Боровик Генрих Аверьянович

Момент истины

Генрих Боровик. Момент истины

Положив трубку телефона, Кларк посмотрел на часы, секунду раздумывал, быстро надел пальто, спустился в лифте и выбежал на улицу. Было холодно, шел дождь. На мокром асфальте разноцветными пятнами отражались машины и огни светофоров — то разом желтые, то зеленые, то красные.

Кларк поежился, вышел на мостовую и поднял вверх руку.

Двое или трое прохожих на тротуаре остановились, глядя на него. Желтый лимузин подкатил неожиданно быстро — повезло! — и Кларк, согнувшись, полез на заднее сиденье.

Шофер за частой металлической решеткой, отделяющей его от салона, повернул ручку счетчика и взял блокнот, чтобы записать маршрут.

— Пятая и угол 88-й,— сказал Кларк пригнувшись к окошечку, вырезанному в решетке, — единственному каналу общения между ним и водителем. Тот, услышав голос сразу поднял глаза к зеркалу заднего вида. — Только, будьте добры, побыстрей.

Кларк надел темные очки.

— Как движение, — пожал плечами шофер, записал адрес, и машина тронулась.

Несколько секунд водитель молчал, потом снова поймал лицо пассажира в зеркале:

— А я вас все равно узнал. По голосу еще.

Кларк кивнул.

— Насчет островов этих вы вчера рассказывали, как там сегодня?

— Не знаю еще.

— А вот когда выступаете, вы текст наизусть учите или...

— Я очень прошу, побыстрее.

Шофер, обидевшись, замолчал.

Мимо огромной фрески, изображающей человека с маятником двигалась вереница детей. Белые, черные лица вперемежку. Возле больших дверей, рядом с которыми на стене металлическими буквами было написано «Совет Безопасности», они остановились. Девушка в синей форме ооновского гида уважительно понизила голос:

— Ну, а это Совет Безопасности. Мы сейчас не можем войти в зал — идет экстренное заседание о положении на Гранатовых островах. Кто-нибудь слышал о Гранатовых островах?

Дети растерянно погладывали друг на друга, пожимали плечами. Кто-то прыснул.

— Ну, ничего,— успокоила девушка,— мы посмотрим отсюда, из двери. Только тихо, ладно?

Дети поднимались на цыпочки, вытягивали шеи чтобы лучше рассмотреть ярко освещенный зал, построенный а форме древнегреческого театра. Далеко внизу за рядами разноцветных кресел, где полагалось бы быть сцене, стояла огромная подкова светлого деревянного стола. За ним сидели члены Совета. Перед каждым — табличка с названием страны. Председатель Совета Безопасности наклонился к микрофону и сказал:

— Слово представителю Республики Гранатовых островов. Пожалуйста, займите место.

Металлически прозвучала в сотнях наушников разноязыкая речь: слова председателя были немедленно переведены на испанский, китайский, французский, русский.

Из секции для гостей поднялись три человека и пошли к подковообразному столу. Они заняли кресла в том месте, где подкова прерывается. Девушка-секретарь поставила перед ними деревянную табличку с надписью белыми буквами — «Республика Гранатовых островов». Из застекленной кабины, предназначенной для фотографов, Артур Хольц снимал делегатов. Крестик видоискателя его камеры напоминал оптический прицел снайперской винтовки. Рядом целились объективами еще несколько фотографов, операторы телевидения. Теснота в кабине была ужасная. Но ее обитатели как-то ухитрялись не мешать яруг другу.

Приглушенно звучала речь делегата Гранатовых островов. Но ее было четко слышно в переводе.

«...Наша история проста, как кокосовый орех. Пять лет назад Гранатовые острова объявили себя независимой республикой, и народ избрал свое правительство. Оно объявило о строжайшем нейтралитете, неприсоединении к блокам ...»

Десятки журналистов в креслах для прессы напряженно слушали речь: события на Гранатовых островах находились, как любят говорить обозреватели, в центре внимания всего мира. Одни делали записи в блокнотах, другие, приложив к наушникам портативные магнитофоны, записывали речь делегата прямо на пленку. Но кто-то и зевал, переговаривался без особого любопытства, посматривая на то, что происходило там, внизу, за столом Совета.

«...— Мы — бедная страна,— звучал голос представителя Гранатовых островов. Он говорил без пафоса, держал себя спокойно, даже иронично, но, как ни странно, это только подчеркивало значительность его речи — И, может быть, наша бедность была самой первой гарантией нашей независимости. Однако случилось несчастье. На земле острова Баланг год назад были найдены огромные запасы нефти. И тут же мы стали пользоваться нежнейшим вниманием самой крупной страны капиталистического мира. Вначале нас просто пытались заставить продать запасы нефти на корню. Но мы национализировали ее. Тогда нас объявили коммунистами, хотя мы вовсе не коммунисты Откровенно говоря, мы даже не знаем еще, кто мы. Мы пока только нащупываем свои собственные пути, которые увели бы нас от бедности, но сохранили бы нашу независимость...»

Хольц снимал детей, стоявших а дверях и с любопытством заглядывавших а зал, затем повал видоискателем по рядам для прессы и остановился на Катлен Габю и Эдварде Moppe. Они сидели рядом. Обе головы а наушниках прекрасно уместились в кадре. Катлен сосредоточенно записывала речь. Mopp больше смотрел на соседку, чем туда, вниз, где заседал Совет. Хольц видел, как Mopp протянул руку к откидному столику Катлен и три раза стукнул по нему пальцем. Она, не отрывая глаз от блокнота, продолжала записывать, только улыбнулась в ответ.

«...Но нас обвинили в сговоре с Москвой,— продолжал представитель Гранатовых островов. — Заголовки американских газет кричат, что Москва хозяйничает на наших островах. А под этот крик на двух военных базах США, находящихся а соседних с нами государствах, готовят из разного сброда отряды головорезов и засылают к нам, пытаясь выдать их за народных повстанцев, борцов против коммунизма ...»

Mopp, изобразив на лице вопрос и мольбу одновременно, снова постучал по столику Катлен. И получил прежний ответ.

«... Нам стало известно, что со дня на день против нашей страны может начаться интервенция, поддержанная и организованная США. Я уверен, что друзья не оставят нас в беде. Но конфликт вокруг маленьких Гранатовых островов может превратиться а большую войну: слишком это взрывоопасное место ...»

И опять постучал Mopp — теперь с обиженным лицом.

Катлен засмеялась, посмотрела на часы, вынула зеркальце из сумки, облизала языком губы и, протянув руку к столику Морра, дважды ударила по нему пальцем.

— Сейчас? — спросил обрадованный Mopp шепотом и снял наушники.

— Подожди, скоро закончится,—улыбнулась она.

«... Мы понимаем, как трудно блюсти нейтралитет в этом стратегически важном районе земного шара. Наши острова весят очень немного, но они, как маленькие гирьки: если их положить на одну чашу весов, то баланс огромных гирь нарушится. Вот почему мы просим Совет Безопасности: пока не поздно, примите меры, остановите иностранную агрессию против нас».

Хольц поймал в видоискатель Стэннарда. Тот сидел в одним из кресел для прессы неподалеку от Морра и быстро писал что-то в блокноте, лежащем на откидном столике. Сзади него Гарри Максвелл ничего не записывал, только внимательно слушал.

...Желтое такси подъехало к большому дому на 88-й улице. Кларк расплатился и вошел в дверь, подле которой висела медная табличка «Д-р Фуллер». Он оказался в небольшой прихожей, которая заканчивалась коротенькой стойкой. За ней сидела медсестра в розовом накрахмаленном халатике, хрустящем, как конфетная обертка. И сама она была похожа на конфетку. Увидев Кларка, она положила трубку телефона, по которому разговаривала, поднялась со стула и улыбнулась.

— Здравствуйте, мистер Кларк, сейчас, посидите минутку.

Она показала на стул в небольшой приемной. Три человека, сидевшие там — мужчина и две женщины, — посмотрели на Кларка с почтительным любопытством. Даже рыжая пушистая собачка на руках  одной из дам тоже, кажется его узнала.

Кларк улыбнулся для приличия, сел на стул и уткнулся в газету. Мимо розовой медсестры прошла еще одна хрустящая медсестра — в белом. Розовая дотронулась до нее рукой и показала и сторону Кларка. Белая восторженно расширила глаза.

Дети у дверей в зал Совета Безопасности уже с несколько охладевшим любопытством разглядывали людей, сидевших на разноцветных креслах. Выступал делегат, перед которым стояла табличка «Соединенные Штаты Америки».

«... Там, наверху, у входа в этот зал, я вижу детей, я хочу здесь перед ними во всеуслышание заявить: утверждения, будто Соединенные Штаты пытаются организовать интервенцию против Гранатовых островов, представляют собой грубейший вымысел. Соединенным Штатом меньше всего хотелось бы создавать напряженность в этой взрывоопасной части земного шара. Я торжественно заявляю это в присутствии детей мира.»

Кто-то из мальчишек дернул за косу девчонку, стоявшую впереди. Она обернулась и со счастливой улыбкой со всего размаху хлопнула другого мальчишку по голове сумкой с книгами.

Председатель Совета Безопасности притянул к себе микрофон.

— Мне кажется наша полемика сейчас бесполезна, поскольку мы не располагаем достаточной информацией. Мы обсудили проект решения послать в Республику Гранатовых островов группу известных журналистов для выяснения обстановки. Кандидатуры намечены, согласие журналистов получено. Через час на пресс-конференции вы узнаете их имена.

Журналисты поднялись со своих мест. Стэннард энергично пробирался к выходу, держа о руке уже написанную корреспонденцию.

Mopp снова постучал по столику Катлен три раза, и она сразу же, продолжая ритм его ударов, ответила. Наушники сняты, оба поднялись и пошли к выходу.

У самых дверей Mopp остановил человека, шедшего впереди. Тот обернулся. Они пожали друг другу руки

— Значит, едем, — сказал Mopp.

— Значит.

— Вы знакомы? Гарри Максвелл. Катлен Габю.

— Я очень люблю читать вас, мадемуазель Габю,— любезно сказал Максвелл. — Но смотреть на нас вообще одно удовольствие.

— Давай, давай, на выход,— засмеялся Mopp и толкнул Максвелла в спину.

— Боже мой, тот самый Максвелл, которым я зачитывалась еще студенткой! — сказала Катлен.

— К сожалению, — ответил польщенный Максвелл.

— Почему «к сожалению»?

— Потому что «тот самый» в данной ситуации означает, что Гарри Максвелл уже безнадежно стар.

Кларк вошел в маленькую комнатку — один из приемных кабинетов известного нью-йоркского врача. Сам он, маленький, седенький, стремительный старик, в это время появился из соседнего кабинета, в котором принимал другого пациента. На его лице угасала профессиональная улыбка прощания. Сестра на ходу подала дезинфекционную салфетку, он протер себе руки, и в это время лицо его было утомленным и серьезным.

Кларк поднялся навстречу Фуллеру.

— Здра-авствуйте, мой дорогой, — сказал врач, входя. Лицо его снова было озарено улыбкой. — Ну и погодка сегодня, скажу я вам...

И почти без паузы, экономя время, он продолжал, посерьезнев:

— Я попросил вас приехать, Фрэдди, потому что ситуация, к сожалению, неважная. Рецидив. Причем, кажется, бурный. Нам удавались сдерживать болезнь все эти годы, но она скопила силы против нас. Одним словом, нужна новая перекачка крови и, вероятнее всего, операция.

— Я знал,— кивнул Кларк — Я сразу так и подумал когда вы мне позвонили. — И помолчав, спросил: — Неужели еще одна операция? Ведь это будет пятая.

— Я достаточно заработал на вас, — жестко указал старик,— мог бы и пощадить.

— Она отлично чувствует себя ...

— Знаю. И это усугубляет мои опасения.

Они помолчали. И, наверное, только дли того, чтобы заполнить тяжелую паузу, врач спросил, устало потирая себе глаза:

— Как там на этих ваших любимых Гранатовых островах? Воины не будет?

— Мне лететь туда завтра.

— С группой журналистов? Я слышал по радио.

— Но я, конечно, откажусь теперь.

— Да, придется... — Доктор подумал секунду, поднял глаза на Кларка:

— А Инга знает о поездке?

— Уже собирает мне чемодан.

— На сколько времени вы летите?

— Ровно на десять дней. Через десять дней назначено новое заседание Совета Безопасности.

Врач помедлил, раздумывая. потом сказал резко:

— Не отказываетесь. Нет. Это ее испугает. Она держится все годы не столько на медицинской помощи, сколько на своей феноменальной уверенности, что все обойдется. Если вы вдруг отмените поездку, она поймет, что дела ее на этот раз серьезнее, чем обычно.

— Я найду, как объяснить ей.

— С ее интуицией она раскусит вас сразу,— уверенно возразил доктор. — Нет, нет, даже лучше вам улететь, a то будете ходить тут с вислым носом... Летите, разбирайтесь, а мы начнем готовить ее к операции. Исподволь, будто к пустяку. Я положу ее на стол через две недели. Но вот тогда уж будьте любезны быть здесь.

Дверь приоткрылось, и в кабинет заглянула сестра На лице седенького человека в белом халате появилась улыбка, с которой он привык встречать и провожать своих пациентов.

— Всего хорошего, мой дорогой, уладьте там, пожалуйста, на этих Гранатовых все, что можно. Вы нам привозите мир, а мы в обмен ставим на ноги Ингу. Поцелуйте ее от меня.

Последние слова врач говорил уже в коридоре, поправляясь в другую комнату к следующему пациенту и вытирая руки спиртовой салфеткой. Лицо было строгим, даже мрачным. Но прежде чем открылась следующая дверь, он уже произносил с лучезарной улыбкой:

— Здра-авствуйте, моя дорогая. Ну и погодка сегодня, скажу я вам!

«Центральное разведывательное управление» — эта надпись была выложена разноцветными плитками на полу. Ее пересекли чиновничьи штиблеты на крепких подошвах. Быстрым шагом они проследовали по коридору и вошли в открытую дверь кабины лифта. Чиновник в темном костюме спустился на несколько этажей и, выйдя из лифта, оказался в спортивном зале.

Высокий седой, хорошо сложенный мужчина в шортах играл там в теннис.

Чиновник не решился пересечь линию корта, не решился прервать игру, но всем своим видом выразил озабоченность и нетерпение, правда, почтительное нетерпение.

Между двумя ударами седой человек скосил глаза на пришельца, послал отличный мяч партнеру и, убедившись в выигранном очке, сказал:

— На этом спасибо.

Взял маленькое полотенце, вытер разгоряченное лицо, только тогда обернулся к чиновнику:

— Да?

— Они решили послать на остров группу журналистов.

Быстрыми шагами седой человек в шортах шел к лифту. За ним — чиновник. Закрылась дверь.

— Кто в группе?— спросил теннисист уже в кабине.

— Известные имена. В том числе Фрэдди Кларк.

— Они будут на Баланге?

Лифт открылся, оба вышли из него и оказались в большом кабинете, посреди которого стоял огромный полированный круглый стол.

— Да, господин директор.

Третьего, Пятого и Седьмого ко мне, — отдал распоряжение директор, проходя в маленькую личную комнату, соединенную с кабинетом. И уже оттуда, начиная раздеваться, чтобы принять душ, крикнул:

— И включите телевизоры. Скоро семь. Послушаем, что они нам скажут.

Катлен нашла прямоугольный черный брусок с блестящими кнопками, нажала одну. В комнате вдруг оглушительно запели мужчина и женщина:

Селедку в сметане

Не едят пуритане...

— Ты что?— даже привскочил Морр.

Катлен нажала другую кнопку, звук стих, в углу комнаты засветился экран телевизора, красноватый отблеск упал на лица Катлен и Эдварда.

— Семь часов,— объяснила она, — вечерние новости. Послушаем что скажет Кларк.

— Конец света!— только и нашел что сказать Mopp.

Катлен деловито закурила сигарету, нажали поочередно еще несколько кнопок. На экране телевизора запрыгали программы. Наконец она нашла нужную.

Диктор произнес: «Вечерние новости с Фрэдди Кларком. А также Билли Брус в Вашингтоне, Майкл Стеффенсон в Государственном департаменте, Стив Маршалл в Тегеране ...»

На экране появился Кларк.

«Здравствуйте. Американский делегат полностью отрицал вмешательство Соединенных Штатов в дела Республики Гранатовых островов,— сказал он. — Заседание Совета Безопасности отложено на десять дней. На это время в Республику Гранатовых островов будет послана группа журналистов для сбора информации».

Катлен и Эдвард, лежа на кровати, внимательно слушали Кларка.

На экране возник Председатель Совета Безопасности Он выступал перед журналистами.

«Формируя группу, мы не соблюдали принципов представительства ни идеологий, ни социально-политических систем, ни даже географического или национального. Мы просто посылаем туда известных журналистов, которым, мы полагаем, верят читатели и телезрители. Вот они».

Нa экране появились улыбающиеся лица. Председатель называл имена:

«Катлен Габю...

— А я ничего,— сказала довольная Катлен.

— ... Гарри Максвелл,— продолжал председатель, — Эдвард Mopp, Джон Стэннард, фоторепортер Артур Хольц, ну и всем известный нам Фрэдди Кларк. Многие считают его эталоном честности среди телевизионных обозревателей. Если хотите, это группа, которую можно назвать «Совесть мира».

— О,— сказала Катлен и надула щеки.

На экране снова появится Фрэдди Кларк. Уже в качестве ведущего программы новостей.

«Одним словом,— говорил он, чуть улыбаясь,— туда летят люди, которым вы можете доверить свою зубную щетку. Но если всерьез, то иногда поражаешься, как незаметно и быстро может подкрасться ко всем нам война...»

— Это глупо насчет зубной щетки, при чем тут зубная щетка? — заметил Mopp.

— Это как раз то, что ты запомнишь на всю жизнь,— сказала Катлен, улыбнувшись. — Не ревнуй, ты ведь тоже «совесть мира».

— И называть Кларка эталоном честности... Врет, как все другие.

— Все-таки гораздо меньше, чем другие.

— Нельзя врать меньше или больше,— сказал Mopp наставительно. — Можно врать или совсем не врать. А много или мало — никакой разницы.

«У нас еще много интересного для вас, — сказал Кларк с экрана.— но об этом после рекламного ролика. Не выключайте телевизор».

И сразу на экране появилась девица, спросившая в упор: «Так какой помадой все же вы красите губы?..»

* * *

В кабинете директора ЦРУ один за другим погасли три телевизора, стоявшие вдаль стены. Директор поднялся с кресла, подошел к столу, возле которого уже собрались люди, вызванные им.

— Дайте карту,— потребовал он.

Часть стола раздвинулась, и в середине его возникла светящаяся карта островного архипелага.

— Маршрут.

На карте вспыхнула ломаная линия, обозначавшая маршрут поездки журналистов.

— Так... Когда они будут а Баланге?

— Последний день поездки,— ответил чиновник. — Утром двадцать восьмого февраля прилетают и вечером того же дня улетают

— Дернула же их нелегкая придумать эту затею, — раздраженно сказал Седьмой. — Неужели придется все отменять?

— Не знаю, кто дернул их,— спокойно ответил директор,— но нам дергаться вредно.

Он отошел от карты и, приблизившись к своему рабочему столу, сел в кресло. Откинулся на спинку, чуть прикрыв глаза, несколько секунд думал.

— Отменять операцию не будем,— сказал он наконец.— Мы просто переносим ее. Причем с выгодой для нас. Они улетят из Баланга вечером двадцать восьмого в абсолютной уверенности, надо полагать, что никакого нашего вмешательства в дела Республики Гранатовых островов нет. И вот тут, буквально через несколько минут после того, как уйдет их самолет, мы высаживаем наших людей. За сутки, пока журналисты доберутся в Нью-Йорк, умоются, побреются и прибегут на заседание Совета Безопасности, чтобы устроить свою пресс-конференцию, переворот на острове должен быть начат и закончен. Именно в этот момент они будут свидетельствовать перед всем миром, что не видели там ни одного американца. Психологически это может оказаться очень точным ударом.

— Вы превратили беду в выигрыш,— восхищенно сказал Седьмой.

— Грубая лесть — самая тонкая штука a мире,— снисходительно заметил директор. — Вы далеко пойдете, Седьмой. Даже полетите, сказал бы я.

Седьмой встревоженно вскинул глаза на директора.

— Нет, нет, я в переносном смысле,— успокоил тот. — Поскольку ситуация усложнилась, вам предстоит руководить операцией «Глобус» на месте. Вылет сегодня.

— Слушаю,— ответил Седьмой.

— Сожалею, вам, видимо, не удастся постучать там в теннис,— одними губами улыбнулся директор.

Собравшиеся и столом облегченно засмеялись, задвигали стульями.

В квартире Кларка Инга укладывала мужу чемодан.

— Ты читал сегодня в «Таймсе», этот Терни написал, будто обозревателю Кларку настолько верят телезрители, что, реши он сегодня выставить свою кандидатуру в президенты страны, его выбрали бы единогласно, — сказала Инга и засмеялась. — Ты не хочешь, чтобы я стала женой президента США? Первой леди, а? Почему тебе так верят?

— Очень просто. Я сейчас самый старый на телевидении. Каждый вечер я бываю в домах у людей. А вещи их целы. Понимаешь? Я не стою им денег и ничего у них не краду. Кроме времени, может быть. А стану президентом — придется повышать налоги и врать.

— Почему ты грустен? — спросила Инга.

— Я?— Кларк сделал большие глаза.— Просто устал.

— От усталости ты грустишь иначе. Еще не стал президентом, а уже обманываешь. Что-нибудь стряслось?

— Да откуда ты взяла?

— Ты вернешься оттуда первого марта? Не позже?

