Ник

Unknown

Тёмная стена.

Годы молодые, одного очень хорошего человека.

Время.

Что такое время? Это период, за который материя, совершает некие колебания, смещения в пространстве, по какой-то из осей трёхмерного мира. Можно ли время измерить? Определённо можно - там, где есть материя, и есть точка отсчёта, где есть, хотя бы два предмета, которые можно отследить относительно друг друга. Тогда время можно измерить. Но если предмет один, а вокруг лишь пустота? Тогда время не существует, оно останавливается. Однако если есть микроскоп, можно отследить время по движению молекул, составляющих предмет. А что если молекула одна? И вокруг лишь пустота. Время снова перестаёт существовать.

Но лишь для этой молекулы.

Вокруг неё время по-прежнему движется - ведь движется материя.

А как определить течение времени, если всё вокруг, словно в мареве, словно из теней? Нет возможности сосредоточить взгляд и только сейчас это всё обретает очертания, как быть тогда?

Правильно, нужно спросить вот у того парня в кепочке.

-Время? – Парень удивлённо моргает, потом смотрит куда-то в угол. Ага. Там тоже тень наблюдается. Теперь и она обретает краски. И звуки стали чётче. Вроде бы всё приходит в норму.

-А что ты удивляешься? – Отвечает тень, материализуясь в виде худощавого парня, с золотыми фиксами во рту. – Ты на него глянь. Мяса кусок. Я ваще в шоке, что он в натуре ещё кони не двинул.

Да, ход времени восстановился. Теперь он снова ощущает мир. Слышит нормально. Видит - почти нормально. Левым глазом. Правый глаз ничего не видит.

И себя, кстати, он тоже ощущает, всего и сразу.

В виде сгустка из одной лишь боли.

-Во, видал? – Снова говорит фиксатый, но их он уже не видит, только слышит. Перед глазами сейчас ледяной пол. Угол зрения изменился, кажется, он упал на другой бок. Даже не заметил как и когда это произошло. Просто картинка вдруг изменилась. Или разум играет с ним шутки и глаза снова, на мгновение, отказали. Кто его знает, может так оно и есть…

-Разговорчики блять! – Рявкает кто-то. Он с трудом поворачивает шею на звук – она тоже болит. Всё болит. Уши болят, волосы, даже ногти. Что это с ним? Он где вообще? И…, кхм.

-Ребята…, - хрипит он едва слышно, - я кто?

-Гы. – Мужик в кепочке скалит жёлтые зубы. – Фиксатый, а ты в натуре прав. Не хило они его.

-Ну так. – Отвечает тот же голос. – Мусорёнка к ангелам отправил. Как по-другому то? Странно, что на этап отправили. Я слышал, менты решили ему «сердечный приступ» нарисовать.

-Ага, и я слышал. – Кепка кивает своей кепкой, да так, что кепка на пол падает. Он её поднимает, нахлобучивает на голову. – Там походу надавил кто, они его по шурику и отправили.

-Правильно, в пути склеится – типа они не причём. Только лажанулись они там. Пацан крепкий, походу, выживет он.

Снова рёв про «разговорчики». Перед глазами всё погасло и зажглось опять, словно вот моргнул, хотя веки точно оставались неподвижны. Теперь он видит решётку, за ней мелькает лицо в фуражке, оно перекошено злобой, ненавистью…, память потихоньку возвращается к нему.

Драка, в которой умер милиционер. Он не был виноват – разве самую малость. Просто милиционер был от рождения идиот и умудрился двинуться виском в угол столика. Ну, кто ещё мог так помереть от хлёсткого удара ногой в лицо, кроме полноценного дебила? Или от рождения невезучего человека…, его везению теперь похоже, тоже кирдык. По этапу…, а что было после той драки? Что было между ней и этим вот вагоном, етит его, этапным?

Да, сейчас мир вокруг вздрогнул и поехал куда-то, потом всё пришло в норму – инерционная скорость выровнялась со скоростью среды, теперь в системе отсчёта, он часть вагона, скорость вагона и его скорость тоже. Если поезд резко остановится, его шмякнет об решётку. Может даже насмерть…, да, какая-то смутная картинка в памяти – про насмерть. Это милиционер сказал, когда его скрутили. Над трупом собрата постоял, потом выпрямился, и говорить «насмерть». Вот прямо там его первый раз и начали пинать. Больно было очень…, а дальше?

В голове тихий звон. Что случилось дальше, разум, пока, открывать решительно отказался.

Он не мог уснуть, хотя в сон клонило так, как никогда прежде в его не особо-то и долгой жизни. По сути, он ещё «вьюноша», как иногда выражался один старый профессор, с прежнего так сказать, места работы…, стук колёс…, вой ветра за стенками вагона…, всё это так странно.

Словно бы не с ним происходит, словно всё это, какой-то бредовый сон.

Сокамерники тихо переговаривались, иногда курили в зарешёченное окошко. Куда-то пропал охранник, когда именно он не заметил. В вагоне стало темно, уже вечер, хочется спать, но сон по-прежнему не идёт. Странное, мучительное состояние. Боль волнами катится по всему телу – горячая злая волна, секунда передышки и снова волна, снова всё рвёт болью. Двигаться он не может. Возможно, повреждён позвоночник. Возможно, он уже никогда не сможет подняться – и сон…, иногда такое бывает, человек зверски хочет спать, но как бы ни старался, уснуть не может.

Часто случается такое дело нехорошее, при повреждениях мозга. Не опасных в принципе – в больнице поправят за пять минут…, в вагоне поезда, который едет хрен знает куда? Вполне возможен отёк мозга и последующая смерть…, но, почему-то, всё это время он до смерти боялся только одного - что захочет в туалет, но туалета тут, кажется, нет. Придётся ведь под себя, в штаны прямо…, да и был бы этот туалет - сам дойти он не сможет. Вот-вот крышка, но ему всё равно - он боится того, что обгадится на полу, как полудурочное домашнее животное…

-Ты поссать если надумаешь, вон туда тебе. – Фиксатый показывает пальцем. Там стена, в ней узкий проём. За ним приоткрытая дверца, оттуда шум колёс поезда идёт сильнее всего. Понятно, почему звук этих клятых колёс, столь оглушительный – по сути, между рельсами, по коим колёса стучат, и вагоном, нет ничего, кроме небольшой дырки в полу.

-Ага. – Кепочка говорит. – Только не пытайся через парашу ноги сделать.

-По рельсам размажет. – Фиксатый кивком показывает на эту дверь. – Нормальная параша, не вонючая, ничё такого, если метко срать, гы. Только рельсы все потом в говне. Гы.

-Ага, Фиксатый, прикол бля. – Сердито добавил мужик в кепке. – Почти середина двадцать первого века блять. А вагоны как из тридцатых прошлого века. Того гляди, встречать наш этап будут краснопёрки в бушлатах, с калашами наперевес, пидоры штопанные сука, и блять с собаками. Реал в натуре, чувство такое.

-Ну. – Кивнул Фиксатый. – Кепыч, так оно и будет. Это у нас тут двадцать первый век во всю хуячит, а там братан, они всё ещё думают, что Сталин жив и из Кремля команды раздаёт, гы.

Почему-то, в памяти поплыли кадры из старого-старого фильма о тех самых тридцатых – грязные вагоны, мужики в ватниках, лагерные овчарки…, попутно, память снова подкинула несколько эпизодов из миновавшего уже периода его жизни.

Почему-то, всё шло винегретом. Вспомнился день, когда он пришёл к Жеке – подъезд, вспомнился. А потом сразу момент, когда его впихивают в камеру. Но совсем не в ту, в которой он должен был оказаться. Трое мускулистых откормленных парней и двое худых, с вороватыми, бегающими глазками, поднимаются с кроватей. Один разминает кисти рук, хрустя суставами.

-Ну, чё? – Хищно скалится он. – Машей ты теперь будешь - начальник очень просил, ты уж извиняй. Уважуха тебе, конечно, мусорёнка что накирнул к хуям. Но сам понимаешь – нам по-другому никак, жить-то парень, все хотят. Ничего лично щегол, но это надо.

Он разводит руками, словно извиняясь, за то, что собирается сделать. Они подходят, растянувшись этаким каре, насколько позволяли габариты камеры. Немногочисленных знаний в области криминального мира, хватило, что бы понять, что он оказался в сучьей камере и своего мнения или выбора, у этих людей нет. О чём они, почти прямым текстом, сейчас и сказали. Они вынуждены делать то, что им приказано, иначе их просто отправят в зону. Поселят к остальным. И самый лучший, почти фантастический вариант, который ждёт этих пятерых – переход в касту опущенных. Хотя тут, конечно, можно и поспорить, что лучше. Люди разные, кто-то готов на всё, лишь бы оставаться среди живых, хоть как, хоть в каком статусе, но среди живых. За себя же он знал точно - смерть всё-таки, будет лучше. Как минимум, он выбрал бы смерть. Сдаваться он не собирался. Когда камеру открыли, все пятеро лежали на полу. Он сам лежал на кровати, даже не красный - сине-малиновый. Но только у него одного, не было переломов. Все пятеро отправились сразу же в лазарет – четверо в тот, где работают врачи, один в тот, где правит судебная медицина и вместо палат, установлены большие, не очень уютные, холодильники.

Ему в лазарете было отказано, так как он в процессе зверского избиения задержанных, никак не пострадал. По всем бумагам и клятвенным свидетельствам охраны, а так же самих заключённых, он зашёл в камеру, начал грязно материться, а потом всех беспощадно избил, отобрал у них сигареты и нагло плюнул на пол, когда охрана прибежала на вопли несчастных…

Наверное, если бы не адвокаты Лиги Наук, он бы не пережил той недели. Почему-то, они занялись его делом. Лига Наук, сделала прощальный подарок, своему, не в полной мере раскрывшемуся таланту, который свернул на кривую дорожку…, это не сильно помогло. Но он остался хотя бы в живых. Сумел получить хоть какую-то медицинскую помощь и не загнуться от полученных в той драке травм - помяли его серьёзно. Не Лига, наверное, он до суда не смог бы дожить…, суд был удивительно быстрым. Наркотики, убийство оперативника, убийство и тяжкие телесные нанесённые заключённым - по совокупности, ему светило очень много лет за решёткой.

Тогда его часто посещали мысли о самоубийстве, ещё до суда – он ведь всё прекрасно понимал, видел свои перспективы, точнее полное отсутствие оных. А обстановка нового места содержания, постоянная боль в отбитом теле (врач, померив температуру, строгим голосом заявил, что у заключённого острейшая аллергия на обезболивающие препараты, причём на все известные современной медицине) и общая атмосфера, таким мыслям только способствовали. Держать его стали в отдельном помещении, без сокамерников, в больничной камере – спасибо адвокату Лиги. Приставили к нему двух охранников, которые дежурили в палате по очереди и медсестру, размах плеч которой, был шире, чем у него самого. Не будь он там под постоянным присмотром, наверное, стал бы искать способ, покончить с собой. Эти белые стены, наручники, нагнетавшие чувство безысходности, угрюмые, полные презрения морды охранников…

Там ему тоже вспомнились древние фильмы о тюремной жизни – не настолько архаичные, не о тридцатых. Те, что рассказывали о реалиях тюрем, ещё до больших реформ. Жуткие фильмы были. С тех пор, в местах не столь отдалённых, конечно, всё сильно изменилось. В кои-то веки, общественные организации, сгодились хоть на что-то, кроме пустого, докучливого визга на каждом свободном углу. Благодаря этим организациям, хоть и непонятно каким таким чудом это всё же случилось, но всё же, под их давлением, гуманитарный онанизм честных законников, таки взял и разродился реальными реформами системы «исправления и наказаний».

Впрочем, несмотря на все те давние реформы, что-то так и осталось неизменным.

Избежать новой взбучки, ему не удалось.

-Ну, чё пидорас? – Сказал охранник, гремя решёткой. Посторонился, пропуская второго. – Чё потух петушара? Вопроса не слышал?

-Молодой человек. – Обратился он ко второму, пока молчавшему охраннику. – Вам задали вопрос, вы что же, не собираетесь на него отвечать?

-Чё? – Прорычал второй, хмурясь недоумённо. Его разговорчивый друг на секунду завис, оба посмотрели друг на друга. Потом на него. – Ну, всё! Вешайся чмо!

Он в прыжке врезал одному – перелом челюсти. А что терять? В его сроке столько лет, что не у всякого дурака столько фантиков найдётся. А врезать хотелось уже очень давно. Благо к этому моменту, у него уже почти ничего не болело.

Второй охранник не растерялся, словно ожидал чего-то подобного – тут же дубинкой прилетело. Он увернулся от удара, что не так-то просто было сделать в наручниках и…, что же там случилось, что было дальше? Кажется, второй охранник оказался не пальцем деланный и умел неплохо драться. Потому что следующее утро он встретил примерно так, как в этом вагоне – пластом на полу и живого места нет.

Прощальный подарок. Наверное, так следует это понимать.

Что было дальше, он помнил совсем смутно. Тюремный врач приходил, что-то вкалывал.

-В больницу надо, сдохнет он прям тут. – Кажется, сказал врач.

Судя по тому, что он сейчас в вагоне, куда-то едет, врача не послушали.

Прощальный подарок…, а ведь адвокаты Лиги Наук, это ведь тоже прощальный подарок. С ним все попрощались. И теперь он едет в новый мир, в новую жизнь, которая будет совершенно не похожа на ту, что он знал раньше. Не этого ли он хотел, полной смены обстановки? Этого. Но только без апгрейдов в виде тела, превратившегося в сплошной синяк.

-Ты живой? – Кто-то трясёт за плечо. Глаза открывает, а из окошка льётся золотистый свет, так же нестерпимо громко стучат колёса, за решёткой дремлет охранник.

-Хррр. – Отвечает он. Это всё, что получилось. Шевелиться может попробовать? Вчера пробовал, чуть не помер от болевого шока. Да уж, вот что значит здоровье категории «А»…, наверное, в прошлом, стоило не в институтах торчать, да заявки в Лигу Наук слать, а идти в военкомат. Вспомнилось ему, как он первый раз, по повестке пришёл.

-Уверен? – Тоскливо смотрит на него местный пожилой солдат.

-Полностью, - отвечает он, поправляя очки.

-Ну, ты ж понимаешь, армия тебе всё даст. Ну что ты как дурак? – Без всякой надежды, скорее по инерции, говорит солдат. – Пенсия у нас – охуеть просто, а не пенсия. Десять лет ишачишь и потом ваще ни за что не паришься.

-Нет, я подал заявку и, как вы понимаете, скорее всего, её примут.

-Надеюсь, нет.

-Тогда и поговорим.

-Парень, ну на кой хер тебе эти колбочки-хуёлбочки? – Солдат в отчаянии всплеснул руками. – У тебя ж блять категория «А»! Да ты в любой спецназ, да куда хочешь – с руками оторвут!

-Лига Наук, больше платит.

-А Родина? А патриотизм?

-Простите мне мою наглость, но вы давно были у психиатра? Может вам стоит сходить ещё разок?

-Пиздуй отсюда. – Бурчит солдат, закапываясь в бумажки.

Он и того, значит…, а может, стоило пойти туда?

Нет, не стоило. А стоило ему уехать туда, где его таланты оплачивались лучше.

Воспользоваться подписанной заявкой Лиги и продать себя в многолетнее трудовое «рабство», без права использовать и патентовать собственные изобретения. С такой-то оплатой, можно и потерпеть…, или послать вообще всё и отправиться туда, куда даже Лига Наук не может полноценно протянуть своих лап. Он мог бы разбогатеть там, стать самым успешным учёным в этом столетии – почему нет? Ну, или не сильно успешным, за то безобразно богатым…

Увы, было одно маленькое, но серьёзное «но».

Он в тот день собрался с силами и всё же снова пришёл в лабораторию.

-Гы, - странно исказившись, сказала спиртовка, - сморите, этот хуепупола опять припёрся.

-Не говори подруга. – Сказал циклотрон, отращивая лапку – у него брюшко просто зачесалось, никелированное оно, пылью его щекочет, а как без лапки почесаться? Никак. Вот и отращивает себе лапку, что б на брюшке никель себе чесать. - Этот мелкий пиздюк, уже все нервы мне вымотал. Просто безобразие какое-то!

-Да что ты говоришь! – Подключился к беседе плазменный нагреватель. – Нервы он ему вымотал! А вы видели, что он вчера натворил? Нет, вы это видели? Он забыл меня выключить и ушёл пить чай! Я чуть не сгорела! Мне было ужасно больно. А эта скотина даже не извинилась!

-Какое безобразие…, сволочь…, да как он мог…

А он вылетел за дверь и долго не мог унять бешено стучавшее сердце.

В какой-то момент, набрался сил и заглянул в приоткрытую дверь.

-Фашист! Ирод! Садист! – Тут же завыл нагреватель.

Он убежал оттуда, сбив с ног пару именитых профессоров, и больше не вернулся. Он понимал, что свихнулся окончательно. Однако прошло время и больше подобных эксцессов не возникло. Правда, сунуться в лабораторию, хоть какого типа, он больше не рискнул. Поход к мозгоправу, казался самой очевидной вещью, но это обязательно появится в личном деле и куда он потом со своими говорящими нагревателями? Тайна врачебная, оно, конечно, есть, он даже где-то читал, что она вся жутко тайная и сильно загадочная. Но это и близко не правительственный гриф «секретно», подкреплённый статьёй на двадцать лет строгого режима. При желании можно узнать всё, что есть в докторских бумажках. А в Лиге, конкуренция как в торговле палёной водкой на одной и той же улице – желание возникнет у многих и средства, что б накопать бельишка погрязнее, найдутся тоже. Можно было вернуться в лабораторию и в одиночку бороться с приставучими галлюцинациями, до полной победы, после чего воспользоваться своей заявкой и стать младшим сотрудником в Лиге Наук, да…, но он поступил более адекватно для своего возраста – вообще никак не адекватно. Полностью сменил обстановку, до последней детали - спортом занялся, не особо понимая, почему в армию его больше не тянут. Ну, после неожиданного и спасительного явления адвоката Лиги Наук, становилось понятнее – на самом деле, его никто не отпускал, его всегда держали на контроле. Ждали, пока юношеская дурь выветрится из головы и подающий надежды паренёк, вернётся к своим колбочкам, где бы ему деликатно напомнили, что заявка подписана и можно воспользоваться ею хоть сейчас. А он взял и ступил на кривую дорожку. По тем же причинам – его снова накрыло. Только теперь, говорили ни колбочки.

-Хи-хи.

-Кто сказал? – Резко развернулся он, бросая сумку со спортивным снаряжением на пол.

-Конь в пальто. – Буркнул плакат, с Емельяненко. Спортсмен с плаката насупился, поиграл мышцами. – Видал? Вот хуй ты, когда таким станешь, молокосос. Ишь чего удумал!

-Мммм…

-Чё мычишь? – Рыкнул Ван-Дамм, поправляя чёрный пояс. – В моё время, таких хуеплётов, я одним пальцем гасил.

-Ты по-русски... – Проблеял он в ответ.

-Так ты на типографию глянь, вон, - Ван-Дамм показал пальцем на угол плаката, - видишь? Липецкая. Это что вообще за дыра ещё такая? Ууу, ненавижу вас, краснопузые коммунисты!

-Вы зивотное. – Заявил Ояма, прищурив свои и так узкие глаза. – Вы все грязные зивотные.

-Хи-хи.

-И эта китайская свинья, тозе. – Ояма ткнул пальцем в сторону плаката с Брюсом Ли.

Они начали ругаться, как-то забыв о его присутствии. Попытался игнорировать, поспать, но спор перешёл на повышенные тона. Ояма обещал всем надрать задницы, как только найдёт способ вылезти из своего плаката. Брюс Ли держался за живот от смеха. Ван-Дамм зачем-то плюнул в Емельяненко, метко плюнул - прямо в глаз попал. Спортсмен немедленно взбесился и, не сумев вылезти из плаката, то же в него плюнул…

Казалось, всё потеряно и осталась у него одна дорога – прямо в дурдом. Но стоило избавиться от плакатов, перестать посещать секцию и всё наладилось, он снова жил нормальной жизнью, больше никаких признаков сумасшествия. Однако что он явно безумен, сомневаться больше не приходилось. Но ложиться в дурдом, если есть способ хоть как-то бороться? Да ни за что! И он поступил так же, как в первый раз – сменил поле деятельности. Ведь это сработало однажды, должно было сработать снова. И получилось, конечно…

Надо было всё-таки в армию податься. Надо было. Но! Если там свихнёшься – там ведь оружие, там не клуб по интересам. А если на танке служить начнёт и его замкнёт? Пальнёт в говорящий бункер, а там людей десяток.

Он выбрал первое, что пришло в голову – прибыльный, слегка криминальный, но не особо пыльный бизнес. И ведь неплохо получалось, договорился с нужными людьми, узнал, кому и сколько нужно платить, почти наладил свою не совсем законную торговую сеть!

Эх, и всё коту под хвост…, Жека, сука ты штопанная…, а может к лучшему? Может уже пора менять поле деятельности? Но, хотелось бы, конечно, что б было оно не так болезненно.

Минут десять, он полз к туалету. Соседи по своеобразной камере, спят на полу, он же ползёт, упорно, изо всех сил. Ещё немного…, наконец-то…, чуть в дырку не упал. А там бегут по шпалам рельсы две…, надо же, две их, смешно как…

-Держись. – Говорит Фиксатый, поднимая его за локоть. Он отвечает тихим воем – всё болит, даже простые движения, причиняют сильнейшею боль. – Я помогу, делай что хотел.

Когда всё кончено, Фиксатый отводит его обратно, садится рядом с Кепычем. Тот протягивает ему свёрнутую в квадратик банкноту. Он угрюм и в тоже время весел – и так бывает.

-В натуре духарик. Не ломается типок. Держи. – Фиксатый с улыбкой берёт деньги. – Слышь, братан, давай забьёмся ещё разок? Отыграться хочу.

-На что?

-Ставлю что его блатные к себе подтянут.

-Хех. – Фиксатый качает головой, потом говорит. – Не, на это не буду. Сам думаю так же. Мусорёнка хлопнул, статья козырная. А зашквар по тухлянке походу не грозит, пацанчик чёткий.

-Ну бля…, ну тогда давай забьёмся, что он полностью оклемается.

-В смысле?

-Ну, на зоне он через месяц максимум, полностью оклемается.

-Да ну. – Фиксатый махнул рукой. – Ты глянь на него. Он реально кровью ссал. Если и выживет, на аптеку всю жизнь работать будет. А аптека там хуйня, так что сдохнет он по итогу. Блатные вовремя подтянут – живой останется, вполне может быть. Но инвалидом, без вариантов.

-Ну что? Забились?

-Давай.

А потом снова всё затянуло пеленой…

Очнулся от тихого разговора товарищей по этапному поезду. Попытался медитировать, как учил тренер по карате. Вроде полегче стало, хоть и провёл он это всё не сидя на коленях с прямой спиной, а валяясь на полу как старое пальто в чулане. Великая всё-таки это сила - сила самовнушения…, двигаться, пока не рисковал. Боль поутихла, медитация немного помогла её унять, но он не обманывался – это всего лишь самообман. Боль по-прежнему грызёт тело, просто он убедил себя, что её нет. Отвлечёшься немного, и опять всё тело ломить будет. Хотя его и так ломит, но всё же не столь сильно как минуту назад, сейчас можно и потерпеть…, сейчас бы обезболивающего ведра этак два. И от головы что-нибудь. И для памяти желательно тоже.

Он не мог вспомнить почти ничего, что происходило перед посадкой в поезд. Большой кусок воспоминаний словно пропал. Может, его вовсе на носилках притащили сюда, бросили в бессознательном состоянии и всё. Потому память и не отзывается. А может, по башке приложили так сильно, что провалы в памяти теперь навсегда. Скоро узнает, дней через пять-шесть…, если раньше не загнётся.

Снова стала подкатывать боль, эффект медитации, едва мысли перешли на другие вещи, стёрся. Но вот что интересно – слушая голоса сокамерников, он словно бы засыпал, получилось нечто вроде медитативного эффекта. А когда вник в разговор, даже голова заработала получше. Говорили они про этот вагон. В не литературных выражениях, не стесняясь в словах. Оно и понятно – про местный подозрительный туалет речь шла. Сейчас у него возникла мысль, что это странно глупо, делать просто дырку в полу поезда. Конечно, «параша», все дела, но если это путь к свободе, почему бы и нет? Вылез в неё, под вагон заполз, ухватился там за что-нибудь, а как поезд замедлится - бряк и упал на шпалы, ничком лежишь, не шевелишься, активно молишься, что б у вагона на днище выростов никаких не было, а то размажет пол шпалам, как масло по куску хлеба. Если повезёт, удачно упадёшь и днища вагонов достаточно высокие - останешься живой и получишь неплохой шанс сбежать. Когда искать начнут, ты будешь уже далеко.

Как оказалось не всё так просто. Фиксатый и его друг чехвостили ментов, как раз за этот туалет. Такой имелся только в вагоне «смертников». И неспроста, конечно, – это не глупость, не расхлябанность охраны, это прямое приглашение к побегу. Только вот под днищем, наварены дополнительные детали, не учтённые в конструкции вагона. За них очень удобно хвататься, что бы сползти под вагон. И все они хорошенько смазываются машинным маслом. Кто рискнёт бежать, обязательно соскользнёт и кубарем полетит вниз, прямо под колёса поезда. В частности, ребята возмущались тем, что их определили сюда, в этот вагон. С их избитым товарищем по несчастью, всё понятно – мстят ему. Выживет, сбежать попытается, а сбежать тут можно только на тот свет. У них же статьи попроще, а их всё равно определили в этот вагон, где всю дорогу колёса поезда гремят так, что не уснуть нифига…, Лёха, который сейчас отчаянно боролся с болью на полу вагона, не увидел тут ошибок, странностей или некой скрытой угрозы для этих двоих. Парни, в перерывах между возмёщёнными тирадами, выражали опасение, что им таким образом тонко намекают, что, мол, статьи у вас простые, но мы тут на вас оскорбились сильно, и пора вам ребятки уже гробы покупать. Они, зря опасались – они тут для массовки, этакие создатели алиби, которое не вызовет сомнений у адвокатов Лиги. Или же они сыграют роль козлов отпущения.

Если он выживет и рискнёт бежать таким опасным способом, эти двое станут свидетелями, которые подтвердят, что он пошёл на это добровольно. Что никто в эту дырку его не выкидывал - сам полез дурак. Хотя ему всё объяснили, опасность такого шага обрисовали детально, даже с картинками. Более того! Сам начальник вагона, на личном примере показывал, как опасно лазать в эту дырку в полу…, ага. Могут даже сказать, что стояли на коленях в камере, умоляя его не ходить туда, где он может больно ушибиться. Ну а если не пройдёт такая сказка – эти двое станут жестокими и беспощадными убийцами, которые выбросили его в туалет, ну…, потому что он не хотел им отдавать свои ботинки. Или носки. Не суть важно. Тут куда важнее, решатся его выбросить в эту дырку, когда станет очевидно, что он не собирается совершать через неё побег, так как сейчас физически на это не способен или всё же побоятся?

Как-то эти не весёлые мысли убаюкали его, и он снова уснул. Странно, но по пробуждении, ощутил себя значительно лучше. Впрочем, с его здоровьем и физической подготовкой, полученной за время занятий спортом, наверное, ничего странного в этом и нет.

С лязгом открылась решётка.

-На выход бляди штопанные! – Рыкнул охранник. Второй положил руку на служебный пистолет. Наручники одевать на них не стали. Почему стало понятно спустя полминуты.

Вышли, остановились. Сзади грубо пихнули в спину, так что Лёха взвыл от боли и упал бы, если бы не крепкая рука Фиксатого. Он даже поблагодарить собирался, глянул ему в лицо, а лицо в профиль только видно и профиль тот, хмур весьма. Фиксатый убрал свою руку, так и не глянув на него. Он смотрел строго вперёд. Спустя секунду буркнул матерную фразу и замолчал. Третий пассажир вагона и вовсе молчал, слегка бледный щеками. Лёха занял место в длинной шеренге. Постарался выпрямиться, но не смог – позвоночник прострелило болью. Пришлось стоять, согнувшись в бублик. Что всё же не помешало немного осмотреться. Шеренг тут две. Стоят вдоль поезда. Толпа людей в самой разнообразной одежде, очень разные и лицами. И смуглые тут, и славянского типа и горбоносые и узкоглазые, всякие. Со всей страны народ собрался…, за плечами впередистоящих, он увидел ворота и забор. И пулемётные вышки по всей его длине.

А перед ними, редкая цепь людей в камуфляже, с автоматами, направленными на них.

На мгновение показалось, что сейчас прозвучит команда и цепь разразится треском автоматных очередей, начнут на землю падать люди изрешечённые пулями, поднимется паника, волна людей рванёт вперёд, тут же ударят пулемёты с вышек…

Конечно, ничего этого не было. Из-за цепи солдат, или кто они там были, вышла троица подтянутых пожилых парней в камуфляже. Один открыл тонкую папочку и заорал:

-Слева направо, по одному! И живо!

Лёха не понял, что это значит, как и многие в строю - вон переглядываются…, тот, кто стоял крайним слева, напротив, сразу понял, чего ждёт этот мужик в камуфляже. Парень подбежал к нему, вытянулся в струнку и громко произнёс:

-Кривошеев, 105, часть четвёртая, 15 лет.

-Ага, есть такой…, - солдат повернул голову к одному из сопровождающих, стал на него смотреть. Тот меланхолично смотрит куда-то вдаль. – Майор. – Ноль реакции. – Майор блять!!!

-А!? Что? – Встрепенулся майор, часто моргая и вытаскивая из кармана пачку сигарет.

-Ну и?

-Да я это… - Майор поспешно убрал сигареты – видимо, вспомнил, зачем сюда пришёл. Достал из кармана какую-то коробочку. – Сюда подойди. – Это он Кривошееву. – Парень подчинился, майор поднёс к его лицу коробочку. Полыхнул зеленоватый отсвет, майор кивнул одобрительно, опуская прибор на вытянутой руке. – Он самый, 105-ая, Кривошеев.

-Следующий!

Кривошеев, направляемый в нужную сторону тычком автомата, отправился в сторону ворот, в коих имелась врезанная дверь, вполне обычных размеров. Она сейчас открыта, туда его и повели. Собственно, туда увели их всех. Что располагалось за дверью, в полной мере он так никогда и не увидел, со двора тюрьмы, местность между забором и зданиями, не просматривалась. Он запнулся об собственные ноги и упал в трёх шагах от двери. Пинок под рёбра, призванный поднять его, эффекта не возымел. Перед тем как отключиться, он услышал чьи-то слова.

-В лазарет. Этот уёбок должен был в поезде сам сдохнуть, а тут нам это нахер не надо. У нас и так не статистика, а говна кусок. Ёбаные гондоны, дохнут как мухи. Какого, вообще, хуя, преступность нынче из одних ебучих дрищей? Ладно, тащите козла этого…

Новое пробуждение, оказалось, пожалуй, самым приятным днём в его жизни за последние месяцы, а может и самым приятным в жизни. В то утро, когда он открыл глаза, у него ничего не болело. В теле приятная лёгкость, взгляд ясный, а мир слегка плавает, словно он пьян.

-Очухался? – Он нашёл взглядом говорившего. Тот стоял слева, взгляд выхватил из картины мира не только заспанное лицо парня в камуфляже и белом халате, надетым поверх него, но и высокий поручень кровати, к коему наручниками была пристёгнута его рука. – Говорить можешь?

-Вроде бы. – Слабо отозвался он.

-Нормально. – Парень зевнул, поправил цевьё автомата. – Пойду, скажу лепиле, что ты очухался, обрадуется бродяга, он же думал, ты кони двинешь. Так-то похер конечно, чего у нас тут зеки не подыхали? Подыхали, до жопы всяких подыхало. А лепила, каждый раз в аут падает. Как кто сдохнет он в аут – стопарь за стопарём глушит, а пить вообще не умеет. Ну, я щас.

И вышел из палаты. Да, палата…, решётки на окнах, решётки на стальной двери. Но всё белое, стены, потолки. Единственное разноцветное пятно, это надпись возле двери «труд исправляет!», пониже вторая надпись «а честный труд исправляет вдвойне!».

Почему-то, подумалось, что сейчас в комнату зайдёт мужик в шинели и всё развеется, стены станут серыми, с облупившейся штукатуркой, а кровать станет понять человеческим потом. Но, конечно же, ничего такого не произошло. Образы, почёрпнутые из старинного кино, не воплотились в жизнь, не могли просто. С тех пор многое изменилось. Он даже не мог сказать насколько и как – не особо-то интересовался подобной тематикой. Лишь в последний год, в качестве шутки, рассматривая возможность угодить за решётку. Надо было начинать знакомство с жизнью за решёткой, не со старинного кино, а с чего-нибудь по современнее. Знал бы хотя бы чего ожидать…, сколько времени прошло точно, он не мог сказать, но никто в палату не пришёл. Он попытался подняться. Что-то брякнуло, грудь сдавило и, шумно выдохнув, он откинулся обратно на спину. Скосил взгляд – капельница. А что справа? Ещё одна капельница. И какой-то подозрительный прибор.

А почему грудь-то ставило?

Кое-как наклонив голову – руки перестали слушаться, после первой же попытки сесть, он посмотрел вниз. Тонкое одеяло, роль коего сыграла простыня, сползло набок. Под ним он собственно сам и весь целиком. Синий. С малиновыми разводами. Но только там, где тело не закрывает плотный рёберный корсет. Становится понятно, почему так тяжело дышать. Корсет, наверное, ещё и гипсовый. Оно и понятно - цивилизация шагает по планете семимильными шагами! Нет ничего удивительного в том, что многие области она просто перешагивает, оставляя их далеко у себя за спиной.

В какой-то момент он снова уснул, а когда очнулся, над ним склонился плохо выбритый, пахший спиртом мужчина, с безумно усталым взглядом.

-Док.

-Чё? – Буркнул мужик, продолжая возню с какой-то бутылкой и шприцем, прямо над его животом. Шприц выпал из трясущейся руки и воткнулся пациенту в живот. Пациент пискнул, но не громко. Врач, даже не пожав плечами, просто вытащил шприц из пациента, дыхнул на иголку и продолжил свою возню.

-Вы в меня шприц воткнули. – Заметил пациент.

-Ага. – Согласился доктор, даже головой кивнул.

-Не хорошо как-то.

-Ага, не хорошо. – Снова согласился он.

-Доктор, я буду жить? – Вдруг проворчал пациент.

-Ага. – Ответил врач, кивая головой и ставя бутыль с чем-то медицинским прямо на живот пациента. Посмотрел на него, вооружённый шприцем. – Но бля, не шибко хорошо мужик ты будешь жить. И может быть, не шибко долго.

-Почему?

-Ну как почему? – Врач почесал затылок. Покрасневшие глаза моргнули. – А хуй знает. Просто лагерь у нас такой. О! Кстати. Приветствую, лагерь «Дружба», теперь твой дом!

Радостно так сказал. И руку протянул для рукопожатия, резво рьяно, ту самую правую.

-Док.

-А? – Ответил док, задумчиво почёсывая затылок.

-Вам это удовольствие доставляет или как?

-Да я это… - Врач крякнул, кашлянул в кулак – хотелось бы, конечно, что бы в кулак…, на деле соплями забрызгал опять же живот. – Сори, типа пардон, ну ты понял. – Врач нервно махнул рукой. Снова стал смотреть ему на шею, слегка наклонив голову набок. – Ты как там?

-Чувствую некоторый дискомфорт. Доктор, а вы точно уверены, что аппендицит там?

Пару секунд врач недоумённо моргал, а потом улыбнулся и хохотнул.

-Нормальный ты мужик. – Сказал он, похлопав его по плечу, после чего, наконец-таки, выдернул шприц из его шеи. – Легче?

-Намного.

-Норм. – И прежде чем Лёха успел что-то ещё сказать, врач ловко вогнал шприц ему в вену. Язык сразу отнялся, но сознание отключилось не так быстро, он успел услышать слова доктора, страдавшего с тяжкого похмелья. – Ты не парься мужик, оперировать не я буду. Чё я дурак что ли после полулитры за скальпель браться? Не переживай. Сёма тебя заштопает. Он сто грамм всего выпил, хирург во такой! – Большой палец показал. – От Бога прям.

А потом открылась дверь, вошёл кто-то, мир уже поплыл к тому времени и кто это был, Лёха не увидел. Голоса только слышал.

-О, Сёма, готов пациент, наркоз я ему загнал. Можно на операцию везти.

-Чё ёбнутый?

-Эммм, не понял?

-Мы того режем, из соседней, а этот с ребрами битыми. Какая нахер операция? В корсете поваляется, само всё заживёт. А тот хуй у нас с подже…, ты что блять, опять в хлам бухой?!

-Но…

-Пиздуй отсюда.

Что дальше было, Лёха не услышал. Проваливаясь в темноту, он подумал, что вот только что, ему едва не провели неясно какую, хирургическую операцию.

Впрочем, тут же подумалось, что на операции, всё стало бы ясно, едва хирург взялся бы за скальпель. С другой стороны, хирург, тоже слегка выпивши, и редко хирург смотрит на лицо того, кого собирается резать. По крайней мере, в кино, не смотрит…, располосовали бы как корову на бойне, пока дошло бы, что ищут и собираются удалять то, чего в этом пациенте нет. Его мысль, на этой не весёлой волне, потухла, погрузив всё в непроглядную черноту забытья.

В больничке он провёл почти неделю – так ему сказал врач, как оказалось тёзка. На случайную операцию он не попал, корсет вскоре сняли (как оказалось, не гипсовый, а вполне современный, ускорявший заживление внутренних повреждений), в общем, подлечили его, как могли, и отправили в общий котёл, отбывать наказание.

Под конвоем из одного охранника в камуфляже, он был сопровождён в барак, в процессе сумел посмотреть на то, как со двора выглядит зона строгого режима. И опять не соответствие реалиям почти столетней давности. Вместо колючей проволоки, высокие заборы – с проволокой на вершине, но какой-то куцей, словно её поставили в дань традиции, а не для предотвращения побегов. Видно было только верхушку стены, здания закрывают обзор. Сам двор, это громадная бетонная площадь, окружённая зданиями тюрьмы. Он оглянулся, когда шёл и получил молчаливый тычок стволом автомата в бок. Двинулся дальше, переваривая всё увиденное. За спиной стоят здания немного иного типа. Не особо высокие, но вполне напоминают малогабаритное жильё, где-нибудь в маленьком городке на окраине России. Слева, всего несколько построек, вагончик какой-то наполовину крашеный, наполовину ржавый. Там же две пулемётные вышки и, в просвете между зданиями, частично видно ворота. Справа тоже самое, плюс два больших здания. Впереди ряд длинных построек, напоминающих сельские коровники, времён прошлого века. Всё вокруг старое, видавшее виды, со следами былого ремонта, толи закончившегося раньше срока, толи проведённого как попало, на скорую руку. Где штукатурка отвалилась, где краска облезла, в общем, ремонт был, это точно. Просто был он так давно, что никто не помнит, когда конкретно и вымерли к тому времени динозавры, или ещё похаживали за забором? Кстати, может этим и объяснялась безалаберность сего древнего ремонта – попробуй нормально стену заштукатурь, если за колючкой тираннозавры голодные ходят…

И ни души. Только на вышках дремлют солдаты. Или охранники? Может менты? Как же там было-то в кино…, а! Вертухаи. Вот как. Ага…, он, не оборачиваясь, спросил, куда делись люди.

-Как куда? – Ответил вертухай, солдатско-охранной внешности. – Лес рубят. Ну, на работе все. Ты завтра тоже пойдёшь. Топор в зубы и вперёд, вину свою, того…

-Что того?

-Ну, того. – Солдат проворчал что-то непонятно и рявкнул. – Разговорчики! Шевели ляжками короче! Не твоего ума, значит, дело, чего там с вином и кому его исправлять, а кому и в грызло сапогом. Ясно?

-Не очень, если честно.

-Ну, я тогда не знаю. – Солдат пожал плечами и скомандовал. – Стаааять! – Лёха остановился, обернулся украдкой. – Ща я. – Чиркнула спичка, потянуло сигаретным дымом. – Всё, топай, тебе вон туда, в тот барак…, или вон в тот? Кхм…, слышь, тебя в какой отряд прописали?

-Я не знаю. – Честно ответил Лёха.

-И я не знаю. – Так же честно признался охранник. Помолчали.

-Чего делать будем?

-А я откуда знаю? – Удивился охранник.

-Ну не я же. Я же этот, заключённый. Вы должны знать.

-Должны, не должны. – Бурчал охранник, со скрежетом почёсывая затылок. – Ну не помню я, куда тебя вести. Мне может, вообще ничего не сказали. Короче! Пошли туда.

И пошли они к ближайшему бараку. Толкнув дверь, охранник указал пальцем на неё. Лёха шагнул вперёд и был остановлен толчком в плечо.

-Стоп, забыл совсем. – Охранник забросил автомат за плечо и, пошевелив бровями, начал давать вводную. – Бежать не вздумай – сам видел, вышки кругом. Наручники, там охрана всё время в спину дышит, этого говна у нас нет. Гы. – Сказал он, увидев тень на лице Лёхи. – Я тоже, когда служить-то пришёл, думал, как в кино будет. А нет, не так всё. Толи пиздят в кино, толи время у нас другое, хуй знает, в общем. Ну, это. Вот что короче. Пока в больничке был, в кровь тебе загнали какую-то херню. Сам без понятия что это и как работает. Но если что – найдём и обратно вернём, только не в барак, а в карцер на месяц. Вот там, - почти шёпотом, доверительно сообщил парень, - там реально как в кино. Крысы, капает с потолка, холодно, стены все в слизи какой-то. Это Палыч придумал. Ну, начальник наш. Отрезвляет сразу. Так что ни-ни. Да и не факт что успеем мы тебя вернуть. Тайга кругом. Медведи, мошкара, местные тоже ёбнутые какие-то.

-А что с ними?

-С кем?

-С местными.

-Ёбнутые они. В хлам. – Более детально объяснил охранник. Не увидев понимания, напрягся и добавил. – Охотники они, по лесу шастают. У нас как-то дёрнули трое, так мы не успели, местные их прикончили. Случайно вроде как, думали, лоси в зарослях шуршат. А это не лоси, это зеки наши горемычные, вот такая фигня…, - он воровато огляделся и со страхом в голосе добавил, - парни кто их нашёл, говорят, эскимосы эти штопанные, с ножами там сидели, сожрать их хотели.

-Эскимосы? Мы на северном полюсе что ли?

-Ну, нет, наверное. – Парень почесал тыковку. Задумался. – Не, я так, ну эскимосы, они не того, что в смысле вот такие. – И показал, зачем-то, большое что-то. А в том, что они дикие совсем. Я их боюсь даже. Вот, так что бежать ни-ни. А то пизда тебе, и вытащить не успеем.

Лёха кивнул – не верилось ему в эту речь ни на гран. Наверное, каждому новому сидельцу, рассказывают нечто подобное.

Он вошёл в барак, дверь за ним закрылась. Очень напомнило всё окружающие, общежитие университета. Или армейскую казарму, которую он как-то видел в видеоролике в интернете. Двухъярусные кровати, в два ряда, между ними просторный коридор. Пол дощатый, крашеный. Под потолком длинные плафоны ламп. Достаточно светло. Почему-то нет окон. У каждой кровати так же на два яруса, тумбочка. В самой дальней части длинного помещения, виднеются две двери, на одной прибита вырезанная из дерева, буква «М», на другой «П». Что это означает, он не понял. Да и времени подумать, у него, на данный момент, не обнаружилось – окликнули справа.

-Эй, паренёк, канай сюда.

Он повернул голову. Поставив тумбочку между двух кроватей, по обе стороны от неё, сидят люди в чёрной робе – точно такой же, какую выдали ему при выходе из больнице. Вещи, в которых он приехал, куда-то пропали – он так больше и не увидел их. Пластиковый пакет с личными вещами, умудрились потерять при пересылке, на новое место.

Но это было позже, а сейчас ему требовалось срочно «канать» в указанную сторону. Каким-то внутренним чутьём, он понял, что окликнули его не простые люди. А может, на автопилоте сложил два и два – все на работе, а тут пять человек сидят и в карты режутся. На деньги причём. Он подошёл к кроватям и встал в проходе.

-Да чё стремаешься? Присаживайся. Поговорим. – Пожилой мужчина с наколками-перстнями, указал на место на кровати рядом с собой.

Он сел, стал смотреть на них, они на него. Четверо в возрасте. Один из них, почти старик. Пятый очень худой, почти дистрофик, довольно молод – в отличие от остальных, его глаза поблёскивают. Что именно в них там сверкало, Лёха не понимал, но чувствовал, что именно этот человек, опаснее всех остальных. Он казался этаким раненным волком в стае, традиции соблюдает, уважает тех, кого должен, но только тронь, хотя бы и нечаянно – разорвёт на куски.

Говорил самый старый из них, тот же, что позвал его.

-Слышали мы, за что тебя. – Старик усмехнулся, продемонстрировав белые, идеально ровные зубы. Его сосед тоже улыбнулся – зубы жёлтые, с чёрными жилками. Какие разные бывают у жизни лица, однако. – Так что парень, благодарность тебе наша и за краснопёрку и за сук, которых ты покрошил. Особо за ту суку, что сдохла. Молодец, таких как ты, мы уважаем. – Старик протянул ему руку, Лёха ответил на приветствие. После короткого кивка старика, остальные повторили сей распространённый в гражданской жизни ритуал приветствия.

-Но за наркоту, это паря, конечно косяк. – Трое из четверых, глянули на старика, прочитать смысла взглядов Лёха не смог, а вот старик легко понял, что в них было. Поморщился он, потом махнул рукой и улыбнулся. – Раньше, когда молодой я был, был бы конечно косяк…, эх, как времена-то меняются, а? – Лёха осторожно кивнул. – Но не парься, косяк, да и не косяк. Ничего стрёмного, просто пятнышко на репутации, вот такое. – И показал пальцами что-то размером с монетку в пять копеек. Ты вот что паря, если кто наезжать будет не по делу – отсылай ко мне. Понял? Корень погоняла моя. За барак отвечаю я. Если что, я скажу за тебя.

-Спасибо. – Ответил Лёха, с заметной благодарностью в голосе.

А они почему-то, стали улыбаться, глаза сверкнули весёлостью.

-Ты так не говори. – Спустя полминуты сказал Корень. – За спасибо, ебут красиво. Гы. Благодарен если – так и говори, без всяких спасибов. Понял?

-Да, понял. Но я не очень хорошо знаком, как бы это сказать? Со слэнгом.

-С чем? – Не понял один из четверых.

-Слэнг. – Сказал другой, задумчиво почёсывая затылок.

-Не знаю такого, из мужиков или блатной какой? – Добавил ещё один.

-Слэнг, это особая форма речи, в какой-либо субкультуре. – Пояснил им Лёха.

Помолчали задумчиво. Потом худой заговорил.

-Корень, объясни. Он нас сейчас как-то огорчил некрасиво или это что вообще?

-Остынь Худой. – О как. Оказывается, комплекция парня, стала его же именем. И так оно в жизни бывает. – Он про феню говорит.

-А…, а чего так чудно-то? – Изумлённо молвил Худой.

-Чего-чего, а ты сам-то по фене ботал, когда на малолетку приехал?

-Ну…, - парень неуверенно пожал плечами, - так, чутка, но не особо.

-Ну, вот и он по первоходу, не вкупается нихрена. – Старик повернулся к нему, хлопнул по плечу. – Ты паря больше молчи, осматривайся, не косячь, живи правильно. Уважение наше при тебе, за дело уважение. За дело же его и потерять можешь. Понял? – Лёха снова кивнул. – Как пообвыкнишься, мы с тобой пообщаемся снова. А может, и нет. – Старик улыбнулся, глаза его сверкнули какой-то холодной искрой. – От тебя зависит, как ты срок тянуть будешь.

-Молодой он, борзый. – Сказал один из четверых, кто именно, Лёха даже не заметил. – Так-то смотрю, вроде тихий, голова на плечах есть. Шаристый должен быть. Но мы ж в курсе, какие номера он откалывал. Не, Корень, навряд ли будет смысл говорить с ним снова.

-Если только за косяк наказывать придётся. – Добавил ещё один.

-Там посмотрим. – Пожал плечами Корень. – Паря, погоняла есть?

-Нет. – Ответил Лёха, что такое «погоняла», он знал.

-Иди, - Корень легонько толкнул его в плечо, - занимай свободную шконку Малой, выбирай сам какая больше нравится.

-Нормальная погоняла Корень. – Сказал кто-то уже за его спиной.

-Может, и нет. – Ответил старик. – Так-то он малой, а кто он ещё? Но делов наделал, как нихера не малой. Ладно, погоняла не наколка, сменить не проблема. Сдавай что ли…

Остального он уже не слышал – эти пятеро, почему-то, не вышедшие на работу, продолжали игру, иногда говорили ровными спокойными голосами, но про него, они, кажется, уже забыли.

Лёха, сегодня получивший погонялу, которую, в общем-то, уже и прежде имел, двинулся по коридору, пытаясь понять какие койки свободны, а какие уже заняты. Малой…, так его иногда уже называли. Но что бы это стало, своего рода, вторым именем? Он как-то не думал об этом раньше, а теперь возникло странное ощущение, что это «имя» с ним надолго, может навсегда.

Навсегда.

В душе полыхнула боль, её сменил ужас, за ним пришла щемящая тоска. Он остановился, оперевшись рукой на раму кровати. Кажется, он только сейчас понял, что же именно с ним случилось. Ему столько лет прописали, что когда он выйдет, то будет дряхлым стариком. Если вообще выйдет. Хотя, судя по тому, что он увидел, зона уже не так уж и страшна, как в исторических фильмах. От голода, холода и страшных физических нагрузок, умереть ему не грозит. Как минимум, ближайшие лет пятнадцать…, пятнадцать лет. Это лишь часть срока, на который всё вокруг, станет его домом. Господи, как это пережить???

Перед глазами поплыли разноцветные пятна, ему стало плохо. Как во сне, добрёл до середины барака, автоматически отметил, что часть коек, заправлена одинаковыми одеялами. Другая, сверкает ещё относительно новой пружинной сеткой и скатками матрасов, на ней. Одну из таких он и занял, развернул скатку, внутри оказались простыня, одеяло. Подушек, почему-то, нигде не было. Может, не полагались по распорядку, кто их там знает…

Он сидел на кровати и очень долго смотрел в одну точку. Пока мимо не прошёл Худой. Он открыл дверь с буквой «М», зашёл, спустя пару минут послышался звук слива унитаза, Худой вышел, на ходу отряхнув мокрые руки. Почему-то, остановился возле него.

-Слышь, Малой, не гасись так жёстко. – Сказал он. – Честно скажу, ты мне не нравишься, мутный ты какой-то. Но если гаситься за тему свою так жёстко будешь, свихнёшься ты. А то и мы сами тебя на перо посадим – с твоей рожи в натуре повеситься охота.

-Я постараюсь, я… - Он замолчал, опустив взгляд. Как-то стало всё равно.

-Всё-таки прав Корень, Малой тебе в самый раз, сопливый ты ещё. Отвечаю, шёл бы ты по малолетке, задавили бы тебя в первую неделю. Не гасись короче. Ищи чем себя занять, улыбайся чаще – без смеха тут быстро чердак протекает. А с дуриком в одной хате чалиться, никто не захочет. Заточкой пырнут по ночи и хана тебе. Так что думай Малой.

Он кивнул, да с таким лицом, что Худой помрачнел совсем и, махнув рукой, вернулся к своим товарищам по игре. Собирался – когда уже сделал первый шаг, Малой окликнул его.

-Худой, можно вопрос?

-Базарь. – Поморщившись, ответил Худой.

-Что значат буквы там? Это же туалетные комнаты?

-Туале…, чё? Параша там. – Проворчал Худой, и с улыбкой добавил. – Не вздумай зайти в тот, что с буквой «П». Для петухов он и сексу ради. Сечёшь? Зайдёшь туда поссать, на зашквар попадёшь, ну, так, не по полной, конечно, но на резинки упадёшь конкретно.

Худой ушёл обратно, играть в карты, Лёха же стал смотреть на двери туалетов. Как-то сама собой на губах появилась улыбка. Только сейчас он обратил внимание, что буквы самодельные, сделаны вкривь и вкось, из необработанной древесины, к дверям прибиты неровно, словно спьяну.

Местный юмор…, юмор довольно злой, но ему вдруг полегчало. Не сильно, но всё же. Он начал понимать, о чём говорил Худой.

Вечером, в барак принесли еду, три охранника, с подносами и кастрюлями – еду принесли для Корня и компании. Лёхе пришлось давиться слюной, но он не был против – голодные мысли, как-то быстро вытеснили апатию и ужас от сознания того, что он здесь на многие и многие годы. Так было проще смириться с ситуацией, отодвинуть тяжкие думы на задний план. Вот так и становятся блин извращенцами – учатся находить удовольствие в странных вещах, чтобы не думать постоянно о том, с чего и вовсе вздёрнуться охота…

Спустя примерно час, в барак вернулись его обитатели. Усталые, пахшие потом люди, в тех же робах что и у всех. На него не обращали внимания. В основном люди сразу ложились и засыпали. Некоторые, что покрепче, затевали тихие разговоры, кто-то начал игру в карты, в общем, вечер прошёл смазанным, не запоминающимся. Разве что непонятный инцидент, перед тем как он сам лёг и уснул. В том конце барака, где находилась дверь, раздались звуки спора на повышенных тонах. Он обернулся, но ничего не разглядел за спинами людей. Там собралась маленькая толпа, а подходить и глазеть, ему не хотелось. Из разговоров там, он смог только одно слово разобрать «крысит», громко сказал кто-то, и снова речь людей превратилась в монотонный гул. Спустя минут двадцать, толпа расступилась, мимо прошли трое – Худой, один из незнакомых ему людей и ещё один, коего они тащили под локти. Тот третий, был бледен, глаза громадные от ужаса. Они зашли в туалет с буквой «П». Вскоре из-за двери донеслись странные звуки, принадлежность коих, Лёха не совсем понимал. Спустя какое-то время, Худой и другой человек, вышли оттуда, чем-то очень довольные. Третий вышел спустя минут десять, помятый, волосы всклокочены, на щеках слёзы, глаза красные. Он, молча, добрался до кровати в середине барака, скатал матрас, собрал что-то из тумбочки и перебрался на койку, ближе к туалету. К нему тут же подсел какой-то миловидный паренёк, с усталыми, апатичными глазами.

Что всё это значило, Лёха не особо понимал. Размышлять на эту тему, ему не хотелось никак вообще. Он просто разделся и лёг спать. И всю ночь ему снилось, как он стоит перед Корнем, с чувством вины – слов из сна, он не понимал, слышно только какой-то гул. Но знал, что он накосячил и его сейчас судят, по каким-то местным законам. В какой-то момент, Корень кивал Худому и в живот Лёхи, втыкалась заточка – почему-то, она походила на чудаковатый гибрид римского гладиуса и столовой ложки. Потом он падал на пол и сучил ногами, в луже собственной крови. Сон повторялся раз за разом, пока по зоне не прогудел истошный рёв. Лёха подскочил с кровати, ударился головой об раму верхнего яруса кровати и грохнулся на пол.

-Чё прыгаешь? – Буркнул сосед по койкам, ставя ноги на пол. – На завтрак ща пойдём.

-Извиняюсь, я с непривычки. – Промямлил Лёха, поднимаясь с пола. Он ощущал себя уставшим и больным – такой сон, здоровым не назовёшь.

-Ничё, потом привыкнешь. – Ответил сосед, не глядя на него. Он уже одевался, да весь барак уже натягивал портки. Почти весь.

-Корня завалили! – Истошно взвыл кто-то со стороны дверей.

В дальнейшем он мало что понял, да и не всё видел. Кто-то зарычал непонятные слова, ему ответил ещё кто-то, Худой и двое крупных ребят, прошли по бараку. Вчерашнего парня, посетившего туалет с нехорошей буквой, за шкирку утащили к дверям, ещё несколько человек вывели туда. После этого один из вчерашних не ходивших на работу, рявкнул что-то, и народ потянулся на выход. Лёха влился в вереницу людей и двигался в общем потоке, не оглядываясь по сторонам. Такие же вереницы, выходили из других бараков и тянулись к постройкам с другой стороны зоны. Там они вошли в большое здание, внутри находились столы, стулья. У одной из стен, стоял громадный стол с металлическими чашками, чуть правее, раздаточное окно. Люди выстраивались в очередь, брали чашки, подходили к окошку, получали свою еду и садились за стол. Компот тут не полагался видимо…, полученную еду, он съел без эмоций, как автомат. Отметил приторный вкус, и едва угадывавшийся аромат мяса. Отметил, что находится в столовой, чем ещё это могло быть? В ней стоят опоры, поддерживающие потолок, что и позволило сделать комнату такой просторной. Но вся зона в ней, конечно, поместиться не могла. Столовых тут было несколько.

Кроме опор и зеков, тут имелась и охрана – человек десять в камуфляже, с автоматами на плече, стояли вдоль стен и делали вид, что следят за порядкам. Почти все. Только один откровенно положил на всё движение и сейчас тыкал в кнопки допотопного смартфона, даже ни разу не посмотрев на завтракавших заключённых.

Закончился завтрак молодецким рявком от охранника, и тут уже неважно успел, не успел – команда дана, все поднимаются и идут к выходам. На площади уже выстраивались другие заключённые. Последовала перекличка – охранник в камуфляже, вышел перед ними, поднял к глазам какой-то список и стал называть фамилии с инициалами. Люди отзывались, когда дошло до Лёхи, отозвался и он. На этом правда, перекличка не кончилась. К охраннику подошёл другой, с каким-то прибором в руках.

-Все тут? – Сказал мужик со списком.

-Все, сколько рыл должно быть, столько и сигналов. Минус блатные и те, кого на разбор потянули. – Кажется, его не совсем поняли и он пояснил. – Корня грохнули, не слыхал?

-А, ну да, слышал…

-Остальные на месте, можно отправлять.

-Ну, норм тогда. – Мужик повернулся к ним и рявкнул. – На работу, строоойсь!

И вереница людей потянулась ко вторым воротам зоны, что за ними находится, Лёха пока ещё не знал. А как узнал, не обрадовался. Поводов порадоваться, у него, похоже, уже и не будет…

Проход ко вторым воротам, был выстроен в виде прямого как стрела тоннеля, с парой дверных проёмов, по бокам в самом начале и такими же в конце. Впереди, в проёмах имелись запертые двери, в начале, просто два выхода, за которыми высятся здания столовых. Зачем этот тоннель потребовалось тут возводить, не особо понятно было, пока не глянул вверх – над воротами, располагались две вышки, словно бы нависавшие над коридором. Если что, два пулемёта превратят в мелкорубленую капусту всех, кто будет в этом коридоре.

Ворота открылись, и они оказались за пределами зоны. Шли около получаса, по просёлочной пыльной дороге, постоянно петлявшей среди деревьев. Там, в лесу, ещё на опушке, их мгновенно атаковали полчища радостной гудевшей мошкары.

-Ебучий случай. – Прошипел сосед в колонне, хлопнув себя по шее. – Нас походу сюда специально привезли, что б мошкару кормить, шоб она падла не передохла с голодухи.

-Гы. – Ответил кто-то.

Слева и справа колонны, шли охранники – слишком мало, что бы успеть, что-либо сделать, если вдруг случится массовый побег. Несколько шли впереди, был ли кто в хвосте колонны, Лёха не знал, но, наверное, были. Всю дорогу он размышлял о том, почему никто не бежит? Потом вспомнил слова «лепилы». Наверное, бежать просто нет смысла. Потому и охраны так мало…, и где они вообще? На суде, в приговоре, речь шла о каком-то «колония строгого режима нового типа». И что в ней строгого? Скорее больше «нового», чем «строгого».

Вскоре они вышли к просеке. Собственно, даже не так – огромный кусок леса, где остались от него, одни пеньки. На небольшой площадке, стоят штабеля леса, виднеется там погрузочный кран, узкая дорога, в ширину полностью занятая длинномерным грузовиком. Понятно как лес грузят и увозят…, а как к месту погрузки тащат брёвна? Там не брёвна, там же настоящие колонны. Такое на себе не утащишь…, вскоре он понял, как жестоко ошибался и как сильно недооценивает физические возможности людей, на коих направлено дуло автомата.

-Господа заключённые, помните - только честный труд исправляет! – Заорал охранник, когда они выстроились этаким кривым квадратом. – А честный труд, не бывает лёгким. Сегодня для вас наступает ещё один день, ещё один шаг на пути к исправлению.

Охранник замолчал, почесал затылок. Буркнул что-то, полез в карман. Вытащил бумажку, прочитал про себя, кивая головой. Потом бумажку убрал.

-Ага, правильно всё сказал. – Довольный сообщил он заключённым. Потом нахмурился и рявкнул. – Какого ёбанного хуя вы ещё стоите? Попиздовали работать в темпе уроды блять!

С таким напутствием душевным они и приступили к новому рабочему дню.

Из толпы раздались командные голоса трёх человек – тоже заключённые, видимо, бригадиры или что-то в этом роде. Они разделили людей на три большие группы. Тут, Лёха обнаружил, что людей гораздо меньше, чем было в колонне покинувшей лагерь. Видимо, в пути они отделялись и уходили на другие вырубки. Разумно – такой громадный табун, какой содержался в лагере, на одной вырубке не смог бы работать эффективно. Для такого количества людей, требуется несколько рабочих мест. Лес большой, где бы он не находился…, хотелось ему знать где всё-таки это место? Кажется, ему всё равно. Бежать невозможно – даже без учёта того, что им вводили в кровь, поисковой метки, стоило оглядеться, и можно было заметить пулемётные вышки, скрытые на опушке вырубки. Стоит им броситься на немногочисленную охрану, в периметре рабочей зоны, и пулемёты выкосят всех. Место полностью простреливается, за исключением небольшого участка в районе вагончика, к коему пошла группа, в которую его определил один из бригадиров. Однако у самого вагончика, он увидел ещё одну вышку. Просто она была чуть дальше в листве, сразу не заметишь. Бегство по-тихому исключает поисковая метка – всё равно найдут. А далеко по лесу не уйдёшь, особенно если верить попутчикам по этапу. Они, в разговоре между собой, утверждали, что на сотни километров от «Дружбы» нет крупных селений. Только посёлки местных жителей, которые «не совсем в себе», конечно, попутчики использовали другие слова, собственно всего одно, на популярную в русском языке букву «Ё», но смысл тот же. У местных ружья нечто вроде элемента одежды и зеков за людей они не считают, так что встреча с ними не многим привлекательнее, чем встреча с медведями, которые тут, наверняка, водятся.

И как угораздило во всё это вляпаться? Лёха покачал головой – нельзя было доверять никому. Ни друзьям, ни знакомым, вообще никому. Люди предают. Так уж они устроены. И ничего тут не поделаешь. Жаль…, этот мир полон дерьма, ну а как иначе? Наверное, никак…

Он тупо уставился на полученный рабочий инструмент.

-Чё встал? Давай, не задерживай очередь. – Буркнул бригадир. За его спиной, очередь, даже не колыхнулась – заминка их никак не расстроила, а судя по лицам, они и вовсе были бы не прочь, если бы заминка сия, длилась бы как можно дольше. А ещё лучше, до вечера. Работа ведь не волк, никуда не убежит. А работы этой – от первых пеньков и до заката, и так много лет подряд…

-Это топор. – Пробормотал Лёха, держа в руках большой инструмент с широким топорищем.

-Ну. – Согласился с ним бригадир.

-И нам нужно валить деревья.

-Да ты что? – Ужаснулся бригадир. – Нет блять в натуре? Деревья валить? – Он всплеснул руками. – Я ваще в осадок выпал! Мужик, ты чё в натуре сам допёр? Или подсказал кто?

Лёха покраснел щеками. Но сдержался, и настойчиво глядя на бригадира, сказал.

-Бензопилой хотя бы, валить лес было бы быстрее и легче. А если использовать…

-Хозяина слышал? – Он кивком показал на охранника. – Ну, краснопёрку эту штопанную. Труд, типа честный, не лёгкий. Типа блять никто не в курсе…, короче, у них такое понятие за эту тему. Хуярим мы тут ручками, да топориками этими драными. Ты новичок, потому базарю, завтра затупишь – этим самым топором получишь в грызло. Всё понятно? – Лёха кивнул. – Топай мужик, нам до вечера ебашить, а хавку эти суки сюда не привозят.

-Мы что же и еды не получим?

-Ага. – Бригадир скривился лицом и злобно зыркнул в сторону ближайшего охранника. – Так честный труд, ебать его в рот, ещё лучше, ещё тяжелее, то есть мы типа ещё лучше исправляемся.

-За то вечером хавка такая, что хоть на прям утром подыхай. – Заметил кто-то из толпы.

-Ага, мясо часто дают. – Добавил ещё кто-то.

Лёха шмыгнул носом, поудобнее взял топор и отошёл в сторону, ждать приказаний бригадира.

-Двадцать первый век. – Прошептал он, любуясь топором. Не ожидал он, что такое ещё встречается на промышленных заготовках. Что-то всплыло в памяти – на суде, что-то говорилось о зоне, в которую его отправят. Адвокат Лиги Наук, был возмущён, кажется, после слов о месте отбытия наказания, он даже не говорил, а возмущённо шипел, как кот, которой неожиданно увидел собаку. Странно, но он не мог вспомнить, как они выглядели – прокурор, судья, адвокат. Лица, словно кремовые пятна. Только одеждой различаются и комплекцией, а так просто пятна – пятна на громадном холсте, что символизирует собой, всё это общество, всю эту жизнь.

Топоры были розданы, и бригадир скомандовал выдвигать на участок с номером. Где конкретно участок расположен, он показал рукой. Двинулись туда, запинаясь о пеньки и хрустя ветками, разбросанными между ними.

-Сегодня ветки что б блять не оставляли на полу! – Громким рявком напутствовал их один из охранников. Народ промолчал, бригадир сквозь зубы прошипел послание – на буквы, которых всего три. Очень популярные такие буквы, широко известные в народе славянском.

Миновали пулемётную вышку и Лёха, с удивлением обнаружил, что она пуста, зато дальше, среди деревьев виднеется другая, судя по ярким краскам брёвен и досок, из коих она была собрана, вышка свежесрубленная. До неё метров десять отсюда, не больше.

-Так, вы трое разбираете вышку, вы двое рубите ветки у новой вышки, что бы этот хуесос красный, нас видеть мог. Остальные рубим. Кто в первый раз, ко мне – а то будет как месяц назад.

-А что было месяц назад?

Спросил худой, довольно высокий парень, с трудом носивший свой топор. И вот как работать будет? Он, кстати, один в этой группе оказался из новичков, не считая Лёхи.

-Да был у нас тут. – Бригадир сморщил своё обветренное лицо и буркнул какое-то проклятие, после чего пояснил. – Срубил дерево, а никому ничего не сказал, я в больничке чалился, за меня Бурнас был, не доглядел он. – Бригадир сплюнул, ощерил жёлтые зубы в зловещей ухмылке.

-Троих бревном этим долбанным накрыло. Двое наглухо. Третий ещё неделю жил в больничке, потом тоже ласты склеил.

Худой паренёк зябко поёжился, Лёха никак не отреагировал – ему было всё равно.

Спустя несколько минут, они приступили к работе. Стучат топоры, люди иногда ругаются матом и стрекочет какая-то птичка в глубине леса. Все твари лесные замолкли, когда пришли люди, а эта стрекочет, на заткнётся никак…, через полчаса махания топором, Лёха распрямился и услышал, как хрустят мышцы спины. А ещё стали болеть рёбра, не зря видать, говорят, что кости быстро не срастаются. Особенно, если в двадцать первом веке, самое распространённое лекарство это аспирин. Зона прогрессирующего подхода к перевоспитанию заключённых, создана была, как это обычно делается в России – хотели как лучше, а получилось как всегда. Впрочем, может быть, и недостаток лекарств, входил в программу «честного труда», который лёгким не бывает.

Зато, надо признать, что в эпоху готовящихся полётов на Марс и даже почти созданную там базу учёных - первая не случилась из-за недостатка финансирования, вторая из-за очередной грызни США и РФ, по поводу того, кто кому пистона вставит сегодня, а чья очередь унижаться наступит завтра. Вот в эту прогрессивную эпоху, он получил уникальную возможность, ощутить дыхание древнего ГУЛАГа. А ведь это, почти как мамонта живьём увидеть! Н-да…, что-то никак не успокаивает. Потому, наверное, что ГУЛАГ и мамонт, жили практически в одно время. Ну, как минимум, они близко где-то разминулись. Как раз тогда вроде и неандертальцы вымерли. Не силён он был в истории, вот физика пространства – это совсем другое дело…, Лёха взялся за топор и снова принялся рубить. Он резко оборвал все мысли, которые сейчас ожили в голове – воспоминания. Куча формул, специфические термины и прочее. Он уже давно не вспоминал этого всего. Не стоит и сейчас. А то вот, как возьмёт топор евонный, глянет на него хитро и скажет:

-Ну чё лопух? Встрял? А мы тебе говорили!

Он вздрогнул так, что чуть не выронил инструмент. Это игра воображения или топор сейчас и, правда, говорил с ним?

-Гы. – Сказал кто-то.

Лёха судорожно сглотнул, опасливо косясь на дерево – на топор смотреть, не рискнул.

-Гы. – Повторил тот же голос. – Чё? Слабо бандурой этой махать? А ты прикинь, что до вечера ещё так хуярить. Не полегчает, но башку включишь. Силы экономь Малой, а то из Малого, дохлым станешь.

Лёха обернулся и с облегчением выдохнул. Бригадир это, не топор. Всё нормально, крыша не течёт…, пока что. А как будет через год? А через два, через десять? Учитывая эксперимент со спортом, однажды, этот клятый топор всё же начнёт с ним разговаривать…

-Благодарю. – Произнёс Лёха, примериваясь для нового удара по неподатливому, толстому бревну. Дерево рубиться не желало. Хотя топор был острым, хорошо наточенным, не ржавым - с поставками инструмента, тут никто ничего не мутил, всё в хорошем качестве. Но деревьям как-то всё равно. Они тут росли, когда ещё людей не существовало и уступать так легко не собирались.

Спустя три часа махания топором, бригадир снова подошёл.

-Малой, я сказал силы экономить, а не балду пинать. Хули ты всё ещё здесь торчишь?

-Так это… - Лёха показал пальцем на толстое дерево. – Твёрдое какое-то, не рубится.

-Ну-ка. – Бригадир отобрал у него топор, поплевал на ладони, размахнулся, ухнул громко и как даст по зарубу, выбитому Лёхой! Аж щепки полетели. А бригадир застыл в ударе, крепко сжимая топор и скаля зубы. Вот он расслабился, топор в дереве остался. – Ебать колотить сука…, - простонал он, держась двумя руками за спину, - в натуре не дерево, гранит ебучий…, ладно, мучайся, у меня своей работы до хуя до самого.

И ушёл, заметно прихрамывая. Лёха, топор и дерево, остались одни. Если не считать худого парнишки, который рубил что-то в паре метров от него. На беднягу было страшно смотреть. Весь мокрый от пота, красный, глаза лихорадочно горят, топор еле поднимает. Вот он размахнулся молодецки и влекомый весом топора, грохнулся на спину. Стонет теперь оттуда, не в силах подняться. Честный труд. Да…, он может и исправляет, но некоторым, он грозит вполне реальным шансом переехать на новое место жительства – на два метра ниже уровня чернозёма.

Лёха взялся за топор, оставленный бригадиром торчать в дереве, двумя руками. Дёрнул.

Потом ещё два раза – топор не шелохнулся даже. Упёрся ногами в дерево и потянул изо всех сил. Когда с треском топор вышел из заруба, Лёха, на мгновение, зависнув в свободном падении, запоздало подумал о том, что в землю-то он ничем не упирался и вот-вот его спина близко познакомится со всеми неровностями ландшафта. Собственно так и случилось. Постонал на полу минут пять, повошкался в листве прелой и кое-как поднялся.

-Тяжко. – Выдохнул худой сосед по работе, смотревший в его сторону – стоит, опираясь на топор и видно, что ещё немного и просто свалится он без сил и может даже без чётко фиксируемого, сердечного ритма. А то и вовсе без этого самого ритма.

-Тяжко. – Согласился Лёха. – А что поделаешь? Вулканическая активность Мадагаскара, сегодня очень плохо влияет на плодоношение восточно-африканских малиновых рощ.

-Что? – Часто моргая, произнёс парень.

-Да так, ничего особенного. Есть хочется. – Ответил Лёха. Парень болезненно поморщился, в животе у него громко заурчало. Странно, ведь недавно завтрак был. А такое чувство что…

-Я не ел. – Почти провыл парень. – Я к маминой стряпне привык. Вкусно она готовит, а это помои какие-то…, не смог я, не лезет… - Он всхлипнул, почти по-женски.

-Зря. – Пожал плечами Лёха. – До вечера придётся голодать. И топором махать.

-Не буду. – Вдруг пискнул парень. Бросил топор и потопал в сторону пеньков. – Не буду! – Рявкнул он громко, истерично, и то же самое повторил на оклик бригадира.

Лёха проводил парня взглядом. Сейчас на их участке всё смолкло. Только птичка та, всё ещё орёт зачем-то. Все смотрят в спину парня. А он решительно идёт, вот охранник останавливает его.

-Не буду! У меня есть права! Так нельзя! – Кричит он охраннику. Тот пожимает плечами, знаком подзывает ещё одного. Они встают по обе стороны от парня и ведут к дороге.

-Хана ему. – Вдруг сообщает бригадир так, что слышно всей бригаде. – Карцер, на неделю минимум. А такой доходяга, загнётся там за три дня.

Лёха вернулся к работе – преувеличивает бригадир. Карцер этот их…, за три дня человек не умрёт даже в самых худших условиях. Да и за неделю тоже.

Если здоровье категории «А» - не так-то просто, убить человека просто поместив его в…

Он снова посмотрел вслед парню. Того уже не видно. Охранников тоже. Лес голосит стуком топоров, птичка где-то картаво орёт, в наивной уверенности, что это она так поёт…, вряд ли у паренька здоровье данной редкой категории. Наверное, ему и, правда, хана. Лёха прислушался к своим чувствам – пусто. Нет жалости. Нет ничего. Только апатия и сознание того, что этот топор и этот лес, эти бараки, охранники – это всё, навсегда.