— Не позже и не раньше Нам приказано строго соблюдать маршрут и сроки пребывания. За этим, понимаешь ли, следит весь мир. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так... Чтобы знать...

— Чтобы вовремя спрятать под кровать любовника?

— Я его прячу не под кровать, а под подушку,— засмеялась Инга.

— Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросил он.

— Я? Отлично А почему ты спрашиваешь?

— Хороший у нас получается разговор, — улыбнулся Кларк. — Каждый старается понять не что говорится, а почему говорится.

— Я рада, что Максвелл летит с тобой.

— Да, вспомним старое.

— А эта, как ее, Дуду... Гугу?..

— Габю,— засмеялся Кларк

— Ты смотри там. — Она погрозила ему пальцем.

— Понимаю... Смотри, но не на нее. Да, плохи твои дела, красотка,— сказал Кларк,—как известно, а Белый дом лучше всего идти с молодой подругой...

Кабинет шефа международных новостей крупного телеграфного агентства был отделен от редакционного зала стеклянной стеной одностороннего вида. Шеф мог видеть все, что творится в огромном шумном зале, беспорядочно, на первый взгляд, уставленном столами.

Там по лабиринту проходов двигался Эдвард Mopp, красавец Mopp, молодой, но уже весьма известный корреспондент.

— Привет... здорово... салют... — раскланивался он на ходу с коллегами.

— Когда летишь?

— Через час.

— Когда первая телеграмма?

— Хотел бы я знать,— пожал плечами Mopp.

— Будем дежурить круглосуточно!..

— Валяйте,— ухмыльнулся корреспондент.

— Везунчик, — сказал кто-то.

Шеф видел, как одна из секретарш перестала стучать на машинке, зачарованно провожая высокого, широкоплечего Морра взглядом.

В кабинет к директору он вошел с самым серьезным выражением лица.

— Вас все еще любят, несмотря на ваш успех,— сказал шеф, здороваясь. Он был без пиджака, рукава рубашки завернуты на одну манжету.

— Какой там успех! Просто везет с вашей помощью,— ответил Mopp.

Шеф оценил скромность

— Ну что ж, я хочу помочь вам еще раз. Вы действительно вытащили крупный выигрыш. Лететь с такой миссией на Гранатовые острова сейчас — это каждому из вас будут помнить всю жизнь. Редкий трамплин. Ну так вот.— Шеф постучал пальцами по столу, испытующе приглядываясь к Морру. — Не знаю, когда и как, но в какой-то решающий момент ваш материал оттуда должен быть первым.

— Но мы условились, что передаем все вместе, одновременно.

— Знаю, что вместе, — кивнул шеф. — Знаю, что профессиональная этика. Но послушайте меня. Если вы там откупорите серьезную новость и пришлете ее хотя бы на четверть часа раньше, чем другие,— ваше имя, а в скобочках — наше агентство отштемпелюют газеты всего мира. Оценю это не только я.— Шеф ткнул пальцем в потолок. И, показывая, что серьезный разговор окончен, улыбнулся. — Один совет старого волка. В тропиках всегда бойтесь трех местных факторов: местной еды, местных змей и местных женщин. Два последних фактора часто совпадают.

Журналисты шли по коридору здания аэровокзала в толпе других пассажиров мимо разноцветных и разноязыких пожеланий счастливого пути, выложенных на бесконечной белой стене буквами в человеческий рост. Каждый нес в руке небольшой чемоданчик, пишущую машинку. Хольц — два кофра с фотоаппаратурой.

Кларк, поотстав, шел под руку с Ингой.

Группу «Совесть мира» снимали фотокорреспонденты. Один из репортеров подбежал к Кларку.

— Скажите, мистер Кларк, что самое главное в работе журналиста?

Кларк, не задумываясь, ответил:

— Жена.

Инга, довольная, подмигнула корреспонденту.

— Нет, серьезно,— запротестовал репортер.

— Я очень серьезно,— подтвердил Кларк.

Они подошли к пункту проверки, где ручные вещи бросали на конвейер под рентген, а самих пассажиров пропускали через магнитную подкову.

Дальше провожающим путь был закрыт.

— Ну вот,— вздохнула Инга.

Кларк старался держаться бодро.

Тревожно заверещал звонок магнитной установки. Дежурный, стоявший рядом с ней, остановил Стэннарда.

— Что такое? — встревожился тот.

— У вас есть что-то металлическое,— сказал дежурный. — Посмотрите в карманах, может быть, мелочь, ключи.

— Это звенит его железная воля,— улыбнулся Кларк.

— Ты сегодня остришь напропалую,— заметила Инга,— с чего бы это?

Кларк притянул ее к себе, поцеловал.

— Они все мне завидуют,— объяснил он, кивая на друзей. — Мы договорились, что жены провожать не будут, но у меня хватило смелости стать предателем. Ты сегодня очень хорошо выглядишь.

— Ладно, ладно, «совесть мира».

Подошел Максвелл, тоже обнял и поцеловал Ингу.

— Веди себя прилично,— сказал он ей и хлопнул по плечу Кларка: — Ну, пошли.

— Айда,— ответил Кларк, и они прошли за стеклянную перегородку.

Инга прислонилась к ней и смотрела, как удаляется Кларк. Раза два он обернулся и помахал шляпой.

Сквозь магнитную подкову прошел человек с портфелем «атташе» в руках. Он тоже обернулся и внимательно посмотрел на Ингу, прижавшуюся к стеклу.

Это был Седьмой, руководитель операции «Глобус».

В просторном салоне первого класса Кларк смотрел в окошко иллюминатора.

Его тронул за плечо Максвелл.

— Инга у тебя сегодня великолепно выглядит

— Правда? — сразу оживился Кларк.— По-моему, тоже очень хорошо выглядит.

Взгляд его упал на портфель «атташе», который лежал на коленях у соседа.

— Будьте любезны положите ваш портфель под сиденье, — сказала стюардесса нежным голосом и с такой обворожительной улыбкой, будто просила пассажира купить ей манто за двадцать тысяч долларов. — Или, если хотите, я поставлю его в багажное...

— Нет, нет,— сказал пассажир. — Я положу его тут. — Он вскинул глаза на Кларка.— Всегда мечтал с вами познакомиться, господин Кларк. Меня зовут Джимми Браун.

— Очень приятно, мистер Браун,— с давно вылепленной для таких случаев улыбкой ответил Кларк. Он привык к подобным знакомствам.

— Вы на Гранатовые острова?

— Да.

— Ох, беспокойное место. Насчет зубной щетки вы отлично сказали. Такой неожиданный образ.

— Спасибо,— улыбнулся Кларк.

Гигантский «Боинг-747», похожий на летающего дельфина, под крутым углом уходил в небо, таща за собой длинные хвосты густого черного дыма.

B квартире Кларков Инга на кухне готовила себе кофе. Налила из стеклянного кофейника черной жидкости а чашку. Посмотрела на часы. Подошла к телевизору. включила его. Послышалось окончание какой-то рекламы, затем диктор сказал: «Вечерние новости с Беном Морганом, заменяющим Фрэдди Кларка. А также Билли Брус в Вашингтоне, Майкл Стеффенсон в государственном департаменте, Стив Маршалл в Тегеране. На экране появился Бен Морган. Он говорил быстро и четко: «Здравствуйте. Сегодня истекает десятый, последний день поездки по Республике Гранатовых островов группы журналистов «Совесть мира», в состав которой входит наш известный комментатор Фрэдди Кларк».

На экране появился Фрэдди Кларк. Инга рукой, в которой держала чашку кофе, сделала движение,будто чокнулась со своим мужем.

«Откровенно говоря, я не могу сообщить вам ничего нового о положении здесь,—сказал Кларк. — Оно сложное. Страна переполнена слухами. Со дня на день, например, ожидают высадки иностранных вооруженных сил, причем в открытую говорят об американских силах. Но когда высадка, где — неизвестно. Прямых доказательств, что она будет, мы не встречали. Однако положение здесь все-таки чрезвычайно тревожное. Ведь даже гражданская война а этом одном из самых напряженных районов земного шара, где перекрещиваются интересы слишком многих государств, чрезвычайно опасна для всего мира».

На экране возникли кадры бурной уличной демонстрации. Голос Кларка продолжал комментировать: «Конечно, эмоции этих людей неподдельны. Они требуют прекращения вмешательства Соединенных Штатов в дела страны. Но вот что сказал нам сегодня американский посол в Республике Гранатовых островов...»

На экране — кабинет американского посла. Он сидел за кофейным столиком, спокойный, улыбчивый, респектабельный. Вокруг него расположилась вся группа «Совесть мира».

«В наше время, — говорил посол,— не очень образованные люди предпочитают объективной информации стереотипы. В этой стране стереотип ходит такой: «Все, кто не согласен с нынешними порядками в стране, все связаны с ЦРУ». Причина тут не только в коммунистической пропаганде, но и, как бы сказать мягче, в не очень интеллигентных, что ли,— посол улыбнулся и отхлебнул кофе из чашечки,— действиях ЦРУ в различных регионах в прошлом. И хотя все это, повторяю, в прошлом, стереотип мышления остался».

На экране снова появился Бен Морган.

«Весь сегодняшний день группа «Совесть мира» провела на острове Баланг — в последнем пункте своего маршрута. Оттуда вечером она вылетает на местном самолете в столицу республики, где на аэродроме ее ждет «Боинг-747». Он немедленно доставит журналистов в Нью-Йорк. Завтра 1 марта, вечером в здании ООН состоится их пресс-конференция. А после нее начнется заседание Совета Безопасности. У нас есть еще много интересного для вас, но после очередного рекламного ролика. Не выключайте своих телевизоров.»

Инга отвернулась от экрана и с чашкой в руках пошла из кухни. Вдруг остановилась, выронила чашку, попыталась удержать равновесие, но не смогла и медленно опустилась на пол...

В комнате пел развеселый дуэт:

«Селедку в сметане

Не едят пуритане...»

Аэродром в Баланге был маленьким и пыльным. Травы совсем не было видно, а земля потрескалась. Даже сквозь подошвы ботинок ощущался горячий асфальт. Журналисты из «Совести мира» шли к самолету. Они изменились за эти десять дней. Загорели, похудели и были одеты на тропический манер — в рубашках, легких брюках, шортах. Почти на всех были темные очки.

Несколько местных официальных лиц подвели журналистов к самолету, быстро распрощались и ушли: никому не хотелось томиться на жаре.

Самолет был маленький и старый. На плоскостях болтались какие-то подозрительные тряпочки и ленточки. То ли самолет ими украшали, то ли перевязывали.

— Боже мой, какая прелесть!— восхитилась Катлен и даже всплеснула руками.— Где вы достали эту птичку? В магазине подержанных воробьев?

Возле самолетика стоял пилот в кожаной куртке. Он тоже был маленький и весь какой-то взъерошенный. Но держался с достоинством.

— Воробей,— птичка маленькая,— сказал он спокойно,— но у него все есть, мадемуазель... Самолет как самолет. Долетим.

По хлипкой алюминиевой лесенке они полезли в салон. Там оказалось как раз шесть мест. Точнее, пять, потому что Кларк сел в кресло второго пилота.

— Да тут и лететь-то всего два часа,— сказал летчик.

— Боже мой, два часа! — завала глаза к небу Катлен.

Mopp дотронулся до обшивки самолета и принялся дуть на палец.

— Если мы не взлетим немедленно,— сказал он,— то через пять минут превратимся в печеную «совесть мира». Кто-нибудь когда-нибудь пробовал запеченную совесть?

— Преснятина,— предположил Стэннард.

— А получше драндулета нам не нашлось?— спросил Максвелл.

— Драндулеты получше сейчас нужны для другого,— строго ответил пилот,— вы же знаете, какое у нас положение.

— Два часа до столицы,— примялся считать Максвелл, глядя на часы,— час пересадка, еще десять часов до Нью-Йорка, час от аэродрома до города, час на мытье шеи. Наша пресс-конференция через восемнадцать часов.

— Д о л ж н а быть — поправил суеверный Стэннард.

— Я двадцатый,— сказал пилот в микрофон.— Прошу разрешения на взлет. Прием.

Диспетчер в здании аэропорта взглянул на летное поле, на безоблачное жаркое небо и ответил в свой микрофон:

— Двадцатый. Взлет разрешаю.

У стеклянных дверей скромного здания аэровокзала стоял человек, национальность которого трудно было бы определить. Его можно было принять и за европейца-южанина и за местного. Звали его Билл Фарадж. Фарадж видел, как игрушечный самолетик разбежался по взлетной дорожке, замелькав разноцветными ленточками и тряпочками, и поднялся в воздух. Он подождал, пока самолетный крест вначале стал крестиком, затем растаял в небе. После этого быстро прошел к стойке, над которой висела вывеска «Телеграф и телефон», сунул голову о пластмассовую полусферу на стене, похожую на открытую пасть льва, снял трубку телефона, висевшего там, и набрал номер.

* * *

В салон командира крейсера нашел морской офицер и, откозыряв, сообщил:

— Они улетели.

— Это точно? — спросил Седьмой, поднимаясь со стула. — Ошибки быть не может?

— Визуальные данные продублированы. Они в воздухе уже восемь минут.— Офицер посмотрел на часы.— Через десять секунд выйдут из зоны по северному направлению.

— Ну что ж, начнем? — Седьмой оглянулся на командира крейсера.

Тот поднялся со своего места.

Седьмой нажал кнопку переговорного устройства и сказал в микрофон довольно буднично:

— «Глобус». Десятисекундная готовность.

На разных мониторах замелькали цифры — 10... 9... 8...

— 7... 6... 5...

В кабине пилота военного самолета — 4... 3... 2...

В кабинете директора ЦРУ... — 1.. 0...

И сразу забурлила вода под кормой десантного судна. По взлетной дорожке разбежался и поднялся в воздух десантный самолет. За ним выруливал следующий.

* * *

Вдоль ребристой стены фюзеляжа сидели рядком парашютисты От каждого тянулся шнур к проволоке под потолком. Судя по лицам, десантники были из местных. Однако они были разбиты на пятерки. Пятеро местных, затем американец, снова пятеро местных и снова американец.

— Минутная готовность, — скомандовал штурман в микрофон.

Игрушечный самолетом, в котором летели журналисты, вдруг затрясло, как таратайку на ухабах.

— Что случилось? — спросил задремавший было Кларк.

— Грозовой фронт,— сказал пилот

— Вам разве не давали погоды? — спросил Кларк.

— Дали,— мрачно усмехнулся пилот. Только метеорологи — народ скрытный. Жене — и то правды не скажут.

Самолетик тряхнуло сильней. За иллюминаторами молния распорола темное небо. Журналисты тревожно прильнули к стеклам. По ним ползли водяные струи.

— Н-да, ничто так не украшает газетную полосу, как хороший некролог,— задумчиво сказал Стэннард.

— Ну, из нас слепят шикарный,— потирая ушибленную голову, отозвался Mopp. — Украшение для всех солидны газет. Интересно, сколько отвалят полос?

— Не обольщайся,— сказала Катлен. — Кларку — полосу. Максвеллу — три колонки, всем остальным — сто строк.

— У русских есть такое понятие — «братская могила»,— сказал Кларк,— это будет братский некролог.

— Жаль, я не оставила в редакции фотографию, где я в зеленой шляпке,— сказала Катлен.

Так они острили, не очень представляя себе размеры опасности, а не на шутку встревоженный пилот твердил в микрофон:

— Я двадцатый... Вызываю триста... Я двадцатый... Вызываю триста... Прием...

— Здесь триста, — раздался в ответ металлический голос, прерываемый разрядами, —вас плохо слышно, вас плохо слышно, здесь триста. Прием.

— Я двадцатый, попал в грозу, попал в грозу!—кричал пилот...

Еще раз ударила молния, самолетик тряхнули сильней, чем прежде, и треск в наушниках прекратился.

— Я двадцатый! Я двадцатый!..

Пилот снял наушники, тряхнул для верности, еще раз приложил к уху и объявил:

— Рации капут. Будем возвращаться.

— Нам нельзя возвращаться, — сказал Кларк.— У нас все расписано по часам.

— Тогда садитесь на мое место и лезьте в тучу.

— А обойти? — предложил Кларк

— Что обойти? — поднял брови пилот.— Без рации? Тут бы обратно в Баланг попасть...

И он заложил крутой вираж.

— Завтра в Нью-Йорке наша пресс-конференция,— неприязненно глядя на пилота, сказал Кларк.

— Лучше отложить пресс-конференцию на послезавтра, чем навсегда, — ответил тот.

— Это, положим, верно,— согласился Mopp.

— Вот вам не надо было считать часы,— проворчал Стэннард.

— Везет мне с этими Гранатовыми! — в сердцах сказал Кларк.— Во время войны еле выбрался отсюда. Через тридцать пять лет попал, и снова...

— Значит, снова выберемся,— сказал Максвелл.

— Должны выбраться,— поправил Стэннард.

Пассажиры с тревогой смотрели то в иллюминаторы, то на пилота. Только Хольц кажется, не обращал внимания на происходящее. Прикрыв глаза, он продолжал дремать или делал вид, что дремал.

Катлен мельком взглянула на побледневшего Moppа.

— Конец света! — покачал головой тот, но все-таки заставил себя улыбнуться.

Штурман десантного самолета нажал кнопку, и в салоне, где сидели парашютисты, замигала синяя лампа. Открылась дверь фюзеляжа, и один за другим солдаты начали вываливаться в ночь.

Кто-то из местных испуганно уперся.

Командир пятерки — здоровенный американец, идущий вслед за ним, поднял его, как котенка, и выбросил из самолета. Послышался крик.

В черном небе при вспышке молний возникали силуэты парашютов. Один за другим приземлялись десантники. Вместе с ними падали на землю первые крупные капли дождя. Через несколько секунд он уже лил, как выражаются американцы, с кошками и собаками, быстро гася шелковые купола.

Уткнулась в берег десантная баржа, из нее выскочили солдаты, за ними выехала несколько «джипов», затем из чрева баржи выполз легкий танк.

Часовой у здания аэропорта беспокойно вертел головой. Что-нибудь увидеть или услышать отчетливо ему мешала плотная пелена дождя. Неожиданно две руки сзади набросили ему на горло тонкую нейлоновую нить, и голова его безжизненно повисла.

По залу аэровокзала бежали с автоматами наперевес солдаты. Американцы и местные вместе. С них текла вода.

Несколько команд, и зал оцеплен. Кучку людей — пассажиров и служащих аэропорта — загнали в угол, заставили лечь на пол, направили на них дула автоматов. Все это без выстрелов.

Группа автоматчиков бесшумно ворвалась в диспетчерскую аэропорта. Диспетчер испуганно обернулся, бросился к радиопередатчику. Один выстрел из пистолета, и диспетчер повалился на пол.

Там что-то происходит,— сказал пилот, сидевший рядом с Кларком, вглядываясь вниз, где должен был быть аэродром Баланга.— Не понимаю, что, но что-то там происходит!

Игрушечный самолетик, освещал себе дорогу слабыми фарами, шел на посадку. Вот он коснулся земли.

Высокий американский сержант в каске, покрытой веревочной сеткой, и в масккомбинезоне озабоченно говорил в «уоки-токи»:

— Да я и сам не понимаю, откуда тут мог взяться самолет. Что?.. Да, сэр... Слушаю, сэр!

И, сделав знав солдатам следовать, за ним, побежал к месту посадки.

Самолет все медленнее и медленнее катился по земле, освещая себе дорогу фарами, и когда остановился, то на самом краю темноты перед ним вдруг выросли фигуры солдат, наставившие на него автоматы.

— Вот оно, началось,— сказал пилот тихо.

— Мятеж?— задохнулся Mopp.

— Какой мятеж! Разве не видите? Иностранцы.— Пилот вынул из заднего кармана пистолет.— Американский десант.

— Спрячьте,— скомандовал ему Кларк. Вглядевшись в солдат, которые, не опуская автоматов, приближались к самолету, он сказал: — По-моему, это то самое, о чем говорилось в Совете Безопасности. Хольц, снимайте.

Хольц молча щелкнул затвором фотокамеры — раз, другой, третий.

— Эй, в самолете,— раздалась снизу команда.— Руки на затылок, и по одному спускаться!

— Если вы действительно честные люди,— сказал пилот,— вы немедленно сообщите об этом в свои газеты... Сообщите!

Ему никто не ответил.

Журналисты стояли на поле под дождем, окруженные автоматчиками. С ними стоял и пилот.

— Кто такие? — спросил давешний сержант и повел по лицам лучиком света от карманного фонаря. Журналисты стояли, как и было приказано, с руками на затылке. Вместе с ними стоял пилот. Наконец лучик уперся в лицо Кларка.

— Постойте, это же...— пробормотал сержант удивленно.

— Ну, ну, смелей,— сказал Кларк,— кто я?

— Фрэдди Кларк,— выпалил сержант радостно и тут же спохватился. — То есть нет, я не знаю ... кто такие?

— Узнал, — сказал Кларк. — И я тебя узнал, дорогой мой соотечественник. — И уже властным тоном продолжал. — В общем, так, ты меня знаешь, мы журналисты. Посланы сюда с важной миссией, веди нас немедленно на телеграф.

— Но я...

— Никаких но. Ты что, не видишь, кто я?

— Вижу.

— Веди.

— А они? —показал он автоматом на других.

— Со мной,— сказал Кларк. — Журналисты.

— Все?

— Все.

Под дулами автоматов они пошли к зданию аэропорта.

— Смотри ты,— сказал одни из американских солдат другому. — Сам Фрэдди Кларк с нами.

— А говорили — полная секретность,— пожал плечами другой.

— Значит, так задумано, — многозначительно сказал третий.

Отставший сержант говорил в «уоки-токи»:

— Или я сошел с ума, или к нам прилетел Фрэдди Кларк, ну, этот ... телевизионный ... знаменитый...

Mopp незаметно толкнул в бок Максвелла.

— Надо с ним что-то делать,— шепнул он, показывая глазами на пилота, который шел вместе с ними.

— Молчи, иначе его убьют,— одними губами ответил Максвелл.

— Ты посмотри на него,— не унимался Mopp — Если он вдруг начнет стрелять — нам всем каюк.

Он поотстал немного от Максвелла, приблизился к пилоту и сделал чуть заметный знак рукой — беги, мол.

У самого здания аэропорта пилот вдруг резко прыгнул я сторону и побежал.

Сержант, выхватив пистолет, выстрелил несколько раз вслед. Один из солдат побежал за пилотом Но, сообразив, что догонять в этой стене проливного дождя бессмысленно, остановился и с остервенением принялся нажимать курок автомата, посылая в дождь очередь за очередью, пока там впереди не раздался человеческий крик...

В салоне крейсера Седьмой кричал в трубку телефона:

— Да вы понимаете, что говорите?! Я же спрашивал — проверили или нет?! Из всего, что могло случиться, это самое страшное. Что я теперь скажу Первому?!

Он положил трубку и сказал тихо самому себе:

— Как я доложу об этом Первому?..

В кабинет к директору ЦРУ вошел шифровальщик и протянул телеграмму.

— Давайте,— сказал директор. Он быстро прочел шифровку и отдал Третьему, сидевшему напротив него: — Седьмой предлагает радикальное решение. Он не видит другого выхода. Он предлагает пустить слух, что они разбились во время грозы...

— М-да,— сказал Третий, в свою очередь, просматривая телеграмму.— А может быть, действительно это тяжелый, но единственный выход?

Директор откинулся в кресле, закрыл глаза и набрал в рот воздуху, будто перед прыжком.

— Запишите ответ,— кивнул он стенографисту.

Тот приготовил ручку.

— Высшая секретность. Только для глаз адресата. По прочтении уничтожить. — Затем сделал паузу и, глядя на Третьего в упор, начал диктовать: — Вы идиот — да, да, так и пишите,— подтвердил он, все не отводя глаз от Третьего. — Вы идиот! Восклицательный. Нет, лучше точка. Точка спокойнее. Точка. Журналистов изолировать. Точка. В местном отеле, по возможности в хорошем. Точка. А то ведь в волчью яму бросят — это не пишите. Дальше. Охрану поставить из местных. Точка. Ничего не предпринимать. К вам вылетает Питер Калишер. Он займется корреспондентами. Слушаться всех его указаний. Операцию продолжать максимальными темпами. Подпись. Все.

Директор откинулся в кресле и закрыл глаза. Шифровальщик был уже у двери.

— Стойте,— директор говорил, не открывая глаз,— вычеркните там насчет идиота. Ему еще работать. Я скажу ему об этом сам. Позже.

Шифровальщик вышел.

— Радикальное решение с Кларком! — Директор покачал головой.— Растерялся... Надо бы менять Седьмого. Но сменить сейчас — значило бы растеряться еще больше.—Директор открыл глаза.— Как он не понимает! Кларка видели десятки наших. Да разве можно предлагать такое?! Наверняка узнали... Радикальное решение! Это бы выплыло, выскочило бы, как шарик пинг-понга из воды. Я все-таки зря вычеркнул насчет идиота ...

Директор с раздражением смотрел на Третьего.

* * *

— Рад, что вы согласились приехать.

— «Согласился»! Прибежал кто-то из ваших, вытащил меня из сухой постели, пинком в зад втолкнул в самолет, потом в вертолет — и это называется «согласился»?

Говоря это, Калишер с трудом устроил свое грузное тело в кресле за столом и вопросительно посмотрел на Седьмого.

— Значит, так...— начал было тот, но Калишер перебил:

— В общих чертах ситуацию знаю. Меня просветили. Значит, так.— Его заплывшие глазки смотрели на Седьмого серьезно и внимательно. — Затребуйте досье из центра — все, что есть, о каждом из них: привычки, любимые блюда, у кого что болит, какие женщины нравятся и так далее. Немедленно. Это раз. Мне нужен умный помощник из местных. Это два. Пока все.

— Умный? — переспросил Седьмой.

— Понимаю. Ваши местные союзники не гении. Но одного-то способного парня достать можно?

— Хорошо,— сказал Седьмой

— Еще. Каждый день свежие газеты из Нью-Йорка, Вашингтона, Парижа, Лондона.

— Но для этого нужен реактивный самолет,— возразил Седьмой. — Это обойдется...

— Если операция провалится, это обойдется еще дороже,— перебил Калишер и посмотрел на часы.— Сейчас семь утра. До девяти я попробую поспать. В девять у меня должны быть досье и помощник. До одиннадцати я буду думать.

— До одиннадцати?! —почти возмущенно произнес Седьмой.— А поскорее?

— Когда меня торопят,— сказал Калишер ласково,— я обычно говорю: милые мои, в моем механизме есть еще одна скорость, но она медленнее.

— Хорошо,— с усилием согласился Седьмой.

— Да, вот еще,— вспомнил Калишер. — Пусть мне кто-нибудь расскажет все о хозяине отеля, прислуге и так далее.

— Хозяина здесь мет, только управляющий с сыном и какой-то дамой. Местная прислуга убежала в джунгли, как и все население города,— ответил один из подчиненных Седьмого.

— Как убежали? А кто же приветствует вас, освободителей?— весело спросил Калишер

Собеседники игнорировали вопрос.

Толстяк рассмеялся :

— Это была шутка. Шутка старого циника. Кстати, в семь утра циник привык завтракать.

— Не знаю, чем кормить вас, господа,— сказал Астахов, управляющий отелем, журналистам.— Последние продукты кончились вчера. Я как раз сегодня собирался делать закупки, но вот видите... Только вино и бананы. Банановые лепешки, если хотите...

— Разве, господин управляющий, у вас не было других постояльцев? —спросил Максвелл.

— Какие тут постояльцы!

— Только я приехала два месяца назад на неделю,— сказала Мэри,—да застряла. Дура.

— Надолго?— спросил Стэннард равнодушно.

Мэри мельком взглянула на Астахова:

— Кабы знать...

— В порядочном отеле запасы не кончаются,— сказал Морр,— поищите там у себя.

— Сдается, это не отель, а скорее тюрьма,— ответил Астахов сухо.

— Он же вам говорит: запасы кончились,— вскипела Мэри.— Часовой не пускает в город. Ничего, посидите на диете.

— Диета, мадам,— сказал Стэннард,— это, как известно, победа силы воли над размером задницы. Но собственной воли. В данном же случае речь идет о чужой. Что не одно и то же.

— Господин Астахов, судя по фамилии, вы русский?— спросил Кларк.

— Я родился в России,—ответил управляющий.— Родители увезли меня ребенком после революции

— Как же вас занесло сюда?

— Долгая история...

— Есть такое прекрасное русское блюдо: чач-лык,—мечтательно произнес Стэннард.

— Грузинское,— поправил Кларк.

— Вы бывали в России, мистер Кларк?— удивился Астахов.

— Я работал там корреспондентом сразу после войны. Между прочим, русские спасли мою жену.

— Она русская? — еще более удивился Астахов.

— Немка.

— Русские спасли немку? — поднял голову от фотоаппарата Хольц.

— Они освободили Ингу из лагеря в Германии.

— Ну, так банановые лепешки или что?— спросила Мэри нетерпеливо.

— Слушайте, мисс Мэри, а почему вы всех нас ненавидите? — полюбопытствовал Стэннард.

— Ненавижу? В тропиках нельзя ненавидеть, это отнимает силы. Так мне объяснил мистер Астахов.

— А любить?— спросила Катлен.— Любить в тропиках можно?

Мэри не удостоила ее ответом и ушла на кухню.

— Партию в пинг-понг, молодой человек? Перед завтраком, а? — предложила Катлен Игорю.

Kaлишер лежал на диване в своей каюте и просматривал машинописные тексты, телеграммы, рулончики телексов. На диване, на полу и даже на его груди в беспорядке валялось множество прочего бумажного хлама.

— «Совесть мира»,— пробормотал Калншер, переворачивая какую-то страницу. — Странные же нынче представления о совести.

Раздался стук в дверь.

— Да.

В каюту вошел Фарадж.

— Мне было приказано явиться к вам, господин Калишер.

— Зачем?

— Я ваш помощник.

— Ах, помощник!— обрадовался Калишер.— Умный помощник. Да, да. Как зовут?

— Билл Фарадж Хуа.

Калишер вскинул голову.

— Билл Фарадж Хуа?— произнес он медленно, будто рассматривая странное имя со всех сторон. — Это что же — продукт любви разных континентов? Я ведь просил местного.

— Мать местная. Отец — китаец.

— Пекинский?

— Он умер,— уклонился от ответа Фарадж.

— А Билл — это, значит, просто тяга к американским джинсам?

Помощник молчал.

— Ну ладно, на худой конец сойдет. Только так, Хуа мы опустим, Билла забудь, оставим одного Фараджа. Это тебе будет и имя и фамилия.

— Да, сэр.

— Ну, садись, Фарадж,— сказал Калишер. Он поднялся с дивана и пошел к столу плеснуть себе содовой.— Нам, видишь ли, предстоит разыграть с тобой один небольшой, но весьма своеобразный психологический этюд...

Mopp некоторое время мрачно наблюдал за игрой Катлен и Игоря в пинг-понг, затем вдруг резко поднялся и приблизился к часовым, неподвижно стоявшим у двери, ведущей к выходу.

— Ну что вы здесь стоите? Мы свободные люди, понимаете? Не граждане этой страны. Делегация ООН. Ты слышал, что такое ООН?!

Часовые стояли неподвижно

Все оторвались от своих занятий, следя за этой сценой.

— Ну, отвечай!..

— Вы в десятый раз уже спрашиваете, Эдвард. Он же не понимает,— урезонил Кларк Морра.

— Или делает вид,— возразил Mopp. Теперь он обращался ко всем: — Вас будто выжали! Шашлык, пинг-понг, картиночки. Фрэдди! Гарри! Вы были героями этих самых джунглей, выбирались из невероятных ситуаций! А теперь висим, как куклы на гвоздике.

Кларк ответил без раздражения:

— За дверью еще четверо солдат. И под каждым окном по одному. У вас есть что предложить?

Mopp махнул рукой и сел к столу.

Возобновилась игра в пинг-понг.

— Что это за история в джунглях? — спросил Игорь Катлен между двумя ударами.

— Неужели не знаете?— удивилась она.— Ваша подача... Во время второй мировой войны над этими самыми Гранатовыми островами японцы сбили самолет, в котором летел Кларк. Он был тогда начинающим радиорепортером, но уже очень популярным. Все погибли, а он остался жив. И месяц выбирался из джунглей. Под звуки танго — его магнитофон уцелел. Когда решил, что ему не выбраться, записал на пленку послание к человечеству... Насчет фашизма, войны и все такое. Ничего, с душой. Но выжил.

Игорь поймал шарик пинг-понга и внимательно слушал Катлен.

— Его подобрали американские солдаты почти мертвым. В роте, которая его спасла, оказался Максвелл. Он и написал о нем первым. Напечатали все газеты. А послание к человечеству гоняли по всем радиостанциям союзников. Вместе с тем танго. Теперь во всех хрестоматиях по журналистике: «Фашизм рождается на маленьких сделках с собственной совестью». Ну и насчет того, конечно, что война — бяка, недостойная человека... Так что, будем играть?

Игорь ударил по мячу ракеткой.

— С тех пор он и стал жутко знаменитым. На все времена. О нем даже фильм сделали. Дерьмовый, правда. Разве его сыграешь — такую глыбу... Оп-па! — Катлен сильно ударила по шарику, он, отскочив от стола, попал в Эдварда Морра.

... — Слушай, Фрэдди...— Максвелл положил руку на плечо Кларку.— До операции осталось еще четыре дня... Мы обязательно улетим сегодня. Вот увидишь. Они не посмеют нас держать.

— Русский, который оперировал Ингу в сорок пятом в Москве, сказал, что спас ее я, потому что был с ней...

Кларк снова снял телефонную трубку и принялся стучать по рычагу...

* * *

На операционном столе лежала Инга, обложенная простынями. Глаза закрыты. Вошел Фуллер а зеленом бумажном (на один раз), будто жеваном хирургическом халате и такой же шапочке. Взглянул на экраны мониторов с предоперационными данными, покачал головой. И тут же с радужной улыбкой подошел к столу:

— Здра-авствуйте, моя дорогая. Ну и погодка сегодня, скажу я вам!..

Инга ответила ему подрагиванием век.

— Ну что ж. Начнем, благословись... Операция сама-то по себе пустячная...

Инга пошевелила губами. Доктор не расслышал, нагнулся к ней.

— Я в вас верю,доктор,— сказала она тихо.—У вас глаза щедрые...

Фуллер выпрямился. Засмеялся трескуче:

— Щедрые? Это еще что за штучки! Хотите всю ответственность — на меня? Не-ет, дорогая, будем вместе бороться! Только вместе! А то видели — глаза щедрые... Ах, хитрющая!

Приговаривая так, доктор уже действовал: кивками и движениями рук отдавал распоряжения.

Анестезиолог поднес к ее лицу маску.

— А Фрэдди... Фрэдди успеет?— спросила Инга.

— Конечно, успеет,— сказал Фуллер веселым голосом, но глаза смотрели жестко.—Что там слышно — вылетел он?— спросил он нарочито громко и бодро, ни к кому не обращаясь.

— Вылетел,— ответила сестра ему в тон бодро и тоже громко.

— Ну вот, видите,— сказал доктор, наклонившись к Инге, затем выпрямился и потребовал властно: — Шприц...

...Mopp подошел к Астахову, перетиравшему стаканы за стойкой бара.

— А вы уверены, мистер Астахов, что ваш Абу передал вчера телеграммы?

— Если с ним ничего не случилось.

Подошедший Игорь подтвердил:

— Абу — честный парень. Мы с ним дружили с детства.

— Серьезная гарантия,— с иронией отозвался Mopp.— Почему же он не вернулся?

— Ушел в джунгли,— предположил Игорь,— как весь город.

— А вы что же не ушли?— недобро бросил Mopp.

Подошел Максвелл.

— Я вот о чем хотел вас спросить, молодой человек. Ведь у вас там есть друзья?..

— В джунглях? Нет,— вместо Игоря ответил Астахов.

— Немного, но есть,— возразил Игорь.

— А связаться с ними?

Игорь не успел ответить.

— Пойди, пожалуйста, помоги Мэри на кухне. Ей трудно одной.

— Сейчас, папа.

— Я говорю, пойди и помоги Мэри,— сказал Астахов тверже.

Хольц, стоявший у окна, произнес спокойно:

— Ну вот, кажется, к нам идет начальство.

В холл гостиницы вошел Фарадж в сопровождении нескольких автоматчиков из местных в маскировочных комбинезонах. Часовые отдали ему честь. Автоматчики остались рядом с часовыми, а Фарадж прошел а середину холла. Он был холоден и официален.

— Здравствуйте, господа, мое имя Фарадж. Я сотрудник отдела прессы временного революционного правительства. Пришел к вам по поручению премьера Фарутдина. Прошу садиться...

— Спасибо, — скривил губы Mopp.— Нас посадили еще вчера.

Фарадж не реагировал на шутку.

— Фотоаппараты, магнитофоны убрать,— он небрежно потряс кистью руки, будто отгоняя мух,— лучше и блокноты... Останутся только господа журналисты.

Астахов и Игорь ушли. Мэри замешкалась.

— Вы журналистка?— обратился к ней Фарадж сухо.

— До этого не докатилась...— заверила Мэри к ушла вслед за Астаховым.

Журналисты выжидающе смотрели на гостя. Кларк — набычившись, Mopp — готовый взорваться каждую минуту, Максвелл — с любопытством, Катлен, кажется, не без кокетства, Стэннард протирал очки, и определить выражение его близоруких глаз было трудно. Хольц, как всегда, оставался невозмутимым.

Фарадж обвел всех взглядом.

— А где же седьмой ваш коллега?

— Нас шестеро,— сказал Кларк.

— Да? А мне показалось, что...

— Скажите, по какому праву вы держите нас?..— перебил его Кларк.

— Мне поручено,— в свою очередь, перебил Фарадж, и голос сотрудника печати звучал властно к недружелюбно,— выразить вам, господа, недоумение правительства республики и лично премьера содержанием телеграмм, которые вы собирались отправить ночью в Нью-Йорк.

— Почему собирались? — вскинул голову Кларк.— Мы отправили их.

— К счастью, нет.

— Перехватили?! — бросил Mopp.

— Нет, просто не было связи. Вам посчастливилось.

— Нам?!

— Да, потому что в этих телеграммах все ложь — от начала до конца. Наше восстание народное, а вы пишете о каких-то иностранных офицерах, иностранном снаряжении...

— Вот что,— решительно остановил Фараджа Кларк.— Ваш совет министров может недоумевать, сколько ему угодно. Но прежде всего он обязан освободить нас из-под стражи и предоставить нам связь с Нью-Йорком.

— Как раз об этом я пришел с вами говорить,—ответил Фарадж.— Вы получите свободу немедленно, как только исправите свою ошибку и окажете помощь восставшему народу.

— Какую помощь, какому народу?— насмешливо спросил Максвелл.

Из комнаты Астахова донесся звук кларнета.

— Что это?— вздрогнул Фарадж.

— Управляющий,— пояснил Стэннард.— Он у нас музыкант...

— Вы должны подписать коллективное заявление для крупнейших газет мира,—сказал Фарадж.

— О чем заявление?—спросил Mopp.

— О том, что в восстании на Баданге участвует только народ этой страны, возглавляемый повстанческим правительством. Никакого иностранного вмешательства нет.

— А если мы не подпишем такого заявления?— спросил Кларк.

— Правительство Фарутдина не отвечает за вашу судьбу.

Раздался звонкий смех Катлен. Она приблизилась к Фараджу.

— Вы наивный человек, наш симпатичный сотрудник отдела прессы. Стоит мистеру Кларку да и всем нам в течение двух дней не передать очередных корреспонденций, наши редакции поднимут такой международный тарарам, что вам и вашему правительству...

— Вы находитесь в центре революционного восстания,— прервал ее Фарадж.— Если народ узнает о содержании клеветнических телеграмм, которые вы собирались послать в свои газеты, никакой тарарам не спасет вас от пули, мадемуазель...

— Да вы понимаете, что говорите? — ужаснулась Катлен.

— Мне приказано передать, что это не касается только одного из вас.

— Кого?— спросил Кларк быстро.

— Мистера Дугласа, Джеймса Дугласа.

Журналисты с удивлением смотрели на Фараджа.

— В его телеграмме ничего не было сказано об иностранных инструкторах.

— Какой Дуглас? Среди нас нет такого,— сказал Mopp.

— Есть. Вот его телеграмма.

Фарадж вынул из портфеля два листка бумаги и, посмотрев на них, сказал:

— Судя по шрифту, он печатал ее на машинке мистера Стэннарда. Или мистер Стэннард — на его.

Все обернулись к Стэннарду.

— Ах, это!— неловко засмеялся тот. — Фу ты, я только сейчас сообразил, о чем речь. Ну, это чепуха. Эго, так сказать, мой псевдоним. Я пищу под двумя фамилиями—Стэннард и Дуглас.

— Не понимаю,— поднял брови, Кларк.

— Как Стэннард я член нашей группы, корреспондент моего агентства, а как Дуглас я частное лицо, пишу для ряда других газет в разных странах. Свои, так сказать, впечатления, что ли...

— Ну вот, а вы говорили шестеро,— сказал Фарадж.— Теперь все в порядке.

Возникла тяжелая пауза. Стэннард попытался обратить дело в шутку.

— Так я могу собирать его вещички?—Он подмигнул своим коллегам.— Ну, этого... Дугласа... Или уж пусть остается с нами?..

— Ладно. Острить будем позже,— отрезал Кларк.— Подытожим. Вы требуете, чтобы мы все подписали заявление, будто в событиях на острове Баланг не принимают участие иностранцы. Если мы не подпишем, то вы не отвечаете за нашу безопасность. Taк?

— Так,— ответил Фарадж.

— Хорошо,—сказал Кларк,— при вас я спрашиваю своих коллег.— И он обернулся к ним:— Кто из нас подпишет такое заявление? Прошу обозначиться.

Молчание,

— Стэннард?

— А почему?— обиделся тот.— Я как все.

— Значит, нет желающих? Ну вот. Что будем делать?— обернулся Кларк к Фараджу.

— Этот вопрос вам надо задать себе самим. Я хотел кончить дело миром. Не получилось.

Фарадж подал знак солдатам. Те направили на журналистов автоматы. Один из них, командир группы, резким голосом подал какую-то команду, Фарадж сделал несколько шагов в сторону, принял стойку «смирно» к объявил официально:

— По поручению революционного правительства вы арестованы за клевету на восставших и будете преданы трибуналу. Вас переводят в полевую тюрьму.

— Руки на шею!— резко закричал командир группы.

Солдаты окружили узников плотным кольцом и привились подталкивать их к выходу.

— Я никуда не пойду — сказала Катлен.— Какая тюрьма, какой трибунал! Вы с ума сошли!

Командир автоматчиков замахнулся на нее прикладом.

Из комнаты управляющего выскочил Игорь к бросился на офицера.

Через секунду сын управляющего лежал на полу с завернутой за спину рукой, два солдата навалились на него. Растерянные журналисты стояли вокруг с поднятыми руками. Неизвестно, чем закончилась бы эта сцена, если бы ко входу в отель не подкатил в этот момент «джип», в котором рядом с шофером под большим черным зонтом сидел Питер Калишер. Тормоза резко заверещали.