К вечеру он едва мог махать топором и не заметил, как подрубил своё дерево слишком сильно.

-Стой придурок! Малой!!! – Взвыл кто-то, и он медленно опустил топор, занесённый для нового удара. Бригадир подскочил и пальцем показал на заруб. Вторым покрутил у виска. – Ты что совсем? Оно же щас пизданётся! Там же другие рубят, чё ты делаешь в натуре?

Лёха пожал плечами, отошёл на шаг назад. Вытер пот, глаза жгло от него и весь он как из стиральной машинки – даже зубы, кажется, и те вспотели. По всему телу идёт волна странного тепла, мышцы как вата. Пальцы не гнутся – ему казалось, он топор выпустил из руки, бросил на землю, но нет. Его вес всё ещё ощущает в руке. Глянул, так и есть, пальцы крепко стиснули инструмент и не слушаются команд мозга. Они словно бы зажили своей жизнью.

Бригадир оттолкнул его плечом, крикнул что-то – всё слышно как через кусок плотной ваты. Люди уходят со стороны, куда должно упасть дерево. Из другой части леса появляются другие заключённые, у них в руках длинная жердь. Они поднимают её, упирают куда-то в ствол, метра на четыре от земли, звучит команда, они разом наваливаются на жердь.

-Малой, да уйди оттуда! Зашибёт же!

Это кто-то из людей, толкающих жердь. Он отходит дальше в лес, ещё дальше, с треском падает дерево – ветки с силой хлещут по тому месту, где он только что был. Треск нарастает, а потом словно отрубили, наступает тишина. Лёха медленно поворачивает голову – так тихо…, и нет никого. Его никто не видит. Ни охрана, ни заключённые. Если он сейчас побежит, туда, вглубь леса, его никто не успеет остановить. Если он будет бежать и ночью, то сделает десятка два километров, прежде чем за ним отправят погоню…, только что он будет есть? Ягоды. Или ещё что. Найдёт…, и его найдут. Очень быстро. Не нужно будет погони – один вертолёт и мужик с винтовкой, прицел на движение или инфракрасник седьмого поколения. Вряд ли такие вещи у них тут есть, конечно..., за то точно есть гранаты. Или гранат у них тоже нет? Так очень удобно охотиться за беглецом. Нашёл по метке, бросил горсть гранат и всё, утром приезжай собирать то, что не съедят местные представители фауны.

Он вернулся к заключённым. Бегство не имело смысла.

А такая жизнь? В ней смысл есть?

Что ж, нужно ждать, нужно думать. Он сменил деятельность, пусть и не по своей воле. Но и тут можно жить. Нужно понять, разобраться и устроиться со вкусом. Новая жизнь, может быть, даже понравится ему. Кто знает? Но, конечно, не в статусе человека, вынужденного с утра до вечера размахивать топором.

Лёха вернулся к месту, где упало дерево. Апатия почти прошла. Он знал, что ему делать – топор не успеет начать разговаривать. К тому времени, он снова изменит своё положение, обретёт новый статус. А здесь это бригадир. Что дальше? Там и посмотрим. Сейчас нужно подумать, как занять место этого желтозубого мужика.

-А я думал, дёрнешь. – Ухмыльнулся бригадир, когда Лёха подошёл к нему – он стоял у начала просеки, образовавшейся после падения дерева. – Молодец, что не свалил. Эти хуесосы, - он кивком показал в сторону охранной вышки, - на вертушке по метке найдут в два счёта. И повезёт, если станут ловить. У них забава нынче новая – гранаты кидают по метке и не парятся.

Надо же, угадал…

Когда начало темнеть, прозвучала команда, люди потянулись обратно к вагончику, сдавать инвентарь обратно под замок. Потом последовала перекличка – охранник прошёл по рядам, считая людей по головам. Сказал громко «все тут» и закурил. Другой скомандовал возвращение, и людская масса потянулась обратно в лагерь. Теперь Лёха старался смотреть и запоминать, несмотря на усталость, от которой еле волочил ноги. Как и ожидалось, в пути, к их потоку, присоединились другие. Люди действительно работали на разных участках, разделённые для большей эффективности. Интересно, что тех, кто еле передвигался было немного. В основном люди выглядели уставшими, но не так смертельно как он сам. Кто-то и вовсе бодро шагал. Вот, например, впереди, через три ряда, выделяется один. Громадный бородатый мужик, косая сажень в плечах. Ну, не удивительно, что он не устал. Такое количество мяса, так просто не устаёт. Но, наверное, большую роль тут играет привычка. Эти люди привыкли к тяжёлому труду и научились работать так, чтобы не вешать язык на плечо, уже через час или два. Они экономят силы – сейчас вдруг, это словосочетание, показалось чем-то вроде магической мантры. Некое древнее знание, жутко секретное, которое ведомо немногим и то вовсе страшный секрет, тщательно хранимый, за семью печатями. Хех. Топор в зубы и лес рубить, да так каждый день в течение месяца и если не сдохнешь, секрет «Древних», по части экономного расхода сил, сам собой снизойдёт. Наверное, так оно обстоит и со всеми изотерическими древними извращениями, самого разного толка. Да так, видимо, вообще во всём. Вот, что такое физик-ядерщик, за работой? Да он кажется почти колдуном – на костёр его! Хех…, а он сам устало корпеет над своими атомами, размышляя о том, что бы ему съесть на ужин – горелую яичницу или кусочек белого хлеба со сливочным маслом? А больше и не получится с такой-то зарплатой…, если, конечно, речь не о Лиге Наук. Там платят неплохо, с самого учреждения Лиги платили неплохо. А с тех пор как она стала международным и влиятельным институтом – случилось сие, когда он козявки из носа вытаскивал и находил занятие это жутко смешным, вот с тех самых пор, оплата труда учёных Лиги заметно подросла. Наверное, сейчас её учёные, получают даже больше военных любой страны мира. Теперь Лига может себе это позволить, теперь это уже не кучка полоумных гениев, однажды вдруг решивших потягаться с различными НИИ, мировых сверхдержав. Она с самого начала позиционировалась как «наука не общественный институт, мы работаем, что бы получать прибыль». Такой у них был официальный лозунг, этакое кредо организации. Оно постоянно менялось в плане словосочетаний, но смысл его всегда оставался прозрачным, понятным и ровно тем же самым. Лига, работает не на благо общества, она работает ради блага собственного и на общество ей, положить, да растереть.

Ужин и, правда, оказался как на убой. В отличие от завтрака, на ужин подавали добротную пищу, настолько вкусную, что он не заметил, как объелся. Съев свою порцию, он тоскливо глянул в пустую тарелку и вдруг обнаружил, что часть заключённых, встаёт и снова идёт к раздаточному окну со своими пустыми чашками. И все они получают новую порцию. Лёха немедленно воспользовался неожиданной опцией сего заведения и получил вторую порцию. С которой и объелся так, что живот заболел. Когда доедал, удивлённо промямлил.

-Почему же утром такое дерьмо нам дают?

-Потому что краснопёрки ебанутые на местном говне. – Буркнул кто-то из соседей по столу.

-В хлам причём. – Сказал другой. – Типа поработал, нормально похавал, не поработал, жрёшь помои. – Он хмыкнул и добавил. – К блатным, конечно, это не относится.

Они вернулись в барак, и Лёха вдруг понял, что теперь он часть той толпы усталых людей, коих видел вчера вечером. Он стал кусочком этого маленького искусственного мирка, винтик нового общества…, особо думать не получалось. Добрался до кровати, разделся, лёг, глаза закрыл – и сразу утро. Он минуты три понять не мог, что происходит, пока кто-то не толкнул в плечо.

-Поднимайся Малой, а то вертухаи в карцер определят на раз-два.

Пришлось подниматься, что поделаешь? По организму тут же прошла волна сильной боли. Он скрипнул зубами, но всё же сумел одеться и присоединиться к потоку людей. Перекличка на плацу, завтрак малосъедобными помоями, марш до вырубки, раздача топоров, всё прошло как во сне. Только когда оказался в лесу, он немного пришёл в себя и с удивлением отметил, что пеший марш по лесу до вырубки, слегка освежил и размял мышцы. Они теперь болели не так сильно.

После первого же удара топором, он был вынужден прекратить врать самому себе – боль была такой, что топор упал на ногу. Хорошо хоть обухом, а не острием. Кстати, топор, словно только что заточен. Как будто им ещё никто не работал. Хотя ручка стёртая, во вмятинах вся, только топорище выглядит совершенно новым. Похоже, за инструментом тут ещё и тщательно следили. Вероятно, кто-то, после каждого рабочего дня, натачивал топоры и чистил их. Тем вечером он пытался разгадать эту загадку, но не смог – за то он узнал другую великую Истину. Оказывается, пределов глубины усталости, просто не существует. Если вчера он еле ноги волочил, то теперь чуть вовсе не помер. Собственно, когда добрался до столовой, получил порцию, сел за стол, он перестал чувствовать ноги и терзался предчувствием, что встать снова, просто не сможет.

Конечно, смог, используя стол, как упор для рук. Качаясь как ковыль на ветру, добрался до кровати и в этот раз, уснул, ещё не коснувшись подушки, прямо в движении.

И всю ночь ему снилось, как он рубит деревья – рубит и рубит, рубит и рубит…, уже лопнула кожа на руках, а он рубит. Вот лопаются мышцы, мясо сползает на землю. Вот уже только скелет остался, но он всё равно рубит. А за плечом стоит толстый, откормленный охранник и сквозь зубы цедит что-то злобное, очень неприличного содержания. И он рубит и рубит…

Третий день был самым трудным. Шёл он как будто сломанный робот. Топором махал раз в полминуты и каждый раз ударив по дереву, тихонько выл. Каждый перекур ждал как откровение Божие. Услышав команду, падал, где стоял и дрожащими руками доставал сигарету, спички – зажигалки им не давали, потому что «без честного, хотя бы и малого, труда, на пути исправления, нельзя получать ничего, иначе все труды пройдут втуне». Это было по бумажке, по инструкции так сказать. А потом начальник сунул бумажку в карман и заявил.

-Поняли гамадрилы стрёмные? Вас сук тупых, общество исправляет, бабосы на вас выблядков тратит. Всё короче, ебасосы захлопнули и на работу мразь ебаная!

Перевоспитывают всеми, так сказать, наличными средствами.

Он не помнил, как дошёл до барака. Большая часть дня, осталась в тумане. Утром, когда сигнал разбудил всех, Лёха задумался о том, что бы всё же сбежать и будь что будет. Конечно, от мысли сразу отказался – он не собирался опускать рук и совершать, по сути, самоубийство. Но это перевоспитание честным трудом, напоминало кошмарный сон. Который никак не хотел кончаться.

Он оделся, вышел в коридор между кроватей. Присоединился к толпе. Последовали знакомые мероприятия – перекличка, завтрак. Но потом, они пошли не к воротам. Люди разошлись по зоне. Во дворе остался он один, ошеломлённо озираясь. Кто-то вернулся в барак, кто-то разбился на группки и теперь они где стояли, разговаривая друг с другом, а где по углам устроились, тоже о чём-то разговаривая. Нерешительно потоптавшись, он вернулся в барак. Как оказалось, туда же вернулись ещё с десяток человек, блатные так и сидели на своём привычном месте, такое чувство, что они пустили там корни. Только теперь их возглавлял Худой, старик, с прозвищем Корень, мёртв. Лёха добрался до своей кровати, присел. Сосед по койкам, лежал рядом и тихонько сопел во сне. Он огляделся по сторонам – многие использовали этот день, что бы отоспаться на неделю вперёд. Пожав плечами, он последовал их примеру. Уснул так же быстро как вчера, хотя казалось, что уснуть не сможет. Вот что значит честный труд в местном понимании – ты всегда уставший настолько, что не то, что плохими делами заниматься, просто думать ни времени, ни сил не остаётся. Проснулся заполдень. Как узнал, что полдень уже миновал? Вышел на улицу покурить. И увидел солнышко, миновавшее зенит. А ещё труп посреди двора, накрытый простынёй. Её трепало ветром и в какой-то момент, уголок простыни, слетел на грудь покойного – он узнал его, на холодном бетоне, лежал тот самый парень, отказавшийся от работы.

Бледный, осунувшийся, теперь по-настоящему дистрофичный, с восковым жёлтым лицом.

Прав был бригадир, как оказалось...

Спустя полчаса приехал древний УАЗик (может новый, их снова начали выпускать – кому-то на заводе, видимо, приснился дедушка Ленин и прописал пистона, за предательство исторических корней Родины), парня погрузили в кузов, машина уехала.

-Куда его? – Спросил он у мужика, вышедшего из барака с той же целью – покурить.

-На кладбище. – Мужик показал рукой куда-то в сторону леса. – У нас там своё, зековское. Там его и закопают. Дурак пацан был. Такому доходяге в карцере хана, проверено уже.

Курили молча. Потом мужик ушёл обратно, а Лёха долго стоял там, глядя на место, где уже не было тела, только бетон.

Ему вдруг показалось, что однажды так же увезут и его.

-Хуй вам всем. – Злобно прошипел он. – Я Лёха!

Дни походили один на другой, сколько их прошло, он не запомнил. Совету Худого, он не последовал – просто не смог. Улыбаться, когда всё тело постоянно ноет от тяжёлой работы? Не так-то это просто. Вот блатные улыбались часто, смеялись, играли в карты, наслаждались жизнью даже тут, в этой сумасшедшей зоне. Впрочем, может, все зоны похожи на эту, ему не с чем было сравнивать, кроме старых фильмов о зонах, коих уже давно не существует в этом мире.

Он старательно работал, не выбиваясь из коллектива своей излишней старательностью и не позволяя себе «филонить» - один из заключённых, рубил дерево в его бригаде, именно таким образом. Топором машет, по дереву попадает, звук есть, и всё. За весь день зарубка не продвинулась больше чем на пять сантиметров. Там парню ничего не сказали, только бригадир пару слов, коих Лёха не расслышал. Мужик пожал плечами и продолжил создавать видимость активной работы. Судя по некоторым словам, которые он уловил краем уха на перекуре – курили не вместе, просто бригадир давал команду, и кто где хотел там и пускал облачка сизого дыма. В основном курили, там же где рубили, но иногда народ собирался в группки, перекидывались словами, обменивались новостями – состав бригады постоянно менялся, такой тут был заведён порядок, уж и непонятно зачем. Не менялись только отдельные люди, коих указывал бригадир, Лёха оказался в числе таких, на третий день работы. Почему? Он не спрашивал, а пояснять никто не собирался. Так вот, в один из таких перекуров он услышал пару слов, из коих сделал вывод – этот заключённый, тоже новичок, прибывший с тем же этапом что и он.

Вечером, парню не позволили отправиться на боковую. Окружили трое и вежливо попросили следовать за ними - его отвели к блатным. Лёха не смотрел, не слушал и не интересовался происходящим – так поступало большинство, так делал и он. Коллектив, в котором ты собираешься подняться, нужно прочувствовать, слиться с ним, стать его частью. А он не собирался навсегда оставаться тем, кто машет топором до седьмого пота. Просто пока непонятно, как сменить свой статус и положение на более выгодные…, о чём вёлся разговор он не слышал. Только последние слова тех троих, что сопроводили филонщика к блатным.

-Пошли, Худой рассудит, что и как. Не рыпайся. Филонишь? Будь готов к раздаче.

Рассуждали там не долго. Послышался глухой стон, потом хруст и серия шмякающих звуков, чередующихся со стонами. Потом «филонщик» вернулся на свою кровать – ползком. Лицо не тронули, били по торсу. Не слишком долго, но профессионально и с силой, какой к вечеру в бараке не оставалось уже ни у кого. Парень больше не создавал видимость, теперь он работал как все, а иногда и получше, что вызвало одобрение бригадира. Лёха этого момента тогда не понял и продолжал присматриваться к новой реальности. Только через пару недель, он узнал, почему зеки, работавшие лучше прочих, но так, что могли так же эффективно работать и на следующий день, ценились коллективом и пользовались надменной благосклонностью блатных. Узнал в один из выходных дней, когда их не гоняли на работу – он на всю неделю, был такой один, выходной этот. Хочешь, не хочешь, а за день ты должен отдохнуть, восстановить силы и снова вперёд, на штурм высот честного, непременно тяжкого труда.

Пожилой мужик, сам завязал с ним разговор – о погоде, о грядущей зиме, которая здесь отличалась сильными морозами. Лёха морозов не боялся. Он бывало, в морозы, и без шапки ходил и без шарфа – что ему эти морозы?

-Дурак что ли? – Удивился зек, подавившись дымом. – Ты как в морозы башку-то себе не отморозил? – Лёха пожал плечами – он не врал, говорить что-то ещё бессмысленно. – Ну, я не знаю парень, уникум ты походу. – Старик тоже плечами пожал. – Но ты молодой, здоровья много. А я хрена лысого так рисковать буду. В сороковник морозу, башку простудить так можно, что потом сам не поймешь, как ласты склеил.

Тут уже Лёха поперхнулся – сороковник? А так бывает вообще? Старик рассмеялся и пояснил, что тут бывает и похлеще, сорок - это ещё тёплая зима. В прошлую ударило за шестьдесят.

-Семеро на обратной дороге насмерть замёрзли. Дураки – им говорили, аккуратно, вспотеете, всё, хана. Куда там! – Он махнул рукой, мол, что быку объяснять, куда шуруп вворачивать? Он всё равно кроме «му» и травки пожевать, другого ничего не понимает.

Лёха минуту переваривал информацию – шестьдесят морозу. Он не мог представить себе такого холода. Впрочем, память услужливо подкинула пару образов из прошлого, из экспериментов по различным воздействиям на пространственное положение предметов и живых существ, в строго определённой плоскости. Мышка вот вспомнилась. Он тогда догнал температуру до пятидесяти пяти. Мышка окочурилась через три минуты.

Разговор они продолжили, старик обладал важной информацией, а этого Лёха упустить не мог, от того сколько он будет знать об этом месте, зависели и его жизнь и его будущее.

Так он и узнал, в разговоре обо всём подряд, что каждая бригада, берёт на себя одного-двух блатных – их норма работы рассчитывалась на бригаду. Норма небольшая, даже несущественная – если бы они работали хотя бы допотопными бензопилами. Но весьма внушительная, при работе обычными топорами. Зеки, «мужики», должны были отработать и свою норму, и норму блатных. А сделать это в такой работе, с таким инструментом, было весьма не просто. Поэтому «стахоновцы», ценились. Не так что бы сильно, но ценились. Нескольких, старик даже по именам знал, назвал их тут же – Аркаша, Бубба, Зелёный, Туман, Сёма Тупак, в общем, «стахоновцев» знали по именам…, почему стахановцы?

-Молодёжь блять. – Буркнул старик, услышав вопрос. – И чему вас учат?

Потом он долго рассказывал, как раньше было и что такие зоны как эта, полное извращение, насмехательство над всем институтом системы исправления и наказания (слова он использовал другие, часто матерные, но смысл тот же) и просто идиотизм, в стадии белой горячки. А отвечать на первый вопрос, так и не ответил. Пришлось Лёхе остаться в неведении, относительно происхождения термина «стахановец».

Один из выходных дней, отличался от всех прочих. К тому времени, погода испортилась, часто лили дожди, что работу в лесу не отменило никоим образом. И каждый день работа начиналась с той же фразы о честном труде. С ушей льёт, одежда мокрая, хлюпают сапоги – хоть их выдать догадались и на том, как говорится…, а начальник в непромокаемом плаще, вещает о пользе труда, который честный. Наверное, это больше всего напрягало и бесило. Лёха уже более-менее освоился и мог работать сносно, не рискуя на утро проснуться с дикой болью в каждой мышце тела. Но эти напутствия и в жару и в холод! А ещё мошкара. Как вечер, так она прилетает поужинать. Если для них вырубка была работой, то они сами, для насекомых, стали чем-то вроде раздаточного пункта в столовой. Сущий Ад, но напутственные речи о честном труде, повторялись раз за разом. Недели две он с трудом боролся с желанием взять и громким криком послать начальника куда подальше. Держался изо всех сил, а потом вдруг заметил, что пропустил момент с напутствием. Удивительно, но он настолько привык, что пропустил мимо ушей уже опостылевшие слова. Они стали чем-то вроде шума ветра в листве…, и он не ожидал что смена погодных условий, тут тоже понимается в канве своеобразной местной идеологии о том, что честный труд должен быть тяжек. Пока трое из бригады не свалились в горячечном бреду, одежду, на более подходящую сезону, им не выдавали. Ребят утащили в больничку, незадолго до завтрака, в тот день выход на работу даже задержался – начальство раздавало одежду. Сапоги резиновые. И собственно всё. Что интересно, в тот день, по пути к месту работы, из разговоров заключённых, он узнал, что тут так всегда. Пока кто-то не свалится в горячке, считается, что условия труда вполне приемлемы для эффективного исправления заключённых. Хотелось бы посмотреть на того, кто это придумал. И задушить его своими руками.

Когда на площади появился труп одного из тех трёх заболевших, им выдали, в комплект к сапогам, ещё немного новой одежды – непромокаемые плащи и шляпы. Которые всё равно промокали, хотя и не сильно. Надо полагать, лёгкая промокаемость, была не случайной и, неким таинственным образом, улучшала исправительную составляющую тяжёлой физической работы.

В такое вот время осеннее, выходной, отличавшийся от всего, что Лёха успел здесь увидеть и случился. Собственно, это отличалось от всего вообще. Он и придумать такое вряд ли сумел бы.

Как именно организовалось и всё началось, прошло мимо его внимания. В какой-то момент заметил, что люди собираются на площади большими группами. Блатные, как всегда, держались на некотором удалении от мужиков. Охрана притащила для них даже лавочки, где они и расположились с относительным комфортом. Что-то затевалось, и Лёха присоединился к толпе, инстинктивно выбрав ту группу, которая образовывала костяк его рабочей бригады. Перекинулся с ними парой слов, закурил, вопросов не задавал, просто ждал, как и все. Может, стоило спросить – не был бы так шокирован происходящим дальше.

Однако надо признать, шок быстро прошел, и он с удовольствием вспоминал этот день ещё пару месяцев – до следующего подобного. Да, подобные дни, как выяснилось позднее, проводились регулярно, но никогда не были копией один другого.

И служили они преимущественно, для улучшения условий содержания блатных – концертная программа, создающая приятные впечатления, для будущей тяжкой отсидки в основном в бараке, с картами или нардами в руках. Естественно, подобные ужасы заключения, не могли проходить без какой-никакой, но всё же психологической разгрузки.

Однако сложно было и предположить, что подобное дело может приобретать подобные масштабы. Кое-что из программы развлечений, практикуемой тут, он уже видел. Немногое, конечно, он держался особняком, не лез ни к кому в друзья или в душу, инстинктивно понимая, что подобная норма поведения, убережёт от многих неприятностей. Видел настольные игры, заканчивающиеся в туалетной комнате с буквой «П». Слушал и иногда участвовал в беседах зеков, которые неизменно поражали его своим содержанием. В частности, странным отношением к женщине. Как он узнал здесь, все они, оказывается, проститутки, шалавы и просто отвратные бесполезные существа. За исключением матери. Мать это святое. Попытка свести концы с концами в подобной логике, учитывая, что любая женщина, так или иначе, становится матерью (за редким исключением), приводили только к головной боли. А учитывая, что мышцы ныли постоянно от тяжёлой работы в лесу, он старался не добавлять новых проблем своему измотанному организму. Лёха учился относиться к логике и морали других двуногих, без включения головы – так было гораздо проще жить.

Видел он и другие интересные вещи, помогавшие как-то скоротать срок и заставить улыбаться тогда, когда хочется только одного – намылить верёвку, скрутить петлю и отправиться выяснять, существуют ли ангелы или это всё враньё? В частности, начальный номер программы знаменательного выходного, он уже видел, но с меньшим количеством участников. Так что поначалу не был особо удивлён происходящим. Ну да, гонки более масштабные, ну и что? Другой вопрос, почему охрана, вместо того, что бы разогнать всё это непотребство, азартно делала ставки и искренне «болела» за своего «скакуна». Если тот выигрывал забег, он получал восторженный рёв и матерные эпитеты в свой адрес, примерно в равном количестве – зеки тоже «болели» и тоже делали ставки. Только у охраны ставки делались между собой, по типу «спор на деньги обыкновенный», а у зеков приёмом ставок занимались блатные, рангом пониже и это уже напоминало настоящий тотализатор.

Начало развлекательной программы не объявлялось. Просто вытолкнули скакунов на плац и толпа притихла. Скакуны, уныло шмыгая носами, взялись двумя руками за веники, сунули их между ног, словно собираясь поиграть в детскую игру «лашааадка!!!» и приготовились к старту.

-Кум, сигнальный пистолет я дома оставил, будь так добр. – Пробасил пожилой мужчина, с кустистыми бровями, занимавший в одиночку целую скамейку.

«Кум», кто-то из охранников с большими погонами, ухмыльнулся, поднял автомат и дал очередь в небо. Скакуны, издавая громкое «кукарекуууу!!!», ринулись вперёд, крепко сжимая веники. Тут Лёха заметил, что на спине каждого, белой краской написан номер барака. Пожав плечами, он присоединился к болельщикам, подбадривая криками «скакуна» из своего барака. Все орут, так что не стоит выделяться из толпы. Разве что перебарщивать ни к чему. Лёха старался не выделяться из толпы, быть её незаметной частью - не более, но и не менее того.

Гонка закончилась, когда скакуны сделали три полных круга. Победителю лично «кум» вручил пакет неизвестно с чем. Куму, пакет передали блатные. Судя по всему, это был чемпионский приз. Остальным скакунам повезло меньше. Бить их никто не бил. Лёха уже усвоил этот местный обычай – людей данной категории, просто так бить нельзя и ни в коем разе, нельзя делать это при помощи кулаков или ног. Просто касаться этих людей, было «западло». Что значит этот термин, частенько используемый местными обитателями, Лёха пока не вполне понял, хотя уже был с ним знаком, да и сам частенько пользовался им раньше. Однако тут, у этого термина было какое-то иное значение, точнее даже, куча таковых. Учитывая данное обстоятельство, слово «западло» временно выпало из его лексикона. А то кто знает – неудачно ляпнешь и привет, придётся драться, пока не убьют. Потому что заканчивать какой-либо эксцесс, в комнате с буквой «П», Лёха решительно не собирался – лучше сдохнуть в драке, чем всё закончится вот так.

Аутсайдерам массового забега на длинные дистанции, пришлось пережить унижение, уже хорошо им знакомое. Пока бедняги шли в ту часть толпы, вокруг которой образовалась своего рода овальная просека, в них плевали. Под общий смех и довольные улыбки.

Когда толпа проходила мимо, Лёха пожал плечами и тоже плюнул – попал какому-то молодому парню, точно в глаз. Мерзко это было всё…, он с удивлением покачал головой. Мерзко-то мерзко…, но когда угодил парню харчком в глаз и увидел на его лице, уже полностью заплёванном, гримасу страдания, где-то глубоко в душе, шевельнулась радость. Странная, извращённая, но всё же радость. Ему было приятно унизить этого человека. Совсем как очкариков, которых он ради интереса, некоторое время жестоко унижал на улице, едва освоив первые приёмы заокеанского рукопашного боя, со смешным названием «каратэ-до». Как будто бывает каратэ-после…, в общем, ощущения были похожи. Но если в прошлом, он ощутил и вину за свою радость, то теперь – ничего. Вины нет. Он слишком устал, что бы винить себя в чём-то. Ему ещё много лет предстоит видеть этот плац, эти грёбанные рожи, эти бараки, и этот драный лес. Так зачем ему страдать? Пусть пострадают другие, что бы самому хоть немного стало легче.

К тому же, его невеликих познаний в генетике и социальном поведении приматов, вполне хватило, что бы объяснить происходящее разумно. За забором общество было совершенно другим, оно порицало подобные способы удовлетворения некоторых чисто животных потребностей человека. Были сдерживающие факторы, питавшие чувство вины, возникающее после того, как ты поступишь плохо с другим человеком. Здесь ничего этого нет. Здесь всё куда ближе к примитивной форме устройства человеческого социума, здесь почти палеолит. Не хватает только саблезубых тигров, шкур вместо роб и котла, в котором доваривается скакун-неудачник, назначенный на сегодня главным блюдом праздничного ужина…

Пришлось хорошенько тряхнуть головой, что бы прогнать эти мысли прочь. Начиналось второе отделение сегодняшней программы, на этот раз – театральное.

Из толпы, с разных концов площади, вышли два поджарых парня. Ни какой хронической усталости общей для лагеря, в них не было заметно и близко – блатные. Они форму поддерживали, используя спортзал, выстроенный, вообще-то, для охраны лагеря. Все их физические нагрузки, ограничивались тем залом. Много у них было привилегий и жилось им куда лучше…, Лёха, именно в тот момент, определил свою цель, но не понял этого. Слишком уж захватило его зрелище. Когда эти двое отделились от толпы, он вместе со всеми хохотал от души. Каждый шёл по плацу с очень серьёзным лицом и делал вид, что не замечает толпы зрителей. Но смех вызвало, конечно, не это. Каждый вёл «собаку». На поводке, всё как полагается. «Собаки» даже иногда лаяли, часто дышали, вывалив язык, и вертели не существующими хвостами.

-Здравствуйте. – Сказал один, когда собаководы встретились на середине плаца.

-И вам не хворать. – Ответил второй, поправляя выбившийся локон волос. – Как ваши дела?

-Очень не плохо, знаете ли. А как вам погода?

-Хорошая сегодня погода. – Кивая, заметил второй. Его «собака» громко гавкнула. – Тузик, сидеть! – Рявкнул «собаковод». Тузик подчинился и сел на корточки, уперев в землю обе передние «лапы», да вывалив язык, весьма натурально отыгрывая свою роль.

-У вас кобелёк? – Наигранно удивлённо спросил первый блатной.

-Да, - гордо заявил второй. – Отличная собака. Палку носит, блох нет, гадить где знает – лучше у нас тут не найти.

-А он у вас не кастрированный случайно?

Публика покатилась со смеху.

-Нет, что вы. Тузик живёт полной жизнью.

-Породистый.

-Ну, так! Настоящий русский сторожевой! Медалист! Да Тузик?

Тузик вопроса не услышал и поводок, роль коего выполняла простая верёвка, сильно натянулся. Бедняга свалился на спину и хрипло ответил.

-Вввваф!!!

-Знаете, мне нравится, хороший у вас кобелёк. А у меня как раз сучка.

-Да вы что? – Притворно изумился второй. – А как у неё с кровями?

-С кровью баран. – Буркнул кто-то из толпы. Парень позеленел и резко повернулся – ему ответил тяжёлый взгляд Худого. Шумно сглотнув, молча, отвернулся, чем вызвал пару смешков и натужное молчание. Лёха тоже предпочёл не смеяться в этот момент. Актёры сегодня, блатные, но рангом очень сильно ниже, таких как Худой. Это да, считай шестёрки, однако, не решаемых проблем создать могут и они. Так что лучше слиться с толпой и пока что подчиняться её пульсу.

-Крови…, то есть, кровь, очень хорошая. – Поспешно поправил сам себя первый актёр. – В натуре отвечаю…, в смысле, клянусь своим добрым именем, - это вызвало смех в толпе, но не особо оживлённый, видимо, «доброе имя» данного человека, было не таким уж и добрым. – Боня чистокровная Грузинская Подзалупная!

-Какая-какая?

-Ну как же? Вы разве не знаете? Это очень известная по… - Взрыв хохота заглушил его слова. Лёха смеялся, как и все, хотя этого момента он не совсем понял. Тут, кажется, не было ничего забавного. Впрочем, во всей этой ситуации вряд ли было что-то забавное, но, как ни странно, ему было весело, да, душа расслабилась, становилось легче.

-Как вы смотрите на то, что бы провести случку?

-Думаете? Прямо здесь?

-Ну конечно. Где же ещё?

-А ваш кобелёк справится?

-Тузик справится. Да Тузик?

В этот раз Тузик не сплоховал и разразился долгим лаем, попутно делая не однозначные движения тазом. Он искренне радовался, и это не было игрой. А вот «грузинская собака», совсем с лица сошла.

-А как щеночков делить будем?

Ответ на этот вопрос потонул даже не в смехе, а в рёве восторга. Блатной с кустистыми бровями махнул рукой, и актёры прекратили свой диалог – толпа согрелась, те, для кого всё это затевалось, блатные, вполне насладились, в общем-то, бездарной игрой актёров и «номер» подвели к кульминации. Верёвки отпустили, актёры отошли в сторону и «собаки» начали «случку». Тут Лёха смеялся, как и все, без тени фальши – «собаки», покружили вокруг друг друга, понюхали друг другу пятые точки, обтявкали друг друга, потом стали тереться боками, в общем, полноценно изображали любовный собачий вальс. А потом собственно, приступили к самой «случке». Длилась она долго, грузинской породистой, пришлось работать с обоих направлений своего организма, что бы русская породистая, смогла приступить к заделке будущих щенков, которых поделить так и не успели. К концу выступления данных актёров, зона буквально плакала от смеха. А один из актёров даже получил удовольствие от своего выступления…

На том концертная программа завершилась, охрана снова вспомнила, зачем она тут есть, лавочки убрали, блатные разошлись по своим делам, остальные тоже.

Конкретно Лёха ушёл в барак и долго сидел на кровати, глядя в пол. Он ощущал себя странно. На душе стало заметно легче, как будто тащил бревно все эти недели, а сегодня вот дотащил и бросил наземь. При этом в душе ворочалось нечто, что можно было бы назвать совестью. Это нечто кололо сердце чувством вины и ощущением дурного сна. Словно он сейчас проснётся, устыдится тех эмоций, что обуревали его во сне и…, но он конечно не проснулся. Реальность не изменилась. Те же форменные робы, те же люди, тот же барак и треклятые топор, мозоли от коего, теперь превратились в нечто вроде струпьев. На ощупь, как будто ладони горячим пластиком облили, он застыл и всё, намертво. Интересно, такие руки у него теперь на всю жизнь?

На следующий день он снова махал топором. Иногда похохатывал, вспоминая выступление актёров с «собаками» и «гонки» на вениках. Пару раз кольнуло чувством вины – ведь этот смех, это веселье, вызваны страданием других людей. Не абстрактным каким-то страданием, какое он плодил, продавая наркотики, а вполне конкретным страданием, часть коего, он создавал сам, был причастен к нему, хоть и с краюшку, но всё же. Однако, вскоре, совесть перестала донимать.

Когда усталость гнёт к земле, а мышцы трещат от напряга, совесть становится на удивление молчалива. Да и просто думать в таком состоянии сложновато. Как говорят? Работаешь руками, голова отдыхает? Очень верно, даже совершенно верно – Истина это. Только вот люди зачастую уверены, что в процессе работы руками, голова может не только отдохнуть, но и что-то своё там вырабатывать, мысли там, национальные идеи, которые нахрен никому не нужны и так далее. Кто так думает, видимо, никогда по-настоящему не работал. Однажды Лёха поймал себя на том, что полдня в его голове не было ни единой связной мысли. Он просто рубил дерево, не имея сил ни на что больше. Даже мысль о том, что новых мыслей нет в его башке слишком уж долго, родилась в ужасных муках и завершилась головной болью, да полной пустотой разумной части организма. Только поев, устроившись в постели, он мог думать, но недолго – к этому времени, спать хотелось больше чем жить. Но он учился работать правильно и достиг некоторых успехов. К осени, Лёха вдруг заметил одну странность – мышцы практически не болели с утра и первую половину дня. Только к вечеру слегка начинало ломить плечи. Когда этот переход случился, когда он привык, он не понял – было с избытком проблем от дождей, соплей, вечно хлюпающих резиновых сапог и натёртых портянками ног. Портянки эти…, дважды в больничку попадала, пока не научился правильно их сворачивать. Кто бы мог подумать, что такое простое на вид дело, окажется таким сложным? Всего-то и надо, два куска ткани намотать на ноги. Намотал, сидят как влитые. До вырубки дошёл – в сапогах Уральские горы в миниатюре. К вечеру, без воя даже шагнуть не получается. До крови стёр второй раз, не обратился ни к кому и пятка гноиться начала. Как вонять ноги стали так к охране обратился, мол, вот такие дела, сейчас я сдохну.

-Да лучше бы сдох. – Посочувствовал ему тогда охранник. – Нет блять, лечите его! Сдох бы где молчком и всё. Заебали вы уже говноеды хуевы…, так. – Охранник нахмурился, вытащил из кармана бумажку, покряхтел, снова заговорил. – Господин заключённый, ваша травма, полученная во время честного труда, является ещё одним шагом к исправлению. Вы должны гордиться, тем, что травмировались на пути к исправлению. Вас немедленно обследуют, и мы говорим вам – работайте изо всех сил, так же как и сейчас и вы точно вернётесь в общество достойным его хуем…, в смысле, членом… - Охранник почесал затылок. – И какой же это хуй, мне тут вместо члена, «хуй» написал? Ну, бля…, так. – Убрал бумажку. Показал пальцем на одно из зданий. – Видишь? Вот туда пиздуй в темпе вальса, господин хуев. И только попробуй закосить от завтрашней работы – в карцере сдохнешь у меня сучара вшивая. Усёк чмо?

Шагая к зданию больнички местной, Лёха всё гадал, какой умник снарядил в этой зоне порядок вежливого обращения с теми, кто стаёт на путь исправления? Нет, может, задумка хорошая, но что получилось в итоге? А как всегда, через неприличное место и в этом самом. Дали разнарядку, бумажки распространили, методички дали – товарищ вертухай в туалет захотел, бумажку забыл, а методичка, она тоже вроде как бумажка. Просто бумажки и указания раздать – этого слишком мало. Может, правду в народе говорят? Когда у мента пузо перестаёт помещаться за рабочим столом, весь новый жир в мозгу скапливается. Ну а что? Вроде логично…

Когда выпал первый снег, Лёха с удивлением понял, что не устал после рабочего дня с топором в руках. Сел на кровать, расслабленно прикрыл глаза – спать хочется, но не так как всегда. Тело не ломит. В глазах не двоится. Он передёрнул плечами и замер. Потом осторожно пощупал собственное плечо. Он и раньше не был маленьким. Тренировки закалили мышцы, из прежнего доходяги сделали вполне мускулистого парня. А теперь, вот прям под пальцами чувствуется – тугие плотные мышцы. Пошевелил плечом. Мышцы пошли волной.

Лёха лёг на кровать, вытянувшись во весь свой рост. Он долго смотрел в низ второй кровати, слушал гул голосов других заключённых, слышал плач петуха, которого слишком жёстко использовали в комнате с буквой «П», слышал пение птички, которая, несмотря на осень, ни затыкаться, ни улетать никуда не собиралась. И зачем она вечно там орёт? Или каждый раз орёт новая? Посменно так сказать. Услышал мольбы какого-то парня, которого тащили по коридору в ту самую комнату – голос он узнал. А вот имя не вспомнил. Парень играл в карты, любил это дело, а вот платить ему было нечем. Кажется, неделю назад ему давали последний срок по расплате.

Из комнаты около часа слышались вопли – Худой дал добро, и парень теперь расплачивался за карточный долг тем, что у него было. Почему многие здесь не усваивали простых правил? Игр «просто так» здесь не бывает. И здесь всё, большая игра, в которой, плата непомерно высока. Не стоит играть, когда нечем заплатить. Но тягучая трясина всего этого, стены, работа, эти робы, грёбанный лес, всё вокруг - оно давит, хочется отвлечься…, если не умеешь бороться с собой, отвлекаться будешь постоянным страданием. Простыми манипуляциями неприличного характера, помогая избавляться от негатива, другим заключённым.

Он не заметил, как уснул – вроде слышал вопли парнишки того, гул голосов, чей-то смех, а потом раз и утро. Лёха поднялся, расправил плечи, похрустел суставами – впервые за много недель, он проснулся, не ощущая усталости. Да и ощущения были какими-то другими, ощущения от своего собственного тела. Он повернулся к кровати, присел на корточки. Ухватился за раму и слегка приподнял – кровати легко поднялись над полом.

-Эй! – Взвыл спавший на втором ярусе заключённый. – Ты что творишь Малой? Я ж навернусь и шею себе сломаю!

-Не кипешуй. - Ответил Лёха, поднимаясь на ноги. – Качалась ножка, посмотреть собирался.

-А… - Парень спрыгнул с кровати. – Это нам нах не надо. Ну-ка. – Он покачал кровать. – Бля…, в натуре Малой, качается. А если я во сне навернусь? Мляха…, ща. – Полез в тумбочку, достал газету, свернул в четыре раза и подложил под ножку. – Во, нормуль теперь. Ну, чё? Пора ишачить, не? Сигнал-то был, не слы…

По зоне прокатился оглушительный гул сирены – пора работать.

Они вышли из барака первыми, а Лёха всё смотрел в спину соседу по ярусной кровати и с удивлением понимал, что парень спит там с самого начала его отсидки, но как его звать, да хотя бы прозвище, он просто не помнит. А может и не знал никогда. Не слишком ли сильно он особняком-то держится? Пока шла перекличка, пока завтракали, шли к вырубке, он всё пытался припомнить, кого из заключённых он знает по именам и кличкам. Когда взялся за топор, понял, что по именам не знает вообще никого. А кличек помнит штук пять и три из них, принадлежат блатным его барака. Один из которых, уже давно мёртв.

А стоит ли что-то менять?

Вечером, с ним произошло то, чего не бывало никогда в жизни. Собственно, возбуждение такого рода, на него нападало здесь крайне редко. Если ноги не стоят к вечеру, больше ничего уже и не встанет. Он решал вопрос, если таковой возникал, а возникал он крайне редко, способом привычным с детства, при помощи собственных рук, в местном туалете. А в тот вечер, почему-то, решил приобщиться к одному из немногих местных удовольствий. Он остановился у кроватей, занятый петухами. Выбрал подходящего, с немного женственным лицом, знаком указал на нужную дверь. Парень послушно двинулся туда, не выказывая признаков глубокой моральной травмы и тому подобного. Видимо, он уже слишком привык. А может, привык ещё задолго до того, как угодил сюда. Лёха не смог пойти слишком далеко – просто расстегнул ширинку и предоставил парню свободу действий. Прикрыл глаза – всё равно противно, но если глаза закрыть, то можно даже представить одну старую знакомую и…, в общем, он не был ни разочарован, ни особо доволен. Однако это было определённо лучше, чем справляться с подобным вопросом самостоятельно. Регулярным это дело стало и ограничивалось реалиями первого опыта – делать нечто большее с данной категорий граждан, находящихся в заключении, для него было уже слишком. Однако каждый день, при такой работе, конечно, не получится. Усталость всё равно копилась и где-то раз-два в неделю, он всё равно возвращался в барак, едва переставляя ноги.

В какой-то из дней, он сидел на кровати и пытался вспомнить всех людей, которых видел за время отсидки, лежащими ничком на площади, накрытых простынёй. Почему-то, их всегда оставляли там до обеда, что бы зона, собираясь на работу, обязательно увидела трупы. Он даже научился определять, кто из них, где именно умер. Мокрые, осунувшиеся, с серой кожей – эти приходили из карцера. Словно высушенные, дистрофичные, с валившимися глазами – те, кто не выдержал «честного труда». Вполне здоровые, но с кровавыми потёками на одежде – последствия знакомства с «пером», по воле блатных, или по причине конфликта с соседями.

Бывали трупы, которые он не мог определить. Вроде целые, никаких признаков того, что с ними случилось. Просто лежат и всё. Словно спали, да так и умерли. Как-то даже спросил у соседей в строю, что случилось с одним из таких. Ему ответили.

-Сердце встало. Бывает хуле.

-Или опустили, а у него в печёнке захоронка.

Вот так вот. Первое ему было понятно – оказывается, сердечная недостаточность, не всегда просто отмазка в милицейском отчёте. Второе он не совсем понял. Что такое «захоронка» тоже не знал. Позже, пару дней неторопливо обдумывая новое слово и всю фразу в целом, он всё же спросил о чём речь у одного из соседей по бараку. И получил ответ. Захоронкой, называли кусочек лезвия или заточки, загнанный в печень. Удалить его трудно, иногда невозможно. А если человека опускают, этот осколок разрывает печень. Иногда, разрывает и просто по причине неудачного падения или напряжения мышц живота – опасное, в общем, это дело. Однако прочно предохранит от судьбы тех, кто жил ближе к туалету - к «параше», как выражался местный коллектив. Сразу к ангелам, никаких продолжительных унижений…, потому и название такое. По сути, отсроченные похороны. Чуть что и захоронят на местном кладбище, да и всего делов-то…

Однажды его сосед по кровати, не смог отправиться на работу.

-Вставай. – Позвал Лёха, сейчас несколько виновато подумав, что так и не узнал имени парня.

Тот не отозвался. Он толкнул его рукой. Потрогал шею. Холодная как лёд.

Что с ними случилось? Может тоже сердце. Кто его разберёт…, ему на смену, поселился другой заключённый, с нового этапа. Пожилой настолько, что оказавшись перед кроватью, долго стоял и смотрел на верхний ярус. Лёха сидел на своей койке и никак не реагировал – не принято тут проявлять слабость в любой ситуации. Прогнулся хоть где, хоть в любом жесте или слове и будут гнуть дальше, пока не нагнут раком. Возраст не имеет значения, законы палеолита, во многом, походили на законы зоны – так ли везде? Во всех ли зонах и тюремных сообществах? Лёха понятия не имел, он только знал как оно здесь и уже усвоил все необходимые для выживания правила. Он держался в стороне, а мелкие косяки, если таковые и происходили с его стороны, сглаживала его репутация молчаливого, не лезущего в чужие дела человека, уехавшего сюда, по хорошей статье. Наверное, в том, что ему жилось так спокойно, большей частью, заслуга того, что труп в этой правильной статье, не простой, а милицейский. Плюс сука, убитая на тюрьме его руками – он прибыл сюда, уже уважаемым человеком. Мужиком, статус коего не мог подвергнуться сомнению, даже если он допускал незначительные ошибки.

Так что помогать старику, он не собирался. И уступать своего места тоже. Вот если бы старик оказался из блатных – но тогда он и не подошёл бы сюда. Разместился бы у выхода, в той части коек, что приватизировали люди Худого.

-Старый я. – Буркнул мужик.

-Малой. – Ответил Лёха. Кивком показал на тумбочку. – Верхняя твоя.

Старый скривил губы и, поставив ногу на нижнюю часть рамы кровати, кое-как забрался наверх, где и уснул спустя полчаса.

Старик всё время ворчал и почему-то старался держаться поближе к Лёхе. Он не стал особо ярким воспоминанием или как-то ближе, чем весь остальной ныне окружавший его мир. Но он всё время ворчал. В духе того, что чёрные зоны не бывают такими. Что всё извратили, опошлили, освинячили, что мир сошёл с ума, что экспериментаторы херовы, всех уже задрали, что деревья нынче блеклые, небо никакое, а люди реальные понятия вообще забыли.

В общем, когда этого ворчания не стало, Лёха даже немного заскучал. Но ничего не поделаешь – не для стариков работа с топором. Однажды он замахнулся для очередного удара по стволу дерева, замер на мгновение и просто упал лицом вперёд. Охрана увезла его на своём древнем УАЗике. Утром тело лежало на плацу, пока зона не ушла на работу…

В зимнем лесу очень красиво бывает. Всё серебристое. А когда выглядывает солнце, всё вокруг сияет. Почему-то, Лёха был очарован этой красотой. Особенно, если попадались участки с вечнозелёными деревьями. Они всегда были в снежном кафтане, всегда стояли гордо, прямо.

К сожалению, особо не полюбуешься, когда нужно работать.

И всё же он не упускал шанса, поглазеть на окружающее его великолепие зимнего леса. Заслышав команду на перекур, народ, в основном, смотрел себе под ноги усталом взглядом, а если они переговаривались между собой, то чаще смотрели только друг на друга. Конечно, их взгляды скользили по замёрзшему, одетому в белые шубы, лесу, но лишь скользили. Он не замечал, что бы кто-то замирал хоть на мгновение, с восхищением глядя на открывающиеся виды дикой природы, как частенько случалось с ним. Иногда казалось очень странным, что, пожалуй, кроме него, как минимум в его бригаде, никто не обращает внимания на лес и такое изменчивое, прекрасное небо этого глухого края. Но всё же, только казалось, и лишь иногда – он, конечно же, понимал, почему так происходит. Некоторые люди в принципе природу не воспринимают иначе как ухоженную лесополосу в черте города, где из диких животных наблюдаются только три хромых муравья и пала дохлых гусениц. Отбросив таких, а их не слишком много, можно было бы выразить своё недоумение тем, что остальные так же равнодушны к холодному прекрасному краю. Но только не после того, как ты много месяцев сам был на их месте. Когда всё тело ломит от усталости; когда ты должен следить за тем что б и работать продуктивно и притом не пропотеть, потому как это может привести к скорой и вряд ли безболезненной смерти; когда жрать хочется больше чем жить; когда от холода трещат уши - сложно в такой обстановке восхищаться красивейшими видами дикой природы. А иной раз и вовсе, кажется, что всё вокруг только и ждёт удобного момента, что б тебя убить и, если получится, сожрать. И ему так казалось и, привыкнув к тяжёлой работе, заняв место бригадира после, он понял, что ошибался – мир вокруг, дикий мир, от коего тебя отделяет лишь вышка с пулемётом, жесток, но он не злой сам по себе. Просто он очень жестокий, практичный до предела, циничный и очень простой этот мир диких лесов. И при этом безумно прекрасный. Лёха часто в те дни, замирал на месте и смотрел на лес, возвышавшееся над ним небо, иногда он видел совершенно удивительные картины. И каждый раз он удивлялся, почему раньше не замечал всего этого? Прекрасный, дикий и жестокий мир нетронутой природы.

И, по возможности, этот мир, действительно пытается тебя сожрать. Причём это не только вопрос о медведях, вдруг нашедших для себя удобный и питательный продукт – тот самый, что занимается какими-то глупостями в лесу, постоянно шумит, машет железками и вообще ведёт себя безумно сверх всех всяких мер. Ну а что? Если поставить себя на место того же медведя, люди в робах, рубившие лес, разумными не казались ни в коей мере, скорее уж совершенно сумасшедшими животными, которые годятся, в лучшем случае, лишь как продукт питания.

Он тогда продублировал команду на перекур, поступившую по цепочке откуда-то со стороны уже законченной вырубки. Отошёл немного вглубь леса, но не слишком далеко – так что б на вышке его движения не расценили как возможный побег. Зимой, радары пулемётов, позволявшие летом, на приличном расстоянии, отмечать беглецов, всё время выходили из строя, правда, заключённые редко знали какой радар и где, опять накрылся, снят с пулемёта и отправлен в ремонт. В основном, это становилось известно, только при переносе вышки на новое место – пулемёт снимался, и кто-то да мог заметить, что сие грозное оружие, слегка потеряло в объёме, лишившись той айфонообразной выпуклости, что радаром и являлась. В принципе не трудно затеряться среди деревьев, даже учитывая радар и глубокий снег, по которому быстро не побежишь. Да и радары эти, не могли давать точного указания куда стрелять. Он точно не знал, но был более-менее знаком с принципом работы таких вещей. Они фиксировали метки в их крови, больше ни на что их тут не сориентируешь, а это могло дать лишь направление, но не чёткое указание, мол, вон там у него голова, туда стреляй. Вышка почти на сто процентов гарантировала смерть беглеца, если только он срывался в лес, будучи в поле прямой видимости, на глазах у человека, стоявшего за пулемётом. Как раз сейчас, он в прямой видимости и лучше, как говорится, прикинуться ветошью и не отсвечивать. Впрочем, можно было так не осторожничать – сегодняшний вертухай, на свои обязанности решительно и прямо тут, положил с прибором. Вон, видно как мерно покачивается его пушистая ушанка – спит опять. Удивительный, кстати, человек - раньше Лёхе не доводилось встречаться с теми, кто умел спать стоя.

Достал сигареты, повернулся спиной к отрабатываемому участку, где он ещё не все деревья отметил как годные к вырубке. Участок чуть на север, пересекающийся с участком другого бригадира, пока не осмотрен. Конечно, потом тут все деревья вырубят, подчистую – политика партии. Но сейчас рубятся только те деревья, что подходят – куда подходят, зачем и почему, ему не сообщали. Он знал что искать, и какие деревья отмечать, всё, на том спектр необходимой информации для надлежащего исполнения своих обязанностей, заканчивался. Да и не особо его интересовало, куда и зачем идёт этот лес. Может, он идёт на экспорт, обеспечивая стране ещё одну десятитысячную долю процента ВВП, а может лес нигде не учитывается и начальник колонии, самолично его продаёт налево – вообще плевать. Не его ума это дело, что называется.

Там, рядом с разлапистой ёлкой или елью – в общем, дерево симпатичное такое стоит, Лёха застыл, пуская облачка дыма сигаретного и любуясь очередным прекрасным видом. Тут, по какой-то причуде природы, образовалась естественная просека, уходившая в чащу леса. Он словно бы смотрел на полотно победителя на какой-нибудь именитой выставке. Открывшийся вид, выглядел нереальным. Так и казалось, что сейчас если шагнуть вперёд, он не в просеку зайдёт, а врежется лбом в трёхмерное полотно, растянутое на широкую стену. Нереальности этой картине, нарисованной самой природой, придавал и начавшийся снег. Редкие невесомые хлопья, медленно падали вниз. Отчего-то щемило сердце, душа словно бы пела, даже сумел забыть, что на нём арестантская роба и что если он вдруг решит прогуляться до конца просеки, в спину ему прилетит короткая пулемётная очередь. Хотя вертухай снова дрыхнет, может и не прилетит ничего. Если не окажется случайно в спектре обзора другой вышки…, в тот момент, когда дух захватило, а потом немного отпустило, он подумал, что, возможно, его восхищение всеми этими красотами природы, не что иное, как попытка хоть ненадолго забыть, кто он сейчас и где находится. Просто попытка отвлечься от реальности – водки-то нету, не наливают тут по первому требованию, вот и приходится как-то вертеться.

-Да ну нахер. – Отмахнулся он от собственных мыслей. – Просто красиво.

Однако никогда не стоит забывать, что такое первозданная красота - что она такое по-настоящему. Бенгальский тигр, тоже очень красив. Даже прекрасен. Но попробуешь его погладить, и руку откусит до самой задницы. Такова эта красота – она с клыками и вечно хочет жрать. Сегодня, ему довелось лично в том убедиться.

Лёха не сразу заметил, что картина просеки, укутанной в снежный саван, изменилась и на него теперь кто-то внимательно смотрит. Моргнул, выдохнул струйку дыма.

-Привет. – Глупо улыбнувшись, сказал он и тут же ощутил, как по спине бежит струйка пота.

-Ррр. – Сказал новый знакомый, оттопырив верхнюю губу. Там клыки. Белые-белые. А ещё язык красный, вон, как у змеи вырвался на волю и совсем не как у змеи, плотоядно облизнул переднюю часть морды. А глазки какие! Загляденье! В такие моменты, сразу начинаешь чувствовать всю приветливость и материнскую заботу Природы. Ничего тут ведь не поделаешь – подопечные эти часто хотят кушать, а многие из них, кушают только мясо. Так что хочешь, не хочешь, а приходится кого-то и кому-то скармливать…

-Не надо. – Едва слышно сказал Лёха, медленно отступая назад. Спиной повернуться к серому бандиту, весом с небольшого телёнка, он не рискнул. Собаки вот, страх чуют и мнутся в нерешительности, только если ты смотришь прямо на них. Но повернулся спиной – сразу кидается в атаку. А волк, это же тоже почти что собака…, как бы штаны не намочить. Вот зря в туалет не сходил, вот зря, напрасно совершенно, он досюда дотерпел…, волк аккуратно переступил лапами, глаза внимательно, оценивающе разглядывают двуногое мясо. Кажется, он не совсем уверен, что эта пища, достаточно вкусна и калорийна.

Лёха продолжал медленно пятиться, выкинув сигарету. И впервые за многие месяцы, он мечтал только об одном – что бы охранник на вышке проснулся и взялся за свой треклятый пулемёт. Любопытные у жизни бывают сюрпризы…, слева, из-за дерева, неторопливо выскользнула ещё одна серая фигура. Поменьше, как собака совсем…, а клыки, почему-то, гораздо длиннее, чем у первого. А вон справа, мягко ступая, идёт такая же пушистая радость, у неё тоже клыки есть, но они не особо длинные, не шибко даже острыми смотрятся.

Однако страшно стало так, что чуть не сходил в туалет прямо там, где стоял.

Лёха вдруг понял, что пока ворон считал, волки определили его как глупого оленя, который не умеет нюхать хорошо и глухой как пень. Посему сразу перешли к заключительному аккорду своей охоты – обошли со всех сторон и теперь вот-вот кинутся к уже накрытому столу.

А главное блюдо, на том столе, это вот он, Лёха…

Он не выдержал напряжения, повернулся и со всех ног ринулся прочь, попутно крича так, что слегка оглох от собственного воя. Волки издали довольно рычание и ринулись в атаку.

Когда пулемёт замолк, а на снегу не осталось ничего – умные звери рванули в лес сразу как услышали гром выстрелов, похоже, не в первый раз они охотились в районе вырубки…, в общем, когда пулемёт замолк, охранник сказал громко:

-По сторонам смотрите уёбки. Зима холодная, жрать им нечего. Вот и ходют, ищут барашка пожирнее. Повезло тебе придурок, отошёл бы чуть дальше, или было бы их на два больше – пиздец тебе, не успел бы из-под огня уйти. – Вертухай шмыгнул носом, постучал пальцем по радару пулемёта. – Вот сука…, сдох нахуй гнида штопанная…, в общем, - он снова глянул вниз, на Лёху, радостно обнимавшего опору вышки – сейчас он готов был её расцеловать, вместе с охранником и его пулемётом. – В общем, начали б тебя жрать, я б патроны тратить зря не стал. На всякое говно отчётный боезапас и так-то тратить в падлу, а если уж говно, то дохлое, так и вовсе нахер оно не надо.

Но Лёха всё равно не огорчился и даже поблагодарил за спасение, слегка заикаясь – хорошее воображение уже на пятый раз успело нарисовать ему альтернативный вариант, где охранник не проснулся. Там его ели. Живьём. И не всегда начинали они с того, что бы перегрызть ему глотку.

С того случая, очарование дикой природой, слегка поутихло, но не исчезло совсем.

Собственно, именно что «слегка». Он больше не поступал так опрометчиво, но и не смог отделаться от замирания сердца, когда взгляд выхватывал очередной безумно красивый образ дикого леса. Всё-таки, это кусочек свободы, олицетворявший всё, то прекрасное, что по идеи, должны бы были олицетворять облагороженные людьми земли…, облагороженные. После таких образов, как та просека, до появления волков, конечно - вот после них, всегда казалось, что люди не просто не «облагородили», а и вовсе изгадили самое прекрасное, что только было у них – этот чудесный первозданный мир…

А может быть, всё дело лишь в том, что лес свободен. Ему не ставили меток, он не находился под конвоем и ему не указывали как жить и что делать. Может, он просто олицетворяет свободу и когда, точнее, если вдруг, Лёха окажется на свободе, наверное, всё очарование исчезнет, и дикий мир станет таким же, каким был и раньше – вообще не интересно, что там и как.

Охранник не зря сказал о холодной зиме. Первые заморозки, вынудившие волков начать искать пищу в лице двуногих пришельцев, последними не стали. Он не знал, сколько морозу ударило в тот или иной день – в тот год, в канве идеологии лагеря «Дружба», было решено лишить заключённых всякой возможности узнавать, сколько градусов за стеной барака. Видимо, начальство смущало и беспокоило, что нерадивы заключённые, плохо работают, когда за окном минус 50-ть и ниже. Поэтому, приняли единственно возможное для них решение – ведь они на пути исправления тяжким, честным трудом. Зачем мешать людям, исправляться? Так что отныне, определять, сколько на улице морозу, они могли только по тому, как быстро белеют носы и уши. Да ещё от блатных, когда те снисходили до простых смертных, объявляя им, что сегодня минус 55-ть и поаккуратнее там, но не шибко – норму на блатных, сделать надо обязательно, нет ничего в их жизни важнее, чем обеспечить норму тех, кто весь день торчит в тёплом бараке.

В итоге, сезон стал урожайным.

Для морга.

К концу зимы, в зоне умерло больше двадцати человек, в основном из тех, кто встречал здесь свою первую зиму. Они умирали от воспаления лёгких, или чего-то подобного. Нельзя потеть слишком сильно, когда от мороза белеют уши. Как только остынешь, будучи весь в поту - ты уже покойник. Конечно, если медицинская помощь подоспеет вовремя и у тебя здоровье хотя бы категории «С»…, но тут медицинская помощь поспевала в основном ко времени вскрытия. Такая уж политика партии, ничего не поделаешь.

Зима, в общем-то, хорошее время. Норма снижается, рабочий день чуть короче, время на сон, чуть больше даётся, утренний завтрак становится обильнее, в бараке включают отопление, которое осенью, несмотря на уже приличный холод, почему-то, не положено…

Но только полный идиот, мог зимой решиться на то, на что решился Лёха. Он это понял, когда было слишком поздно что-либо менять. И как вообще дошёл до того, что нужно действовать именно сейчас? Морозы стояли такие, что он поражался, почему ещё не помер и как этот ватный тулупчик, в принципе способен сохранять в нём остатки тепла.

Тогда он уже знал достаточно много, начал разбираться получше в местном жаргоне, привык к окружению и вполне влился в местную жизнь.

И решил, что пора двигаться дальше, в той реальности, что его окружает, раз уж никакой другой, для него больше не будет. Жутко надоело ему махать топором.

Он сделал первый шаг на пути повышения собственного авторитета.

А потом сотни раз сам себя проклял, догадавшись, что лучше было сделать это летом.

Лёха поступил, как делали не раз до него – отказался от работы. Прямо на построении. Последовала команда, поток людей потянулся к воротам. А он отошёл в сторону и замер там.

-Чё такое? – Проворчал охранник, обычно следовавший в хвосте колонны.

-В падлу мне. Надоело. – Ответил Лёха, демонстративно зевнув. – Устал я работать.

Охранник пожал плечами, мол, дело ваше. Сделал знак рукой охранникам, стоявшим у одного из бараков. Те бегом к ним. Ствол автомата тыкается в спину, указывая направление, и в полном молчании, вполне рутинно, ведут его за административную часть – там как раз карцер и находился. Когда с площади сошли, печально взвыл зимний ветер, в лицо бросило ворох мелких, острых снежинок. Все трое прикрыли лица рукавами.

-Слышал, как ветер завыл? – Сказал один из охранников, когда снежная крупа перестала лететь прямо в лицо. Второй охранник кивнул. – По нему плачет. Хана ему.

Лёха скептически хмыкнул…

Спустя два часа он ошеломлённо пялился на узкое оконце в железной двери и уже не тянуло его на скептицизм вообще никак. В спину дунуло ледяным ветром. Лёха поёжился, сместился в угол. Теперь дует в лицо. Нос мёрзнет. И ноги. А ещё руки и живот. Про спину можно и не говорить. К стене не стоит прижиматься. Она каменная, не оштукатурена даже и покрыта тонким слоем ледяных потёков. Из узкого окошка под потолком, тянет ледяным ветром, иногда туда бросает снежные крупинки. С противоположного угла, из щелей в стене, почему-то, капает вода. Она тут же замерзает, можно даже наблюдать этот процесс – чем он собственно и занимался после, чтоб не свихнуться окончательно. Промёрз до костей практически сразу, впервые же полчаса. Он как-то не ожидал, что ватник у него отберут. Как не ожидал и того, что тут из отопления, маленькая батарея в углу, которая едва-едва грела. Что бы ощутить её тепло, нужно было прижаться к ней всем телом. Но размеры батареи и ребристая форма, не позволяли обхватить тёплую поверхность иначе как руками или ступнями ног. Да и так, тепло чувствует лишь чуть-чуть. Больше всего мёрзли руки, он держался ими за батарею, потом прижимался к ней спиной, потом животом, а когда ноги чувствовать перестал, снял сапог и сунул ступни между рёбер батареи. Ноги согрелись. Всё что выше только что инеем не покрылось. Тогда он и подумал, что лучше бы сегодня пошёл работать, лучше дождался бы лета, прежде чем совершать такой шаг как отказ от работы. Летом-то тут, наверняка, теплее будет…

Вскоре, от холода он уже не понимал, где находится, не мог думать, время перестало ощущаться. Иногда он смотрел на окошко и удивлялся тому, что там уже темно или наоборот светло. Время чувствовалось как-то иначе, оно не «шло», оно блин «прыгало». Порой засыпал, но не помнил как. Часто не получалось понять, ему ещё снится сон или он уже проснулся? Во сне, он тоже сидел в карцере, так же мёрз до костей. Сон и реальность смешались, отличить одно от другого, у него практически не получалось.

Его иногда кормили, но Лёха не увидел никакой закономерности в режиме завтрак-ужин.

Кажется, кормили по принципу «если покормить забыл, ничего страшного, покормлю завтра».

В какой-то момент, он начал думать о том, от чего быстрее загнётся в этом карцере, от холода или от голода? К определённому выводу не пришёл, но после очередной порции пищи, всё же склонился в пользу голодной смерти. Потому как роль еды, в карцере, играла мутная баланда, непонятного свойства, с тошнотворным запахом.

Каждый раз, просовывая тарелку в дверную щель, охранник спрашивал, готов он идти на работу или нет. Каждый раз Лёха отвечал отказом. И когда шаги охранника стихали вдали, он подходил к стене и бился об неё лбом. Зачем? Так было легче. Потому что он уже мечтал только об одном – заорать изо всех сил «да-да, я хочу работать, поскорее дайте мне топор!». Ведь там кормят, там вечером уводят в тёплый барак. Там можно жить. А что здесь? Здесь пахло смертью.

Регулярно виделись трупы тех, кого он наблюдал на плацу. Они возникали на полу камеры и молча там, лежали. В такие моменты, Лёха отходил к стене и долго смотрел на них.

Спустя какое-то время, лишь краем сознания отмечая, что что-то не так, Лёха начал общаться с ними. Спрашивал как у них дела на том свете? Есть ли Ад? А Рай? И куда они там попали. А ангелы бывают? Они, правда, с крыльями иль это брешут всё…, однажды, ему даже ответили.

-Нету там нихера. – Проворчал Старый поднимаясь с пола. Очень знакомо скривив лицо в отвращении, он осмотрелся. – Курить есть Малой?

-Нет Старый, не дают тут курева. – Как-то без особых эмоций ответил Лёха. Ну, разве что где-то в душе стало немножко легче. Хоть будет с кем поговорить. А то он тут совсем так с ума спрыгнет в этом вечно холоде. – Старый, а как тебя отпустили-то?

-Откуда отпустили? – Удивился старик, щупая батарею с таким лицом, как будто она состояла из фекалий, активно источавших разнообразные ароматы.

-Ну, с этого…, ну, где мёртвые живут.

-Так я сам ушёл. – Старый присел у батареи, прижался к ней спиной. Вздохнул громко. – Без курева-то совсем куёво Малой. Точно нет ничего посмолить?

-Серьёзно нет. Я бы и сам, да не дают.

-Брр. Холодно. – Пожаловался Старый. Зачем-то плюнул в стену, стал наблюдать, как плевок медленно скатывается вниз и по пути замерзает. Лёха тоже смотрел, с заметным интересом – надо же! А он не знал чем себя занять! А ведь какое простое и какое невероятно весёлое занятие! Он тоже на стену плюнул. Вскоре его плевок перегнал плевок Старого, но замёрзли они, почему-то, на одном уровне – победитель не выявился.

-Совсем зону в балаган превратили. – Буркнул Старый, отвернувшись от плевков. – Это чё, карцер что ли? Какой же блять это карцер? Это ж этот, Освенцим самый настоящий!

-Кто?

-Освенцим. Лагерь такой. – Старый махнул рукой. – Кому я рассказываю? Вас молодых ублюдков чему попало, нынче в школе учат. Вот учат вас, что Единственная Россия всех от развала спасла и предотвратила войну с США, что б они суки там все сдохли к хуям?

-Ну… - Лёха попытался припомнить – вроде, что-то такое было в учебнике по истории.

-Ну-говню блять. – Старый пофыркал что-то матерное, снова на него стал смотреть. – Эти говноеды штопанные, только и делали что бабло пиздили в промышленных масштабах. – Снова поморщился. – Не, ну что б за пиздабола не проканать, тут да, сказать надо, кое-что эти мудаки делали и даже хорошее, но Малой, всё равно они нихуя никого не спасали. А что спасали, так-то потом сами и разворовали. Само оно всё утряслось, без них. Пиздят учебники. Там один только пацан правильный был. Да и тот потом с ума спрыгнул на старости лет. Этот, Пурин который.

-А Пурин, это кто вообще?

-Ну как кто? – Удивился Старый. – Лысый такой. Вован. Из фэбэсов. Вот Вован ещё крутился, что-то делал. Ворам хорошо помог, нужные законы провёл и принял, в зоне порядок навёл. Ваще я слышал, что он сам из реальных воров, по понятиям коронованный, а фэбэс который – щёлкнули его почти сразу по-тихому, да заменили хорошим авторитетным человеком. Варяг у него погоняла была. – Старик поморщился досадливо. - Ну, это так, легенда типа, не знаю даже…, ему ж вроде памятник ставили. Нет?

-Не знаю, я не особо интересуюсь.

-Ну и зря, историю знать надо. Уж сколько лет как помер.

-Кто?

-Как кто? Варяг.

-А кто это?

-Вот ты заебал Малой. – Старик посидел молча. Потом прищурился. – Сильно замёрз? – Лёха, молча, кивнул – он не мог вспомнить, о чём они говорили всего десять секунд назад. – Так ты не сиди как квочка, давай подвигайся.

-Подвигаться?

-Ну чё ты как маленький? Там отжимайся, ну, всё такое. Кто блять из нас спортсмен, ебать его каратист, ты или я?

-Ну, я вроде…

-Ну, вот и давай, встал, два раза отжался.

-Ну ладно… - Лёха поднялся, одежда заскрипела, посыпались кусочки льда с воротника – от дыхания намёрзло. Иней так сказать. Кое-как принял упор лёжа, отжался. Грохнулся на пол и замер там, считая кроваво-красные круги перед глазами.

-Чё потух?

-Устал.

-Ни чё не знаю. Давай юнец, на спину и подъём, ну, этот, к коленкам который.

Лёха перевернулся на спину. Круги стали жёлтыми. Подтянул колени, закинул ладони за голову. Подтянулся. Ещё раз, силы кончились.

-Не Малой, так не канает. Давай, я сяду тебе на ноги, а ты подтягивайся, пока не согреешься.

-Если не трудно Старый.

-Да без балды ваще, для хорошего человека оно не в падлу.

Старый уселся на вытянутые ноги – Лёха почти не ощутил его веса. Совсем старик как портянка, веса нет в нём. Стал подтягиваться. Кровь разогрелась, вскоре он ощутил, как капельки пота текут по хребту.

-Эй! А ну хорош! – Рявкнул Старый, поднимаясь на ноги. – Забыл, что с теми уёбками на вырубке было? Остынешь мокрый – пизда сразу, воспаление лёгких и кранты. Давай, поднимайся. Вот так, теперь ноги на ширину плеч. Вот, выдох, вдох, найгаре, ещё раз…, найгаре…

Лёха сосредоточился на дыхании, руки к плечам – вдох, разводим в стороны, опускаем, пока руки не образуют этакую «спокойную» раму. Раму – потому что похоже на раму, спокойную, потому что мышцы в этот момент в полном равновесии, не напряжены, но и не расслаблены, можно сразу же плавно выйти в любую из возможных стоек.

-Восстановил дыхание?

-Да, тренер. – Кивнул Лёха, никак не отреагировав на то, что Старый пропал, а на его месте стоит тренер, в белоснежном кимоно. Никаких странностей его разум не увидел, ему казалось, что так и должно быть, что только так правильно. Его только смутило, что тренер может простудиться. Он снял лёгкую куртку, полученную вместо ватника, и набросил на плечи тренера.

-Ну и нафига? – Буркнул тренер, возвращая куртку Лёхе. – Это ты щегол совсем, ветерок подует уже в соплях весь. Все вы такие нынче. А я в 90-ые рос. На пенсии уже, и ты посмотри на меня! – Тренер закатал рукава кимоно, напряг руки. Мощные мышцы, узлами и волнами пошли по всей руке. – Вот вы задохлики, сможете быть такими в моём-то возрасте? Не будете тренироваться правильно, не станете такими уж точно…, Марина! Ты зачем Васе губу разбила?

-Он меня за грудь ущипнул! – Пискнула Марина, низкорослая, боевая девчонка, недавно окончившая школу. Лёха обернулся – вон она, красная вся, да злая, стоит возле груши, свесившейся с потолка. Вася там же, губу свою баюкает, да на Марину косится злобно. Не первый раз уже получает, а всё лезет и лезет.

-Сэмпай. – Командует тренер. Лёха выхаркивает на японский манер «ос!» и решительным шагом идёт к Марине и Васе, что бы в который уже раз обоих положить на маты и прогнать по программе «отжался-шпагат-отжался-прыжки с ударом-отжался-свалился от пота мокрый как мышь». Не ровно они друг к другу дышат, но хорошая тренировка, пыл их охлаждает…

Почему-то, не дошёл – врезался во что-то не видимое и свалился без чувств.

Лязг двери и резкий матерный окрик, вырвали его из темноты. Он поднялся на ноги, как зомби вышел в коридор и чуть не завыл от счастья – тут так тепло было! Даже попытался обнять охранника в порыве чувств. К сожалению, его не совсем правильно поняли.

-Ну, бля. – Сказал один, глядя на бесчувственное тело.

-Так я это… - Пробормотал второй.

-Это он блять…, нахуя по башке-то? Теперь хули, хватая за ноги, потащили, чё.

Второй охранник потряс дубинкой, которой только что отправил в нокаут покрытого инеем зека и тяжко вздохнув, засунул её за пояс. Ухватил заключённого за ногу. Второй взялся за вторую, и потащили заключённого в сторону барака. Так как на улице заключённый не очнулся и совершенно нагло, подавал вполне очевидные признаки жизни, пришлось тащить до самых дверей. По поводу чего охранник проворчал сердито.

-Сука блять, ни стыда, ни совести. Чё не мог сдохнуть что ли? Тащить его теперь…

Лёха проснулся от тихого гула. Когда открыл глаза, прислушался. Спустя пару минут понял, что это гудят голоса. Люди где-то разговаривают. Гул очень знакомый по тональности.

-Малой. – Он постарался сфокусировать взгляд. На краю кровати сидит кто-то, лицо знакомое…, но кто это? – Не узнал? Худой это. – Помолчал, с усмешкой глядя на него. – Молодца парень, живой вернулся. Но ты, конечно, вообще отмороженный. Зимой по отрицалову, да чисто сам по себе залупиться на «Дружбе» - таких отмороженных у нас ещё не было. На спор – базу нет, я сам бывало, по такой теме шёл. – У Худого с лица улыбка как-то сошла. Глаза затянуло мрачной пеленой. – Знал бы, хер бы я на то подписался…, но ты в натуре молодец. Держись Малой в том же духе и поднимешься как надо. Давай, не подыхай тут, ещё с нами водки попьёшь. – Он поднялся, на мгновение остановился. А потом с улыбкой произнёс. – А я всё думал, когда ты в отказ пойдёшь Малой. Козырная статья, козырный трупак на тебе, даже два, а ты как завис на одной волне, так на ней и висишь. Я даже разочароваться успел. А ты в натуре пацан непредсказуемый. Держись братан, всё в шоколаде будет.

-Постараюсь. – Прохрипел он простуженным басом.

-Да, Малой, - уже с прохода, сказал Худой, - что опять в сучью хату кинут – не понтуйся, таких на «Дружбе» нет, это наша зона. Здесь закон правит. Настоящий закон, а не бумажный.

Худой ушёл, а Лёха ощутил, как снова проваливается в сон.

После он пытался вспомнить, что происходило в камере, но, почему-то, воспоминания неизменно выводили его на картины вечного ворчания Старого, отчего-то, в такие моменты частенько вспоминался тренер, зал, эти два придурка, Васька с Маринкой…, Маринка симпатичная всё-таки…, может потому и вспоминаются именно они? Потому что соскучился по жизни нормальной, по женщинам, потому что не хочет он помнить эти мёрзлые стены карцера и вообще всё, что окружает его сейчас? Прячется в приятных воспоминаниях и фантазиях, чтобы не свихнуться от той реальности, что окружает его сейчас. Что ж, вполне похоже на правду.

Когда оклемался и мог бы выйти на работу, он даже не поднялся с постели. В барак зашёл охранник. Встал у койки. Закурил. Протянул ему сигарету, спички.

-Ну, чё? – Спросил охранник, скурив полсигареты.

-Не начальник, давайте там уж сами, у меня на топор, аллергия образовалась. Я даже думаю, что это как-то связано с взрывом эпидемиологической ситуации в Габоне.

-С эписими…, чё за хрень ты несёшь? – Зло буркнул охранник. Лёха выпустил в потолок колечко дыма. – Короче, в отрицалы пишешься?

-Ну, как бы да. А что, набор в отрицалы приостановили, мест больше нет?

-Гы. – Охранник потушил сигарету носком ботинка и кивком показал на дверь. Лёха соскочил с кровати, накинул ватник и двинулся на выход.

Спустя полчаса, он снова смотрел на обледеневшие стены карцера.

Однако в этот раз, когда зубы начали стучать, дверь открылась.

-От братвы тебе. – Сказал охранник, бросив в камеру ватник и полный пакет.

Ватник Лёха накинул тут же, с пакетом разбирался дольше.

И был несколько удивлён, выудив оттуда бутылку водки, рюмку, булку хлеба, кусок колбасы и пачку саморазогревающегося супа. Такой благодарности и такого удивления как в тот раз, Лёха прежде не испытывал. Однако их быстро сменило благодушное, почти радостное настроение, а затем и удовлетворение – он выбрал верный путь и двигается туда, куда и хотел попасть на данный момент. В будущем, освоившись, он двинется дальше. А там ещё дальше – пока не окажется на самом верху. Вот за это он и выпил большую часть бутылки.

С посылкой от братвы, холодный карцер, не показался таким уж страшным местом. В обще, этот поход в карцер, оставил большей частью приятные воспоминания. Ибо длился он недолго, а водку подкидывали каждый день. Разве что, головная боль с похмелья донимала. Минут сорок с пробуждения. Потом приезжает новая бутылочка, похмелился и всё опять в розовых тонах, а мир становится куда приветливее и светлее. В зоне тоже можно жить – просто надо знать как.

Впрочем, когда вернулся в барак, пришлось слегка сбавить обороты.

-Бригадиром будешь. – Хлопнув его по плечу, сказал Худой. – У нас как раз вакансия появилась. Прежний стучать намылился, ему случайно бревно на голову упало, гы.

-Бригадиром? – Удивлённо моргая, сказал Лёха.

-А ты думал? – Тем же тоном ответил Худой. – Два раза жопу поморозил и уже на теме? Не братан, так дела не делаются. Да если б братуха не статья, не вальнул бы ты мусорёнка и суку – ты и сейчас бы не двинулся ни куда, только обратно в карцер. Сечёшь тему? Не всё так просто братан. Не опускай рук, оставайся таким же отмороженным пацаном и всё будет. Ну, бывай.

Что ж…, первая ступенька. Он думал, что взобрался по лестнице. Но это лишь первая ступень.

А разве бывает по-другому?

Утром следующего дня, он отправился на работу, в качестве бригадира.

Новые обязанности, Лёха выполнял без всякого энтузиазма. Даже стал скучать по топору. Всё-таки, с ним было как-то проще – время тянулось быстрее, находиться на морозе, было гораздо теплее, а тут…, чем заниматься-то? Указания раздал, назначил, кто что делает и слоняешься без дела…, когда первое дерево рухнуло, и кто-то истошно завопил, активно шурша ветками, Лёха сообразил, что его новая работа не только в том заключается. Побежал к дереву, протянул руку помощи – все стоят, смотрят, лениво так, ну, понятно, это они активно сочувствуют пострадавшему. Вон, Бубба только что вытащил сигарету, зевнул, прикурил, почесал причинное место, снова наблюдает за местом трагического происшествия. В общем, шок их захватил по полной программе, не осталось ни одного безучастного! Даже тот мужик, с косоглазием, вон, у дерева присел, вот даже он был просто сражён несчастьем сим! Именно поэтому он храпел с тревожной интонацией, а не с этой отвратительной, пофигистской, которая очень ярко говорит о потерянности человека, для общественно-полезных работ.

Дотянуться не смог, поэтому сменил положение. Дерево просело, внизу что-то захрустело, пострадавший захрипел, и наступила тишина.

Лёха смущённо кашлянув, убрал ногу со ствола дерева. Оглянулся. Развёл руками.

-Ветки очистить надо. – Сказал кто-то.

-Ага, а то не оттащим мы бревно это. – Заметил ещё кто-то.

Все согласно кивать стали. О пострадавшем, ни словом – шок это просто, а на самом деле, все они ужасно переживали за судьбу бедолаги, раздавленного древесным стволом.

Лёха отошёл в сторону, поскрёб затылок руками. Потом пожал плечами и раздал ценные указания. Когда бревно подняли и понесли к груде таких же, где другая бригада занималась более детальной очисткой ствола и его распилкой на куски, при помощи новейших передовых технологий (ручки двуручной пилы, у них были обмотаны нейлоновой лентой, а не обычной изоляцией как у трёх других таких же). Так вот, когда его подняли, павший в процессе работ заключённый, был бережно поднят за ноги и оттащен к тем же брёвнам. В процессе бережной переноски несчастного, голова у него застряла между двумя тонкими деревцами, что было не сразу замечено, так что до места донесли его со слегка удлинившейся шеей. Чему, конечно же, все сильно расстроились. И у них наступил новый шок, сопровождавшийся неадекватной реакцией.

Так бывает. Это защитная реакция организма такая…

-Гы-гы. Зырьте, у него шея терь тоньше хуя, гы-гы.

Ну, шок, холодно там, суровый край, все дела. Бывает, чего уж…

Вечером, к нему подошёл нервный молодой парень, с вечно бегающими глазками. Лёха узнал в нём одного из блатных рангом пониже, они выполняли поручения Худого и других уважаемых людей, но не работали в лесу.

-Ты это, Малой, короче, Папа недоволен в натуре. – Парень присел на кровать, и нервно облизнув губы, чем очень напомнил змею, добавил. – Ты не сечёшь Малой. Ты ж по бригадирской теме рулить должен, а ты по углам шкеришься. Не дело это короче. Ты давай братуха, не тупи, норму в натуре делать надо, без всякого кипеша. Врубаешься?

Лёха кивнул и парень поспешил вернуться обратно, в часть барака, оккупированную блатными…, вдруг подумалось, что следующая ступень – роль вот этой шестёрки, козырной, но всё же шестёрки. Есть ли возможность, как-то перепрыгнуть эту ступень? Или ему, однажды, придётся тоже вот так, по мелким поручениям бегать? Поручения ведь не только в передаче каких-либо слов и приказаний заключались. Иногда нужно было кому-то разбить лицо. Или проломить голову. Как случилось в конце зимы с парнем с нового этапа. Крупный, мускулистый мужик, с мордой в шрамах. Когда он зашёл в барак, даже блатные застыли на месте. От него прямо физически ощутимо веяло мощью, злобой и какой-то смертельной опасностью. Работать он не отказывался, но работал так из рук вон плохо, что в карцер всё равно угодил. Лучше работать, со временем, он не стал. Когда блатные шестёрки пообщались с ним на эту тему, он объявил, что:

-Кондор какой-то сраной урке ни в жизнь прислуживать не будет. Нужно что-то? Встал и сам сделал, всё, базар окончен. Вали отсюда, пока сам можешь.

Лёха не знал деталей, но Кондора долго никто не трогал. Даже охрана поутихла и в карцер за плохую работу его больше не отправляли. Возможно, о нём пытались что-то узнать. Среди блатных царило какое-то подозрительное оживление, некая возня, непонятная Лёхе. А совать свой нос в чужие дела, себе дороже. Он краем уха, да одним глазом следил за ситуацией, но когда наступила развязка и почему, Лёха не понял.

Однажды Кондор вернулся с перекура на улице, где-то за полчаса до отбоя. Такой же молчаливый, разделся, сел на кровать, сложил вещи на тумбочке, лёг на спину и мгновенно уснул.

А вот блатные шестёрки, все вместе ушедшие на улицу покурить, сразу после Кондора, обратно так и не вернулись. Пожав плечами спать лёг и Лёха, к тому моменту уже полбарака валялись без задних ног, хотя до отбоя оставалось ещё минут десять – ничто так не способствует здоровому сну, как изматывающая работа на пустой желудок и последующий ужин, пресыщенный калориями, сверх всяких разумных рамок.

Блатных, не вернувшихся с перекура, они увидели утром. Все пять штук, лежали на плацу, укрытые простынями. И выглядели они так, что Лёху и ещё полсотни заключённых передёрнуло разом - их словно из мясорубки вытащили. Кости торчат наружу, прорвав ватники. Тот, что лежал ближе к строю – Лёха мог и ошибаться, далеко всё-таки, но, кажется, его голову сплюснуло. Как шарик хлебный в пальцах смяли, в этакий эллипс, вот так и с головой парнишки приключилось.

Кондора забрали охранники, в карцер, а куда ж ещё? Только туда и могли…

Через четыре дня, Кондор лежал на плацу, там же, где чуть раньше лежали пятеро блатных, надо полагать, ставших его жертвами. Лёху поразила тогда эта картина – Кондор, даже мёртвый, внушал уважение и лёгкий страх. Словно гранитный голем и ты смотришь на него и молишься, чтобы не дай Бог, это чудище вдруг не ожило, потому что тогда, убежать ты вряд ли успеешь.

Во лбу у него сверкала дырка от пули, вероятно, пущенной в упор. Сложно было представить, что кто-то смог подойти к нему так близко, что бы выстрелить. Казалось, будь он даже в наручниках перед целым строем солдат и тогда никто не сможет его подстрелить. Вокруг раны виднелся непонятный след, словно пальцем, кружок нарисовали. Может, это были следы от выстрела в упор, а может, просто запёкшаяся кровь – он в этом не особо разбирался.

Убили его, конечно, не заключённые, огнестрельного оружия у них не водилось.

Лёха не знал, как и почему парень погиб, он старался о нём вообще не вспоминать – глупо поступил этот тип, с погонялой Кондор. Но кое-что из этого случая усвоил прочно – пойдёшь против системы, будь ты хоть сам Кронос воплоти, так или иначе, но с тобой покончат.

Собственно и Кроноса однажды прикончили.

Хороший греческий миф – самый могущественный из Богов, просто Папка всего и вся. Но и он не смог остаться в живых, завалили его родные детки…

И второе – поручения для блатных шестёрок, бывают разные. Их спектр, весьма широк.

Отслеживая работу своей бригады, выдав пару нагоняев Буббе, без всяких эмоций выдержав пару его злобных взглядов, Лёха задумался о своём нынешнем положении – а ведь и у шестёрок есть некая иерархическая градация.

Он вдруг понял, что сейчас находится в положении шестёрки самого низкого ранга.

И даже с командованием местным, он общается преимущественно через шестёрок рангом повыше. Печально сие..., так расстроился, что прописал пару дополнительных нагоняев Буббе, за несуществующие косяки. Парень, отчего-то, сильно расстроился. Ну, ничего, переживёт.

С новой должностью, Лёха постепенно освоился. Наивная уверенность, что бригадир всего лишь «рукой водитель» и по сути бесполезный элемент на большей части производственного процесса, развеялась не оставив и следа. Нет, конечно, можно было работать так, как он себе это изначально представлял. Команды раздал и под ёлкой спать ушёл - без проблем вообще.

До тех пор пока своя же бригада не задавит или блатные не классифицируют твою работу, как явное вредительство, угрожающее благу всего местного сообщества.

А увольнение с бригадирской должности, как таковое, тут не особо практиковалось. Оно всё чаще заканчивалось либо повышением в местной иерархии, либо переездом на кладбище. Бывали, правда, исключения, имелся своего рода, третий путь. С любой точки тюремной иерархии, практически в любой момент, можно было упасть и на самое дно, в сообщество тех, кто играл ведущие роли в гонках на вениках.

Имелся тут ещё и четвёртый исход в этой своеобразной игре с судьбой. Исход неоднозначный и всё время стремящийся переехать на рельсы других вероятных финалов. Всегда можно было, отказаться от должности, написать заявление на имя кума и просто перейти обратно в рядовые рабочие. Однако это редко кончалось хорошо - почему-то, бригадиру, его прежнюю должность, простые работяги, никогда не забывали. И без санкции блатных, тут легко можно было поутру не проснуться – от сердечной недостаточности, конечно же. Ну а как ещё это назвать? Лежит человек, а у него в сердце металлический прут. Явно же сердце не сможет биться, когда в нём прут, правильно? Вот. А если сердце не справляется, это что? Да, сердечная недостаточность. Трагический, немного даже вопиющий, несчастный случай. И ничего не поделаешь – на всё ведь воля того мужика, что в облаках блатную тему держит.

За такого неожиданно скончавшегося бригадира, блатные не мстили и разбора не устраивали – за время, что он провёл в лагере, один раз, такой бригадир, не известно почему, отказавшийся от своей работы, не проснулся. Труп просто унесли и сразу же про него забыли. Бригадир, обманувший ожидания блатного сообщества, лишался и его покровительства. Почему так происходило, в чём тут причина, и так ли везде, Лёха не знал, и узнавать не собирался. Он от своей должности отказываться не хотел. Он будет идти только вперёд, никуда не сворачивая. Он был тем, кто хотел жить долго, вкусно и желательно на самом верху.

Так что приходилось хорошо выполнять свою часть обязанностей, в этом микромире.

Если бригадир хотел долго жить и хорошо устроиться, ему приходилось суетиться. Нельзя было допускать таких инцидентов, что случился в первый день его работы в новой должности. Людей, конечно, в мире много, но зря их переводить, нельзя, нехорошо это. Нужно было следить, что б никого бревном не зашибло, что бы люди работали, а не прятались в подлеске, нагло отлынивая от работы. И следить, чтоб не переусердствовали, что б зимой не пропотели до исподнего, а потом за пять минут остыли и вот уже почти готовый покойник. А ведь ещё требовалось вести разметку, в основном на глазок – какие деревья на участке рубить, какие не подойдут и так далее. В общем, должность, если браться за дело всерьёз, а не спустя рукава, оказалась не менее загружена работой, чем и место обычного лесоруба-арестанта. Разве что, от работы бригадира, болели не плечи, а голова.

Лёха справлялся, но всё же не слишком хорошо. Сам не заметил, как умудрился вызвать глубокую неприязнь, вверенного ему маленького коллектива, сиречь бригады своей. Когда же обратил на это внимание, было уже слишком поздно что-то исправлять.

Как и почему всё случилось, он не понял. Да и после не смог вспомнить с чего всё началось и почему вышло из-под контроля. Слово там, слово здесь, что-то он указывал, что-то говорил там, потом в другом месте, другому рабочему, вроде сердился и раздражённому бурчал, когда к нему лезли с вопросами – норма на сегодня летела коту под хвост, и успеть к концу дня похоже никак…

А потом как-то вдруг раз и:

-Ну, всё! Хана тебе Малой!!! – Взвыл Бубба, широко размахиваясь топором.

Лезвие топора блеснуло в свете солнца, сейчас оно опуститься вниз, точно в лоб – учитывая габариты владельца топора, башку располовинит в два счёта…

Как-то на автомате всё получилось. Захват, уход в сторону, рывок, Бубба падает. Топор подлетает вверх, слышно хруст и Бубба больше не агрессивный совсем, ногами только дрыгает.

Лёха отступил на шаг назад. Задумчиво глянул на топор в своих руках. С него кровь очень живописно капает на подтаявший весенний снег. Всё как во сне. И топор сам собой вдруг поднимается и снова вниз, снова хруст. Струйка крови летит в сторону, ещё одна в другую и вся усталость, вся боль последнего года, всё напряжение, покидает его так же быстро, как кровь вытекает из огромного тела Буббы, «стахановца», гордости зоны…

Он положил топор на снег, сел рядом с телом здоровяка, ставшего заметно ниже ростом – вместо головы кровавое месиво. Зачем он рубил без остановки? Лёха пожал плечами, отвечая собственным мыслям. Вытащил сигареты. Пустил вверх колечко дыма. Вокруг очень тихо, только слышно как скрипит снег на солнце. Его бригада стоит среди деревьев – рубить они перестали, с каким-то ужасом смотрят на это всё, на труп, на него, на кроваво-красный снег. А Лёха в тихом шоке смотрит на деревья укрытые снегом – ему уже давно не было так хорошо. Словно после долгой болезни, годами державшей его в своих вязких объятиях, он вдруг неожиданно излечился и вспомнил, как это оно - быть полностью здоровым, полным сил и покоя.

-Что тут… - Это охранник, подошёл и осёкся. Топоры молчали без команды «перекур», возмутительно долго, а рабочий день ещё далёк от окончания, вот он и пришёл проверить, что тут произошло. Охранник снимает шапку и выдыхает. – Ну, ни хуя себе, из дому пишут!

-Он его. – Указывает кто-то пальцем на Лёху.

-Он сам упал. – Без всякого выражения, отвечает Лёха. – Прямо на топор.

Смотрит на своих подчинённых зеков, с кривой, злой ухмылкой. Те молчат. Знают они, что к бригадирам блатные присматриваются и что бригадир здесь, без пяти минут блатной, личность, под защитой таких, как Худой и людей посерьёзнее. Они не знали, как поступить и что говорить нужно сейчас – без санкции руководства, блатных, рот лишний раз лучше не открывать, особенно по таким вот вопросам. Может Буббу завалили по приказу, может Худой в курсе – скажешь, как было на самом деле и завтра тебя вот так на вырубке найдут с топором в башке.

Парень, успевший указать, кто Буббино лицо с топором познакомил, сейчас прикусил язык и уже жалел, что вообще разговаривать умеет.

-У него ж вся башка в мясо. – Говорит охранник, слегка наклоняясь над телом. – Тут ударов пять не меньше. Как он так сам-то? Что ты мне тут гонишь-то?

-Бубба был здоровый. – Согласно кивает Лёха. – И упрямый очень. Он каждый раз вставал, а тут, видишь же начальник? Скользко тут. Он снова падает и в топор башкой. А потом встаёт и опять. Ужасная трагедия начальник. Просто вопиющий случай жесточайшего самоубийства.

Начальник мрачно смотрит на него. Взгляд косится на окровавленный топор, всего в полуметре от заключённого. В глазах мелькает страх. Лёха вдруг улыбается, глядя в эти глаза – он чует его ужас, он вдруг понимает, что успеет убить «начальника», ещё до того, как тот выстрелит.

Но он, конечно, не сделает этого.

-Вставай. – Охранник передёргивает затвор, патрон вылетает на снег. – Блять…, - говорит по этому поводу охранник, провожая патрон сердитым взглядом. – Короче, пошли Малой.

-В карцер?

-Не, тебе новый суд теперь. За уёбка этого. – Охранник пинает мертвеца, что бы понятнее было о ком речь. И указывает стволом автомата, куда нужно идти. – Ща в изоляторе поторчишь.

Лёха поднимается, молча кивнув – что ещё они могут с ним сделать? Срок ему прописанный и так слишком велик. Ну, дадут пожизненное. Смертной казни-то в стране нет. А что ему бояться этого пожизненного? Ужаснуться от того, что променяет жизнь дряхлого старика, каким он отсюда выйдет, на ту же участь, но только там где у него точно будут кровать и ужин? На воле, такое счастье бывшему сидельцу не всегда грозит. На воле, люди вольные – там всем плевать на всех. Кто-то омара кушает в ресторане, а кто-то на помойке ищет корочку плесневого хлеба.

Пока шли обратно, под конвоем, пока закрывали его в изоляторе – тот же карцер, только с нормальными стенами и нормальной тёплой батареей, пока всё это было, он думал. И не находил ответов. Случившееся вроде бы было чем-то плохим…, тогда почему на душе так полегчало?

Находясь там, в этой тёплой в общем-то комнате, он, от полной скуки и лёгкого страха за то, что не чувствует никакого раскаяния или даже, простого как морковка, чувства вины, Лёха предался воспоминаниям о том времени, что провёл здесь. Всё, конечно, прошло вскользь, как будто не с ним даже, но вспомнить есть что. Ожидание хуже смерти, не зря ведь говорят. Так что нужно искать способы скрасить его как-то, чтобы в процессе не свихнуться. И он стал вспоминать. Картины этой жизни, этой смены обстановки – он чувствовал, что всё меняется снова. Скоро его будет окружать нечто новое. Топоры вряд ли снова станут его лучшими друзьями, и вряд ли мышцы снова будут ныть от тяжкой работы…, возможно, скоро его лучшим другом станет одиночная камера в зоне для смертников. Смертной казни нынче нет – снова отменили. И зачем? То принимают, то отменяют, чем-то это напоминает онанизм - юридический, но всё же…

Лёха лёг на пол – кровати тут не наблюдалось, да и не нужна она тут. Тёплый пол, от тепла того, казался ему мягче перины. Особенно после почти полного дня на морозе в лесу.

Он закинул руки за голову и прикрыл глаза - перед внутренним взором, проносились картины минувшего эпизода жизни, времени, проведённого в лагере «Дружба».

Минувший эпизод. Лёха всё больше уверялся в том, что так оно и есть. Кривая жизни, снова выводит его на другую дорожку. Даже подумалось, что может быть, Бубба был нужен ему, именно с этой целью. Что если подсознание понимало – вот-вот с ним начнут здороваться деревья, а топоры ругаться матом, по поводу того, что он каждый день руководит жестоким избиением десятка этих самых топоров? Ведь их же каждый день, да по тыщу раз, прямо мордой в дерево, и раз, и раз – в мясо практически…, на лице появилась улыбка.

Вскоре улыбка та пропала, но мысль, её вызвавшая, не ушла полностью. Кажется, так оно и есть – пришла пора менять обстановку. Подсознание сыграло с ним шутку, а Бубба…, ну что ж, бедняга оказался слишком нервным, не слишком ловким. А это значит что? Да, Бубба сам виноват в своей смерти. Фактически, Лёха вообще не причём. Если хорошенько подумать, то становится очевидно, что Бубба всё-таки совершил крайне жестокий суицид. Будущий суд, вряд ли с ним согласится, но разве же этот сумасшедший мир, когда-нибудь прислушивался к доводам разума? Ах, оставьте! Мир свихнулся не вчера, и его недуг лишь прогрессирует. А как же сложно оставаться единственным здравомыслящим человеком, в огромной общей палате для душевно больных! Кто бы знал…, он снова улыбнулся и сосредоточился на недавних воспоминаниях. Что бы извлечь из них все возможные уроки и оставить их прошлому.

Так он прощался с ещё одним странным периодом в своей жизни, так он принимал те изменения, что произошли где-то очень глубоко в его сознании. А они точно имели место быть.

Смерть Буббы, не тронула его, он ничего не испытал, кроме облегчения. С нормальными людьми, так не бывает. Они не избавляются от накопившегося негатива, путём проламывания бошек тех, кто им на рожу не приглянулся…

В то время, Лёха ещё иногда задумывался о возможности побега и даже высоко оценивал свои шансы – если сделать это весной, когда впереди много тёплых дней и легче найти еду, даже просто в лесу. Конечно, он пока не в курсе как эта еда в лесу выглядит и как её ловить, но время есть можно узнать. А как растает снег и уйдут зимние морозы – ушёл в сторонку от бригады, рубишь себе дерево какое, не понравилось как будто, уходишь ещё немного дальше, находишь отмеченное на вырубку дерево и снова рубишь. А потом три шага в заросли и бежать что есть мочи. Когда твоё исчезновение заметят, будет слишком поздно. И делать это надо тогда, когда бригада только приходит на новый участок вырубки, пока контрольная вышка с пулемётом, ещё не оснащена, собственно пулемётом и вертухаем. То есть, в первые два дня работы на новом участке. В остальное время, бежать слишком рискованно. С вышки могут засечь пропажу зека, в течение часа, а за это время далеко не убежишь, в чаще не скроешься. А нужно именно далеко – туда, где за стеной леса, иногда просматривались горы. Он не был уверен полностью, но вполне вероятно, что элемент, вводившийся в кровь и позволявший обнаружить беглеца, имел радиоактивную природу. В горах, от него будет мало пользы. Если успеть добраться до гор – всё, ищите хоть год, найти можно будет, только если вручную прочёсывать местность. Для таких масштабных поисков, охраны в лагере маловато. Привлечение людей со стороны – армия, милиция или ещё кто, всё это требует времени. Когда же поиски организуют по полной программе, элемент, делавший его мишенью, будет полностью выведен из организма. Не зря же им регулярно делают прививки, толком ничего не объясняя. В них нет смысла иного, кроме того, что б обновить «метку». Прививки эти, делают раз в два месяца, значит, что бы исчезнуть с радаров, достаточно полтора месяца не получать «прививок». А если выбрать время удачно – переход на новую вырубку, через месяц-полтора после прививки, то ему потребуется провести в горах всего неделю-две. А если доберётся до них так же, за неделю-две, то и прятаться там, шастая по пещерам не будет никакой нужды – сразу можно двигаться куда-нибудь. Куда именно не понятно, просто подальше отсюда, а там видно будет.

В общем, сложился у него план побега. Вроде бы даже вполне реальный. Так-то не ахти, слишком много неучтённых переменных и случайных обстоятельств, из-за которых всё может накрыться медным тазом. Но это уже был план, с которым можно работать. Хотя он всё ещё не был уверен, что в принципе стоит это делать. Риск слишком велик. Лес для него незнакомая территория, а местные жители…, а есть ли они на самом деле жители эти местные? Ему начало казаться, что «дикие местные», просто сказка распространённая самой охраной.

Что гораздо дешевле любого забора и держит в узде лучше, чем этот самый забор? Только искренний страх пред Духом Нечистым, хех. В общем, убеди человека, что в колодец сам Дьявол погадил и даже помирая от жажды, пить оттуда он не станет. Дёшево, эффективно, почти гениально. Так может, эти местные, правда, просто страшилка? Узнать на собственной шкуре, ему не пришлось. Его планом воспользовался другой заключённый.

Не он один оказался такой умный, кто-то тоже придумал план побега и действовал именно так, как планировал поступить Лёха. Парень исчез в лесу, за неделю до «прививки». Поиски, проводившиеся двумя отрядами охраны по земле пешком и на двух вертолётах в воздухе, результатов не принесли – тела на плацу нет, значит, и результатов нет. Обычно, охрана не упускала случая оставить тело полежать там, что бы все смогли на него полюбоваться. Тоже, видимо, мера исправительная…, Лёха был уверен, что парень ушёл к горам и сумел до них добраться, но точно сказать не мог. Охрана перед ними естественно не отчитывалась. Он был разочарован этим событием, даже махать топором стал еле кое-как. Впрочем, не сильно это отличалось от обычного нынче стиля его работы – усталость не отпускала. Она копилась и множилась, делая каждый день, каким-то горячечным сном. Его гениальный план побега, кто-то использовал и теперь, во второй раз, подобный фокус уже не пройдёт, теперь они подготовятся к тому, что бы подобное не повторилось…, однако, меры обеспечения надзора за работающими в лесу, не изменились никак вообще. Почему? Дураку опыт не наука? Или им всё равно, даже если вся зона сбежит? В чём дело-то? Где тут собака порылась, а?

Через неделю, сбежал второй заключённый, точно так же.

А спустя пять дней, ещё один. Этот был самым отчаянным. Бежал, когда вышку очистили от леса и там уже скучал охранник. Предупреждений и выстрелов в воздух, не случилось. Очередь была короткой, не особо прицельной. Ноги срезало у колен. Перевязка парню уже не потребовалась. Помер от потери крови, до того, как его вытащили на чистый от леса участок.

Второй беглец, повторить подвиг первого, не сумел – не слишком умён был, ничего не продумал и не догадался двинуться в сторону гор, а может просто заблудился и сбился с пути. Его тело, появилось на плацу, через два дня после побега. В дырках, чёрно-бардовое от грязи и крови.

Меры охраны опять никак не изменились. Как будто участившиеся случаи побегов, их совсем не волновали. Впрочем, попыток повторить удачный побег, в тот год больше не последовало.

Побег, не был удачным. Ни одна из попыток не закончилась хэппи эндом. Наверное, потому и не изменились меры по обеспечению надзора и охраны мест работы заключённых. В этом просто не было нужды. Километры тайги сами по себе неплохой «забор», но были у администрации лагеря и свои козыри в рукавах. Хотя скорей уж у этой тайги они и были, просто сдавали их исключительно на ту сторону стола, где расположилась эта клятая охрана.

Однажды они снова вышли на работы, выстроились для переклички, но она всё не начиналась.

У административных зданий, стояли люди. Охрана, человек пять и какие-то непонятные личности в кепках, плотных куртках, пошитых из какой-то странной ткани. У каждого из неизвестных, имелось ружьё древнее мамонта, но блиставшее хорошо начищенными металлическими деталями. Сразу видно, что к оружию своему эти люди относились с большим уважением и заботились о нём, может даже лучше чем о себе самих.

Один из незнакомцев стоял возле крупного брезентового свёртка и без всякого выражения смотрел на заключённых. Лёха взгляд тот не понравился сильно, словно в глаза…

-Ебать, овчарка лагерная, сука… - Пробормотал кто-то пожилой.

Лёха неосознанно кивнул – были тут овчарки. Их не использовали практически и не особо понятно, зачем вообще держали. Даже в поиске беглых, те собаки не участвовали. Может, по разнарядке они и должны были искать беглых, след там брать и всё такое, но, видимо, держали их тут лишь как дань традиции. Сами охранники, ломать ноги по весям и топям тайги, особо не стремились, предпочитая вертолёты и радары. Радар не тявкает, поводок не рвёт, за случайной белкой не погонится, дрессировать его не надо и кинолог к нему тоже без надобности. Что уж говорить, если первого заключённого из серии побегов искал только вертолёт, а второго – видели они один из отрядов, вышедший на поиски. Пошарохались вокруг вырубки, пуская дым сигаретный, да обсуждая, у кого из начальства жена красившее будет, а к вечеру вместе с колонной заключённых, в лагерь отправились. Трудно представить, что эти «трудяги» от деятельности лагерно-охранной, будут весь день бежать за отчаянно рвущей поводок собакой.

Однако кроме врождённой лени и пофигизма есть ещё инструкция – должны быть собаки? Должны. Вон они, в вольере салом обрастают, чё надо вообще? Такой ответ мог бы быть кому-то представлен, если б сюда комиссии ездили. А они тоже к природе дикой не особо тяготели.

Охрана спорила с незнакомцами. Слов не было слышно, но жестикуляция сомнений не вызывала. Шёл жаркий спор. А он украдкой смотрел в лицо «местного», всё-таки, они не сказка, эти ребята тут и правда есть. Совсем не дикари какие-то, вполне обычные люди…, если не смотреть на ружья и в эти глаза. Чем-то они напоминают обычных китайцев, этакие горожане на природе, из офиса душного выбрались, свежим воздухом подышать. Но их глаза! Очень меткое сравнение с лагерной овчаркой, но собаки лагеря, отличались ленью и внушительной толщиной торсов. Изредка, когда их выводили погулять на плац или за ворота, удавалось собак тех увидеть. И, несмотря на патологическое безделье, сказавшееся на их, если можно так выразиться, фигурах, в их глазах была некая злоба, какая-то бездна, свойственная тому, кто всегда готов убивать. Однако глаза собак излучали скорее ленивую расслабленность, этакую нирвану в кубе. Такое бывает и у людей – работать не заставляют, кормят как на убой. Тут любой размякнет.

Эти «китайцы» не размякли. Их никто, за то, что они в принципе есть, не кормил и работать им, похоже, приходилось. В глазах того мужика с брезентовым свёртком, он видел смерть. Настоящая бездна, глаза того, кто убивать умеет и не видит в этом, ничего плохого или приятного – это просто норма жизни, убивать просто надо и неважно как ты к этому относишься. Потому что либо ты выходишь из игры, либо начинаешь понимать и отношение к убийству, становится нейтральным, ты просто делаешь то, что делать должен и никаких эмоций, кроме удовлетворения от качественно проделанной работы. Да, вот именно. Лёха зябко поёжился – эти люди, убийство для них, просто часть работы. Но, наверное, они убивают животных, охотятся и убивают, ничего страшного…, а долго ли от убийства оленя, до убийства человека? Особой-то разницы нет, главное поставить того человека, которого убиваешь, на нужную полочку средь других моральных извращений и инсинуаций. И всё, человек становится ещё одним оленем, только с двумя ногами. Этакий олень-инвалид, хитрый, наглый, опасный – олень, на которого охотиться приятно вдвойне.

Спор длился минут пять, может чуть больше. Наконец, охранник поглавнее, махнул рукой, что-то сказал своему сослуживцу, тот убежал в административное здание. А «китаец» развернул свёрток. Оттуда выпала рука. Да, самая обычная, синюшная такая, рука. Парень поднял её и положил в свёрток. Вся зона затихла, все обратились в слух и Лёха смог услышать пару обрывочных фраз. В купе с развёрнутым брезентом и той горкой тухлой плоти, вперемешку с форменной робой заключённых, что б понять, что же произошло, их вполне хватило.

Первый зек, сбежавший много дней назад, сбежал не сильно далеко.

-Пидоры сука… - Прошипел кто-то рядом – он тоже услышал. Может даже больше чем Лёха.

Эти «китайцы» долго гнали парня по лесу. В горах потеряли, но искать не перестали.

Однако первым его нашёл Михал Потапыч.

Так, в России, частенько называли одного из коренных обитателей лесов. Медведь его нашёл. Задрал, а тело положил в ветках, что б подгнило – Михал Потапыч, отличается не только большой известностью в массах, Михал Потапыч, славится и как известный гурман. Любит он мясо с душком…, спор возобновился, когда охранник, бегавший в администрацию, вернулся и всучил «китайцам», пачку банкнот. Стало понятно, в чём интерес этих страшных местных.

А спор касался медведя. В какой-то момент, главный из охранников, громко рявкнул.

-Нет! Хули не ясно? Где эти блядские горы, а где мы? Ваш ёбаный Михал Хуятыч, сюда и не сунется. А если чё – пулемёты есть. Всё, базар окончен.

Ответил ему высокий «китаец», неожиданно чистым русским языком и тихо – однако звук его голоса, всё равно пронёсся по всей площади. Странный тембр, случается он у людей иногда, вроде тихо говорит человек, а слышно далеко-далеко. А бывает и наоборот – орёт, а ничего не понятно, толи человек орёт, толи мусоровоз где-то рядом, в яме забуксовал.

-Он мясо попробовал. Он захочет ещё, а у вас на вырубке, шведский стол.

-Я всё сказал! – Рявкнул охранник. – Не буду я вам за медведя платить. У нас уговор только на беглых, всё, вас к выходу проводят.

«Китайцы» пожали плечами и как один двинулись к воротам, не дожидаясь сопровождения…

Лёха подвинулся поближе к батареи. Стал смотреть в потолок. Почему это воспоминание, ещё достаточно свежее, никак не проявилось раньше? Кажется, в тот день у него стал странно похрустывать позвоночник, а ночью, судорогой свело левую ногу, и он около часа не мог снова уснуть, проснувшись от собственного воя. Больно это, когда судорога сводит мышцы…

Михал Потапыч пришёл вечером, когда охранники клевали носами, а зеки вывесили языки на плечо. Лёха не видел его, никто из бригады не видел. Просто кто-то истошно завопил с другой стороны вырубки, спустя минуту застрещал пулемёт. И всё, бригадир скомандовал продолжать работу, а сам пошёл узнать, в чём там дело. Медведь появился из леса, схватил заключённого и утащил в заросли. Преследовать голодного мишку, никто не ринулся. Подумаешь! Зеков много, одним меньше, одним больше…, спустя три дня Михал Потапыч снова заглянул на огонёк и снова утащил заключённого. И опять пулемётная очередь лишь воздух сотрясла. Люди начали бояться выходить на работу, но что было сделано? Охраны вышло больше в лес на работы, вот и всё. И вроде даже сработало – неделю не появлялся Михал Потапыч.

А потом пришёл снова и на этот раз, он снёс вышку. Вот вроде просто зверь, но за два раза, сумел догадаться, что вышка несёт смертельную опасность.

Одного из заключённых, двигаясь к опорам вышки, медведь заломал ударом лапы – парень умер на месте. В этот раз, медведь так же не обошёлся без своего экзотического обеда, но теперь он утащил вертухая. Снёс опоры, вышка рухнула, охранник стал дико орать, медведь взревел, что-то захрустело, раздался новый вопль, быстро стихающий в чаще лесной…

Через неделю, перед перекличкой, на плацу стояли те же, а может какие-то другие «китайцы», за их спинами лежал громадный медведь. Пасть оскалена, туша в крови и дырках от пуль, а в лапы воткнуты два крюка. Он получили то, что хотели, забрали крюки и ушли.

-Надеюсь, это тот самый блядский медведь. – Прорычал начальник и, дав знак убрать медведя, приступил к перекличке. «Китайцы» не ошиблись и не обманули, больше Михал Потапыч на вырубку не приходил…

-И кто потом скажет, что дикая природа, коварна и жестока? – С усмешкой проговорил Лёха, поворачиваясь к батарее другим боком. – Мишка просто хотел есть, а его зверски убили. Хех.

Мысль показалась интересной и забавной. Минут пять он с улыбкой смотрел в потолок. Потом вернулся к прерванному занятию, прежде глянув на дверь – нет, не слышно ничего и никого. Может, про него вообще забыли? Может он умрёт тут от голода, а спустя сотни лет, археологи откопают комнату, найдут его тело и будут гадать, какому Богу его принесли в жертву и зачем? Хех…, ну а что. Площадь, вокруг здания, и забор. Если оставить настояться лет этак тысяч пять, получится почти что сакральный древний город.

Почему-то, вспомнилось сейчас, как два заключённых, что-то не поделили на перекличке. Он не видел и не слышал, что и как было, только финал. Охрана ринулась к толпе со всех сторон, людей стали оттеснять и в получившейся просеке, он их увидел.

Один лежит, держась за шею – между пальцев торчит ложка и толчками хлещет кровь. Заточка, ему в горло прилетела. А вот убийцы не нашлось. Он сразу смешался с толпой. Труп убрали, пару раз главный охранник прокричал требование признаться, кто это сделал. Никто не сознался, конечно, и охранник махнул рукой. Стал грозно перечислять все кары, что вскоре обрушатся на зону и её обитателей. В этот момент, скрипнула дверь одного из бараков. Появился там пожилой мужчина, с кустистыми бровями, тот самый, что в день местной самодеятельности занимал один целую скамейку. Он громко сказал:

-Сердце у мужика слабое было, не иначе.

Наступила продолжительная тишина. Охранники сердито косились на заключённого, на толпу, что-то иногда бурчали, с такого расстояния им не слышное. Наконец, охранник со сканером, спросил у своего непосредственного начальника.

-Сердечная недостаточность?

-Сам же всё видел. – Буркнул начальник. – Тут явный сердечный приступ.

Вот так и умер человек от проблем с сердцем. И ведь не поспоришь – сердце то и, правда, остановилось. Не бьётся оно у мертвецов, как-то так оно сложилось, ничего и не поделаешь.

Лёха заворочался на полу – возникло странное чувство, словно это воспоминание неспроста, что-то оно знаменует. Не как факт, нет, что-то возможное, что-то, что его…, то же что ли заточкой завалят? Н-да…, лучше о том не думать. Лучше думать, как бы занять место того пожилого мужика. Верховная власть в зоне, была именно у него. Не полноценная, не абсолютная, но такие эпизоды показывали, кто и чем управляет в подобных местах. Наверное, это и означает «чёрная зона»…, интересно, а как было в тех зонах, о которых говорил Старый? Он говорил о зонах из своего прошлого, а по виду ему лет этак шестьдесят было. Тридцать лет назад, как это было? И был ли тогда в зоне, вот такой мужик с кустистыми бровями, который ненавязчиво указывал вертухаям, как им поступать в той или иной ситуации? Что-то не верится, что Старый был прав и всего тридцать лет назад, всё было совсем по-другому. Может, чуть-чуть не так, но всё же, Лёха подумал, что вряд ли он увидел бы особо много отличий, окажись в зоне, какой она была задолго до его рождения. Наверное, Старый просто преувеличивал.

Принесли еду – то, что всем давали вечером после рабочего дня. Лёха был несколько удивлён, он не надеялся на нормальный ужин. Возможно, постарались блатные, а может, так было принято, спросить возможности ему не представилось.

На следующий день его вывели из зоны, под конвоем из четверых охранников. За воротами ждала автозак, он ехал в нём совершенно один, если не считать водителя и второго охранника, на пассажирском сидении. Ехать пришлось не слишком долго и воспоминаний никаких не возникло, только лёгкая тоска. Удивительно, но он привык к «Дружбе», как ни странно это, но лагерь сумел стать для него чем-то вроде дома. Немного же потребовалось времени, что б он привык к нему. Удивительное всё же существо человек. Ко всему он привыкает. Что с ним ни делай, он повоет, поноет и вскоре начнёт с теплотой в сердце, вспоминать былые деньки. А когда повезут в другое место, искренне будет переживать, что покидает привычное место. Даже если там он не знал ничего хорошего. Или дело просто в нём самом? Лёха не сумел ответить на этот вопрос.

Пытался повспоминать что-нибудь из жизни в лагере, но перед глазами, почему-то, всё стоял лес, его участок вырубки, укрытый зимним белым одеялом. Где ещё можно увидеть такую удивительную красоту? Всё-таки, лес это нечто. Бетонные коробки городов, не выдерживают никакого сравнения с истинно дикой природой. Там душа живёт, только там понимаешь, что в городе, душа стонет и плачет. Среди листвы и снежных простор, не тронутой человеком природы, душа всегда поёт. Словно в лесу, сокрыто нечто мистическое, таинственное, давно утраченное людьми. И оно, это мистическое, очень яркое, светлое, наполненное первозданной чистотой.

И почему он раньше не понимал, как прекрасен самый обычный лес?

Наверное, потому что в лесу нет контрастного душа и телевизора. Зато полно комаров, мошкары и медведи там где-то бродят. Наверное, это как с сигаретами. Раз покуришь, захлебнёшься кашлем, а то и вовсе в обморок шлёпнешься и в шоке, как люди вообще курят? Но берёшь вторую сигарету и понимаешь, что-то в этом есть. Третью – точно что-то в этом есть. А после четвёртой, ты уже не понимаешь, как можно жить без сигарет.

Только в отличие от сигареты, лес дышит самой Истиной, в нём есть нечто такое, что человек успешно похерил и забыл, много-много лет назад.

Автозак остановился. Его вывели наружу. Полуразвалившиеся здания, скучающие люди в камуфляже, не всегда даже с оружием. Полно «китайцев» с баулами, говорят исключительно на русском – маскируются, что бы потом неожиданно проголосовать за отделение от Российской Федерации и организовать свою республику, которая потом присоединится к Поднебесной. Хех…, его сопроводили в хвост поезда, в грузовой вагон. В нём воняло. Не фиалками конечно. Очень похоже, что раньше там перевозили скотину.

Дверь закрылась, стало темно. Поезд тронулся не скоро, Лёха успел порядком замёрзнуть. Учитывая, что весна в полном разгаре и ветер полон влаги, это не сложно было сделать. Вот не околеть в пути – тут проблема, но он с ней успешно справился, спасибо ватной тужурке и бутылке водки, которую охранник сунул ему со словами «от братвы, на прощание». Смутило сильно это вот на «прощание»…, но не сильно. Он уже привык к мысли, что настало время переезжать. Скоро он окажется на новом месте, в новой обстановке. Он даже начал фантазировать на тему что это будет и где. Почему-то, хотелось, что бы это было нечто вроде «Дружбы». Постоянно на природе, свежий воздух, птичка орёт – даже зимой она не соизволила заткнуться, так-то, оно даже работать приятно становится. Но, конечно, только в роли бригадира. Махать топором и исходить потом, а потом подвывать от ломящей боли в мышцах, как-то ему уже совсем не хотелось. Как заставить человека, не обращать внимания на прекрасное и оставаться глухим и слепым, ко всему вокруг? Да очень просто – заставь его работать с утра до ночи, а к вечеру не забывай на стол бутылку ставить. И у него не будет ни сил, ни желания, что-то изменить или что-то сделать. Это дороже чем религия, требует содержания целого штата вооружённых людей, но гораздо эффективнее. Так и тут, в лагере «Дружба» - это ведь, по сути, миниатюрная копия человеческой цивилизации в нынешнем её виде. Миниатюрная и концентрированная.

Поезд остановился вечером. Дверь открылась, два вооружённых человека в форме, вывели его наружу. Когда они проходили через пустую площадку, вокруг которой проглядывали только поля, да лес, поезд снова тронулся в путь.

Более-менее обжитым, тут выглядело только, то место, что находилось впереди – строения, утопавшие в зелени. Вокзал – он был чем-то похож на клопа. Площадка, метров десять длиной, пять шириной, маленькое облупившееся здание с надписью «касса» и давно выцветшим гербом СССР на боку, вот и весь вокзал. А за ним город, который Лёха видел из зарешёченного оконца самого маленького автозака, какой ему доводилось видеть. Рассчитан он был, видимо, на гномов, ехать пришлось, согнувшись в три погибели.

Из оконца было плохо видно, но судя по бесконечным деревьям и одноэтажным зданиям, его привезли в какой-то небольшой посёлок, с крошечным количеством населения. Остановились перед большим зданием, с колоннами и статуей Ленина во дворе. Молча, его вывели из машины, молча же, проводили по пустым коридорам, в небольшой зал, уже знакомой ему по убранству. Из мебели там были только стулья, клетка для подсудимого, трибунка для прокурора, скамейка для адвоката, сам прокурор и стол с судьёй (они обычно идут в комплекте с деревянным молотком).

-Жвала не открывать, еблом не махать. – Впервые с ним заговорили, вталкивая в клетку.

-А я в туалет хочу. – Сказал Лёха, когда решётка с лязгом закрылась.

-А меня ебёт? – Сердечно ответил ему охранник.

-Простите, вас кто-то ебёт? Какой ужас! – Ехидно ухмыляясь, ответил на это Лёха.

-Чё? – Рыкнул охранник, делая шаг клетке, от которой уже успел отойти.

-Чё за делюга блять? – Это прокурор, грозно хмуря брови.

-Эта сука…

-Ебало закрыл. – Снова шипит прокурор. На него глянул. – Ты тоже. Ща всё быстро сделаем, и вернёшься в зону. Не хуй тут, понимаешь.

-Вася. – Это уже судья, морща своё сильно пожилое, в каком-то смысле женское, лицо.

-Простите Настасья Петровна, день какой-то сегодня…

-Вася, мне насрать какой у тебя день. – Буркнула судья, всё-таки с женским лицом. – У меня у самой пиздец, а не день. Огород перекапывать пора, а тут этого гондона привозят. Я вам что блять? Когда захотели, дёрнули и всё? А огород кто мне вскопает?

Последовал гневный монолог, полный матом. Кончился он тем, что прокурор обещался помочь с копкой огорода, и судья мгновенно просветлела лицом.

Лёха присел на скамеечку, чувствуя, что попал куда-то в прошлое. Причём очень далёкое. Он бы сейчас не удивился, если б в окно заглянул мамонт, сена немножко попросить.

Во всём том судебном разбирательстве, он не смог удивиться только одному – и прокурор и половина охраны и судья, все были «китайцами», отлично говорившие по-русски. Привык уже, похоже, к этим людям непонятной национальной принадлежности. Или они эскимосы? Тут и не понять…, начался суд с того, что Настасья Петровна затребовала свидетелей.

-Так это. – Вася поднялся со стула. – Я ж обвинение не зачитал.

-Эммм… - Судья нахмурилась, потёрла лоб пальцами. – Действительно. Ну что натворил этот уёбок? Давай я претворюсь, что не в курсе.

-Ну да, это…, вот. – Вася объявил, что заключённый обвиняется в убийстве, с особой жестокостью. Убил, значит, человека, путём семи ударов топором по голове.

-Я не виноват. – Громко сказал Лёха, когда прокурор закончил речь. – Он сам упал.

-Семь раз?

-Да, госпожа судья, ровно семь раз. Вы не представляете, как я был поражён, наблюдая это ужасное зрелище. Он падал, вставал, поскальзывался и падал снова. Если бы не шок ужаса той ситуации, я бы обязательно помог ему и остановил бы это безумство, но, увы…

Лёха развёл руками, с трагическим лицом.

-А мне этот уёбок нравится. – Вдруг заявила судья.

-Благодарю. – Лёха изобразил поклон. Судья улыбнулась.

-Так, Вася, свидетели эти штопанные где?

Вася кашлянул и заявил, что свидетели не приехали, потому что у них и так дел по горло. Судья, с сильно не русским лицом, но хорошим греческим именем и отчеством, устало попросила хотя бы заключение патологоанатома. Его прислали, видимо, по электронной почте, потому как:

-Ну и что это за нахуй в кирзачах? – Рыкнула судья, изучая бумажку только что полученную от прокурора.

-А что не так? – Удивился Вася.

-Всё не так. – Судья стала читать, хмурясь и беззвучно шевеля губами. Потом положила бумажку на стол. Глянула на прокурора. – Вася, туда садись.

Вася глянул куда. На судью посмотрел.

-Что? Наденька заболела. Короче, не беси меня. Будешь протокол вести и прокурорствовать попутно. – Вася, понуро голову повесив, уселся на место секретаря. Стал печатать на чём-то, что из клетки видно не было. – Ты что там печатаешь Вася? А ну стери всё быстро. Я тебе сейчас продиктую что надо. Так…

И часа два, Лёха слушал, как судья диктует. Свидетельские показания как диктует, как речь адвоката диктует и перебранку прокурора с адвокатом и самим судьёй.

-Вам бы Настасья Петровна, детективы писать. – Уважительно молвил прокурор, когда на бумаге появился образцово-показательный судебный процесс.

-Благодарю. Отправь копии свидетелям, пусть эти уёбки подпишут и вернут – лично, не копию, блять, что б никаких мне там копий! Совсем они там что ли? Так…, ну вроде всё понятно.

Она повернулась к Лёхе, который мрачно смотрел в пол.

-Подсудимый, ваше последнее слово.

-Я не виновен.

-Вася, записал? Не признаёт вину.

-Ага, плюс пять лет к сроку…

-Как это? – Судья стала бумажки какие-то смотреть и с места на место перекладывать. – Поменяли что-то? А я почему не знаю? Надя что ли бумаги не передала? Что это ещё за херня?!

-Я пошутил, Настасья Петровна. – Улыбается Вася.

Судья с полминуты мрачно смотрела на Васю. Тот сконфуженно кашлянул.

-Я сына с собой возьму, мы огород вам завтра к вечеру весь перекопаем.

-Вася, вот я всегда знала, что ты хороший человек! – С улыбкой молвила судья.

Спустя пять минут, ему накинули срок. В протокол внесли прямую речь, из которой следовало, что подсудимый вину признал и в содеянном полностью раскаивается.

-Не подпишешь – прилепим ещё два убийства в вашей ебанутой зоне. – Добавила судья, страж закона и неподкупный столп законности в Великой державе, что гордо зовётся РФ!

После подписания протокола, ему объявили, что учитывая помощь следствию, раскаяние и так далее, срок скостится на четверть.

-Но это, конечно, так, для красоты. – Завершила судья зачитку приговора. – По совокупности у тебя столько, что ты по выходу сам повесишься. Хули старику-сидельцу делать на воле?

Он так на неё посмотрел, что судья отшатнулась и резко скомандовала выводить подсудимого прочь, да конвоировать на место…, он подумал было, что обратно, в «Дружбу». Однако первые его предчувствия не подвели. Декорации сего мира бренного, снова сменились и как всегда, радикально. И во второй уже раз, это случилось не по его воле.

В какой-то момент, он даже подумал, что теперь, по его воле, декорации не будут меняться многие годы – грустно как-то это очень.

В этот раз везли в другом автозаке, без окошек, просто стены. Перед тем как залезть внутрь, Лёха обернулся и спросил у «китайца» в форме.

-Куда меня теперь?

-Туда. – Сказал мужик, указав рукой куда-то в сторону бескрайнего моря деревьев. – Давай уже заходи что ли. У меня смена из-за тебя на сутки дольше стала, а фляга-то стоит, перебродит же к хуям. Я потом как с ней буду-то? И салу походу пизда. – Лёха уже поднялся, а «китаец» продолжал бурчать, закрывая двери. – Сёмка-то перекоптит его нахер. Я ж не сказал когда убирать, а он же второй раз всего коптит-то, поганец, ну точно, ухуячит всё сало, блять, и как…

Бурчание превратилось в неразборчивый шёпот, хлопнула дверь, заурчал мотор, бензиновый конечно. Какие ещё в наше-то время? Ну, есть, конечно, на газе, спаренные, говорят, атомные двигатели для легковых автомобилей разрабатывают. Да когда ещё их сделают – участвовал он в теоретической работе по этой части. Лига Наук зачем-то сбросила по всей стране такие задания. Хм, а может, так они и находят молодых, да одарённых? Сбрасывают этакие задачки без ответов и получают результаты, куда-нибудь на отдельный сервер, где сидит десяток мудрых дядей, которые результаты смотрят, а потом пальцем так – куяк! Вот этот пиздюк, подаёт надежды. И дальше смотрят, а люди Лиги уже вынюхивают, что за пиздюк, где живёт, как учился, папа-мама есть, обуть легко или жизнь уже помотала…

Странные тут «китайцы». По-русски без акцента, сына у него Сёмка звать, сало жрёт, самогонку гонит. Где он вообще? Хотя, пожалуй, теперь важнее ни «где», а «куда».

Полдороги он отчаянно пытался вспомнить, куда же его отправили отбывать заключение? В голову ничего не приходило. Весь процесс, до самой отправки в «Дружбу», он был то в отключке от побоев, то в полной прострации от сознания того, что всё же попался, что уже не выйдет из заключения – не выйдет молодым. Это было даже хуже тех двух тотальных избиений. Даже хуже работы в лесу, когда ударило за сорок мороза. Понимание, что теперь вся жизнь вот такая – в робе, с топором, под дулом автомата. А когда всё это кончится, как сказала судья – кому нахер нужен старик сиделец? Или обратно, домой, в зону или на помойках объедки таскать. Он не питал иллюзий. Будучи стар, он утратит и своё здоровье и свой ум – так уж мы устроены, старость делает нас слабее, во всех смыслах. Не понимать этого, может обычный обыватель, с утра на завод, вечером до хаты, поел, и спать, а по выходным пивко и телевизор. Нет там времени, что б что-то такое сильно понимать. Да и желание, получить такое понимание, тоже преимущественно, отсутствует. Он же неплохо был знаком с биологией – маленькое такое хобби, в свободное время от работы, связанной с физикой пространства. Лёха понимал, как круто он попал, какие проблемы нарисовали ему Жека и сама судьба. Тяжко было очень от этого, и память не удерживала почти ничего. Он словно этакий ёжик, только тот в клубок сворачивается, выпуская иголки, а он в апатию завернулся как в одеяло…, а может, всё дело в том, что ему не слабо перетряхнули голову.

-Алексей, - мягким голосом, проговорил он, обращаясь к стене автозака, - а могло ли быть так, что от полученных травм, вы, совсем чуть-чуть, буквально самую малость, но всё же ёбнулись?

Он с минуту смотрел на стену. Потом криво улыбнулся и сам себе ответил.

-Не скажу точно, уважаемый мой друг, но есть мнение, что люди, говорящие со стенами и самими собой, по определению, психически не совсем здоровы. Как вы на это смотрите?

Ответить умному человеку, на этот, своего рода, научный вопрос, Лёха не успел – машина подпрыгнула на ухабе, его подкинуло вверх, и он шмякнулся об пол. Головой. Конкретно затылком. Мысли разбежались, перед глазами плывут разноцветные круги.

-Не дрова везёшь… - Прошептал он, чувствуя, как мир уплывает куда-то далеко-далеко.

Сомнительно, что он долго был в отключке. Оклемался, пострадал от жажды, попробовал постучать в стену, с воплем «в туалет надо!» - машина как ехала, так и едет. Пришлось терпеть. А потом, когда автозак остановился и его вывели наружу, оказалось, что на дворе занимается рассвет. В полном молчании, его передали людям в камуфляже, и машина поехала обратно. Так же молча, его повели на территорию. Да, в тихом офигевании он оглядывался по сторонам – никто не запрещал вертеть головой, наручники так и не надели, хотя на нём, по всем статьям в совокупности получалось аж три трупа. Впрочем, тут наручники смотрелись бы глупо. Длинный изгибающийся забор, увенчанный мотками колючей проволоки. Через каждые десять-пятнадцать метров, вышки, не с автоматчиками, а, как и в «Дружбе», с пулемётами на подвижном лафете – вертятся во все четыре стороны, лёгким движением руки. Эти вышки могут поливать свинцом как подступы к лагерю, так и сам лагерь. На воротах два человека с автоматами, ворота ещё мощнее, чем в «Дружбе», а за ними большой двор, окружённый с трёх сторон, мрачными, трёхэтажными коробками зданий, соединёнными в торцах, дополнительными пристройками, в виде толстых коротких переходов. Административные здания, видимо, стоят за этими коробками, а сами коробки – зона и есть. Только другая. Как ещё её называют - «крытая».

Его перевели из зоны в тюрьму. Теперь и небо всегда в клеточку…, всё стало только хуже.

Завели в левое здание от ворот, сдали другим охранникам. Те, указывая дорогу путём тыканья стволами автоматов в спину, привели его в кабинет с белыми стенами.

-Док. – Прозвал один из охранников. За передвижной ширмой, тоже белой, кто-то кашлянул, чихнул, сказал «ууу зззараза» и снова кашлянул.

-Бухает опять. – Проговорил второй охранник. Первый поморщился, шумно вдохнул.

-Ага, - сказал он, - спиртягу глушит.

-Док, спирт для нужд хозяйственных привезли, а ты его…

-А ты мне не указывай тут! – Рявкнули из-за ширмы, сиплым, но грозным голосом. Потом из-за неё вышел высокий худой мужик с бородой лопатой и красным носом. – Ишь! Только от титьки мамкиной ещё, а что-то…, ик! Блять…, ик! Ебать мои старые…, ик! Да чё за ху…, ик!

Доктор выставил вперёд ладонь, сказал «ща блять» и минуты три без остановки икал. Потом буркнул что-то неразборчивое, скрылся за ширмой. Последовал шумный глоток, новое «ууу заррааза!» и спустя пару секунд, доктор снова явился к ним. Подозрительно щурясь, стал смотреть в пол. Охранники растерянно переглянулись, врач подождал ещё пару секунд и удовлетворённо крякнув, глянул на Лёху.

-Итак! Новый человек в коллективе? Нужен осмотр? Или он болен?

-По форме осмотр и в хату его.

-Сделаем. – Доктор кивнул три раза - каждому из присутствующих отдельно и пригласил Лёху к маленькому столику в углу комнаты. Столик тоже оказался белым, если не присматриваться, вполне можно сначала об него запнуться и только после этого понять, что он тут вообще есть. Лёха сел на стул. – Руку на стол, пожалуйста. – Положил руку. Док поморщился. – А рукав закатать? Он нормальный? – Это док у охраны спросил, дополнительно покрутив пальцем у виска, что б понятней был смысл его вопроса.

-Три трупа, но так вроде не дебил. – Ответила охрана.

-Я не знал, что вы собираетесь брать кровь. – Сказал Лёха, закатывая рукав. – Проверяете на инфекционные заболевания, во избежание развития привнесённой извне эпидемии?

-О бля. – Врач сел за стол. Высморкался в белый платочек, положил его в карман. – Умный что ли? Ух, ты! Редко к нам урок с мозгами садят. Не из воров часом?

-Да мужик он обычный. В сопроводиловки с «Дружбы» написано, что блатные его к себе тянули, а он там завалил кого-то. Вот его нач.колонии сюда и спихнул.

-Я не специально. – Поспешил вставить своё слово Лёха. – И вообще, он сам виноват.

-Разговорчики! – Рявкнул второй охранник.

-Да похуй, пусть пиздит, тебе-то что? – Сказал первый.

-Ну, не положено вроде…

-Положено, не положено…, у подъезда вон наложено, оно там положено или не положено? – Охранник попытался что-то сказать, но его товарищ продолжил. – А ему как-то похуй, оно уже наложено и по тротуару размазано. Сечёшь присказку?

-Ну, нет вообще-то…

-Вот и не буксуй. Хрен с ним. Он ещё даже не полностью под нашей ответственностью.

-Как это? – Удивился охранник, а вместе с ним и Лёха.

-Как-как? – Пояснил доктор. – Если болен чем заразным, мы его в автозак, на вокзал и обратно в «Дружбу», нам тут только эпидемии не хватало.

Разговор врача и охранников стих, Лёха тоже молчал – не мешал врачу работать. Учитывая как от того несло спиртом, лучше действительно не отвлекать. У него взяли кровь, заставили помочиться в баночку, измерили температуру, давление, исследовали дозиметром радиации.

-Кхм. – Сказал врач, когда дозиметр начал слабо трещать. – Вам что каждый месяц «метку» вводят? – Лёха неуверенно кивнул, но врач даже не обратил внимания. Убрал дозиметр, снова взял кровь, попутно бурча что-то о «энштейнах недорезанных».

Процедуры закончились небрежным жестом ладони врача. Лёху вывели в коридор, тычком пальца указали направление, по коему следовало двигаться и вскоре они остановились перед металлической дверью белого цвета. На ней было написано «карантин».

-Заходи. – Сказал охранник, открыв дверь. Спустя несколько секунд, она захлопнулась за новым заключенным, и он остался в полном одиночестве, любоваться белыми стенами, обитыми чем-то мягким, пружинистым. Пол тут был такой же. Карантин, видимо, выполнял двойную функцию, и для больных и для психов сразу. В виду мягкого пола, кровать не полагалась. Туалет имелся и на том спасибо. Правда, туалет отличался великой простотой – дырка в полу, размером с большое яблоко, закрывавшаяся большой пробкой. Что б в дырку попасть, требовалась некоторая ловкость. А попадать придётся, потому как в ином случае, будет плохо пахнуть. Рядом с «туалетом», лежит рулон туалетной бумаги. Судя по его толщине, им уже не раз пользовались.

Лёха уселся в углу комнаты, откинулся на спину и прикрыл глаза. Возникло стойкое ощущение, что из зоны, его перевели сразу в дурдом. И странно, но вдруг показалось, что он, наконец-то, именно там, где и должен был оказаться ещё года три назад, в тот самый день, когда газовая горелка начала ругаться матом и возмущаться тем, что её включают слишком уж часто…

Он прикрыл глаза, и как-то само собой возникло недавнее воспоминание – странно, но он даже улыбнулся, на душу накатило нечто вроде тёплой тоски. Именно так. Тоска, но положительная, ведь он скучал по месту, которое умудрилось стать для него домом. Привык он к бараку, к вырубке этой клятой…, вспомнился момент, когда он отошёл от падающего дерева недостаточно далеко. Толстый ствол толкнули жердью, но он не подался. Поэтому пришлось подойти и рубануть ещё пару раз. После чего он отошёл на прежнее место, да не совсем – на шаг ближе к дереву остановился. Парни толкнули дерево, оно затрещало, падая вниз, и щепки полетели в разные стороны. Он успел закрыть лицо рукой, но недостаточно быстро. Одна из щепок воткнулась в плечо, щепки помельче, распороли ладонь.

Как-то автоматически сунул руку под рубаху и стал поглаживать плечо, там, где в него воткнулась острая щепка…, пальцы скользили по гладкой ровной коже. Шрам, маленький, но всё же шрам, куда-то пропал. Лёха открыл глаза. Глянул на ладонь. Вот они, мелкие шрамики, которые оставили щепки, распарывая кожу ладони. А на плече, следов нет. Что за новости? Он расстегнул рубаху, выгнул шею до хруста, ощупал плечо ещё раз – нет шрама. Прикрыл глаза, попытался вспомнить всё ещё раз – нет, всё точно, щепка воткнулась в плечо, его сняли с работы спустя два часа, потому что с кровоточащей раной он не мог продолжать выполнять свои обязанности, и отправили в лазарет. Так всё и было. Но где тогда след от раны?

Волосы на затылке встали дыбом, спину прошибло потом. Он тяжело дышал и с некоторым страхом озирался, ожидая, что всё начнётся снова, что сейчас стена скукожится, станет похожа на лицо, потом ехидно улыбнётся и скажет:

-Ну, чё, говнюк, думал, что сможешь спрятаться от нас? Гы.

Стена не кукожится. Покосился на другую. Вроде тоже в порядке…, а что если стена за спиной изменилась и в этот раз отрастила длинные клыки и сейчас тихо изгибается, что бы откусить ему голову? Он икнул и прыгнул через всю комнату, ещё в полёте развернувшись к той самой стене. Грохнулся на пол, на спину. Приподнял голову и ещё раз посмотрел на стену.

Перед глазами вспыхнуло то же самое воспоминание.

Теперь щепка втыкалась в другое плечо. Он ощупал его пальцами. Рубец на месте.

Лёха вытянулся солдатиком и минут пять смотрел в потолок. А затем открыл рот и рассмеялся. Спустя минуту он уже хохотал до слёз.

Память сыграла с ним шутку. И это было так смешно, так за…, а что если такие шутки и в других частях памяти? Смех стих. Лёха хмуро смотрел вверх и в душе растекался липкий ужас.

-А я вообще Лёха? – Едва слышно прошептал он.

Вновь прикрыл глаза. Нужно было подумать. Нужно было повспоминать. Ему вдруг начало казаться, что разум уплывает куда-то далеко-далеко. Не ровен час, он так совсем свихнётся и не надо будет даже говорящих стен.

Лёха сел к стене. Снова закрыл глаза. Надо вспоминать. Нужно понять, что не так. Почему его память играет такие странные шутки. Впрочем, он знал почему. Пусть он подавал большие надежды в физике пространства, а после в боевых искусствах, но всё же кое с чем по психологии он был знаком…, надежды. А ведь если подумать, то он выбрал не ту дорожку. Ну, какой из него преступник? Насмотрелся гангстерских боевиков блин. На первой же крупной сделке с героином, попался на мусорского скупщика и был продан собственным ближайшим…, другом? Кхм. Жека думал так, считал себя его другом. Он тоже так считал. Но так ли это? Друзья предают…, нельзя никому верить. Никогда нельзя. Люди предают. Они сделаны так.

Память. Нужно собрать себя по кускам, раз уж выясняется, что он начал рассыпаться.

Он точно был учёным? Лёха погрузился в воспоминания – лаборатории, медали на олимпиадах, радость от достигнутых успехов. Всё это было. Как проверить, что это действительно было? Проще всего найти документы, какие-либо упоминания. Но это невозможно здесь…, о! Как он мог об этом не подумать? Лёха сосредоточился на том, о чём не вспоминал уже несколько лет.

Перед глазами потекли формулы, графики, специфические термины.

Спустя полчаса он счастливо улыбнулся – всё, что он вспомнил, он понимал и даже так увлёкся, что снова минут пятнадцать размышлял над теорией «вещественного пространства», гласившей, что пространство есть материя, базовая составляющая всего вещественного, но неспособное соединиться в сложные молекулы, пока не образуется достаточно мощного источника притяжения – чёрной дыры. В которой, пространство перековывается в форму базовых частиц вещества. Материя, из простейшего своего естественного состояния, превращается в более сложные формы – кварки, бозоны, фотоны и так далее. Очень интересная теория и дискуссии по ней ведутся жаркие…, велись. Может быть, сейчас уже пришли к какому-то выводу и стабилизировали теорию, может даже внесли её в научную картину мира. А то и вовсе в учебниках школьных, о том ныне пишут…, и если бы не говорящая центрифуга, может быть, в списке имён создателей теории было бы и его имя. Отец, наверное, был бы очень горд, услышав, чего достиг его сын…, если он ещё жив. Если ему вообще это интересно…

Почему-то, совсем не получается вспомнить, как выглядит отец. Впрочем, учитывая, сколько лет они не виделись, тут нет ничего удивительного.

Так, первая часть памяти, даже если слегка искажена, всё-таки реальна.

Каратэ.

Лёха минут десять вспоминал, с грустной улыбкой – зал тоже был его домом, а парни и девушки в нём, чем-то вроде семьи.

Грёбанный Ван-Дамм…

Вот какого члена не сиделось ему в плакате? Ублюдок. Вечно он пытался вылезти оттуда и отобрать у него чашку с кофе, видите ли, у него режим, ему алкалоиды нужны, для поддержания тонуса и нормального роста мышечной массы, мудак бельгийский…

Лёха поднялся и начал выполнять одну кату за другой, все какие знал. Потом провёл по воздуху все удары, какие вспомнил. Повторил их из одной стойки, потом из другой. Напоследок сделал сальто. Так как не делал его уже пару лет, кончилось оно тем, что Лёха воткнулся головой в пол. Что-то хрустнуло, он тихо пискнул и свалился навзничь. Но довольный как слон – память в порядке. Просто она слегка искажена.

-Я не ебанулся! – Радостно воскликнул он. – Я лишь слегка не в себе!

Новости счастливей, за последние годы, пожалуй, у него не было. Ну, разве что кроме той, когда удалось дико выгодно продать маленькую партию героина и прикупить партию побольше.

И, как и тогда, к радости снова примешался укол совести.

-Если не продам я, продаст кто-то другой. – Ответил он своей совести, точно так же как и тогда. Совесть матерно выругалась, но была вынуждена признать его правоту, и убралась обратно в свой угол, полный стенаний и ничем не оправданной боли, типа «моральный садомазохизм».

Он снова начал вспоминать ближайшие события. И тут радость поутихла – снова какие-то проблемы. Некоторые события искажены. Вспомнился мини-забег петухов по бараку. Уже все легли, но блатные отчего-то заскучали. Они подняли петухов, отправили одного за вениками к охране, с наказом передать, что требует веники Худой. Когда парень вышел прочь, блатные тут же начали делать ставки на: «пулемётчик на вышке спит или нет?».

-Спит сука. – Буркнул Худой, спустя десять минут, отдавая пару купюр своему товарищу.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, что бы понять, почему он так решил – не раздалось резкой харкающей трескотни пулемёта и не закричал человек, которого пулями рвёт на куски.

Петух вернулся с вениками, и начались мини-гонки, от туалета к выходу и обратно. Народ смотрел, болел, подбадривая фаворитов, которые после дня с топором в руках, еле двигались…

Лёха не мог вспомнить лиц людей, скакавших на своих «скакунах». Но помнил, как до слёз смеялся, вместе со всеми. И ещё. Отставшему от всех, самому слабому петуху, пол барака плюнули в лицо. Просто подходили и смеху ради плевали. А он стоял в центре прохода, в одних трусах и растирал по лицу слёзы и чужие слюни…, тут память дрожала, как картинка в пустынном мареве. Лёха помнил, как он подошёл и тоже плюнул.

И одновременно он помнил, как ему было противно видеть эту вакханалию, помнил, как он не стал смотреть на мини-гонки, как отвернулся и лёг спать.

Это поочерёдные воспоминания? Сначала его мутило от таких развлечений, а потом он научился ими наслаждаться? Или эти воспоминания вовсе ложные и не было первого или второго события, а то и обоих их не было? Не понять. Воспоминания накладываются друг на друга, словно всё это происходило в одно и то же время. Весело было тем вечером…, Бубба. Парень был зол на него. В тот момент, когда кинулся с топором – что там произошло? И снова память как винегрет.