Вытирая платком дождевые капли со лба к шеи, отдуваясь, толстяк быстро шел короткой аллеей, увитой плющом, ведущей от дороги к зданию отеля.

— Что за самоуправство?— сипло кричал он на ходу.— Кто поставил часовых? Отставить! Немедленно все отставить!

— Отставить,— дал Фарадж команду солдатам, и те нехотя освободили Игоря, отошли от журналистов. Игорь поднялся с пола, потирая руку. К нему бросился отец.

— Больно?— спросила Катлен.

Игорь покачал головой.

Калишер приблизился к Фараджу и хрипло спросил:

— Кто поставил часовых?

— Прошу прощения, мистер Калишер,— ответил не на шутку испуганный Фарадж. Он вдруг подумал: может быть, в последний момент кто-то изменил сценарий «психологического этюда» и теперь действительно придется за что-то отвечать.— Вас искали...

— Ну и?..

— Не нашли, поэтому поручили мне.

— Вы больше не работаете в отделе прессы,— сказал Калишер,— вы можете катиться куда угодно.

— Слушаю, сэр!— Фарадж сделал шаг назад.

Прижав руки к сердцу, Калишер с выражением самого искреннего огорчения на лице повернулся к журналистам:

— Не знаю, как мне просить прощения у вас за действия этих ребят.— И снова стремительно к Фараджу: — Немедленно снять часовых! Освободить всех!

— Но это приказ министра внутренних дел,— сказал Фарадж.

— Муина?! — с горькой улыбкой воскликнул Калишер.— Ну вот — Муин! — Он обернулся к журналистам, как бы прося сочувствия.— Человек, кончивший четыре класса миссионерской школы, отдает приказ арестовать кого? Людей, которых знает весь мир! Ну, что с них взять! Таковы, к сожалению, издержки всякой революции. Прошу вас, садитесь, пожалуйста... А вы?— без паузы обратился он к Игорю, Астахову и Мэри.— С кем имею честь?

— Я управляющий,— сказал немного растерянно Астахов.— Это мой сын. Мисс Мэри... Она тоже с нами.

— Прошу прощения, у меня деловая беседа,— сказал Калишер.

Пока Астахов, Мэри и Игорь выходили из холла, Калишер присел к столу, что-то быстро написав на клочке бумаги, протянул Фараджу:— Срочно в канцелярию премьера!—И к журналистам:— Не беспокойтесь, часовые будут сняты немедленно.

Фарадж бросился было к двери, но, сделав несколько шагов, остановился:

— Премьера сейчас нет в городе, сэр.

— Тогда к министру внутренних дел, высокочтимому мистеру Муину. Быстро! Возьмите мой «джип».

Фарадж убежал в сопровождении одного из солдат.

— Уф, жара! — Калишер положил в рот таблетку и запил ее водой из бутылки, которую взял со стойки бара.— Живу одними витаминами.— И вдруг замер:— Кто это музицирует?

— Управляющий отелем.—сказала Катлен.— Он у нас музыкант...

— Музыкант?!— удивился Калишер.— Из оркестра? Это... интересно...

— А с кем мы имеем удовольствие?— перебила его Кятлев.

— Какое уж вам со мной удовольствие,— горестно махнул рукой толстяк.— Питер Калишер, советник революционного правительства по делам печати.— Он энергично замотал головой, увидев фотоаппарат:— Нет, нет сегодня я нефотогеничен.— И снова принялся извиняться:— Простите, ради бога. Так неудобно. Они не причинили вам боли?

— Нам нет. Но вот сына управляющего, который нашел в себе смелость заступиться за женщину...— начала Катлен, глянув мельком на Морра.

— Они неплохие ребята,— кивнул Калишер в сторону часовых,— но, сами понимаете, образование— не Оксфорд. Мне только час назад сказали, что группа «Совесть мира», оказывается, находится здесь. Приезжаю с передовой, и нате вам — под арестом. Как говорил один мой друг-революционер из Латинской Америки,— кретинос! Полные кретинос! Что в переводе означает то же самое. Они хотя бы сказали вам, за что?

— Ночью мы дали телеграммы, в которых сообщили о том, что видели,— ответил Кларк.

— А что вы видели?— заинтересовался Калишер.

— Мы видели американских офицеров, инструкторов. Я думало, вы знаете об этом лучше нас.

— Ах, вот в чем дело!—посерьезнел Калишер. — М-да. Тогда их можно понять, моих дикарей. Это что же — ваше общее мнение?

— Видимо, так,— ответил Кларк.

— И ваше, мадемуазель Габю?

— В темноте, как известно, все мужчины одинаковы, но это были американцы.

— И вы, мистер Mopp?

— Хотя бы уж не орали американские команды,— сказал Mopp,— выучили бы для приличия местные.

— Они так же узнаваемы, как вы, господин Калишер,— сказал Максвелл.

— А я этого не скрываю,— обаятельно улыбнулся Калишер,— по национальности я американец, по натуре — авантюрист, а по профессии — революционер. Так сказать, Че Гевара.

— Кто?! — изумился Кларк.

— Частное лицо, занимающееся революцией.— Калишер говорил абсолютно искренне и серьезно.— И все остальные здесь, в ком вы узнали американцев,— тоже частные лица, помогающие революции. И не следует принимать их за офицеров американской армии.

— А самолеты, десантные баржи?— спросил Максвелл.— Оружие, вот эти автоматы,— кивнул он на часовых,— форма? Все это тоже частное?

— В нашем мире, к сожалению, продаются свободно не только баржи или самолеты, но даже некоторые, как я слышал, журналисты,— вздохнул Калишер.

К отелю лихо подкатил «джип». Из него выскочил Фарадж.

— ...Ну вот и ваша свобода,— торжественно сказал толстяк.

Фарадж подбежал и нему, протянул записку. Калишер прочел, и брови его поползли вверх:

— Вы сказали ему, что я буду жаловаться премьеру?

— Он ответил, что это приказ премьера.

— Премьера? Тогда мы едем искать премьера!— объявил Калишер, поднимаясь с кресла.— Господа, ваш плен продлится недолго, поверьте. Как только я найду премьера...

Но Фарадж подал Калишеру еще одну записку.

— Еще одна?— удивился тот. Развернул, прочел, пожал плечами:— Нет, по-моему, он все-таки не в своем уме, а?

— Приказ,— развел руками Фарадж.

— Не знаю, не знаю... Господа, ради бога, извините меня. Оказывается, звонил премьер и просил провести среди вас, ну что-то вроде тайного голосования. Чтобы каждый мог высказать свое мнение без помех. Один на один, так сказать, со своей совестью.

— Что еще?— не понял Кларк.

Фарадж взял у солдата и протянул Калишеру небольшой металлический ящик и несколько листков бумаги.

— В лучших традициях демократии.— усмехнулся Калишер.— Тут шесть бюллетеней с текстом того заявления, которое, премьер рассчитывает, вы направите в ООН. Раздайте.

Фарадж раздал листки бумаги журналистам. Кларк начал вслух читать текст:

— «Вопреки слухам, распускаемым агентами коммунизма...»

— Ну, здесь можно будет помягче, это мы согласуем,— заверил Калишер.— Мы —журналисты.— продолжал читать Кларк,— посланные а Республику Гранатовых островов Советом Безопасности ООН, заявляем, что в восстании на острове Баланг участвует только народ этой страны. Никаких иностранных вооруженных сил здесь нет. За нескольких иностранцев, частных лиц, поддерживающих революцию, их правительства не несут ответственности».

— Ваше дело эго художественно оформить: эпитеты там, метафоры...— сказал Калишер.— Но смысл такой.

— Американец, который печатал это,— заметила Катлен, протягивая Калишеру листок,— неграмотен. Не вы ли, господин частный революционер?

Калишер быстро взглянул:

— Ах, это! Машинка с дефектом. Буква «К» западает. Ничего, возьмут власть, купят новую.

— И что все мы должны делать с этим сочинением?— спросил Кларк.

— Объясните,— кивнул Калишер Фараджу.

— Каждый из вас,— сказал Фарадж четко,— по-одиночке войдет в закрытую комнату и опустит бюллетень в этот ящик. Предварительно поставит здесь карандашом минус или плюс. Плюс означает, что он согласен подписать этот текст, минус — отказывается.

— Никаких фамилий, полная тайна,— заметил Калишер.

— Крестики, нолики,— сказал Mopp.— С нами ведут детские игры.

— Очень прошу вас, господа,— голос Калишера звучал просительно,— не отказывайтесь от этой затеи. Пусть она наивна и смешна. Но это распоряжение премьера, а мы все в его власти в конце концов. Кроме того, согласитесь, эго честное испытание. Одно дело все-таки, когда вы все вместе, другое — врозь. Надо каждому предоставить шанс.

— Никто не подпишет, ясно как божий день,— убежденно сказал Кларк.

— Ну и прекрасно! Соберу минусы и помчусь к премьеру.

Фарадж приспособил для голосования кухню. Поставил на стол ящик, рядом положил ручку.

— Готово,— доложил он.

Калишер обратился к Кларку:

— Прошу вас... Кончим это идиотское голосование побыстрей.

Кларк пожал плечами и с листочком в руке вошел в кухню...

В квартире управляющего отелем вместе с ним были Мэри и Игорь.

— Думаешь, кто-нибудь из них поставит... плюс?— спросил Игорь.

— Не знаю,—ответил Астахов, укладывал кларнет в футляр.— Честно говоря, мне безразлично.

Игорь, улыбнувшись, обнял отца:

— Играл на кларнете, чтобы я не слышал, что там делается?

— Ничего подобного! Скорей, чтобы самому не слышать...

— А куда они денутся!— оторвалась Мэри от пасьянса.— Как миленькие подпишут!

— Вы просто злы на весь свет,— бросил Игорь.

— Я просто их знаю, этот народ...

— Лучше не вмешиваться,— сказал Астахов.— Но ведь их заставляют совершить преступление!

— Для тебя это — преступление. А для них, может быть, нет.

— Ну вот и все,— говорил Калишер, открывая ящик и вынимая бюллетени.— При вскрытии, как говорится... все шесть на месте...— Он собрался положить их в карман, но вдруг глаза его оживились. Он улыбнулся:— А ведь дело, может быть, пойдет, господа. Поодиночке вы, слава богу, не столь единодушны, как гуртом.

Он бросил бюллетени на стол, как фокусник карты: на четырех бумажках под текстом телеграммы стояли минусы, на двух — плюсы.

— Не прощаюсь, господа, надеюсь уговорить премьера даровать вам свободу. Уф, жарища!

И Калишер в сопровождении Фараджа и солдат ушел.

Молчащее нарушил Кларк:

— Он лжет... я надеюсь...

— Элементарная провокация!— воскликнул Стэннард.— Подложили заранее. Смешно.

— Очень смешно,— иронически согласилась Катлен.

— Никто из нас не мог...— повторил Стэннард.

— Конечно, никто,— снова согласилась Катлен.

— Что вы все уставились на меня! — вдруг вышел из себя Стэннард.

— Может быть, и смешно.— Mopp подошел к Стэннарду.— Может быть, и провокация. Но я хотел бы познакомиться с мистером Дугласом. Я хотел бы узнать, что он за парень...

— Бросьте, Эдвард,— защищался Стэннард.

— ...для каких газет работает?— продолжал Mopp.— Как попал в нашу группу?..

— Да какое вам дело до Дугласа!— взорвался Стэннард — Моя фамилия Стэннард, и как Стэннард я член нашей группы. А Дуглас не имеет к ней никакого отношения.

— Какой-то Дуглас ездит с вами, ест с вами, пользуется нашей информацией и, может быть, шпионит за нами?

— Ну, хорошо,— сказал Стэннард тихо,— предположим, я поставил крест, хотя я этого не делал, клянусь! Ну, а второй-то кто? Вы? Или вы?! Кто второй?!

У двери в комнату Астахова стоял Игорь, молча наблюдая за происходящим.

— Хватит,— брезгливо бросил Кларк.

— Игорь,—сказала Катлен,— попросите отца, чтобы подавал банановые лепешки, иначе мы тут съедим друг друга.

Директор ЦРУ завтракал у себя в личной комнате, соединенной со служебным кабинетом. Стакан апельсинового сока, яйцо всмятку, поджаренные тосты, кофе. В эти дни он не ночевал дома, спал здесь.

Помощник неслышно вошел в комнату, положил перед ним на стол конверт. Директор поморщился, но ничего не сказал, вскрыл конверт, прочел шифр-телеграмму.

ВНЕ ВСЯКОЙ ОЧЕРЕДИ ЦЕНТР.

ПЕРВОМУ ТОЛЬКО ДЛЯ ГЛАЗ АДРЕСАТА.

ПОДЛЕЖИТ НЕМЕДЛЕННОМУ УНИЧТОЖЕНИЮ.

КАЛИШЕР ВСТРЕТИЛСЯ ЖУРНАЛИСТАМИ ТОЛЬКО 2 (ПВТ 2) ЧАСА ПОПОЛУДНИ МЕСТНОГО ВРЕМЕНИ. НИКАКИХ РЕАЛЬНЫХ РЕЗУЛЬТАТОВ. СКЛАДЫВАЕТСЯ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ОН НЕ ПОНИМАЕТ КРИТИЧНОСТИ СИТУАЦИИ. ДАЛЬНЕЙШЕЕ ПРОМЕДЛЕНИЕ ПО ЛИНИИ ЖУРНАЛИСТОВ ГРОЗИТ СЕРЬЕЗНЫМИ ОСЛОЖНЕНИЯМИ. ПРОШУ УКАЗАНИЙ = СЕДЬМОЙ.

Директор снова поморщился:

— Старый хрыч! Не может обойтись без театральных эффектов.

Не вынимая туго накрахмаленной салфетки из-за воротника, он прошел в кабинет, вложил лист телеграммы между двумя валиками небольшого металлического ящика, прикрепленного к письменному столу, нажал кнопку. Раздалось короткое шмелиное жужжание, бумага исчезла в ящике, из нижней его части вылилось немного темной жидкости в сосуд толстого стекла.

Директор взглянул на то, что осталось от шифровки Седьмого, и распорядился:

— Без ответа.

Затем вернулся в личную комнату, сел за прерванный завтрак. Помощник остался в кабинете.

— Сообщите л о я л ь н ы м журналистам,— сказал директор, аккуратно срезая ножом верхушку яичной скорлупы,— что по слухам, заслуживающим доверия, их коллеги из группы «Совесть мира»...

Помощник вынул блокнот и карандаш.

— Не записывайте!—сказал директор, не глядя на помощника.

Тот опустил руку с блокнотом.

— Я сказал — уберите бумагу! — только на долю мгновения повысил голос директор, но мгновения было достаточно, чтобы помощник понял, в состоянии какого напряжения находится его шеф. Ом поспешно спрятал блокнот и карандаш.

— Так вот... По слухам, заслуживающим доверия, группа «Совесть мира» вернулась вчера вечером из Баланга в столицу Республики Гранатовых островов, чтобы лететь в Нью-Йорк с докладом, но на аэродроме была арестована агентами центрального правительства республики. Коммунистического правительства. За то, что все шестеро журналистов, как стало известно, собирались на пресс-конференции в Нью-Йорке опровергнуть клевету, будто в восстании на острове Баланг принимают участие американские... нет, лучше, иностранные... офицеры и солдаты... Ясно?

Помощник кивнул.

— После первых же сообщений об этом,— продолжал директор, доедая яйцо всмятку,— возле посольства Республики Гранатовых островов здесь, в Вашингтоне, провести демонстрацию протеста. Погромче. «Свободу шестерым узникам тоталитарного режима Республики Гранатовых островов!» Ну и так далее. Пусть предупредят телевидение. Сообщите во все крупные компании...

* * *

В квартире управляющего Астахов с сыном играли в шахматы Игорь смотрел на шахматную доску рассеянно, вряд ли думал об игре, скорее прислушивался к тому, что происходило в отеле.

— Ну, ты, брат, мыслишь! Чистый Спиноза!— заметил отец.

Игорь двинул фигуру.

— Ага,— сказал Астахов, раздумывая над следующим ходом.

— Отец, мне, наверное, надо уходить.

— Куда, позвольте спросить?

— В джунгли.

— Ну да, драться. За справедливость! Как же!

— Все наши там.

— «Наши»!— Астахов держал в руках фигуру, выбирая место, куда бы ее поставить.— Наши — это ты и я.

— Когда они добивались независимости, ведь ты сочувствовал им.

— Ну.

— А теперь?

— И теперь сочувствую, но вмешиваться не буду и, тебе не разрешу.

Открылась дверь, в ней показалась Катлен в халатике.

— Простите, я без стука. Это с испугу... Игорь, у меня в номере змея. Спасайте.

— Откуда здесь змея?— недоверчиво проворчал Астахов.

— Если вас собирается укусить гадюка, разве важно знать ее постоянное место жительства? Сейчас она в вентиляционной отдушине.

Игорь с готовностью пошел навстречу Катлен. За ним поднялся Астахов.

— Ну почему это неземную красоту всегда надо в чем-то подозревать?—остановила Катлен управляющего.— Да не буду я его совращать, господин управляющий, не буду!

И они ушли.

— Вот судьба проклятая! — в сердцах сказал Астахов и принялся складывать шахматные фигуры,

— Потаскушка. Ведь лет на десять старше его! — согласилась Мэри.

— Я не о ней...— отмахнулся Астахов.— Отец мой всю жизнь свою спустил на политику. Монархистом был, кадетом... потом вдруг социал-демократом! Измотался весь, пока не погиб... Мне наказывал перед смертью — беги от всех, сплошной обман. Но куда там! Борец за вселенскую справедливость! То к одной партии прислонялся, то к другой... Жена умерла. Игорь — ребенок. И вдруг взяло меня: стоп! Все обман! Только вот он —реальность. Вылепи одного хорошего человека — вот тебе и справедливость. Выбрал этот островишко необитаемый — и сюда. Уж тут, думаю, никакая политика нас не достанет. Благодать, природа! И вдруг!..

Вечерело. На трамплинной доске над бассейном во дворе отеля сидели в купальниках Катлен и Игорь. В нескольких метрах от них маячила фигура часового.

— И вы живете в этой дыре пятнадцать лет? — продолжала Катлен разговор.

— Да.

— Ваш отец оригинал.

— Ему надоела суматоха в жизни...

— И вам?

— Мне еще нет,— засмеялся Игорь.

Где-то совсем рядом раздалось: э-у, э-у, э-у — резкий металлический крик.

— Это еще что? — поежилась Катлен.

— Ящерица.

— Б-рр, какая гадость.

— Безобидное создание, как и ваша змея. Поедает москитов и приносит счастье.

— Счастье?

— Если прокричит больше шести раз подряд.

— Вам хоть одна кричала?

— Случалось.

— И вы счастливы?

Игорь не знал, смеялись над ним или разговаривали серьезно, поэтому промолчал, только пожал плечами.

— Странно, кругом вода, а все время хочется пить,— сказала Катлен.

Игорь отбежал в угол двора, где под пальмой была свалена куча кокосовых орехов. Большим тяжелым ножом стесал верхушку одного, прорубил дырку, вставил туда желобок из пальмового листка и подал зеленый сосуд с прохладной влагой Катлен. Она сделала несколько глотков.

— Нельзя пить много кокосового сока,— предупредил Игорь.

— Почему?

— Слабеют ноги.

Катлен засмеялась и постучала по трамплинной доске так, как в зале Совета Безопасности по ее столику стучал Mopp. Бог ты мой, как давно это было!

Игорь посмотрел на нее с удивлением.

— Знаете, на кого вы похожи?—улыбнулась Катлен.— На Маугли. Вы знаете законы джунглей. Но вас надо обучать всему с самого начала...

Взъерошив ему волосы, она поцеловала его, и оба, не удержав равновесия, упали с трамплинной доски в воду.

У окна своего номера стоял Mopp. Засунув руки в карманы, мрачно смотрел в сторону бассейна. Из-за пелены дождя Катлен и Игоря не было видно, но голоса доносились отчетливо.

В номер вошел Хольц с полотенцем через плечо, зеленый целлулоидный козырек над глазами, какие носят иногда часовщики.

— Холодильник работает?— спросил он Морра.— Мой капут. Негде осадить проявитель.

— Посмотрите,— сказал Mopp, не оборачиваясь.

Хольц открыл дверцу холодильника, удовлетворенно хмыкнул — работает. Подошел к Морру, положил руну ему на плечо.

— Плюньте.

— Завидую вам,— зло отозвался Mopp.— Спокоен и молчалив, как слон.

— Не ревнив,— ухмыльнулся Хольц.

— Ревновать?! Бабу?! — Mopp выстроил на лице высшую степень пренебрежения.—Вы думаете, она шашни крутит? Хм! Работает! Выудит у молокососа все о тех, кто ушел в джунгли. Вот такой очерк! — Как рыбак, он показал руками величину будущего очерка Катлен.— А мы с носом!

— Очерк — отсюда?!

— Вы не знаете ее. Ей разрешат. Во Вьетнаме она спала с командующим зеленых беретов. Получала такую информацию!.. Видели, как она обхаживала этого Калишера!..

— Я не подумал...

— Не подумал! Чего ж тут думать. Ведь кто-то подписал!

— Стэннард, наверное...

— А второй? Ее крест. Уверен — ее! И пустят на телеграф первой.

— И вы подпишите — тоже будете первым,— спокойно предложил Хольц.

Mopp оторопел:

— Слушайте, идите, знаете куда! Никогда вас не поймешь, шутите... всерьез... Сцеживает по два слова. Манера разговаривать!.. Что я, потаскуха, подписывать заведомую ложь!

— Государство выше правды.

— Что, что?!

— Государство, говорю, выше правды. Есть такая теория. Я пойду принесу проявитель.