С одной стороны, он раздражённо, что-то оскорбительное бросает и это становится последней каплей, Буббе срывает флаг. А с другой – Бубба ни с того, ни с сего, кидается на него…

-Я что же, просто ни за что убил парня? – Холодея изнутри, шепчет Лёха. Он постарался разделить память, как-то понять, что в ней ложно, что создано разумом в качестве оправдания, а что реально, что было на самом деле. Фиаско, причём сокрушительное. Вместо того что бы получить верный ответ, он только получил ещё кучу деталей, противоречащих одна другой. В итоге он так запутался, что уже был уверен, что и вовсе, сам на Буббу кинулся и зарубил его нафиг, просто потому что на душе погано было и хотелось негатив скинуть. Хорошо, что Буббу он убил его же топором. Иначе, в этот момент, он бы сам себе в лицо плюнуть попытался бы.

Впрочем, это копание в воспоминаниях, ему не сильно помогло. С ужасом, Лёха начал понимать, что память искажается лишь ещё сильнее. Он пытался разобраться в деталях, но лишь наплодил новых, то ли вспомнив их, то ли создав в собственном воображении…

Левая стена вдруг подёрнулась дымкой. Волосы встали дыбом. Он скосил взгляд.

-Ты не думай даже. – Прошептал Лёха, вдруг сообразив, что вот те складки в метре от пола, жутко напоминают бровь. А чуть в сторону, тоже складочки от мягкой обивки, ну очень похоже на нос…, толи кажется, толи складка под «носом», слегка исказилась, словно в ехидной улыбке.

-Господи, боже мой… - Выдохнул он, чувствуя, как по спине бежит струйка пота – стена. Он не ошибся. Она улыбается. Мерзко, ехидно. Её глаза пока закрыты, но он уже слышит, как она дышит. С хрипотцой так. Оно и понятно – там же всё в подушках вот и…

-Не надо… - Пищит Лёха, сжимаясь в комок в углу комнаты.

Складки «глаз», трепещут. Складка «рта» стены, искажается, он уже видит чёрточки на «щеках», от движения уголков «губ». Вот-вот она оживёт и начнёт разговаривать. Кажется, вторая стена тоже отращивает себе глаза…, а ведь он тут уже три дня сидит. Может в этом дело?

-Ну, чё уёбок, не скучал тут без нас? – Ехидно говорит…, нет, стена ещё «спит». Более того, складки разглаживаются, стена снова становится, просто стеной.

Говорит охранник, вертухай тот штопанный, что привёл его сюда.

-Н-нет. – Мямлит Лёха.

-Заходи, сосед у тебя будет. – В комнату вталкивают подтянутого, мускулистого зека.

-Начальник, ты гонишь? Нахуй мне сосед? Давай хату одиночку. Не гони в натуре.

-Ты мне побазарь ещё. В темпе блять зашёл и в угол сел.

Мужик на пороге вскрикивает, потом запрыгивает в комнату.

-Ебанутый? – Вопит он, крутя пальцем у виска. – Ты себе в бочину стволом ткни придурок.

Охранник, молча, закрывает дверь. Лязгают замки. Мужик садится у стены и мрачно смотрит на него. Лёха смотрит в ответ, иногда косясь на стены – вроде не оживают…

-Здорово. – Говорит зек, с лёгким подозрением косясь на пальцы Лёхи. Внимательно смотрит. В памяти тут же всплыли «особые» выходные дни в бараке – в такие дни, блатные и просто зеки, делали наколки. Имелись в тюрьме свои мастера этого дела. Они ценились и пользовались уважением других заключённых. Полезным делом занимались. И не только потому, что набивка сложной красивой наколки, отнимала иной раз годы – есть чем заняться, пока тянешь срок, но и потому, что их профессия несла важную функцию. В такие дни, новым петухам в обществе барака, в принудительном порядке, набивали наколки. Чаще перстни на пальцах. Человек, знакомый с тюремными наколками, с одного взгляда мог по этим перстням сказать, кто перед ним и можно ли с этим человеком здороваться, касаться его, брать что-то у него или нет.

-Малой, наколку сделать не хочешь? – Словно наяву, услышал он вопрос, лучшего кольщика в их бараке. Собственно, других в бараке всё равно не было, так что лучший он был на все сто.

-Нет. – Ответил Малой тогда и снова стал смотреть в пол.

-Н-да. – Кольщик отвернулся и Лёха услышал его новые слова. – Немой его назвать надо было, а не Малой. Молчит вечно, мне аж не по себе становится, чё там у него в башке не понятно…

-Мужик да? – Говорит новый сосед по палате…, в смысле по камере.

-Да. – Отвечает он, украдкой глянув на стену. Брови, нос, рот, всё пропало. Стена снова стала просто стеной. Фух…, как гора с плеч.

-Я тож. В отрицалово ухожу, а пока…, - мужик воровато оглядывается и почти шёпотом говорит. – Блатные реально живут. Если проканает, авторитет подниму, и всё, в дамки сразу. Сечёшь в натуре? – Лёха улыбнулся – похожие мысли были и у него, чуть раньше, пока Буббе голову не вскрыл…, н-да. Не стоило, наверное, этого делать.

-Ты не парься, что я одиночку требовал. – Парень улыбнулся приветливо. – Я не из-за тебя. Просто хня такая по отрицалову, оно против режима в принципе, сечёшь? Да и солиднее в одиночке. Свихнуться правда можно, но бля! Братан, кто не рискует, тот звёзд не колет, сечёшь?

-Ну…, не совсем. – Признался Лёха. Он тюремный сленг, кое-как разбирать научился, а тут в речи смешалось всё – и слэнг уличный и тюремный и вообще какой-то сугубо специфический.

-Не парься, потом вкупишься в тему.

Помолчали. Иногда бросая друг на друга короткие взгляды. Наконец, новый постоялец камеры не выдержал и снова заговорил, озвучив, похоже, общую мысль.

-Без обид братан. Но ты зачем на меня так похож?

-Ну… - А как он ответит? Лёха растерялся. Он и сам отметил, что парень зверски на него похож внешне, разве что не такой мускулистый как он. В общем, не нашелся, что ответить и сказал слова, которые, может быть, говорить не стоило. – Может быть, потому что в Сомали снова идут дожди, а горбатый кит, больше не плавает в Северных морях, вымышленной страны Оз?

Сосед моргнул. Потом ещё раз. Почесал затылок. Лёха уже сожалел, что позволил себе так высказаться. Подобные вещи помогали выйти из сложной ситуации, когда он не хотел отвечать на вопрос или не знал, как продолжить беседу. Иногда, такие слова приводили людей в бешенство, иногда пугали их. Чаще это было просто интересно. Особенно после того, как занялся каратэ. А вот до того, подобные словесные пируэты, напрямую угрожали здоровью – знал по опыту. Как выяснилось, не все люди бывают вежливые и адекватные. Некоторые, оказавшись в растерянности, вместо замысловатой речи, предпочитают выйти из ситуации более простым методом – коленом в пузо, локтем в дыню.

-Гы. – Вдруг улыбнулся сосед по камере. В глазах мелькнули искорки веселья. – А вы, уважаемый, обращали внимание, как странно ведут себя сегодня ласточки? Как вы думаете, если они перестанут так громко курлыкать, уровень ВВП России, в целом повлияет на рост пшеницы, в Афганистане или, как и прежде, там по-прежнему, расти будет только маковая коробочка?

Лёха расплылся в улыбке и, не удержавшись, расхохотался. На душе вдруг стало очень светло, и даже тепло. Он впервые встречал человека, который мог ответить так же виртуозно и остроумно, в заданном ключе полубезумного разговора. Обычно, если люди пытались так ответить, оно выглядело грубо, криво, как-то излишне наигранно. Кто пытался играть в эту игру, они ведь не только с речью путались, ошибались в построении этого логического венегрета, они забывали о главном – о выражении лица. Вместо заинтересованно-сосредоточенного лица человека, который не понимает, какую ахинею он несёт, у них обычно слегка идиотская улыбка, извиняющийся взгляд человека, который как раз прекрасно понимает, что придуривается и он сам и его оппонент.

-Лёха, Малой погоняла. – Сказал Лёха, всё ещё улыбаясь.

-Лёха, Немой. – Сказал парень. – Хех. Мы ещё и тёзки. В натуре, бывают в жизни чудеса.

Как-то разговорились. Оказалось, что Немой из того же города, и тоже когда-то занимался наукой, правда, в совсем другой области и не так удачно.

-Когда из Лиги прислали проверочные эти работы, я их нахер завалил. – Признался Немой, с лёгким налётом тоски. Но он, не желая идти на поводу собственных эмоций даже тут, после этих слов, заявил слегка агрессивно. – И ничуть не жалею. Ну, их нахуй! Этих лигоглотов ебучих. Гы. Лигоглоты они в натуре. Да и вообще, не моё это. Я на чёрный пояс почти сдал.

-Ага? – Удивился Лёха, разговор продолжился, и почти всё время, они оба удивлённо смотрели друг на друга.

-Ебать, Малой, если б не был тут, сказал бы что ты пиздишь и такой встречи в такой вот камере никогда не было! – Воскликнул Немой. – Мы ж с тобой считай с одной судьбой! Пиздец.

-А у тебя отец кто? – Вдруг сказал Лёха. Немой с полминуты на него смотрел, растерянно моргая.

-Да ну нахуй. – Поморщился он, наконец, и махнул рукой. – Не может быть. Это уже совсем какой-то индийский фильм будет, а не наша сраная реальность.

-Согласен. – Ответил Лёха и эту тему больше не поднимали. А спустя минут двадцать разговора, выяснилось, что весьма серьёзные различия в их судьбе всё же есть.

-ВДВ, в Новосибирске служил. Старший сержант по дембелю. Во. – Немой показал наколку на кисти – там синеватая надпись «ВДВ». Лёха нахмурился – из недавней памяти звоночек. Немой его понял без слов и, кисло кивнув, сказал. – Да, базару нет, знаю, зашквар это по сути, хоть так и не говорят по этой теме и вроде как зашкваром не считается, но один хуй - кто строем ходил, тот по вольному жить уже не сможет. А я не согласен! – Рыкнул он, скрипнув зубами. – И по отрицалову буду идти, пока блять не коронуют или не завалят. И по хуй вообще.

-А если к сукам отправят?

-Ну, сдохну значит. Или их положу. Срок у меня такой, что стариком на волю. А кому я там нахер сдался, старый, да с отсидкой на полжизни? Кореш у меня был, два года отмотал. Вышел и что? Работу найти не может, мусора вечно цепляются. Это разве жизнь? Он год мотался как говно в прорубе, а потом плюнул и с голодухи лоха обул по полной. Теперь в Магадане чалится, уважаемый человек, с ворами за руку здоровается, ряха вот такая. – И показал что-то с телевизор размером. – Так что братан проверено. На кичу раз попал – это на всю жизнь. Общество у нас такое братан. Пидоры, шкуры и фраера. А над ними волки, блатари. Само общество так хочет. А мы люди маленькие, хули нам против него идти? Их всё равно больше. Лучше уж стадо пасти, чем быть ещё одним бараном, к тому же больным и усталым, которого топчат остальные. Сечёшь, Малой? Я наверх пойду. И похуй мне всё, я их пасти буду, в одном стаде с ними блядями ходить, западло мне в натуре.

Лёха некоторое время молчал – он вдруг вспомнил, что и у него был такой знакомый. Тоже два года, тоже год мотался, пытаясь вернуться к нормальной жизни, а потом плюнул на всё и, нет, не ограбил никого – выставил квартиру своего соседа и неделю пил, да проституток вызывал. Его закрыли. В Магадане он сидит. И ряха тоже – вот такая! Это не один и тот же человек-то?

Спрашивать не стал, уже и от тех совпадений, что услышал, как-то не по себе становится.

Лёха свернул разговор на тему спорта, которым они когда-то занимались. Что интересно – оба ходили именно на киокушинкай. Жёсткий, но ограниченный строгими правилами спорт.

Даже устроили маленький спарринг.

-Эй! – Возмутился Лёха, когда в ухо прилетел маваши.

-Чё? – Удивился Немой.

-Нельзя так.

-Как блять нельзя? Ты киокушином занимался или чем блять?

-Нельзя в голову в спарринге бить!

-Кто сказал?

-Федерация киокуши…

-Ебал я твою федерацию. Мы сами по себе занимались. Вот так можно. – Маваши в ухо – еле увернулся. – А вот так нужно. – Маваши в другое ухо, заблокировал, но выйти из блока не успел – прямой в живот. Пока Лёха у стены постанывал, Немой присел на корточки и с улыбкой сказал.

-Федерация из киокушина залупу сделала. Это каратэ братан, реальная тема, а федерация из неё ёбанный танец лепит. Учись как надо, пока я жив.

Лёха оклемался только к вечеру, там как раз принесли еду. Когда подходили к чашкам, стоявшим у двери, случилась странность. Лёха остановился и почесал затылок. Чашка стоит одна.

-Странно.

-Чё не так братан? – Сказал Немой, подходя к двери.

-Чашка одна. А нас… - Он замолчал. Немой уходит к стене, с чашкой в руках. Да косится на него как-то шибко подозрительно.

-Слышь братуха, я, конечно, рад, что тёзка ты, и пацан ты в натуре реальный, но ты с ума не сходи, лады? Я дуриков не люблю. Вдруг ты ночью придушишь меня? Не нахуй, или ты нормальный, или я тебя ночью сам придушу. Сечёшь?

-Секу. – Лёха взял чашку, ушёл к другой стене.

В тот день больше почти не общались. Поели, сдали чашки через щель в двери и улеглись спать. Странно, но впервые за все дни в этом «карантине» Лёха уснул сразу и спал так хорошо, что проснулся полностью отдохнувшим.

-Скучно. – Заявил Немой, заметив, что Лёха садится у стены и протирает веки, слипшиеся со сна. – Давай поспарингуем что ли? Ну, или поработаем чисто на удар. Веришь, нет, пока ты дрых, я вот от той стены прятался. – Показал на стену. Ту самую. Лёха нервно поёжился и ещё с минуту косился, она там опять не отращивает себе глаза и нос? Вроде нет.

Поспаринговали, отработали пару десятков ударов, в общем, незаметно время пролетело, пропотели оба на два раза и вымотались, как будто на настоящей тренировке побывали. И мелкие травмы, как и было бы оно в реальном зале, тоже получили. Немой обзавёлся кровоподтёком на скуле, Лёха теперь щеголял припухшей губой. Но по углам рассаживались, довольные больше, чем кот, стыривший со стола хозяйскую сметану.

Снова общались, в какой-то момент, о науке заговорили и даже поспорили – Немой на некоторое время утратил все блатные примочки и вдруг заговорил почти как учёный. Посреди спора они оба, на автопилоте поправили очки, которых на них не было. Так этот момент развеселил, что смеялись пару минут в унисон. Пока охранник в дверь не ударил и не заорал «Заглох там блять!», не могли остановиться. В общем, время пролетело незаметно. Когда за ним пришли, Лёха с тоской покидал привычную камеру. Уже не хотелось ему отсюда уходить.

-Давай братан, не парься за всю херню.

-И ты Малой не парься. Прорвёмся, хули нам Лёхам эта шняга? Прорвёмся братан.

Охранник повёл его по коридору, второй приотстал, закрывая дверь. Проворчал что-то, шагнул в камеру. Осмотрелся. Пожал плечами и снова стал закрывать дверь.

-И с кем говорил? Ёбнулся что ли... – Сказал охранник, мысленно проклиная начальство за то, что двери пустых камер, требовалось закрывать так же, как будто там кто-то есть. А нафига спрашивается, если в камере нет никого? Идиотизм блин…

Миновав полкилометра извилистых, пустых коридоров, остановились перед дверью с полустёртым номером. Последовала команда, Лёха встал у стены, закинув руки за спину. Лязгнул замок. Его втолкнули внутрь, дверь за ним закрылась.

-Здравствуйте. – Сказал он, входя внутрь.

-И тебе не хворать. – Ответил ему пожилой мужик, сидевший на нижнем ярусе, двухъярусной кровати. – Там свободно. – Указал он на верхнюю полку таких же кроватей у другой стены.

-Там занято. – Мрачно рыкнул какой-то черноволосый худой мужчина, сидевший на кровати у противоположной стены. – Жди пока, я скажу, где ляжешь.

-Ашот, - нахмурился пожилой, - его уже не приведут обратно. Ты же видишь, матрас даже сменили. Он всё, по этапу дальше по…

-Я всё сказал. – Мужик этот отвернулся и что-то сказал другому, мускулистому, низкорослому крепышу, сидевшему на другой стороне кровати. Между ними карты, разложенные прямо на матрасе. Игра продолжилась. Лёха пожал плечами, и некоторое время стоял у дверей. Он потратил это время с пользой - осмотрелся. Кроме пожилого, Ашота и крепыша, тут обитали ещё три человека. Один, тоже не маленький, с короткой бородой, находился рядом с Ашотом, в досягаемости вытянутой руки. Второй лежал на кровати и, видимо, спал, повернувшись носом к стене.

Третий блестел глазами, наблюдая за новичком. Блестел, потому что свет падал сильно под углом, а над ним имелась тень от шконки. Парень спал под нижним ярусом нар. С этим всё понятно. Пожилой и спящий, скорее всего мужики. Ашот смотрит за камерой, тот с картами и второй, который сейчас оценивающе осматривает его, приблатнённые, шестёрки Ашота. В общем, понятно кто власть держит, кто электорат, а кто бомжует, лишённый всех человеческих прав.

Хех…, а ведь как на свободе. Вот Ашот – это мэр. Его шестёрки – мусора и чинуши помельче. Пожилой и спящий – избиратели. Бомж помоечный – парень под шконкой…, н-да, не только прямая связь, но даже и в переносном смысле получается та же картина. Вот она, Россия в миниатюре – эта самая треклятая камера. И где-то за этими стенами, устроился, Пахан, смотрящий за всей зоной. Президент, если на фраерском говорить, а не по понятиям…

-Чё ты лыбишься фраер? – Говорит тот, что сидит на кровати.

-Да так, ничего. – Опустив взгляд, отвечает Лёха. Не стоит хамить, но и особо сильно прогибаться нельзя. Слабость карается. Жестоко и быстро.

-Чё ничего?

-Ничего, что могло бы кого-то оскорбить. Я вспомнил прежний лагерь. Худой тоже любит играть в карты.

-Худой? – Ашот отложил свои карты и снова на него глянул. – Ты в его бараке чалился?

-Да.

-А как там Корень поживает? Со здоровьем проблем нет?

-Нет, у него всё в порядке со здоровьем. – Ашот и его шестёрки осклабились, блеснули глаза – они знают, конечно, что Корень давно помер. Человек он не последний был, уже все зоны страны в курсе, что его больше нет. Сейчас, за лживость его подтянут, этого глупого фраера, который пытается выехать на знакомстве с мёртвым авторитетом. Сейчас они ждут, как он распишет о своей дружбе с Корнем, как он с ним за руку здоровался, как Корень слёзы горючие лил, провожая Малого на другую кичу…

-У тех, кто в земле лежит, здоровье всегда в полном порядке. Ничего не болит, никуда не надо и вертухай может хоть обделаться от воя – в земле на всё плевать.

Пожилой хохотнул. Ашот скривился злобно. Его подручные улыбнулись, но заметив реакцию командования, тут же изобразили праведное негодование.

-Сдавай. – Командует Ашот, хмуря лицо своё очень восточного типа. Его партнёр по игре, сдаёт карты. Пожилой удивлённо смотрит на Ашота, а тот делает вид, что поглощён игрой.

-Мне долго тут стоять? – Спрашивает Лёха, спустя минут десять.

-Можешь там присесть. – Ашот указывает рукой. На занавеску, за которой стоит унитаз. Но при этом жест такой неопределённый, что не поймешь, куда конкретно он показал – на парашу или всё-таки на кровать, под которой сейчас отдыхает некто ему незнакомый? Однако намёк понятен. Лёха нахмурился, слегка приосанился – он чуял неприятности. Что-то пошло не так. Но что и почему, он не понимал, да и не собирался. Нужно следовать советам Немого. К чёрту разум и оценку местности, к чёрту логику. Нужно быть как зверь.

Нужно реагировать сразу, а думать потом.

-Я не совсем понял, где именно. Может, ещё раз скажешь? – Говорит он и Ашот слышит, как неуловимо изменился голос. Он ложит карты. Задумчиво смотрит на Лёху. И в глазах виднеется раздражение, в них какая-то злоба. Ашот на взводе. Может, у него был плохой день, может, вспомнилось что-то и тоска съедает – хочется ему сбросить свой негатив, хочется отыграться на ком-нибудь. Старая как мир истина – сделай кому-нибудь побольнее, что бы самому стало легче.

Ашота не устраивает петух, что отдыхает под шконкой. Его по-настоящему уже не унизить, он и так на самом дне. Ашоту нужно что-то не сломленное, что-то цельное, что бы это сломать и растоптать, ощутив удовлетворение, ощутив радость от чужой боли. Он - настоящий человек, почти без глупостей цивилизации. И избежать проблем, возможно, уже не удастся.

-Малой, ты идиот? – Вдруг говорит Ашот. Отлично, прекрасно они знают, что за новый пассажир прибыл в камеру. И, наверняка в курсе его биографии. Ашот не может просто взять и растоптать этого человека – его не поймут в блатном коллективе. Что впрочем, не фатально, не поймут? Ну, значит, не поймут. Если он расправится с очередным мужиком, для него это не кончится катастрофой. Конечно, если нет других косяков. Он сможет отвертеться, сможет восстановить авторитет, если его авторитет вообще пострадает в этом маленьком эпизоде.

Когда риски так малы, а на душе кошки не просто скребут – рвут там всё в мясо, можно и поступить не совсем хорошо, совсем чуть-чуть, выйти за рамки. Именно это Ашот и собирался сделать, но пока, видимо, не совсем определился, стоит ли, может само отпустит?

-Нет, я не идиот. Но твой жест, я просто тогда смотрел в другую сторону. Я тебя уважаю Ашот, Худой хорошо о тебе отзывался. – Лицо Ашота слегка разгладилось. Он даже улыбнулся.

Может быть принесёт и Ашот не пойдёт на поводу своих эмоций.

-Сдавай. – Снова говорит он, отворачиваясь от Малого. Пожилой мужик вскидывает брови, он не понимает что происходит, но чует опасность и благоразумно молчит.

Прошло ещё минут десять. Лёха терпеливо ждал и когда Ашот проиграл партию, а его шестёрка сказала «да не парься, когда сможешь бабло отдать, тогда и отдашь», он понял, что ждал напрасно. Да и шестёрка, похоже, не совсем шестёрка. Судя по тону, они примерно равны в местной иерархии…, теперь Ашот смотрел на него с трудом сдерживая бешенство.

Проблем можно было избежать.

Десять минут назад. А теперь всё.

-И чё ты там в дверях потух? – Рычит Ашот.

-Я там устроюсь. – Лёха указывает рукой на свободную кровать. Ашот ощерился в хищной улыбке. Но преже чем успел что-то сказать, Лёха просто прошёл вперёд, миновал столик, стоявший посередине камеры и сел на кровать, откинувшись спиной на стену. Ашот позеленел.

-Ничё ты борзый. – Качая головой, говорит парень, что не участвовал в игре.

Ашот делает знак рукой. Парни поднимаются на ноги.

-Ни какой жести. Борзометр подрихтуйте и всё.

-Базару нет Ашот.

И оба подходят к его кровати. Как Немой тогда в камере сказал?

-Мне один хуй сидеть до старости. Меньше срок не станет, а больше – и чё? Я всё равно стариком выйду. Так что похер вообще.

-Не стоит этого делать. – Мрачно говорит Малой.

-Поздно каешься Мальвина…

-Слышь! – Рявкает Ашот. – Беспредел в туман. Никакой херни. Ясно?

-Ясно, всё пучком будет.

Они уже перед ним. Оба тянут руки, хватают за плечи. Лёха как квашня, расслабился, они тащат его на себя, над головой проплывает край кровати – теперь.

Всё тело напрягается, он изворачивается как зверь в клетке и удар головой приходится точно в челюсть одного. Парень падает с воем, хлещет кровь. Второй не успевает понять, что происходит – свободной рукой, кулаком в челюсть. Оба на полу, но они уже поднимаются. Ашот тоже. Его лицо подёргивается, он уже жалеет о том, что всё это начал.

Лёха не останавливается – бьёт ногой в лицо одного. Парень снова падает, на этот раз слишком быстро и неудачно. Затылок врезается в пол, слышится хруст. Он поворачивается ко второму и получает в нос. Боль такая, что весь мир становится красным. Лёху отбрасывает к кроватям, он с воем хватается за разбитое лицо, а под дых уже стучат один удар за другим, он сгибается в бублик, падает. Его пинают двое. Ашот не удержался, решил не ограничиваться наблюдением? Или решил, что всё вышло из-под контроля?

-Ашот! – Громко говорит пожилой. Пинающих ног становится две, отвлёкся Ашот.

-Не лезь не в своё…

Договорить у него не получается. Лёха изворачивается как змея и хватает пинающие его ноги. Он рывком дёргает их и рычит от злости и боли. Он чувствует, как красная пелена накрывает – это бешенство, то самое, что уже бурчало в его душе, когда у его ног умирал Бубба.

Парень падает спиной на кровать и хрипит от боли – не бывает мягко, когда с высоты своего роста, падаешь на угол металлической рамы. Он вышел из игры, временно конечно, с ним пока можно не продолжать и переключиться на Ашота…, но зачем?

Он подпрыгивает и двумя ногами бьёт вниз. Хрустят кости. Парень дрыгается в конвульсиях, Лёха не рассчитал немного, и одна нога врезалась в шею. Шейные позвонки сломались, а может просто раздавлено горло и это болевой шок – да вообще плевать.

В голове расцветает огненная роза. Он падает на колени. Роза становится ярче, а затылок пробивает страшной болью. Он поворачивает голову – снова к нему летит табуретка. Дважды по башке получил. И третий удар его вырубит, это точно.

Лёха с трудом уворачивается, подсекает ноги Ашота. Восточный гражданин падает, выкрикивая что-то на не совсем русском языке. Лёха поднимается на ноги, его шатает как ковыль на ветру. В таком состоянии, его и кошка убьёт. Это шатание - это только начало. Спустя несколько минут, когда адреналин схлынет, он станет как амёба. И Ашот будет рядом. Что произойдёт потом? Скорее всего, ничего. А может, его задушат во сне…, все эти мысли были потом. В тот момент, он действовал, как и советовал Немой – просто реагировал.

Он подобрал «оружие» своего противника. Табуретка поднялась один раз и один раз опустилась. Лёха шатался, едва держась на ногах. Кое-как подошёл к кровати. Присел.

Мир вокруг него, вдруг погрузился в тёмную пелену...

-Пиздец. – Сказал пожилой.

-Поспал называется… - Совершенно офанарев говорит второй, тот что недавно спал.

-Ужасно, это так ужасно…

-Закройся хуесос. – Рявкает пожилой, и голоса из-под нар, больше не слышно.

Пожилой встаёт, подходит к Ашоту. Вся голова в крови. Поднимает ему веко.

-Походу хана.

-Этот тоже готов. – Говорит тот, что спал, склоняясь над парнем, упавшим затылком об пол.

Вместе они осматривают третьего – он всё ещё дрыгается, вроде живой…, к Малому подходить не стали. Разом начали стучать в дверь и звать «начальника»…

В небольшой камере, где-то в северной части зоны, курят в окно, три человека. Один из них высок и лицо его даже величественно. Второй похож на него, но он гораздо старше и, почему-то, его уважительно называют Ахмед. Третий светловолосый, молодой, но взгляд у него словно у старого волка. Он хмурится, читая что-то на маленькой записочке. Вот он затянулся последний раз, листочек разорвал на кусочки, прошёл до унитаза, выбросил, вернулся к окну.

-Ну? – Говорит Ахмед.

Ответа нет около минуты. Другие обитатели камеры, старательно не смотрят в их сторону. Кто в карты играет, кто телевизор смотрит, сделав потише, что бы никому не мешать. Кто-то вон стоит буквой «Г», старательно сжимая нужные мышцы, а кто-то, со стороны тех мышц, делает характерные движения тазом, но их не видно, они за ширмочкой и никому не мешают.

-Малой завалил Ашота и Терма с Номером. Ашот и Терм уже с ангелами водку пьют, Номер в больничке, но, походу, хана ему, не вывезет.

Они, молча, стоят, снова закурили.

-Славян, что думаешь?

Парень, читавший записку, пожимает плечами.

-Что тут думать? – Злобно сверкает глазами Ахмед. – Номер, Терм, хрен с ними, сами виноваты. Но Ашота валить никто не разрешал. Малого теперь валить надо.

-Ашот гондон. – Мрачно отвечает человек, что внешностью похож на Ахмеда, но гораздо старше него. – Он на резинках провис, почти до параши. Отвечаю, живой бы остался, его бы валить пришлось не сегодня, так завтра.

-Это ничего не меняет. – Настаивает Ахмед. – Блатных мужики валят. Это что такое? Наказать нужно. Малой попутал конкретно. В пример другим фраерам, нужно наказать.

-Ну, не знаю…, Славян, что ты молчишь? Твоё мнение, какое по теме этой?

-Малой не зашквар какой-то, мужик, и Худой за него отзывается хорошо.

-Ничего не значит. – Упрямо говорит Ахмед. – Надо наказать.

-Что заладил? Ты же в курсе, кто этот Малой? В курсе. Он правильный пацан, за него хорошие люди говорят. Не знаю я как тут быть. И завалить надо и валить по сути нельзя.

-Можно.

-Славян, говори ты. Моё мнение – валить нельзя. А чё делать, я в непонятках вообще.

-Надо валить.

-Да понял я тебя Ахмед, понял. Славян, ну?

-Нельзя валить. – Передёрнув плечами, говорит Славян. – Согласен с тобой. Но и спускать такое на тормозах, то же нельзя.

-И как тогда?

Ахмед мрачно смотрит на них обоих. Берёт третью сигарету и снова закуривает. Он молчит, но в его глазах, словно бы написано «валить и только валить, никак иначе». Ну, или…

-Опустить надо.

-Не вариант. – Славян морщится. Потом взгляд меняется. – Хотя…, нет, пацаны, не в тему.

Минуту они, молча, курили, смотрели то на камеру, то в зарешёченное окно.

-Помните Фурса? – Они кивают, на лицах гримаса недовольства. – Этот мудак своё получил, но помните, какая буча была?

-Идиоты потому что дело делали. – Ворчит Ахмед. – Не могли дебилы по-тихому.

-Вот я об этом и говорю. – Славян вздохнул громко и продолжил. – Терм и Номер пацаны ушлые, не пальцем деланные. А он их размотал как фраеров тупых.

-Ашот тоже не слабак. – Добавил пожилой. – Борьбой какой-то занимался.

-Вот-вот. У Малого талант. Отбойщик от Бога.

-Не понял. Славян, ты что предлагаешь? – Ахмед аж покраснел от злости. – Он Ашота валит, а ты его в братву записать собрался? Ты сам, что за порожняк толкаешь Славян?

-Чё порожняк-то сразу? Ашоту до конкретного зашквара полпальца оставалось. Кто сказал, что Малой не по нашей теме отработал? Может мы сами ему маляву кинули – Ашота завалить.

-Но мы не… - Пожилой осёкся и улыбнулся. – Понимаю. Но не проканает.

-Уверен? – Славян помолчал немного, поморщился. – А если так – Малой тупанул, вместо Ашота, замочил ещё и Терма с Номером. По беспределу пошёл. За что будет наказан.

-Как-то это всё… - Пожилой замолчал, хмуро стал рассматривать собственные пальцы.

-Порожняк это всё. – Буркнул Ахмед. Потом вздохнул. – А вообще, может проканать.

-Пошлём, Гунявого и Соплю. Пусть опускают.

-Чего? Я не понял Славян. То опускать не в тему, то в тему, ты определись уже.

-Ты не понял. – Славян ощерился. – Если Малой реальный отбойщик, хана им, сами в больничке слягут. А то и к ангелам уедут. – Тут он помрачнел. – Этим мудакам давно туда пора.

-Согласен. – Вставил своё слово Ахмед. – Фурса могли вальнуть быстро, а кипишь, на всю зону поднялся. Как раз из-за этих уродов.

-Ну вот. Малой пацан жёсткий, сами за него слышали. Опустят его эти два баран, значит, так ему карты выпали. Отмахается как-нибудь, пусть живёт. Там присмотримся. Дело красиво сделает - объясним за всё, пропишем тему, там присмотримся, потом к братве подтянем или уже и завалим нахрен, по обстоятельствам, в общем. Ну, так что пацаны?

-Согласен. Хотя это Славян, тоже беспределом пахнет. Не по понятиям оно.

-Не согласен. Потому что вся эта шняга, изначально не по понятиям пошла.

Пожилой пожал плечами, снова отвернулся к окну.

Ахмед молчал дольше всех. Наконец, махнул рукой.

-Давай Славян, рисуй маляву, бакланы эти в седьмой камере нынче…

Глаза открыл, потому что было больно – от света. Тут же поспешил закрыть. Весь мир качается и плавает. Голова трещит, но глухо как-то. Как будто под водой он. Но нет, дышит же, с трудом, но дышит. А под водой, дышать он не умеет. Значит что? Правильно, не под водой он…, или под водой, но мёртвый. А так бывает?

Лёха снова открыл глаза. Вроде не режет больше. И шум в ушах пропадает. Он повернул голову – комната какая-то. Стены жёлтые. Облупленные. Лежит он на кровати и голова как будто больше стала и шуршит от любых движений. Поднял руку – перед глазами плавает, хотя вроде бы ровно держит. Попытался пощупать затылок, но в место этого попал себе пальцем в ноздрю. Минуты три лежал так, собираясь с силами. Наконец, вытащил палец из носа и стал щупать голову. Бинты, в три слоя. Попытался привстать, но всё плывёт слишком сильно. Снова откинулся на спину, прикрыл глаза. Спустя какое-то время, попытался снова и опять неудача. Пытался, пока не получилось сесть и при этом не свалиться с кровати.

-Ты Малой?

Он посмотрел на дверь. Надо же, открылась, а когда не заметил. За дверью какие-то столы, пустые кровати. На людях тюремная роба. Оба подтянутые, не сказать что спортсмены, но ребята не слабые. У одного на руке пластырь, пропитавшийся кровью. Другой по пути срывает с горла марлевую повязку, тоже в крови. Под ней тонкий порез – едва-едва задета кожа.

-Ну, допустим. – Отвечает Малой.

-Тебе привет. Знаешь от кого? – Мужик осклабился. Тот, что поменьше ростом, уже стоит возле его кровати. Он наклоняется к нему и говорит. – От Ашота баклан…

И стоило разводить весь этот театр? Малой всё понял, едва услышал имя. Он не думал. Просто реагировал. Тот, что склонился к нему, с хрипом улетел к стене – когда в горло кулаком бьют, оно так часто бывает, хрипят люди, безобразно руками дрыгают, глаза пучат, фу, в общем.

Второй не растерялся, взвыв раненным быком, ринулся в атаку. Лёха успел только спрыгнуть с постели, но всё же получил в лицо кулаком. Его отбросило к стене, к тому, кто хрипел сейчас на полу. Ну а что он просто так хрипит? Двинул ногой ещё, что бы веселее стало. Парень врезался виском в пол и затих, а второй уже рядом, ухватил за шею и душит. Глаза чуть не выпали. Лёха понял, что ещё чуть-чуть и вырубится. Он двинул ногой изо всех сил. Попал в живот. Парень согнулся бубликом и отпустил его. Лёха кое-как поднялся и со всей силы пнул куда видел – в затылок. Лоб мужика хрустнулся в пол, второй пытается подняться. Он шагнул вперёд, запнулся о первого и, падая, со всей силы ударил руками, в шею второго. Хрустнула шея, парень дёргается в судорогах. Этот, кажется, готов…, да и он сам тоже. Лёха попытался подняться, но не смог. А первый уже встаёт на ноги, ревя как раненный бык. И снова наклоняется, снова хватает его за шею. Сил на новые удары, просто не осталось. Он собрал в кулак всё что ещё было и провёл захват, с резким рывком – парень взвыл, отступил назад, запнулся об товарища и грохнулся на спину. Он так и воет, пытаясь встать. Ну, что ему не выть? Если рука сломана, и кость наружу торчит, тут никак, выть будешь так, что люстры посыпятся с потолка…, вставать надо. Убьют же.

Не получается. Лёха зарычал, стёр кровь с глаз, стал часто моргать – когда ему снова зарядили в лицо? Нос на щеке лежит, кровища со лба хлещет. В стену, что ли врезался когда падал? Может быть…, нет, встать не получается. И мир постепенно тускнеет. Но нужно, нужно завалить последнего. Хотя бы нанести такой урон, что бы больше не встал.

-Я Лёха! – Зашипел он и рывком бросил себя вперёд. Он смог ударить. Один раз.

-Сукааааа!!! – Взвыл Гнусавый, нанося один удар за другим, куда придётся. Много их сделать не смог, да и сильными их нельзя было назвать. Кровь хлещет, боль сжирает остатки разума. Он сбросил с себя тело Малого, плюнул в его перебинтованную голову. Кое-как подполз к Сопле.

-Братан, Сопля, ты живой? – Он трясёт его за плечо, но Сопля молчит. – Сукаааа!!!

Снова воет Гнусавый. Он не дурак, он понимает, если глаза выпучены, а человек не моргает, зрачками не двигает и вообще ни на что не реагирует, и даже не дышит, то он вряд ли живой.

-Ну, пидор, ну вешайся сука, да я тебя…

Он садится на пол и смотрит на свою руку. Язык отнимается. Круглыми глазами смотрит на кость и кровь, толчками выходящую из раны. Если срочно не обратиться к врачу, ему хана.

Кажется, задание пахана, провалено с треском.

И это после жесточайшего косяка по устранению Фурса.

Наверное, к врачу и смысла нет обращаться. Проще и легче, будет дождаться, когда кровь вытечет, и сердце само остановится. Он всхлипывает, но боль не стихает, думать трудно…, а это кто ещё? Стоит в проходе, прислонившись к косяку плечом.

-Талант у паренька. – Говорит мужик, заметив взгляд Гнусавого. – Такие люди редкость.

-Пидор он! Он сука Соплю завалил, он…

-Ебло закрой. – Говорит незнакомец. Несмотря на боль, несмотря на нарастающую слабость, Гнусавый вскипает от злости, он кое-как поднимается на ноги. Мужик морщится. – Нет, ты фуфло мужик, Ангел из тебя как из коровы лошадь. И хули эти мамонты, в Ангелы определяют такие бездарности как ты? То есть, в эти…, отбойщики. Какие нахуй у вас тут Ангелы…

-Какие ангелы, мужик ты что несёшь???

-Ты скоро умрёшь. – Мужик кивком показывает на его руку. – Артерия не задета, но вены порвало не слабо. Если не закрыть рану, минут через пятнадцать ты сдохнешь. – Гнусавый пытается закрыть её рукой, но там всё как в винегрете – кость торчит, мясо вывернуло, как он ещё сознание не потерял? – А вообще, странно, что ты ещё на ногах. Я думал, обделаешься и сознание потеряешь. Но молодец, держишься. Хотя, наверное, это просто шок. Отпустит, и ты таки описаешься со страху, а потом вырубишься. Мягкий ты, да и все вы тут - каша, а не люди.

-Пошёл ты в пизду. – Рычит Гнусавый. Его взгляд падает на тело Сопли. Потом на бесчувственного Малого. Опустить сказали. Ага, его самого сейчас…, но вот завалить, он его ещё может. Гнусавый встаёт, шатаясь, подходит к Малому.

-Парень, ты сейчас уходишь и сразу к лепиле. Он в своё кабинете там сидит.

-Нихуя. Я сначала этого козла завалю.

-Слушай, ты не оставляешь мне выбора.

-Отвали. – Гнусавый поворачивается спиной, опирается рукой на стену и поднимает ногу – нужно со всей силы, прямо в шею этого козла и тогда…

-Ну, я же говорил, русским блять языком. – Незнакомец брезгливо морщится, глядя на мертвеца со сломанной рукой. На шее неестественные, глубокие вмятины. Они скоро расправятся, останется только едва заметный синяк справа и такой же слева. Смерть быстрая, почти мгновенная. Если бы не встал спиной, было бы сложно провести этот приём. Хороший всё-таки приём, жаль, что так редко выпадает возможность отточить его на практике. Из-за этого страдает качество…, кстати. А вообще получилось или нет?

-Ты там точно сдох? – Незнакомец склоняется над телом, проверяет пульс. Смотрит глазные яблоки. Потом выпрямляется и удовлетворённо крякнув, говорит.

-Точно сдох. Ай да я молодец. Вот так работать надо. Понял хуила?

Говорит он мертвецу.

-Вот так работает Ангел, а не сраный дебил вроде тебя и твоей тупой сучки.

Незнакомец явно светится гордостью, за свершённое им «чистое» убийство. Вскоре он воровато осматривается, потом отходит в сторону, прищуривается.

-Нет, так не пойдёт.

Возвращается к телам, что-то насвистывая, берёт Гнусавого за плечи, кряхтя устраивает его возле кровати, в положении сидя. Снова отходит. Матом выругавшись, чешет затылок.

-О! В натуре, во я лупень. Сейчас всё сделаем красиво.

Он возвращается к телам, приподнимает Гнусавого и со всей силы, бьёт его виском в раму кровати. С хрустом ломается кость. Прижав его поплотнее, незнакомец отпускает тело. Вроде не падает. А если и упадёт, выглядеть всё равно будет естественно.

-Вот, теперь другое дело. Малой прям зверь – всех-всех убил. Гы. – Незнакомец уходит прочь. Он проходит по пустым комнатам, вскоре появляется там, где есть пациенты. На него стараются не смотреть – просто так, в зоне, люди без сопровождения не ходят. Лучше не отсвечивать.

Он открывает дверь и заходит в последнюю комнату.

-Я могу выходить? – Говорит бледный врач.

-Да, в палате с новым пациентом, случилось несчастье.

-К-какое?

-Сдохли все.

-Как все?

-Двое точно. – Он закрывает дверь и идёт к единственной двери лазарета, которая ведёт наружу, в другую часть зоны. Стучит в неё ногой, спустя пару минут, она открывается.

Молчаливый охранник выпускает заключённого.

-Руки за спину, ага?

-Ну да. – Мрачно отвечает охранник, а заключённый суёт руки в карманы, по уставу зоны, на робах не положенные.

-Давай, как будто я их за спину завёл, ну, условно. Пойдёт?

-Не пойдёт.

-А что поделаешь? Придётся смириться, ментяра ты позорная.

-Ты что себе позволяешь? – Рычит охранник, в котором вдруг взыграла гордость истинного вертухая, кое-где известная под названием иным, немного матерным, и косвенно связанным с маленькой облезлой собачкой, что живёт в пустыне.

-Горяев как там поживает?

Охранник громко сглатывает и без слов показывает рукой, мол, прямо пошли.

-Ты ему привет передавай, цветочков принеси, от нас всех. Полезное дело сделал.

-Какое ещё дело? Он же мёртвый давно…

-Ну вот, он пострадал во имя Высоких целей, за что мы ему все очень благодарны.

Охранник молчит. Просто шагает, а в голову лезут воспоминания. Как Горяев, неподкупный, считавший заключённых чем-то, куда более худшим, чем каловые массы, резко отказывал всем, даже если воры требовали просто обеспечить надлежащие условия содержания своим людям.

А потом к дому Горяева положили пакет. С тремя головами. Дочь, сын, жена.

Он сошёл с ума, отправился прямо в лечебницу, к психам жить. Но ему там было не скучно – дети и жена, постоянно приходили к нему в гости, правда, никто кроме него их не видел и не слышал…, Горяев, однажды, выколупал гвоздь из доски и вскрыл себе вены.

Расследование началось и до сих пор идёт – на бумаге. По непонятным причинам, оно не двигается с мёртвой точки. А сотрудникам колонии, время от времени, поступают просьбы, с приложением, на котором указаны имена детей, жён, родителей и места их работы, либо проживания. А ещё, такие письма, всегда подписаны.

«С наилучшими пожеланиями, А.В.Горяев».

У того же окна, они снова стояли, снова курили. Все трое мрачно смотрели, как закрывается дверь камеры. Мужик этот только что ушёл. Увели его охранники в другую камеру, так как, сюда перевели по ошибке, и ошибка та вскрылась уже через десять минут, ровно столько, сколько понадобилось для короткой беседы тет-а-тет.

-Н-да, не знал я, что этот Малой нихера ни так прост, как кажется.

-Серьёзные люди попросили за него. – Тяжко вздохнув, сказал Славян.

-Не согласен. Сильный не всегда серьёзный. – Буркнул Ахмед.

-Так что делать будем?

Все молчат, в окно смотрят, решёткой любуются.

-Что Смотрящий сказал, его мнение, какое по теме?

-Устранился он, - поморщился Славян, глянув на ширмочку, за которой недавно бросил в унитаз остатки записки.

-Да, такая вот тема. – Согласно кивнул Ахмед, тоже читавший послание Смотрящего.

-Нам значит решать? Если что и нам же отвечать, так?

-Выходит так.

-Херово Славян.

-Я вот что думаю, - заговорил Ахмед. – Мы ж всё так и думали сделать. Малой завалил Гнусавого и Соплю. Теперь и я вижу, талант у него от Бога. Такой отбойщик нам будет полезен.

-Братва может не понять. – Славян снова вздохнул. – С ходу раз и на тему его тянем. Не делается так. А эти…, и отказать мы им не можем.

-Можем. – Надменно рёк пожилой. Ахмед скрипнул зубами. Показал какую-то бумажку.

-Кхм…, ну, адрес. И что? – Не понял пожилой.

-Когда-то от них просьба мне пришла. Я не согласился. – Ахмед убрал бумажку в карман. – Пришёл такой же кекс. Снова попросил и передал эту маляву.

-И что? Хата у тебя там?

-Внучка у меня там. – Почти как змея зашипел Ахмед. – Теперь в другом месте конечно, но блять, никто не знал, что у меня вообще внучка есть! А он с адресом пришёл.

Помолчали. Намёк, который когда-то давно, сделали Ахмеду, поняли все.

-А зачем с собой таскаешь? – Спросил Славян, мрачно глядя на свою сигарету.

-Маляву? Что бы помнить. – Ахмед ощерился в оскале. – Я поквитаюсь. Я однажды узнаю, кто это прислал, узнаю, где эта гнида прячется. И… - Он провёл пальцем по шее.

-Кто они вообще такие? – Буркнул пожилой.

-Они везде. – Ответил ему Славян. – С этими людьми, не стоит спорить. Это даже не Семья, они как эта…, ну ёп, забыл. Ну, такая с головами.

-Змей Горыныч?

-Какой змей ещё? Нет, ну как в мультиках, в детстве не смотрел?

-Гидра что ли?

-Вот, Гидра…

-Шайтан с ними, а не гидра. – Ахмед махнул рукой. – Пусть работает по теме. Просьбу выполним, но ошибётся, первый же косяк, отвечаю, с пером в боку проснётся.

-Лады. Маляву пишем?

-Давай. – Ахмед отошёл от окна. – Я вертухаев напрягу, пусть чалится спокойно. Когда будет работа, экзамен у нас сдаст, там и решим конкретно.

Вскоре дверь открылась, и тот, кто был обязан охранять заключённых, покорно свесив лицо, выслушивал детальные инструкции пожилого авторитетного человека…

Первое что задержалось в памяти после пробуждения – доктор. Не факт, конечно, просто он был в белом халате и что-то делал с капельницей.

-Очнулся? – Сказал доктор. Лёха попытался кивнуть, но пошевелиться не смог. – Ты не отвечай, мы тебя накачали всяким дерьмом врачебным. – Рукой махнул. – Не вникай, ты всё равно названий этого дерьма не знаешь. Медицина парень, это хрень такая, не для всех как бы. – Лёха хотел было сказать, что он вообще-то, всего несколько лет назад работал в одной лаборатории с людьми, у которых учёных степеней было больше, чем у этого парня женщин, за всю его жизнь, но язык тоже не слушался. – Мы тебя залатали, будешь как новенький. Но так как ты теперь особо опасен, не обессудь. – Что-то звякнуло, Лёха скосил взгляд – наручники, доктор ему руку приподнял повыше, и они звякнули. Теперь он прикован к раме кровати.

-И на седативных мы тебя будет держать пока не вернём в камеру. Так что отдыхай. Неделя пройдёт незаметно. – Видимо, заметив выражение глаз Лёхи, он пожал плечами. – Ну а ты думал? С такими травмами в драку лезть, само по себе, уже опасно, а ты ещё и падал, по башке получил. – Тут доктор самодовольно улыбнулся и выпятил челюсть. – Веришь, нет, но наши эскулапы, смогли тебе нос поправить. Что сломан, щас вообще не видно, как новенький. И это, заметь, с тем говёным оборудованием что в нашу сраную тайгу всё же завезли. Прикинь? Волшебники, не врачи…, да, от уважаемых людей тебе передать просили. – Парень пожевал губами, нахмурился – вспоминает. – Ага, вот – что завалил тех двоих, на тебя не огорчились. Но ты теперь должен. И будешь работать на благо уважаемых людей, пока они не решат, что долг выплачен сполна. За краснопёрок не парься – этих двух тебе запишут как самооборону, так что срок не увеличится. – Тут док хохотнул и ухмыльнулся. – Хотя с твоим сроком Малой, хоть год, хоть десять сверху, вообще ничего не изменит. Это считай, типа в знак дружеского отношения. Тебе особо нах не надо, а им ничего не стоило, никто ничего не потерял и особо много не получил. Все довольны, всё ажуре, но нихера не изменилось, гы.

Лёха стал смотреть в потолок. Мыслей нет. Зато дико хочется спать.

Проснулся он с той же самой мыслью – спать. И сколько раз это повторялось, одному Богу известно. Но вечно продолжаться не могло и в какой-то момент, он проснулся, не ощутив желания заснуть снова. Пошевелил рукой – двигается. Ощупал голову. Бинтов нет. Снова глянул на правую руку – прикована к кровати. Подёргал наручники свободной рукой – не жмёт и не скользит, в самый раз, аккуратненько так приковали.

В дверях появился охранник, за ним второй, оба с автоматами наголо – что-то изменилось.

-Малой, что б ты понимал. – Доктор достал ключ и взялся за наручники. – Это не просто слова, раз особо опасный, ты теперь под капитальным надзором. – Тут он кисло усмехнулся и после его следующих слов охранники стыдливо покраснели. – Не по-настоящему, конечно, для виду. Но тоже не всё так просто. Сопровождение под пушкой, - не успел Лёха поднять руку, на которой ещё болталось кольцо наручников, как это кольцо, защёлкнулось на втором запястье, - и всегда в наручниках. В общем, аккуратнее. Не все охранники полностью при делах и никто не будет следить, что б тебя сопровождал именно тот, который в курсе всей ситуации, понимаешь?

Лёха медленно кивнул. Глянул на красных охранников. Толи ему кажется, толи им сейчас жутко обидно за честь мундира…, перековали их из строгих вертухаев, да в ряженых шестёрок. Что тут скажешь? Россия, чё…, впрочем, он их понимал и не осуждал. Да и кто бы осудил? Только они сами. Деньги всегда нужны, а серьёзных людей, которые содержатся здесь, есть ведь и другие способы надавить, не только деньги. Охранник не живёт в тюрьме, у него есть где-то дом, жена, дети, собака, кошка, рыбки может даже – отправит оскорблённый заключённый весточку, мол, так и так, бычка включает такой-то и такой-то. И приедет так охранник домой со смены, а там жена в комнате плачет,- в подворотне неизвестные хулиганы снасиловали. Или проснётся утром, а ему звонит сотрудник ДПС, простите, нам очень жаль, детишки ваши, в ДТП тут угодили, приезжайте на опознание. Много есть возможностей, заставить человека, делать то, что он делать не хочет. Деньги, лишь самый простой из всех возможных способов, но далеко не единственный.

Он шёл впереди, в наручниках, оба охранника позади. Миновали две двери между корпусами тюрьмы. По пути повстречалось не мало охраны, персонала, работавшего на обслуживании тюрьмы (он где-то слышал, что раньше, всё обслуживание, совершали сами заключённые, но это, наверное, было ещё при Сталине – это мужик такой, племенной вождь, или что-то вроде того), а так же, заключённых, по разным причинам оказавшихся не в самой тюрьме, а в сопутствующих пристройках. Не все из последних, были живы. Может случайно туда зашли, а может, охранники, дабы хоть немного унять свой стыд и стенания совести, специально выбрали такой маршрут. Скорее, второе, потому как, минуя один из столов, в том холодном помещении, охранник толкнул его в плечо и показал на, собственно, стол. Остановились.

-На еженедельной прогулке его трижды окликнули. – Мрачно сообщил охранник. Лёха молча, смотрел в белое, удивительно спокойное лицо того, кто занимал стол. Простыни на нём не обнаружилось, только штаны, которые, почему-то, не сняли. Грудь разрезана и зашита, видно толстые, грубо наложенные швы. И три дырки от пуль. Взгляд коснулся пальцев покойного.

-Не слушал, совсем дурной, - заговорил второй охранник, - бежал к колючке, залез на забор.

-Тогда и сняли. Так что Малой, не буянь. В тюрьме тоже можно жить, вот и живи. Тихо живи.

Они снова двинулись. Лёха намёк понял, нарушать местные традиции не собирался. Как минимум, пока не найдёт способа сбежать, не рискуя при этом наглотаться пуль.

Парень тот…, дурным он не был. Пальцы всё о нём сказали – петушиные наколки, вот почему он побежал. По сути, на столе лежала жертва суицида…, об этом Лёха думал, пока с него не сняли наручники, пока за ним не закрылась дверь камеры.

Не о покойном он думал – парень мёртв, ему всё равно. А он его не достаточно хорошо знал, что б за него переживать. Да и смысл? Всё равно труп, к тому же, не факт, что познакомившись с этим человеком, Лёха не захотел бы пристрелить его самолично. Мысли его, касались самого инцидента. Пара пуль в спину или голову – смерть быстрая, почти безболезненная. Даже на воле, далеко не всегда удаётся выбрать наиболее лёгкий способ уйти. А тут вон как, оказывается, раз в неделю, можно сделать это быстро и легко…

-Ку-карекууууууу! – Резкий этот вопль вывел его из полусонного состояния и вернул к реальности. Лёха повернул голову. – Ку-каре…, кхе-кхе…

По воздуху пролетел тапок и врезался в голову закашлявшегося мужчины.

-Ку-карекууууууу!!! – Поспешно закричал мужик и затих.

-Маша, тапок принеси. – Раздался хрипловатый голос из глубины камеры. Тут же из-под нар выскользнула худая фигура миловидного паренька, и поспешно схватив тапочек, убежала к дальней стене. Вскоре парень вернулся и юркнул обратно под нары.

Лёха всё ещё смотрел на крикуна. Даже в «Дружбе», он такого не видел. Тут унитаз есть, вместо занавесочки кирпичная стена, чуть больше метра, выложенная буквой «Г». Вот на ней, крикун и сидит на корточках, для дополнительной устойчивости, вцепившись пальцами в стенку. Пожилой, морщинистый, отвратно смотревшийся, видимо, «петух». Учитывая прежний опыт, Лёха сложил два и два, и даже смог улыбнуться – юмор этого места он оценил и в какой-то степени понял. Данный человек, на роль, которую обычно исполняли петухи, не годился совершенно. С такой рожей, Дракулу играть без грима, а не помогать людям разрядиться от скопившегося напряжения. Судя по всему, ему отвели другую стезю, в однообразном быте арестантском – вызывать на лицах людей добрые и радостные улыбки, создавать мир и покой в доме нашем…, ну-да, вот так оно и получается. Паренёк под нарами, выполняет прямые обязанности данной категории лиц, а лишний петух удовлетворяет потребности менее приземлённые.

Теперь нужно понять, кто и чем дышит, среди остальных обитателей камеры.

А потом, на досуге, он подумает о том, почему всё ещё жив и как ему придётся рассчитываться за это. Что-то подсказывало, что это будет связано с его талантами, причём исключительно теми, которые он проявил, находясь уже в заключении…

Глаза привыкли к лёгкому полумраку (из двух лампочек, одна разбита, а окно слишком маленькое и слишком высоко, что бы освещать что-либо) и Лёха вдруг понял, что уже знает, как будет расплачиваться за убийство авторитетного человека. С некоторым удивлением, он так же понял, что не испытывает никаких отрицательных эмоций, кроме лёгкого раздражения и нежелания выполнять чьи-то приказы. Предстоящее, если он угадал верно о том что ему предстоит, не вызывало в нём полного отрицания или отвращения. Странно это как-то…

-Здравствуйте. – Сказал Лёха, кивнув сразу всему населению камеры.

-И тебе здорово.

Он разглядел того, кому тапок принесли – ответил ему сейчас именно этот человек. Худой, чахоточного вида мужичок, сидевший на нарах. При этом выбрит гладко, роба чистая, почти без складок, волосы аккуратно причёсаны, в целом выглядит так, будто в гости сюда зашёл на пять минут и вот-вот уже домой пойдёт.

-Малой. – Представился Лёха.

-Мы в курсе. – Сказал мужчина, видимо, являвшийся паханом этой камеры, этаким самым уважаемым человеком, который следит тут за порядком и не позволяет людям жить по беспределу, выполняет роль исполнительной власти – роль руки закона.

В унисон с его словами, трое других жильцов камеры, кивнули головами. Два достаточно мускулисты, подтянуты, чем-то похожи друг на друга. Третий пожилой, худой, выглядит так, словно только-только вернулся со смены на продуктовой базе, где мешки с картошкой разгружал.

-Вон там устраивайся. – Мужик показал пальцем на второй ярус нар, в стороне от выхода.

Тут любопытная деталь имелась.

В камере три двухъярусные кровати. То есть, на шесть человек. В камере их тоже шесть. По идеи, его некуда положить? Нет, всё не совсем так. Все кровати стоят ближе к окну и две из них свободны. Птицы в кроватях не спят, птицам они не нужны. Так что две остаются свободными, несмотря на то, что двуногих тут заметно больше, чем кроватей.

Лёха кивнул, подошёл к кровати, развернул свёрнутый матрас.

-Не парься, шконарь чистый, день как вертухаи заменили всё барахло.

-Ку-карекууу!!! – Не к месту крикнула птица с насеста. Мужик мрачно туда глянул, пожевал губами, потом снял оба тапка и один за другим бросил в птицу. Оба попали точно в цель и, взмахнув крыльями, птица навернулась за бордюр. – Маша, не сложно если, принеси.

«Маша», поспешил выполнить «просьбу» - потому что должен он был это сделать, согласно местным порядкам, и просьбой это не являлось, несмотря на тон, коим слова были сказаны.

Нацепив тапки, пахан снова обратился к Лёхе.

-Я Мага. – Кивком показал на остальных. – Симон, Герзо, Шаман, Лаваш.

Лёха снова кивнул, своё прозвище он уже назвал, а петухов представлять никто и не собирался – не той он масти, что б представлять их ему, а его им. Но и не той, что б, как говорится, с блатными водку пить. Видимо, Мага понял его мысль.

-Не понтуйся, Симон мне помогает, остальные пацаны сидят, уважая понятия.

Он ответил очередным коротким кивком, давая понять, что ему всё ясно – Мага решает вопросы и обеспечивает порядок, Симон его хороший товарищ, который помогает с нелёгкими обязанностями Маги, и потому пользуется большим авторитетом. Все остальные мужики, с них спрос простой и ответ такой же. И он, вроде бы, относится к ним, к таким же мужикам…, или уже нет? Что-то было такое во взгляде Маги. Что-то, что Лёха не смог прочитать.

-А ты в натуре молчун. – С некоторым недовольством заметил Мага. – Как с зоны к нам на кичу передавали, так и есть – Немой тебе бы больше подошло.

Лёха пожал плечами. Симон, один из более-менее мускулистых парней, ухмыльнулся и весело как-то посмотрел на Магу. Тот ответил непонятным взглядом, после которого Симон взгляд отвёл и улыбаться перестал. Что-то определённо изменилось – его воспринимают как-то иначе. Он не рядовой представитель честного зековского коллектива, но и не из авторитетной его части.

Так каков же его статус, мать их? Лёха слегка приуныл и на его лице эмоции сии, опытный сиделец, с авторитетным прошлым и настоящим, прочёл так же легко, как ярко светящуюся неоновую вывеску ночного магазина.

-Тебе объяснили? – Спросил Мага, спустя какое-то время. – Ну, от Славяна тебе что-нибудь передавали? Ты тему свою понимаешь?

Он отрицательно помотал головой. Мага взглядом показал, хотя тут больше подойдёт, пожалуй, «сказал», что-то Симону, тот подошёл к нарам и негромко заговорил. Слова были простыми, речь короткой. Всё просто и предельно ясно. Лёха тяжело вздохнул и наклонил голову – он всё понял и согласен с новой реальностью, в которой ему придётся существовать, хоть и не шибко рад он такому раскладу.

-Вот и хорошо парень. – Симон дружески хлопнул его по плечу. – Только веди себя тихо, не стоит отсвечивать шибко ярко, пока в этом нет нужды. Но когда придётся – хоть отсвечивай, хоть типа призрака будь, но что сказано - сделай.

Лёха обратно промолчал, потом лёг на кровать и стал смотреть в потолок. О нём словно забыли, жизнь в камере пошла своим чередом. Лёха превратился в призрак, который никто не замечал. Странно это всё…, пожалуй, первое время жизни в этом новом «доме», больше всех эмоций и внимания в его сторону, проявлял только «Маша», в задачи коего входило обслуживание некоторых естественных потребностей всех жильцов сего помещения. Ну, «Маше», по должности приходилось внимание жильцам уделять, да эмоции организовывать, непременно положительные, независимо от того как он к своему статусу относился. Прочие обитатели камеры, держались как-то подчёркнуто сдержанно в отношении нового соседа. Может, давали время пообвыкнуться, а может, дело было в том, какую роль ему выделил некий «Славян». Он и обвыкался как мог, по-прежнему изображая молчаливую замкнутую натуру – Мага совершенно прав, так действительно меньше шансов ляпнуть что-то лишнее. Тюремный жаргон, всё-таки оставался для него пока ещё лишь частично освоенным языком. Он вполне мог случайно употребить какое-либо слово не вовремя или не в том контексте, а за слова, не редко приходится отвечать, порой, даже собственной жизнью.

Камера жила по неспешному, какому-то заторможенному распорядку. Тут некуда было спешить. Время тянулось очень медленно, так невыносимо медленно, что вполне можно было свихнуться. В «Дружбе», было проще сражаться с бесконечным ожиданием, там собственно и нет времени на то, что б об этом думать. Утро полно мелких дел – проснулись, поели, покурили, на работу ушли, и весь день пашешь, как лошадь ломовая. Вечером без задних ног и так изо дня в день, в «Дружбе», года могли проходить незаметно. В четырёх стенах тюрьмы, всё совсем иначе.

Люди адаптировались к новым жутковатым условиям, они стали жить совсем не так, как на воле. Казалось бы, нет ничего страшнее, чем оказаться в такой вот клетке, практически не покидая её многие годы. Казалось, что тут невозможно сохранить хоть какой-то рассудок. Однако люди приспособились, научились принимать эту жизнь, разнообразить её и даже радоваться ей – дико, странно, но таки так оно и было. Случалось, спросит Мага что-нибудь у Симона, разговор у них зайдёт философский по какому-либо вопросу, он и спрашивает, заковыристо так. Задумается Симон, не нашёлся что ответить. Говорит «это брат подумать надо», потом садится на кровати, откинется спиной на стену и хмурится задумчиво. А минут через двадцать неторопливо, растягивая слова, он отвечает на поставленный вопрос и разговор снова продолжается, обсуждение идёт с того же места, на каком остановилось, как будто и не было этой длительной паузы. Никакой торопливости, все слова тщательно обдумываются - никто и ни куда не спешит…

А куда спешить, если впереди ещё много-много лет в этих четырёх стенах?

Порой они играли в карты или кости, покурить регулярно собирались у окошка, чаще все вместе, а когда и по одному. Курение и распитие чифиря, здесь превращались в какой-то нереально длительный и заумный ритуал. Как однажды выразился Симон: «чифиря попили, покурили, ещё сварили, по кружке тяпнули, а там глядишь – день прошёл, спать пора». Не так долго это всё длилось, конечно, но именно эта фраза, полностью отражала суть жизни в этой тюрьме, названия и местоположения которой, Лёха не знал. Правда, иной раз данные «ритуалы», превращались в целые приключения, с элементами триллера. Как-то вот не нашлось ни у кого спичек – неожиданно кончились, у всех кроме «Маши». Как быть? Курить-то охота.

Мага глянул на единственную лампу.

-Мага, может не надо? – С сомнением сказал Симон, без пояснений поняв, что задумал его товарищ. – Последняя. Новую хрен знает, когда ещё поставят. Вертухаи обленились в конец. Не привезли лампы на прошлой недели, и ни одна падла даже не чешется.

-Курить охота братан. – Мага пожевал губами и кивнул одному из мужиков. Тот метнулся в дальний угол комнаты, стал копаться за кроватью, вскоре вытащил оттуда пучок ваты. Обычная медицинская вата, какую в спирт смачивают, и место для укола протирают.

В течение следующих пяти минут, Лёха наблюдал почти магические манипуляции с ватой, включенной лампочкой и прикуриванием от этой самой ваты. Люди действовали с великой осторожностью, тщательно следили как за ваткой, так и за лампочкой - одно неверное движение, одна секунда потерянного времени - и она лопнет. Камера погрузится в темноту, и прикуривать станет совсем не отчего. А это, в данной ситуации, как смутно подозревал Лёха, для того, кто будет прикуривать в момент гибели лампы, станет стопроцентным косяком, которые тут никогда не заканчиваются хорошо. Теряя уважение сокамерников, в какой-то момент, очень легко можно заполучить себе новую кличку – вот как тот парень, что сейчас под нарами тихонько спит.

Лампа не погибла, стоически выдержав все проведённые над ней манипуляции. Довольные зеки, с удовольствием покурили – Лёха воздержался, так как прикуривать полагалось самостоятельно, а оказаться косячником, по неопытности своей, он не хотел. Лучше уж помучиться от недокура, чем обратить на себя справедливое недовольство соседей. Они и так относятся к нему как-то двойственно. И что-то ему подсказывало, что в случае серьёзного зашквара, его не станут пытаться опустить или попинать хорошенько, обеспечив отпуск в виде пары месяцев под капельницей в больничке. Что-то подсказывало, что его просто придушат ночью или заточку в горло воткнут и всё. Конечно, за такой косяк, так жестоко никто не расплачивается, однако, как в песенке одной «раз косяк, два косяк и ты трупак» - а так оно и есть. Косяки как бусинки на нитке, нанизываются они на твою репутацию и в какой-то момент, их становится слишком много. И вот тогда, приходит жестокая расплата.

Начинать собирать «бусинки», он решительно не желал. Есть тут вполне реальный риск, что, однажды, ты привыкнешь и просто не заметишь, когда количество «бусинок» достигнет критической массы. Вот как пришьют во сне, тогда только и поймёт, как опасно беспечен он был. А уж в новой его нынешней ипостаси, начинать с косяков, это будет совсем уж откровенной игрой в русскую рулетку. Сейчас, в целом к нему вроде относились как к обычному честному сидельцу, никак не выделяя из общей массы, но иной раз, он замечал во взглядах правильной части коллектива, обращённых на него, нечто вроде омерзения. Иногда это была тень страха, но чаще всё же просто безразличие, деланное или реальное - он не мог понять, да и не пытался. Собственно и с остальным пакетом эмоций, он был не совсем уверен. Всё-таки «зеркало души», в простонародье «зёнки», не слишком-то хорошо выражают эмоциональный фон своего владельца.

Или так или он просто не умел, разглядеть этот «фон».

Поесть усаживались все вместе – исключая петухов. Эти и курили и ели, всегда отдельно и никогда за столом. В «Дружбе» у этой обделённой судьбой касты, в каждой столовой был хотя бы свой угол, с группой столов, отодвинутых от всех остальных на пару метров. А тут столовых не наблюдалось и лишних столов тоже.

Лёха с заметным трудом осваивался в этой новой реальности, она во многом сильно отличалась от строгого распорядка и относительной свободы лагеря. Он привыкал, конечно, таков уж человек – нужда заставит он и в коробке из-под телевизора жить научится. Но дело двигалось медленно, с трудом. На работу тут не гоняли, строгого расписания отбоев и подъёмов не было. Хотя свет, выключали и включали в одно и тоже время, но по просьбе пахана, это дело могли отложить на любой требуемый срок. Так было везде в тюрьмах? Лёха не знал, он видел только одну, ту, в которой оказался сейчас. Но иногда, в разговорах соседей по камере, он слышал истории о других порядках, в других зонах и тюрьмах. Как оказалось, во многом, между разными тюрьмами, есть существенные различия. И не только в мелких деталях быта или режима содержания. Например, бывали зоны и тюрьмы, двух «цветов» - чёрные и красные. В первых всё контролировали воры в законе. Во вторых воров не было вовсе, либо они жили очень тихо, не претендуя на право насаждать свой «настоящий» закон, либо становились «суками», людьми, чьи жизни полностью оказывались, подчинены воле и прихотям тюремной администрации. Ещё существовали зоны совершенно особые – отмороженные, где закона - «понятий», не было вообще, где безраздельно правил «беспредел». О таких тюрьмах и зонах, его сокамерники говорили с глубоким отвращением. Там правил закон силы – кто сильнее, тот и прав, тот и ставит свои понятия о жизни в тюрьме, в ранг закона. Зоны такого типа, как следовало из разговоров сокамерников, вроде как, остались в прошлом, просто о них ещё хорошо помнили - не так давно они были реальностью, а теперь вот стали тёмным прошлым. Правда, тут Лёха не совсем понял, возможно, эти разговоры о беспредельных тюрьмах и зонах, касались не прошлого всей системы тюрем и зон страны в целом, возможно, речь шла о прошлом конкретного человека, которому довелось побывать в таких местах. В общем, не совсем там ясно, а переспрашивать Лёха не собирался. Не такой важной представлялась ему эта подозрительная тема. Он в разговорах своих соседей по-прежнему старался не участвовать или ограничиваться необходимым количеством слов и предложений. Когда возникала необходимость, он задавал вопросы, вступал в дискуссию, но тщательно подбирая слова и не выпадая за рамки тех речевых оборотов, в значении которых был совершенно уверен. Как и прежде, в лагере, он больше слушал и чаще молчал. Так оно для здоровья гораздо полезней. Однако сокамерников эта манера поведения, удивляла и, почему-то, в большей степени, забавляла.

Как-то, за игрой в карты, Мага пристально посмотрел на него и вдруг сказал.

-Ты как-то совсем буквально советы Симона принял Малой. Даже призраки поразговорчивее будут. Ты ж не первый день уже срок мотаешь, а всё молчишь и молчишь.

Лёха в ответ пожал плечами. Пару секунд стояла тишина, на лице Маги появилась слабая улыбка, быстро растянувшаяся до ушей, а затем он рассмеялся – звонко, весело. Похохотали с ним и остальные. Народ откровенно забавлялся над упорным нежеланием Малого говорить больше, чем это было необходимо.

Наконец, Мага хлопнул его по плечу и произнёс.

-Нормально, всё правильно парень. Чаще молчишь, меньше шансов, ляпнуть что-то не то. Ты главное не переусердствуй. А то свихнуться-то тут легко, с башкой на плечах остаться трудно, а свихнуться это раз плюнуть. А свихнутого в хате держать никто не станет. – Мага сверкнул глазами, и его улыбка стала походить на оскал того волка из леса. – Понимаешь Малой?

-Да, понимаю. – Ответил Лёха – похожий разговор у него уже был, там, в лагере.

И похожий случай наблюдать ему тоже доводилось.

Он заверил народ, что если начнёт сходить с ума, то сразу же об этом предупредит – начав разговаривать со столом о превратностях нелёгкой арестантской судьбы и здороваясь за руку с потолочной лампой. С минуту народ, хлопал глазами, а потом последовал новый взрыв смеха.

Лёха снова взял карты, игра «на интерес», то есть, без каких-либо последствий для игроков, продолжилась, на чуть более весёлой ноте…

Случай тот, что мелькнул сейчас перед глазами, в виде призрачного, полузабытого воспоминания – это было примерно за месяц до инцидента с Буббой. На зону пришёл новый этап, совсем маленький, всего человек десять. К ним в барак попал только один человек с этапа – ни этап, а не пойми что. То был кряжистый мужик, лет тридцати. На вид суровый такой парень, со стальным стержнем в душе. Казалось, кремень мужик, ничем его не перешибёшь. Молчал всё время, хмурился, вроде никак не менялся со временем, тревожных звоночков не возникало, мужик оставался таким же, каким был в свой первый день в лагере.

А в один из дней, вернувшись с работы, вдруг встал он посреди барака и начал громко хохотать - до слёз. Барак притих, а он всё смеётся, слёзы стирает и снова смеётся. Худой подошёл со спины, тронул его за плечо. Мужик взвыл как испуганная собака и начал бегать по бараку, с воем отпрыгивая и от людей и от мебели и от ещё чего-то, что видел только он один.

А потом просто сел на пол и, тихо подвывая, начал рвать волосы со своей головы. По-настоящему рвать, иногда вместе с кусочками кожи. Вырвав особенно большой клок, он минут пять смеялся – радостно так, весело. По ушам кровь течёт, на полу клочки волос, а он хохочет...

Утром мужик не проснулся – сердечная недостаточность видимо. Она же, конечно же, очень легко объясняла торчавшую из ярёмной вены ложку. Ну, а зачем сердцу биться, если мозг всё равно умер? Да и сложно это, биться значит, когда в венах крови меньше литра, вся она по полу растеклась – не выдержало сердце нагрузки, и остановилась. Несчастный случай на лицо, тут всё сразу ясно. Бывает, чего уж там, все под Богом ходим…

Когда становилось скучно от разговоров, карт и нард, обитатели камеры находили способы скрасить досуг и более экзотическим способом. Странно, но Лёха однажды понял, что ему нравится наблюдать, как «Маша» носит тапочки, бегая по камере на карачках. Вроде бы совершеннейшая глупость, что в этом такого забавного? Даже в какой-то степени омерзительно, но вот в чём штука – он смеялся вместе со всеми, когда «Маша», бежал за брошенным тапком и нёс его в зубах, виляя задницей, как будто у него там есть невидимый хвост. На эту игру в «тапочек», можно было смотреть часами и ведь очень долго сия игра им не надоедало. «Маше», тому да, тому, наверное, надоедало. Иногда в его глазах можно было увидеть страдание, сильную боль. Но Лёха, поэтому поводу, не ощутил ничего, наоборот, это добавляло остроты веселью.

А когда «Маша» начинал гавкать и повизгивать, так вся камера со смеху так помирала, что охрана в двери стучать начинала, намекая, что они грубо нарушают общественный порядок…, иногда, такой же смех пробивался через стены из других камер. С удивлением, однажды, Лёха понял, что люди здесь не поддаются хандре, они не находятся в постоянном осознании того, сколь много лет ещё придётся провести здесь, не страдают от чувства вины и обречённости, совсем нет – они веселятся любым возможным способом, давят хандру злым юмором и смехом.

Как минимум те, что не оказались в числе опущенных. Для последних, тюрьма являлась тем, что в ней видела широкая общественность – тяжким наказанием, полным страданий.

Примерно через год, проснувшись утром, обитатели камеры увидели «Машу» висящем на втором ярусе Лёхиной кровати. Ночью, парень развернул матрас пустой шконки, вытащил простыню, свернул её в жгут, привязал к раме и висел там, пока петля не затянулась так, что кислород перестал поступать. Он мог прекратить всё это, просто приподнявшись, ослабив узел. Но он не прекратил. «Маша» душил себя до тех пор, пока не умер. Сколько выдержки и сил, нужно было, что бы поступить так, проделать всё это в тишине? Около часа, не меньше, ему потребовалось на всё про всё, от сворачивания простыни в петлю, до момента, когда сердце остановилось. Весьма мучительная смерть, которую он сам себе устроил, каким-то образом сумев никого не разбудить, проделать это всё, в полной тишине.

-Ну, блять. – Ворчливо буркнул Мага, глядя в синюшное лицо «Маши». От миловидности не осталось и следа. Глаза выпучены, покраснели. Язык вывален, распух – видимо, прикусил в процессе. В общем и целом, зрелище представилось отвратительное.

-Н-да. – Заметил Симон, тоже подошедший к покойному. Он ступал аккуратно, чтобы не наступить в лужу, натёкшую под «Машей» - случается с людьми такое при удушении. – Хороший был пидор…, как теперь быть-то?

Как? Стали в дверь стучать. Вскоре «Машу» унесли.

-Видал, ебло у него какое? – С улыбкой спросил Мага у Симона, когда дверь закрылось.

-У мусора или у пидора?

-Да у обоих этих пидоров. – Народ хохотнул, а Симон весьма выразительно изобразил лицо покойного с выпученными глазами – было смешно, смеялись все и Лёха тоже. Ну а что? В Симоне явно погибал большой актёрский талант.

Нового ответственного по досугу, выменяли у соседней камеры за две бутылки водки – у них там образовался избыток, и петухи часто бездельничали, так что уступили дёшево. Парень оказался молодой, излишне мускулистый, но с обязанностями справлялся и очень старался, что б все были им довольны - до выхода ему оставалось два года всего, умирать он точно не собирался. Да, похоже, и не сильно тяготился он своим крайне низким статусом, в тюремной иерархии. Лёхе иногда даже казалось, что «Лизе» - так окрестили его на тюрьме, нравится исполнять роль этакой женщины доступной для всех. Народ новым ответственным за досуг был очень доволен и «Лизе», даже разрешили спать теперь в углу напротив параши, расстелив матрас на полу. Только Мага долго дулся и первую неделю по нескольку часов в день, играл с «Лизой» в тапок, а когда «Лиза» заканчивал своё дело, не забывал плюнуть ему в лицо – традиция такая. Со временем, правда, остыл и перестал гнобить парнишку почём зря. Так Мага своё зло срывал, негатив скидывал – он хотел заполучить в свою камеру «Алину», к сожалению, не вышло. «Алина» был петухом элитным, которого тапки носить никто бы никогда не заставил. Он не был опущенным в прямом смысле этого слова – просто с детства любил быть «девочкой» и, угодив в тюрьму, честно признался, кто он есть и сразу же получил «работу». Спустя непродолжительное время, «Алина» стал настоящей знаменитостью, и его стоимость превысила все разумные рамки. Заполучить «Алину» в свою «хату», нынче было практически невозможно.

Как-то, выполняя очередной акт своей особой роли в тюрьме, Лёха оказался в камере «Алины» - женственный парень с мягким голосом, он спал на отдельной кровати в углу, имел личную тумбочку, был всегда чистый и ухоженный, а о еде и сигаретах не беспокоился вообще.

И когда не сдержался, Лёха таки понял почему «Алина», живёт не так как «Маша» - у него ноги подкашивались, когда штаны обратно натягивал. Наверное, будь «Алина» женщиной, она бы стала суперзвездой любого борделя любой страны мира…

Но это всё было, через год…, до того, много чего случилось.

Раз в неделю, камеры очищались от людей. Их выводили во двор, пулемёты на вышках разворачивались внутрь, цепь охраны блокировала все выходы со двора, у всех оружие на боевом взводе. В это время в самой тюрьме, проводились работы, в коих ни один заключенный не принимал участия – дезинфекция, помывка, сухая стирка и тому подобное. Длилось это часов восемь и всё время заключённые были предоставлены самим себе в пределах двора. Тут сразу отметилась интересная особенность, возможно, свойственная только этой тюрьме, но ему казалось, что так везде – или близко к этому. Толпа как-то быстро разделилась. Он обнаружил, что петухи кучкуются с одной части двора, обмениваясь либо угрюмыми взглядами, либо короткими фразами, а некоторые, выглядя вполне довольными жизнью, даже весело общались друг с другом и чисто по-женски, стреляли глазками в толпу. С другой стороны, так же в кучу, сбились блатные. Самая большая часть - мужики, оставалась в середине, и тут общение быстро перешло в стройный монотонный гул. Люди курили, разговаривали, обменивались новостями, делились мнениями.

Лёха слушал и почти не говорил, он тогда, из общих разговоров, узнал, как формируется тюремный рейтинг петухов – их обсуждали почти так же как женщин на воле. Тут же их и продавали, либо покупали. Впрочем, в такие дни, продавали не только петухов, но и всё что угодно, от заточки, до сигарет. Охрана тюрьмы, никак не контролировала этот процесс, а, возможно, и вовсе способствовала его возникновению и становлению.

Первое время, в такие дни, он старался приглядеться к людям, по обыкновению старался больше слушать и чаще молчать. Тут было сложно находиться после лагеря, где было больше пространства и меньше контроля, он ощущал себя в этой толпе, как загнанный зверь – слишком много потенциально опасных людей, собранных в одном не шибко широком месте. Может, сказывалось и то, что он уже давно не покидал закрытых помещений. Во дворе, в этой гудящей толпе, ему постоянно казалось, что сам воздух напитан неясным чувством опасности, смутной тревоги. А потом, он и сам не заметил когда, как-то привык к новому распорядку и время тотальной уборки в тюрьме, восемь часов раз в неделю, когда зеки видели настоящее небо над головой, стало одним из лучших. Эти восемь часов, превратились в нечто вроде еженедельного новогоднего отпуска для граждан, живущих на воле. Ведь только в такие дни, он мог видеть небо над головой, чувствовать ветер, слышать звуки леса, что лежит теперь далеко за стеной. Ему очень хотелось в такие дни, снова оказаться на вырубке, в «Дружбе», снова почувствовать запах хвои, увидеть, как качаются ветви деревьев – лес так спокоен, так величественен. Почему этого не понимаешь там, на воле? Почему это понимание приходит только здесь, когда лес от тебя так же далёк, как спутники Сатурна от Земли? Он не знал ответа – только щемило сердце от ноющей боли, и тоска заполняла душу. Когда становилось слишком больно, он поднимал взгляд и смотрел вверх – небеса столь же прекрасны. Но они всегда были недосягаемы, всегда были там, высоко-высоко. Небеса способны наполнить душу трепетом радости, даже если вокруг тебя возвышаются пятиметровые заборы. А когда по небу бежали живописные барашки облаков, он даже непроизвольно улыбался, ощущал, как легко становится на сердце, как исчезает тоска.

После первого такого дня, первого выхода во двор, ночами ему стал сниться лес. Иногда в этих снах, он видел, как могучий гордый лесной лось выходит к вырубке, но там никого нет. Ни охраны, ни заключённых. Только он, лес и этот лось – тот же самый, что однажды действительно выходил к вырубке. Красивый гордый самец, с могучими ветвистыми рогами. Непокорный взгляд, в коем светится любопытство, блестящая на свету шерсть – он словно бы воплощал некий древний лесной дух, полный могущества, неодолимой силы, какой-то тягучей, незыблемой мощи.

А иногда, он видел медведя, который разрывал на куски охранника, прежде повалив его вышку. Морда испачканная в крови поднималась над изорванным телом и медведь скалил клыки, капала яркая кровь на белый снег. Медведь снова оскаливал клыки, издавал грозный рык и вновь опускал морду, вновь поедал мясо своей жертвы, крупными кусками – «Михал Потапыч» словно бы признавал его равным, тоже хищником, тоже лесным духом. Он рычал совсем не со зла – медведь лишь предупреждал, что не полезет в драку первым, но и мясо своё никому не отдаст.

Порой он просто гулял по лесу в своих снах, и там не было никого, а на нём надета совсем не роба, а хороший костюм, лакированные туфли и, кажется, там он был немного старше, чем сейчас.

Но чаще всё же снился лось. Такое чувство, что он олицетворял собой весь лес, всю нетронутую человеком природу. Чистую природу, ещё не изувеченную людьми. Медведь был совсем другим, он представлял что-то иное – злое, тяжёлое, он словно бы был другой стороной медали. Ведь лес невероятно красив, но если зайти достаточно далеко, когда эта красота будет со всех сторон, из листвы рано или поздно, покажется голодная морда волка или медведя, коему не повезло сегодня с поиском ягод или мёда. Лось и Медведь – они словно бы представляли собой две неотъемлемые части одной и той же сути…

Лёхе казалось, что он прочувствовал и начал понимать нечто невероятно важное в устройстве этого мира, нечто, что большинство никогда не то, что не понимает – даже не в состоянии заметить, что это есть на самом деле…

Впрочем, вполне возможно, что он просто начал сходить с ума.

Если так, то есть все основания ожидать, что вскоре, стены камеры, начнут открывать ему все тайны мира – в разнобой, матом ругаясь друг с другом.

Во дворе тюрьмы, в первый же день прогулки, Лёха отметил, что заключённые сторонятся его. Люди косились в его сторону, но не более того. Втянуть в разговор, его никто не пытался. Задавать вопросы, тоже. Впрочем, он не расстроился, ему тоже не хотелось ни с кем общаться – двор, эта масса людей, давили на плечи, хлеще чем очищенное от веток бревно, которое заключённые утаскивали к штабелям, на собственных плечах. Но когда речь заходила о мелкой торговле, тут его не игнорировали, просто предлагали товар. Правда, с непонятным выражением глаз, чаще стараясь отвести взгляд в сторону. Судя по всему, уже вся тюрьма была в курсе, чем он будет заниматься и какова его роль, в этом маленьком сообществе странного микромира тюрьмы.

Тогда он подумал, что это всё может плохо кончиться, коллектив-то тут, далеко не простой.

Лёха больше никогда не выходил слишком далеко во двор – он старался держать за своей спиной какую-нибудь стену. Сердцем чуял, что, однажды, придётся уворачиваться от заточки или учиться дышать с пробитым лёгким. Такие как он, обычно долго не живут - истина простая как морковка. И хотя не по его воле, он стал таким, но лямку эту, тянуть придётся. Иначе помрёт он раньше, чем закончится следующий месяц. Выбора нет, есть только шанс остаться в живых.

Когда вернулись в камеру, Мага долго ворчал, недовольный острым запахом, оставшимся после уборки. Потом он ворчал из-за влажных стен, потом, что новое постельное и матрацы, слишком хрустят. Ворчать перестал только к вечеру и блаженно улыбнувшись, уснул. Видимо, это ворчание, доставило ему какое-то особенное удовольствие. Ну, а почему нет? Впереди много лет, чем-то заняться нужно. Маленьких сроков тут не было практически ни у кого. Все местные обитатели, даже «Алина», отправились сюда не просто так. Всем им, за редким исключением, предстояло вернуться в общество, пожилыми людьми. А работать не заставляют и на улицу выпускают раз в неделю. Тут хочешь, не хочешь, а научишься наслаждаться чем угодно, лишь бы время не тянулось как кусок резины на солнцепёке.

Однажды, в камеру пришла «малява» – письмо из другой камеры, которое принёс охранник. Поэтому поводу, пожилой Шаман, долго ворчал, вспоминая целый ворох сложных ухищрений, коими пользовались в прошлом, дабы передать сообщение из камеры в камеру. По его мнению, тот факт, что теперь малявы носят охранники, словно какие-то почтальоны, был, конечно, удобен, но подрывал сам нетленный дух, правильной тюремной жизни. Мага к ворчанию отнёсся снисходительно, и маляву не разворачивал, пока Шаман не замолчал.

А потом позвал к себе Лёху и отдал письмо – крошечный кусочек бумажки, свёрнутый в трубочку. На нём только два слова «Карман, унизить».

Лёха глянул на Магу. Он не совсем понял, что от него требуется. Впрочем, догадывался, но всё же, возможно, что понял неправильно. Сленг заключённых, довольно своеобразен, а тут он довольно быстро понял, что он ещё и слегка отличается от того, что был распространён в лагере. В тюрьме, кроме прочего, могут быть так же нюансы местного сленга, которые ему и вовсе неизвестны. В этом случае он может косячнуть так, что утром его тоже найдут с сердечной недостаточностью, вызванной, например, отказом печени, которая, совершенно случайно, оказалась проткнута инородным предметом. Ложкой там, или вилкой, в общем, чем-то, что частенько, конечно же, без всякого участия других людей, имеет обыкновение само по себе втыкаться людям то в печень, то в ярёмную вену.

-Спесь с него сбить надо, объяснить, что понятия нужно уважать полноценно.

Объяснил Мага, более на эту тему не распространяясь. До самого утра, кажется, даже во сне, Лёха думал над этим всем. В конце концов, он пришёл к выводу, что он должен указать парню с именем Карман, на суть вопроса – уважение общих правил и необходимость придерживаться их.

После чего показать наглядно, при помощи рук и ног, что личная сила этого Кармана, ничего не стоит, что при правильном подходе она ломается так же легко, как бумажный стаканчик, оказавшийся под колесом автомобиля.

Остался только вопрос – как он найдёт этого Кармана и как попадёт в его камеру?

Как оказалось, дело было поставлено почти что, на автоматику – утром, двери открылись и охранник назвал его имя, сопроводив сие мрачным, каким-то буркающим «на выход».

Спустя полчаса, он уже заходил в другую камеру, в другом блоке тюрьмы.

-Здравствуйте. – Сказал он и ему никто не ответил. Воцарилась гнетущая тишина. На него смотрели все присутствующие, и во взглядах не читалось ничего хорошего – кто он и зачем здесь, им было прекрасно известно. Они не знали только, за кем из них он пришёл и какие конкретно получил указания.

Лёха слегка злобно улыбнулся. Он вдруг ощутил нечто, чего раньше не видел в других и не понимал – страх, они боялись его…, это было приятно. Взрослые здоровые мужики, источали страх и это трепало нервы лучше, чем любое развлечение, какое мог предоставить весьма скудный выбор мест сих не столь отдалённых.

Впрочем, он поспешил себя одёрнуть и приглядеться к людям получше. Всё-таки, он не Дункан Маклауд, а они совсем не жаждут отправиться на тот свет. Жизнь, даже такая, становится бесценной, когда сумеешь к ней приспособиться и привыкнуть – конечно же, жизнь только своя собственная, жизни всех прочих, по-прежнему, остаются чем-то бессмысленным и бесполезным.

Камеру населяли пять человек. Один лежал на матраце у занавесочки, за которой находится унитаз. Мужик пожилой, не особо-то и хлипкий, и кто он такой, Лёха, конечно, уже знал – в таком месте, другие не спят. Но тут случай не совсем обычный – он слышал о нём, о том, как этот человек оказался в таком положении. Этот мужик, пожалуй, представлял собой рядовой случай в среде опущенных. За исключением деталей истории его падения на дно социальной иерархии тюрьмы. О нём говорили в толпе, на прошлой прогулке – кличку не запомнил, но история и внешность в память врезались. Зек, говоривший об этом персонаже, указал пальцем в толпу опущенных, и сопроводил жест парой фраз касавшихся внешности главного героя новостей последней недели.

Парень проиграл в карты крупную сумму денег. Расплатиться не смог. Ему предоставили редкий выбор – перо или очко. По крайней мере, в лагере Лёха не помнил случаев, что бы такой выбор предлагался. Может, для лагеря такое дело считалось недозволительным, табу там или ещё что, а может, тут парня простого пожалели, позволив выбрать быструю смерть, вместо унизительной жизни на самом дне. Однако инстинкт самосохранения, штука сильная, не так-то просто его победить - парень выбрал «очко». Не игру, конечно же, а то самое оно.

Сейчас, мужик активно делал вид, что спит и будет спать ещё неделю минимум.

Двое смотрят на него подозрительно, но с какой-то обречённостью в глазах. Они вряд ли способны даже на символическое сопротивление. А вот двое оставшихся, случай иного ряда.

Первый – мрачный мужик, с широкими плечами. Взгляд пронизывающий, полный решимости.

Второй – молодой, мускулистый, в глазах почти тоже самое, плюс страх.

Да, он не совсем верно всё понял. В них есть страх, но не во всех и он не направлен конкретно на него, этот страх, порождён теми, кто отправил сюда Лёху, а не им самим. Он просто пешка, олицетворяющая волю этакого «правителя», не более того. Было немного обидно такое сознавать.

-Карман кто? – Спросил Лёха. Решив не тянуть резину и сыграть сразу, в открытую. Вскоре он понял свою ошибку и следующие три дня, в полной мере её осознал, и смог неспешно обдумать.

Молодой поднялся, поводя плечами.

-Ну, я. А ты, значит, Малой, шестёрка Славяна?

Лёху передёрнуло, взгляд блеснул злостью, но ничего не поделаешь – так оно и есть, прав этот Карман…, почему-то, в душе загорелось пламя ненависти, обращённой на конкретную цель – на этого парня. Он шагнул вперёд и тихо сказал.

-Меня просили передать тебе. Понятия нужно уважать, не то, что тебе лично нравится - все понятия нужно уважать. Некрасиво поступать так, как поступаешь ты. – Лёха улыбнулся – приветливо, почти по-дружески. Он не совсем понимал, зачем, но разум подсказывал, что нужно поступить именно так. Чем-то это было очень важно. Когда Карман нахмурился, и мышцы на его плечах вдруг расслабились, Лёха понял, зачем он это делает. Он не знал, чем провинился Карман, это не его дело. Он и в понятиях-то не особо разбирался, Лёха просто выполнял свою работу.

-Братан, понимаешь, нельзя идти против правил. – Он шагнул к Карману ближе и опёрся рукой на раму кровати. – Я просто передаю слова уважаемых людей. Понимаешь?

-Понимаю. – Парень совсем расслабился, но взгляд ещё хмур, мрачен – он начинает осознавать, что его мягко предупреждают, но и только.

Он пока не знает, что предупреждение, столь быть мягким не планировалось.

-Такого повториться не должно.

-Я…, - парень хотел послать его подальше – видно было по лицу. Но осёкся и почти прошипел. – Я понимаю. Косяк мой, не спорю, но сам посуди, ведь эта ж гнида…

Договорить Карман не смог – Лёха не собирался слушать подробностей, оправданий, вообще вникать, что там и почему. Ему дали работу, он должен её сделать. Всё.

Кулак врезался в челюсть, и Карман грохнулся на пол. Прежде чем он успел прийти в себя, Лёха зашёл с боку и начал обрабатывать его ногами. При этом он держался так, чтобы никого не оказалось за спиной. Пусть эти люди не похожи на героев, но кто знает, что у них в головах? Всегда есть кто-то, кто готов пойти против системы, таким нужен только хороший толчок. Не хотелось бы ему получить заточкой в горло, от одного из таких. Однако они не сдвинулись с места, возможно, он опасался зря. Вообще, на их лицах, когда стало ясно, за кем он пришёл, возникло заметное облегчение, а «спящий», даже открыл один глаз и, стараясь быть незаметным, любопытно наблюдал за разворачивающимися событиями.

Лёха пинал куда придётся, стараясь нанести максимум урона – парня нужно забить достаточно серьёзно, но не смертельно. Обработка ногами вполне подойдёт.

Однако несколько не срослось его намерение с объективной реальностью.

Карман извернулся подобно змее и ударил носком ноги Лёхе в ухо. Его отбросило к кровати, в голове загудел гудок паровозный, а когда выровнял равновесие и повернулся к противнику, тот уже был на ногах. В знакомой стойке, прибалдевший, но всё ещё способный драться.

-Киокушинкай? – Спросил Лёха, тряхнув головой.

-Рррр. – Ответил Карман.

-Братан, я сам занимался. – Примирительно выставив вперёд обе руки, сказал Лёха. Назвал тренера, сколько он там занимался, докуда в поясах добрался, улыбнулся…, как только руки Кармана слегка приопустились, прямой удар ногой в горло, прошёл точно в цель.

Ну, почти. Попал ниже, чем следовало. Карман отлетел назад, но на ногах удержался. Лёха прыгнул и начал бить по корпусу, голове, включая локти и колени. В итоге лицо Кармана стало кровавой маской, а ему прилетело раз десять по корпусу и локтем в подбородок. Зубы заскрипели, перед глазами поплыли фиолетовые круги, Лёха чуть не свалился на спину. Не дал упасть, его же противник. Впервые в жизни, мощный крюк в пузо, помогал Лёхе не свалиться на пол, а избежать этого, сохранив равновесие…, да, от боли согнуло обратно в бублик с такой силой, что упасть, просто не успел. А Карман, на том, конечно, не остановился и отвечал со всей силы, какая ещё у него осталась. Они мутузили друг друга несколько минут. Обитатели камеры с интересом наблюдали – всё равно скучно, чего бы и не посмотреть?

В конце концов, Лёха извернулся, ухватил противника за голову и со всей силы ударил его носом в раму кровати. Нос хрустнул, Карман взвыл от боли и свалился на спину.

Там он и остался лежать, зажимая нос рукой, да с опаской и ненавистью глядя на Лёху.

-В следующий раз, кхе-кхе…, - слюна кровавая набралась во рту. Слюну, давясь и морщась, он проглотил, потому что плевать на пол в хате станет только чёрт позорный, а идти до параши или умывальника, он в себе сил не ощутил. – В следующий раз, всё может кончиться хуже. Понял?

Карман что-то утвердительное булькнул. Лёха, качаясь из стороны в сторону, прошёл к умывальнику и вымыл лицо. Ощупал нос. Странно, что не сломан…, Карман подняться попытался минут через двадцать, перед этим сам себе, вправив нос. В итоге встать не смог. Тихо завыл и отключился. Пришлось вызывать охрану, обрабатывая дверь прицельными пинками.

А когда Кармана вынесли на носилках, Лёха ощутил, как темнеет свет и мягко стёк на пол.

-Этого тоже тащите. – Буркнул охранник, указав на него пальцем.

В больнице он пробыл недолго, подлатали и отправили обратно, никаких серьёзных повреждений, кроме лёгкого сотрясения мозга (отчего и потерял сознание), у него не обнаружилось. Что сталось с Карманом, и как сложилась его судьба в дальнейшем, его не интересовало. Но он, скорее всего, остался жив и больше не раздражал авторитетных людей.

Три дня в больнице, за которые ему пришлось хорошенько обдумать своё будущее поведение.

Вообще, он полагал, что справился, сделал так, как от него требовалось.

Однако…

-Малой, - услышал он голос. Глаза открыл – знакомый доктор. Ближе наклоняется и говорит.

-Косяк Малой. Тебя просили человечку всё растолковать и нормально бычку ему сломать. А ты там микс-файт устроил и пиздюлей выхватил. Ты сам себя унизил паря. Людей подвёл. Так не пойдёт. Так не делается Малой. Сказали что нужно – в точности надо сделать, не тяп-ляп. Понял?

Лёха кивнул, враз помрачнев.

-Тобой недовольны. Ещё что-то такое выкинешь и к Петровичу сразу поедешь. Он у нас патологоанатом. В курсе да? Со жмурами он возится. Ну, давай, лечись.

И лечился он три дня, что интересно, не в пример «Дружбе», кроме аспирина, тут имелись и другие очень полезные лекарства.

Он размышлял, раз за разом прокручивал в памяти минувшие события, искал моменты, где допустил фатальные ошибки, где всё пошло не так, как должно быть. Но прежде, он попытался понять, как же всё-таки, всё должно было быть. Мозговой штурм, в первой атаке, оказался полностью провальным, но вскоре он получил нужные ответы. Унизить – не наказать, не опустить, не избивать до потери пульса, и не убить, конечно. Нужно было именно унизить. Он должен был справиться легко, словно мимо шёл и случайно бутылку со стола смахнул, а она и разбилась нафиг. Но вместо этого, он грохнул её со всей силы об пол, в лоскуты исполосовав себе обе руки.

Лёха пришёл от серьёзных людей и доказал, что они сильнее, что с ними лучше не спорить…, попутно доказав и то, что они не так уж и сильны и что их можно задавить, что нужно просто немножко больше сил, чем есть сейчас.

Н-да. Нужно было показать пучок радиоактивных частиц, прошибающий любое препятствие в долю секунды, да так, словно его вовсе не существует, а вместо этого, он изобразил неустойчивую и взрывоопасную реакцию горения простого пороха, опасную и для того, кто её запускает. Сильно образно конечно, но, по сути, верно.

Лёха думал непрерывно, все три дня он старался моделировать возможные ситуации и подбирать оптимальные решения. В какой-то момент, он даже начал поправлять несуществующие очки, словно решал сложную задачу. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. Требовалось понять, как быть дальше. Карман его ведь чуть не вырубил. А сделав это, скорее всего, прикончил бы. Необходимо найти ключ, к решению вопроса. И он его нашёл. Посовещался с совестью, она там что-то поворчала, поматерилась, потом рукой махнул, мол, а чего поделаешь? По-другому в живых остаться, вряд ли выйдет. А трупам на мозги капать, совесть не умеет.

Он всё обдумал, принял решение. Осталось проверить в деле, что из этого выйдет.

В камере его встретили так, будто он на час к операм на допрос выходил и вот вернулся. Разве что Мага на него неодобрительно посмотрел пару раз. Да остальные иногда косились – длань, можно сказать, руки правящей, апосля первого же своего дебютного своего выхода, рожей фиолетово-красная и шагает кое-как. Того и гляди, за профнепригодность уволят нафиг.

Возможность испытать новые методы работы, выпала не скоро. Людей, твёрдо решивших создать себе проблемы, в жизни не так уж и много. А большая часть вопросов, решалась на месте, либо на еженедельной прогулке. В основном всё решалось незаметно, тихо. Но всё же не всегда.

Так, на одной из прогулок, Лёха услышал как в среде блатных, кто-то перешёл на повышенные тона, а потом вдруг их маленькая группа, раздалась в стороны, оставив в центре двух злобно ощерившихся людей, с заточками в руках. Он ожидал, что обоих скосят с пулемётной вышки, или охрана начнёт всех награждать ударами прикладов и разгонять по камерам, но ничего такого не случилось. Блатные с заточками покружили на маленьком пятачке, образованном толпой и сошлись в рукопашной. Всё закончилось за полминуты – один из них упал с заточкой в глотке.

Когда они возвращались в камеры, труп всё ещё лежал на земле.

Такое случалось всего однажды, за то время, что он провёл в тюрьме. По-настоящему серьёзные люди, таким не увлекались – они не могли убивать сами, таковы правила игры. Блатные тоже старались не марать рук. Чаще хватало разговора, который заканчивался какими-либо последствиями. Иногда, таким последствием, становился Лёха.

-Здравствуйте. – С улыбкой сказал он, входя в камеру, с населением всего три человека. Ни одного опущенного, ни одного мужика, только уважаемые люди. И все трое смотрят на него как волки на овцу. – Ребята, вы не парьтесь, я чисто переждать. Скоро меня сплавят дальше, может через час, может через два, а тут у меня никаких дел нет.

-Отвечаешь? – Пробасил самый здоровый. Собственно, единственный по-настоящему здоровый мужик в этой камере. Учитывая что прозвище переданное с запиской от серьёзных людей, звучало как Шкаф, он не испытал сложностей с обнаружением нужной фигуры.

-Отвечаю. – Лёха присел на одну из кроватей. – Я тут устроюсь, никто не против?

-Падай. У нас тут ещё три шконки свободные.

День прошёл в относительном покое – обитатели камеры играли в карты, курили, обменивались разными историями, в общем, жизнь шла своим чередом. Лёха дремал на своей кровати и никак не интересовался ни людьми, ни их занятиями, только недовольно поглядывал на двери. За ним всё никак не приходили. К вечеру, он не выдержал и стал стучаться в дверь. Никто не ответил. Матюгнувшись, он вернулся на кровать и сидел там, мрачно пялясь в одну точку.

-Походу забыли про тебя. – Пробасил Шкаф – точно он, сейчас нет даже тени сомнений, пока местные общались между собой, Лёха услышал клички всех троих.

-Походу так. – Пожал плечами Лёха. – Ну, значит, завтра переправят в другую хату.

Однако расслабляться себе не позволил, и не зря.

Ночью, он лежал в постели, ожидая, пока все трое уснут. Попутно вспоминал лицо охранника – чтоб не заснуть. Вспоминал момент, когда попросил не реагировать на стук из камеры, до самого утра. У парня лицо так забавно исказилось – обидно ему было, что какой-то там урка, командует им, словно он блатная шестёрка, а не доблестный сотрудник МВД.

Обитатели камеры заснули, по крайней мере, двое из них. Краем глаза, Лёха всё косился на койку Шкафа, но тот явно не спал, хотя и лежал неподвижно. Громадный, хотя большей частью его тело дряблый жирок, но всё же, всё же…, скупой свет, падавший из узкого окна, слабо освещал камеру, но его было достаточно, что б видеть более-менее отчётливо.

Посреди ночи, Шкаф поднялся с кровати почти бесшумно, что сложно было ожидать от такой туши. Лёха делал вид, что спит. Он в принципе ожидал что-то подобное, когда убедился, что Шкаф старательно прикидывается спящим и засыпать, в самом деле, не собирается…, только не ожидал он того, что двое других тоже не спят.

Они поднялись и вскоре замерли с трёх сторон от кровати.

В руках у Шкафа, подушка – они решили не рисковать. Шестёрка Славяна, просто не проснётся, сердце во сне остановилось, бывает, чего уж там скрывать – частенько так бывает.

Один прижмёт руки, второй ноги, пока он пытается высвободиться, Шкаф будет душить его подушкой. Ни следов, ни особых травм, просто сам по себе взял и умер.

Лёха ждал, пока к нему не потянулись руки. В этот момент сжался как пружина и врезал ногой в горло Шкафа, рискуя убить, вместо того, что бы выполнить задачу. Но ничего не поделаешь – жить-то хочется, привык он как-то, к этой вот крайне дурной привычке – жить.

Шкаф хрюкнул и свалился как подрубленный. Лёха спрыгнул с кровати и ударил кулаком в челюсть ещё не успевшего разогнуться подручного Шкафа. Свалился молча. Второй ринулся в бой, но ошеломление от происходящего сыграло свою роль – нарвался на прямой в челюсть.

-Сука, да я тебя… - Хрипло пробасил гигант, пытаясь подняться. Его друзья не подавали признаков жизни. Лёха повернулся к говорившему и три раза ударил в лицо, сверху вниз. Шкаф затих. Он не стал терять времени - ухватил его за руки, подтащил к унитазу. Кое-как приподнял над сиденьем и запихнул голову гиганта внутрь. Нажал слив. Потом ещё раз. Шкаф начал трепыхаться, он отпустил его и бросил рядом с унитазом, добавив ещё раз в челюсть.

До утра он не спал, выкуривая одну сигарету за другой.

Когда они начали просыпаться и стонать от боли, Лёха свистнул – повернули головы. Он показал пальцем в сторону унитаза. Оба так и сидели на полу, лица их наливались краской гнева и какой-то странной боли. Подобной боли, Лёха ещё не видел в лицах людей.

Шкаф ещё лежал там, живой, но уже всё равно, что мёртвый – лицо мокрое, вода набрызгана на площадке вокруг унитаза, на лбу прилип кусочек чего-то коричневого, плохо пахшего.

-Ты ведь отвечал. – Выдохнул один из них, спустя несколько минут.

-И отвечаю сейчас. – Лёха закурил новую сигарету, даже не пытаясь курить в окно – поворачиваться к ним спиной он не собирался, слишком опасно. – У меня, тут никаких дел нет.

Парень указал кивком на бесчувственного товарища.

-Это не мои дела. – Пожал плечами Лёха. – Это дела Славяна.

Они, молча, расселись по кроватям. Молча же, смотрели ему в след. Только Шкаф не молчал – он сидел в углу и растирал по лицу слёзы. Его жизнь, как человека, сегодня закончилась.

Лёха, в тот день, снова видел сон – в этот раз, вместо лося к вырубке пришёл медведь. Он снова рвал на куски охранника и, кажется, с каким-то удовольствием смотрел на Лёху. Сон, наверное, просто всё это игры разума и ему казалось, а на самом деле, сон был такой же, как и всегда…

Спустя две недели, опять нашлась для него работа. В этот раз, он даже не успел поздороваться. Обитатели камеры сидели по своим кроватям, старались даже не смотреть в его сторону, но один, длинный, худой, тут же ринулся вперёд, едва закрылась дверь.

Парень отчаянно поступил и заточку держал вполне грамотно, но с рукопашным боем, вряд ли был знаком дальше, чем «табуреткой по затылку, розочкой в пузо».

-Лапша, это вот он? – Спросил Лёха, когда парень свалился на пол, после резкого и сильного удара в челюсть. Люди, мрачно глядя в пол, стали кивать головами.

-Ничего личного пацаны.

Сие сказав, Лёха поднял ногу и со всей силы ударил. Ругнулся, снова поднял ногу – в этот раз точно в цель. Височная кость хрустнула, парень дёрнул ногами и снова затих, теперь уже навсегда.

В этот раз, он должен был прикончить свою цель, что он и сделал. Потом устроился на свободной кровати и замер в ожидании – здесь расслабляться нельзя. Только там, дома, в камере, где тему держит Мага. Такова уж его роль, такой способ выжить…, пока ждал, его, почему-то, заинтересовал вопрос. Почему он ничего не испытал, отправив Лапшу, на тот свет? Вообще ничего. Как будто в туалет сходил – дело сделал и забыл. А делать его надо, потребность насущная, естественная почти что. Лёха не смог понять, что и к чему, однако, сообразил, что эта роль, чем-то его даже привлекает. Было что-то почти мистическое, в том, что бы решать судьбы живых людей – кто-то унижен, кто-то наказан, кто-то потерял свою жизнь, но не умер, а кто-то, всё же умер и его история закончена навсегда. Это было очень странное ощущение.

Впрочем, он уже не удивлялся. Всё так сильно поменялось! Всего несколько лет назад, он кутил в клубах, выпивал и тусовался со сногсшибательными девушками. У него была хорошая машина, у него был весь мир впереди. А ещё раньше, он открывал для себя мир, который доступен сильным. Ещё раньше, он корпел в лабораториях и грезил о том, как займёт ведущее положение среди учёных Лиги Наук, будет грести деньги двумя лопатами сразу. И вот он здесь, среди камер, людей с огромными сроками, среди монстров…, и сам он такой же монстр.

И может быть, даже более худший монстр, чем все они тут.

Ведь он монстр, который находит удовольствие в том, что бы им быть.

Однажды на прогулке, Лёха понял со всей пугающей ясностью, что свой срок он вряд ли досидит. Впрочем, эта ясность, его, почему-то, не испугала, чему он был весьма удивлён.

Всё было как обычно, тот же странный ритуал с разбивкой толпы на группы, тот же гул голосов, те же лица…, а потом возле него появился парень, нервно облизывавшей губы. Возник слева и стоит, потея в его сторону – ветер оттуда дует, а пот некоторых людей пахнет так, что хоть вешайся. Лёха покосился на вонючего незнакомца, но не понял, что происходит. Как-то на автопилоте, не очень понимая зачем, он повернулся чуть в сторону, отвёл ногу назад, напружинил носок, словно готовясь к удару. Прошло это как-то незаметно для сознания, как и реакция на дальнейшее. Парень этот, вдруг вскрикнул и кинулся вперёд, с заточкой в руках. Лёха увёл руку парня в сторону и врезал коленом вверх, слегка из прыжка. В этот момент, он подумал не об опасности, не о том, что ударил с такой бешеной силой, что голова парня затылком коснулась спины, сломав шею, и он умер ещё до того как упал. Нет, он подумал о том, что с таким тотальным контролем со стороны воров, можно было бы носить настоящие ножи хоть просто заткнутыми за пояс. Всё равно никто не заберёт и, так сказать, не отругает строго и в угол не поставит. Почему же тут нет ножей? Глядя на труп паренька, он думал об этом. Поднимая его заточку и пряча в свой карман, он всё ещё размышлял на эту тему. Потом отошёл к стене и застыл там, обратив взор к небесам – такие чистые, такие светлые, такие голубые…, как-то неприлично получилось. С другой стороны, небо это не человек. Ему можно быть голубым. Что б трахнуть небо - ещё ни у кого не вырос такой инструмент, что с подобной задачей мог бы справиться.

На одной из прогулок, среди блатных разразился скандал. Что и почему, Лёха не понял. Случайные фразы в разговорах мужиков, да собственные догадки. Но может быть, это всё было никак не связано. «Алину» уступили «погонять», другой хате за такое количество курева, водки и чая, что Мага весь день ошарашено качал головой и ворчал – по меркам местным, это было целое сокровище. На следующий день, «Алина» появился на прогулке с распухшим лицом и красными от слёз глазами, нос сломан, фингал на пол-лица. Вскоре раздались повышенные тона в общении блатных друг с другом, а спустя день в камеру пришла очередная малява. Мага даже не стал читать, просто отдал её Лёхе и всё.

-Не прочтёшь? – Спросил он тогда.

-Я и так знаю. – Сказал Мага, с отвращением передёрнув плечами. Но счёл нужным сказать ещё пару слов. – Нельзя так делать. И так делать, и за спрос от хороших людей, так в натуре паскудно отвечать тоже нельзя. Не хорошо Грек поступает. Не по понятиям.

В бумажке было именно это имя, Грек.

Когда он очутился в новой камере, то поблагодарил судьбу, за то что прихватил заточку, а не оставил её валяться на полу.

-Здравствуйте. – Сказал Лёха, изучая лица пяти человек, сейчас ставших полукругом. Они отодвинули стол с середины камеры. Глаза блестят весёлостью, лица откормленные, кожа синяя от наколок – у троих, двое других вообще без таковых. Один выделяется среди прочих развитой мускулатурой, остальные куда больше подходят к логическому образу «узников темницы сырой».

-Ну, здорово, чё? – Заговорил, почему-то, самый хлипкий на вид. Лёха перевёл взгляд на него, у парня улыбка поплыла на пол-лица. – За мной пришёл да?

-Ты Грек?

-Я. – Улыбка превратилась в оскал. Глянул на своих товарищей и хохотнул довольно. – А ты чё думал, всё так просто будет? Ты паря покойник. – Это не было угрозой, это было утверждение.

Лёха пожал плечами и согласно кивнул.

-Такие долго не живут. Расходный материал.

-Молодца, шаришь. – Несколько удивлённо согласился Грек. – Я всё сказал. Славян не согласен – а мне похую. Я в своём праве. – Тут он почему-то завёлся и даже покраснел от злости.

-Это вот я не по понятиям поступил, да? Я? А Славян, а Ахмед, они как делают, а? Вообще попутали бродяги, мне предъявы кидать. Мне! Греку! – Он помолчал. Его товарищи с лёгкими улыбками на губах, молча, смотрят. Под нарами кто-то елозит, испуганными глазами там сверкает – местный ответственный за досуг правильных зеков. – Паря, тебе не обязательно тут дохнуть.

-Я и не собирался. – Он помолчал и улыбнулся, чем заставил несколько обеспокоенно нахмуриться товарищей Грека. – Я сегодня видел лося, он ходит очень тихо, лес там густой.

-Так вот… - Грек замолчал. Почесал затылок. – А?

-Никому умирать нет нужды. – Грек согласно кивнул в ответ на эти его слова, улыбнулся. – Но как мы выйдем из ситуации?

-Очень просто. – Грек присел на кровать, но остальные четверо, не стронулись с места. – Падай на шконку и не отсвечивай. Вернёшься к Маге, скажешь – не получилось, четыре пацана стерегут Грека как брильянтового, гы. Не пробиться. И всё, вопрос закрыт.

-Меня снова пришлют. Или не меня.

-Это уже похер. Мне пару дней, малява до воли дойдёт, обратно вернётся и Славян затухнет наглухо. А будет пухнуть, уже для меня дело сделаешь. Славян, думается мне, дохуя долго живёт – пора уже как бы. У него там корешей много, ему там скучно не будет.

Народ похохотал. Лёха задумчиво кивнул, потом ещё раз.

-Я один. – Сказал он, разводя руками.

-И тебя тут уже ждали. – Ухмыльнулся один из четверых.

-Ты паря верное решение принял. Ты крут, конечно, наслышаны. И уважаем – за мусорёнка этого ебучего и за дохлую суку тоже. Так что резать тебя, у нас желания нет. Ты пацан правильный, хотя и заделался в покойники. Падай. – Грек указал на свободную кровать. – Никто не тронет, если бычить не будешь. А за Славяна не парься, этот гондон уже не жилец. И о Маге не парься, этот потухнет, когда всё утрясётся. Ну а не потухнет – потушим сами.

Лёха устроился, где указали, и стал ждать. Он отнёсся к этому, как к новым данным в уравнении – нужно просто учесть эти данные и решить уравнение снова.

«Покойник»…, ему, кажется, или в устах Грека, это не просто эпитет такой, не отвлечённая фраза, а нечто вроде указания его нынешней тюремной профессии? Как бы там ни было, но название подходящее. Особенно после того, как его едва не зарезали на прогулке. Покойник он и есть, просто пока ещё не до конца.

Как позже выяснилось, его принимали всерьёз и больше, чем хотелось бы. Оставлять хоть самый призрачный шанс на выполнение своей работы, ему никто не собирался.

Они вернули стол на средину камеры, сели в картишки играть. Причём так, что все пятеро могли его видеть.

-Мы всегда так играем. – Насмешливо улыбаясь, сказал один из них, заметив взгляд Лёхи. В ответ он просто пожал плечами.

Потом был обед, и снова уселись так, что он был на виду у всех пятерых.

Этот обед, Лёхе запомнился – такого он ещё не встречал. А что там такого? А довелось ему увидеть забаву, которая уже давно не практиковалась, этакое дыхание времён седых.

-Динка, оглохла что ли блядина? - Крикнул один из них. Парень под нарами зашевелился и высунул голову. – К параше, на цырлах, в темпе канай.

«Динка», совсем сопливый парень, лет от силы девятнадцать, покорно пополз в указанную сторону. Сел, стал ждать – видимо, забава уже привычна для него.

Грек отломил кусочек хлеба, бросил в петуха. Тот поймал кусочек на лету, тяжко вздохнул и макнул в унитаз. После чего положил его в рот и начал вяло жевать.

-Не, не пойдёт. – Сказал Грек. – Побольше выражения, чё ты куксишься так, будто тебе не нравится? Давай пидор, покажи нам бурю восторга.

«Динке» кинули ещё кусочек, и он попытался изобразить восторг, но получалось не очень. Один из них вышел из-за стола, подошёл к петуху, ухватил его за глотку, плюнул в лицо. После чего сдавил горло по сильнее, и дважды хорошо врезал кулаком в нос. Потом подошёл к умывальнику, оставив «Динку» на полу в крови, почти без сознания.

-Лучше там мой, а то петух стрёмный шибко. – Посоветовал один из них, на что парень ответил улыбкой. Когда «Динке» снова кусок кинули, он старался изо всех сил и вызвал на лицах людей улыбки, а потом и их громкий смех.

После обеда, последовала разгрузочная программа для натянутых нервов. «Динка» сел на унитаз, а народ по одному подходил и вываливал своё хозяйство. Если что-то не нравилось, хозяйство немедленно вынималось из влажной среды и «Динка» получал кулаком в лицо. В конце процесса, в лицо ему либо плевали, либо высмаркивались. «Динка» умывался и подходил следующий. В итоге, парень выплюнул два зуба и забился под шконку, где минут десять плакал.

-Жора, Дина что-то хнычет. Ну-ка, спроси, чего она там расстроилась.

Жора подошёл к шконке и со всей дури пнул парня по почкам. Тот взвыл, стал извиваться, а Жора ухватил его за ногу и под общий гогот стал вытаскивать на середину камеры. «Динка» начал выть уже не от боли, а от ужаса. Лёха наблюдал, не очень понимая, что вдруг случилось – почему парень буквально прозрачный от страха. Нечто подобное он видел, с неделю назад, задержавшись дольше, чем нужно было, в камере, где его работа уже была выполнена. Парень, чьё имя оказалось на бумажке, получил несколько ударов и был окунут в унитаз, по той же схеме что и Шкаф. Он забился в угол и сидел так, словно вообще умер. Потом открылась дверь, Лёха собрался было выйти, но в камеру втолкнули нового постояльца и дверь закрылась.

-Начальник, что за дела? – Крикнул Лёха.

-Этап прихуячил, хуй бы его кто ждал блять…, сиди тут, раскидаем их, и пойдёшь обратно.

Вот тогда он и видел нечто подобное – парень, коего впихнули в камеру, выглядел странно, да и вёл себя подозрительно. Какой-то мерзковатый просто даже на вид. Лёха не понял что в нём не так, пока ему, зачем-то, не пояснили. Просто было что-то такое…, вот будто кукла перед ним, с которой содрали маску, а там, под маской, лицо на тяп-ляп, всё в нём не так, хотя вроде просто обычное лицо. Как будто кукла проектировалась с маской, и никто не озаботился тем, что бы детально проработать черты лица. Вот и с тем парнем то же самое, словно с него кто-то снял маску, а там лицо, сделанное серенько, без души, словно ещё одна маска. Он потел, облизывал губы, в общем, видно было, что он чуть жив от страха. Оно и понятно – тюрьма не санаторий, а если представить, что тут годами сидеть…, но парень не потому боялся.

Обитатели камеры, обменявшись парой шепчущих фраз, вдруг обступили парня и в два счёта заломали ему руки. Вытащили на середину камеры, он истошно выл и умолял с ним ничего не делать. Народ хохотал, хотя всего двадцать минут назад они все были мрачны и мучились вопросом – «не за мной ли его Славян прислал?». Может это и сыграло роль – облегчение, что удар судьбы их миновал, что им ничего не грозит.

С того паренька содрали штаны – прям как с «Динки» сейчас. Нагнули раком, то же как и «Динку», а потом начали «любить», всей камерой.

В какой-то момент, один из них обернулся, радость с лица ушла, он нервно облизнул губы и поспешно сказал.

-Малой, всё по понятиям, никакого беспредела. Это в натуре петух, просто не выебанный. – Тут он ощерился, услышав новый стон парня. – Ну, теперь уже выебанный, теперь в натуре реальный петух.

-Кто он? – Спросил Лёха, не очень понимая, почему ему что-то объясняют – он только выполнял чужие решения, сам их он не принимал и пока не собирался этого делать.

-Кузнецов, не помню, как звать…, педофил, двадцать эпизодов, девочек со школы ловил и трахал. Иногда и мальчиков. – Он ухмыльнулся, услышав новый, протяжный стон, а затем хриплое бульканье – людей много в камере, что б процесс ускорить, решили воспользоваться не только кормой, но и фасадом. – Ну, теперь он на своём месте, так что Малой, всё правильно, мы беспредел не уважаем. Ты так Славяну и передай. Мы не отморозь какая-нибудь. Мы понятия ценим и закон уважаем.

Лёха кивнул тогда и, наверное, впервые подумал, что Славяна-то, ни разу живьём и не видел.

«Динка» просто стонал и плакал, пока с ним делали тоже, что и с тем педофилом. А потом он начал натурально выть. Трое держали, Грек смотрел, заливаясь смехом, а четвёртый делал то же самое что минуту назад, но уже при помощи толстой ручки веника.

-Пой птичка, пой! Ахахахах! – Веселился Грек…, Лёха понял, что его может и стошнить. Это было как-то уже слишком. Он немало насмотрелся и в лагере и тут, но это прям перебор. Как со стороны понятий, Лёха был, пардон за каламбур, без понятия, но чисто по-человечески, это был уже форменный беспредел. «Динку» «любили» веником, пока он не потерял сознание.

-Ну, бля. – Сказал Жора, бросив веник обратно к параше. Отступил от парня, как и его товарищи. – У неё течка блять началась. Грек, зырь, «Динка» мутировала блять, терь реально баба.

-Гы. – После чего «гы», грянуло сразу в пять глоток.

«Динка» валялся в луже крови. Стучать в двери, что б его унесли, никто не стал – парня утащили к параше, макнули в унитаз головой, ещё разок пнули и оставили там.

-Помрёт – хуй с ним. – Ухмыльнулся Грек, перехватив взгляд Лёхи. – Пидоров полно, а добрый душевный смех, в наши дни редкость. Да Малой?

Лёха кивнул. Он просто отдыхал, просто ждал момента, когда можно будет сделать то, зачем пришёл. Но, даже играя с веником, эти люди были настороже и не выпускали его из поля зрения.

Он вдруг ощутил себя охотником, в том самом лесу. Но был он не тем медведем, коего видел во сне, скорее, он был волком, который на этого медведя пытается охотиться.

«Динка» очнулся ближе к вечеру, натянул штаны и уполз под шконку, где тихо хныкал пару часов, а потом затих, видимо, заснув.

К вечеру, обитатели камеры притомились и заскучали.

-Может Динка придумает, чем нас занять? – Спросил один, достаточно громко.

«Динка» мигом завыл, пытаясь забиться под шконку как можно дальше. Не спит он значит…, общий хохот заглушил вой «Динки».

-Не ссы Дина, ща у тебя отдых. Завтра нас ублажать будешь, а щас спи сучка, и что б блять подмытая завтра была, поняла мразота ебаная?

-Даааа… - Донеслось из-под кровати.

-Грек, мы ей жопу порвали нахер. – С хохотом заметил Жора.

-Ничё, передком пока поработает. Гы.

Постепенно все они улеглись спать. Выключился свет. Вроде бы уснули. Лёха тоже устроился, не до конца закрыв глаз. Заточка уже в ладони – с таким количеством, ему голыми руками не справиться. В тот же момент, он подумал, что стоило уже давно носить с собой что-то подобное.

Покойнику не помешает пара козырей в рукаве – его точно убьют, уже нет сомнений, вопрос лишь в том, когда именно. На одних рефлексах и кулаках, далеко не уедешь.

Они не уснули. Сначала поднялся один, потом второй. Они прошли по камере, стараясь не шуметь. Потом один приподнял лавочку и стукнул ею об пол. Лёха сделал вид, что ворочается во сне. Один подошёл совсем близко, остальные тоже встают – никто из них не спал.

-Ну? – Шёпотом спросил кто-то.

-Нихуя, понты кидает, ждёт сука.

-Ясно, хитрый тварь. Делаем красиво короче.

Он не стал ждать дольше, вскочил на ноги и ударил в горло. Противник заблокировал удар, он явно был знаком с рукопашным боем. Но блок оказался слишком слаб – рука парня вмялась в его же шею, а рядом воткнулась заточка. Широко раскрыв удивлённые глаза, парень стал заваливаться на спину. Заточка вышла из раны, кровь хлестнула струёй – в ярёмную попал. Повезло ему - этот уже не встанет. Но остались ещё четверо. И когда он повернулся к ним, в лоб летела лавочка. Лёха закрылся руками, не успевая увернуться. Грохнуло так, что он пролетел пол камеры и врезался спиной в стену – такого «оленя», наверное, никому в жизни ещё не пробивали. Будь у него рога, так отвалились бы нафиг.

-Вали суку! – Взвыл кто-то и кинулся в атаку в скупом свете лунном.

Лёха ударил, больше наобум – после лавочки, мир качался, словно в пьяном сне. Повезло и в этот раз – в горло. Парень захрипел, схватился руками за глотку и попятился. Его отшвырнули с пути, что-то сверкнуло, Лёха отклонился в сторону, одновременно ударив наотмашь. Один из них упал истошно воя – лицо рассечено наискось, кровь хлещет на пол. Лёха сам бросается в атаку, удара он не успевает заметить и теперь летит обратно. Затылком о стену, слышно хруст, но, кажется, он всё же успел кого-то ударить – ещё один сидит на полу, с диким шипением, вытаскивая из груди заточку. Теперь только руки и ноги, оружие своё он потерял.

Остался один противник. Лёха отклеивается от стены и пытается поднять руки в стойку. Но поднимается только правая. Он посмотрел вниз. Из левого плеча, торчат ложка и полоска бесформенного серого металла.

Две заточки сразу, совсем близко к сердцу.

-Аааа!!! – Ревёт Грек, последний кто ещё на ногах. Словно в замедленной съёмке, лавочка взметается вверх и падает на раненное плечо. Странно – он видел её медленно поднимающейся, видел, как дико медленно она опускалась вниз, но увернуться всё равно не сумел.

Слышно хруст, вспышка боли, а потом всё пропадает, видимо, это конец. Теперь уже, наверное, сразу к Петровичу, он знает, что там дальше делать…

Лёха открывает глаза и вокруг снова белые стены. И тот же врач. Только сейчас он в кресле у дверей с той стороны, с кем-то говорит – дверь в палату открыта настежь.

Лёха пытается пошевелиться. Вроде всё на месте, всё работает, а левая сторона, словно облита кипящим маслом. Живой значит, если болит – точно живой. Боль нарастает. Он тихонько стонет.

-Э, очухался. Лепила, не тормози в натуре, ширни его там чем-нибудь.

Доктор подскакивает, вбегает в палату, достаёт из кармана шприц и вгоняет иглу в вену. Мир перестаёт покачиваться, он теперь плавно парит. Боли в плече больше нет. Он даже может шевелить левой рукой. Вот, поднял и совсем ни какой боли.

-Славян, ему столько раз по башне прилетало, что я в шоке, почему он до сих пор живой или вообще не ёбнулся.

-Чё, выстёгивал уже по кумполу?

-Ага, ещё и хлеще чем сейчас, а не сдыхает. Бессмертный какой-то.

-Ну-ну. – Славян хмурится…, вот он, какой значит. И, правда, волосы светлые, глаза голубые, только черты лица, какие-то странноватые. Как будто он немножко китаец или это от обезболивающего, так всё вокруг искажается? Вон и доктор, почему-то, с тремя глазами. Третий у него фиолетовый, в нём три зрака и ещё он зачем-то ярко светится…

-Ну, вроде подействовало…, всё равно как-то странно это. Чё он не помер-то ещё? Заговорённый поди какой? Я в это вообще не верю, но хрен его знает.

-Здоровье, какой категории?

-А? – Доктор чешет затылок. – «А» вроде. А что?

-У меня вся башка в шрамах, ни хера, целый ещё. – Славян осклабился в улыбке. – У меня категория «Б». Редкий он пацан. Я таких немного видел.

-Ну да, ну да…, тебе надолго?

-Пять минут и хватит.

Доктор вышел прочь, а Славян присел на кровать. Какое-то время смотрел в лицо Лёхи.

-Помнишь что случилось? – Лёха медленно кивнул и рассказал что запомнил. Славян некоторое время сидел, удивлённо моргая, а потом глухо рассмеялся и сказал. – Ты всех пятерых завалил Малой. Я хрен знает как ты это смог, но все пятеро покойники. Да и ты едва не стал одним из них. Лепила, можно сказать, с того света тебя дёрнул. – Снова помолчал, потом, с весёлой злостью в глазах, улыбнулся и добавил.

-А ты ведь сдохнуть должен был. Грек охуел по полной. – Славян улыбаться перестал, заскрежетал зубами, вены на шеи вздулись, в глазах полыхнуло бешенство. – Ладно, проехали…, этот гондон московский уже с ангелами водку пьёт, а мы тут чалимся ещё, так что хрен с ним. Шугануть его крепко надо было, что б хвост прижал. Только я думал, что ты просто кипишь, нарисуешь, пару его ребят вальнёшь и всё, Грек в осадок ссыпется. – Славян снова помолчал, потом рассмеялся, глухо так, печально. – А ты его грохнул. И его утырков тоже положил.

-Я не знал, что не нужно. – Пробормотал Лёха, отводя взгляд. Вот так, в натуре прав был Грек – покойник. Сбросили на корм волкам, что б те не расслаблялись…, только получилось так, что корм, каким-то чудесным образом, вдруг сам шерстью оброс и всех волков передушил.

-Да нет, вообще-то, нужно было. – Поморщившись, сказал Славян. – Грек понятия на хую вертел, не уважал он традиций. Чёрт блять…, не парься короче. Больше мы тебя так не подставим, слово даю. Живи как прежде, делай свою работу. Они уже в курсе, так что жди вестей. Талант у тебя Малой, ни к чему такому таланту на киче пропадать.

-Они?

Но Славян уже ушёл, пояснять этих слов он не собирался. Оставалось теряться в догадках и следовать совету – ждать, хрен знает чего и зачем.

«Они» долго никак себя не проявляли.

Лёха покинул больницу, вернулся в камеру, Мага встретил, пожав руку, и уважительно хлопнул по плечу, после чего вдруг рассмеялся и заявил:

-Всех ты наебал Малой. Опять живой вернулся, ха-ха.

Он пожал плечами, Мага снова расхохотался и пригласил к столу – «грев» пришёл, вся тюрьма отмечала событие сие знаменательное. Ну, не совсем вся конечно и не все отмечали по-настоящему. Начали кушать обед праздничный, по тюремному скромный – ничего особенного, кальмар в соусе, колбаса из трёх видов элитного мяса, свежие мандарины, бутылочка водки, в общем, тяжко там, в тюрьме-то, ни поесть нормально, ни поспать спокойно…, вооот! Когда кушали, по стопке другой приняли на грудь, Мага, раскрасневшийся от выпитого, щедрой рукой кинул куриную ножку под кровать. Там кто-то шуршать стал.

-Не понял? – Рыкнул Мага.

-Кукарекууууу!!! – Раздалось из-под кровати, пополам с чавканьем. Народ рассмеялся, по-доброму, конечно, ну кто ж в такой день будет злиться, и поддаваться чарам депрессии окаянной?

А вот «Лизоньке», за старательность и правильное отношение к своим трудовым обязанностям, выделили аж полноценный обед, на двух тарелках, которые собрали всем столом, долго и оживлённо дискутируя на тему «что же в неволе пидоры едят?». Дискуссия была выдержана в духе учёного совета, какой-нибудь НИИ, чему заметно поспособствовал Лёха, один сумевший выстраивать выспоренные заумные фразы, не пользуясь ни матом, ни сленгом. Глупость и дурость конечно, полнейшая, но под водочку и учитывая немногочисленные тут развлечения, вышло так, что, к моменту, когда обед «Лизе» собрали и на пол поставили, от смеха уже все держались за животы и стирали выступившие из глаз слёзы. «Лиза» тарелки прихватил и поспешно убежал в свой угол, где стал быстро съедать подаренные продукты.

-Господа, мне кажется, - очень серьёзный тоном и лицом, сказал Лёха, поправляя несуществующие очки, - мы с вами не ошиблись, данный вид приматов, классифицируемый нами, как «пидорус сосанус обыкновенный», действительно может питаться тем же рационом, что и мы с вами. Поразительно господа! Это определённо премия Лиги Наук, вне всяких сомнений!

Мага от собственного хохота навернулся со скамейки на пол…

В общем, по-разному отмечали, но буквально все – даже охрана в комендатуре перепилась так, что ночью вся тюрьма слышала конский хохот и стрельбу короткими очередями. Зачем стреляли? Была у местных охранников забава. Редкая и только для офицеров. Откуда они кролика брали, Лёха понятия не имел, как и половина тюрьмы, но изредка, брали они кролика, перекрывали отходы со двора, выпускали животину и палили по ней, с чего придётся.

«Грев», можно сказать, праздничный, да так оно собственно и было, пришёл в зону и забрызгал всех, щедростью своей. Охрана получила вторую зарплату, плюс премиальные, зеки из уважаемых людей, более существенные для них вещи. В тот же день в камере Маги, появился телевизор, старенький, плазменный, толщиной сантиметров пять, но картинка держалась, каналов много – спутниковая тарелка прилагалась в комплекте.

Наступил праздник новогодний, и «общак» выделил немного больше, чем обычно. Было ли так всегда? Точно нет – Лёха не помнил подобного в «Дружбе» и здесь, в прошлом году, всё прошло как обычно. Разве что, Мага кушал за чуть более богатым столом, чем обычно и выпивал хорошую столичную водочку – тогда Лёху к столу не приглашали, Мага отмечал в обществе своих «близких», блатных, рангом пониже, но не шестёрок.

Тогда Лёха с удивлением для себя самого осознал, что всё-таки поднялся повыше в иерархии этого нового, жестокого, беспринципного микромира. Он старался, шёл к цели и не заметил, как миновал один из флажков, отмечавших значительную долю пройденного пути. Он вдруг стал одним из «близких» уважаемого и весьма авторитетного человека.

А ещё, он понял, что за спиной осталось несколько лет. Три? Четыре? Или больше? Лёха пытался посчитать, но водка туманила разум. Да и не хотелось ему знать, сколько точно лет прошло – тоску и печаль нагоняло осознание того, что часть этого времени он валил никому не нужный лес, а оставшееся время тратил на то, что бы ломать судьбы людей, не угодивших ворам и авторитетам, рангом пониже. Не так уж и давно он был сам себе хозяином, сам решал, что ему делать и каковой будет его судьба. Одна ошибка, один предавший друг и всё полетело коту под хвост, собственная судьба, перестала ему принадлежать.

-Сдохну, но больше ошибок не допущу. Ошибки – это смерть. – Вдруг сказал он, посреди застолья. Почему-то, «близкие» Маги и сам Мага, стали обмениваться странными взглядами. Словно, Лёха вдруг сам по себе, ни с того ни с сего, понял нечто, что по определению понимать не способен…, может, показалось, но во взглядах брошенных на него, появилось нечто сродни подозрительности и даже лёгкая тень отвращения. Наверное, ему просто показалось.

Зона гуляла дня два и без эксцессов не обошлось. Маляву принёс охранник, не одну, а сразу две. Мага прочитал первую, позеленел, с диким рёвом врезал по стене кулаком, и с трудом сдерживая эмоции, передал вторую Лёхе. Имя и что нужно сделать, всё как обычно.

-Не подведи. – Сказал Мага, когда смог взять себя в руки.

-Я Малой. – Пожав плечами, ответил Лёха.

Мага молчал с полминуты, а затем кивнул – краска гнева с лица отхлынула, он даже улыбнулся. Снова потрепал его по плечу.

-Базару нет. Ведь Малой в деле, хули я на измене, да?

Лёха пожал плечами, руками развёл.

-Н-да…, не разговорчивый ты у нас, погоняла Немой тебе вообще в тему была бы. Бухой ты мне, если честно, больше понравился. Но дело делаешь. Справишься, всегда ты справляешься.

Мага улыбнулся до ушей – пояснять не требовалось и так понятно, что сейчас имелся в виду, ныне покойный Грек. Лёха взгляд опустил. Чтобы Мага не увидел вспышки злобы в его глазах.

Они его, как жертвенного барана туда бросили, «слили», просто, что бы одному из оборзевших авторитетов указать на его место! Лёха не замечал, как и когда, но эта злоба проросла и активно пускала корни в его душе. А ведь первые пару дней, ему было почти, что всё равно – привык он к роли «покойника» - человека, который выполняет волю серьёзных людей, играет роль карающей длани, и в любой момент может быть выброшен, как ненужная вещь. Но время шло, мысль о поступке воров или кем они там были, всё возвращалась, всё чаще прокручивалась в голове и в какой-то момент, Лёха вдруг понял, что хочет их убить. Славяна, Магу, других. Ему хотелось отомстить им – глупо, самоубийство, но ничего с собой поделать он не мог.

Его роль, начинала тяготить его, впрочем, не так что бы особо сильно. Когда Мага передал записку с именем и коротким словом, в котором заключалась дальнейшая судьба владельца сего имени, он просто пожал плечами – не впервой. Ещё один человек, о котором он не знает ничего. Ещё один человек, который чем-то не угодил ворам и теперь должен получить своё. За что? Почему? Кто этот парень и может, он не виновен, случайно оказался тут? Пфф. Какая к чёрту разница? Терзаться муками совести, он будет потом – когда выйдет на волю. Если будет, если останется желание ими терзаться. И если выйдет на своих ногах, а не уедет на машине, в кузове, в удобном сидении из четырёх не струганных досок. Кто-то выживает, кто-то нет – всё достаточно просто. Нужно лишь сделать выбор, кем из этих двух, ты станешь и просто идти к своей цели.

Лёха выбирал первое, он предпочитал оставаться живым, как можно дольше.

В этот раз, он действовал так же, как в самом начале своей карьеры «покойника». Зашёл, окинул взглядом помещение, где-то на границе сознания, сообразил, что уже знает кто из них Шурик – вот тот мускулистый парень с блестящими глазами, а затем поздоровался. Ему ответили, он кивнул и шагнул вперёд, ещё раз осмотрелся, и снова на границе сознания возникло удивление, пополам с гордостью за себя любимого. Этого второго взгляда хватило, что бы понять, кто может ввязаться в предстоящее дело, а кто нет. Общественные статусы обитателей этой камеры, посреди сего причудливо искажённого микромира, стали понятны буквально с первых мгновений, ещё до того как закрылась дверь. Собственно, с этим и была связана гордость – всё стал привычно, он научился, скажем так, «бегло читать» эту реальность. И, более того, он понимал её.

-Шурик, кто? – В лоб спросил Лёха, не сводя взгляд с мускулистого парня. Что-то в его глазах изменилось, по лицу прошла непонятная гримаса. Парень ощерил зубы.

-Хуй тебе, сука! – Прошипел Шурик – он это и был. В правой ладони возник какой-то тусклый предмет - вряд ли это шоколадка в неяркой упаковке. Шурик соскочил с кровати и в два прыжка оказался перед ним. Лезвие свистнуло в сантиметре от шеи – Лёха даже слегка испугался, будь у Шурика рука чуть длиннее, артерию перерубило бы в долю мгновения, и захлебнулся бы он собственной кровью. Лёха ответил прямым ударом ногой в живот. Шурик хрюкнул, согнулся пополам, но заточку не выронил. Однако воспользоваться ею не смог.

Дикий вой парня пронёсся по камере. Один из обитателей, сейчас в нерешительности замерший у кроватей, отступил на шаг назад и сел, делая вид, что там он всё время и был.

А Шурик валялся на полу и продолжал истошно орать – так с людьми иногда бывает…, когда впервые в жизни у них коленка начинает сгибаться в другую сторону.

Теперь заточка выпала из руки Шурика и Лёха мог воспользоваться ею, быстро закончив свою работу…, он, почему-то, отбросил её ногой, сел на грудь парню, прижав его руки своими ногами и начал его душить. Кажется, он даже слегка рычал в тот момент. Шурик брыкался минуты три, прокусил язык, у него намокли штаны, стало плохо пахнуть – не самая лёгкая и не самая достойная из смертей. Брыкаться он вскоре перестал, Лёха слегка успокоился и сейчас сжимал горло жертвы, с почти бесстрастным лицом – на всякий случай, чтобы Шурик не очнулся вдруг, на столе патологоанатома или в процессе похорон, там, за забором. А то бывали случаи…, шея хрустнула – слишком сильно сжимал, кадык раздавил. Ну, теперь можно не душить. Если даже не вполне помер, очнуться не сумеет. Лёха поднялся на ноги, постоял над телом. Пожевал губами. А что если всё же очухается? Носком стопы повернул голову Шурика набок, примерился и с тихим «кийя!», пятка врезалась в висок. Кость противно хрустнула, Шурик не шелохнулся – теперь-то точно помер. Работа выполнена.

Лёха с улыбкой глянул на мертвеца – здоровый и едва не прикончил его самого. И вот он лежит на полу, а Лёха стоит над ним. В душе чувство удовлетворения, от чисто сделанной работы и победы над опасным противником…, неужели ему нравится убивать, нравится сама эта работа?

Неужели он просто сумасшедший маньяк???

Кхм…, а что, маньяки уже не люди, что ли?

-Ну, ты пиздец…, - глухо сказал кто-то, с верхнего яруса дальней койки. – Я чуть не обосрался, когда ты его руками, да с такой харей, и душишь и душишь…, в натуре, Малой, я тебя с трудом узнал даже, отвечаю, ты пиздец прям стал…

Лёха, моргая, стал смотреть в ту сторону – высоко, под углом, да и свет из узкого окошка прямо в лицо, не видно нифига. Но голос знакомый. Он прищурился.

-Немой? – Удивлённо воскликнул Лёха.

-Нет-нет, вам показалось. – Отмахнулся Немой, с несколько натянутой улыбкой на лице. – На самом деле, тут вообще никого нет. А вам уже пора проснуться, а то вы на поезд опаздываете.

Лёха расхохотался и, перешагнув труп, подошёл к кроватям. Немой свесил ноги вниз, спрыгнул, пожали друг другу руки – Лёха смотрел на парня, тот на него.

-Чё? – Буркнул Немой, опёршись плечом на раму кроватей. – Ну да, изменился я чутка. А ты что нет что ли? – Он широким жестом указал на всё вокруг. – Зона братан. Что ты хотел? Тут в натуре, даже стены, со временем, меняются. Такая вот херня…, дай закурить, а?

-Держи. – Лёха протянул ему сигарету, сам закурил. И снова стал смотреть, да так пристально, что Немой поёжился. Он заметно изменился - стал как-то меньше, похудел, в глазах тоска и обречённость. Но всё ещё теплится какой-то озорной огонёк в глубине зрачков, видно в том огоньке стальную волю, которая не позволит ему захиреть окончательно. Лёха вдруг понял, что этого человека невозможно сломить, его можно только убить. И, с грустью подумал он, однажды, Немого именно убьют – такой характер, такая сталь в душе, противопоказана, для долгой и счастливой жизни. Тут нужно немного гибкости, нужно научиться изгибаться, не прогибаясь при этом. Немой так не умеет – он не гнётся и не прогибается, для него это в принципе невозможно.

-Ну как ты тут братан? – Выдавил Лёха, отчаянно размышляя над тем, как помочь Немому. Тут это не принято, конечно, помогать первым встречным, но, почему-то, этот парень, казался ему очень близким, почти родственником. Этаким потерянным братом, о котором он никогда ничего не знал, а тут раз и встретил.

-Нормально, не парься. – Немой вдруг улыбнулся – не так как раньше, сейчас он словно бы изнутри сиять начал. – Дело пересмотрели, ошибка там какая-то.

-Ну и? – Спросил Лёха, когда Немой замолчал, мечтательно глядя куда-то мимо него.

-А? – Встрепенулся парень. – Я говорю, с делом что-то не так, я не понял нихера, если честно, но делюга такая, что отпустят скоро. Месяца два ещё почалюсь тут и всё, на свободу братан.

-Повезло… - С некоторой завистью произнёс Лёха.

-Не кисни брат, и тебе фортанёт. – Немой хлопнул его по плечу, глубоко затянулся и покосился на обитателей камеры. Лёха тоже осмотрелся. Проворчал что-то недовольно. На Немого глянул. Тот ответил спокойным взглядом - он не понимает. Да и понимал бы, что толку?

-Кто с ним по беспределу пойдёт – накажу. – Прошипел Лёха, максимально злобно. Круглые глаза живых обитателей камеры, стали ещё круглее, хотя казалось куда ещё-то? Ан нет, вон, как блюдца прям.

-Да брось ты братан. – Отмахнулся Немой. – Пацаны тут правильные сидят. Ну, кроме этого.

Кивком показал на худого, миловидного парнишку, коему выделили целый матрас и уголок рядом с парашей. Выглядит не особо довольным жизнью, но она у него куда лучше, чем у многих его «коллег». И раз шикует так, значит, с обязанностями своими справляется достаточно хорошо.

-Может и правильные, но лучше подстраховаться.

-Так-то да…, слушай, есть ещё сигареты? – Попросил Немой, смущённо опустив взгляд. – Ты не думай, я верну. Потом. Как смогу, я…

-Не гони. Нихера ты мне не должен. Держи. – Он отдал ему свою полупустую пачку и зажигалку. – Твоё теперь, хех…, теперь ты меня сигаретой угости братуха.

Немой рассмеялся, передав сигарету, запалив зажигалку…

Когда спустя полчаса оживлённой беседы, дверь открылась, и Малой покинул камеру, там воцарилась мёртвая тишина. Нет, не потому что охранник труп Шурика не заметил – как раз таки заметил и даже поморщился брезгливо, а потом сделал вид, что ему показалось. Вернётся он, минут через сорок или больше, удивится очень, как будто только сейчас труп обнаружил, помощь вызовет. Всех тут к стене поставят, скажут «руки за голову, мать вашу так!», поматерятся немного, врача позовут, тот придёт, головой покачает и скажет «сердечная недостаточность» - всё как обычно. Привыкли уже. Не в том дело. Да и ситуация эта в целом – ждали её и Шурик ждал и они сами. Просто нельзя себя с людьми так вести, как позволил себе Шурик по пьянке…

-Вы это блять видели? – Выдохнул один из них. Народ, молча, кивает. – Да он же блять шизанутый в хлам! Пиздец в натуре…

-Нашёл Славян себе покойника..., отвечаю, я такого ещё не видел. – Заметил один, что постарше прочих. Почесал в затылке, губами пожевал. Поднялся. – На газетку упало, все ж видели?

-На две газетки. – Сказал второй, поднимаясь. – Одна моя была.

-Да базару нет, поделимся, чё?