Хольц ушел. Морр несколько мгновений растерянно смотрел ему вслед...

За столиком в пустом полутемном холле Мэри раскладывала пасьянс.

Поправляя мокрые волосы, вошла Катлен и,улыбаясь своим мыслям, быстро направилась в свой номер,

— Мадемуазель Габю! — окликнула ее Мэри.

— Ой, господи, так умереть можно! — Катлен остановилась. Она не ожидала увидеть здесь Мэри.

— Извините, хотите, я вам погадаю?

— Умеете?

— Умею.

— И не боитесь?

— Чего?

— Смотреть в будущее. Я так даже о завтра не решаюсь подумать. Бесстрашная вы женщина.

— Ну, идите, идите, мне самой хочется узнать, что вас ждет.

Катлен хотела было подойти, но улыбнулась и покачала головой.

— Нет, Мэри, не нужно. Я ведь знаю, что вы нагадаете. Скажете, что я принесу несчастье молодому трефовому валету, за которым бегаю. Вы, моя милая, будете уговаривать меня бросить это дело. А я не хочу...

— Но вы действительно кружите парню голову. Зачем он вам?

— Ах, Мэри, зачем — это невероятно трудный вопрос... Кроме того, он очень похож на моего третьего мужа.

— На третьего?! — изумилась Мэри.— Сколько же раз вы успели быть замужем?!

— Всего два раза,— многозначительно сказала Катлен.— Два. Понятно?

* * *

С только что опустившегося на палубу корабля вертолета выгружали раненых американских солдат, Калишер лавировал между санитарами с носилками, но которых, кажется, лежали лишь груды окровавленных бинтов. Шел будто канатоходец, балансируя большим черным зонтом.

Сержант в халате быстро вглядывался в то, что лежало на носилках, командовал:

— В четвертую несите... Под брезент... В третью секцию...

Кто-то стукнул Калишера локтем в живот и тут же вытянулся испуганно. Калишер только выпустил раздраженно ртом воздух — будто футбольный мяч лопнул — и прошел дальше.

Он появился в салоне командира корабля, когда Седьмой разговаривал по телефону, стоя у карты.

Увидев Калишера, он сразу прикрыл рот рукой, произнес еще несколько слов и положил трубку, явно не желая продолжать разговор при свидетеле.

— То, что происходит на палубе,— это демаскировка,— проворчал Калишер.— Стоит дождю прекратиться на минуту... вас засекут.

— Во-первых, не вас, а нас. А во-вторых, куда прикажете девать раненых? — спросил Седьмой, не садясь в кресло и неприязненно глядя на гостя.

— Ну, дело твое,— Калишер расположился на диване и притянул к себе пачку газет, лежавших на столе.— Садись. Чего стоишь? Отдохни.

Седьмой продолжал стоять.

— А я вот не могу отдыхать на твоем паршивом крейсере,— говорил Калишер, внимательно разглядывая газеты.— Для меня вообще настоящий отдых — только в гостинице... Даже дома не то. Условный рефлекс бродячей собаки. Читал Павлова?

Еле сдерживая себя, Седьмой сказал тихо:

— Мне надоело слушать вашу болтовню. Каждая секунда сейчас... А вы треплетесь о пустяках.

Калишер посмотрел на него снизу вверх, добродушно покачал годовой.

— Нельзя обижать бывшего учителя.— Даже если старик уже никому не нужен. Успокойся, Майкл, расслабься. Ты не уверен в себе. Это плохо. Кроме того, ты не читал Павлова. Они подпишут утром. Я обещаю.

— До утра еще целая ночь! Неужели нельзя их...

— Ну, знаю, знаю, ты поклонник грубой силы, пиф-пафа. Но, поверь, гораздо вернее — разметать человеку душу, чем разнести череп. Вот я даже пистолет свой никогда не заряжаю. Ношу так, для проформы.

— Не имеете права. Ваша жизнь бесценна. Прикажу зарядить,— фыркнул Седьмой. Он уже взял себя в руки, налил себе воды из сифона, положил горстку льда.

— Это как в кегельбане,— продолжал рассуждать Калишер, внимательно проглядывая газеты.— Ты бросаешь шар и не двигаешься. Только наблюдаешь. Если шар пущен точно, он собьет кегли. Они падают — одна, другая. Я пустил шар, сказав, что кто-то уже подписал. Кстати, он уже принес неожиданный результат. Я подложил в ящик только один бюллетень с крестом. А вынул два. Удача.

— Ну и что мы будем делать с этим единственным крестом? На грудь себе повесим?

— Он собьет еще — немного — штуку-другую. Но собьет. Утром я приду подбирать кегли. Один, без Фараджа. На разнице отношений к нему и ко мне я заработаю еще фигурку. Итого — три.

— Вы думаете, они поверили, что вы порядочный человек?

— Господи, конечно, нет! — Калишера забавляла злость бывшего ученика. — Но им ужасно хочется поверить. Условный рефлекс. Павлов. Вот мне, например, очень хочется верить, что ты сохранил чувство благодарности ко мне, своему учителю, и не шлешь каждые два часа в Центр доносы на меня. Но я же знаю, знаю, что шлешь... Ну, не обижайся. На твоем месте я, может быть, делал бы то же самое

— Прошел целый день, как вы здесь, и ничего не изменилось!

Лицо Калишера вдруг стало жестким.

— Ты здесь тоже сутки, а в наших руках только побережье. Ты увяз. А холодную воду пить не советую. В тропиках — верная ангина

В салон вошел матрос, козырнул Седьмому и положил на журнальный столик кипу газет, журналов, несколько роликов телексных лент

— Свежая почта,— доложил он и вышел.

Седьмой развернул одну из газет.

— Шум, шум, шум. И что им дался этот остров?

— Скажи. Майкл, а тебе не приходит иногда а голову мысль, что, как только выяснится наше участие во всем этом, соседние нейтралы выйдут из себя, да как жахнут по тебе, по твоему кораблю, по всей этой затее?

— Приходит,— сознался Седьмой. — Иногда.

— Знаешь, что делать с этой мыслью, когда она приходит?

— Что?

— Гнать ее. Кстати, президент знает обо всей этой операции?

— Это не нашей с вами компетенции,

— Нельзя, чтобы знал. Есть правило. Хороший разведчик не лезет к начальству с рассказами о том, где и как он стирает ему грязные носки. Президент не имеет права этого знать. Ему важны сами носки. Чистые.

Калишер положил под язык пилюлю и поморщился.

— Смотрите, Питер, — сказал вдруг Седьмой.— Умерла жена вашего Кларка.

С необыкновенным проворством Калишер вскочил с дивана, схватил газету и поднес ее к лампе. В траурной рамке он увидел портрет Инги и рядом улыбающееся лицо Кларка. Прочел вслух: «Жена известного телевизионного обозревателя Фрэдди Кларка умерла вчера на операционном столе в клинике Фуллера. Сам Кларк, по слухам, брошен в тюрьму центральным правительством республики Гранатовых островов, где он вместе с группой «Совесть мира» ...Так, так, «болела... Кларк знал... Ждала мужа...».

Калишер посмотрел на Седьмого:

— Почему в досье ничего не было сказано о ее болезни?

— Вы же не просили досье на жен...

— Кретинос! Полные кретинос! — Калишер оторвал кусок страницы с некрологом и сунул в боковой карман куртки.— Ну что же, вот и третий шар, чтобы сбить самую трудную фигуру.

— Третий. А какой второй?

— Пока секрет.— Толстяк взял зонт, стоявший в углу, и, раскрыв его, собирался уходить.

Неожиданно раздался крик ящерицы: э-у, э-у, э-у...

Калишер поднял вверх палец.

— Три... четыре... пять... шесть...

— Что это?—спросил Седьмой.

— Ящерица.

— Откуда на корабле?..

— Тихо! — Калишер подождал несколько секунд под зонтом, надеясь, что ящерица прокричит седьмой раз. Не дождался, щелкнул пальцами:— А, ничего, я не суеверен! — и вышел.

Поднялся ветер, к возле бассейна Игорь укреплял большой брезент, накрывавший деревянные топчаны и шезлонги, мокнувшие под дождем. Край брезента громко хлопал под ветром, будто шла стрельба в тире. Но все же Игорь расслышал крик ящерицы. Крик был не такой размеренный, как обычно, с более короткими интервалами.

Игорь оглянулся на часовых, стоявших под навесом у входа в отель и еле видных за пеленой дождя, потушил разноцветные лампочки у бассейна и почти в полной темноте осторожно двинулся в сторону, откуда раздался крик.

Ощупывал ладонями каменную стену, он медленно передвигался вдоль нее. В какой-то момент остановился, тихо, осторожно, боясь ошибиться, позвал:

— Абу?

— Я здесь,— ответил голос прямо из-под ног

Игорь присел на корточки. В густо заросшем травой проходе, вырытом под каменной стеной, лежал на спине лицом вверх Абу. Глаза его были закрыты.

Ящерица кричала и в холле гостиницы.

— ...четыре ...пять... шесть...— считал Стэннард и щелкнул пальцами: — Нет, не желает эта тварь приносить мне счастье.

— Для этого ей кричать больше двенадцати раз,— заметил Mopp,— вам и псевдониму. Утомится. Околеет, чего доброго.

— Что вы прицепились: псевдоним, псевдоним! — возмутился Стэннард.— Ни разу в жизни я не солгал ни в одной печатной строке. Ни в тех, что подписывал настоящим именем, ни в тех, что псевдонимом.

— Тогда зачем же он вам?— спросила Мэри, ставя на стол блюдо с банановыми лепешками.

— Я же не получаю миллион долларов в год, как господин Кларк. Приходится подрабатывать. И потом, поймите,— принялся объяснять Стэннард.— Вот факт: подали банановые лепешки. Стэннард сообщает: «Подали банановые лепешки. Весь мир приветствует их». Это в пробанановые газеты. Но ведь есть антибанановые, антилепешковые. Для них Дуглас: «Подали банановые лепешки. Весь мир возмущен». Вот. Но ведь лепешки есть! Банановые! Их подали! Все!

— Ну, а мир?— спросил Максвелл.— Приветствует он все-таки или возмущен?

— А мир... Миру, мой дорогой, абсолютно плевать — подали лепешки на острове Баланг, не подали. У каждого свои заботы.

— Ешьте, ешьте, — примирительно сказал Астахов,— банановые лепешки продлевают жизнь. Здесь такое поверье.

— Это верно,—согласится Mopp.— Едим их второй день, а кажется — второй год.

В саду возле стены Игорь испуганно смотрел на человека, лежавшего на спине.

— Что с тобой?

— Ничего,—ответил Абу.— А что?

— Глаза закрыты.

— Дождь.

— Давай я тебя вытащу.

Игорь протянул было руки, чтобы схватить Абу за плечи, но тот сказал:

— Слушай, меня прислали к тебе.

— Ко мне?—удивился Игорь.

— Ну, в общем-то, к журналистам, но через тебя...

— Что-нибудь болит? — обеспокоился Игорь.—Ранен, что ли?

— Нет, просто ногу подвернул. Ладно, пустяки. Слушай, пилот, который с ними летел, ну знаешь — Гасид, он говорит, что они, кажется, ничего ребята. Слушай, надо сделать — пусть подпишут телеграмму такую же, как в первую ночь. Я отнесу, мы отправим.

— Из джунглей?!

— Не твое дело. Доставят куда надо. Пусть только подпишут. Через день будет в Нью-Йорке...

— Они разные, Абу... Наверное, теперь уже не все подпишут.

— Хорошо бы этот их телевизионный...

— Кларк?

— Наверное...

— Когда это нужно?

— Когда — сейчас это нужно!

— Но это же не сразу...

— Я понимаю, что не сразу. Ничего, иди, я полежу. Хоть всю ночь... Только бы уйти до рассвета...

— Проползи вот туда под брезент...

— Слушай, иди скорей, время дорого...

Игорь встал. И осторожно, прижимаясь к стене, пошел обратно.

Журналисты в холле расселись за столом,

— А где мадемуазель Габю?— спросил, взглянув на пустой стул рядом с Морром. Астахов.

Mopp в ответ лишь пожал плечами — его это не интересует.

— Молодого человека, кажется, тоже нет,— сказал Стэннард невинно.— Очень милый у нашего хозяина сын. Умен, воспитан...

— Меня больше волнует, где господин Калишер...—заметил Кларк.

— Продукты обещал,— вспомнил Астахов.

— Это переживем,— зло сказал Mopp.— Плохо, когда пища на столе лучше, чем люди за столом. А с банановыми лепешками все-таки есть какая-то гарантия. Не можем же мы быть хуже этой дряни! А, Дуглас? То есть, простите, Стэннард...

— «Соловей, соловей, пташечка, канареечка жалобно поет»,— смеясь, пропела Мэри и погладила Стэннарда по лысине.

— Что это?—удивился тот,

— Он меня научил,— Мэри кивнула на Астахова.

— Старинная русская солдатская,— улыбнулся тот.

— В переводе означает: птичкам живется грустно,— добавила Мэри.

— Интересно, что русский солдат думает обо всем этом?— сказал Максвелл.

— Я никогда не был солдатом,— ответил Астахов,

— Сразу полковником родились?..— проворчал Mopp, поднялся из-за стола и ушел наверх.

— А действительно интересно,— поддержал Максвелла Кларк.— Вы ведь давно здесь живете...

— Я ни во что не вмешиваюсь... Живу, и все,— сказал Астахов.

— Но есть же у вас свое мнение — где тут правда, а где ложь.

— Правда?— усмехнулся Астахов.— Знаете притчу: послали люди человека правду искать. Тысячу верст шел, измучился совсем, состарился. Наконец, на высокой горе в мраморном дворце видит — сидит на золотом троне правда. Закрытая парчовым покрывалом. Подошел к ней, сбросил покрывало и видит: страшна правда как смертный грех. Испугался человек, спрашивает ее: «Что ж мне теперь людям-то сказать?» А правда тихо ему так, на ушко: «А ты, говорит, соври людям». Вот...

— А не срывай покрывала, не срывай,— подал голос Стэннард.

— Вот вы все занимаетесь политикой,— продолжал Астахов,— решаете, какому народу какие лепешки нужны. Капитализм, социализм... Измы, измы, дребедень! Я из всех измов только один реальный знаю — ревматизм. Вот тут без обмана. А остальное все чушь, видимость, тухлое яйцо. Есть хорошие и плохие люди. И от измов сие не зависит.

— Ну а фашизм, например? Как с этим измом?— спросил Максвелл.

— Я вам скажу,—ответил Астахов.— Фашизм — это тоже политика, и, значит, обман, мерзость. Но вот в Аргентине вскоре после войны у меня был друг, врач. При Гитлере в Германии — активист нацистской партии. Но это добрый, образованный человек, хороший семьянин.

В холл вошел Игорь. Молча сел за стол, принялся за еду.

— Где ты был? — спросил Астахов.

— У бассейна брезент оторвался... поправлял...

— Добрый человек?— продолжал спрашивать Максвелл.— Зачем же он бежал в Аргентину?

— Он работал в концлагере, так получилось, спас немало людей. Но, сами понимаете,— концлагерь. Его хотели судить.

— Врач в концентрационном лагере?— поднял голову Кларк.

— Да, представьте себе. Красивый, величественный человек, богатырь, косая сажень в плечах. Я до сих пор храню его фотографию.

— Богатырь?— переспросил Кларк.— Большая черная шевелюра?

— Нет, совершенно голый череп.

— Ну да, полысел или побрился,— отвечая своим мыслям, сказал Кларк и вдруг быстро спросил:— Вот здесь шрам?

— Шрам. А вы что, его знаете?

— В каком лагере он был врачом? Он не говорил вам?

— Не помню, кажется, не говорил.

— Можно взглянуть на его фотографию? — спросил Кларк, поднимаясь из-за стола.

— Пожалуйста.

Астахов, встревоженный, тоже встал, и оба они ушли в квартиру управляющего.

Mopp без стука вошел в комнату Катлен. Она, сидя перед зеркалом, причесывалась. Прислонившись к косяку двери, Mopp несколько секунд рассматривал ее.

— Чем ниже декольте, тем выше шансы?— наконец нарушил он молчание.

Катлен вздрогнула от неожиданности.

— Можно бы и постучать.

— Новое правило для меня...

— Ты просто забыл о старом.

— Ах, ты про это?! — Mopp простучал знакомый условный ритм.

Катлен улыбнулась:

— Поздновато...

— С другим перестукиваешься?

— Перестань. Ревновать к маленькому дикарику?.. Я просто расспрашиваю его о здешней жизни. Милый парнишка. Наивный, как...

— ...Как мышонок в лапах кошки.

Глаза Катлен сузились.

— Мышонок, между прочим, не побоялся вступиться за меня.

— Просто идиот героического типа.

— Слушай, Эдвард, надоевшего любовника либо делают мужем, либо выставляют за дверь,— сказала Катлен.— Иди, я сейчас приду.

— Выставляешь за дверь?

— А ты полагал, я выйду за тебя замуж?

Mopp повернулся и хлопнул дверью.

Астахов и Кларк возвратились а холл. Подошли к столу, сели на свои места.

— Ну что?—спросил спокойно Хольц.— Вы раньше знали его?

— Нет. Просто врач в концентрационном лагере, который для своих опытов брал спинной мозг у моей Инги, по ее описанию, похож на друга господина Астахова.

— Как его звали?—спросил Астахов растерянно.

— Карл Фридрих Гюнтер.

— А этого зовут...

— Я понимаю, что его теперь зовут иначе.

— А шрамы,— продолжал Астахов,— вы же знаете, такие шрамы есть у многих бывших немецких студентов.

— Может быть, это и не он,— согласился Кларк.— Я ведь даже снимка его никогда не видел. Я попрошу Хольца переснять эту фотографию, если вы не возражаете.

— Вы будете его преследовать? — спросил Хольц.— Добиваться суда?

— Нет, вряд ли, он не мог,— растерянно пробормотал Астахов.

— Я бы дорого дал, чтобы того врача поймали,— сказал Кларк.

— Я же говорил, — произнес Стэннард в общем молчании,— никогда ни с кого не надо срывать покрывал...

Вошел мрачный Mopp, сел на сам место.

— Я понимаю ваше горе, но это все не так просто,— сказал Хольц,— пока существует государство, существуют, к сожалению, приказы, которые надо выполнять. Тот врач их выполнял.

— Боже мой, Артур! — воскликнул Mopp.— Ты произнес подряд больше трех слов! Конец света!

— Так говорил Гитлер,— заметил Максвелл.

— Ну, тут я с тобой не согласен,— вмешался Mopp.— Это не метод спора. Если Гитлер сказал когда-то, что дважды два четыре, разве мы теперь должны утверждать, что дважды два пять?

— Люди должны уметь подчиняться любому приказу власти, иначе мир развалится. И Европа и Америка. Это тяжело, но я имею право говорить так, я сам сидел в концлагере,

— Вы — в концлагере?! — удивился Стэннард.— Никогда не слышал об этом.

Помедлив секунду, Хольц засучил рукав рубашки.

— Вот,—показал он татуировку на руке.— Триста шестьдесят семь тысяч двести сорок два, лагерь Гроссгринц. Специально для немцев. Тогда многих взяли, после покушения на Гитлера. Даже не имевших к этому прямого отношения...

Долгую паузу нарушил Кларк.

— Триста шестьдесят семь тысяч двести сорок два? Вам этот номер выкололи в Гроссгринце?

— Да.

— В сорок четвертом?

— Когда же еще!.. — Хольц опустил рукав.— После войны я уехал из Германии в Америку,— продолжал Хольц.— Я не симпатизировал фашизму, но отвратительно быть побежденным. Я стал американским гражданином. И а 65-м пошел добровольцем во Вьетнам.

— Чтобы победить и отомстить...— кивнул Максвелл понимающе.

— Да, может быть. И там я снова убедился: приказы надо выполнять... Любые... Иначе — крах, развал, дерьмо... Америка проиграла не на фронте, она проиграла в тылу. Благодаря умникам, которые принялись обсуждать приказы...

— Насколько я понимаю, все это говорится про нас? Про ситуацию, в которой находимся сейчас мы?— Кларк вопросительно посмотрел на своих коллег.

Дождь на улице не переставал. Проливной, тропический.

К двухэтажному небольшому зданию городской радиостанции подкатил «джип», из которого вылез Калишер, прикрываясь своим вечным черным зонтом. Было темно, и солдат подсвечивая ему карманным фонариком. Американские часовые у дверей на радиостанцию вытянулись, стукнули каблуками.

В комнате, уставленной радиоаппаратурой, положив ноги на низенький столик, сидел Фарадж и курил большую сигару. Увидев Калишера, поспешно убрал ноги со стола.

Тот стряхнул зонт, раскрыл его и поставил в углу сушиться. Затем подошел к окну, посмотрел на противоположную сторону улицы, на окна отеля «Лунный свет».

— Мрачно настроены журналисты,— заметил он,— ни музыки, ни песен.

— Целый вечер тишина,—поддакнул Фарадж.

— Продукты для управляющего подготовили?

— Да. сэр.

— Хорошо. Вам на время придется превратиться в машинистку. Я тут кое-что набросал, перепечатайте.

С этими словами Калишер полез в карман и достал газетный обрывок.

— Но то,— пробормотал он,скомкал бумагу и бросил в корзину для мусора, Из другого кармана достал листок, исписанный от руки.— Вот, перепечатайте в одном экземпляре.

— Да, сэр.

— Стойте. Во сколько у нас первая утренняя радиопередача?

— Ровно в девять,

— Ровно в девять у генерала собрание начальников секторов. От моего сектора пойдете вы.

— Спасибо, сэр,— обрадовался Фарадж, но тут же встревожился:— А радиостанция?