Подошёл он к тому месту, где Малой долго и оживлённо беседовал с кем-то, кряхтя нагнулся, собрал сигареты, зажигалку, выпрямился и стал считать – что бы поровну со всеми разделить…

Жизнь снова потекла размеренная неторопливая – работы больше не было, отношение к нему изменилось, теперь Мага, словно бы и правда видел в нём своего «близкого». Лёхе это даже нравилось, он иначе стал ощущаться себя. И злость на воров, постепенно сходила на нет, не исчезая полностью – тлела едва заметным угольком. Увы, пришлось признать, что он человек не совсем хороший, злопамятный даже, можно сказать не добрый такой человек.

О Немом он частенько думал, в первую неделю после той встречи. А потом как-то позабыл – о трупе с таким прозвищем, вестей не было, о том, что некоего Немого, перевозят на другую зону, он тоже не слышал. Правда и о том, что бы Немой откинулся вестей не приходило. Может так и сидит, ждёт с моря погоды, а может просто вести не дошли. Хотя, став плотнее общаться с Магой и его «близкими» Малой обнаружил, что данный контингент заключённых, знает обо всём, что творится в тюрьме. Наверняка им было известно и о судьбе Немого – он не стал спрашивать. Собирался, да и не один раз, но что-то всегда останавливало. Поразмышляв на эту тему, Малой вдруг понял, что ему не хочется знать. Он был бы рад за парня, если б тот всё же освободился и поехал домой…, но если его убили или того хуже – опустили…, или ничего не получилось и он так и сидит, в пустых надеждах, что дело таки пересмотрят…

В общем, он не хотел плохих новостей. Ведь, как ни крути, а Немой, первый его друг, с тех самых пор, как он оказался здесь. Не конкретно тут, а в этой искажённой реальности, тюремного типа. Целый мир со своими правилами, порядками, моралью и законами, внутри мира большего, того, что раскинулся за забором – об этом, о такой странности, как совершенно иная реальность, за не особо-то и толстым забором, он размышлял чаще и с большим удовольствием, чем о судьбе своего единственного друга. В итоге, он счёл, что лучше не вспоминать о парне вовсе – так проще, друзья не нужны, они просто ещё одно твоё слабое место.

«Они» так и не появлялись на горизонте, он почти забыл о них, как-то даже смирился, влился в эту неторопливую тюремную жизнь. А потом как-то вдруг открылась дверь и охранник сказал:

-На выход... – Назвал его имя, фамилию. Лёха поднялся, удивлённо глянув на Магу.

-Начальник, что случилось-то? Чё ты Малого забираешь, куда вообще?

-Разговорчики. – Буркнул охранник.

Мага вскинул брови, послал взгляд типа «ты чё совсем опух фраер, забыл, чем пятка хозяйская пахнет?». Охранник помялся и проворчал сердито.

-К адвокату его. Новые обстоятельства дела или чё там, я в душе не ебу.

Лёха сам брови вскинул и глаза выпучил – столько времени прошло и на тебе, новые обстоятельства…, как-то подозрительно похоже на то, что случилось с Немым.

Или не похоже вовсе – «они» себя проявили, и начали со вполне прогнозируемых действий.

А может, Лига Наук про него вспомнила? Хотят вернуть ценный кадр, а?

Привели в административный корпус, в камеру, куда иногда водили заключённых для бесед с местными охранниками, исполнявшими не только роль церберов. Иногда, там же, велись беседы с тюремным психологом – чаще всего, с ним беседовали опущенные. Администрация не любила, когда данная категория лиц, совершала суициды. Порой туда вызывали мужиков, почти никогда блатных и раз или два за всю историю тюрьмы, туда приводили воров. А вот, адвокат, в этом месте, насколько знал Лёха, появился впервые.

-Здравствуйте. – Проговорил мужчина в очках, пиджаке, галстуке и дорогих часах на голу руку. – Присаживайтесь. – Указал на стул, зачем интересно? И так охранник толкнул куда надо, к дужке на столе наручники пристегнул. К стене вот отошёл. Мужик на него смотрит, охранник делает вид, что ничего не замечает. – Молодой человек.

-Да?

-Выйдите прочь.

-Не положено.

Мужик губы сморщил, по столу пальцами барабанит. Снова на охранника смотрит.

-Ну не могу я уйти. – Отвечает тот, разводя руками. – Особо опасный он, нельзя одного оставлять. Вдруг он через стол кинется и галстуком вас задушит?

Мужик очки поправил. Задумчиво кивнул.

-Ладно, в ваших словах, есть зерно здравого смысла. Итак. – Парень снова очки поправил – у Лёхи рука дёрнулась сделать то же самое, но вовремя спохватился и руку снова на колени положил. – Молодой человек, случился на вашей улице праздник.

-Неужели? Вы таки привезли для меня живую женщину?

Мужик кивнул головой, спохватился, удивлённо глянул на Лёху.

-Кхм. – Очки опять поправляет, потом ложит на стол дипломат. – Давайте отнесёмся к нашим делам немного серьёзнее. – Открывает дипломат, кладёт на стол стопку бумаг, в коих Лёха узнаёт названия и картинки с пары фотографий. На одной, что только что выпала из пухлой папки, его собственное лицо с двумя фингалами – сразу после задержания сделали. Н-да, ну и рожа…

-Итак, в вашем деле открылись новые обстоятельства. Есть основания полагать, что вы защищались, когда убили того негодяя в тюрьме. И есть основания думать, что тот случай с милиционером, чистая случайность – трагедия, в которой ваша вина совсем незначительна.

-Эмм.

-Я ожидал более воодушевлённый ответ. – Буркнул адвокат, открывая папку с бумагами. – Вы уже отсидели достаточно много. Если бы ваше дело квалифицировалось только как сопротивление аресту, мы могли бы уйти отсюда вместе, прямо сейчас.

-А наркотики?

-Какие наркотики? – Искренне – по крайней мере, Лёхе так показалось, сказал адвокат. – Никаких наркотиков не было. Нет ни одного документа или улики, которая бы говорила о том, что вы торговали наркотиками. Обвинение в данном преступлении, явно шито белыми нитками. Вы со мной согласны? – Ну а чего бы и не согласиться? Кивнул головой…, на всякий случай ущипнул себя – не спит, нет? – Вот, вы согласны, суд тоже согласится, когда обнаружит, что никаких улик нет, а все отчёты и экспертизы, явная фальсификация.

-Что-то я не совсем понимаю…

Адвокат улыбнулся – надменно, слегка загадочно.

Чем-то это всё напоминало «сердечную недостаточность», с торчащей в горле заточкой.

-Итак, сейчас мы обсудим, что и как вы будете говорить, а потом мы подумаем над тем несчастным случаем, жертвой коего стал милиционер.

Лёха непроизвольно улыбнулся, как-то это всё нереально было…

-Что вы улыбаетесь? – Сердито проворчал адвокат. – Я сюда приехал не на ваши кривляния смотреть, а работать. Я обеспечу вам УДО и с удовольствием отсюда уеду.

Адвокат с отвращением глянул на стены и едва не плюнул на пол – видно было, что именно это он сделать и хочет, но воспитание не позволяет.

-УДО? – Знакомое что-то, а что значит, Лёха сразу вспомнить не смог.

-Условно-досрочное освобождение. За сопротивление аресту, в коем вы полностью раскаиваетесь, вы уже отсидели, даже немного больше чем положено. Так же как и за нанесение лёгкого вреда здоровью. – Адвокат улыбнулся и добавил. – Ведь мы оба понимаем, что это всё гнусная фальсификация, сотрудники внутренних органов, вероломно, сами нанесли себе травмы, что бы обеспечить себе премию к зарплате.

Лёха не удержался и расхохотался.

Адвокат кашлянул, опасливо покосился на охранника. Тот покрутил пальцем у виска и глазами показал на заключённого, потом многозначительно кивнул, прищурив один глаз. Когда смех стих, адвокат, тяжко вздохнув, сказал.

-Если хотите на волю, не позволяйте себе подобных выходок на суде. Нужно подготовиться. Аппеляция за вашей подписью, подана три месяца назад, а значит…

-Три месяца?

-Да, вы её подписали и хорошо это помните.

-Ну…, ладно…, помню… - Лёха задумчиво почесал затылок. Весёлость, чувство нереальности происходящего, всё это вдруг отступило – он осознал, что может выйти на свободу. Вдруг понял, что это всё вокруг, может быть не навсегда…, ощущение было примерно таким же, как когда его Ашот скамейкой по башке треснул.

-Теперь обсудим, что вы будете говорить. – Адвокат снова поморщился. – И ваше поведение.

-Не верится мне как-то в это всё, вы уж извините. – Лёха смущённо развёл руками.

-Организация могущественна, она многое может. Но если вы будете вести себя как полоумный, мы не сможем вас вытащить, эммм, таким способом. Ясно?

-Что за организация?

-Неважно. Вернёмся к нашим баранам. Итак, для начала – сделайте виноватое, усталое и полное раскаяния лицо.

-Что?

-Вы что глухой? – Адвокат стал бумажки теребить, судя по всему, теряя терпение. – Мы сделаем суд присяжных. Что б они были совершенно непредвзяты и хорошо упакованы деньгами, мы позаботимся. Но наседать слишком сильно мы не можем, судья не совсем однозначная фигура. Поэтому, вы должны выглядеть убедительно. Наши присяжные должны поверить вам.

-Ну… - Лёха пожал плечами и сделал нужное лицо.

-Вы что делаете? – Поинтересовался адвокат, любопытно щурясь.

-Ну, вы ж сказали, раскаяние, всё такое…

-Я сказал изобразить виноватое лицо, с нотками раскаяния. А не морду дубоцефала стащившего со стола конфетку! – Лёха попытался снова. Адвокат чуть не плюнул на пол. Махнул рукой и сказал. – Оставим пока. Сейчас обсудим, что и как вы будете говорить. Начнём с того, зачем вы пришли в квартиру…, - адвокат глянул в документы, поправил очки, - да, в квартиру Евгения Рябова. Итак, как вы там очутились?

-Нужно было обсудить продажу партии нарко…

-Вы что совсем дебил? – Адвокат всплеснул руками. – Я так работать не могу. – Глянул на охранника. – Мальчик, кофе нам принеси.

Охранник повернулся к двери, за ручку взялся. Остановился и повернулся обратно с ошарашенным лицом.

-Чё???

-Фух, вроде полегчало. – С удовольствием заключил адвокат и добавил. – Продолжим.

И продолжили. Несколько часов общались, обсуждая, что и как Лёха будет говорить, вплоть до того, с каким выражением лица он будет это делать и как именно стоять в данный момент. Ему даже понравилось общаться с этим нетерпеливым, кое-где грубоватым и резким человеком. Но вот что странно – эта суетливость, спешка, постоянные взгляды на часы, Лёха вдруг сообразил, что перестал понимать, зачем это всё. Куда спешить-то? Время тянется так медленно, зачем же спешить? Осознание было и странным и пугающим. Не уж то он так привык к тюрьме что…, а ведь действительно. Когда вернулся в камеру, рассказал новости Маге, получил дружеский хлопок по плечу и вполне доброжелательные дополнительные советы по тому, как себя вести в суде, а потом присел на кровать, вот в тот момент и понял. Окинул камеру взглядом, увидел её словно бы всю сразу, тихая такая, маленькая, не особо уютная конечно, но есть телевизор, кормят неплохо, Мага интересный собеседник, вон «Лидочка», она сейчас за шторочкой, подмывается, но скоро освободится и можно будет расслабиться. С Лидочкой им повезло, не Алина конечно, но справляется тоже не плохо, Лидочка с детства знал, кто он такой и знал, как доставить удовольствие мужчине. Куда лучше чем «Лиза», которого намедни продали в другой блок и прикупили себе ответственного по очку, с нового этапа, гораздо более квалифицированного.

Его вдруг прошибло холодным потом. Ему не хотелось уходить. Камера стала чем-то вроде…, дома??? Теперь стало уже по-настоящему страшно.

Потому что он больше не хотел на волю.

Да и непонятно кто его вытаскивает, что за организация? Почему Мага о них ничего не знает?

И что вообще происходит? Эх…, вот дерьмо же творится…

Этой ночью, он снова видел лес. Олень и медведь стояли средь заснеженных деревьев, плечом к плечу. Они были спокойны, просто стояли. Но морды обоих, были густо вымазаны кровью. Она капала на снег. Постоянно, словно бы эта кровь шла из их ртов. Снег становился красным, сначала под ногами животных, потом пятно начало шириться. Лёха впервые в этом сне увидел себя, словно бы со стороны. Он стоял там же, среди деревьев. Роба новенькая, словно только со склада, пятно кровавого снега захватывает и его. Он приседает на корточки, зачерпывает горсть рукой – снег ледяной, не тает в руке и он густого красного цвета. На самом деле это не снег. В его руке обледеневшая кровь…, вокруг кровь десятков. Пятно ширится, вот уже ели, укрытые в снежные покрывала, становятся красными. Рядом появляется адвокат. Он приветливо улыбается, весь такой с иголочки, весь какой-то ванильный.

-Нам туда. – Адвокат показывает в чащу, туда, где стоят медведь и лось. Они расступаются. За ними не снег, а какой-то тёмный полог, за которым не видно ничего. – Но ты можешь остаться здесь. – Он указывает ему за спину. Лёха поворачивается – обрамлённая кронами деревьев, там виднеется его камера, та, в которой он прожил так долго. Мага как раз чифирь заварил, вон, рукой машет, поспел уже чаёк этот крепкий, можно потреблять…, это место он знает. Он понимает его и знает, как там жить и куда стремиться. Там всё знакомо, понятно, там он видит чёткую дорогу, понимает риски, последствия, знает, как достичь верха и как не упасть на самое дно.

А что за той тёмной стеной?

Вдруг там окажется лучше?

Вдруг однажды, он проснется, а дверь камеры скажет:

-Привет, уёбок, ну как спалось? Гы!

А кружка с чифирем начнёт истерично вопить:

-Мне больно, мне больно!!! Они залили в меня кипяток, фашисты, садисты, сволочи!!!

Не пора ли ему менять обстановку?

-Лёха, тебе решать, конечно. – Он поворачивает голову – адвокат пропал. Вместо него, там стоит Немой. Только он стал другим. Загорелый, откормленный, в глазах снова огоньки веселья, снова он такой, каким был в их первую встречу. Нагловатый, уверенный в себе, знающий, чего он хочет достичь и каковы цены финальной части аккордов этой жизни.

-Только вот Лёха, ты знаешь, чем всё кончится там.

Они оба смотрят на камеру. Маги там уже нет. Теперь чифирь попивает, сидя на кровати, Малой, только теперь он уже стар, на висках седина. Взгляд волчий, раздет до пояса, на плечах воровские звёзды. Он пренебрежительно что-то говорит парочке заключённых, те кивают…

Картинка меняется. Камера другая, но, как и все тут, похожа на его «родную». В ней люди без лиц – головы на месте, а вместо лиц только тёмные пятна. Дверь открывается, в камеру заходит Лёха. Всё подёргивается дымкой и снова обретает резкость. На полу лежат трупы, он стоит в углу, последний кто остался в живых в камере, не считая воющего под шконкой петуха. Он в крови, бессильно соскальзывает по стене на пол и замирает там, с удивлением глядя себе на грудь. Из шеи торчит длинная заточка, её рукоять хорошо видно, если наклонить голову. Кровь толчками льётся на грудь. Вскоре его глаза закрываются, «покойник» Славяна, мёртв.

-Пути ты знаешь. И финалы знаешь. – Немой показывает рукой на тёмную стену. – А вот там, ты не знаешь вообще ничего. Там неведомое, там полно вопросов, на которые у тебя нет ответов.

А потом всё закрутилось в вихре, и понеслись обычные, сумбурные сны.

Открыв глаза, он смутно помнил, что ему снилось – только первые пару секунд сон оставался отчётливым, резким, как удар скамейкой по башке. А потом всё стёрлось, превратилось в туманную дымку. Остались только картины смерти «покойника», не сумевшего выкрутиться из очередной передряги и то, как он пьёт чифирь, демонстрируя воровские наколки на мускулистом торсе, с уже слегка дряблой кожей – возраст, ничего не поделаешь…

Чем всё закончится тут, Лёха понимал. Будущее его, в этом месте, известно и легко просчитывается, во всех возможных вариантах. А там новая территория, там неизвестность.

Наверное, он бы выбрал первое – привычное и понятное, оно всегда ведь лучше?

Как минимум, для нормальных людей, так оно и есть. Однако нормальные люди, наркотиками не торгуют и с грязно матерящимися плакатами не разговаривают.

В какой-то момент, Лёха ощутил себя студентом театрального училища, только вместо общаги тюремная камера, а на месте преподавателя адвокат от каких-то «серьёзных» людей. Кто они такие? Вопрос не отпускал тем сильнее, чем больше он пытался о них узнать. Мага понятия не имел, кто за всем этим стоит. Адвокат такие разговоры пресекал на корню, называя своих хозяев не иначе как «организация» - по какой-то причине, он напускал туману, не желая пояснять даже примерно, кто стоит за этим обезличенным словом. Наверное, Славян знал, но с ним поговорить, когда вздумается, Лёхе по рангу было не положено. Как говорится, холопам до царской воли надобно лишь подчиняться, ибо не царское это дело, быдлу всякому, волю свою пояснять.

Первый суд состоялся и Лёха отыграл свою роль максимально убедительно. Людей там было немного – судья, сонный прокурор, 12 присяжных, сильно сельской внешности, он сам, да адвокат. Ещё должен был быть секретарь, но она:

-Извини Василич, помидоры убирать уже надо, ну сам понимаешь, никак. – Развёл руками прокурор…, в тот момент ему снова захотелось узнать, в какой же такой глубинке Руси-матушки находится место отбывания его, наверное, заслуженного наказания. В общем, секретарь была занята более важным делом, так что судья махнул рукой и заявил, что протокол напишет потом самолично. По памяти. И начал заседание…

Лёха в тот момент обратил внимание на его руку. Вот деревня явно. Где-то на отшибе, и в городе население, поди, не больше пяти тысяч человек – а на руке судьи перстень с крупным красным камнем. Сомнительно, что это стекляшка, а металл - алюминий. Серебряная гайка с нехилым рубином, на пальце у сельского судьи. Вот оно как на Руси-то – село селом, а на тёплом местечке, даже тут, можно вкусно жить. Наверное, и машина у судьи не жигуль какой, а хорошая иномарка, может даже единственная на всю область. Красиво жить не запретишь, а заработать на хлебушек с толстым слоем маслица, можно везде, главное хорошо устроиться и не попасться – не пойманный, не вор, старая как мир поговорка, актуальность коей, наверное, не исчезнет никогда.

Всё вроде бы шло прекрасно, адвокат был доволен, судья откровенно скучал, прокурор регулярно отвлекался – жена звонит, тут никак, святое оно, ответить надо обязательно. Потом и секретарь вернулась – судья спросил как помидоры, она ответила, судья стал выспрашивать, чем удобряла, тут прокурор подключился, убеждая обоих, что химические удобрения хрень полная и надо обязательно привозить навоз. С ним не согласились, завязался жаркий спор, в котором принял участие глава присяжных.

-Ебучая деревня. – Буркнул адвокат, ожидая пока оживлённая дискуссия стихнет.

-А где эта деревня? – Шёпотом спросил Лёха, дабы не отвлекать судью от жаркой речи в защиту конского навоза – этот негодяй прокурор, только что посмел сомневаться в такой Святой вещи и утверждать, что коровий навоз, стократно лучше для помидор! Какой, однако, негодяй!!!

-В… - Ответить не успел, судья покраснел от бешенства и как грянет молотком об стол!

-Начинаем! – Рыкнул он, красный от бешенства.

-Василич, я не хотел, я ж с горячки ляпнул… - Лепечет прокурор, с кислой миной на лице – кажется, мирно начавшийся спор по технологии выращивания томатов, вышел за рамки и незаметно для участников перешёл на личности.

-Так. – Судья глянул на Лёху. Моргнул. Покосился на прокурора.

-Рассматриваем часть обвинения, по убийству мусора…, то есть, оперативного сотрудника отделения милиции. – Любезно подсказал прокурор. Судья кивнул, едва заметно улыбнувшись…

И снова начался процесс. Минут где-то через тридцать, он был прерван громким храпом – один из присяжных шибко устал. Повисла минута молчания, потом судья махнул рукой, и процесс продолжился…, это был последний день разбирательства. На следующий, объявили вынесение решения суда – завтра, он либо уйдёт свободным человеком, либо продолжит сидеть.

Причём на завтра, будет вынесено решение именно по оперативнику – убийство в камере и убийство Буббы, ему уже переквалифицировали. Каждый случай рассматривался отдельно и по ним присяжные решение вынесли. Лёха был виновен лишь в превышении пределов необходимой самообороны. Ведь там, в камере, заключённый погиб, по трагической случайности. Лёха просто несильно ударил его в челюсть, а человек упал и всё, умер сразу – так бывает. Когда адвокат объяснял присяжным, что Бубба сам упал на собственный топор, после попыток обвиняемого оттолкнуть его от себя, Лёха с трудом сдерживался от аплодисментов. Особо поражали лица присяжных – адвокат словно заколдовал их. Слушают его речи, как змеи слушают звуки дудочки индийского заклинателя. О том, что Бубба получил семь ударов по башке, на этом суде не было сказано ни слова, наоборот, имелся документ, с подписями и печатями, за нужной датой, о том, что удар был только один. Куда делся настоящий отчёт патологоанатома, судьбе неизвестно. Лёха потом спросил у адвоката, как это так возможно?

-Бумага настоящая. – Буркнул адвокат. – Всё с ней в полном порядке. Запомни парень, делопроизводство – это не наука, это искусство.

В общем, срок уже скостился наполовину и появился шанс, что он выйдет на свободу хотя бы относительно молодым. Но…, если уже сейчас ему не по себе от мысли, что придётся уйти из этого микромира, что будет потом? Он слишком уж влился, слишком адаптировался. Так что будет через пять лет? А через десять? Лёха сильно сомневался, что сможет, спустя столько лет, вернуться к прежней жизни без стен, заборов, охраны. Скорее уж он прикончит кого-нибудь или как-то иначе нарушит закон, через пару месяцев после отсидки, и вернётся домой – в зону.

Все эти мысли, выводы и прочая философия, вогнали его в конкретный ступор, возникло нечто вроде апатии.

В итоге, когда присяжные сказали своё слово, он даже с облегчением вздохнул.

-Какого хрена? – Взвыл адвокат, выслушал вердикт присяжных. – Вы что творите???

-Вас что-то не устраивает. – Мрачно хмурясь, рыкнул судья.

-Нет. – С трудом взяв себя в руки, прошипел адвокат. – Всё в полном порядке.

-Вот и не нарушайте порядок.

Адвокат сел на своё место, а судья зачитал отказ от претензий обвиняемого – в убийстве оперативника он виновен, посидеть ещё придётся. Не так что бы очень долго, но всё же не год и не два…, в камере, апатия отпустила, облегчение тоже пропало – он вдруг ощутил боль в душе, сильную тоску. Всё же, придётся признать, он хотел вернуться на волю. И в то же время, слишком привык к нынешней жизни. Это напрягало - водоворот эмоций, половину из которых он не мог понять и просчитать. В какой-то момент, Лёха прямо таки мечтал, что б Славян выдал очередное задание, желательно с убийством кого-либо. Нет, он не монстр, не маньяк, просто душу отвести хотелось, хоть как-то избавиться от накопившегося негатива.

-И какая тебе воля? – Сказал Лёха шёпотом, обращаясь к самому себе. Как раз спать устроился, за стенами ночь, свет потушили уже…, а ведь, правда. Ну, куда он лезет? Его терзают противоречивые чувства, а разум находит один ответ на всё – грохнуть кого-нибудь и полегчает.

Как он будет устраиваться на воле, став таким? Став…, уже стал. Может и правда, лучше оставаться тут, подальше от нормальных людей? Ведь не зря же волка держат в клетке – подрать он кого-нибудь может, вот и держат его там.

На следующий день снова вызвали к адвокату. Зачем? Ведь всё решилось уже.

-Благодарю за помощь. – Сказал Лёха, когда его пристегнули наручниками к столу, и он смог присесть на стул. – Вы мой срок уменьшили почти вдвое. Благодарю.

-Вдвое блять… - Фыркнул адвокат, хмурясь так, что очки с носа сползают. – Нахуя нам твои вдвое? – Лёха удивлённо вскинул брови – адвокат редко говорил не то, что матом, все предложения строить старался так, будто воспитан в фанатично интеллигентной семье. А тут такие речи… - Ебучие выблядки! Мы договорились, какого хуя, что за кидалово? Они сука на кого рычат падлы штопанные? Они кому блять палки в колёса ставят? Это чё за нахуй сука?!

Лёха сидел слегка офанарев. Прилизанный адвокат, прямо на глазах превращался в разгневанного урку. Так и кажется, сейчас пальцы веером распустит, пояснит за понятия и укажет, кого Малой должен опустить или завалить, в самые сжатые сроки.

-Ладно, хрен с ним. – Махнул рукой адвокат, сумев таки взять себя в руки. Он открыл дипломат, поставил на стол бутылку виски. Или что-то в этом роде – красивая этикетка, янтарная жидкость, коньяк, наверное. – Выпьем на дорожку, и поеду я по своим делам. Приятно было с вами работать, но, увы, ничего не вышло.

Лёха пожал плечами. Адвокат достал бокалы. Выпили, обменялись парой ничего не значащих фраз, и адвокат засобирался в дорогу, прихватив недопитое спиртное.

Лёху отвели обратно в камеру.

Ночью он долго не мог уснуть, всё смотрел на узкое зарешёченное окошко, слушал, как плачет на своей кровати «Лидочка» – ему выдали отдельную, потому как качество обслуживания сильно повысилось. Однако возложенных на него надежд «Лидочка» не оправдал, допустил небрежность в своих прямых обязанностях (зубами Магу поцарапал, в самом полезном месте), за что был наказан и сегодня снова спал под кроватью.

Слушал размеренное дыхание сокамерников, бренчание в коридоре – охранник Вася, снова ходит по коридору, и ключи вертит на пальце. Тоже делать человеку нечего, ходит тут сон честных сидельцев нарушает. Слушал, как кричит птица, где-то за окно – сердце болело. Перед глазами сменяли друг друга картины леса, того, на вырубке, в лагере «Дружба». Ему всё же очень хотелось на волю, снова увидеть лес, погулять там, может грибы пособирать – но грибы это не цель, это так, интересу ради, цель же просто походить там, прикоснуться к этому могучему, величественному организму. Увы, пройдёт много лет, прежде чем он сможет это сделать…, а когда сможет - сделает и сразу обратно, домой, на зону. Только не надолго, что бы выйти и снова пройтись по лесу, почувствовать, как он дышит, как он пахнет, ощутить его всецело. Люди всё-таки много потеряли, отвергнув природу…

Он не заметил, как уснул и ему ничего не приснилось.

-Малой. – Громко крикнул Мага, возясь с маленькой плиткой, на которой готовил чифирь. Малой не отозвался. – Да ёпта…, - ругнулся он – отвлёкся и палец обжёг. – Шаман, толкни Малого, щас чифирёк поспеет, мой, фирменный. Пока он там втыкает, всё остынет.

-Ща. – Шаман поднялся с кровати, где листал маленькую книгу – мать переслала с передачкой. По просьбе Маги, книгу сидельцу оставили. Шаман подошёл к кровати, толкнул Малого. Ещё раз, потом буркнул что-то и тряхнул со всей силы. Голова парня повернулась набок и Шаман поспешно отпрыгнул в сторону, слегка побледнев.

-Ну, чё он там? Сколько можно дрыхнуть? – Снова проворчал Мага.

-Эмм…, Мага, он кажись, того.

-Чё того? – Мага поставил кружку рядом с плиткой, на Шамана глянул – лицо парня, заметно побледнело. Не теряя времени, Мага подошёл к Малому. – Блять! Ну, пиздец…

Он тут же ринулся к дверям и стал в них стучать – Лёха был холоден как лёд и белый как мел.

Патологоанатом лениво смотрел в потолок. А куда ещё смотреть? Нет, можно конечно в телевизор, но там опять этот старый пердун Энео, вещает о том, что общество погрязло в грехе. И чё никак не успокоится? Побыл президентом полгода, народ его чуть за шиворот из Кремля не вытащил, на столбе вешать даже собирались, что ещё-то надо? Неужели после громкого импичмента, ему не стало понятно, что фишка с фанатизмом, больше не работает? Или, правда, фанатик на всю голову? А может, кто его знает…, нет, ну это сколько мозгов надо иметь, что бы внести в Думу проект закона о возврате церковной десятины? А он внёс. Да ещё и выступил по телевизору, взывая людей очиститься от греха и понять, как плохо они живут, понять, что потому они плохо и живут, что церковной десятины никто не платит. Дума его частично поддержала – спустя три дня у депутатов дачи гореть начали. Причём по-русски, с размахом – спалили дачи сторонников нового закона, прихватили пару дач самых ярых противников закона, пару тех, кто вообще в заседаниях практически не участвовал и даже сторожку охраны сожгли вместе с общественным туалетом ближайшего фермерского хозяйства. И причём тут туалет? Кто ж знает – просто рядом стоял, вот и спалили нафиг, до кучи, как говорится. Что там дальше было, патологоанатом помнил плохо, кроме того, что Энео с поста ушёл, половину Думы разогнали и постепенно, все эти бредни ушли из телевизора, остались только мрачные, до тошноты практичные, на рожи каменные, новые лица, новой власти. Молод он тогда ещё был. Его больше интересовали девчонки, чем все эти дрязги в далёкой Москве. А теперь, где она, молодость? Вон и Энео, как урюк стал. Тоже постарел, все стареют.

-Сегодня, в день годовщины смерти величайшего президента Российской Федерации, Владимира Пурина, да хранит его душу Господь, мы снова обращаемся ко всем чистым от греха и пороков людям России…

-Да иди ты уже нахуй. – Буркнул доктор, выключая телевизор. Совсем ахинею несёт этот Энео…, и что за хер этот Пурин? Эх, память! Не та уже, возраст всё-таки. Знакомая фамилия, а где слышал не вспомнить никак. Может и правда, президент такой был. Ну и флаг ему в руки. Всё равно помер давным-давно. – Все там будем. – Заключил доктор, взгляд коего, сейчас остановился на новом «клиенте». Молодой совсем, сопляк ещё, а уже труп.

Глянул на бирку, прикрепленную к большому пальцу. Кивнул, уверяя бирку, что всё прекрасно понял и скоро займётся делом. Скоро – но не прям сейчас. Право слово! Как можно начинать работать, даже не похмелившись? Да это же святотатство! Вот. Сначала похмелиться – спиртом естественно. Водкой похмеляются только слабаки московские, а тут тебе не Москва, тут настоящая Россия – Сибирь тут. Никакой этой водки – драное пойло для гимназисток и женственных подростков. Настоящие мужчины, пьют только спирт! Разбавленный. Но не сильно.

Проведя все необходимые подготовительные процедуры, доктор застыл над тем же телом.

Минут пять на него смотрел – такое чувство, что он что-то забыл…, кхм…, ах! Ну да – закусить же надо! И покурить, что бы спирт в желудке дошёл как надо и не слишком сильно сказался на профессиональных навыках. Покончив и с этим, он вернулся к работе. Взял скальпель, занёс его над телом мертвеца, почти начал резать, как вдруг остановился. Снова глянул на бирку. Протёр глаза, ещё раз посмотрел. На лбу выступили капельки пота. Сунул руку в карман, достал бумажку, прикрыв один глаз рукой, прочёл текст и с облегчением выдохнул.

-Фух, бля, чуть сам себя на тот свет не отправил. – Проговорил он, скомкав записку и сунув обратно в карман. Там были рекомендации по вскрытию конкретного трупа. Рекомендации подписаны господином Горяевым. А уж кто это и что с ним стало, известно тут всем. Лучше уж не рисковать понапрасну.

Доктор аккуратно вытащил края полиэтиленового мешка из-под тела – мешки уже лежали на каталках, что бы сразу после всех работ, их быстро запаковать, и можно было укладывать в очередной однотипный ящик, для грядущих похорон. Вытащил края и аккуратно свёл их вместе, зажимая на пару секунд в ладонях. Полиэтилен, на краях чуть темнее, чем в других местах, становился тягучим от тепла ладоней и сваривался в одно полоску. Вскоре, на столе лежал труп, запакованный в мешок, в какой полагалось паковать лишь тела вскрытые, сопровождённые полным описанием результатов вскрытия и причины смерти.

Осталось только формуляр заполнить.

-Вес внутренних органов, ага… - Глянул на столе, нашёл копию другого отчёта, записал данные. – О бля…, Катерина…, ну хрен с ним, не переписывать же? Исхудал просто, кормился плохо, вот. Так, причина смерти. – Почесав тыковку, доктор написал «асфиксия». - Вот, подушкой по ночи задавили и всё. Бывает.

Закончив с формальностями, доктор положил бумаги на труп. Постоял над мешком – что-то забыл вроде бы или нет? Снова бумажку достал, матюгнулся и скальпелем прорезал дырку в лицевой части мешка, небольшую, потому что непонятно, за каким она вообще там нужна. Он и в наглухо задраенном мешке не протухнет, нафига ему вентиляция там, под землёй-то?

С сим разобравшись, снова включил телевизор.

-А сейчас в нашей студии, господин Милнов, скандально известный…

На экране появился сморщенный, жутко морщинистый мужик со злобным лицом и палочкой.

-Тьфу, блять. – Буркнул доктор, переключив канал.

-Дедпул 9, сразу после рекламы, только на нашем канале!!!

-Во, - кивнул доктор, усаживаясь в кресло, - вот это я люблю, говно конечно старинное, но фильмец, пожалуй, лучший в серии.

Вскоре на экране началось увлекательное кино, доктор к тому времени похмелился ещё пол стаканом спирта и теперь мирно храпел, а за тоненькими стенками кабинетика, мирно лежали полдесятка трупов, поступивших из разных лагерей и тюрем. Спустя пару часов, в помещении возникли фигуры охранников, тело молодого заключённого положили на носилки и унесли, обсуждая по пути, уникальные достоинства какой-то «продавщицы Клавы» - привыкли они, работа такая. А человек ко всему привыкает. Подумаешь, жмурики кругом – все там будем…

Тихо подвывает ветер, стелется позёмкой туман, из белесой пелены, жуткая выступает картина – кресты деревянные, покосившиеся они почти что все. И одинокая всклокоченная собака, бродит средь тех крестов. Что-то ищет, что-то роет – зачем она здесь? Кто ж её знает, наверное, заблудилась, из села ушла в лес, а назад дороги не нашла. А может, находить не захотела. Люди разные все, кто-то собаку бережёт, заботится о ней, как заботится он о видавшей виды, но сердцу дорогой, машине. А кто-то о ней волнуется, не держит на цепи, разговаривает с ней, как будто может она понимать, речь человечью, словно бы не собака она, а человек такой же, словно друг она. Есть и другие, те, что с цепи не снимают и случая не упускают, что бы побольнее пнуть, услышать, как визжит четвероногий, в испуге прячась в будку, не понимая за что с ним так жестоко, ведь не делал ничего плохо – всего лишь родился он собакой, вот и всё что он сделал…

Люди разные бывают. Кто-то и, правда – люди, а кто-то так, словно бы ещё вчера на ветке прыгал, а сегодня вот с утра побрился, хвост в штаны заправил и уже как будто человек.

Может быть, не сладко жилось псу тому и, повинуясь зову инстинктов, он сбежал в лес, но как ему там выживать? Не было стаи, не было старых охотников, которые могли бы научить его охотиться. А может, забежал он в лес, погнавшись за новым незнакомым запахом, а как спохватился – лес вокруг, море самых разных запахов и не знает он, куда идти, как домой вернуться. Лес прекрасен и обилен для всех…, кто способен его понимать, для всех кто знает, как нужно выживать. Откуда может это знать собака? Вся её надежда, лишь на то, что проснутся древние инстинкты, память волка, из коего род собачий и пошёл.

Пёс тихонько скулит – он начинает понимать, куда пришёл. Кресты не значат для него ничего, просто странные палки. Но он нюхает землю, он чувствует запахи людей, и слабый, едва ощутимый гнилостный дух, что поднимается из-под земли – он начинает понимать…

И в ужасе озирается, ища угрозу – медведя, что закопал тут своё мясо или человека, от которого и не такого ожидать можно. Людей пёс знал, и понять не мог. Они безумны, совершенно безумны. Даже разъярённый медведь, более предсказуем, чем эти странные двуногие существа.

Псу не нравилось здесь – он уже находил гниющее мясо, бережно спрятанное в листве или под землёй. Голод крутил внутренности, и он откапывал плохое мясо и съедал – пока медведь не заметил. Расстроился Михал Потапыч. Пришлось бежать, визжа так, что сам чуть не оглох. Но помогло – от визга медведь немного ошалел и отстал. А пока, суть да дело, пёс сумел сбежать.

Судя по запахам, мясо тут прятали люди. Причём прятали регулярно, но обратно не доставали – он чуял кое-где свежее мясо, в других местах, уже дошедшее, точно такое, за какое медведь ему чуть голову не оторвал. Но были и такие тайники, где дух мяса полностью сменился на запах тлена. Они прятали мясо, но не забирали его – люди, что тут ещё скажешь? Пёс остановился – тут недавно были люди. Он обнюхал землю. Запаха мяса нет, но люди тут были. Значит, там, в земле, совсем свежее мясо, вкусное, сочное…, пёс воровато огляделся, никого не увидел и начал отчаянно рыть. Он не знал, как глубоко лежит мясо, но есть очень хотелось…

Что-то грохнуло, кучка земли взвилась вверх. Пёс замер, потом припал на передние лапы и грозно зарычал на землю, которую копал – мясо было не совсем мёртвое и теперь лезет наружу?

Новый грохот и новый фонтанчик земли!

Что это такое? Он стал нюхать место, из которого фонтанчик выскочил.

-Да ебать! - Раздалось за спиной. Пёс одним прыжком развернулся, почти одновременно с этим сменился ветер – три человека. А это всегда плохо, если их сразу трое. От одного пахнет чем-то резким противным – когда так от них пахнет, они становятся даже безумнее, чем обычно.

Пёс не стал ждать, пока его начнут пинать, ругать плохими словами и бить палками – он зарычал, подпрыгнул и задал стрекача. Еду можно найти и в другом месте, а весь побитый со сломанными рёбрами, он точно ничего не найдёт и с голоду помрёт.

-Сбежал. – Махнул рукой человек. – Ну и хрен с ним.

Двое других не отреагировали. Идут рядом, молча, вертят головами. Лица у них такие словно братья родные, но если приглядеться хорошенько - таки нет. Просто выражение этих лиц, глаз, похожая походка и одежда, не слишком свободная, но и не стесняющая движений, всё это делало их почти близнецами.

А вот говоривший сильно отличался – пиджак, брюки со стрелкой, очки хорошие, пистолет в руке, лицо недовольное…, да. Вот что их сильнее всего отличает друг от друга. У очкастого, лицо как открытая книга, все эмоции и мысли как на ладони. Двое других, подобны каменным плитам, нависшим над входом – тупо камень и пойди, пойми, так и будет висеть или возьмёт и грохнется тебе на макушку. Даже несмотря на прохладу, на туман и это место, усеянное крестами, двое его спутников, вели себя так, словно не испытывают эмоций вообще и с самого детства.

-Вот. – Мужчина в очках остановился. Убрал пистолет, воткнул в землю лопату – это тоже отличало его от спутников, он пришёл с лопатой…, странно, на могильщика он не похож. Не носят могильщики на работу, дорогих костюмов и с пистолетами не ходят.

Не задавая вопросов, один из его спутников замер спиной к могиле и стал медленно вертеть головой, вглядываясь в туман. Второй взялся за лопату, начал копать – мерно, одинаковыми, чётко выверенными, неторопливыми движениями.

-Нельзя ли побыстрее? – Буркнул парень в пиджаке, зябко ёжась.

-Можно. – Ответил парень с лопатой, совершенно спокойным голосом. – Но тогда я вспотею, мышцы утратят гибкость. В случае опасности, я, скорее всего, допущу ошибку.

-Он ещё есть. – Так же ворчливо ответил тот, что в пиджаке, кивком показав на спину второго.

-Два лучше, чем полтора. – Сказал парень, даже не повернувшись к ним.

-Полтора? Это как?

-Если я устану, я всё равно, что половина Ангела. – Любезно пояснил тот, что с лопатой, надо полагать, «ангел». Может и правда ангел, кто их там знает? Только крыльев почему-то у него нет, может не положено, сопливый ещё, а может на складе закончились…, или они имели в виду нечто иное и это их «ангел», просто поэтическое название, для какой-то особой профессии или социального статуса? Как минимум, эти трое хорошо понимали, о чём идёт речь.

-Да хоть и половина. Нам тут ничего не угрожает.

Ангелы промолчали – раз их сюда отправили, значит, что-то всё же может угрожать. Он и сам это понимал. Они просто выполняют приказ. Обоснованный во многом. Всё-таки, это не простое местечко, не ещё один забытый аул, на краю страны. Впрочем, если на чистоту – аул это на краю и есть, забытый всеми и никому не нужный, но всё же он не так прост, как кажется. Здесь всё под их контролем – почти всё. И зачем, почему, что тут такого в этом месте? Они были бы не прочь узнать, но Семья свои секреты хранит ещё лучше, чем Организация. Конечно, узнать можно – судью этого спеленать, в лес вывезти, за полчаса простеньких процедур расскажет всё, даже как часто в детстве в кроватку писался и насколько регулярно мастурбировал. Однако последствия потом будут. Такие, коих Организация жаждет избегать всегда и везде – не из-за трусости, неведомо ей это слово. Просто любая война, даже маленькая, стоит денег. Организация предпочитала своих потенциальных врагов не делать врагами настоящими, а медленно поглощать и переваривать, пока они сами не станут частью Организации.

Адвокат закурил. Стал смотреть по сторонам. Туман, из него кресты торчат. Того и гляди сейчас падать начнут, а оттуда мертвецы полезут как в кино и сожрут их нафиг тут всех.

-Бррр. – Сказал адвокат, решив понаблюдать за работой Ангела. Глядишь и расшалившееся воображение, слегка поутихнет. Однако монотонная работа Ангела, навевала тоску. Вроде мерещиться что попало перестало, но тут же потянуло в сон. Не человек – робот блин. И не скажешь, что этот человек, мог бы проникнуть в ту драную тюрьму ночью и к утру из живых охранников, остались бы там только три овчарки, что в клетках на заднем дворе обитают. Причём ни единого выстрела никто бы не услышал. Просто рассвело, а всюду покойники лежат. Ангелы…, а ведь точное какое название для них. Только не те они ангелы, что с перьями и сияющими нимбами на бошках. Они ангелы, но Ангелы Смерти – их лица, последнее что видит «объект». Впрочем, и лицо не всегда успевает увидеть, чисто работают – как научили, так и работают…

-Эх, скорей бы уже домой. – Пробормотал адвокат. Действительно, уже надоела ему эта глухомань, по самое не балуйся надоела. Три деревни на триста километров в обе стороны, которые пафосно называют себя «посёлок городского типа» и всё, кроме них только леса, да ухабистые дороги. Вот именно здесь, по-настоящему, понимаешь, насколько Россия бескрайняя страна. Уехал на сто километров к востоку и всё, медведи одни, да шляются всякие удмурты подозрительные. Он в какой-то момент даже сомневаться начал, есть ли тут электричество. А то так приедешь, а на перроне три десятка бородатых мужиков в медвежьих шкурах, с дубинками в руках и погоны прямо на плечах соплями приклеены.

Но ничего, выбрались они втроём на перрон, а там лампочки есть, милиционеры их встречают с плакатиком, в общем, почти цивилизация.

Эх, скорей бы уже. Сделать все дела и обратно, в Магадан, туда, где цивилизация настоящая, где медведи не шатаются по посёлку, дома высокие, а деревьев мало…, да. Вот не к добру вспомнил. Место это…, тут же какая куча народу похоронена! И туман треклятый – если что не видно же нифига…, в первую же ночь тут от шума проснулся, в окно посмотрел, а там!

Помойка и в ней мужик какой-то мохнатый шебуршится. Да громко так. Он и выглянул, матом его крыть сразу начал, а мужик повернулся, на задние лапы встал, да как зарычит!

Хорошо в одних трусах спал. А то пришлось бы ещё и брюки новые покупать…

-Готово.

Адвокат подошёл к могиле. Заглянул туда. Ангел как раз с треском отрывает крышку, неказистого гроба. Пригляделся к покойнику. Этот утырок им нужен, ту могилу раскопали? Вроде он…, ну да, точно он. Теперь самое важное.

Он спрыгнул вниз, нечаянно наступив покойному прямо на лицо, матюгнулся, достал шприц из внутреннего кармана пиджака и, не целясь, вогнал содержимое мертвецу в грудь.

-Можно покурить. – Сообщил адвокат, подтягиваясь за руку, протянутую вторым Ангелом.

-Если сдох, так белый и будет. Если очухается, порозовеет.

Спустя пять минут, труп в могиле, стал розоветь щеками. Грудь приподнялась и снова замерла. Спустя минуту «мертвец» ещё раз неглубоко вздохнул.

-Нормально, очухался. – Несколько удивлённо покачал головой адвокат. – Вот в натуре, никогда не понимал чё за херня с этими категориями, а тут вот догонять начинаю. Блять буду, я бы сдох после того что он выпил, а уж после этого шприца, полюбэ бы склеился. А ему похер, живой бродяга.

-Категория «А»? – Вдруг спросил один из ангелов, проявив едва заметную заинтересованность, тут же скрывшуюся под обычным выражением его лица - каменной маской.

-Она самая. – Кивнул адвокат. – Доставайте его. Тащим к тачке, там пакуем и на перрон, заебал меня уже местный климат.

Вскоре, люди ушли. Но прежде они закопали, теперь пустую, могилу и притоптали там землю, что б никто не заподозрил, что могила раскапывалась дважды. Пёс вернулся туда и долго нюхал землю, а потом протяжно завыл – свежее мясо, куда-то забрали…, но есть ведь и другие места, где сумасшедшие двуногие прятали мясо. Сил должно хватить, тут они прячут его не глубоко, он справится, откопает и поест. Восстановит силы и откопает ещё одно место с мясом. А потом убежит – люди сумасшедшие, но они очень опасные. Если заметят, что он делает что-то, что им не нравится, его снова будут бить. А он не любил, когда его били – это больно очень…

На перроне нынче было пустынно. Впрочем, тут всегда так. Столпотворений не случалось с тех пор как стих клич советский древний «целину поднимать поехали!!!». Ну, поехали, чего уж там…, а потом как-то всё забылось. И целина забылась, и те, кто её поднимал. Так и остался городок, никому ненужный, да посреди тайги. Самой значительной достопримечательностью коего, до сих пор оставалась тюрьма, для особо опасных заключённых. Некоторое оживление на перроне, наблюдалось только в те дни, когда в тюрьму прибывали новые постояльцы. В остальное время…, хотя вон, к поезду, потрёпанному временем, кто-то идёт. Даже трое сразу. Двое несут, эммм…, гроб несут. За ручки держат. Один спереди другой сзади. Вроде пустой гроб, красивый такой, явно на заказ сделан. Если приглядеться, можно узнать редкие породы дерева, что произрастает только здесь – действительно дорогая вещь. Скучавший на перроне мужичок (он каждый месяц сюда приходил – чисто для души, на поезд вживую посмотреть), отшатнулся от процессии, перекрестился и что-то шептать начал. Потом замер, головой тряхнул – чего шептать-то молитву ежели гробина пустая? Ну, а какая? Мужички не гераклы уж совсем, а гроб несут, как будто он весит как сумка с хлебом. Или вот с колбасой…, и бутылочкой водки…, мужичок сглотнул слюну, повернулся и пошёл прочь. Ну его, поезд этот – в следующем месяце опять приедет, посмотрит ещё, а водка это продукт такой, загадочный очень. Его пить надо когда душа требует, тогда эффект полнее, а душа отдыхает лучше. Так что пока вдохновение не выветрилось, поспешил он в ближайший магазин…

Гроб донесли до вагона, открыли задвижку, занесли внутрь. Обычно там коней возили, но это когда было? Наверное, ещё Ленин живой был, когда оно такое было. Сейчас там даже и не пахнет ничем, ездит этот вагон на прицепе, только расход топлива увеличивает, а отцеплять всё собираются и собираются, да никак не соберутся, а вдруг пригодится? А не будет уже, а так вот он, есть. Так и ездит он на прицепе, никому не нужный…, хотя сейчас вот пригодился. Гроб пустой в нём поедет…, только пустой ли? Поставили они его, мужик в пиджаке присел на корточки, отодвинул крышку, шприц достал.

-Норм, не сдох ещё. Ща мы его нагрузим, что б неделю не отсыхал, а там его примут и подправят…, ну, если по дороге не сдохнет. – Проговорил мужик в пиджаке, бросая пустой шприц в гроб и закрывая крышку.

Все трое вышли прочь, закрыли дверь, навесили на неё замок и ушли через вокзал, к стоянке, давно поросшей бурьяном – там у них машина стоит, дорогая, не отечественная, буржуины проклятые…

Поезд ужасно заскрипел, вздрогнул, словно просыпаясь ото сна и гремя кованными колёсами, поехал в далёкие края…, те, для коих этот посёлок, края не просто далёкие, а параллельный мир практически. Он долго ещё будет ехать, иногда останавливаясь и чем дальше на запад, тем чаще будут остановки, тем реже будут попадаться города и посёлки, населённые людьми, хоть раз в жизни, видевшими медведя своими глазами. Поезд будет отцеплять вагоны, цеплять новые, с другим грузом, часть вагонов, будет полниться пассажирами, как учтёнными, так и теми, на наличие или отсутствие коих всем плевать. Один такой неучтённый пассажир откроет вагон, в коем мирно дремлет чей-то гроб, замрёт он на пороге, испуганно перекрестится и пойдёт искать вагон поприветливее.

В какой-то момент, поезд остановится и этот вагон опустеет, ничто не будет напоминать о том, что тут ехал чей-то гроб. Собственно, на одном из подмосковных вокзалов, вагон сей, откроют, осмотрят, скажут «ну и вонища тут», закроют и уйдут – пусто там уже, нет ничего.

Тихо шепчет что-то своё, маленькая центрифуга. В ней мешают что-то. Мерцают два компьютерных экрана, один мерцает слабенько совсем и единственный человек, который в комнате сейчас находится, косится на него с неприкрытым отвращением. Просто экран этот паро-световой, выглядит он интересно, панель управления на нём сенсорная, она вот прям в этом паре, светящимся разными цветами. На нём сейчас кино включено – что-то про древний мир. Какие-то мужики, громят кувалдами, других мужиков с большими щитами. Детальнее не разглядишь – экран такой, что не видно нихрена, из серии «нихрена не понятно как оно работает».

А ещё тут всякие колбочки, приборы разные, лаборатория то видимо какая-то.

Что-то громыхнуло, обитатель комнаты повернул голову.

-Это что за??? – Воскликнул он, округлив глаза.

Вошедшие, молча, поставили на пол…, гроб. Открыли крышку. Парень подошёл к гробу, внутрь заглянул, там мужик какой-то дохлый.

-Привет док. – Говорит ещё один человек, заходя внутрь. – Как оно?

-Работаем…, нафига мне труп? Я же вроде не заказывал. – Он кивком показал на дальнюю стену, где в облаках охлаждающего пара, лежат на каталках три бледных тела – взрослый мужчина, женщина и ребёнок. – У меня ещё есть материалы. Куда мне ещё то? Если бы вы старика притащили, я бы ввёл его в эксперимент, как контрольную группу, а этот…

-Док, - прервал его вошедший незнакомец. – Ты не понял. Вот, мы были у соседа твоего уже, вот бумаги. – Он передал ему стопку листочков, переложенных десятком снимков рентгеновских, а может просто на них похожих, снимков. – Нужно этого хмыря, слегка в норму привести, ну, с твоим новым дерьмом, которое уже испытано.

-Ну… - Док стал просматривать бумаги, снимки поднимая повыше на свет. – Я даже не знаю…, какой баран его радиоактивными метками пичкал так часто? Вон, опухоль над сердцем, вот ещё одна. Ему лет пять ещё и крышка. Если рецессии не будет…, а что с башкой? Там же живого места нет, сотрясений одних на десяток, он у вас уже давно дебилом стал…, нет. – Док вернул снимки и бумаги. – Это уже биомусор. Для моего эксперимента он недостаточно здоров.

-Док, ты не понял. Он не для тебя. Ты его только подправить должен. Парнишка у нас будет переживать сверхнагрузки, нужно, что бы он в процессе не сдох.

-Какие нагрузки такие?

-А я откуда знаю? – Пожал плечами мужчина. Те, кто внесли гроб, уже покинули помещение и стоят снаружи, замерев как статуи, по обе стороны двери. – Ты первый раз замужем, что ли Док? У нас тут ведь никто нихрена не знает. Припёрли его ко мне, сказали – сделай братан, я и делаю. А то потом самого к тебе на каталке привезут с дыркой в башке.

-Ну…, я не знаю. – Док с сомнением на лице, снова взял бумаги, стал смотреть. – Если бы кого-то интересовало моё мнение, я бы так сказал – он свой ресурс уже отработал, он…, о как! Категория «А»? Редкий экземпляр, в наши дни разгула дикой медицины и запретов на генетические эксперименты…, ну, может, что и получится. В принципе, я бы посоветовал не тратить на него ресурсы и время, думаю, он мог бы принести пользу и так. Эти микроскопические опухоли убрать на всякий случай, категория «А», конечно, вам не шутки, может организм и сам справится, но можно и подстраховаться. А остальное…, ну нафига? Препараты дорогие, получить сложно…

-Док, сказано сделать, надо сделать. Чё ты как маленький?

-Ладно, ладно… - Док тяжко вздохнул, в уме потекли цифры – суммы стоимости препаратов, которые он потратит на укрепление этого сильно потрёпанного организма. – Слушай, босс, но ведь есть и другой способ. Уберём опухоли, точечно впрыснем пару препаратов, выведем остаточную радиацию меток его тюремных и всё, а укреплять – на Канары его отправьте на год, пусть там, на пляже мусор убирает. Или туалеты чистит. Категория «А»! Да он у вас за два года восстановится, и сможет хоть лес валить, хоть бетон вручную мешать. Намного дешевле выйдет.

-Да знаю. – Махнул рукой босс. – Но видать срочно нужно его в норму привести. Хрен его знает, за каким хуем, но раз надо, значит надо Док.

-Эх…, я только закончил первую партию. И на этого козла всё сливать, блять…

-Согласен, жопа полная, они ж его притащили, а партию этой твоей хрени химической, требуется поставить в тот же самый срок. Так что Док, придётся и с этим дерьмом поторопиться.

-Как??? – Док бумаги выронил. – И этого ублюдка на ноги поставить и препарат сделать? Да вы там все с ума посходили что ли? Я как это всё успеть должен?

Босс пожал плечами. «Труп» в гробу вдруг шевельнулся.

-Бля. – Босс поскрёб затылок пятернёй. – Тут ещё приказ на счёт хуя этого – его надо держать в отрубе до отправки и так что бы дрых ещё пять дней после.

Бурча проклятья, Док дошёл до ближайшего стола, взял шприц, продолжая ворчать, вернулся и с силой вогнал шприц в плечо «трупа». Тот шевелиться перестал.

-Лучше б ты по пути сдох. – Буркнул Док, уныло шмыгнув носом.

-Ну, давай, работай дружище. – Босс хлопнул его по плечу и вышел прочь.

-А у меня будто выбор есть. – Тихо сказал Док, с ненавистью глядя на того, из-за кого он не успеет сдать партию новых препаратов в нужные сроки…

Свет включился как-то резко. Глаза резануло болью, хотя они были закрыты. Лёха застонал от неожиданности и резко сел. Запоздало мысленно матюгнулся – поздно уже, сейчас как он шваркнется о нижнюю раму верхних нар и перед глазами огоньки полетят разноцве…, пощупал голову, пошевелил ладонью над макушкой. Рамы нет. Да и под задницей ни шконка вовсе, а твёрдый пол. Открыл глаза, заревел тихонько, и смачно выматерился, пока зажимал глаза двумя ладонями сразу, отчего-то очень сожалея, что гимнастикой не увлекался – вот было бы хорошо ещё и пятками их сейчас закрыть! Кхм. Резь в глазах исчезает.

Он осторожно открыл левый глаз. Всё плывёт, но боли нет. Открыл второй. Резкость изображения начинает восстанавливаться, уже видно детали помещения. Н-да. Это явно не его родная камера. Пустая комната с кремовыми деревянными стенами и такой же пол. Посередине комнаты, стоит стол. За ним закрытая дверь. А слева и справа, лежат люди без чувств.

-Где я вообще? – Пробормотал он. – Карцер?

Мысль заставила приподнять брови, да с заметным удивлением. Потому как такая комната, карцер не напоминает ни одним местом. А уж её обитатели, тем более. Ну, не все. Вот он, по-прежнему в той же майке и трусах, в каких лёг спать…, ага. Трусы есть. Майка испарилась.

Один из бесчувственных парней, в робе, с номером на спине. Один одет в джинсы и майку-алкашку. Третий тоже в одних трусах. Лица у них подозрительные, даже слегка протокольные, все трое молоды. В общем, со всех сторон очень сильно непонятная ситуация. Лёха решил встать на ноги. Легко поднялся и без всякого выражения охнул, а когда упал, так же меланхолично выругался. Почему-то, тело слушалось с трудом. Полежал, напрягая руки-ноги, да двигая ступнями и запястьями. В процессе постарался глубоко дышать. Вроде приходит в норму, ну-ка, пробуем…, ага! Лёха выпрямился, поспешно расщеперил ноги, что б обратно не грохнуться, но удержался. Стоит, ноги только подрагивают…, как будто он ими не пользовался очень давно.

Прошибло потом, и он всё же решил присесть обратно. Миновала минута, другая. Лёха повёл плечами, поворчал сердито и попытался вспомнить, как тут оказался. Несмотря на все потуги разума и новую струйку пота, побежавшую по спине, вспомнить удалось только камеру, момент, когда он ложился спать. Это было последнее его воспоминание. Потом сразу оказался тут.

А где это «тут»? И зачем он тут?

-Аааа… - Сказали сразу двое.

-Резко не открывайте глаза, нас походу накачали чем-то. – Сказал Лёха, испытав лёгкое сочувствие к беднягам, вынужденным пройти через то же самое что и он.

-Ты ещё блять кто такой? – Прошипел один из них, открывая один глаз и зажимая второй ладонью. Глаз зеленоватый и весь слезится.

-Малой. – Представился он, пожав плечами.

-Мы где? – Заговорил второй, в робе – парень в трусах, тоже очнулся, но пока только едва заметно шевелит руками. Он умнее оказался – сразу начал с того, что разрабатывает мышцы. Попутно делая вид, что всё ещё в отрубе. Пожалуй, этот парень, самый опасный из всех.

-Я не знаю. Сам только очнулся. – Ответил ему Лёха, не отводя глаз от четвертого постояльца этой комнаты. Парень сжал кулаки, дрогнули веки и снова закрылись – и ни звука. Как будто змея в кустах таится и готовится нанести один единственный укус, после коего будет рядом ползать, ждать пока её жертва от яда загнётся и можно будет уже приступить к еде.

-Бор я. – Представился мужик в джинсах, садясь на полу.

-Кабан. – Сказал тот, что в робе.

-А тебя как звать? – Лёха пристально смотрел на того, что в трусах. Всё ещё прикидывается. – Я в курсе, что ты очухался. Мы все в одном дерьме братуха, не гони.

Парень тяжко вздохнул и как-то резко сел по-турецки. Ни отклонился, ни потерял равновесия, ни единого лишнего движения. Словно машина, принимающая заданную программой форму. И лицо не хуже – бесстрастное, глаза спокойные, ни одна мышца на лице не дрогнула.

-Змей. – Представился он, без тени улыбки.

-Будем знакомы. – Ответил Лёха, чувствуя, что ему как-то не по себе. Знал он кому такие погонялы лепят. Кабан тот просто поморщился – он тоже в курсе. А Бор, отреагировал нейтрально. Или он не понимает, что это значит, как это характеризует личность сего парня, или ему всё равно. И может быть, его стиль поведения, как раз таки верен – всё равно все в одной и той же проблеме очутились. И хрен знает, что теперь делать и как себя спасать. Потому что:

-Не в тюрьме мы. – Говорит Кабан, задумчиво озираясь. Взгляд плывёт, ему ещё плохо.

-Я слышал, из зон иногда забирают, ну…, на органы. – Последнее он сказал совсем тихо.

А вот сглотнули они все достаточно громко, даже Змей. Потому что все такие истории слышали. Не верили, конечно. Ну, бредятина же полная! Однако…, а вдруг?

-Кто что помнит пацаны?

Поделились воспоминаниями. Кабан копал руду в руднике, замахнулся кайлом, целясь точно в светящуюся жилку, от которой в шахте так тепло всегда было и раз – уже тут. Бор задолжал денег, проигрался в карты. Собирал вещи, что бы валить из города. Вышел из квартиры с маленьким баулом, и неожиданно стало темно. История Змея как две капли воды, походила на историю Лёхи – лёг спать в камере, проснулся тут.

Минут пять молчали, глядя друг на друга. Потом Лёха проявил инициативу и решил обследовать дверь. Не успел немного. Она сама открылась.

В комнату вошли двое.

-Чё за нахуй? – Удивлённо выдохнул Бор. Лица остальных были красноречивее слов.

-Этих белых свиней, будет учить Великий Мастер? – С выражением величайшего презрения, будто вот перед ним не четыре человека, а большая такая куча навоза, сказал один из двух.

-Этих. Как будто в первый раз замужем бля…

-Только белая свинья может ругаться везде, где ступает своим мерзким копытом. – Ответил этот человек…, Великий Мастер. Ага. Ростом полтора метра в прыжке с табуретки, сухой как палка, в женском халате с цветной вышивкой, под которым даже ног не видно. И узкоглазая морда, сухая как урюк. В общем, плюнешь в такого, он и помрёт. Если в сверкающую лысину попадёшь – сразу перелом черепа. Жиденькая белая бородка за куст зацепится, всё, шею свернёт.

-Короче. Смотри товар. – Буркнул второй – громадный, мускулистый, в майке и трениках. Этакий «свой» пацан с района. Даже золотая цепь на бычьей шее имеется.

-Уже посмотрел и почитал их биографии. – Старик мелко покивал, тряся бородкой. Чем-то он козла напомнил в этот момент…, сухой палец ткнулся в сторону Лёхи. – Этого Великий Мастер учить не будет. Он слишком часто умирал, смерть его уже пометила. Из него ассасин, как из тебя, белая свинья, настоящий мужественный человек.

Мужик покраснел. До корней волос. Вены на шеи вздулись, видно, что он страстно жаждет оторвать старику голову. Однако…, в его глазах, не просто непосильная попытка сдержать ярость – она потому и не посильная, что не получилось бы. Ярость сдерживает…, страх? И перед кем? Или чем? Явно не старичка этого он боится. Или за этого старичка, блатные сразу же определят его на перо? Старик, уважаемый вор, а этот…, Лёха тряхнул головой – нет, всё это в прошлом.

Он вдруг с удивлением вскинул брови, вдруг осознав – так и есть. Всё это в прошлом…, некстати вспомнился сон, с кровавым снегом и тёмной стеной, за которой нечто неизведанное, нечто новое…, только вот, не ожидал он, что это нечто примет форму дистрофичного старика и амбала непонятно из какой седой древности мира криминального тут нарисовавшегося.

-Короче, его учить не будешь, так?

-Ты очень умён. – Кивнул старик. – Для белой обезьяны, это большое достижение. Ты должен быть президентом этих белых свиней.

-Хорошо, тогда, - почти прошипел мужик, - заплатим за трёх.

-Да, я рад, что ты… - Старик величественно кивнул, потом резко повернул головёнку. Бородёнка описала круг в воздухе и едва не завязалась в петлю. – Как за троих?

-Учишь четверых – вся сумма. Учишь троих – только три четверти.

-Но мы так не договаривались!

-Боссу сказать, что этого хмыря учить не будешь, и мы платим меньше?

Старик стал красный, сжал кулачки, потом начал долгую речь. На незнакомом языке. Мужик, молча, слушал. На красном лице постепенно появлялась ехидная улыбка.

-Белые! – Всплеснул руками старик. – Что ещё от вас свиней ждать?

-Короче.

-Моя учит всех. – Буркнул китаец. Ну а кто ещё? – Холосо, глязная белая свинья, я учить всех, но я не обещать, я… - Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и заговорил уже нормально, почти без акцента и, не путая слов. – Будут обучены все, но этот, - палец снова ткнулся в Лёху, - не прослужит долго. Он погибнет быстро. Ассасин, это величественное искусство, тот, кто так часто был на пороге смерти, скоро снова окажется там. И это ничем не исправить.

-Нормально, нас устраивает, работай.

Мужик ушёл, хлопнула дверь. Старик уныло смотрел на неё с минуту. Они переглянулись, Змей, молча, поднялся. Бор тоже. Кабан тихо-тихо сказал.

-Ебанём китайца и по съёбкам.

Лёха кивнул согласно – старик совсем смешной. А что там дальше – ну вот когда дальше двинут, там и определятся. А сейчас нужно выбраться из комнаты.

Старик повернулся к ним. Кивая головой, стал смотреть то на одного, то на другого.

-Холосо. – Нахмурился, пожевал губами. – Хорошо. – Ткнул пальцем в Кабана. - Но говорить – плохо. Я тут, вы там, я слышу. Ассасин убивает сразу, он не говорит о том, что уже пришёл.

-Китаёза, ты бы к стенке отошёл, тихо там сядь, а то бля, ведь зашибём в натуре.

Старик глянул на Кабана, сказавшего всё это. В глазах что-то типа злости что ли.

-Все китайцы – желтопузые свиньи. – Вдруг сказал он. – Великий Мастер, презирает всех свиней, независимо от того какого цвета, их мерзкие жирные животы.

-Старик пизданутый походу. – Бор шагнул к нему, разминая руки.

-Не надо. – Выставил обе ладони в защитном жесте, сей китаец…, как так получилось, никто не понял, но руки вдруг пропали и появились снова. С четырьмя револьверами в них.

-Какого… - Все кроме Лёхи сделали шаг назад – он бы тоже, но у него что-то ноги отсохли. Он готов был поклясться, что руки старика не двигались, но раз и вот оно – они так же вытянуты вперёд, но теперь в них четыре ствола.

-Я облегчу вам задачу. Ведь вы хотите сбежать? – Старик положил оружие на стол. – Вот, убьёте меня из этих грязных изделий белых свиней и будете свободны.

Минуту народ просто стоял, глядя то на китайца, то на оружие. Все чувствовали подвох, но в чём он заключался, понять не могли. Наконец, Кабан взял оружие. Его примеру последовали остальные. Китаец отошёл к двери и замер там, сложив руки на груди.

-Старик, я тебя убивать не хочу. – Сказал Кабан, направив на него оружие. Тот улыбается, кивает, что-то под нос себе мурлычит.

-Что-то тут не то… - Пробормотал Лёха, на всякий случай, отходя за спины товарищей посему странному приключению. Пистолет в руке. Тяжёлый, с закрытым барабаном.

За мгновение до того как Кабан сказал:

-Сам напросился.

И вжал спуск, Лёха открыл механизм и заглянул в барабан. Он уже знал, что произойдёт дальше. Сухой щелчок, матерный возглас, новый щелчок. Лёха поднял голову и встретился взглядом с китайцем. Тот хмурится задумчиво, теребит бороду пальцами. Как будто некая мысль его посетила, а он не знает, как к ней относиться, толи принять во внимание, толи плюнуть на неё.

-Вот сука! – Взвыл Кабан, проверяя барабан – пусто.

-Настоящий ассасин, должен знать своё оружие. Он обязан чувствовать и понимать ловушку.

Наставительно подняв указательный палец, сказал китаец.

Секунду стоял неподвижно, а потом ткнул пальцем в сторону Лёхи.

-Эта белая свинья, умнее остальных. Великий Мастер доволен, но не слишком. – Палец ткнулся в сторону Змея. – Эта белая свинья должна была догадаться изучить своё оружие, ощутить его смертоносную суть, которой в нём сейчас не было.

-У меня мать татарка. – Буркнул Змей.

-У белых свиней много имён. – Философски заключил китаец.

-Охуевший старикан. – Отозвался Кабан. – Ты мне нравишься япошка, так что ото…

-Японские свиньи хуже всех! – Неожиданно бурно отреагировал старик. Даже слюни полетели…, а, это он смачно плюнул на пол. – Жадные, сумасшедшие, глупые свиньи!

-Кореец, наверное… - После сих слов Бора, последовал новый плевок в пол и красные пятна по всему лицу «Великого Мастера».

-Да похуй, короче, отойди старикашка. – И Кабан двинулся вперёд, одной рукой отодвигая старика от двери. На мгновение, фигура не шибко-то и крупного Кабана, полностью скрыла китайца. Сейчас он будет сдвинут в сторону как пушинка и они…, старик не сдвинулся. А Кабан, тоненько завизжав, улетел обратно, грохнулся спиной об стол и затих там, обратно без чувств.

-Великий Мастер, преподал урок этой белой свинье. – С заметным пафосом в голосе, выдал старик. Невредимый, такой же смешной, маленький и безобидный. – Другие свиньи хотят свой урок? – Никто не вызвался добровольцем, и старик довольно кивнул. – Теперь, я отвечу на ваши вопросы…

-Ты кто блять такой? – Выдохнул Бор.

Старик поморщился брезгливо, колыхнулся его халат. Что-то свистнуло, потом хрустнуло.

Лёха и Змей молча стали смотреть на неподвижное тело Бора. Лежит на полу вот, растянулся солдатиком, глаза закрыты, на лбу ссадина до самой макушки, кровь из неё тихонько капает…

Старик ответит на вопросы, но явно только на те, что, по его мнению, могли бы задать «глупые белые свиньи».

-Кормить вас будут три раза в день. – Тут он поморщился, но плеваться не стал. – Тут я ничего не мог поделать. Эти глупые животные, не понимают, что только голод и постоянные тренировки закаляют дух истинного ассасина. – Помолчал, зачем-то пожевал губами, снова заговорил. – Да, вы мои, пока не станете ассасинами или не докажете, что ваши заплывшие жиром тела, больше ни на что не годны. – Тут Змей и Лёха удивлённо глянули друг на друга. Ни тот ни другой, жира не заметили. – Учиться будем постоянно. Это место, - он показал широким жестом на всё вокруг сразу, - большое здание, у которого всего один выход. Тут есть всё что нужно Великому Мастеру и всё, что нужно белой свинье, что бы попытаться постичь хотя бы малую толику того Великого, что везде и всегда источает Великий Мастер.

Лёха сказал бы сейчас, что у старика не все дома. Если бы не два неподвижных тела, которые ещё не факт, что смогут очнуться. Как-то они сильно бледные, может уже с ангелами водку хлещут…, и сделал это вот тот старик. Его если аккуратно сложить, в маленьком чемодане носить можно, а тут два таких кабана и обоих вырубил за две секунды. Магия прям.

-Ну что ж, я ответил на все ваши вопросы. – Заявил старик. – А теперь…, - грозный взгляд обратился к его толи мёртвым толи ещё живым ученикам, что тихо лежат на полу. Старик буркнул что-то вроде «слабые» и присел возле одного. Руки у него как-то странно двинулись и Кабан, дико хрипя, пополз к стене. Спустя пару секунд, то же самое стал делать Бор, только он ещё глаза дико выпучивал и отталкивался от пола двумя ногами сразу.

-Жалкое зрелище. – Проворчал китаец. – Свинья никогда не научится летать – у неё нет крыльев…, а теперь, Великий Мастер желает видеть, насколько выносливы тела белых свиней.

О чём речь они не поняли, но старик пояснил, да с таким энтузиазмом, что казалось, объявил о чём-то дико радостном, словно они вот после этих слов, сразу же, станут бесконечно счастливы.

-Вы будете отжиматься!

-Не… - Было сказал Змей, и покосился на Бора – тот как раз пытался уползти прямо в стену, кажется, в процессе, слегка поскуливая. Как-то сразу вот понял он, что давно ведь не отжимался, а за фигурой следить надо, а то мышцы все сойдут и чего потом? Будет как скелет, вооот…, в общем, спустя минуту, все четверо самозабвенно отжимались от пола. Лёха и Змей молча, их товарищи, стеная и охая – у них там сейчас что-то сильно болело и по-другому они не могли.

Старик наблюдал, иногда кивая и приветливо улыбаясь. Первыми сошли с дистанции Бор и Кабан, что не трудно было предсказать. Оба грохнулись носом в пол, после чего, тихо постанывая, хотя больше это напоминало скулёжь побитого пса, там они так и замерли. Змей выдохся через пару минут. Лёха отжался на два раза больше и свалился на спину, мокрый от пота.

-Для белых, совсем не плохо. – Похвалил старик, с таким лицом, будто только что наступил в коровью лепёшку. – А теперь я хочу видеть, насколько вынослив ваш дух.

-Чего? – Кто это сказал непонятно, так как все четверо разразились разными звуками, кто-то просто горестно стенал, а кто-то вот слово это сказал – все поняли, что старику от них надо.

-Отжимайтесь снова. – Подтвердил он их догадку.

Кряхтя и охая, они принялись отжиматься снова. Кабан и Бор опять свалились первыми. Змей, сцепив зубы, продолжал мерно отжиматься от пола, Лёха не выдержал – руки подогнулись сами собой, а разогнуть их обратно он уже не сумел, так и лежал, повернув голову в сторону Змея.

-Хватит. – Объявил старик. Змей грохнулся на спину, издав нечто вроде стона. Как у него вообще получилось так долго держаться? После того сна в коем они недавно пребывали, мышцы слушались с большим трудом.

-Для белых, неплохо.

-Расист долбанный. – Проворчал Змей очень тихо, однако «Великий Мастер» его услышал.

-Я чужд расизму. Все Великие Мастера чужды этой мерзкой выдумке белых дикарей.

Сказано сие было с таким пафосом, что Лёха и Кабан, даже сумели сесть. Впрочем, последний сразу же охнул от боли и обратно прилёг. Бор, кажется, вообще вырубился.