— Ровно в девять я приду сюда с Кларком. Ваша физиономия будет ни к чему. Распорядитесь американских часовых внизу заменить местными, чтобы не раздражать. Ну, и чтобы вели себя подобающе — под козырек, каблучки и все прочее. Эти звезды экрана любят показуху. И еще. Разыщите где-нибудь то знаменитое танго, как его там — прощальное... последнее... ну, под которое Кларк записывал свое обращение к человечеству. На этих островах оно до сих пор модно. Для эмоционального эффекта.

— Боже, какое веселье!— воскликнула Катлен, появляясь в холле.— Чьи похороны?

— Всех понемножку,— оценил ситуацию Максвелл.

— Первое марта, первый день весны. Не подходит для такого случая.— Катлен села между Игорем и Морром.—Мужчины, налейте-ка мне вина.

— Разве сегодня первое?— спросила Мэри.

— Через два часа уже второе,— отозвался Кларк.

— Здрасте,— всплеснула руками Мэри,— у меня же сегодня день рождения. Забыла.

— И правильно сделали,— махнула рукой Катлен.

— Шампанского! — воскликнул Стэннард.

— Поздравляю вас,— сказал Максвелл.

— Поздравляем вас, мисс Мэри,— добавил Кларк.

Астахов подошел к стенке бара, достал две бутылки шампанского из холодильника.

— Поздравьте меня, Николай Владимирович, что же вы?

— Да, да, поздравляю вас, поздравляю.— Астахов отвечал рассеянно.

— Послушайте, мисс Мэри, я придумал!— оживился Стэннард, наливая шампанского в бокалы,— выходите за меня замуж! Это будет прекрасно, честное слово.

— За вас или за Дугласа?— засмеялась Катлен.

Хольц взял бутылку водки, налил несколько рюмок, поставил перед Стэннардом.

— Если пить, так пить водку.

— Я вообще-то после девяти вечера не пью,— сказал Стэннард,— иногда я не пью даже после восьми вечера. Но раз такое дело...— Он выпил подряд три рюмки.— Нет, Мэри, правда, налейте мне еще и выходите за меня замуж.

— Не слишком много?—спросила она.

Стэннард решительно затряс головой:

— Слишком много — это две рюмки. А когда три — это уже недостаточно. Taк что наливайте четвертую.

Кто-то нажал кнопку старого музыкального автомата, стоящего в холле. На крутящийся диск медленно опустилась пластинка.

Стэннард подошел с рюмкой к Морру.

— Давайте выпьем, Эдвард, мы зря с вами погорячились.

— Я на диете, не пью,— ответил тот.

Стэннард удивился:

— На какой диете? А это что?— И он показал на рюмку в руке Морра.

— У меня диета особая, своя.

— Какая?

— Не пью с дерьмом...

— Знакомая мелодия,— сказала Катлен и положила руки на плечи Игорю.—Пригласите хорошенькую молодую даму на последнее танго...

— Откуда у вас эта пластинка?— спросил Кларк Астахова.

— Старый автомат. А что?

— Ничего. Просто это то самое танго, под которое я загибался в сорок третьем году на ваших Гранатовых островах. Можно, я куплю у вас эту пластинку?

— Я подарю ее вам.

Наклонившись к уху Катлен, Игорь сказал:

—У меня есть возможность передать телеграмму.

— Какую телеграмму?

— Оба всем, что происходит.

Катлен вопросительно посмотрела на него.

—Я не могу вам сказать, как. Надо, чтобы все подписали, и срочно!..

— Сейчас это, пожалуй, невыполнимо.

— Можно спросить у каждого.

— И опасно... У вас есть контакт с ними?

Игорь смолчал.

— Я не уверена даже, что вы правильно сделали, сказав мне...

— Вы можете донести?!

— Нет, на это я, пожалуй, еще не способна... Но и подписать мне, честно говоря, будет трудно... Идемте к Кларку...

Астахов был рад возможности прекратить танец Игоря и Катлен. Он быстро подошел к автомату и выключил его. Все обернулись к двери, возле которой стоял музыкальный ящик, и увидели Питера Калишера. Толстяк держал в руках свой неизменный черный зонт, с которого стекали капли воды, и улыбался приветливо.

— Что же вы? Веселитесь, я не помешаю.

Калишер ждал вопросов. Но журналисты смотрели на него молча. Тогда он вздохнул, поставил зонт на пол и сказал:

— В таких случаях говорят: у меня есть для вас, господа, две новости — одна приятная, а одна неприятная. Начну с приятной. Неподалеку от отеля я видел на углу первую проститутку. Стоит, лапочка, под дождем. Это признак стабилизации нового режима. Жизнь нормализуется.

Никто не улыбнулся. Калишер еще раз вздохнул и уже серьезно, садясь в кресло, сказал:

— Другая новость неприятная, Я только что от премьер-министра, он наотрез отказывается освободить вас, пока вы все не подпишете заявления, опровергающего ваши вчерашние телеграммы насчет американских инструкторов и так далее.

Никто но проронил ни слова.

— Господа, положение очень серьезное. Новый премьер — человек решительный. Если он захочет вас... никто вам не поможет.

— Это он сам вам сказал? — спросил Максвелл.

— Нет, мне он оттого не говорил. Но поверьте моему опыту, такое бывает. На редакции надежда маленькая, я сегодня слушал радио. Во всем мире уверены, что вас арестовало и даже, может быть, уже уничтожило не временное правительство повстанцев, а Центральное правительство республики Гранатовых островов. За то, что вы не поддержали его домыслов насчет американского вмешательства,

— Вы ведете с нами битву по всем правилам науки,— сказал Кларк.

— Битва закончилась,— очень серьезно ответил Калишер.— Началась война.

Он помолчал немного, посмотрел выразительно на Астахова, Игоря и Мэри. Tе беспрекословно удалились. После этого сказал:

— Ну, давайте говорить в открытую. Хорошо. Здесь есть американские советники. Даже солдаты. Вы считаете меня сотрудником Центрального разведывательного управления? Валяйте.— Калишер поднялся с кресла, на котором сидел, и оглядел своих собеседников:— А чего вы хотите? Чтобы все эти Гранатовые острова с неимоверными запасами нефти, со стратегически важным положением в океане попали в руки к русским?

— Послушайте,— перебил Калишера Максвелл.— Мы болтаемся здесь десять, нет —уже одиннадцать дней и не встретили ни одного доказательства, что русские пытаются завладеть этими островами...

В окне, ведущем из кухни в сад и закрытом тонкой проволочной сеткой, показалось лицо американского сержанта, того, что был на ночном аэродроме. Он внимательно осмотрел кухню — там никого, кроме Астахова, не было,— негромко сказал:

— Господин управляющий...

Астахов вздрогнул.

— Господин управляющий, возьмите две корзины, идемте со мной за продуктами.

— Сейчас?— удивился Астахов.— Не поздно?

— Возьмите две корзины и выходите,— повторил приказание сержант.

— Я позову сына, он мне поможет,—сказал Астахов.

— Я вам буду помогать. Идемте.

Астахов взял две корзины и направился к выходу.

— Через черный ход,— распорядился сержант.

Астахов повернул и вышел на улицу через дверь черного хода.

В холле продолжался разговор Калишера с журналистами.

— А вы думали встретить здесь русскую дивизию? Русские умнее нас. Они добиваются контроля незаметно... В мире идет война. Если не мы их — они нас. И в таких делах быть слишком чистеньким опасно. Знаете, есть рекламная песенка: «Селедку а сметане не едят пуритане». Чтобы селедку в сметане ели мы, а не они, можно позволить незначительные компромиссы с собственной совестью.

— Перед поездкой сюда я разговаривал по телефону с президентом,— сказал Кларк.— Он сказал мне, что у него есть договоренность с русскими — не вмешиваться в дела этого района. Он сказал мне, что не в интересах Соединенных Штатов создавать здесь напряженность.

— Президентов много,— жестко и властно сказал Калишер. Сейчас он вовсе не был похож на обаятельного толстяка, который явился журналистам утром.— А родина у нас одна-единственная, и мы служим именно ее интересам. Двое из вас, которые уже согласились подписать,— настоящие патриоты.— Калишер сделал паузу.— Я советую вам по-размыслить об этом. Рано утром я приду за окончательным решением.— Он повернулся было, чтобы уйти, но вдруг остановился.— Хотелось бы сказать два слова вам, господин Кларк. Насколько я знаю, у вас есть личные причины торопиться в Нью-Йорк.

Кларк посмотрел на Калишера так, будто тот ударил его хлыстом.

— Что вы имеете в виду?

— Есть у вас личные причины?— холодно повторил Калишер.

— Что вы знаете?

— Успокойтесь,—сказал Калишер.— Пока ничего конкретного. Но ее взяли в больницу раньше, чем предполагалось.

Калишер направился к своему черному зонту.

— Я буду здесь у вас ровно в восемь утра.— И снова обернулся к Кларку.— За ночь я постараюсь узнать, как она себя чувствует.

Сопровождаемый двумя солдатами и сержантом, Астахов с двумя пустыми корзинами в руках шел под проливным дождем через улицу к зданию радиостанции.

— Давайте решать научно,— предложил отрезвевший Стэннард.— Хольц, берите лист бумаги и ставьте крестики и минусы. Здесь — за, здесь — против. Кларку нужно домой. Это раз. Ставьте крестик. Мы ничего не добьемся, если будем упорствовать, это два. Нас прикончат, это три. Третий крестик обведите кружком. Очень важный крест...

В разговор вмешался Кларк, который до сих пор внимательно слушал Игоря, что-то говорившего ему вполголоса. Все ждали слов Кларка, в этой ситуации они должны были быть решающими.

— Прежде всего я не хочу, чтобы болезнь моей жены считали оправданием нашей подлости,— сказал он.— Она первая не простит мне... Второе. Я не девственник, занимаюсь журналистикой три с половиной десятка лет к не хуже господина Калишера знаю, что «селедку в сметане не едят пуритане». Каждый из нас, и я в том числе, не раз интерпретировал правду, ну, скажем, иначе, чем она того заслуживает.

— Банановые лепешки,— подал реплику Стэннард.

— Да, банановые лепешки, к сожалению... Но я никогда не отрицал того, что видел, и не изобретал того, чего нет. В этом смысле я никогда не лгал. Может быть, поэтому мне верят телезрители. Я видел, что за «восстание народа», если я совру вот так ясно и нагло, как нам предлагают, а правда выплывет, в она обязательно выплывет в конце концов,— моя карьера и моя жизнь кончились, меня смогут выпускать на телевизионный экран только в качестве шута. Думаю, что мои рассуждения касаются каждого из нас.

—Я не в счет,— усмехнулся Хольц.— Не мое дело произносить слова.

— Вы покажите снимки,— сказал Mopp.

— Я проявил одну пленку для пробы,— спокойно ответил Хольц,— к сожалению, ничего не получилось. Была ночь.

Он вынул из нагрудного кармана куртки катушку пленки и бросил на стол. Mopp развернул ее против света. Она была прозрачна от начала до конца.

Калишер из здания радиостанции разговаривал по телефону с Седьмым.

— Мне пришла в голову забавная мысль,— сказал Калишер.— Ведь они могут поставить под заявлением фальшивые подписи. Газеты опубликуют, обнаружится обман, скандал.

— Я затребую из центра образцы их подписей по фототелеграфу...

— Вряд ли они там есть... Придется связываться с редакциями... Это вызовет подозрения.

— Так какого же... вы предложили все это... с их подписями?!

— Опять ты дергаешься, Майкл. Спокойно. Есть еще один план.

— У меня голова идет кругом от ваших планов. Мне не нужны планы. Мне нужны дела. Хотя бы одно конкретное дело!..

Во дворе здания радиостанции под навесом Астахов выбирал в картонных ящиках консервные банки и перекладывал их в корзины, принесенные с собой.

Вдруг подошедший сержант тронул его за плечо и поманил пальцем. Астахов пошел за американцем. Они вошли а здание радиостанции, поднялись по темной лестнице на второй этаж, миновали часовых. Сержант открыл дверь, и Астахов оказался в студии, уставленной радиоаппаратурой. За столом, над которым висел микрофон, сидел Калишер.

— А, Астахов. Присядьте.

Он сделал знак сержанту, тот вышел.

— Вам чаю или кофе? — Калишер показал на два термоса, стоявшие перед ним.

— Я там выбирал продукты,— растерянно сказал Астахов.— Меня ждут.

— Ничего, ничего, без вас выберут. Так чаю или кофе?

— Чаю, если можно.

Астахов не понимал,чем вызвано это гостеприимство. Первой мыслью было: Калишер хочет выведать у него что-либо о настроении постояльцев, узнать, о чем они говорят.

— Правильно,— одобрил Калишер.— А я вот до сих пор дрызгаю кофе, хотя знаю, что мне это смерть. Молоко, сахар?

— Нет, я так,

— И опять правильно. Вы правильный человек, мистер Астахов. А я вот пробовал сидеть на диете. Знаете, как сидел? Как самоубийца. Но ничего не вышло.— Он засмеялся, наливая Астахову чаю из термоса.— Живой! И даже больше растолстел. С ромом, может быть? С ромом чай — одно удовольствие.

— Нет, нет, спасибо.

— Вы, русские, железный народ. Сказал нет — значит, нет.

Калишер налил себе кофе и удобно устроился в кресле, будто готовился начать долгую приятную беседу.

— Скажите, мистер Астахов, вы давно живете в этом городе?

— Пятнадцать лет.

— М-м-м. Это ведь срок! И все это время работаете управляющим отелем?

— Да.

— А где живет хозяин?

— В столице обычно.

— В столице,— задумчиво повторил Калишер, прихлебывал кофе.— В столице.— И вдруг неожиданно поднял веселые глаза:— В какой столице?

— То есть как в какой?— не понял Астахов.

Но Калишер остановил ею жестом, прислушался, сказал:

— Минутку, кажется, готово,— и вышел в соседнюю комнату.

— Готово?— нетерпеливо спросил он Фараджа, который сидел там за старой пишущей машинкой.

— Пожалуйста.— Фарадж моментально вынул из каретки и протянул Калишеру листок бумаги.

В саду отеля прокричала ящерица.

Часовой, стоявший снаружи у входа в гостиницу под навесом, шевеля губами, считал, сколько раз раздался крик. Шесть. С досадой покачал головой. Ею напарник засмеялся.

— Мне нужно спешить,— сказал Игорь Кларку.

— Мы вряд ли соберем шесть подписей,— ответил тот.

— Пусть будет хотя бы пять, четыре...

— Нужно говорить с каждым отдельно,— предложил Максвелл.

— Я уже сказал Катлен.

— Что она?

— Она вряд ли подпишет.

Катлен подошла к ним, видимо, слышала последние слова.

— Нет, она передумала,— сказала Катлен.— Эта взбалмошная баба передумала. Она подпишет.

Игорь взглянул на нее с радостным удивлением.

— Из спортивною интереса,— уточнила Катлен.

— Может быть, вам поговорить с Морром?— спросил ее Кларк осторожно.

Катлен на секунду задумалась, потом кивнула:

— Хорошо, попробую...

— Остаются Стэннард и Хольц,— сказал Максвелл.

— Остается только Стэннард,— возразил Кларк.

Калишер взял листок и вернулся с ним к Астахову.

— Значит, в столице,— продолжал он,— так, так. У вас, видимо, неплохие заработки, мистер Астахов?

— На жизнь хватает, я человек скромный.— Астахов все еще не понимал, куда клонит Калишер.

— Ну, а основное вознаграждение вы получаете в рублях?— не меняя тона, как бы между прочим спросил тот.

— Почему в рублях?

— Неужто вам платят в твердой валюте?— засмеялся Калишер.— Широко, широко живут наши русские друзья!

— Я не понимаю вас!

— Не надо,— дружелюбно покачал головой Калишер.— Не надо, Астахов. Не осложняйте жизни ни себе, ни мне. Ведь мы, наверное, с вами в одном звании? Вы полковник или подполковник?

— О чем вы говорите?!

— Ну, перестаньте,— поморщился Калишер.— Хотите, чтобы я вел разговор официально? Пожалуйста. Вам же будет хуже. У революционного правительства есть данные, свидетельствующие о том, что вы, господин Астахов, русский шпион.

Астахов засмеялся, все еще не веря, что с ним говорят серьезно, но вдруг осекся, сказал после паузы:

— Я английский подданный, вы будете отвечать.

— В мирное время шпионов обычно судят, устраивают показательные процессы,—незлобиво продолжал Калишер, доливая чаю Астахову.— Но в революционное их просто расстреливают.

— Не верю этому сосунку,— сказал Mopp Катлен, брезгливо морщась.

— Почему?

— Пахнет провокацией. Он соберет подписи и отдаст Калишеру или, того лучше, этому Фараджу,

— Ты не веришь не ему, ты не веришь в себя. Он чист, как свист мальчишки.

— Тебе лучше знать.

— Конечно, лучше... Но я о другом. Давай профессионально. Представь себе лицо твоего редактора, когда во всех газетах будет опубликована телеграмма, подписанная Кларком, Максвеллом, Стэннардом и мною, а твоей подписи нет. И представь свою карьеру после этого.

— Хольц отказался?— деловито осведомился Mopp.

— Хольц — фотограф. Его подпись не важна. А снимков у него нет. Его решили не беспокоить.

— Да?

— Да.

— И Стэннард подпишет?

Стэннард в отчаянии объяснял Максвеллу:

— Вот не лежало у меня сердце к этой поездке... ну просто, не лежало. Ну зачем я согласился? Ведь если честно, я не очень здоровый человек. Да, да, мне врач сказал, это называется компульсивный синдром. Я не способен принимать решения. Я и псевдоним себе придумал из-за этого. Чтобы и так можно и так... Жизнь сложна, жизнь так сложна... Разве хоть одно решение может быть правильным до конца. Ни одного!.. Слушайте, Гарри, считайте, что меня тут нет, что вы со мной не говорили... Я спал... Ну, я боюсь смерти... Я боюсь Калишера, этих часовых. Это все не для меня... Я никого не выдам. Но без меня, ладно?.. Проклятая профессия. Все время на острие, на виду у всех, каждую минуту самому принимать решения! Как бы я хотел быть простым управляющим отелем, как этот Астахов.

— Значит, завтра вы подпишете у Калишера?

— Я не знаю... Я ничего не знаю... Он должен понять меня! У меня болезнь!.. Понимаете — болезнь!.. А Кларк подписал?.. И Катлен?.. Хорошо... Я подпишу — я согласен. Проклятая профессия!..

В здании радиостанции Калишер продолжал разговор с потрясенным Астаховым, держа в руках листок бумаги, который получил от Фараджа.

— Так вот, в революционное время шпионов расстреливают. Но вы мне симпатичны, в вас есть стержень. А я люблю стержневых людей. Я попробую вас спасти.

— Я уехал из России ребенком с родителями, какой я шпион! Это идиотская шутка.

— Послушайте. Вот мой план. Сейчас десять вечера. Утром в семь часов, перед завтраком, вы устраиваете небольшую пресс-конференцию вашим постояльцам. Скажете им, что вы — русский резидент, глава разветвленной разведывательной сети. Дирижер оркестра.

— Да я здесь пятнадцать лет, меня знает каждый человек в городе!— все еще пытался протестовать Астахов.

— Тем более. Свои указания вы передавали некоторым членам правительства республики через местных коммунистов. Имена здесь есть.— Он помахал листочком.— И готовили в стране коммунистический переворот. Да, да, переворот. При обыске у вас найдут все, что положено в таких случаях находить. Адреса складов оружия там указаны. Радиостанцию вы прячете в отеле — под крышей, на чердаке.

— У меня нет никакой радиостанции!

— Не беспокойтесь. Уже есть. И именно на чердаке. Там же шифры. К сожалению, у нас мало времени. Вас хватятся. Поэтому вот вам, здесь все написано: кто вы, что вы, чем занимались.— Калишер протянул Астахову листок бумаги.— Ваше настоящее имя Павлов, Иван Петрович Павлов, в честь великого ученого. Преклоняюсь перед ним. Тут прочерки — названия городов, сами проставите — те, в которых бывали, чтобы не запутаться.

Астахов потер себе грудь. Ему нечем было дышать.

— Вы умный человек, Астахов. Поэтому не буду играть в прятки. Временному правительству повстанцев позарез нужен разоблаченный советский агент, чтобы показать миру, как его обманывает Москва. Вы самая удобная кандидатура. Поймите, вас можно было бы объявить резидентом и без вашего участия: просто арестовать, сообщить об этом всему миру, расстрелять. Вариант с вашим собственным признанием придумал я, чтобы спасти вас. Кто знает, может быть, за это русские когда-нибудь по-доброму отнесутся и ко мне,— вздохнул Калишер и добавил деловито:— После пресс-конференции вы получите крупную сумму денег, сможете поселиться в любом месте земного шара по выбору. Транспорт — наш. Будете жить в тишине, вдали от политики, воспитывать честного сына. Денег хватит до конца жизни. Конечно, при разумной трате. Ну так как же, товарищ полковник?— Калишер взглянул на часы:—Время, время.

Астахов не отвечал.

В саду скова раздался тревожный и нетерпеливый крик ящерицы: э-у, э-у, э-у...

Снова, уже в азарте, часовой считал: принесет ли она ему счастье? Нет, снова не принесла. Ровно шесть раз, проклятая ящерица! Напарник засмеялся.

Оторвавшийся мокрый край брезента дважды тяжело хлопнул под ветром.

Раздосадованный часовой в сердцах пальнул в ту сторону из автомата.

Его напарник засмеялся еще громче...

— Что это?— спросил Кларк.— Стреляют?

— Нет,—ответил Игорь,— брезент опять оторвало.

— Только осторожней,— сказал Кларк, вручая Игорю бумагу в целлофановом конверте.

— Все будет в порядке,— ответил Игорь и через черный ход на кухне вышел в сад.

Он снова двигался вдоль каменной стены, увитой плющом, касался мокрых камней ладонями. В эту темную ночь сквозь пелену дождя его не могли видеть часовые.

Он дошел до угла стены, сделал еще несколько шагов и нащупал знакомый выступ. Подземный ход, который когда-то в детстве они вырыли вместе с Абу, здесь.

Игорь опустился на корточки, увидел Абу, улыбнулся:

— Taк и лежишь с закрытыми глазами? Я же говорил тебе — переберись под брезент. Все в порядке. Вот...

Он полез во внутренний карман куртки за драгоценной бумагой, но вдруг увидел, что Абу не открывает глаз.

— Да ты что? Уснул?

Он дотронулся до мокрых волос Абу. Потом схватил голову друга обеими руками. Склонившись над ней, ясно различил над ухом поближе ко лбу маленькую аккуратную дырочку. Крови не было видно, ее смыло дождем...

Калишер почти сочувственно посмотрел на собеседника:

— Ну, хорошо, еще один аргумент. Ваш сын.

— Что вы хотите от Игоря?!

— Я?— поднял плечи Калишер.— Ничего. Это вы хотите. Воспитать честного, благородного человека. На каком примере, позвольте вас спросить? Управляющего паршивым отелем? Человека без родины? Неудавшегося кларнетиста? Богатый выбор! Если же вы сделаете то, что предлагаю я, вы подарите ему отца-героя, разведчика.

— Я стану для него предателем.

— Да никоим образом! Вы получили задание из Москвы — раскрыть себя. Для того, скажем, чтобы спасти настоящего резидента. Ну, или что-то в подобном духе. Отработаем потом.— Калишер помолчал немного, отхлебнул кофе и добавил:— Имейте в виду: это предпоследний.

— Что предпоследний?— не понял Астахов.

— Аргумент,

— У вас есть еще одни?

— Есть, Астахов, есть. Я не хотел доводить до него. Он вульгарен, не мной придуман. Но приходится. Итак, последний аргумент...

В номере у Кларка собрались, кроме него, Максвелл, Mopp, Катлен и Стэннард. Перед ними стоял Игорь.

— Я уверен, что это случайный выстрел. Пальнул часовой, и все...— говорил он.

— Но вы же не знаете, куда идти, даже если выберетесь из города живым,— сказал Кларк,

— Знаю,— упрямо говорил Игорь.— Найду.

— Если знаете, почему не пошли сразу, зачем вернулись?— подозрительно спросил Морр.

— Я хотел идти сразу. Оттащил тело, накрыл брезентом... Но потом подумал: ведь я не имею права... Не предупредить вас, что Абу погиб.— Ведь теперь все иначе...

— А что иначе?— все более раздражался Mopp.— Что иначе-то?

— Кроме того, я должен сказать отцу... Хотя бы проститься с ним... Я не могу так просто уйти отсюда.

— Сопли!— сказал Mopp.

— Ну как?— спросил Кларк, обращаясь ко всем.— Мое мнение: пусть он решает сам, если готов идти — пусть идет.

— Согласен. — сказал Максвелл.

Mopp несколько секунд колебался.

— Бесполезная затея. Его прикончат, а потом прикончат нас... Но раз вы... я с вами...

Катлен улыбнулась:

— В таких случаях решают мужчины.

Настала очередь Стэннарда:

— Снимите мою подпись,— пробормотал он.— Я не могу... Снимите. Прошу вас...

— Итак, последний аргумент,— сказал Калишер.— Если до семи утра вы не сделаете заявления перед журналистами, в семь часов пятнадцать минут ваш сын погибнет. Заметьте: не вы, а ваш сын. По классическим канонам. Если хоть одно слово из нашего с вами разговора станет известным Игорю или кому бы то ни было, ваш сын погибнет. И последнее: если вы или тем более Игорь сделаете малейшую попытку бежать, он погибнет немедленно. Все, больше у меня аргументов нет.

Он проглотил таблетку, посмотрел выжидающе на собеседника. Тот, подавленный, молчал.

— Можете идти.

Астахов направился к двери.

— Да,— вспомнил Калишер.— Инструкцию уничтожить сразу, как только выучите легенду... Желаю успеха!

Игорь искал отца. Заглянул на кухню, подошел к двери в комнату Мэри, постучал.

— Да.— Мэри стояла перед зеркалом.

— К вам не заходил отец?— спросил Игорь обеспокоенно.

Мэри покачала годовой.

— Вы не знаете, где он?

Мэри снова покачала головой. По лицу ее текли черные слезы.

— День рождения,— тихо говорила она своему изображению в зеркале.— Старая дура... Старая некрасивая дура...

Mopp сидел в своем номере и что-то писал. В дверь заглянул Хольц.

— У тебя еще льду в холодильнике не найдется?— спросил фотограф.— Хочу еще одну пленку проверить.

— Сейчас.—Mopp встал и пошел к холодильнику.

Хольц подошел к столику, за которым только что сидел Mopp, с интересом взглянул на листок бумаги. Он был весь испещрен подписями — Mopp, Mopp, Mopp, Mopp...

— Тренируешься,— усмехнулся Хольц,— отрабатываешь завиточки поэффектней.

— Нет, я просто думал: какой-то никчемный росчерк... Четыре буквы... А цена!.. Никогда не думал, что за четыре мои каракули гонораром может быть жизнь...

— Тут какая-то суета... Что-то от меня скрывают.— А, Эдвард?

— Да нет... какая суета!

— Стэннард сам не свой...

— А он вообще неизвестно чей...

— Слушай, что происходит?— впрямую спросил Хольц.

— Да что ты меня допрашиваешь?— возмутился Mopp.— Я ничего не знаю, как и ты...

— Ну, ну,— Хольц подошел к окну.

— Тебе никогда не приходилось видеть, как киты кончают жизнь самоубийством?—вдруг спросил Mopp.

— Нет.

— Они выбрасываются на берег. Огромные, могучие... Жуткая картина. И никто не знает, почему. Мы сейчас похожи на этих китов.— Он усмехнулся.— Киты журналистики...

— Смотри — Астахов! Куда это его водили! — воскликнул Хольц, увидев, как по улице под дождем, сопровождаемый двумя солдатами, шел к отелю управляющий.

Астахов через черный ход вошел на кухню.

— Где ты был?— бросился к нему Игорь.— Почему ничего не сказал? Тебе же нельзя тяжелое... с твоим сердцем!..

— Ничего, ничего,— бормотал Астахов, ставя на пол две корзины. Взялся за сердце, с трудом выпрямился.— Мне помогли...

— Тебе надо лечь. Я пойду приготовлю тебе постель...

— Иди...

Астахов остался один на кухне. Вынул из кармана листок, полученный от Калишера. Принялся читать, поглядывая время от времени на дверь. Прочел. Начал читать снова.

В дверь заглянул Хольц:

— Говорят, продукты появились?

— На завтра.

— Значит, спать без ужина?

— Я очень устал...

Астахов дождался, пока за Хольцем закрылась дверь, хотел порвать листок, но на кухню вошла Мэри.

— Будем готовить ужин?

— Да, надо бы что-нибудь сообразить,— механически сказал Астахов,

— Вам что — плохо?

— Нет, все в порядке.

Астахов сунул листок с инструкцией в карман рубашки.

— Не надо сегодня ничего готовить, завтра...

По скрипучей деревянной лестнице Астахов тяжело поднялся на чердак. Посвечивая себе карманным фонарем, сделал несколько шагов по пыльным доскам. И сразу наткнулся на что-то плоское, накрытое куском обветшалого брезента. Ногой сбросил брезент, откинул крышку чемодана. Внутри матово поблескивали детали переносной радиостанции. Астахов ногой же захлопнул крышку, вынул из кармана инструкцию, медленно разорвал ее, бросил куда-то в сторону...

Шесть раз прокричала ящерица. Астахов, шевеля губами, механически по привычке сосчитал. Подошел к окну. Посмотрел на улицу. Под дождем ходили часовые: вправо, влево, вправо, влево...

У себя в комнате Игорь вынул из стенного шкафа походные ботинки на толстой подошве, осмотрел внимательно. На письменном столе переворошил какие-то бумаги, порвал некоторые из них, другие сунул в карман рубашки. Вынул из рамки фотокарточку — он с отцом,— тоже положил в нагрудный карман рубашки. Сел на стул, принялся переобуваться.

Астахов, обеспокоенный, стоял у двери в комнату сына. Услышал шаги, не выдержал, приоткрыл дверь, увидел разбросанные в беспорядке вещи. Игоря, надевающего штормовку, все понял.

— Это мальчишество, Игорь.

— Папа, я хотел тебе сказать, мне нельзя здесь больше оставаться.

— Ты русский, ты английский подданный, какое дело тебе до чужого острова!

— Хотел бы я быть русским...

— Ты русский по крови...

— По крови... По крови это, наверное, слишком мало.

— Тебя все равно не выпустят.

— Под стеной есть лаз. Мы вырыли его с Абу, когда были мальчишками. Он зарос, но я смотрел сегодня, пролезу.

— Ты никуда не пойдешь,— решительно сказал Астахов.

— Хочешь, чтобы я всю жизнь мыл тарелки?

— А я еще раз говорю...

— Больше нельзя. Я перестану уважать и себя... и тебя.

— Я отдал тебе всю жизнь.

— Тише, часовой услышит.

— Ты бросаешь меня в такое время. Ну хотя бы подожди. Не сегодня... Потом... Потом...

— Больше нельзя ждать...

— Тебя убьют, как только ты подойдешь к забору.

— Я подходил сегодня дважды.

— За этот час многое изменилось.

— Что изменилось?

— Я не могу сказать... Я прошу тебя об одном. Подожди до утра.

— Рассветет, я не смогу выбраться. Папа, я решил окончательно.

Астахов подумал несколько мгновений.

— Хорошо... Я полагал, что у меня есть ночь придумать что-нибудь... Ты меня вынуждаешь...

— О чем ты?

— Только ты запомни, сынок... Запомни, я никогда не был предателем...

— Не понимаю, о чем?..

— Просто я хочу, чтобы ты остался жив...

Астахов вышел в холл, несколько мгновений стоял в нерешительности, потом двинулся от выключателя к выключателю, поочередно зажигая все лампы. Холл наполнился светом.

В своей комнате Игорь продолжал быстро собирать вещи.

Астахов подошел к гонгу, которым созывают постояльцев к столу, взял в руки колотушку, повертел ее, помедлил, закрыл глаза и, будто бросился в холодную воду,—ударил по большой медной тарелке.

Из своей комнаты выбежал Игорь.

— Что ты, папа?

Астахов, не отвечая, продолжал бить в гонг.

Вниз по лестнице спускались заспанные журналисты.

— Что он? С ума сошел?

— Пожар!

— Почему так рано к завтраку?

— Да скажите толком!

— Перестаньте звенеть в этот идиотский колокол!

— Три часа ночи, с ума сойти!

— Конец света!

— По-моему, он не в себе...

— Напился.

Астахов перестал бить в гонг. Перед ним стояли Игорь и журналисты—растрепанные, полуодетые. Стэннард пришел, закутавшись в простыню, как древний римлянин.

В дверях своей комнаты показалась Мэри.

— Простите, что я поднял вас среди ночи,— глядя куда-то в сторону, хрипло произнес Астахов,— но мне нужно сообщить вам важную вещь. Дело в том, что я не Астахов. Я Павлов, Иван Петрович Павлов...

Журналисты с удивлением смотрели на управляющего.

— Ну и что?— подозрительно спросил Mopp.

— Я резидент советской разведки на этих островах,— закончил Астахов.

Все остолбенели.

— Это неправда!— сказал Игорь в полной тишине.

И сразу его перебил радостный крик Морра.

— Я говорил! Я чувствовал! — И тут же деловым тоном:— Почему решили признаться? Ваше звание? Когда вы приехали сюда?

— Стоп! — властно остановил Кларк.— Господин Астахов или как вас там, насколько я понимаю, вы решили устроить пресс-конференцию... Просим, подождать минуту, мы сходим наверх, принесем блокноты и магнитофоны.

— Хорошо,—сказал Астахов и опустился на стул.— Я подожду.

Журналисты, толкаясь, бросились наверх в свои комнаты. Внизу остался лишь Хольц, который, как всегда, не забыл фотоаппарат и сейчас уже щелкал им, не переставая.

Игорь взял отца за плечи.

— Папа, что с тобой, тебе плохо?

Астахов покачал головой.

— Дай воды, пожалуйста.

Одетые так же, как раньше, если не считать некоторых вещей, потерянных при свалке, почти одновременно скатились вниз по лестнице журналисты. Запыхавшись, они остановились перед Астаховым, и сразу посыпались вопросы,

— Ваше звание? Сколько вам лет?

— Ваши функции?

— Почему вы решили признаться?

— Сколько вы получаете денег?

— Как передавали информацию?

— Кто ваши помощники?

— С кем имели связь?

Под этим градом вопросов Астахов сидел молча, опустив голову. И снова властно прозвучал голос Кларка:

— Стоп! Давайте по порядку!

— Да почему он распоряжается?— вскипел Mopp.

— Начинайте вы,— спокойно сказал ему Кларк.

Сам он держал в руках микрофон, который подносил то к лицу Астахова, то к лицам журналистов, задававших вопросы. Астахов с трудом поднялся со стула.

MOPP. Ваша настоящая фамилия?

АСТАХОВ. Павлов, Иван Петрович Павлов.

МАКСВЕЛЛ. Звание?

АСТАХОВ. Полковник.

СТЭННАРД. Ого! Когда вас прислали сюда?

АСТАХОВ. Давно. Пятнадцать лет назад.

КЛАРК. С какими задачами?

АСТАХОВ. Вначале я был просто агентом, собирал информацию, потом дослужился до резидента, через местных помощников передавал инструкции некоторым членам правительства Республики Гранатовых островов. Мы готовили в стране коммунистический переворот

ИГОРЬ. Неправда! Ему плохо! Папа, тебе плохо?

MOPP. Как вы осуществляли связь с Москвой?

АСТАХОВ. Рация.

ХОЛЬЦ. Где?

АСТАХОВ. На чердаке.

ИГОРЬ. Там нет никакой рации!

АСТАХОВ. Есть. Можете проверить.

ХОЛЬЦ. Где вы храните шифры?

АСТАХОВ. Там же.

КЛАРК. Почему вы решили признаться?

АСТАХОВ. Советы давно прибрали к рукам правительство Гранатовых островов. Я был главным рычагом этого контроля. Теперь я понял, как это опасно. Мир должен знать, как его обманывает Москва.

МАКСВЕЛЛ. Вы передали в Москву об американском десанте?

АСТАХОВ. О десанте?.. Нет, не успел.

КАТЛЕН. А ваш сын? Он действительно ваш сын?

АСТАХОВ. Да, он мой сын... Он мой единственный сын... Самый дорогой мне человек... Я не говорил ему... Скрывал... Прости меня...

— Ерунда!— крикнул Mopp и протянул руку к Игорю.— Ну-ка, бумагу!.. Нашу бумагу, быстро!.. Теперь мне понятна его затея. Отдавай.

Игорь растерянно посмотрел на журналистов.

— Отдайте,— сказал Кларк.

Игорь достал из-за подкладки куртки тщательно сложенную бумагу в целлофановой обертке.

Mopp выхватил, разорвал на мелкие клочки и бросил в лицо Игорю:

— Подлец! Провокатор! Оба подлецы! Хороши бы мы были!..

Астахов поднял руку, будто хотел расстегнуть себе воротник рубашки, пошатнулся и упал бы, если бы его не подхватил Игорь. На помощь бросилась Мэри.

А журналисты были заняты своим делом. Не обращая внимания на Астахова, они писали в свои блокноты, стучали ка портативных машинках, Кларк четко говорил в микрофон:

— Только что мы присутствовали при сенсационном признании полковника советской разведки, через которого Москва, по его словам, уже давно контролирует правительство Республики Гранатовых островов...

Это действительно была сенсация. У журналистов давно не было такого горячего материала. Теперь всё решала скорость. Тот, кто «откупорит» этот материал первым, завоюет все газеты мира.

Mopp подскочил к часовому:

— На телеграф! Пусти на телеграф! Срочно!

Часовой молча загородил ему дорогу.

Остальные заканчивали свои корреспонденции, спеша, как ученики на экзамене, которым нужно сдать свою работу до звонка. Стэннард одной рукой печатал на машинке, другой на всякий случай уже снял трубку телефона, прижал ее плечом к уху и стучал пальцем по рычагу.

Mopp пытался объясниться с часовым жестами.

— Он,— Mopp показал на дверь, за которую Игорь и Мэри унесли Астахова,— шпион, шпион! — Mopp поднес руку козырьком ко лбу, поднял воротник рубашки, изображая шпиона.— Русский! Русский шпион? Понимаешь, образина? Шпион?

Но часовой только косил на Moppа злыми глазами. Тот подбежал к окну, сложил ладони рупором и закричал в сторону радиостанции:

— Мистер Калишер! Питер Калишер? Мистер Фарадж! Эй, кто-нибудь?

Часовой у двери спустил предохранитель и вскинул автомат в сторону Морра. Бормоча проклятия, тот отскочил.

— Идиотское положение! Сенсация! Все газеты мира? И ни одной строчки, ну что это такое!

Калишер в трусах и майке стоял возле окна в студни радиостанции, прислушивался к крикам Морра.

— У Астахова не выдержали нервы. Не дождался утра,— сказал он,

— Вы пойдете сейчас?— спросил Фарадж.

Калишер покачал головой.

— Сейчас было бы слишком явно. Им нужна ночь, чтобы дозреть.

Он прошлепал босыми ногами до походной раскладной койки, лег, закрывая глаза, сказал:

— У твоих сородичей — китайских мандаринов в древности, не знаю, как сейчас, было мудрое правило — они сажали на кол тех, кто прерывал хороший сон, и щедро награждали тех, кто прерывал дурной.

— Какой сон был у вас?— спросил Фарадж.

— В моем возрасте я дорожу даже плохим. Так что не рискуй больше, не буди...

Подойдя к Кларку и Максвеллу, Mopp сказал:

— Ну, друзья, на этом фоне все события звучат несколько по-иному.

— Нежданно-негаданно,— сказал Кларк.

— И не просто разведчик. Комиссар. Управлял здешним правительством! — сказал Mopp.

— Н-да... Только зачем ему нужно было жить здесь, так далеко от столицы?— не то спросил, не то усомнился Максвелл.— Одному?..

— Для маскировки,— решительно ответил Mopp.— Этот щенок, конечно, ему не сын! Какой-нибудь лейтенант. Радист-шифровальщик. А эта, как ее... Мэри — типичная связная, ездит туда-сюда. Идемте на чердак, посмотрим радиостанцию.

Астахов лежал неподвижно на кровати, глаза его были закрыты, только по подрагивающим векам можно было понять, что он жив. Мэри трясущимися руками выжимала салфетки, окуная их а тазик с холодной водой, и прикладывала к груди Астахова, массировала ему кисти рук. Растерянный Игорь сидел рядом.

— Господи, боже мой, пресвятая дева богородица,— бормотала Мэри,— да что же это такое?!

В дверь постучали. Игорь поднялся, щелкнул замком и увидел перед собой все тех же журналистов с блокнотами.

— Кто вы по званию?— спросил Mopp, стоявший впереди.

Игорь с силой рванул к себе дверь, но Mopp успел протиснуть между дверью и косяком плечо.

— Что вы с ним сделали?— спросил он громко, заглядывая в комнату.—Имейте в виду, мы не дадим вам расправиться с ним.

Стэннард и Хольц навалились на дверь, не давая Игорю закрыть ее. Mopp побежал к часовому.

— Арестуй его, немедленно арестуй,— показывал он в сторону Игоря и соединял кисти рук, будто на них уже были надеты наручники.— Иначе он убьет его и всех нас перестреляет!

Часовой, уже привыкший к выходкам Морра, не обращал на него внимания.

Большую, сплетенную из бамбука и покрытую пальмовыми листьями хижину освещали несколько висячих ламп «летучая мышь», прикрытых сверху металлическими козырьками. У одной из стен спали на циновке четверо черноголовых смуглых ребятишек лет, наверное, пяти-шести. Над ними болтались на стебле какого-то растения деревянные фигурки божков, приносящих спокойствие и счастье дому.

Но спокоен здесь был разве только старик, сидевший подле ребят с толстой бамбуковой трубкой в руке. Когда старик затягивался глубоко, было слышно, как в трубке булькала вода — мирно и как-то очень древне.

В хижину то и дело входили люди — в городской одежде, в военной, в крестьянской. Они переговаривались вполголоса, получали какие-то распоряжения, снова уходили.

В середине хижины на циновке, постеленной на земле, полулежал над картой взъерошенный, похожий на нахохлившегося воробья человек. Одну руку он держал на груди, как младенца, время от времени кося глазом на клубок окровавленных бинтов, которыми она была обвязана. Какая-то женщина, проходя мимо, заботливо накрыла ему плечо пилотской кожаной курткой. Человек этот и был пилотом того самого несерьезного самолета, перевязанного ленточками, на котором более чем сутки назад пытались улететь с острова Баланг журналисты. Только лицо его было сейчас серым от усталости и боли.

— Ну, что у тебя?—спросил он, не поднимая головы от карты.

Молодой парень, которому пилот задал вопрос, бился над небольшой походной рацией.

— Я все проверил,—сказал он.— Рация в порядке.

— Тогда что же?

— Думаю, с крейсера накрыли весь остров. Радио-экран. Не пробьешь.

— Ну, навалились! — неожиданно, как-то даже весело сказал пилот и тут же сморщился от боли в руке.— Почему же городское радио работает?