-А как же белые свиньи? – Сказал Змей. Лёха на него покосился с уважением – смелый парень. Так рисковать-то шкурой не каждый сможет. Сухонький старичок, был какой-то неправильный – в две секунды в нокаут отправить двух взрослых сильных мужиков это вам, не в тапки, то самое оно делать. Это вообще прям фантастика.

-А что тут такого? – Удивился старик, узкоглазой национальности. – Ведь это просто правда.

-И все белые свиньи, так?

-Конечно. – Китаец, а может и кореец, кивнул, несколько растерянно.

-Ну вот, это и есть расизм.

Минуту старик молчал, размышляя, потом тряхнул головой.

-Глупый белый. Ты говоришь бред. Все белые – свиньи, это просто факт. Как это может быть расизмом? Если Великий Мастер скажет, что он сильнее тебя, это будет расизмом? – У Змея желваки заиграли, но он промолчал. Старик развёл руками. – Это просто факт.

-А китайцы?

-Тьфу, жёлтые свиньи, ничем не лучше белых свиней. – Тут старик нахмурился, задумался, зачем-то подёргал бороду. – Все китайцы мерзкие свиньи. Кроме семьи Чоу, что живёт в северной части Гонконга. – Ещё немного подумал, снова за бороду себя дёрнул. – Ху Чоу, исключение – она жёлтая свинья, которая не умеет готовить. – Покивал сам себе и улыбнулся. – Великий Мастер, не расист. Расистами бывают только жёлтые и белые свиньи.

-Великий Мастер, - вдруг сказал Лёха, китаец на него снисходительно посмотрел и кивнул – кажется, доволен, что к нему так обратились…, Лёха ощутил, как волосы на загривке встают дыбом. Подсознание буквально верещало «остановись придурок! Ты видел, что он может! Не делай этого!!!», но сдержаться не смог. – А к какой нации принадлежите вы и как много свиней в этой нации?

Старик моргнул. В глазах что-то нехорошее блеснуло. Кустистые седые брови сошлись к переносице. Змей посмотрел на него с сочувствием.

-Братан, мы тебя не забудем. – Сказал Кабан, хлопнув его по плечу.

Лёха судорожно сглотнул. Вот нафига рот открыл вообще?

-Не холосо. – Наконец сказал старик. – Не холосо говолить так. Мастел лазочалован в твоя…, - старик тяжело вздохнул, глаза прищурил и снова заговорил почти без акцента.

-У Великих Мастеров, нет нации. – Заявил старик, гордо вскинув подбородок. – Мы вершина того, что представляет собой человек. Мы – лучшее, что подарила Вселенная человеку. Мы – Великие Мастера! – Пауза, полная пафоса и непонятный знак, изображённый ладонями старика.

-Понятно. – Сказал Лёха, чувствуя, как сердце снова начинает биться – пронесло, кажись…

-Вы свободны до следующего утра. – Сказал старик и вышел в дверь.

Минуты три народ, молча, сидел на полу, глядя в эту дверь. Она не закрыта. Они переглянулись – исключая Бора, парень так и лежит, не открывая глаз.

-Осмотримся? – Предложил Лёха. Кабан неуверенно пожал плечами. Змей, молча, поднялся на ноги и двинулся первым.

Куда делся старик, они выяснить не смогли, да и не особо пытались. Пропал и хрен с ним – кости целее будут. Но минут тридцать, или чуть больше, а может и меньше – время тут измерять было не чем, они всё время озирались, опасаясь, что старик вдруг явится как из-под земли и…, ну кто его знает? Старичок двинутый явно. Так возьмёт из-за двери вылезет и по башке монтировкой стукнет. Ни зачем особо – просто, что б посмотреть что получится. Есть люди такие в этом мире бренном.

Однако старик не обманул, им действительно предоставили отдых и время что бы осмотреться, а чего осмотреть тут было. Они очутились в каком-то здании, без окон и дверей, но со множеством комнат. Большей частью, комнаты напоминали спортивные залы различной направленности. В процессе они разбрелись и обследовали местность поодиночке, иногда встречаясь в дверях, так что Лёха не все комнаты посетил в тот день.

Впрочем, ему хватило и того, что увидел, что бы сделать выводы.

-Нихуя не понимаю…, мы, где и для чего? – Сказал позднее, Кабан, Змей недоумевая пожал плечами.

-Драться учить будут… - Неуверенно и аккуратно, заметил тогда со своей кровати Бор – к вечеру оклемался и, хотя ходил перекошенный на один бок, но всё же ходил, а это уже большой плюс. Так-то они его уже в покойники записать успели.

Лёха один промолчал – мрачно нахмурился, отвернулся к стене и сделал вид что уснул. Нужно было подумать – он, кажется, понял для чего они тут. Слова старичка, того амбала, окружающие их комнаты, эти отжимания, какие-то зверские способности в рукопашном бое у старика, его пафосное «Великий Мастер», в общем, он уже знал зачем тут и кого из него будут тут делать. Из них четверых будут делать. Сегодня он сменил работу, но не профессию.

И что-то подсказывало ему, что в тюрьму он уже никогда не вернётся.

Да, даже если и попадёт «куда следует», живым до тюрьмы вряд ли доедет.

Вскоре Лёха уснул и всю ночь видел во сне эти странные комнаты.

Большой зал, с высоким потолком и плоским деревянным полом. Зал поменьше, полный каких-то деревянных конструкций, выстроенных, будто бы по пьянке и в совершенном хаосе. Чем-то напоминало гимнастический зал. Но в том же преломлении окружающей действительности, в каком авангардисты рисуют портреты. Вроде человека рисует, а на холсте там хрен поймешь что, какая-то мазня без цели и смысла – что и откуда растёт непонятно в принципе. Вот так и с тем залом, словно художнику-авангардисту, заказали построить гимнастический зал, а он его сделал не так как должно быть, а так, как это дело видела его сложная творческая натура.

Большая комната с десятком груш, набитых песком. Вроде понятно и привычно. За тем исключением, что на каждой груше красной краской выделены точки, соответствующие внутренним органам человека.

Ещё один зал с «грушами» - манекены, в полный размер, наглухо привинченные к полу, на амортизаторах, запакованных в резину. Следом пустая комната, со следами застарелой крови на деревянном полу и царапинами, словно бы от каталок или чего-то в этом роде.

Комната, в которой выстроен вихляющий коридорчик, с деревянными палками в стенах. Лёха запрыгнул на стенку коридора и заглянул за кожухи, обтягивающие эти стены – палки не просто так торчат, они приводились в движение каким-то сложным механизмом. Неплохое воображение и развитый, хотя за последние годы и слегка закостеневший разум, мгновенно нарисовали картину того, что будет, если механизм включить. В этот момент, почему-то, начала ныть спина – словно его по хребту палкой огрели…, если бежать по коридору, при включенном механизме, можно без проблем, да в самые сжатые сроки, превратиться в отбивную. Останется хорошенько поджарить и можно на стол подавать…

Комната, с нарисованной на полу дорожкой и металлическими бортиками на всём её протяжении. Помещение, живо напоминавшее стрельбище, но без патронов и оружия, за то со стеной испещрённой дырками от пуль. Комната со стеллажами встроенными в стену и закрытыми тёмным непрозрачным стеклом – с боку, у самой стены, в стёклах имелись замки.

Нашли они и комнаты с более прозрачным смыслом своего существования. Тут имелась кухня, с большим холодильником, заполненным всевозможной едой. Рядом с холодильником, они нашли большой продолговатый прибор, светившийся ярким зелёным светом – этакий стеклянный шкаф, вмонтированный в стену. Открыли. Там четыре порции толчёной картошки с мощным куском курицы и четыре пластиковых стакана с ароматным чаем. Всё взяли, ящик закрыли, он зашуршал зачем-то. Переглянулись – они его с Кабаном открывали. Обменявшись пожатием плеч, они снова попытались открыть ящик этот. Никак – теперь дверца словно влитая. И на её стеклянной поверхности, горит надпись «следующая порция через 8-мь часов». Они снова переглянулись, уже догадавшись, что же это такое.

А потом оба посмотрели на ящик кухонного гарнитура, минуту назад ими открытый.

-Наверное, соль использовать не стоит. – Пробормотал Кабан, а Лёха согласно кивать стал.

Ящик, полный специями, солью, и прочим, они закрыли и постарались помещение покинуть поскорее. Обоим, прозрачность назначения сей кухни, стала казаться уже не такой прозрачной. Кормили их через это своеобразное раздаточное окно, и еда была превосходной, хорошо приготовлена, должным образом приправлена и солью и специями. Но за каким тогда нужна вся эта кухня с кучей полезных приборов и громадным запасом ещё не приготовленной еды?

Зачем, они узнали позднее и тогда ощутили не малое облегчение – хорошо, что ту еду и те специи, они использовать не стали. А то кончилось бы их обучение, прямо там и в тот же вечер – специи кухни, не всегда таковыми являлись. Поели бы вкусно и померли бы прямо в тот же вечер, корчась от боли на полу, да выблёвывая собственные кишки.

Хотя, не факт, конечно. Кто-то сильно потратился, что бы тут их собрать, вряд ли эти таинственные люди, позволили бы им умереть, так просто. Не практично это.

Нашли они и единственную дверь, которая служила выходом отсюда. Металлическая, с кучей автоматических замков, без окошек и ручки.

Самостоятельно открыть её им было явно не по силам.

Утро началось довольно рано – как узнали? Никто не выспался.

-А! – Взвыл Кабан, с грохотом падая с кровати. Лёха подскочил на ноги, мутным взором окидывая комнату – всё как вчера. Четыре кровати у стен, большой шкаф у стены противоположной двери, с четырьмя отделениями, в каждом из которых простая одежда из приятного на ощупь материала. Трико, майки, ничего особенного, одежда, которая не помешает тренироваться и не станет мокрым от пота мешком, стесняющим движения. Каждый ящик помечен одной буквой – начальной в их прозвищах. Как выяснилось довольно быстро и ещё вчера, в каждом ящике одежда того размера, какой носил один из них…, в комнате изменение всё-таки образовались – старик появился. Теперь в жёлтом кимоно, на манер тибетского ламы.

-Остальные белые свиньи так и будут притворяться, что спят? – Сердито буркнул старик, оглядывая их из-под кустистых бровей. Кабан в сей момент пытался заползти за спинку кровати. Что старик с ним сделал? Впрочем, не важно, главное что б и с ними не сделал то же самое.

Все, кроме Кабана, поспешно встали со своих кроватей.

-Оденьтесь, день будет долгим. – Произнёс старик, удаляясь из комнаты.

Парни переглянулись. Что-то не нравилось им это «день долгим будет»…

-Ебаный псих! – Прошипел Кабан, кое-как поднимаясь на ноги.

-Что он с тобой сделал? – Спросил кто-то из них.

-А я ебу? – Кабана перекосило, он выпрямился и вдруг замер, широко открыв глаза. Пошевелил ногой, подпрыгнул. – О бля…, не болит…, а сразу, будто ногу сломал…

Стало совсем нехорошо. Лёха не мог сказать про себя, но вот Змей сейчас заметно побледнел.

Оделись в тряпки из ящика, и вышли в соседнюю комнату. Она была пустой, просторной и кое-где на полу, там имелись непонятные, скажем так, «шрамы». Будто вот кто-то регулярно рубил этот пол ножами, топорами и прочим подобным инструментом. Потом это дело заравнивали, шлифовали и покрывали краской, но «шрамы» всё равно оставались.

-Я слышал, что вы учились танцам. – Заявил китаец, когда все четверо вышли наружу. Парни переглянулись, насупив брови. Они не совсем понимали, о чём речь. – Ты, - он указал на Лёху, - изучал танец жадных японских свиней, называемый «каратэ».

-Это не танец. – Оскорблённый в лучших чувствах, пробасил Лёха. – Это боевое искусство…

-Боевое? – Очень натурально разыграв удивление, прервал его китаец. И приглашающе махнул рукой. – Может ли белая свинья, учившаяся танцу жёлтой свиньи, преподать урок Великому Мастеру? Это не должно быть сложно. Ведь Великий Мастер, уже очень стар.

И он трагически насупился, сложив ладони домиком на груди.

-Давай, братан, хуле, мы за тебя болеть будем. – Проворчал тут Кабан. Лёха судорожно сглотнул, но всё же шагнул вперёд. Он даже сумел убедить себя, пока подходил к старику, что вчерашние события, просто некая удивительная случайность. Сейчас он докажет, что каратэ, это…

Он не понял, что произошло – жёлтая тень мелькнула, хотя вроде до старика ещё шага два было. Прыгнул в сторону, что-то мимо просвистело, он сказал «кийя!» и куда-то ударил.

Теперь лежит и смотрит в потолок, а по телу растекаются волны жгучей боли.

-Хм. – Сказал кто-то. Потом этот кто-то появился в пределах видимости, наклонился над ним, пожевал губами, бородкой потряс. – Неожиданно. – С явной неохотой проговорил старик. – Ты увернулся. – Лёха ответил несогласным стоном – если б увернулся, сейчас бы не ощущал себя так, будто из живота, некто невидимый рвёт целые шматы мяса. – Второе движение Великого Мастера, ты не заметил, но первое, почему-то, увидел. Великий Мастер удивлён. – На его лице, действительно, удивление, но Лёха не мог сказать, насколько оно наиграно. – Ты хорошо занимался и, думаю, та белая свинья, что учила тебя, хрюкала от счастья, когда ты перекатывался по залу, своими жирными копытами. – Старик покивал головой и повернулся к остальным. – Вы хотите преподать урок Мастеру и показать, на что годится ваш танец?

Желающих не нашлось. Кабан и Бор уже пытались, а Змей оказался гораздо осторожнее Лёхи – собственно, потому и Змей, одно из многих его «замечательных» качеств…

-Сегодня, мы будем учиться бить. Вот так. – Старик медленно ударил кулаком по воздуху. Несмотря на страшную боль в животе, Лёха сумел удивиться – удар простой как морковка, просто прямой в область бубна. Чему там учиться? Так ударить может даже ребёнок семи лет от роду!

Как сильно он ошибался…, вообще, чем дальше, тем больше он понимал, что в обществе сего старика, все законы физики и здравого смысла, живут какой-то своей жизнью, никак не связанной с тем, что известно науке. Так он думал довольно долго – пока не появилось свободное время, что бы хорошенько подумать. Время, свободное от тренировок и боли во всём теле сразу…, старик не демонстрировал ничего, что выходило бы за рамки возможного. Просто он умел выжимать КПД на максимум, даже из простого щелчка пальцами. Но тогда, в те первые несколько месяцев, Лёха, как и его товарищи по несчастью, откровенно боялись старика и ничуть не удивились бы, если бы он вдруг вспыхнул в огне, а потом вышел оттуда с рогами, клыками и крыльями.

Ну не может человек творить такое!

Примерно такая мысль, посетила всех четверых, спустя десять минут, после того как Лёха получил воспитательную порку, за попытку защитить честь японских «танцев».

Они пришли в комнату с грушами – рядовой и всем известный тренировочный снаряд. Чем тут может удивить, сухой как палка, старый китаец? Или кореец. Или кто он там был.

-Белые свиньи, бьют по грушам. – Объявил китаец. – Так, как я показал. – И он снова показал тот же прямой удар кулаком в нос невидимого противника.

Пожали плечами, подошли к грушам. Стали бить. Сначала неуверенно, потом пошустрее, вкладывая в удар всё, что возможно, и так, как их учили это делать.

Груши аж стонали от сильнейших, хорошо поставленных ударов.

-Хватит. – Сказал китаец. Они повернулись к нему – Кабан и Змей довольные, их товарищи, скуксившиеся и хмурые. У первых удары получались мощные и громкие, груши аж отлетали от них. Кабан, хотя и не совсем оправился от вчерашней взбучке, всё же показывал отличный результат. Чуть хуже Змея, но всё же. Лёха, только что получивший на орехи, кривился от боли, каждый раз и выходило у него из рук вон плохо. Бор, после вчерашней трёпки оклемался лишь символически, так что он не смог показать достойного результата, дважды и вовсе промахнулся по груше, а последний удар не сумел сделать, так как свалился на пол.

-Это лучшее что вы можете? – Поинтересовался старик, и как-то не по себе стало всем четверым – возникло подозрение, что им сейчас прилетит волшебный пендель, помогавший улучшить результативность. А, судя по короткому знакомству со стариком, в качестве повышения квалификации, пендель, тут был самым главным средством. Однако бить их не стали. Даже обзывать не начали. Старик просто подошёл к груше, покряхтел, глянул на них так, будто ему невыносимо тяжело даже собственное одеяние носить, а потом медленно выдохнул и ударил.

Парни ощутили, как волосы дыбом встают.

На пол, медленно, сыпалась струйка песка, а груша тихонько раскачивалась, демонстрируя им разорванный бок. Она не отлетела, не подскочила, просто рука старика погрузилась в неё, они услышали жуткий треск, и груша посыпалась песком…, фантастика. Так Лёха и сказал, едва слышно. Старик приподнял бровь, пожевал губами.

-Что значит это странное слово в презренном языке русских белых свиней?

-Выдумка, вымысел, нечто невозможное. – Практически шёпотом отозвался Лёха.

-Кхм. – Старик недоверчиво покосился на грушу, снова на него и пожаловался. – Великий Мастер не понимает. – Снова губами пожевал и добавил. – Белые свиньи очень странные. Я не стану обращать внимание на то, что ты хотел сказать, ведь все белые безумны. Безумнее них бывают лишь жёлтые корейские свиньи. – Тут он сокрушённо покачал головой. – Они совсем-совсем безумные. Великий Мастер, всего лишь хотел есть. Но они напали на него и попытались побить палками, требуя каких-то денег. Сумасшедшие. Корейские свиньи хуже всех.

-А японские? – После чего мысленно сказал «Лёха, заткнись, пока не убили!!!».

-Да. – Старик глянул на него, снова удивлённо. – Ты верно заметил. Как я мог забыть? Нет ничего хуже японских свиней. Нет и быть не может!

Помолчал, глянул на него благодарно.

-Ты умный. Это большая редкость для белой свиньи.

Наверное, это надо было понимать, как большую похвалу.

Весь день они торчали в том зале, и старик учил их наносить удар. Простой прямой в голову.

К вечеру, они тащились в свою спальню, свесив руки вдоль тел.

-Я рук не чувствую. – Пожаловался Кабан. Ему ответили замученными взглядами и молчанием, все четверо сегодня рук не чувствовали.

Да и головы пухли у всех четверых от всего, что им пришлось узнать.

Собственно, в основном не от сложности и объёма усваиваемых знаний, а от способа, каким это знание, вбивалось в их головы. Причём «вбивалось», далеко не в переносном смысле. Потому что если новое знание не усваивалось достаточно быстро, Великий Мастер, отвешивал затрещину…, получив три таких, Лёха обнаружил, что груш перед ним две, ноги ватные, а комната раскачивается, словно палуба корабля в сильный шторм. И не скажешь, что сухонькой ладошкой, старик его приложил, скорее уж, казалось, что металлической трубой долбанули.

Во сне, он снова и снова видел куски прошедшего дня, перемешанные словно в калейдоскопе.

Старик учил их наносить удар, вкладывая всё, что было в их телах. Нужно было правильно поворачиваться корпус, нужно было непременно так и никак иначе, выставлять опорную ногу по время удара, левая рука должна была находиться в таком-то положении и ни в каком другом и так далее и тому подобное.

В общем, какой-то драный удар, вроде бы и простой и лёгкий, оказался чем-то вроде теории вещественного пространства, с кучей дополнительного материала. То есть, всё вроде просто, но начинаешь изучать и понимаешь, что для твоих мозгов, это вряд ли посильный труд.

Утро началось почти так же, как и предыдущее, только теперь визжал уже Змей.

-Истинный ассасин, просыпается едва открывается дверь. – Поведал китаец мудрость непонятную, потрясая указательным пальцем. Вой Змея ему вторил.

-Сегодня вы узнаете, что у людей внутри. – Радостно сообщил старик. Опять переглянулись недоумённо и с затаённой болью в глазах – вчера простой удар был превращён в форменную пытку, а тут анатомия. Они полагали, что вряд ли этот день, будет лучше предыдущих. С обречённостью осужденных на смертную казнь, они поплелись на выход.

Однако вопреки страхам и предчувствиям, в тот день их даже за неуспеваемость не били.

Пришли в комнату, которой Лёха раньше не видел – парты там стоят, доска с плазменным экраном, пара анатомических моделей, кажется, настоящих. Тут Лёха не был уверен, ему могло и показаться, что модели, когда-то были живыми людьми. Всё-таки, эту часть огромного пласта знания, накопленного человеком, он освоил лишь в самых общих чертах.

-Учитывая, что вы белые, начнём издалека. – Объявил старик, когда они уселись за парты, коих тут имелось ровно четыре. Старик показал пальцем на модель. – Это человек. На нём нет кожи, это просто модель, он не живой. – Успокаивающе проговорил старик. Лица парней вытянулись – они вообще-то, не дауны вроде, как бы и так понятно, что к чему.

Потом старик стал показывать, где какие органы.

-Нафига нам это всё? – Пробурчал Кабан, тихо-тихо, однако, старик услышал.

-Ассасин должен знать, куда он бьёт и зачем. – Наставительно потрясая пальцем, сказал он. И с глубокомыслием бесконечным, подарил им новую мудрость. – Бесполезен тот нож, что царапает кожу и бесценен тот, что убивает одним ударом.

О чём речь, никто не понял, но рты держали на замке, мало ли что там замкнёт у этого старичка и всё, закопают на заднем дворе и поминай, как звали.

Перечислением органов не закончилось. Старик показывал артерии, нервные пучки и тому подобное, требуя, что бы они запоминали всё. Когда закончил показывать, перешёл ко второму забальзамированному покойнику и начал повторять всё сначала, кажется, даже слово в слово.

Через полчаса вернулся к первой модели и опять та же речь. Бор начал клевать носом, да и остальные уже засыпали от монотонной речи китайца. Тут он и прекратил рассказывать. Указал пальцем на Лёху, потом на Змея и жестом пригласил их выйти к образцам.

-Повторите. – Предложил старик, после того как они поднялись из-за парт.

Вряд ли им удалось повторить всё, и показать те же места на моделях, какие показывал старик, но наказания не последовало. Туже процедуру повторили Бор с Кабаном, потом китаец снова всё показал на двух моделях и опять то же самое – Лёха, Змей, затем остальные, повторяют речи старика и показывают те же места на моделях. Зачем это было нужно? Лёха не успевал думать, старик мурыжил их весь день, а когда отпустил спать, кроме как спать, им ничего и не хотелось. Разве что поели, чаю выпили и всё, на большее ресурсов не осталось – головы болели не только утром, но и всю ночь. И днём тоже, но тут уже не от умственных усилий. Просто на следующий день им пришлось всё, что говорил и показывал китаец, повторить. Он сначала сам повторил, а потом вызвал их к «доске». Первым вещал Змей.

-Неправильно. – Мягко сказал старик. – Эти нервы, находятся тут.

Показал где. Но Змей не увидел – просто он на полу лежит и тихо дышит. Наверное, он дышал бы громче, но сознание потерял. А как его не потеряешь, если с высоты своего роста, лбом в деревянный пол? Вон и кровь уже течёт…

Три дня они ходили в эту комнату «учиться» и на четвёртый входили туда уже в объятиях липкого ужаса – за это время люлей получить успели все и не один раз. Так что к четвёртому дню, хромали на обе ноги и иногда запинались друг об друга.

Великий Мастер, в тот день, начал урок, недовольно хмурясь и показывая пальцем на органы модели, скорее шипел, чем говорил. Лёха не удержался, проклиная себя за длинный язык.

-Что с вами учитель? – Как-то нейтрально и уважительно сказал.

Обращаться к старику «Великий Мастер», он, почему-то, не мог. Как-то это неправильно казалось, хотя и непонятно почему.

-Что со мной? – Старик что-то проворчал на незнакомом языке, потом махнул рукой. – Всё в порядке, просто белые свиньи, не хотят, что бы вы учились правильно.

Никто не понял о чём речь и старик легко сие прочёл по их лицам. Сморщился недовольно и пояснил свои слова чуть более вразумительно.

-Они не хотят, что бы я помогал вам постигать великую науку ассасинов, правильными учебными методами.

Снова непонимание. Старик опять выругался на незнакомом языке и добавил по-русски.

-Мне запретили бить вас во время изучения Центров Жизни. – Он аж покраснел от негодования и, всплеснув руками, почти закричал. – Мне! Белые свиньи посмели запретить Великому Мастеру, правильно учить древнему искусству! – Тут он вдруг резко успокоился и с отвращением на них глянул. – Хотя, они в чём-то правы. Ведь вы тоже белые свиньи. Хм…, Великий Мастер уже слишком стар. – Он вздохнул тяжко и пожаловался. – Я совсем забыл, что все свинья гораздо мягче, чем женская грудь! Если вас учить правильно, вы уйдёте к своим жирным предкам, принося к их безумию, ещё и своё.

Не сказать, что они сильно хорошо его поняли, но суть уловили и с облегчением вздохнули.

-Вы хорошо говорите по-русски учитель. – Уважительно произнёс Лёха, решив, что чуточку лести в сей момент не повредит. К тому же, старик действительно неплохо владел, языком, который вряд ли был для него родным.

-Конечно! – Китаец гордо вскинул подбородок. – Великий Мастер всё делает хорошо, за чтобы он ни взялся! Потому что Великие Мастера, выше любых свиней! Только нам ведомо всё!

Что тут ещё скажешь? Нечего…

Но Лёха всё же сказал.

-А как вы считаете, какой оптимальный ход бура, нужен для буровой установки, что бы она могла пробиться через вкрапления твёрдого грунта, и насколько обосновано наличие антирадиационной защиты, при уходе на глубину более десяти километров, если бурение проходит на глубине десяти километров от поверхности воды?

Минуту царила полная, почти кладбищенская, тишина.

Наконец, глаза старика недобро сверкнули. Лёха слегка вспотел. Мысленно пообещал себе впредь держать рот на замке…, если до вечера доживёт.

-Глупые белые свиньи. – Обошлось, кажись…, старик поморщился презрительно. – Иногда они говорят, но из их жирных ртов сыплется лишь бессмысленный набор звуков. Здесь находится нервный пучок «цветок невесты»…

Старик указал в область паха…, почему это «цветок» и именно «невесты», они поняли несколько позднее, а до того даже улыбались – понятно ведь, цветы женщины любят. А это надо полагать самый главный и приятный для них цветок…, только вот, этот нервный пучок становился «цветком», только после соответствующего удара. Такого, после которого, там оставалась кровавая каша, а владелец сего «цветка», отбрасывал копыта от мощнейшего болевого шока – если удар был сделан идеально, ткани разрывало и это всё дело, раскрывалось, словно бы лепестки адского цветка. Вот такие аналогии были в названиях, которыми их пичкал Великий Мастер.

После, изучая правильность ударов, по таким вот точкам, на ростовых манекенах, вмонтированных в пол, Лёха, иногда, если выдавалась передышка, вспоминал названия и ему становилось немного не по себе. Иногда даже до тошноты. «Красная похлёбка» - это сердце. После того, как по нему, в момент выдоха, ударишь правильно, в нужную точку, и обязательно локтем. Когда делают вскрытие, вместо сердца находят мешанину плоти и крови, напоминающую похлёбку или суп – кому как нравится. Красный такой бульон, а в нём кусочки мяса плавают.

В общем, со временем им всем становилось понятнее, откуда брались такие странные названия и как именно они давались – из жутких примеров, тех, что в реальной жизни обитают.

Вот сколько людей пришлось отправить на тот свет, что бы сердце стало «красной похлёбкой»? Сколько было так убито, прежде чем сей удар удалось отточить до идеала?

-Великие Мастера были всегда. – Как-то сказал Учитель, расстроенный тем, что так никто и не смог пробить грушу прямым ударом кулака. – Увы, свиньи тоже были всегда.

И тут его осенило.

-Ноги! – Воскликнул старик. На него смотрят непонимающе, он всплеснул руками, подскочил к груше, одежда взметнулась вверх, раздался жуткий треск и половина груши, повисла на тонком лоскутке ткани. – Ноги! – Воскликнул старик, радостно улыбаясь. – У всех свиней слабые передние копыта, но задние – всегда сильные! Мы начнём с ног!

Дельная мысль и картинка разорванной груши впечатляющая…, и зачем было рот открывать?

-У вас тоже сильные ноги Учитель. – Сказал Лёха, слишком поздно сообразив прикусить язык.

-У Великого Мастера не может быть сла… - Старик осёкся. Скрипнул зубами – он понял сравнение и понял, что сам же его и подсказал. У него, значит, задние копыта тоже сильнее, чем передние…, в общем, наверное, было больно. Лёха точно не знал, так как стало темно, а утром болело не сильно. Правда, ходил он еле кое-как и постоянно стонал.

-Из-за этой белой свиньи, мы не пойдём в зал с песком. – Это он про груши и Лёху. – Сегодня мы будем учиться правильно готовить пищу, для других свиней.

Вот это их так удивило, что Лёха чуть не грохнулся на пол – сейчас это было не сложно. Вот пока шли, Кабан сочувственно хлопнул его по плечу. Лёха пискнул несильно громко и свалился на пол, воя оттуда уже достаточно так ощутимо. Все остановились. Ждут.

-Белая свинья ещё долго будет притворяться? – Поинтересовался Учитель.

-Нет, я уже почти сдох. – Ответил Лёха.

-Пусть другие белые свиньи, сообщат мне, когда эта свинья сдохнет. А пока несите его.

Парни поспешно схватили Лёху и потащили следом за Учителем. Тот уже зашёл в нужную комнату и стоял рядом с холодильником.

-Какой позор для Великого Мастера. – Всплеснув руками, сообщил он им. – Вместо того что бы заниматься самосовершенствованием, он вынужден учить свиней, Великому и непостижимому для них, искусству ассасинов. Как низко я пал!

Лёха открыл рот, зачем осталось неясным, потому как Змей сие заметил и поспешно саданул его локтем в бок. Изо рта, вместо слов, вырвался печальный стон.

Лёху поставили на ноги, народ выстроился в линию и старик, ворча что-то себе под нос, начал греметь кастрюлями, сковородками и всем прочим кухонным инвентарём.

-Белым свиньям нужно смотреть и запоминать, что делает Великий Мастер. – Буркнул он, после чего начал готовить какой-то салат. Приправил специями, что-то там намешал, в общем, работал он быстро и очень ловко, было трудно уследить, что именно он делает, но они старались, хотя, в основном, и безуспешно.

Вскоре, на столе стояла тарелка полная салата, приятно пахшего свежей зеленью. И откуда она тут взялась? Не иначе, по ночам, сюда кто-то всё же приходил…, старик поставил тарелку на кухонный гарнитур и гордо воззрился на своих учеников. Кабан уважительно кивнул и протянул руку, что бы отщипнуть кусочек. Тут же получил по пальцам ложкой - тут все они ожидали услышать нечто вроде «белая свинья» или «руки мыть перед едой нужно».

Но услышали они совсем-совсем иное.

-«Закатный букет», похож на обычный «сверкающий салат» и в этом его истинное величие.

Старик помолчал, а потом, с какой-то радостной улыбкой на лице, положил на стол пучок зелени. Чем-то напоминало петрушку. Рядом положил такой же, не отличимый от первого.

-Стебельки, различаются цветом. – Он указал пальцем, пригляделись, вроде и, правда, в одном пучке стебли светлее, чем в другом…

А потом он рассказал, почему «букет», называется «закатным».

-Рвота начинается через два часа после поедания салата. Желчь и кровь смешиваются в приятный закатный цвет. Кровотечение в желудке, остановить невозможно.

Кабан буквально побелел – он только что едва не заморил червячка, салатиком этим…

Весь тот день и ещё два после – пока Лёха не начал более-менее самостоятельно передвигаться, старик учил их готовить. Все блюда пичкались различными ядами, от химических, в виде порошков, до растительных, в сыром, обработанном и концентрированном виде. Одни действовали мгновенно, другие не сразу. Какие-то убивали чисто, за несколько секунд, другие превращали смерть жертвы в воплощённые круги Ада Данте. В процессе сего обучения, кроме растительных ядов, «чистых», как выражался старик, они узнали ещё и о десятке химических «выдуманных белыми и жёлтыми свиньями, чуть менее тупыми, чем все прочие свиньи». Причём узнавали не только названия. Требовалось назубок знать, где они растут, как их собирать, как готовить вытяжки из них или где купить или как приготовить компоненты, если яд химический.

Уже одного этого хватило бы, что бы башка лопнула, но зачем-то требовалось ещё и уметь готовить это всё, хотя бы относительно вкусно. Не полный кулинарный курс, конечно, старик показывал, как готовить лишь самые распространённые и простые блюда. Каждое, сопровождал информационными справками. Оказалось, что в арсенале старика, кухня чуть ли ни всего земного шара, но только в спектре тех блюд, что приготовить можно было быстро, а их распространение являлось повсеместным, для той или иной области. Никаких кулинарных изысков, однако, учитывая распыл на всю планету, кулинарная книга получалась впечатляющей.

Особых успехов в готовке, никто не достиг. Кабан сжёг мясо, Бор, чистя ядовитые корни, порезал себе палец и тут же свалился, едва не померев – старик убежал куда-то, и вскоре вернулся со шприцем, который вогнал в парня, интересным способом. Метнул его с порога, игла воткнулась в шею, поршень дошёл до точки и парень с диким воем подскочил с пола. Неделю ходил с красными глазами, но живой остался и на том спасибо. Всю эту неделю старик жаловался им, что «жёлтые свиньи, из презренного Вьетнама, совершили страшное преступление». Какое? А они придумали противоядие против того, что почти прикончило Бора. Старик жаловался, жаловался, а потом гордо сообщил, что нашёл вьетнамцев, оскорбивших его своим непростительным злодеянием, и перебил всех, кто был причастен к созданию противоядия. К сожалению, к тому времени, информация уже ушла и ранее безотказный яд, утратил свою эффективность.

Змей добился успехов больших, чем они все, он даже сумел закончить одно блюдо, весь в поту и на трясущихся ногах – он таким выглядел к вечеру обычных их тренировок, а тут за полдня как выжатый лимон. Старик посмотрел на тарелку, похвалил Змея, тот заулыбался.

И тарелку ему надели на голову.

Как оказалось, вместо ядовитой травы, он нарубил в салат много вкусного укропа.

Лёха тоже отличился.

-Белая свинья не знает, где находится туалет? – Проворчал старик, глянув на дно кастрюльки. Лёха глянул на старика, затылок почесал. Понюхал аромат своего блюда и ценой невероятных усилий, сдержался от тошнотворных позывов.

-Это еда такая. – Просипел он.

-Да? – Старик снова задумчиво глянул в кастрюльку. – Разве белые свиньи едят свои испражнения? Я не слышал о таком. Но охотно верю. – Указал пальцем в кастрюльку. – Ешь.

-Но… - Слегка офанарел Лёха, там же яд всё-таки…, если не разложился от варки такой.

-Я так и знал. – Старик всплеснул руками. – Ты пытаешься оправдаться, стесняясь признаться в своей глупости. Хорошо. Пойдём.

-К-куда? – Просил Лёха, громко икнув.

-Я покажу тебе, где здесь находится туалет.

Что интересно, действительно – проводил, показал…, по голове настучал, указывая пальцем, где нужно гадить, постоянно спрашивая «ты всё понил лусский белый свинья?».

В общем, разочаровался старик в их кулинарных способностях и долго ещё ворчал, сетуя на то, что они не могут освоить одну из самых важных наук в великом деле ассасина – ведь не всегда можно подобраться близко, иногда нужно проявить смекалку. А отравить куда безопаснее и проще, чем лезть самому, рискуя шеей. Но, увы, пришлось от этой части обучения отказаться. Не совсем понятно было, сам старик принял это решение или нет, но скорее всего, не сам.

-Что бы полностью освоить великое искусство ассасина – одной жизни недостаточно.

Как-то сказал старик, и видно было, что он в это не просто верит, а считает непреложной истиной. Те же, кто их сюда притащил, вряд ли были готовы учить их всю жизнь. Любое вложение требует хотя бы окупаемости - простая истина. А как окупить затраты, если цель вложений это путь в десятки лет? Никак. Их учили быстро – по мнению старика, быстро. Ученики же его, потеряли счёт времени. Им казалось, что они вот тут где-то и родились, да с тех пор никуда не выходили, и будет так длиться бесконечно. Бор одно время оставлял царапины на стене спальни, взятой с кухни ложкой. Когда царапин набралось больше двух сотен, он это дело бросил. Всё равно они даже не знали когда день, а когда ночь – ни окон, ни часов, ориентироваться можно было только по графику пробуждений и сна. А они, не всегда совпадали. Бывало, что старик возникал спустя пару часов, после того как они уснули. Определить такое дело можно даже без часов. Когда тебя будят, а ты еле кое-как вырываешься из пут сна, с трудом разлепляешь глаза и потом на ходу засыпаешь, очевидно, что спал ты уж точно меньше восьми часов.

С ударом по груше ногами, процесс шёл так же безрезультатно. Старик плевался желчью, не упускал случая напомнить им насколько жалки все «белые свиньи» и требовал прикладывать ещё больше усилий. До тех пор, пока удар Змея не оставил на груше тоненькую щёлочку.

-Белые свиньи бездарны, как и все другие. Но в лучах света величия Мастера, даже они могут научиться простым трюкам. – Сказал тогда старик, с заметной гордостью. Никто из них, конечно, не обманулся – гордился старик исключительно собственными учительскими талантами.

Однако с того дня он стал реже называть их «свиньями». А когда крошечную трещинку в груше ребром стопы смогли выбить все четверо, слово «свинья» в отношении них, старик применять перестал. Теперь если он и употреблял сие слово, то только в отношении других людей. Правда, слово «белые», он произносил всё так же часто и с таким выражением на лице, будто видит перед собой кучу жидкого кала, а не четырёх здоровых и опасных, по сути, преступников…, н-да, опасных. Может где-то в другом месте. В этом комплексе из сильно специализированных комнат, по-настоящему опасен, был только старик. И как вообще такое может быть? Ведь как спичка! Кажется, вот дунешь в него, его и по стене размажет. А на деле…

-Тупые белые! – Взвился старик, когда все четверо в очередной раз не смогли ударить кончиками пальцев по груше, достаточно быстро. – Уже третий день ваши лоснящиеся жиром туши, не могут исполнить простого движения! Нехалосо, плохо, осень плохо!!!

Парни прекратили безнадёжное упражнение – как бы быстро они ни двигались, старик всё время визжал как резанный, любая скорость казалась ему черепашьей. Что, в общем-то, было понятно – сам старик проводил это движение настолько быстро, что они не успевали заметить его руки. Просто одежда всколыхнулась и всё. Даже закралось подозрение, что старик дурит их – просто одежду взбаламучивает и всё, а рука у него, где была там и остаётся. Но вот вчера, старик вышел из себя и сделал это упражнение на скорость, немного ближе к груше – в кожаном мешке, остался чётко видимый след, четыре маленьких рваных дырки. Тогда они, кстати, и сообразили, что такие вот упражнения, тоже не просто так. В обще всё, чему учил их старик, было призвано только для одной цели – максимально быстро убить своего противника. Никаких традиционных, знакомых им, элементов боевых искусств, всё, абсолютно всё имеет только одну цель – убить. Или искалечить так, что противник сам будет умолять прикончить его, да всё больше истошным воем.

Никто из них ни капли не сомневался – если старик захочет, он за пять секунд отправит на тот свет всех четверых. Они и так его боялись уже как огня, а тут с каждым днём всё новые сюрпризы.

В какой-то момент, старик решил, что их руки недостаточно крепки и именно поэтому никто из них не может пробить грушу. И последовали долгие дни, полные изощрённого садизма.

Им принесли пять вёдер, на металлических ножках. Все пять были наполнены маленькими металлическими шариками. Старик, молча, показал на ведро, подошёл к нему и ударил ладонью сложенной в форме копья. И так вот замер с вытянутой рукой – пальцы пробили груду шариков и дно ведра, коснувшись покрытия пола. Убедившись, что все видели, что он делал, старик выдал им ножницы для стрижки ногтей и приказ, как только ногти будут острижены, повторять его движение до тех пор, пока дно ведра не будет пробито.

Спустя час пальцы стали деревянными. Лёха присел у своего ведра, с удивлением глядя как с пальцев капает кровь – он не чувствовал боли, но из-под ногтей текла кровь, а сами пальцы заметно распухли. Ночью боль пришла, ко всем сразу. Такой концерт получился, что и стая волков, решивших повыть на Луну, захлебнулась бы от зависти.

Утром они не могли шевелить пальцами. Старик, сердито ворча о том, что настоящее искусство требует продолжать, пока их пальцы не закалятся или не будут сломаны, раздал им какую-то бесцветную, не пахнущую мазь. После неё стало полегче, но каждый удар по наполнителю ведра, отзывался сильной болью. Получался этакий карикатурный концерт – звяк металла, жалостливый стон, тот же звяк ещё один стон и так пока рук чувствовать не перестали.

Когда тренировка с ведром сделала из них временных инвалидов, Великий Мастер принёс четыре не особо мягкие дубинки, обшитые каким-то пористым материалом. И пару дней, они били друг друга этими дубинками – по голеням, по торсу, по лицу, по голове, в общем, играли в садо-мазо и единственный кто получал удовольствие, это, наверное, дубинка. Потому что старик вечно был недоволен, постоянно брюзжал, требуя терпеть дольше, бить сильнее и стонать пореже.

Слава Богу, там, за стенами, кто-то с ним пообщался и тренировки «закалявшие» тело, а по сути, превращавшие их в отбивные, стали редким явлением, хотя и не исчезли полностью. Что дало свои результаты. Однажды чуть не выронив глаза - так широко он их раскрыл, Змей замер над своим ведром.

-Ебать мои старые костыли! – Выдохнул он и пошевелил пальцами – они касались пола.

Старик важно кивнул Змею и очень хмуро глянул на остальных своих подопечных. Они сжались, ожидая воспитательных затрещин, но их не последовало. Он им устно объяснил насколько они «белые» и по определению «бесполезные», после чего потребовал прикладывать больше усилий. Со временем, у всех получилось повторить трюк Змея.

Как-то в одной из пустых комнат, появилась деревянная конструкция – очень походило на бревно, на коем гимнасты выполняют свои упражнения. Они даже расслабленно вздохнули, вроде ничего страшного не намечается…, оказалось, что на бревне им придётся тренировать равновесие. Ну, вроде нормально, не особо опасно звучит…, пока старик не заставил по бревну этому бегать, что есть мочи. Лёха навернулся первым, кое-как сгруппировался, обошлось без сильных травм. Бор поскользнулся и обнял бревно ногами, после чего схватился за это самое и тоненько-тоненько завизжал. Кабан свалился после второго шага и сильно ушиб плечо. Змею повезло больше – он пробежал всю дистанцию, но, увы, старику показалось, что слишком медленно. Так что Змей отправился «спать». Старик утащил его к стене, чтоб под ногами не мешался и велел продолжать.

Помимо бега по брусу шириной чуть больше одной ступни, на нём ещё приходилось стоять на одной ноге. Забрались, в ряд все четверо встали, подтянув колено одной ноги к груди, и стоят. Десять минут, двадцать, полчаса уже стоят, а потом раз! Кричит кто-то. Это Кабан грохнулся спиной об пол. Падать не высоко, метр всего, но, однако, больно всё равно. Были и другие упражнения на этом бревне, например, один стоит на нём, а второй с приличного удаления, кидается в него дубинками. Нужно увернуться и не упасть. Потом задача изменилась – нужно дубинку поймать и бросить обратно, не упав при этом. В общем, бревно возненавидели довольно быстро, и будь ненависть вещественна, оно б превратилось в атомную пыль уже на третий день.

Что интересно, в какой-то момент, у них стало получаться. Не так хорошо, как хотелось старику, но всё же – пробежка по брусу, проходила без эксцессов, уворачивались от дубинок играючи и почти всё, что придумывал китаец, они делали относительно неплохо.

Но это было почти в самом конце, а до того, хлебнули они «великого искусства», потому как кроме вёдер, бревна этого, что б оно сгорело нафиг, и дубинок, старик ещё много чего использовал. Воистину, фантазия у него была богатой на дела такие.

Увлекайся китаец БДСМ, так наверняка стал бы лидером индустрии…

Как-то, впервые за многие недели, пожаловал в их скромную обитель, Великий Мастер не один, а в обществе подтянутого парня, в строгом и далеко не дешёвом деловом костюме. Впервые разбудили их недовольные голоса, а не вой боли кого-то из четверых, кому сегодня выпала роль будильника.

-…это расширит выбор кандидатов. – Услышал Лёха и поспешно сел на кровати, чтоб не стать «будильником», он после прошлого раза ещё хромать не перестал. Пусть лучше уж товарищи от боли воют, чем он. Их всё-таки трое, а он-то ведь совсем-совсем один. Но никому не пришлось будить друзей диким воплем – от голосов гостей все и так уже проснулись.

-Нет. – Резко ответил Великий Мастер.

-Вы подумайте. Это скажется и на вашей оплате. Мы слегка увеличим её…

-Я сказал – нет! Великий Мастер и так опозорил себя тем, что учит белых и жёлтых свиней священному древнему искусству! – Старик буквально кипел от ярости – впервые они его видели в таком состоянии. Глаза навыкат, морда красная, ноздри раздутые, пальцы с хрустом сжимаются в кулаки…, они вообще подумали, что парня в пиджаке, вот-вот придётся со стен соскребать. Но старик, почему-то, всеми силами сдерживался, терпел, видимо, считая, что ему наносится какое-то, никому из присутствующих непонятное, но очень тяжёлое оскорбление.

-Послушайте! – Потерял терпение парень, перейдя на повышенные тона. – Черножопых и метисов полно во всём мире – это почти половина планеты. А материал добывать там намного проще, Африка погрязла в войнах и эпидемиях, там идёт естественный отбор полным ходом, там категория «А», встречается чаще, чем у нас категория «С»! И там нет никакого контроля – бери сколько хочешь, и кого хочешь. Какого хрена вы не хотите учить черножопых? Какая разница?

-Какая??? – Великий Мастер практически взвыл. – Чёрные свиньи, всё равно, что японские свиньи, только не такие жадные. Они лазают по пальмам! Свиньи, которые лазают по деревьям – да они безумны больше чем все белые и жёлтые свиньи вместе! Они страшные существа! Они никогда не моются! У них у всех есть вши!

Парень помолчал, хмуро взирая на старика. Тот в ответ смотрит, выпучив покрасневшие от гнева глаза.

-Снимем с деревьев, помоем, вшей выведем. – Наконец проворчал парень в пиджаке.

Старик начал злобно пыхтеть и вдруг разразился длинной тирадой на незнакомом языке.

-И что это значит? – Мрачно спросил парень, когда старик замолчал.

-Глупая белая свинья! – Рыкнул старик и отвернулся. Помолчали.

-Короче в натуре блять! – Рявкнул парень. – Ты будешь черножопых учить, долбанный придурок или нет? Нам нужен этот материал, мы уже заебались искать подхо…

Да - зря он вот это всё, да ещё так громко.

-Сегодня мы будем учиться новому тайному искусству. Идите за мной, белые безумцы, - старик перешагнул через неподвижное тело парня, остановился, указал на него пальцем, - не запнитесь, тут, в поисках желудей, бегала одна крайне отвратительная белая свинья, она устала и устроилась спать. Не волнуйтесь, - добавил старик, когда Лёха перешагнул через тело, - в вашей комнате жёлуди не растут и когда она проснётся, то убедится, что тут нет ни желудей, ни даже помойной ямы. После чего эта мерзкая свинья, уйдёт искать жёлуди в другое место.

Что интересно, парень действительно ушёл, причём самостоятельно. Когда они занимались, осваивая новое для них в искусстве ассасина, данный парень заглянул в дверь.

-Ты заплатишь за это. – Прошипел он, пуча алые белки глаз и демонстрируя громадный финик на пол лица. А казалось ведь, старик просто шлёпнул его левой рукой – только это они и смогли заметить. Однако уходя, парень ещё и хромал на левую ногу, а правую руку бережно прижимал к животу, она у него как-то неестественно вывернулась.

-Великий Мастер не платит свиньям. – Гордо объявил старик из позы лотоса, в которой в тот момент пребывал. – В этом мире всё устроено иначе – свиньи платят Великим Мастерам или их кости гложет сырая земля, а по их скользким от жира черепам, ползают земляные черви.

Вряд ли парень услышал окончание речи, но расстроился он и так достаточно – Лёха и его товарищи ожидали скорого возмездия для своего учителя. И надо признать, в тайне радовались, что этот придурочный старичок, наконец-то, оставит их в покое. Увы, надежды были тщётны. Ни на следующий день, ни через неделю, ни через много недель, старика никуда не увели, не убили и вообще ничего ему не сделали. По крайней мере, они не видели, что бы он как-то пострадал. Старик оставался свежим, бодрым и сердитым не больше, чем обычно. Похоже, если кто и заплатил, то, как раз тот парень. Его они больше никогда не видели.

А вот амбала, который был тут в первый раз, видеть порой доводилось. Так, например, спустя пару дней после инцидента, он явился в зал и сел в позу лотоса за спиной старика. Он не сказал ни слова, а старик некоторое время делал вид, что не заметил его прихода. Смотрит на них и в глазах что-то вроде смеси беспокойства и надежды. Они как раз учились оставаться бесстрастными.

-Вот ты, - старик показал пальцем на Змея, - скажи «сегодня утром, мои товарищи, имели со мной любовную связь, через мой зад».

-Сегодня… - Змей поперхнулся. – Чё блять???

-Глупый белый. – Старик нервно закусил губу. Показал пальцем на Лёху. – Ты скажи.

-То же самое?

-Да.

-Сегодня ночью, - лицо оставалось каменным, без тени какого-либо выражения. – Великий Мастер, по моему прямому указанию, вымыл пол в этом зале.

Повисла минута молчания. Наконец, старик проворчал, злобно зыркая по сторонам.

-Это не то же самое.

-Да? – Голос выразил сочную гамму удивления во всех его оттенках, но лицо оставалось таким же, словно бы высеченным из мрамора. Следующую фразу он произнёс с непередаваемой скорбью в голосе, но с тем же лицом. – Я опечален этим известием. Что бы смыть позор с моей белой жопы, мне придётся убить Великого Мастера. Я сделаю это попозже, когда печаль уйдёт из моего сердца. Это не займёт много времени, Великий Мастер уже стар и абсолютно бесполезен.

Старик побледнел – не от страха, конечно же. В обще, Лёха впервые видел человека, с совершенно белым лицом и глазами сочного красного цвета.

Амбал усмехнулся, крякнул довольно, поднялся на ноги и что-то шепнул старику, после чего выскользнул прочь. Кабан глянул на Лёху, покрутил пальцем у виска.

-Мы будем скучать братан. – Посочувствовал ему Бор.

-Откинусь отсюда, цветов на могилку принесу. – Это Змей конечно…, Лёха стоически боролся с сильным порывом бежать, куда глаза глядят и при этом истошно визжать от снедавшего его ужаса…, странно. Но в тот момент он вдруг понял, что этот страх, эта грань – это приятно. Да, дурдом, конечно, но блин – это действительно приятно щекотало нервы. Он даже начал понимать любителей экстремальных видов спорта, забиравшихся на скалы без всякой страховки. Тоже игра в пятнашки с самой смертью, буквально напрашиваются, но лезут и лезут…, иногда быстро спускаются обратно, словно бы передумав. Но нет, просто нога там соскользнула, камешек выпал и голову пополам расколол – всяко оно там бывает, спорт, чего вы хотели…

Когда амбал пропал, старик вдруг расхохотался и ткнул пальцем в сторону Лёхи.

-Глупый, сумасшедший белый! – Выдал он. – Я ошибался. Ты станешь хорошим ассасином.

Тут он вдруг погрустнел и тяжко вздохнул.

-Жаль, что мне дано, так мало времени. Искусство Великих Мастеров, нельзя передать так быстро…, о! – Округлив глаза, воскликнул старик и подскочил на ноги. – Я придумал! Как я сразу не подумал об этом? – Он радостно улыбнулся им, и… - Я куплю вас себе в рабство!

-Что? – Разом выдохнули они. И только Лёха, остался в «образе» - с тем же каменным лицом сказал он это слово вопросительно.

Старик аж завизжал от восторга и со всех ног кинулся догонять амбала.

-Он это серьёзно сейчас? – Пробормотал Змей.

Никто не ответил, вопрос риторический, старикан с головой явно не дружит, а шутить не умеет совсем. Осталось только ждать и гадать, продадут их в рабство садисту этому или нет.

Старик вернулся минут через тридцать. Сел на тоже место в туже позу, задумчиво стал ковырять пол указательным пальцем. Наконец, он всплеснул руками и сказал.

-Не понимаю! – Посмотрел на них. – Почему четыре куска тухлого белого сала, стоят так дорого? Великий Мастер предложил больше, чем дают за беременную тёлку! Вдвое больше! – Он швыркнул носом, расстроено вздохнул. – Сумасшедшие белые свиньи.

Спустя пару минут старик горестно воскликнул.

-Как можно просить много, когда покупаешь ничто? – Что это было, они не поняли. Толи какая-то восточная мудрость, толи старик их сейчас так оскорблял, хрен его там знает.

Спустя пару минут, занятия продолжились. Старик потребовал, что бы Бор признался в том, что Лёха ночью лизнул его в анус и, хихикая, убежал в другую комнату. Бор подчинился, но на середине фразы не выдержал и покатился от смеха. Лёха сидел багровый от злости, но кровь быстро отлила – старик поднялся, проплыл по полу и Бор смеяться перестал – хорошо хоть попутно и дышать не разучился, валяется теперь, как тряпичная кукла…, следующая фраза досталась ему. Теперь он должен был признаться, что уже много недель мечтает о том, что бы сделать приятное, непременно орально, Змею. Он честно попытался сказать, но не смог. Всего пару месяцев назад, за такие слова, он оказался бы в весьма шатком положении, причём шататься пришлось бы между парашей и миром лучшим, чем этот.

-Я искренне мечтаю о том, что бы взять арматуру и проломить голову Великому Мастеру.

Сказал Лёха. Без выражения, мёртвым голосом, как и заказывали. Старик молчал некоторое время, а потом махнул рукой.

-Белые. – Сказал он с таким глубоким отвращением, что им обидно стало сразу за всех белых людей планеты. Однако старик так просто сдаваться не собирался, и тренировка закончилась гораздо раньше, чем обычно – просто все участники, исключая тренера, неожиданно уснули один за другим.

-Белые. – Повторил Великий Мастер, стоя над бесчувственными телами. Сердито фыркнул, глянул ещё раз на них, с отвращением сплюнул на пол. – Как я могу сделать толстую дикую свинью, прекрасным орлом, свободно парящим в небесах?

Снова плюнув, старик ушёл из секции комнат, в коих был вынужден передавать великое древнее знание истинного ассасина недостойным белым свиньям.

На следующий день они снова оказались в той же комнате. Все четверо с трудом передвигались – старик слегка переусердствовал в воспитательных затрещинах. И все четверо, мрачно хмурились – говорить то, что требовал от них старик, они не собирались.

-Почему вы не хотите учиться? – Сказал старик, усаживаясь в позу лотоса. – Ассасин должен уметь быть подобен камню. Эмоции мешают убивать. Пока вы не научитесь играть ими, как ребёнок играет камушками, их у вас быть недолжно.

Парни переглянулись, как объяснить старику, что он требует почти невозможного? И как бы ему объяснить так, что бы он поверил, что это невозможно совсем, а не почти? Сказки всё про то, что нельзя заставить человека, делать то, что ему не нравится. Тот, кто утверждает, что такие люди есть и сломать их действительно невозможно, просто никогда не использовал в качестве аргументов убеждения бейсбольной биты, паяльника и пары крепких наручников.

-Зашквар. – Едва слышно отозвался Кабан. – Капитальный прям.

-За…, что?

Тут подключился Лёха и по мере возможностей своего красноречия, попытался объяснить, о чём речь. Вроде получилось – старик долго и медленно кивал, хмуря брови.

-Великий Мастер понимает. – Сказал старик, и тяжко вздохнув, добавил. – Это белое сало уже отравлено, оно полно. Лишь жалкие крохи великого искусства может оно впитать в себя. Вот почему, нужно начинать учить, когда свинья ещё молода и не привыкла копать землю пятачком, в поисках тухлых желудей. Только молодая свинья может вырасти и стать достойной, взрослая нет.

Он сокрушённо покачал головой, крайне расстроенный, словами Лёхи. А вот его ответ про свиней, жёлуди и т.д., они не очень поняли. Впрочем, пояснять детальнее, старик не собирался.

С того памятного дня, они тренировали, как выразился Змей «каменное ебло», используя только собственную фантазию, никак не оскорблявшую честь и достоинство правильного пацана.

Со временем у них стало получаться нести всякую ахинею совершенно безжизненным голосом, с лицом, более приличествующим покойнику. Старик успехам был рад и не заставил себя ждать с новыми, непонятно на кой нужными, упражнениями. Теперь они должны были, сохраняя бесстрастное лицо, голосом передавать эмоции, от панического страха, до безудержного веселья. С этим у них не особо получалось, только Лёха справлялся более-менее, так что, в какой-то момент, данные тренировки были полностью заброшены, кроме, всё того же «каменного ебла». Только теперь с небольшим дополнением – требовалось перемежать ахинею со вполне правдивыми высказываниями, не меняя выражения лица и тона голоса. Тут у них получалось на отлично, так что старик ограничивался презрительным «белые» и выдавал новое задание.

Регулярно повторялись тренировки с правильным нанесением удара, причём правильным удар считался, только если обладал чудовищной силой – поначалу. Когда старик убедился, что они могут оставить трещину на груше одним ударом, но пробить её дальше неспособны совершенно, перешли к рукопашному бою. Он это назвал «древним искусством». Ни на какие боевые искусства, знакомые всем четверым, «это» не походило. Лишь очень отдалённо, можно было провести некие параллели.

-Вот так. – Старик подпрыгнул и ударил – медленно, что бы его движение смогли увидеть. И всё равно, удар пришлось повторить трижды, прежде чем они смогли уловить, что и как было сделано. Тут они удивлённо переглянулись. В принципе, им было знакомо движение – простой как морковка удар с разворота, только в прыжке. Но старик выполнял его как-то неправильно. Руки держит не так, равновесие не там, нога полностью не распрямляется, делает этакий крюк. В общем, непонятно как таким способом можно ударить по лицу и зачем именно так?

Вскоре узнали.

-Тупые белые! – Рявкнул старик, когда все четверо отпрыгали минут десять, меся воздух ударом ноги с разворота. – Что вы делаете? Вы слепые? Ваши пяточки так заплыли жиром, что вы не увидели, что показывал вам Великий Мастер?

-Но Учитель, - вежливо отозвался Лёха, - это слишком сложный удар, что бы ударить по голове, достаточно сделать так.

И снова подпрыгнул и ударил…, после чего неспешно икнул и попытался спрятаться за спиной Змея – лицо старика стало нежно алым от гнева. Однако наказывать за самодеятельность и попытку ему перечить, в этот раз старик не стал.

-Кто из нас Великий Мастер? – Рявкнул китаец. Лёха, по причине отнявшегося языка, показал на него пальцем. – Тогда делай, как было показано, белый идиот!

Ну, и стали они делать.

Змей свалился с прыжка и вывихнул плечо. Лёха потянул связки, Бор грохнулся на спину и приложился затылком об пол. Один Кабан не навредил сам себе.

-Наверное, белые глупее, чем Великий Мастер думал сначала. – Старик задумчиво подёргал бородку и резким жестом скомандовал идти за ним. Кряхтя и охая, пошли, а куда они денутся?

Привёл он их в зал с тренажёрами в виде человеческих фигур. Указал на ближайшую и выполнил тот же удар. Один раз, второй, третий – спортивный снаряд начал трещать, четвёртый – что-то странно звякнуло, пятый удар – голова тренажёра оторвалась и с силой врезалась в живот Лёхи. От неожиданности он грохнулся на пол, его ощутимо скрутило, а лёгкие временно забыли, как дышать. Но всё же, он сумел глянуть на голову тренажёра – благо то не трудно, если тебя согнуло в три погибели, а хрень та у тебя в руках, к животу прижата. И вот тут у него как всё равно в голове щёлкнуло – он понял, почему удар такой, зачем он такой и каковы его цели.

Этот удар и не мог быть другим. Вместе с тем, стало понятнее, почему все боевые искусства, старик называет не иначе как «танцами».

На пластиковой голове, несмотря на пять ударов, имелась всего одна вмятина, глубокая хорошо видимая такая вмятина – на виске. Как-то сразу стало ясно всё, в мире этом.

-Один удар – один труп. – Прохрипел Лёха.

-Что? – Приподняв бровь, спросил старик.

-Говорит один удар – один трупак. – Сказал кто-то из его товарищей по обучению. Кто конкретно, сказать было трудно, в ушах звенеть начало.

-Верно. – Старик несколько удивлённо кивнул. – Белые, но не тупые. Это странно…, почему вы так долго притворялись, недоразвитыми белыми? – Сказано было гневно и с заметным осуждением. Народ предпочёл помолчать, чтоб не выхватить воспитательной затрещины. – Всё верно, великое искусство, которое разноцветные тупые свиньи превратили в отвратительные танцы, было создано, что бы убивать. Один удар – одна мёртвая свинья. Только так.

Он показывал кучу различных ударов и приёмов, все они были знакомы им по «танцам». Кому-то все, кому-то только часть из них. Всё что показывал китаец, имелось в боевых искусствах, но лишь в отдалённо похожем виде. В том, что изучали они раньше, не ставилось целью, непременно и как можно быстрее, прикончить своего противника. Старик же не признавал никаких иных ударов – один удар, один труп. Простой и знакомый всем крюк в живот. Что тут такого, ведь, правда? Удар как удар…, китаец делал его по-другому. Издалека, похоже, но вблизи совсем иное движение. И цель удара иная – печень. Противник, получив такое в живот, должен был тут же помереть от разрыва печени. Удар в переносицу ребром ладони – не все его знали, потому как, в спортивных залах его редко преподают, удар весьма травматичен.

Однако если слегка изменить угол удара, вложить больше сил, иначе двигать плечевым поясом и тазом, если сделать всё, как показывал китаец:

-Осколки костей, на коих держится пятачок свиньи, войдут в мозг. Белым понятно?

Понятно, кивают они, что уж там…, блоки. Что уж проще? Ан нет.

-Что это было? – Спросил старик, удивлённо вскинув брови, когда Лёха заблокировал руку Змея и увёл её в сторону, оставив открытым его живот. Прекрасно проведённый уводящий блок, чистый технически – следом удар в пузо и противник падает, задыхаясь, всё как учили.

-Блок. – Почему-то, покрываясь краской стыда, сказал Лёха.

-Я не увидел блока. – Сердито ответил старик. Показал пальцем на руку Змея. – Она ещё целая. Почему она целая, если ты заблокировал её?

Ну и что тут сказать?

Молчали, стыдливо опустив глаза – они частенько стали так делать. Отчего-то, если они демонстрировали стыд, старик становился добрее и крайне редко начинал их бить за ошибки или длинный язык. Приспособились, так сказать, в агрессивной среде. А как тут не приспособишься? Кости-то свои, не казённые, и болят они потом. Китаец толи не хотел, толи не умел иначе.

Впрочем, скорее второе. Если он всю жизнь учился бить так, что бы сразу же отправлять на тот свет, можно представить, каких усилий ему стоило выдавать воспитательные затрещины, до сих пор не прикончив или не покалечив никого из них.

Старик отодвинул Лёху и предложил Змею снова провести удар. Тот враз побелел, но всё же подчинился, пропотев на два раза за две секунды. Зря волновался – ломать руку ему никто не стал.

-Вот так. – Старик сделал почти то же самое, что и Лёха, однако, уводящее движение превратилось в упор – для чего? Старик изобразил второй рукой нечто вроде толчка. – Руку нужно вытянуть полностью, на всю длину. Потом, если позволяет ситуация и время, - рука служившая упором, сдвинулась, обхватив запястье Змея, а вторая обозначила уже изученный удар ребром ладони в шею – после него, сонная артерия блокировалась, навсегда. – Рука сломана, мышцы порваны, резкий рывок, - он дёрнул ту руку, которой держал Змея за запястье, - и одновременно удар в шею. Если свинья не умрёт от боли оторванного переднего копыта, её убьёт недостаток крови, в её пустой голове.

Как-то так получилось, что сглотнули они все разом – просто представили, что именно сейчас показал старик. Он учил их блокировать удары. Но блок, в его понимании, был просто ещё одним ударом, который должен был убивать.

Он только что показал им, как оторвать человеку руку…, и, на всякий случай, разбить артерию, что бы уж, наверняка, не поднялся снова.

По мнению китайца, по мнению того стиля боя, какой он практиковал, блока как такового, не существовало. Если блокируешь – должен нанести травмы не совместимые с жизнью. Если бьёшь – сразу насмерть. Только по жизненно важным точкам, только по пучкам нервов. Никаких «танцев», каждый удар заканчивается чьей-то смертью или инвалидностью.

Жутко это всё было. Особенно, когда они начали отрабатывать это всё, используя те фигуры-тренажёры, похожие на людей. Лёха постоянно представлял, как это будет выглядеть с живым человеком…, когда это случилось, он бы не смог сказать – не скоро. Они уже так привыкли к своему новому дому, что знали каждый уголок в нём, даже стали забывать, что когда-то жили иначе. И вот, однажды утром, старик привёл их в пустую комнату, ту, где на полу виднелись застарелые следы крови. В этот раз, пустой она не была.

-Двенадцать. – Проворчал китаец. – Почему всего двенадцать свиней? И почему нет чёрных и жёлтых свиней? Мне нужны все виды, что бы мои свиньи получили хороший урок! – Тут он почему-то глянул на них, с каким-то извиняющимся выражением лица. Они не смогли удивиться, что старик ощущает вину, за то, что опять назвал их свиньями…, потому что они уже понимали, что им сейчас придётся делать.

-С материалами неожиданные проблемы возникли. – Сердито ответил незнакомый им человек в деловом костюме. – Что смогли привезти, привезли. В следующий раз будут все расы.

-В следующий раз! – Всплеснул руками старик. – Зачем в следующий если…

-Отпустите нас, пожалуйста…

-Почему белые свиньи разговаривают? – Прошипел старик, обращаясь к незнакомцу.

-Потому что у них языки есть. – Буркнули ему в ответ. – Короче, я материал сдал, вы его приняли, всё, чао, у меня других дел до хуя до самого.

И мужик сей ушёл, сердито что-то ворча себе под нос. Старик минуты две смотрел на людей, сгрудившихся у дальней стены. Все в наручниках. Разных возрастов. Взгляды тоже очень разные, кто-то смотрит обречённо, кто-то с надеждой, но все взгляды, полны страхом.

-Белые свиньи, - обратился старик к этим людям, - Великий Мастер, дарует вам право завоевать свободу и жизнь. – Повернулся к ним. – Вам, белые, даруется шанс умереть сегодня.

-Что? – Чуть не разом сказали они.

-Вы убиваете их, или они наносят вам один любой, удар и уходят отсюда. – Старик нехорошо улыбнулся. – Ученик мой, после стольких дней обучения не способный уйти от удара белой свиньи, не умеющей даже держать равновесие, мне не нужен. Я перестану его учить. – Улыбка стала чуть шире. – Но я буду оскорблён до глубины души, если такое случится. Великий Мастер, не сможет пережить такого страшного позора, пока его нерадивый ученик жив.

Как бы пояснять дальше не требовалось. Они переглянулись – да, все четверо правильно перевели слова китайца. Если они получат в рыло от кого-то из этих людей, счастливчик будет свободен. И они тоже. Только счастливчик тот поедет в город успокаивать нервы стаканчиком спиртного, если денег найдёт, а они сразу на кладбище – если ещё удостоятся такой чести.

Закопают где-нибудь в лесу, и никто никогда не узнает, что там труп чей-то валяется.

-Я жить хочу. – Буркнул Змей и вышел вперёд, вызвавшись добровольцем.

Китаец кивнул и поманил пальцем одного из двенадцати. Вышел парень, лет тридцать максимум, светловолосый, мускулистый. Он остановился в паре шагов от Змея, поднял руки – он собирался драться прямо в наручниках. Однако в планы старика это не входило. Подошёл, взялся за цепочку и без видимых усилий разорвал её.

-Благодарю. – Удивлённо моргая, сказал парень.

Старик презрительно фыркнул.

-Великому Мастеру, не нужна благодарность свиньи, какого бы цвета она ни была.

Парень улыбнулся, пренебрежительно – старичок китаец, смотревшийся игрушечной копией человека, для непосвящённых, иного отношения вызывать и не мог…, потом глянул на свои разорванные наручники, и улыбка с лица парнишки сошла.

Змей не стал особо мудрствовать – прыжок, удар с разворота. Парень свалился как подкошенный. Китаец подошёл, присел, повернул набок голову парня, в агонии брыкавшего обеими ногами. Пожевал губами. Потрогал пальцем глубокую вмятину на височной кости.

-Для белого сойдёт. – Наконец, выдал он своё заключение. Выпрямился и сказал. – Змей, можешь встать у стены.

Змей кивнул, пошёл обратно и запнулся об собственные ноги. Ему послышалось или впервые за всё это время, старик назвал его «Змей», а не «белая свинья» иногда добавляя «тупая», «жирная» или «бесполезная»?

Судя по всему, в глазах китайца, тот день был чем-то вроде экзамена, по закреплению пройденного материала. Один за другим они выходили в центр комнаты, старик разрывал наручники на руках их жертв и те кидались в бой. С отчаянным визгом, молча, сцепив зубы, в слезах или крича от ужаса – по-разному, но иного выхода у них не было. Как и у учеников Великого Мастера. На каждого досталось по четыре человека. Змей убил своих, используя удары, не оставлявшие особых повреждений. Почти так же поступил Бор. Кабан, избрал другой путь.

-Нет, нужно было сильнее выставить плечо. – Сказал старик, присаживаясь на корточки, возле дико орущей жертвы Змея. – И быстрее наносить удар в шею – видишь Кабан? Он ещё жив, ты не попал. Вот, - он ухватил воющего человека за горло и резко повернул шею – она громко хрустнула и вой человека, коему только что оторвали руку, стих, - видишь красный след? Это от твоей руки, ты ударил слишком высоко. Это случилось, потому что ты правой рукой, двигал после левой, а нужно вместе, тогда бы ты попал точно куда нужно. Понятно?

-Ну да. – Кабан даже не дрогнул, когда ныне мёртвый парень, выл, поливая пол кровью.

Все свои жертвы, он убивал похожим методом. Второй, даже не пытавшийся драться, просто опустивший руки и уныло смотревший в пол - его Кабан прикончил ударом ребра ладони в нос. Они увидели как это вживую. Сильно отличалось от обычного перелома. Вместо носа крупная вмятина, сам нос как будто вдавился в голову. Третий пытался сопротивляться и попал в блок – в настоящий блок, а не тот, что практикуется в «танцах». Парень свалился на пол, левая нога была сломана в колене так, что практически оторвалась – не стоило наносить настолько медленный маваши…, или они стали настолько быстрыми, что теперь обычный удар, кажется медленным?

Вторую ногу он держал в захвате и сломал в колене, до того, как парень упал на пол. Он умер от болевого шока, даже добивать не пришлось.

Четвёртый получил «цветок невесты».

Пока парень выл на полу, двумя руками держась за то место, откуда ноги растут, Лёха боролся с рвотными позывами. Змей остался бесстрастным.

Бор не выдержал – заблевал весь пол.

-Это правильно. – Покивал головой старик. – Очень умный ход. Желудок должен быть чист, если предстоит битва. Вам стоит с большим уважением относиться к своему товарищу.

Вот что это было? Старик действительно решил, что Бор специально вызвал рвоту? Или он издевался над ними? Или не хотел снова называть их «белыми свиньями» и принял такое вот компромиссное решение? Кто ж его знает, китайца этого…

Своих, Лёха убил, словно во сне. Почему-то, именно эти жертвы, казались ему неправильными, словно он не имел никакого права убивать их. Почему? За ним уже столько трупов…, может быть, всё дело в том, что прежде, его жертвы имели шанс убить его. Тут – он быстро понял, что ни у кого из них, нет даже крошечного шанса.

Его первая жертва, явно изучала тот же «танец». Парень занял стойку, начал бить. Как-то на автопилоте он отметил, что уровень у этого парня, не меньше чем коричневый пояс, а может и чёрный…, он бы не смог победить такого противника.

В обычном спортивном поединке.

Лёха отступал, уворачивался, применял простые, не настоящие блоки – старик мрачнел и хрустел кулаками, но Лёха не мог сразу же прикончить противника. Не потому что не знал, как это сделать или не было возможности - всё совсем наоборот. Он вдруг увидел, что может убить этого человека, в течение трёх секунд. И при этом, если будет драться как в прошлом, по правилам каратэ – он проиграет, окажется на полу с отбитой башкой. Это ошеломило даже сильнее, чем понимание, что эти люди не имеют ни единого шанса на жизнь. Конечно же, он не станет позволять кому-то из них провести точный удар – он тоже хочет жить. Их таких много, больше десяти миллиардов уже. А вот он, он-то такой один. Как он может поступить иначе? Никак не может…, красивейшая серия ударов ногами – сократить дистанцию и сложенными в копьё пальцами, в горло. «Кийя!» - кричит противник и наносит свирепый удар кулаком. Блок – настоящий, с переломом кисти и хлёсткий удар расслабленными пальцами по лицу. Если повезёт, один или оба глаза противника лопнут, если нет, кожа на лице будет рассечена. И всё, бери тёпленьким, он станет беспомощен. Лоу-кик – очень мощный, такой, после которого неделю хромать будешь. Встречный удар, в невысоком прыжке – настоящий блок, который приведёт к перелому коленного сустава, одновременно, перенос веса тела и удар кулаком в горло. Не убьёт болевой шок, так захлебнётся собственной кровью.

Весь тот бой, походил на танец. Противник бил, он уворачивался, блокировал – они танцевали, это не боевое искусство, это просто танец.

Противник кувыркнулся, нанося удар пяткой сверху вниз, Лёха отклонился в сторону, резко бросил себя обратно и ещё не успел противник упасть, ударил костяшками пальцев в горло.

-Плохо. – Буркнул китаец. – Очень плохо Малой. Ты мог убить его раньше.

-Мог. – Просто сказал Лёха. Глянул вниз. Парень хрипит, держась за горло и выпучив глаза.

Без всяких эмоций, он поднял ногу и ударил вниз, хрустнула височная кость, жертва затихла.

Второй, третий – они вышли с решимостью смертников. Но оба умели драться не больше, чем пьяный десятиклассник. С ними покончить было легко. Разрыв печени и сложный, но правильно выполненный удар в сердце – оно остановилось до того, как парень упал.

А вот четвёртый, последний из двенадцати, взвыл от ужаса и пустился бежать. Не к дверям – панический ужас затопил сознание и, мускулистый, в общем-то, крепкий парень, побежал к стене, стал метаться там, потом побежал к другой стене. Там у него штаны стали мокрыми.

-Эта свинья хуже всех. – Проговорил китаец, с отвращением морщась. – Малой, эту свинью забить должен ты, почему ты ещё стоишь на месте?

Лёха кивнул и побежал за своей жертвой, та взвизгнула и ринулась прямо на китайца.

Не добежал совсем чуть-чуть – прыжок, кувырок, почти тот же удар, что стал последним, для представителя славной спортивной традиции каратэ. Только выполненный по-настоящему.

-Плохо, надо было быстрее и немного выше. Ты бегаешь очень медленно и прыгаешь невысоко, ты слишком жирный. – Проворчал китаец, когда парень свалился у его ног, со сломанной шеей. – Ты будешь снова бегать в коридоре.

Лёха кивнул – это тот тоннель с палками. Первый забег там, кончился кучей синяков и парой глубоких ссадин на голове. Но они уже привыкли, всё достаточно просто – даже сумели запомнить пару особо сложных мест, где требовалась почти акробатическая ловкость, что б избежать травм.

-С завязанными глазами.

-Что? – Лёха как-то сразу забыл о своём шоке, относительно танцевальной направленности, спортивных боевых искусств…, вслепую там бежать? Да это же самоубийство!

Так он и сказал, слегка возмущённый.

-Тогда мы тебя оплакаем и похороним. – Смиренно заявил китаец. Парни хохотнули по этому поводу, обилие мёртвых тел, разбросанных по полу, их не особо трогало. Они померли, а тут шутка хорошая, почему бы и не посмеяться? К тому же, не ясно как китаец отреагирует, если шутка будет не понята. На всякий случай, лучше посмеяться, что б потом не хромать на обе ноги.

Самое интересное, что у него получилось дойти до первого сложного участка, получив всего несколько тумаков. А вот там, в загогулине, где требовалось провести нырок, да в таком виде, что жилы от натуги трещат, он не справился. В лоб ударило палкой, он полетел к стене и тут же обратно – в спину с сочным «шмяк!», врезалась другая палка. За пять секунд он получил четыре болезненных удара. Более того, когда механизм попытались отключить, он заклинил. Лёха услышал сердитую тираду на незнакомом языке, затем дикий хруст и отключился, получив палкой по затылку. Позже, когда очухался, весь в синяках и ссадинах, парни рассказали ему, что произошло – механизм действительно заклинило, и палки стучали по узкому коридору без остановки. Старик выругался – хотя тут сложно сказать, языка на коем старик ругался, они не знали, а затем ринулся в коридор. Вот тогда треск и заполнил помещение – старик не обходил препятствия, а просто ломал к чертям все, что было долго обходить. Механизм был изувечен наглухо - до первого сложного места, только щепки и торчат, но Лёху старик вытащил вовремя, чуть до смерти его там не забило палками этими.

С того дня, хотя механизм и починили и палки новенькие поставили, старик запрещал им приближаться к «безумному творению сумасшедших белых свиней». Вместо этого они бегали по комнате с барьерами, а он бежал рядом и лупил их палкой. После двух дней такой тренировки, хромали все четверо и мечтали вернуться в туннель, а старик ходил мрачнее тучи и снова называл их «белые», дней пять подряд. В итоге и от этого упражнения пришлось отказаться.

После второй такой пробежки, Лёха не выдержал будней тяжких и решил расслабиться. Так как возможностей таковых тут не наблюдалось, он включил фантазию и свои знания.

Продукты имелись, холодильник разобрал подручными средствами и своими руками – тут он сам с себя был в шоке. Почему? Наклонил холодильник, увидел стенку, там болтики, отвёртки нет, даже не думая, трижды ударил ребром ладони, деловито оторвал лист металла, теперь имевший три глубоких вмятины, стал копаться во внутренностях холодильника - тут и дошло. Он на автопилоте смял металлический лист так, что болтики вырвало. Раньше, ему такое было не по силам, даже мысль что такое возможно, в голову не приходила.

Шок был сильным, но выпить хотелось ещё сильнее.

Из подручных средств и продуктов, являвшихся расходным материалом для приготовления ядовитых блюд, он собрал более-менее пригодный агрегат и сумел получить нечто вроде самогона. Вещь вышла мерзкой на вкус, вонючей, беспощадно дравшей глотку, но забористой.

Утром старик ничего не заметил – Лёха всё ещё синий был от тоннельного инцидента, а хромали они все. На тот день выпала серия разных тренировок, в основном на равновесие. Лёха поблагодарил собственную смекалку, за то, что прихватил из кухни пустую маленькую бутыль и наполнил её живительной влагой – похмелье терзало с невиданной силой.

Когда посреди тренировки он свалился в зю-зю пьяный, старик подскочил к нему, явно опасаясь, что ученик помирать собрался. Наклонился, глаза косые увидел, ученик умирающий, ему в лицо икнул перегаром, и старик резко выпрямился. Совершенно ошарашенный, он минуту смотрел на него, очень круглыми глазами.

-Осень холосо, осень. – Медленно кивая, сказал китаец. – Я не видеть, холосо, склытный и хитлый ассасин – холосый ассасин…, - сглотнул, помолчал и сказал, - но поступать так, нельзя, Великий Мастер глубоко оскорблён.

-Ик. – Развёл руками Лёха и глупо улыбнулся.

-Лёха, будет наказан. – Сказал старик – народ удивлённо выпучил глаза, тогда он впервые кого-то тут назвал по имени. Они вообще не думали, что старик их имена знает, а оно вон как…, удивлялись недолго. Китаец начал Лёху бить. Долго, больно, руками и ногами. Пока тот не перестал визжать и пытаться уползти через стену, он его мутузил буквально в мясо.

Когда смог самостоятельно ходить, а не ползать – помогать Великий Мастер запретил, а за «нагадить» где попало, обещал сломать ноги, так что в туалет Лёха ползал, у них начался новый «предмет». Точнее, сразу два. Первую половину дня, тот самый амбал, учил их стрелять из различных видов оружия, от ТТ, с которым все кроме Лёхи и так умели обращаться, до снайперских винтовок различных классов. Обучение долгим не стало, и старик не присутствовал, считая это всё «глупостями белых свиней». От них требовалось более-менее освоиться и стрелять хотя бы в ту сторону, в которую надо. Вторая часть дня просвещалась «истинному искусству» - бой при помощи подручных предметов, от шариковой ручки, до длинного лунообразного меча.

Впрочем, этот «курс», вскоре сильно сократили.

Однажды амбал пришёл на тренировку и долго о чём-то шептался с китайцем. В конце концов, старик обозвал амбала «белой свиньёй» и приказал передать ему всё оружие, кроме ножей. С этого дня, они учились только бою на ножах и использованию подручных средств. И опять, всё сводилось к одному – используешь предмет, должен убить жертву, никаких травм и пустых маханий руками. Ударил – кто-то должен умереть, не уверен, что убьёшь – отступай и жди удобного момента. Простая философия, простая установка. И, в общем-то, они освоились довольно быстро. Это оказалось проще, чем убивать с помощью заковыристых рукопашных ударов от китайца. Впрочем, может быть, им так только казалось. После всего того, что уже было изучено и более-менее освоено, убийство с помощью предметов, представлялось делом куда более простым. Да, китаец регулярно сокрушал по тому поводу, что его ученики, позорят истинное искусство, выполняя всё так, словно пьяный крестьянин, танцующий сложную балетную партию. Но он почти всегда ворчал в том же духе и крайне редко разражался похвалой. А ещё он регулярно сокрушался тем, что у него нет каких-то жалких, хотя бы даже десяти лет, что б научить их владеть истинным искусством так, что б ему не было за них стыдно…, они искренне надеялись, что желания старика никогда не воплотятся. Десять лет в обществе сего маньяка – да лучше сразу повеситься. Так оно быстрее будет. Всё равно однажды ударит сильнее, чем следует, и скорым рейсом сразу к ангелам в гости поедешь…

Тут время как-то по-другому стало течь. Тренировки сменялись одна другой, на реакцию, на правильное нанесение ударов, где «правильно», означало «убить» и тому подобное. Как-то всё это стало обыденно. Когда снова привезли «свиней», старик прыгал от счастья – там были и жёлтые и белые и чёрные и даже один индиец. И все они отработали как автоматы, без всяких эмоций. Лёха не ощутил того же, что было в первый раз. Он просто прикончил свои жертвы и всё. Кабан опять применил самые жестокие и болезненные из ударов, снова оторвал одному руку – непонятно было по его лицу, но Лёхе, показалось, что Кабану нравится убивать именно так. Может он ошибался…

Настал день, когда в их распорядке появилась новая дисциплина.

-Сегодня вы узнаете о Нитях Судьбы. – Сказал старик, указав на новый тренажёр в зале с фигурами, выполненными по форме человеческих тел. Это был точно такой же манекен, но не привинченный к полу и густо разукрашенный в два цвета, синий и красный.

Поначалу показалось, что их хотят научить аккапунктуре. По сути, так оно и было, но большая часть полученных знаний, опять же строилась на том же принципе – жертва должна была умереть. И эта наука, оказалась не легче прежних. Все они знали о неких точках, на которые если нажать, человек возьмёт и умрёт – из кино в основном знали. Так вот оказалось, что это:

-Выдумки сумасшедших жёлтых свиней! Всё совсем не так.

Например, была интересная такая точка на горле – нажмёшь пальцем и…, и владелец шеи тебе в бубен пропишет. Они узнали о том, что есть точки, в которые нужно загнать палец до первой фаланги, что бы человека скрючило от боли, а если до второй, он свалится без чувств – это «неправильно». Нужно до костяшки, тогда жертва умрёт, вот это «правильно». Где-то нужно было просто сильно нажать, где-то ударить костяшками, где-то вогнать палец и уже там, в мягкой плоти, сделать из пальца крючок и сильно дёрнуть и так далее и тому подобное. Всё было не так-то просто и в тоже время, удивительно легко.

-Тихая Ночь. – Как-то вдруг пропел китаец, посреди сего обучения. И тут же пояснил. – Для тихого убийства свиньи, чтобы она не визжала со страху, когда проснётся. Убить так свинью, которая бодрствует, очень трудно. Не стоит применять это, когда свинья бегает.

Что интересно, на этих уроках, впервые они изучали и то, что не убивает.

-Надо. – Буркнул старик, когда Лёха набрался смелости и спросил, зачем им изучать последовательность нажатий на точки, которая остановит сердечный приступ, а не вызовет его.

-Мой учитель, величайших из Великих Мастеров, учил меня этому. – Добавил старик после нескольких минут молчания. – Значит, все Великие Мастера должны это знать.

Учитывая, что они, вроде как, обучаться так долго, что б стать Великими Мастерами не смогут, было странно это слышать. Впрочем, китаец вскоре пояснил:

-Мне нравится, как вы усваиваете истинное искусство. – Сказал это так, словно кислое что-то съел. – Я буду стараться купить вас себе в рабство у глупых белых свиней, пока не подойдёт срок расстаться. – Тут он гордо вскинул подбородок. – Мне уже удалось немного сбить цену. Может быть, вы всё же обретёте истинное счастье и станете моими рабами, что бы через каких-то жалких двадцать-тридцать лет, получить свободу и возможность учиться ещё, что бы стать Великими Мастерами. Поэтому, пока что, я буду учить вас всему, что вы способны понять.

Как-то не внушала перспективка…, как-то Лёха попытался намекнуть, что рабство отменили.

-Великий Мастер не давал разрешения свиньям отменять рабство. – Возразил старик. – Ни один из нас, этого не делал. Значит, свиньи не могли отменить рабство. – Лёха настаивал, и старик прописал ему воспитательную затрещину, после которой он два часа мог только тихонько стонать, однако тем не кончилось – старика потянуло на откровенность. – Я бывал в горах, которые горные белые свиньи, называют Кувказ, хотя все Великие Мастера знают, что их название Мёртвая Земля – так они стали зваться после того, как жёлтые свиньи, убили там много белых свиней. В Мёртвой Земле, я видел как белые горные свиньи, держали в рабстве других белых свиней. Ты морочишь мне голову Лёха – рабство есть, было и будет. И свиньи его не отменяли. Я видел.

В общем, бесполезно было о чём-то спорить со стариком. Если течение спора его не устраивало, он просто отправлял своего оппонента в нокаут и все возражения сразу снимались.

Врождённый у старика был дар к убеждению…

Как-то утром, они узнали радостную весть – предстоял экзамен. Какой? Вот они, чуть ли ни разом, и спросили «какой». Старик загадочно улыбнулся и приказал Лёхе, встать в спарринг со Змеем – встали, чего уж, не впервой. Время от времени, изученное отрабатывалось не на манекенах, грушах и живых людях, иногда, они работали друг с другом, естественно, не доводя своих ударов до конца, а только отмечая их. Пользу спарринга, старик считал близкой к нулевой отметке, так что такое случалось нечасто.

Как некий экзамен и спарринг могут быть связаны? Им подумалось, что придётся драться друг с другом, не просто отмечая удары, но и не доводя их до печального финала. Оба глянули друг на друга. Оба увидели в глазах противника, решимость – хоть общая проблема с этим обучением их немного сблизила, но ключевое слово тут, всё же «немного». В вопросе кому помереть – мне самому или таки ближнему моему, с коим уже хрен знает сколько времени в одной комнате ночуем, ответ был один и вполне очевиден – конечно же, ближнему моему! Я такой один единственный на свете! А этот? Да вы гляньте на него! Совершенно аморальный тип, таких при рождении топить надо! Вот…, так сказать, товарищество и как бы почти братство учебно-академическое…, Лёха вдруг подумал, что ведь всегда так было. Люди все они. А на деле, каждый человек, для другого – просто ступенька в социальной или карьерной лестнице, через которую, при желании, переступаешь без всяких сомнений, а иногда ещё и остановишься, потопчешься на ступеньке этой, ноги хорошенько вытрешь и дальше не спеша, туда, где повыше…

-Змей, пытается тебя ударить. – Возвестил китаец, став сбоку от них, всё ещё довольный как кот, только что стащивший три кило фарша с хозяйского стола. Сравнение не отвлечённое – Лёха такого кота в своей жизни встречал и теперь косился на китайца и ему, почему-то, казалось, что вот-вот у него усы проклюнутся, шёрстка расти начнёт…, в общем, тяжко жить без выпивки, голова совсем не отдыхает.

-Малой, блокирует. Не по-настоящему. – Поспешно уточнил китаец свою установку. Лёха кивнул – он и не думал, что будет по-настоящему, да и сомневался, что сможет провести настоящий блок применительно к Змею. – Но! – Китаец поднял вверх перст указующий. – Блок должен быть атакующим, предупреждающим удар.

Оба недоумённо покосились на своего учителя. Нет, они поняли, о чём речь…, только вот такое провернуть и раньше-то было почти нереально, а теперь, с их реакцией и силой? Движение Змея Лёха увидит и сможет увернуться или заблокировать, что не так вероятно, как первое. Но только на излёте движения. Китаец же говорит о том, что бы провести блок-удар – наносит человек лоу-кик, а ты ему маваши во внутреннюю сторону бедра. Удар погашен на начальном этапе, нога противника хромает, он теряет равновесие. Только вот в том, чему учил их китаец, лоу-киков нет, там вообще нет подобных ударов, призванных измотать или замедлить человека. Всё чему их уже много месяцев обучают, преследует одну и ту же цель – убийство.

И как остановить в зародыше удар, направленный в печень, проведённый с такой скоростью и силой, что печень просто разрывает пополам? По идеи, встречным ударом в сгиб кисти пальцами или кулаком, либо коленом или локтем в летящий кулак, либо захватом и ударом в плечо, разрывающим связки, либо…, в общем, способов много. Но это всё, опять же для последней стадии удара, на его, так сказать «излёте». Остановить подобный удар, если он наносится профессионально, человеком с хорошей скоростью и реакцией, практически невозможно. Сам же китаец, бьёт так, что его удара вообще глаз не воспринимает, ну, тупо не видно его.

-Вижу удивление в ваших заплывших жиром глазах. – Всё, совсем как тот кот. Сейчас начнёт вылизывать мордочку, свернётся клубочком и станет мурлыкать…, давненько они не видели его таким довольным…, а почему это Кабан и Бор лыбятся от уха до уха? Или лучше спросить, какие у них сейчас со Змеем морды? Наверное, стой он на месте Бора, сейчас тоже улыбался бы до ушей. Как будто в школе к доске вызвали, а он не только ничего не выучил, но даже не помнит какой сегодня урок и какого хрена он тут вообще делает, если дома ждёт мягкая подушка и тёплое одеяло? В общем, смущение и растерянность, поразили обоих так, что их товарищи с трудом сдерживались от смеха, а старик был доволен до безобразия. Да, как мало всё-таки нужно, что бы увидеть юмор в простых вещах – всего лишь лишить человека любых удовольствий, отобрать у него всякую свободу выбора. И он тут же начинает искать смешное в первом, что попалось на глаза. А как иначе? Ведь так и свихнуться недолго. А тут увидел что-нибудь совершенно не смешное, пригляделся – да нет же! Смешно же! Поржал хорошенько, не заботясь о том, что на идиота смахиваешь и на душе как-то легче стало - всё, снова готов к тягостям жизни и предательским ударам судьбы.

-Малой блокирует, видя лицо. – Старик ткнул пальцем в сторону вытянувшегося лица Змея. – Змей, бьёт, сохраняя лицо. – В переводе означало, что на лице Змея не должно отразиться никаких эмоций…, Лёха удивлённо покачал головой. Китаец вскинул бровь и добавил. – Да, Малой ты понял верно – нельзя заблокировать не по-настоящему, то, чему я вас учил. Но можно предугадать. Это ваш экзамен, этому вы должны сегодня научиться.

Возражать бессмысленно, так что замерли в указанных стойках – расслабленно стоишь, словно автобус на остановке ждёшь. С точки зрения «танцев», такое боевой стойкой быть не может. С точки зрения того, чем владел китаец, человек, даже упавший в третьего этажа на асфальт, да мордой вниз, но не потерявший сознания, уже находится в опасной боевой стойке.

Неподвижно стояли минуты две – Змей никак не мог настроиться на волну и изобразить каменное лицо. Наконец, он с этим справился и ударил. Лёха не увидел начала удара, не смог его предугадать, но автоматически уклонился…, потом стал смотреть в потолок. Плечо горит в огне, потолок качается. А ведь он точно уклонился. Что за дела такие подозрительные?

Кое-как поднявшись, он с укоризной во взгляде посмотрел на Змея. Тот бледный, хмурый и кивком на китайца показывает. Лёха теперь туда свой взгляд отправил.

-Урок, который не вызвал боли, пустой урок. – Ответили на его взгляд мудростью, хрен знает какого народа, и с какого конца географической действительности этой планеты.

Потом последовала команда начать сначала. Снова минуты две они стояли друг напротив друга, и снова Змей ударил – в этот раз Лёха засёк удар, но, конечно же, не смог предугадать его, просто увидел, как напряглись мышцы под рубашкой и попытался сделать этот самый блок-удар.

-Плохо. – Проворчал китаец, глядя на него сверху вниз. Лёха ответил пронзительным стоном – снова получил по мозгам. На этот раз даже дважды – слишком поторопился и удар Змея прилетел ему в и так повреждённое плечо, а китаец добавил. Рука не слушается…, и боль такая, что хоть волком вой. – Посиди пока. – Китаец показал на пол и вызвал к «доске», Бора.

Спустя полчаса, только Змей стоял на ногах, до крайности смущённый и красный как рак – бил только он, а предугадать удар, пытались они. И как-то так получилось, что они сейчас смотрели на него с пола и в каждом взгляде читались нотки из мотивов легенд и историй, что приходят иногда, с далёкого прошлого, касаясь трогательных обычаев аборигенов Амазонской сельвы – хорошие люди, кстати. Немножко людоеды и дикари, но в целом люди замечательные.

-Глупые белые. – Буркнул китаец, теперь на кота совсем не похожий. Он мрачно зыркнул на них и встал перед Змеем. – Вот так нужно. – Кивнул ему. Змей собирался с силами минут пять. А потом ударил – с абсолютно каменным лицом, никаких признаков того, что он ударит, не было!

Но удар Змея даже не начался. Взметнулся халат старика и Змей грохнулся на пол, держась за плечо, да кривя лицо так, будто его с огромной силой, ударили в пучок плечевых мышц…, кхм, собственно, так оно есть, туда его значит, и ударили.

Ну и как это возможно? Никак, были уверены все четверо, однако, старик заставил Змея встать и нанести другой удар. Причём в полную силу, с полной скоростью, с целью убить старика.

Змей хищно улыбнулся, приготовился расправиться с этим садистом, в его глазах сверкал лёд, он был рад прекратить всё это одним ударом, расправил плечи и…

Ну, в общем, может, так и было бы в каком-нибудь кино, да вот в реальности всё куда как прозаичнее и ближе к этой самой реальности.

Змей стал нежно-белого цвета, зубы стучат, а мочевой с трудом сдерживается, чтобы не приступить к своим непосредственным обязанностям прямо тут и сейчас. Старик этот блин…, да он вообще бессмертный! Киборг какой-то, а не человек…, в общем, Змей собирался с силами и остатками храбрости, минут этак восемь, а потом ударил, будучи уже весь мокрый от едкого пота. И снова, Лёха был уверен – никаких признаков того, как он ударит и когда, не было, лицо как камень. Однако вот он, Змей, лежит на полу. Живой хоть? Да вроде дышит…, осерчал что-то старик. Видимо, он полагал, что они с ходу начнут угадывать удар, даже сквозь каменные маски, в какие он научил их превращаться свои лица. А ученики оказались нерадивыми и ничего…, стоп.

Лёха тряхнул головой, прикрыл глаза, постарался воспроизвести в памяти момент, когда старик сбил Змея с ног в первый раз. Лицо бесстрастно – там нет никаких признаков намечающегося удара. Глаза мерцают, в них что-то есть, но прочесть это почти невозможно – так китаец понял, какой будет удар? Глаза – зеркало души? В них он всё прочёл? Бред. Глаза, без ресниц, бровей, морщинок, движений микро-мышц вокруг них, без всего этого они не выражают ничего, это просто два органа зрительного восприятия, они выражают только простейшие вещи – работу самих себя, своих отдельных частей. Расширение зрачков, сужение, повреждение капилляров, неполадки с хрусталиком и так далее, но и только. Намерений человека, глаза сами по себе, не выражают. Поэтому нужны каменные лица – это помогает скрыть твои мысли, то, что ты задумал сделать, противник не сможет увидеть, не будет знать, что его ждёт…, но Великий Мастер, эту хрень, видимо и придумал. В это значит, что он не мог не придумать и контрмер.

Перед глазами полыхнула картина, когда Змей ударил его самого во второй раз, снова сменилась, словно в стоп-кадре, он поспешно осмотрел то, что видел несколько минут назад – поспешность тут была обязательным условием, он не обладал фотографической памятью, образ уже стирался и вскоре исчезнет. Когда Змей ударил, что-то изменилось. Нет, не так – до того как он ударил, что-то изменилось, не в лице, ниже. Шея, плечи, едва заметное напряжение мышц рук.

Лёха открыл глаза и взвизгнул – прямо перед ним, на расстоянии ладони, лицо старика.

-Очень хорошо, что ты понимаешь, кто ты. – Улыбнулся китаец. Сразу никто не понял, но спустя секунд десять, дошло – визг и любимое словечко китайца, в отношении всех остальных двуногих…, Лёха покраснел слегка и отвёл взгляд.

-Поднимайся. Ещё раз. – Вдруг сказал китаец, Лёха на него глянул и увидел глаза старика. Весёлые, при этом холодные, затягивающие в себя. И старые, очень, очень старые…, сколько же ему лет интересно? Ага…, и сколько за ним трупов? Что-то подсказывало, что лучше не знать.

Вместе с ним, подняться пришлось и Кабану, который левой ногой сейчас двигал с трудом – последствия воспитательного удара, прописанного за неуспеваемость.

Кабан сосредотачивался долго, кажется, минут пять не меньше, а потом ударил. И Лёха шагнул вперёд, ударив ладонью в его плечо, до того, как удар вышел на середину своей амплитуды. Кабан от толчка и неожиданности грохнулся на спину, а Лёха замер на месте, испуганно оглядываясь – тумака за неуспеваемость не последовало. Наоборот. Китаец расплылся в широкой довольной улыбке. А потом сказал слова похвалы:

-Плохо, очень и очень плохо. – Головой качает, даже не пытаясь подавить улыбку. – Но для белого сала, отравленного пустотой бессмысленной жизни свиней – великий подвиг.

И ушел, оставив их одних. Впервые за всё время, что они были здесь, китаец уходил так рано, обычно он не отставал, пока они не начинали падать от усталости, а тут просто ушёл и всё.

-Малой, братан, блять, как? В натуре, как??? – Выдохнул Кабан, когда шок их отпустил, и след китайца давно и успешно простыл.

-Нужно не совсем на лицо смотреть. – Почему-то, смущаясь, ответил он. – Сюда, - показал на точку чуть ниже кадыка, - не сосредотачиваясь, панорамно, как будто всю картинку хочешь запомнить.

Минуту молчали, почёсывая затылки.

-Бля, я кажись въехал. – Змей поднялся. – Бор, давай, ебанёшь пару раз, только не в полную, я тут кони двинуть не хочу.

Бор пожал плечами, но поднялся и спустя пару минут нанёс первый удар.

-Нет, я в натуре понял как. – Буркнул Змей.

-Ну-ну. – Скептически сказал сверху Бор. Змей голову поднял, кряхтя, стал подниматься.

-Давай ещё раз. – Сказал он, занимая туже стойку.

В этот раз, Змей не пропустил удара, увернулся, но увидеть его начало и предугадать не смог. Однако не сдавался и потребовал ударить его ещё раз – и тут всё получилось. Бор свалился на пол, после удара ногой чуть выше коленного сгиба.

-Ага! – Воскликнул Змей, широко улыбаясь. – Плечи! Жопа!

-Чего??? – Это они сказали, считай разом.

Змей смутился, и неопределённо махнув рукой, пояснил

-Ну, у него плечо отклонилось, вправо так, а жопа чутка влево. А так, когда вот так делаешь, - он ударил по воздуху прямым с ноги. – Видали? Плечо вправо, жопа влево.

Наверное, если бы китаец слышал, как вольным образом перекладывают на простую русскую речь, таинства великого искусства ассасинов, он бы опять их белыми свиньями окрестил.

В тот день, впервые, они занимались сами, без китайца и с искренним азартом, до тех пор, пока не начали валиться с ног от усталости.

Странно это было. Вроде китайца нет, никто не заставляет, но они изматывали себя, пока усталость не взяла своё. Может, привыкли? Может и так…

На следующий день, китаец не пришёл. Они спали, наверное, до обеда – тут не поймёшь, часов и окон немае, как понять обед или уже ужин, не ясно.

Проснулись, минут десять смотрели на дверь. Никого. Почему-то, ни у кого не возникло вопросов или недоумения, по поводу того, что проснулись почти одновременно. Первым встал Змей, зашуршал одеялом, поставил ноги на пол – Лёха открыл глаза, произвёл те же звуки, стал смотреть на дверь. Тут же проснулись Кабан и Бор. Лишь спустя месяцы, Лёха вспомнил этот момент и с удивлением понял, что проснулись они, по сути, от звуков, которые произвёл Змей, от едва слышных шорохов постельного белья и мягкого шлепка босых ног о пол. Что интересно, в последствии, они просыпались до того как китаец успевал назначить одного из них на роль «будильника», просыпались именно так как старик и жаждал – от звука открывшейся двери. Хотя она не скрипела и каких-то особых звуков не издавала. Просто едва слышно шелестела.

Но в тот день ни о чём таком они не думали – слишком сильно были удивлены. Впервые весь день их никто не беспокоил, предоставив самим себе. Они даже и не подумали о том, что это ещё один «выпускной» экзамен, по усвоенным дисциплинам. Просто обрадовались первому выходному за многие месяцы. Убедились, что дверь не открывается, переглянулись – поверили в то, что она так и не откроется, явив пред очи их старичка садиста, обладавшего опаснейшими навыками в плане убийства двуногих, тысячей и одним способом и улыбнулись друг дружке.

-Холодильник там новый поставили. – Нарушил тишину Лёха. Парни пару секунд смотрели недоумевающе. Потом улыбки снова появились на их лицах.

-Я видел там фрукты, кажется, неделю назад в холодильник принёс кто-то.

У Лёхи глаза сверкнули озорством…, странно, почему они ни разу за всё время, проведённое там, не задумались о том, как новый холодильник и всё прочее, попадают внутрь? Почему они не видели никогда, как заносили продукты, оружие, новые тренажёры? Наверное, всё дело в том, что когда у тебя ежедневно голова пухнет от новых знаний, запредельного физического напряжения и воспитательных звиздюлей, не так-то просто думать о столь вторичных вещах…

Аппарат собрали за полчаса, вчетвером это сделать оказалось гораздо проще. И не потребовалось пары дней для брожения фруктов – в одном из шкафчиков, нашли набор химикатов, которые раньше не видели, но которые могли ускорить процесс. Почему Лёха их не нашёл в тот раз, когда впервые собирал аппарат способный подарить живительную влагу, разбавленную хорошей порцией чистейшего спирта? Или полоротый, или химикаты доставили ночью. Вот следовало подумать об этом тогда, когда загружали аппарат.

Следующее утро, по причине зверского похмелья, началось с дикого воя «будильника», коим сегодня стал Бор. Они проснулись, хрипя и постанывая, как настоящие вурдалаки из голливудского ужастика. Продрали красные свои глаза и увидели китайца.

-Плохо! – Рявкнул он. – Ленивые белые свиньи разочаровали Великого Мастера! Вам дали время и как вы воспользовались им??? – И, прикрыв глаза, пару раз глубоко вдохнул, а потом сказал самое страшное, самое обидное, что только мог он сказать своим ученикам!

-Я никогда не куплю вас себе в рабство! Вы недостойны этого! Великий Мастер не станет тратить драгоценное золото на такие бесполезные куски свиного сала как вы!

И ушёл из комнаты, рявкнув что-то на незнакомом языке.

-Ну, слава блять Богу. – Пробормотал Змей. – Рабство хоть не грозит.

Минут пять они не решались выйти наружу, хотя жажда мучила ужасно. Бор елозил ногами, пытался собрать глаза в кучу, но у него не сильно получалось.

Тут дверь снова открылась, парней потом прошибло, но таки пронесло. Китаец зашёл внутрь и бросил на пол пластиковую бутыль с водой.

-Можете полакать. Только не толкайтесь пятачками, вы можете поранить друг друга и занести инфекцию в свои жирные туши. А если вы умрёте, Великому Мастеру не заплатят.

Нестройным хором хриплых басовитых голосов, они поблагодарили китайца, тот хлопнул дверью и ушёл. Наружу не выходили пока не выдули всю воду. Полегчало.

-Ну, надо идти. – Сказал Лёха, отбросив пустую бутыль. Бор ответил согласным стоном – он только что сумел забраться на кровать и сесть там, держась за отбитый живот.

В подтверждение его слов, китаец заглянул в комнату и что-то непонятное рявкнул.

Ничего не поделаешь, пора снова терять здоровье, осваивая сложную науку ассасина.

На этот день у них оказалась весьма оживлённая программа, но не требующая таких серьёзных физических усилий, какие они прилагали обычно.

Китаец привёл их в ту же комнату, где они уже не однократно отрабатывали изученное, на живых людях. И на этот раз, там снова были люди – на каталках, в одном белье, без сознания. Старик остановился у одной из каталок и начал объяснять задачу, сердитым шипением – всё ещё злился, что вместо того что бы использовать «выходной», для закрепления знаний, они напились до свинского состояния. Иногда, в его сердитом шипении, проскальзывали удивлённые нотки и целые недоумевающие фразы. Одной такой он закончил свою речь.

-Невозможно сделать хмельной напиток за один день из фруктов! Никак невозможно! – Зыркнул на Лёху, тот поспешно стёр самодовольную улыбку с лица, но было поздно. – Почему белая свинья с мерзким именем и глупой рожей, скалит свои гнилые жёлтые зубы?

-Эмм…, - Лёха говорил, заикаясь и напрягшись всем телом – инстинктивно чуял, что сейчас прилетит на орехи. Но обошлось. – Видите ли, учитель, я, когда-то был на заметке у Лиги Наук.

Китаец покивал, мол, продолжай. Лёха просто развёл руками – вроде всё и так понятно. И парни смотрят на него с удивлением. Змей вообще брови вскинул и сказал.

-В натуре? Нихуя ты ушлый тип! Реально я хуею… - Он поспешно замолчал, так как перехватил зверский взгляд старика. Продолжения сего разговора не последовало. Вероятно, потому что старик не понял о чём речь и что такое «лига наук», а его другие ученики, явно были о сём прекрасно осведомлены. Не любил старик такие вот моменты, когда «глупые белые свиньи», знали о чём-либо, больше чем знал он. Вместо того что бы уточнить что это за лига такая и какое отношение это имеет к его вопросу, старик раздражённо ткнул пальцем в сторону тел.

-Каменное сердце, Малой. – Он показал на пожилого мужика. Речь шла об инфаркте. Перешёл к каталке с молодой девушкой. – Красный разум, Змей. – Имелся в виду обширный инсульт. Показал на подростка с пирсингом на носу. – Клубок зловония. Бор. – Разрыв аппендицита. Снова пожилой мужик, на этот раз с тюремными наколками. Причём, воровскими. – Дыхание воды. Кабан. – Остановка дыхания, в следствие заполнения лёгких жидкостью. – Начинайте.

Все перешли к своим жертвам. Стали готовиться – чуть прикрыв глаза, выравниваем дыхание, биение сердца, очищаем разум от посторонних мыслей, разминаем пальцы…, не нажрались бы вчера до потери пульса, не пришлось бы прибегать к таким сложностям. А так и руки трясутся, и пить опять охота и…, кстати.

-Можно выйти?

Старик смерил Лёху таким взглядом, что он чуть прямо тут в туалет и не сходил. Так что поспешно заткнулся и вернулся к работе. Глянул на лицо своей жертвы. На мерно вздымающуюся грудь. Сейчас он убьёт этого человека…, в душе ничего не отозвалось, сердце бьётся ровно, дыхание восстановилось. Человек, человек…, он не увидел в нём живого человека. Просто очередной тренажёр, очень сильно приближенный к реальности. Может быть, если бы мужик открыл глаза и стал умолять о пощаде…, да нет, всё равно прикончил бы. Своя шкура дороже. Но тогда ему было бы намного сложнее…

-Я не могу. – Прохрипел тут Кабан.

-Белый. – Презрительно произнёс старик. Помолчал, потом спросил. – Ты забыл, как сделать Дыхание воды? Твой разум так сильно оброс жиром, что не может вспомнить, что нужно делать?

-Нет. – Кабан показал на воровские звёзды, на плечах своей жертвы. – Он вор.

-Кхм. – Китаец покивал. Дёрнул себя за бороду – в чём проблема он явно не понимал.

Наконец, пожал плечами и сказал.

-Понимаю. – Снова кивает, весьма умиротворённо и даже довольный – он, кажется, понял, в чём дело…, ну, так им показалось. – Я не знал что он вор. Если бы знал, попросил бы другую свинью для нашей работы. – Ещё помолчал, наблюдая как по напряжённому лицу Кабана, расходится волна облегчения. – Ладно. – Китаец пожевал губами, явно недовольный. Но всё же решился и скомандовал, указав пальцем на вора в законе, лежавшего на каталке. – Рука земли, сначала левую потом правую. Так ты отточишь знание, и эта свинья будет наказана так, как подобает наказывать воров. Начинай.

Воцарилась долгая такая, даже пронзительная тишина – Рука земли, это поэтическое название, подразумевало серию тычков и скользящих надавливаний, которые почти на час блокировали приток крови к руке. Без помощи того, кто знает, как делается «Рука земли» или долгой хирургической операции, жертва, в течение десяти минут перестанет чувствовать руки, а к концу часа, ткани начнут отмирать. Руки станут иссиня-чёрного цвета, отдалённо напоминая плодородный слой почвы. Собственно, такие руки уже и годятся только как удобрение…

Старик не понял, почему Кабан не может убить этого человека. Он подумал, что Кабан возмущён тем, что воришку наказывают не подобающим образом. И предложил альтернативу – когда руки станут чёрными, или даже раньше, их вполне можно отрубить, наказать воришку «подобающим образом». И хотя Великий Мастер считал сей обычай просто следствием врождённого безумия «свиней», иногда, для своих учеников, он всё же снисходил со своего Олимпа и делал вид, что понимает и уважает традиции «свиней».

Правда, делал он это своеобразно.

-Безумные свиньи. – Сказал он, секунд через десять после своей команды «начинай». – Зачем вору отрубать руки? Нужно взять его в рабство или хорошо избить. Первое полезно, ведь принесёт в дом золото. Второе полезно тоже – можно заново отработать подзабытые приёмы. А что толку со свиньи, лишившейся передних копыт? Сумасшедшие разноцветные свиньи.

Кабан попытался объяснить, что это вор в законе, что не может его никто убить, пока на это не будет решения Схода, что его, Кабана, за этого парня из-под земли достанут, что…

Кабан замолчал, полежал немного на каталке, на воре этом бесчувственном, опасливо покосился за своё плечо. Старик стоит там и выжидательно на него смотрит.

-Я п-понял. Н-никаких п-проблем. – Заикался он не от страха. Просто у него был выбор – выть истошно от боли в рёбрах или тщательно следить за дыханием и в процессе заикаться.

-Можешь сделать Руку земли или Дыхание воды – на свой выбор.

-С-спасибо учитель.

Пришлось делать, вор не вор, а когда шибко больно, мир как-то в других красках смотрится.

С задачей справились. Все четыре «тренажёра» перестали дышать, старик осмотрел тела, поворчал что-то, потом ворчание повторилось =- возле каждого тела он ворчал, кое-что удалось даже расслышать: «копытом трудно воплотить истинное искусство», «белые», «жир течёт в их разуме, там нет места свету истинного искусства».

Надо полагать, что всё остальное, было примерно похоже на то, что удалось услышать.

Потом ворчать стал на непонятном языке, тут разобрать они уже ничего не смогли.

Как только китайцу ворчать надоело, перешли в другую комнату, посвятив остаток дня обычным тренировкам, так же не требовавшим больших усилий – оттачивали искусство медитации. Почему-то, у всех более-менее получалось, кроме Лёхи. Хотя он старался изо всех сил, но достигнуть нужных результатов всё равно не получалось. Может, потому что он не мог полностью отключить голову, находясь в состоянии покоя. Вот когда пот катится градом, мышцы ломит от усталости – вот тогда даже усилий не надо, мозг сам переходит в автоматический режим.

А так что бы это сделать принудительно и при этом достигнуть каких-то фантастических результатов – у него не получалось. Иногда Лёха терзался подозрениями, что Великий Мастер, просто ездит им по ушам. Ну как можно с помощью медитации, заставить свой организм, за полчаса, достигнуть тех же результатов, что и за восемь часов сна? Ну, почти тех же. Как утверждал китаец, одна из форм медитации, может служить заменителем сна, если у ассасина, сложная работа, требующая длительных временных затрат. Вечно так делать нельзя – истощение всё равно настигнет, но около недели, ассасин вполне может обходиться только данной медитацией, не тратя время на длительный сон. При этом он будет сохранять ясность ума и тело полное сил. Впрочем, такие удивительные фиговины, вытворять не мог вообще никто из них, по поводу чего, старик вечно расстраивался и даже как-то, в сердцах, снова сказал слова, которые должны были больно ранить их:

-Вы недостойны рабства в доме даже самого бездарного из Великих Мастеров!

Да, вот так он их и доводил до горючих слёз и горя, какое небеса этого мира, ещё не видывали…, хех. Старик был не от мира сего, но блин, он всё-таки был, и как, и откуда он появился вообще? Рабство под его командой, китаец считал, чуть ли ни самым драгоценным даром, какой мог получить обычный человек, от всей этой жизни бренной.

Где-то через неделю, снова были каталки и бесчувственные люди и снова они получили задания по «аккапунктуре». Справились, как и в первый раз – старик опять сердито ворчал минут десять. На следующий день было то же самое, вплоть до сердитого ворчания, по сути, это стало рутинным занятием, как отработка правильных ударов по грушам и тренажёрам в полный человечески рост. Человеческая принадлежность тел на каталках, окончательно стёрлась в их понимании. Старик был доволен ими – хотя и ворчал, но было видно, что скорее по привычке, чем действительно из-за недовольства тем, что видел.

У них стало получаться и вскоре, задания изменились.

Они опять находились в той комнате и опять там были четыре тела. Старик остановил их жестом ладони и подошёл к первому телу. Порхнули сухие тонкие руки, способные одним движением проламывать грудные клетки людей, и старик перешёл к другому телу. Они смотрели затаив дыхание – на всё про всё, у них самих, уходило минут пять. Сосредоточиться, осмотреть жертву, наметить точки, нанести чёткую и правильную последовательность тычков и надавливаний, а старик всё делал мгновенно, на дикой скорости, и как-то походя.

Наконец, он остановился, оглядел тела, с коими уже начали происходить видимые изменения, и посмотрел на своих учеников.

-Вы должны их спасти. – Коротко сказал старик и отошёл к стене, где неподвижно замер.

Парни переглянулись и двинулись к столам, произвольно выбрав себе по одной цели. Никаких новых указаний не последовало, старик просто ждал, пока они справятся или завалят этот своеобразный тест. В обще, странное было задание. Но знакомое – этому он их тоже учил. Зачем? Как выразился старик «что бы очередная свинья докучала Великому Мастеру своими глупыми вопросами». У Лёхи была на этот счёт теория, но он её никогда не озвучивал, что б не получить на орехи. А заключалась она в том, что это знание требовалось, что б спасти себя самого или нужного человека, от подобных ударов другого Великого Мастера. Что в свою очередь, говорило о том, что среди этих самых мастеров, согласие друг с другом не всегда имело место быть.

Конечно, сложно было представить, что где-то есть ещё такие вот, как этот китаец, но он же сам иногда говорил о «Великих Мастерах», именно во множественном числе. Так что…

Лёхе достался инфаркт. Места на коже, где китаец прожимал пучки нервов и перебивал отдельные их ветки, ещё красноватые, скоро эти следы исчезнут - ещё до того, как тело остынет. На вскрытии, наверное, их будет видно всё равно, но вряд ли кто-то свяжет такие вот крошечные синячки, с остановкой сердца. Лёха сам бы не видел, как подобным образом человека убивают, ни за что не поверил бы, что это в принципе возможно. Человек просто помрёт и всё, скажут – так бывает и усё, закопают нафиг…, он начал работать, отчаянно вспоминая положения нужных узлов нервной ткани и последовательность необходимых действий. Вроде всё верно сделал.

-Плохо. – Сказал китаец, даже от стены разглядев, что грудь мужика на каталке, больше не двигается. – Малой, подойди к Великому Мастеру.

Лёха икнул, но что поделаешь? Убежать, даже если бы и было куда, всё равно не успеешь. Да и не стоит так поступать – вполне могут прописать лекарств побольше и по эффективнее.

-Ты понял свою ошибку? – Спросил китаец, кажется, давая шанс избежать лечебных процедур. Лёха поспешно кивнул и начал объяснять, где он напортачил. Говорил вроде, вот китаец стоит, кивает согласно…, а потом раз и темно.

В тык получили все четверо – никто не справился с задачей. Несколько дней посвятили повторному изучению тычков и надавливаний, позволявших отменить смертельные манипуляции того же рода. Тренировались на тренажёрах разрисованных пятнами, точками и линиями – ночью принесли ещё три таких. Когда старик решил, что они готовы, в той же просторной комнате, появились новые четыре тела. Всё повторилось, но на этот раз Лёхе досталась Рука земли – применённая на левую ногу жертвы. Он старался изо всех сил, потратил почти десять минут, облился потом на три раза…, и:

-Не понимаю. – Удивлённо молвил старик, покинув свой пост у стены и теперь разглядывая труп. Осмотрел его на два раза и опять выдохнул. – Не понимаю. – Снова пожаловался китаец, зачем-то потрогал почерневшую ногу, провёл пальцем по крупному синяку в области печени.

-Как так получилось? – Пробормотал Великий Мастер – Лёха плечами пожал. Он печень не трогал. Вообще выше таза ничего не делал. Но область печени превратилась в крупный синяк, на коже проступили синюшные вены. Явно и чисто проведённая «Мягкая тряпочка» - множественные разрывы в печени, ведущие к полному её распаду. При вскрытии, печень выглядит как старая мокрая тряпка и при любой манипуляции разваливается на куски. Для того что бы это сотворить, требовалась серия тычков и нажатий, в области брюшины и пара таких же в области позвоночника, ближе к копчику. Либо пара заковыристых ударов из арсенала Великих Мастеров. Нарисовать такое, работая с Рукой земли, тем более применённой к ноге, было, вроде бы невозможно…, продумать эту мысль получше Лёха не успел, так как снова стало темно.

Несколько дней они занимались ударами, работой с ножом. И прочими привычными вещами, с одним исключением – старик почти не следил за ними, был в комнате, вроде смотрел на них, но почти никогда не поправлял и не прописывал воспитательных затрещин. Он вообще казался каким-то обкуренным все эти дни.

Как оказалось, китаец просто применял мозговой штурм относительно образовавшейся проблемы в их обучении. Дело, видимо, для него непривычное, требовавшее больших усилий. Но решение он нашёл. Мерзкое, прямо скажем, но крайне эффективное.

В комнате снова появились тела. Четыре молодые, красивые девушки.

Все они были в сознании и плотно прикручены верёвками к каталкам. Глаза выпучены, в них легко читается ужас, рты перекошены, но всё равно видно, что они очень красивы, а фигурки! Но на фигурки они не смотрели - только на лица, перекошенные в молчаливом ужасе. Это ошарашивало, а ещё больше то, что они молчали. Впрочем, эта загадка решалась просто – на тонких шеях виднелись крошечные синячки. Великий Мастер не любил, когда его слух осквернял истошный визг свиней…, минут через тридцать они смогут снова и орать и говорить, а пока могут только беспомощно елозить в верёвках и так же молчаливо источать животный ужас.

Когда первый шок отпустил, Лёха, почему-то, подумал не о судьбе этих девушек, не об ужасе ситуации, нет, он подумал о том, что у него не стоит. В обще никакого шевеления. Хотя девушки фигуристые, груди едва прикрыты тонкой полоской ткани, трусики тонкие, простора для фантазии практически нет, но естественная реакция мужского организма, не проявилась даже в виде лёгкого намёка. Он списал это на вид их лиц объятых ужасом. Однако когда подошёл ближе, к своему «тренажёру» - снова ничего. От неё приятно пахло, лицо изменилось, ужас не ушел, конечно, но гримаса сменилась умоляющим выражением. Никакого движения, он не ощущал вообще ничего. После стольких месяцев воздержания и по нулям…, сосед по «тренажёру», Бор, только что пощупал своё хозяйство, удивлённо ворча нечто нечленораздельное. Лёха глянул на Змея – то же самое недоумение. Смотрит девушке на грудь и в глазах полная прострация.

Тут не вовремя вспомнилось, что за всё время здесь, он ни разу не ощущал там, хоть какое-то шевеление. Прошибло потом – потому что так не бывает. Даже если мужика постоянно запрягать вместо лошади и кормить три раза в неделю, хоть раз за эту драную неделю, но придётся подушить одноглазого змея. А тут…, перед глазами пронеслись формулы десятка препаратов, помогающих достигнуть нужных результатов. От самых дешёвых, иногда вызывающих полную импотенцию, рак и пару других не опасных побочных эффектов, до сложных и дорогих, не оставляющих после длительного приёма никаких последствий…

Какие из них им подмешивают в еду? А как ещё их могли им скормить, препараты эти? Только через еду, которую доставляли откуда-то сверху – ну да, не факт, просто родилась у Бора идея, что они глубоко под землёй и поэтому нет окон и всё такое. Может он был прав…, девушка сумела ослабить путы и хрупкая ладошка схватила его за руку. Она сжала её и в больших красивых глазах прямо-таки загорелась мольба о помощи.

-Извини, я ничем не могу помочь… - Пробормотал он. Огонёк в глазах не сменил тональности, только брови слегка сдвинулись – она не поняла его. Девушка не говорила по-русски. Он покачал головой, и она вдруг расслабилась, откинула голову. По щекам текут слёзы.

-Эта отвратительно жирная свинья протекает. – Проворчал китаец, брезгливо оглядев, вообще-то, совсем не толстую девушку. Жира на ней кот наплакал, да и тот, что был, только придавал округлости в нужных местах. Очень привлекательная, и так жалко её было…, руки старика вспорхнули как мотыльки над горящей лампой.

-Дыхание воды. – Глухо сказал Лёха, глядя в лицо девушки, которая лишь вздрогнула от движений старика и теперь просто смотрела в потолок, потеряв всякую надежду на спасение.

-Начинай. – Сказал китаец и перешёл к следующему столу.

Он работал, обливаясь потом. Дыхание девушки сбилось, грудь поднималась всё реже, появился хлюпающий звук. Но торопиться нельзя, нужно…, грудь опустилась, и второй раз не поднялась. Он посмотрел в её остановившиеся глаза и бессильно опустил руки.

Старик отошёл от стены, оглядел тело, руки снова вспорхнули, на этот раз, пройдясь чуть ли не по всей верхней части туловища. Девчонка выгнулась дугой и резко вдохнув начала кашлять красноватой жидкостью. Китаец перешёл к другому столу, к следующему, а они круглыми глазами пялились в его спину. Он не говорил, что и на этом этапе ещё можно спасти свою жертву…, закончив с реанимацией, старик замер у стены и стоял, как истукан, минут пять. Они с места не двигались, стараясь на девушек не смотреть, и задавались вопросом, почему ещё никому из них не «отключили свет». Обычно старик был щедр на наказание, оно не заставляло себя ждать. А тут вон как…, старик пояснил, когда реанимировать девчонок пришлось второй раз.

-Белые свиньи, построившие это место, сказали, что такие свиньи как эти, стоят дорого и новых не будет ещё неделю. – Помолчал, всем своим видом демонстрируя невероятную глубину этого оскорбления – ведь свиней так много, а ему дали только четыре на целую неделю! Безобразие! – И почему они стоят дороже? – Не выдержал китаец, даже руками взмахнул возмущённо. – Чем эти свиньи отличаются от других? На них так же много сала, как и на других! У них мерзкие куски сала висят, где попало! – И пальцем ткнул в большую грудь одной из жертв. После чего вытер палец о свой халат и плюнул в пол. – Сумасшедшие белые свиньи!

Девчонок реанимировали ещё дважды. Они стали синеватыми, все в кровоподтёках, страх с лиц пропал – все четыре были словно в пьяном угаре. Неудивительно впрочем - удивительно, что они не померли ещё. Девчонок оставили в зале, сами перешли в другую комнату и занялись другими тренировками. Пока занимались, в той комнате послышались голоса, короткий вопль и едва слышный скрип каталок – девушек куда-то увозили, наверное, к той большой двери, единственной во всём этом комплексе различных помещений.

Только через два дня, они вернулись в ту же комнату и нашли там ту же картину, разве что в этот раз девчонки были не такими привлекательными – те же самые, просто следы прошлой тренировки, на их телах ещё виднелись. В этот раз они не елозили на каталках, просто с какой-то обречённостью смотрели на них и, молча, плакали.

Всё повторилось и в этот раз Лёха ощутил боль – сердце сжалось так, что он чуть было не попытался вломить своему Великому Мастеру, когда тот наградил его подопечную «Рукой земли». Он приложил максимум усилий, на два раза прошёлся, всё вроде правильно – рука девушки начала бледнеть, вскоре появились синеватые пятна на коже. Ещё немного и всё. Вон уже и старик, мрачнее тучи, идёт к столу. Сейчас он поправит всё и девушка..., старик просто глянул, покачал головой и отошёл в сторону. Лёха выпучил глаза, глядя на старика. Тот пожал плечами.

-Завтра привезут разноцветных свиней, этих можно отработать до конца.

-Но вы ведь можете учитель. – Его взгляд практически умолял.

-Мне не хочется. – Ответил старик. – Спасай сам, если тебе это так нужно, а я устал, в моём возрасте, лишнее напряжение, может губительно сказаться на здоровье.

Да, и это сказал человек, который вчера, в порыве гнева, вызванного нерадивостью Кабана, боковым ударом ноги выбил фигурный тренажёр со скоб, влитых в бетонный пол…

Лёха посмотрел в глаза девушки – они такие же, как и раньше, утратившие надежду, пустые, безучастные, она сдалась и просто ждёт смерти.

Он закрыл глаза, сосредоточился, попытался заставить одну из форм медитации, всё же сработать правильно, хоть один грёбанный раз. Та, что китаец называл «Чистый разум» и иногда «Ута Ия Конасси» - если он правильно расслышал. Язык этот его национальный – та ещё тарабарщина…, так же переводится второй вариант названия медитации, как его старик называл по-русски или нет, неизвестно, но данная медитация, по словам китайца, позволяла разуму отбросить всё лишнее и применять «великое искусство», практически на автопилоте.

Самое странное – получилось. Мир словно перестал существовать, он будто бы смотрел за своими действиями со стороны, совершенно не принимая в них сознательного участия. Руки Лёхи вспорхнули, почти так же быстро, как руки Великого Мастера. Он даже закончил серию движений идеальным повторением «выдоха пустоты» - нечто вроде вспомогательного движения для восстановления дыхания в карате, но менее пафосное, лишённое всех лишних манипуляций. И замер так, слушая, как бьётся его собственное сердце – получилось?

Глянул на девушку, её апатичный взгляд меняется, бровки хмурятся. Что с рукой? Так…, синие пятна розовеют, вот пальцы дёрнулись. Ага…, рот девушки открылся и оттуда вырвался свистящий хрип – хорошо всё-таки, что китаец заблокировал им связки, а то вместо хрипа, сейчас по комнате пронёсся бы такой дикий вой, что оглохли бы все разом…

У него получилось – она сейчас выть пытается и не от радости конечно. Просто рука снова снабжается кислородом. А после длительного кислородного воздержания, получив вожделенное топливо, ткани начинает так рвать от боли, что мысль руку нахрен отрубить, уже не кажется безумной ни на одну каплю. Однако руку она не потеряет. Болеть будет ещё долго, но потом функционал руки полностью восстановится, никаких страшных последствий не будет…, пару дней назад, он видел как до такого беззвучного вопля, одну из девушек довёл Великий Мастер.

А теперь и он сумел сделать то же самое.

-Лёса, молосец. – Китаец подскочил к столу и теперь бегал по дуге от одного конца стола к другому, со всех сторон осматривая руку девчонки. Глаза сверкают, дыхание сбилось – старик явно в абсолютном восторге. – У тебя полусилось! Молосец Лёха, молосец! Эта свинья высивет, её пеледнее копыто не постлатает, молосец! – Наконец бегать перестал и нормальным голосом горделиво заявил. – Я знал, что это сработает! Великий Мастер никогда не ошибается!

Наверное, он говорил о том, что в роли «тренажёров», теперь привлекательные девушки…

Кабан и Бор с задачей не справились, их подопечные померли на каталках. Оба получили «награду» и затихли на полу, чем-то напоминая тряпичные куклы. Лёха тогда на них глянул и подумал, что, наверное, он вот так же выглядит, когда «свет выключается».

Змей, пропотев так, что начал вонять на всю комнату, свою подопечную вытащил с того света – у него тоже не получалось, но когда Лёха справился, он вдруг глянул на него как на врага народа, а потом резко махнул руками и закрыл глаза. Медленно выпрямился, поставил стопы параллельно друг другу и, выдыхая с тихим свистом (что вызвало неодобрительное покачивание головой от Великого Мастера – выбранная Змеем форма медитации отличалась от той, что применил Лёха, была сделана с явными ошибками), начал двигать руками, выписывая тягучие, неторопливые восьмёрки. Спустя минуту он открыл глаза и очень медленно, словно ленясь, провёл все нужные манипуляции. Вскоре его «тренажёр» обрела нормальный цвет лица и стала бросать по сторонам испуганные взгляды – её только что спасли от неоперабельной опухоли мозга. Отличить такую опухоль от настоящей, при вскрытие могли вполне, особенно если патологоанатом, будет трезв и не станет лениться. Однако Великий Мастер был уверен, что это один из лучших способов убить цель «естественным» способом. Попытка указать ему, что любая судмедэкспертиза выявит странности, кончилась «выключением света» для Кабана и гробовым молчание со стороны его товарищей – не хотелось им отправиться в том же направлении что и Кабан. И так там регулярно бывают. Потому настаивать и не стали.

Спустя сутки, привезли новых «свиней». На этот раз «разноцветных». Куда делись девушки, выжившие после первой недели тренировок, они так никогда и не узнали, да и не пытались. В таких местах вопросы лучше не задавать – целее будешь.

Лёхе досталась чернокожая девушка, с вполне миловидным личиком. Впрочем, они все снова были красивыми и с хорошей фигурой, что не помешало китайцу снова разразиться оскорблённой тирадой, по поводу неповоротливых свиней, так заплывших жиром, что от одного их вида, Великого Мастера начинает тошнить. Наверное, он был бы доволен, только если бы привезли анарексичек, в последней стадии их маленького персонального безумия, посвящённого жертве в пользу популярной моде. Исхудают что ни рожи, ни кожи и тем гордятся – красотками они стали невероятными…, такая привлекательность, уж очень сильно на любителя. Такие есть, конечно – всякие есть. Кто-то любит, если девушка рыжая, кто-то в восторге, если она наденет костюм Суперженщины, ну а кто-то, если у неё нет одной руки или на ягодицах растут волосы – случается, что уж тут. Вот и анерексички, наверное, кому-то очень нравятся…

В этот раз, к сожалению, всё пошло наперекосяк. Лёха старался изо всех сил и дважды вытаскивал свою подопечную с того света. Но в последний день, когда необходимость в экономии материала отпала, он не смог справиться с задачей. Мрачный, с болью в сердце, какой-то злостью в душе, он смотрел на труп чернокожей девушки. Долго смотреть не получилось, потому что старик не дремал и лекарство от душевной боли выписал незамедлительно – стало темно. Кабан тоже не справился и последовал за ним. А вот Змей и Бор, свою задачу выполнили – миниатюрная азиатка и меднокожая девушка непонятных кровей, пережили эту неделю.

Спустя два дня, они снова оказались в той же комнате и снова были вынуждены спасать девушек, от последствий ударов старика. В этот раз три девушки были белыми, одна чёрной. И они были не такими красивыми, как предыдущие, по поводу чего старик минут десять громко возмущался. Даже подготавливая «лабораторную работу» для своих учеников, нанося смертельные удары девчонкам, он продолжал ворчать о том, что мир полон миллионами разноцветных свиней, а ему возят только жирных белых, от которых его уже тошнит.

Всю неделю они практиковались, и Лёха заметил, что теперь, в среднем, они справлялись лучше, чем с прошлыми своими жертвами. Когда подошло время избавляться от этой партии материала и получать новый (больше недели таких «процедур» человеческих организм всё равно выдержать не мог), с задачей справились все кроме Кабана.

Новыми жертвами этой недели, старик был очень доволен – чёрная, белая, «жёлтая» (с узкими глазами, может быть, китаянка) и совершенно особенная девушка, которая досталась Лёхе. Маленькая, с кожей отливающей медным блеском, с очень интересным разрезом глаз, настоящая красотка, можно сказать уникальная…, последний день она не пережила. Лёха напортачил и как ни пытался всё исправить, ничего не получилось – вместо того что бы отменить действие движений старика, он наградил её ещё и «Тайным сном». Дыхание просто остановилось и всё.

К тому моменту, когда Лёха всё же собрался с силами и сумел отменить оба удара, когда нажал все нужные точки в нужной последовательности, было поздно, девушка умерла.

Кабан тоже не справился, а Бор и Змей, снова оказались в числе отличников.

Почему-то, смерть именно этой девушки он переживал сильнее всего. Он стал меньше спать – когда тренировки кончались, уходил в зал с фигурами, расчерченными разноцветными линиями и отрабатывал всё что узнал от старика, доводил до автоматизма, прикладывал максимум усилий…, и всё равно, из десяти следующих своих «подопечных», две он один хрен отправил на тот свет.

Почему-то, как ни старался сколько бы сил ни прикладывал, у него не получалось всегда показывать хороший результат. Манекен с линиями и точками, всё же не то же самое, что живой человек…, хорошее оправдание. Очень. Но почему тогда Змей больше ни одной «подопечной» не убил, мать его за ногу? Бор отправил на тот свет пятерых, причём одну так же как Лёха – вместо отмены удара Великого Мастера, повесил ещё один, да так, что китаец не смог ничего сделать. А случилось это за три дня до поставки нового материала, так что Бор получил двойную дозу воспитательных люлей и все три дня был вынужден передвигаться, волоча левую ногу и кривясь от боли при каждом новом шаге. В общем, Змей, в этой дисциплине, выбился в явные лидеры.

Кабан же в полные аутсайдеры. Он смог вытащить с того света всего одну девушку.

Как-то старик, вместо отправляющей в нокаут затрещины, устало вздохнул и спросил.

-Лёха, почему ты смог спасти свою жёлтую свинью?

Лёха пожал плечами, глянув на узкоглазую девочку, что сейчас лежала на каталке и переводила дух – «Дыхание воды» штука мерзкая, дыхание восстанавливается с трудом и далеко не сразу. Девчонка совсем подросток, грудь маленькая, аккуратная, ножки тонкие…, впрочем, она могла быть и тридцатилетней, с кучей детей – по ним не всегда точно можно сказать, да и опыта по этой части у него не было…

Не хотел он что бы такая симпатяга умерла на этом долбанном столе.

-Я старался, не хотелось что бы она уме… - По лицу китайца прошла тень. Лёха поспешно исправился. – Мне было очень больно при мысли, что я обману ожидания Великого Мастера и расстрою его, поэтому я старался изо всех сил.

Взгляд старика потеплел, он повернулся к Кабану.

-Почему ты не справился?

-Ну… - Кабан пожал плечами, скривил губы в гримасе отвращения. – Ну не знаю я…, ну хули за каждую шкуру стрематься? Ну, сдохла и хуй ей в рот, шкур в мире дохуя и больше.

Старик долго молчал, делая вид, что оскорблён. На самом деле, он просто не понимал о чём речь. Как-то научились они за все эти месяцы, читать выражения на его лице. Это было не так уж и сложно, учитывая, что скрывать своих эмоций, Великий Мастер даже не собирался.

-Я понимаю. – Наконец сказал китаец, с таким сердитым лицом, что становилось очевидно – нихрена он не понял, даже близко. Взметнулись полы халата, Кабан беззвучно ссыпался на пол.

Старик повернулся к Лёхе и, пожевав губами, сказал.

-Как шкуры животных, связаны с этой белой свиньёй? – И показал пальцем на труп девушки.

Лёха постарался объяснить, но только ещё больше запутал китайца.

В итоге тот решил, что Лёха издевается над ним. Покраснел, глаза сильно сузил…

Потом через бесчувственное тело Лёхи перешагнул и обратился к Бору.

-Как шкуры зверей, связаны с самками белых свиней?

Бор сглотнул так громко, что эхо образовалось, но, заикаясь и путая слова, попытался дать требуемое объяснение. Лёха лежал всего в метре от него и из головы парня, сейчас текла струйка крови. Как Бор потом говорил товарищам, он подумал, что старик таки убил Малого и раз такая делюга пошла, вполне мог прикончить и его тоже. Так что Бор был чуть жив от страха. Может поэтому и смог объяснить, в чём всё-таки дело. Или просто у старика случилось прозрение неожиданное – оно и так бывает. Вроде не понятно нифига, а потом раз! И словно, в солнечный день, шторы с окна резко сдёрнули.

-Презрение! – Воскликнул старик. – Он презирает женщин! – Бор с облегчением перевёл дух, а старик, пожевав губами, спросил. – Кабан любит мальчиков?

-А? – Не понял Бор. Потом пожал плечами и сказал. – Не знаю я…

Когда пришла очередная партия, и в ней оказался один молодой, красивый, мускулистый парень, и перед его столом, поставили Кабана, тот начал что-то подозревать. Но виду не подал – ни разу не справился с задачей и в итоге прикончил парня на последний день тренировки.

Старик прописал воспитательную затрещину, и погрузился в размышления.

На следующий день, среди трёх красивых девушек разной расы, появился худой парень, совсем подросток. Кабан не показал нормального результата и впервые за всё время этих тренировок, жертву на столе Кабана, заменили уже на следующий день – теперь это была девочка подросток. Чуть не померла. За ней, молодая женщина настолько нескладная и лицом страшная, что когда утром вошли в комнату, Бор взвыл от страха, и отпрыгнул к двери, сбив Лёху с ног. Кабан подходил к столу с осторожностью, едва сдерживаясь от гримасы полнейшего отвращения на своём лице. Эту подопечную, он умудрился прикончить посреди дня. Что-то не то нажал, женщина выгнулась дугой, захрипела и отдала Богу душу. Кабан получил в тык, старик вернулся к своему обычному месту у стены и минут двадцать не обращал внимания на учеников, которые давно выполнили свои задачи. Старик стоял и монотонно бубнил что-то на незнакомом языке.

-Матерится походу. – Шёпотом предположил Бор. Остальные плечами пожали, но предпочли не отсвечивать и ждать дальнейших указаний.

Жертв Кабана теперь меняли каждый день – однажды был даже как-то ребёнок лет десяти, а следом женщина без одной руки. Но ничего не помогало, Кабан толи физически был неспособен проникнуться сочувствием к жертве, толи в принципе очень плохо понимал эту часть «великого искусства ассасинов». В итоге, старик сдался и жертвами Кабана снова стали миловидные девушки, однако, к его жертвам больше не применялись сложные удары такого типа. Кабана записали в закоренелые двоечники по данной дисциплине и тянули на годовую оценку в виде тройки с минусом. Образно, конечно, но примерно так оно и было. Всё что в дальнейшем должен был отменять Кабан на своих жертвах, Лёха мог убрать с закрытыми глазами. Наверное, всё-таки, Кабан просто не понимал этой науки – даже так, он умудрился убить ещё одну девушку. Старика Кабан сильно разочаровал.

А вот на Змея, он нарадоваться не мог. Иногда даже ставил его в пример.

-Змей, бесполезный кусок свиного сала, под моим чутким руководством, смог постигнуть малую толику великого искусства, которую только и может поглотить его разум, заплывший жиром. Вам нужно прилагать больше усилий, что бы достигнуть тех же низменных высот, что оказались посильны Змею. И, однажды, придётся признать, что вы поднялись так невероятно высоко, что теперь достойны чистить туалетную комнату, которую посещает Великий Мастер!

А с каким пафосом, радостью и гордостью он это сказал!

Как будто счастья большего, для обычного смертного, в этом мире просто не существует.

Лёха возразил, намекнув, что туалетная комната Великого Мастера, источает ровно те же ароматы, что и туалет посещаемый людьми любого цвета и вида. А это, не может считаться…, ну, в общем, мысль свою закончить не успел – темно стало.

-Малой, ты блять мазохист. – Так его вечером приветствовал Змей. Он очухался как раз к концу тренировки и тихонько застонал. Китаец уже комнату покинул, так что Змей не опасался открывать рот в не положенное время. – Тебе пиздюлей выхватывать не надоело?

-Надоело…, ох бля! – Сказал он, обратно на пол падая. Весь живот как в огне. С пола он простонал. – Но в натуре Змей, не могу ничего с собой поделать. Натура такая, что б её…

Вскоре тренировки по спасению девушек от ударов старика, кончились и уже не повторялись – сменились ненадолго на те, где бесчувственные тела, нужно было сделать мёртвыми, используя ту же технику. Но и это продлилось недолго. В обще, весь характер тренировок стал меняться.

Вскоре возникло ощущение, что они выходят на финиш, что скоро им придётся покинуть это место и старик исчезнет из их жизни. Ощущение, что для них всё изменится кардинально.

Тренировки пошли в разнобой, иногда за один день они делали три разные тренировки сразу – утром отработка простых ударов на грушах, посреди дня, спарринги со сложными приёмами, вечером медитации. Таких дней было много, и тренировки забрасывались в произвольном порядке. Был день, когда утро прошло в боях на ножах, обед в медитациях, а вечером бег с прыжками через барьеры и удары палкой от бегущего рядом китайца. Эти смешанные тренировки никогда не повторяли своего порядка – понятно в принципе, это чтобы они не привыкли к распорядку и всегда были настороже, всегда на пределе. Одно только непонятно было и даже пугало – что будет потом? Наверное, то, чему их и учили – работа в виде ассасина.

Настал день, когда в спальню к ним пришёл тот самый амбал, один, без китайца.

-Поднимайтесь. – Скомандовал он. – Пора оправдывать бабосы что в вас вложили.

Они не задавали вопросов, поднялись, накинули одежду и двинулись следом за амбалом.

Вскоре они оказались перед той единственной дверью.

Как-то автоматически, сами не заметив когда, они закаменели лицами. Никаких эмоций, пустой холодный взгляд, минимум движений, ничего лишнего, они собраны и настороже, готовы к чему угодно. За дверью, их встретили трое. Такие же лица, что-то знакомое в повадках, но в глазах их пустота. Та самая, какую они уже видели - в глазах китайца.

-Они отведут вас, топайте. – Амбал свернул в другой коридор.

Парни переглянулись, посмотрели на троих своих сопровождающих. Враждебно посмотрели, с шальной мыслью о том, что бы прикончить их и сорваться отсюда, обрести свободу. С такими-то навыками…

-Если хотите, можете попытаться. – Безжизненным голосом робота, отозвался один из трёх, словно открытую книгу, прочитал он их лица…, уголки губ тронула едва заметная улыбка. – Мы тоже Ангелы. Но мы вышли из этой двери, много лет назад.

-Ангелы? – Лёха непроизвольно обернулся, посмотрел на дверь, снова на этих троих. Они казались молодыми, но лишь потому, что лица словно каменные. Если присмотреться, видно морщинки, складочки - парням этим, уже больше тридцати, а то и больше сорока.

-Ангелы Смерти. – Улыбка стала шире, мелькнула на его лице и тут же исчезла. – Вас обучили, и это стоило очень дорого. Теперь, вы должны Организации столько, что всей жизни не хватит расплатиться. Выполняйте свою работу, и вы будете жить как у Бога в кармане. Если попытаетесь встать на лыжи – за вами пойдут такие как мы.

-Попробуйте. – Рыкнул Змей, выступая вперёд.

-Нужен урок. – Вдруг сказал тот, что стоял слева.

-Всем? – Сказал тот, что справа.

-Лучше всем.

-Только одному. – Это тот, что говорил первым. И шагнул вперёд, используя своеобразную походку, в которой шагов как таковых не было. Своего рода падение, в котором ноги играют роль полозьев у саней. Закреплялась такая вот боевая позиция тренировкой, где тебя толкают со всех сторон, а ты должен удержать равновесие, одновременно следуя за инерцией своего тела. Все четверо были с сей техникой знакомы и ни один не смог овладеть ей хотя бы приблизительно похоже на то, что они увидели сейчас. Лёха пытаясь повторить нечто подобное, дважды разбивал лоб и один раз едва не сломал нос. А этот «поплыл», словно с рождения так делать умел.

Змей ударил, быстро, свирепо, и правильно, как учил китаец – насмерть.

Но, почему-то, не получилось.

Его ногу захватили в жёстком, «не настоящем», блоке, Змей описал дугу в воздухе и с грохотом врезался в стену всем телом. Скорость сего приёма была такой, что, будучи пойманный в этот «ненастоящий» блок, Змей просто не успел ударить в ответ и освободиться.

Как минимум, этот хмырь, заметно превосходил всех четверых в скорости.

Как максимум – во всём, что они изучили и настолько тотально, что мог бы прикончить двоих, прежде чем упал бы сам.

-Ничто не заменит опыта. – Сказал парень, протягивая руку Змею. – Вставай, вам пора двигаться дальше.

Змей руку принял и, охая, поднялся.

-Выполняйте работу, которую даёт ваш босс и Организация позаботится, что бы вы ни в чём и никогда не нуждались.

-Что блять за организация? – Спросил Змей, кривясь лицом – болит у него организм после жаркого поцелуя со стеной.

-Не важно, со временем, всё поймёте сами.

Он указал рукой на коридор за своей спиной.

-Нам туда. Выход там.

Они двинулись в указанном направлении, парень этот шёл впереди. Двое других Ангелов, прижавшись к стенам, пропустили их вперёд и последовали за ними, в арьергарде. Конвой какой-то получился, только что без оружия и наручников…

Ангелы…, Организация…, Лёха шагал по коридору, и ему становилось не по себе. Что там будет впереди? Что принесёт будущее? Что…, перед глазами возник тот сон. Тот, что он видел ещё в тюрьме. Медведь, лось, кровавый снег и тёмная стена, за которой таится неизведанное.

К чёрту всё! Почему бы и нет? Новое – незнакомо, оно всегда интереснее того, что ты уже знаешь вдоль и поперёк. Так почему бы и нет?

Лёха глубоко вздохнул и теперь шагал увереннее – его жизнь, уже не раз круто поворачивалась, полностью меняла своё русло. Пришло время сделать это снова.

Пришло время стать чем-то другим.

Время снова шагнуть за тёмную стену.

Август-сентябрь 2016.

Грошев Н.Г.

Content

Ник Unknown