— Там короткие волны...

В хижину быстро вошел человек, покрытый грязью с ног до головы, и сразу направился к пилоту.

Тот приподнялся радостно, но сразу все понял по выражению лица вошедшего. Спросил негромко, укачивая раненую руку:

— Нет?

— Нет.— Ответил вошедший.

— Так что, погиб Абу или схватили его?

Вошедший пожал плечами и, с усилием сорвав с шеи пиявку, бросил ее в ведро с водой.

— Ладно,— пилот говорил сквозь зубы, рука, видно, очень болела.— Смену часовых в отеле определили?

— Да, первая — в семь утра.

— Успеешь?

— Да.

— Абу говорил, там этот, сын управляющего, вроде хороший парень.. Но главный для нас — Кларк его фамилия, запомнил? С усиками. Седой...

Рассвет застал журналистов на чердаке отеля.

— Это какое-то наваждение!— растерянно говорил Игорь, стоя возле чемодана с рацией.— Я совсем недавно очищал чердак. Да утром мы были здесь с господином Хольцем! Ведь тут ничего не было. Правда?

— Стояло что-то, накрытое брезентом, но я не обратил внимания,— спокойно ответил Хольц.

— На этом месте?!— поразился Игорь.— Вы же сами сказали, что танцевать можно...

— Да, на этом самом месте,— твердо повторил Хольц.—И не устраивайте здесь балагана.

— На этом месте или не на этом, Игорь, какая разница,— сказала Катлен.— Дело сделано.

— Кто-то поставил ее сюда!— не сдавался Игорь.

— Конечно, кто-то!—усмехнулся Mopp, роясь в шифровальных блокнотах.— Не сама же прилетела.

Кларк пожал плечами и недоверчиво посмотрел на Игоря.

— Может быть, вы действительно не знали...

— Да чепуха!—возразил Игорь.—Как я мог не знать! Я каждую минуту был с ним все эти пятнадцать лет.

— Ну что ж, если вы действительно не лейтенант, в чем я сомневаюсь,—сказал Mopp,— то, значит, русские не доверяют даже своим сыновьям. Кстати, неплохой заголовок для репортажа об этой истории. «Русские не доверяют даже своим сыновьям...»

Свежевыбритый Калишер в это время разговаривал из радиостудии по телефону с Седьмым.

— В девять утра я не смогу быть у тебя на совещании секторов.

— Почему?— раздраженно спросил Седьмой.

— Я пришлю вместо себя Фараджа.

— Я спрашиваю, почему?— еще более раздраженно повторил Седьмой свой вопрос.

— И не забудь ровно в девять включить радио-приемник,— Калишер почти издевался над своим бывшим учеником.— Потому что ровно в девять Фрэдди Кларк, знаменитый Фрэдди Кларк, второй раз в жизни обратится ко всему человечеству. И прочтет нужное тебе заявление.

— Ты в этом уверен?— сухо спросил Седьмой.

— Можешь докладывать Первому.

— Я подожду.

— Я тебе говорю: докладывай. И приготовь им самолет. В девять тридцать.

— Они прилетят в Нью-Йорк и обо всем расскажут...

— Ну, когда-а они долетят до Нью-Йорка!..

— Ты хочешь сказать?..

— Я ничего не хочу сказать. Но на твоем месте я бы позаботился о безопасности их полета. После того, как Кларк сделает свое заявление по радио, у центрального правительства Гранатовых островов будут все основания отомстить и ему и всей этой «совести мира».

У лестницы на чердаке остались только Игорь и Катлен.

— И вы мне не верите?— спросил Игорь.

— Не знаю. Кажется, верю. Но не могу объяснить. Неужели он все это сделал, чтобы задержать нас? Но тогда откуда это?— Она кивнула на чемодан с рацией...— Ничего не поделаешь. Все передадут об этом. И я передам. Такими сенсациями не бросаются. Мне жаль вас, Маугли.— Она положила ему руки на плечи:— Слушайте, Маугли, кончится все, приезжайте ко мне в Нью-Йорк. Напишете книгу обо всем этом. Я вам помогу. Заработаете кучу денег.

Снизу из холла донесся радостный крик Морра.

— Идет! Калишер идет! Наконец-то!

Не дождавшись ответа, Катлен начала спускаться по лестнице.

Ко входу в отель подкатил заляпанный грязью джип. Рядом с шофером, толстый и с виду благодушный, как Будда — только глаза сосредоточенные и острые,— сидел Калишер под своим огромным черным зонтом. Дождь не прекращался.

Он вошел в холл отеля, сопровождаемый двумя автоматчиками в маскировочных комбинезонах. К нему бросился Mopp.

— Советский шпион,— заговорил он горячо — Он сознался! Он держал в руках здешнее правительство. Представляете? Мне нужна немедленная связь с редакцией. То есть нам всем, конечно, нужна.

— Кто сознался? Астахов?— спокойно спросил Калишер и не спеша поставил раскрытый зонт на пол сушиться.

Журналисты удивленно смотрели на него.

— У нас были подозрения,— объяснил Калишер.— Даже хотели брать его сегодня. Но никогда не думал, что сам сознается, да еще так скоро. Шкуру спасает...

Он подошел к стойке, выпил кока-колы.

— Уф, жарища, нет сил. И кому пришло в голову в такую погоду делать революцию? Где он?

Калишер вошел в комнату, где лежал Астахов, увидел его на кровати, подошел, взял руку, профессионально пощупал пульс, поставил диагноз:

— Сердце.

Игорь за столом перелистывал кучу шифровальных блокнотов, принесенных с чердака.

— Изучаете?— поинтересовался Калишер.

Игорь ничего не ответил.

— Я боюсь, как бы молодой его не прикончил,— тихо сказал Mopp.

— Не прикончит,— усмехнулся Калишер и крикнул громко:— Носилки и в штаб, там его приведут в чувство.

Один из солдат повернулся, чтобы выполнить приказание, но к Калишеру бросилась Мэри.

— Умоляю вас, не трогайте, ему нужен абсолютный покой. Пришлите врача, прошу вас!..

Поразмыслив мгновение. Калишер остановил солдат.

— Ладно, отставить носилки. Врача пришлем.

Он достал пилюльку из своей крошечной коробочки, поморщившись, положил ее под язык и заключил философски, с явной жалостью к самому себе:

— Все под этим...— И вышел в холл.

Там Mopp, интимно взяв его под руку, сказал вполголоса:

— Мистер Калишер, я давно подозревал, что тут дело нечисто. Мои друзья могут подтвердить. Поэтому будет справедливо, если мою телеграмму об Астахове отправят первой.

Калишер понимающе кивнул — само собой, мол, разумеется, деликатно высвободил руку и сказал громко:

— Господа, после всего, что вы видели, я думаю, к тем двум плюсам, которые у нас есть, присоединятся остальные. Коллективное заявление, о котором просит премьер. Его надо подписать всем. Без этого ни о каких телеграммах ни про Астахова, ни про что бы то ни было другое не может быть и речи. Есть наверху свободная комната?

— Да,— ответил Mopp за всех,— номер три.

— Каждого из вас я вызываю наверх и держу не более пяти минут. Достаточное время, чтобы обменяться мнениями по интересующему нас вопросу и подписать или не подписать текст заявления. Помня вчерашнее недоразумение, я буду держать при себе двух вооруженных солдат.

— А вы психолог,—сказала Катлен.

— Поверьте, это высший комплимент для меня, мадемуазель. Кто первый?— Он улыбнулся даже как-то игриво:— Кто первый подпишет заявление, первый пошлет телеграмму о русском разведчике.

Сразу же поднялись Стэннард, Mopp, за ними медленно — Катлен.

— Я пошутил,— развел руками Калишер,— первым я должен пригласить мистера Кларка.

— Почему?— обиделся Mopp.— Всегда и везде Кларк?

Калишер не обратил на вопрос внимания.

— У меня есть важные вести для вас, мистер Кларк, лично.

Кларк поднял голову, испытующе взглянул на Калншера, желая понять, что тот знает.

— Заходите, поговорим,— сказал Калишер и пошел наверх. За ним двинулись два солдата в масккомбинезонах. Кларк тяжело поднялся с кресла.

Максвелл подошел к старому музыкальному автомату, бросил монетку, нажал кнопку. Послышалась мелодия «Последнего танго». Кларк обернулся, понял, кивнул Максвеллу и медленно пошел наверх к Калишеру. В спину ему смотрели все, кто остался в холле.

К Максвеллу подошел Игорь.

— Что вам?— обернулся Максвелл

— Чепуха какая-то... Зачем отцу надо было печатать это?— Игорь протянул Максвеллу склеенные им на листе бумаги обрывки инструкции.

— Что это?

— Посмотрите, у нас дома и машинки-то такой нет...

Максвелл взглянул рассеянно, прочел несколько строк и вдруг заинтересовался.

— Буква «К» западает.—сказал он.— Это Калишер.

В это время Кларк входил в номер гостиницы, который Калишер выбрал для беседы с журналистами. Часовые были там же. Кларк подошел к столу, за которым сидел Калишер, и остановился в ожидании.

— Я не хотел говорить при всех,— сказал Калишер.— Тяжелые новости.

— Что с Ингой?

— Я не знал, что вашу жену зовут Инга.

— Что с ней?

— Операция уже была. Положение критическое. Врач говорит, спасти ее можете только вы.

Кларк побагровел:

— Выпустите меня отсюда! Слышите? Немедленно выпустите меня отсюда!

— Вас ждет самолет,— спокойно сказал Калишер,— премьер лично выделил его вам, когда я рассказал ему обо всем.

— Где самолет?— Кларк огляделся, будто ожидал увидеть самолет здесь все, в комнате.

— Вы улетите в девять тридцать. Но ровно в девять вы выступите по радиостанции Баланг с заявлением о том, что на острове нет американских солдат и что это восстание народа. Такова просьба премьера.

Кларк стоял, не отвечая, может быть, даже не понимая, чего от него требуют.

— В своем выступлении вы можете рассказать и о полковнике Астахове, о том, как русские готовили переворот здесь. Вы получаете исключительное право на сенсацию...

— Но операция должна была быть только через четыре дня,— вдруг очень тихо сказал Кларк и без сил опустился на стул.

— Она без сознания. Когда приходит ненадолго в себя — зовет вас...— в одно мгновение подстроился Калишер.

— Я думал, успею...

— Вы успеете. Ровно без четверти девять мы пойдем с вами на радиостанцию — она через улицу, напротив. Я знаю, как вам это трудно, но постарайтесь, чтобы голос звучал бодро и решительно, как обычно. Выступление на две-три минуты, не больше. Оттуда сразу же я везу вас на аэродром. Через два часа вы на нашей ближайшей военной базе. Еще через несколько часов — Нью-Йорк... С вами полетят все журналисты...

— А у меня есть еще одна сенсация,— сказал Максвелл, обращаясь к журналистам в холле.— Может быть, для вас огорчительная...

— Какая?—спросил Mopp.

— Астахов оклеветал себя по приказу Калишера. Вот смотрите — инструкция, буква «К» западает.

— Господи, я так и знала,— прошептала Мэри (она несла из кухни тазик с водой).

Mopp недоверчиво взял листок. Над ним склонились головы Хольца, Стэннарда, Катлен.

— Ну? Что скажете?— спросил Максвелл.

— Это не имеет значения.— Mopp вернул листок Максвеллу.—Мы журналисты, а не следователи.

— Русский сделал заявление, это главное,— поддержал его Хольц.

— Да, банановые лепешки подали. А настоящие они или поддельные — это уже дело не наше,— сказал Стэннард.

Да что вы с ними разговариваете! — воскликнула Мэри.— Они все отца родного убьют, если им разрешат первыми дать телеграмму об этом а свои поганые газеты!..

По лестнице тяжело спускался Кларк.

К нему бросилась Мэри:

— Помогите ему, ведь вы человек, я вижу, что вы человек! Помогите!

— Кому?— Кларк с усилием оторвался от своих мыслей.

— Отец оклеветал себя, — вмешался Игорь,— его заставил Калишер. Вот инструкция — буква «К» западает.

— Это так, Гарри?— спросил Кларк Максвелла.

— Да, Фрэдди.

Кларк остановился, секунду помедлил, сделал несколько шагов вверх по ступеням обратно к Калишеру... Но снова остановился:

— Поздно. Сейчас я ничего не смогу сделать... Главное — улететь с этого проклятого острова! А там посмотрим...

И Кларк направился к себе в номер.

— Кто следующий?— окликнул его Хольц.

— Стэннард,— ответил Кларк и ушел.

— Вот так,— ухмыльнулся Mopp.— Эталон пошел упаковывать свою честность...

Стэннард подошел к Максвеллу.

— Я подпишу, Гарри,—сказал он.

Максвелл пожал плечами:

— Ваше дело.

— Я думаю, все подпишут.

— Может быть.

— И знаете, что я вам скажу?

— Ну?

— Подпишите, Гарри, хотя бы во имя Кларка. Ему же действительно нужно домой. Подпишите.

Послышался крик ящерицы. Стэннард принялся было считать, но махнул рукой и пошел наверх к Калишеру.

В Вашингтоне. Неподалеку от здания, у входа в которое было написано «Посольство Республики Гранатовых островов», шла демонстрация. Точнее, не шла, в стояла, поскольку все ее участники — их было человек 50—70, — толпились за деревянными серыми полицейскими перилами, на которых было написано: «Police line do not cross» —«Полицейская линия, не пересекать!» — и тянули вверх плакаты.

Небольшого роста энергичный и жилистый молодой человек с длинными волосами, в черных очках кричал, поднимая вверх голову, как птица:

— Кто арестовал Фрэдди Кларка?

— Комми! — отвечала толпа.

— Кто хочет затянуть рот «совести мира»?!

— Комми!—орали демонстранты.

— Чего мы требуем?

— Долой коммунистическое правительство Гранатовых островов! Свободу американским журналистам! Свободу народу Гранатовых островов!..

Толпа кричала слаженно и четко, как солдаты на параде, здороваясь с командующим.

Небольшую, но громкую эту демонстрацию с крыш трех автобусов снимали операторы трех крупнейших телевизионных компаний.

С лестницы в холл спускался Стэннард.

— Заждались? Ровно пять минут, ни секундой больше.— Он подошел к стойке, плеснул немного вина в стакан, выпил.— Это похоже на приемные экзамены в публичном доме. Калишер просил, чтобы следующим были вы, Хольц.

К Максвеллу подошел Игорь.

— Что же теперь делать? Неужели — все?..

— Похоже,— сказал Максвелл.— Мы проиграли...

— Напишите письмо, господин Максвелл.

— Какое?

— Обо всем этом. Я прорвусь... передам нашим в джунгли...

— Письмо с одной моей подписью против всех ничего не значит. Да и не пробиться тебе...

Они так привыкли к часовым, стоявшим у двери холла — бессловесным, похожим скорее на мумии, чем на живых людей,— что разговаривали совсем неподалеку от одного из них, не опасаясь, не заботясь, слышит он их или нет.

И вдруг часовой приблизился к ним, это был тот самый человек который беседовал с раненым пилотом в бамбуковой хижине в джунглях. Не глядя на Игоря и Максвелла, сохраняя прежнее невозмутимое выражение лица, он сказал что-то на своем языке.

— Он слышал!— сказал Максвелл.— Теперь все равно...

— Просит не подавать вида,— тихо перевел Игорь слова часового.

С сильным акцентом заговорил сам часовой:

— Без пятнадцат девят Фарадж уходит крейсер. Его сменит этот.— Он показал глазами наверх, где в своей комнате продолжал беседы с журналистами Калишер.— Если задержат его здесь несколько минут, я провел мистер Кларк радиостанция. Ровно девят сеанс. Он сказат правда по радио. Весь мир... Там двор, наш «джип» — фюить...

— Боюсь, уже не скажет,— покачал головой Максвелл.

— Сделайте,— настаивал часовой.

— Его жена при смерти,— объяснил Максвелл.— Ничего не поделаешь.

— Его жена умерла.— Часовой достал из кармана обрывок газеты с портретом Инги в траурной рамке, протянул Максвеллу.

— «Жена известного радиокомментатора Фрэдди Кларка — Инга Кларк— умерла вчера в клинике Фуллера»,— прочел Максвелл.— Откуда это у вас?

— Калишер,— ответил часовой.— Мусорное ведро...

Максвелл посмотрел на часы без циферблата, вмонтированные в стену. Они показывали 8.30. Секунды выпрыгивали одна за другой.

— Значит, Фарадж уйдет через десять минут...— быстро подсчитывал Максвелл.—Хольц еще у Калишера. Остались я, Кетлен и Mopp... чуть больше десяти минут... Я поговорю с Кларком. Но как задержать здесь Калишера?

— Пять минут... четыре минут... перейти улица... войти на радио — все...—прошептал часовой.

— Я попробую,—сказал Игорь.— Там только двое часовых. Что-нибудь придумаю... войду, затею скандал... не знаю...

— Убьют,— сказал Максвелл.

— Всех могут убить,— ответил Игорь.— Другого способа нет...

Максвелл невольно взглянул на него... Парень повзрослел за эти 24 часа.

За стенкой бара, уставленного бутылками, стоила Катлен, не замеченная ими. Ей было хорошо видно лицо Игоря и хорошо слышен весь разговор между ним, Максвеллом и часовым. Она тоже подумала: «Маугли» очень изменился за сутки, что они его знают...

— Ваше решение, мистер Максвелл?—спросил Калишер своего очередного собеседника.

— Какого решения вы ждете?— вопросом на вопрос ответил Максвелл.

— Вы стержневой человек,— сказал Калишер.— Честно говоря, вы единственный, кого я не могу раскусить в этой компании. Откуда у вас этот стержень? Вы ненароком не коммунист?

Максвелл расхохотался:

— Бросьте, Калишер! Хоть здесь-то отдохните! — и добавил серьезно:— Нет, я не коммунист. Я просто провоевал всю вторую мировую. Солдатом. Только в конце стал репортером. И вьетнамскую провоевал, правда, корреспондентом. И еще у меня во Вьетнаме погиб сын. Его звали Мэтью. Ему было девятнадцать дет. Вы не считаете, что этого достаточно?..

— Насчет сына я не звал... Прискорбно... Вы сильный, умный, человек. Но если вы не подпишете, вы останетесь а одиночестве, а это бессмыслица.

— Вы еще не беседовали с Морром и Габю.

— Почему-то не волнуюсь за них,— улыбнулся Калишер и показал Максвеллу бумагу:— вот подпись Кларка. В девять он выступит по радио. В девять тридцать все улетят... Кроме вас, если вы не подпишете...

— А еще через сутки-двое может начаться война, при которой не будет иметь значения, улетят все в 9.30 или не улетят...

— Авось, не начнется,—сказал Калишер.— Прошу вас.— И он подвинул Максвеллу лист бумаги.

— Положение безвыходное, — сказал Максвелл и размашисто подписал текст.

— Подпись, конечно, не ваша?—сказал Калишер с улыбкой.— Но это не имеет значении. Рука ваша. Графолог докажет.

— Ну хорошо,— сказал Максвелл,— а если, вернувшись в Нью-Йорк, я все расскажу?

— Это будет самоубийство. Разве вас били? Морили голодом? Вас убедили. Убеждения не следует менять так уж быстро. Вы окажетесь белой вороной, Максвелл. Вас заклюют свои же... Будьте мудрым... Позовите, пожалуйста, мадемуазель Габю.

Максвелл спустился в холл, сказал, что Калишер ждет Катлен, и, не останавливаясь, пошел в номер к Кларку.

Катлен посмотрела на часы:

— Я вижу, вам не терпится, Эдвард, валяйте вы.

— Почему?— спросил тот подозрительно.

— Мне еще нужно привести себя в порядок.

— В боевую готовность?— усмехнулся Mopp и пошел наверх.

У себя в номере Кларк быстро складывал вещи в чемодан. Вошел Максвелл. Увидев его, Кларк, не ожидая вопросов, сказал сам:

— С Ингой очень плохо, Гарри. Фуллер требует моего присутствия. Калишер обещал самолет в девять тридцать. Всем нам.

— Я знаю, ты согласился выступать по радио в обмен на?..

— На ее жизнь. Другого выхода у меня нет. Но как только вернусь в Нью-Йорк, я расскажу, как все было в действительности. Даю тебе слово. Далее ценой собственной карьеры. Эго уже не важно.

— Ты не вернешься в Нью-Йорк, Фрэдди. Никто из нас не вернется. Самолет взорвут, как только мы поднимемся.

Кларк перестал собираться, подумал, покачал головой.

— Нет, не думаю, не верю. Это было бы уж слишком.— И снова стал укладывать вещи.

Максвелл вынул из кармана и протянул Кларку обрывок газетного листа.

— Что?

— Я обязан показать тебе это.

Катлен, тщательно, даже нарядно одетая, ожидала своей очереди к Калишеру. Ей навстречу спустился Mopp. На секунду остановился, оглядел ее.

— «Селедку в сметане»...— пропела Катлен насмешливо.

— Я просто хочу сказать тебе, — свысока процедил Морр,— что первую телеграмму об Астахове посылаю я. Это уже обговорено. Не трать силы.

— Ничего, я попробую что-нибудь выцарапать и для себя...

Mopp ушел. Катлен подошла к Игорю.

— Не знаю, как дальше все пойдет, но мое предложение вам остается в силе... Маугли. Вот мой адрес... Дайте знать, а я тут же вышлю вам денег на дорогу...

— Спасибо, но я вряд ли... Это мой остров,— ответил Игорь.

— Ну, как знаете,— улыбнулась Катлен. И уже на лестнице добавила небрежно:— Да, и не надо заходить к Калишеру... У меня с ним будет серьезный разговор. Не думайте обо мне плохо.

— Вы очаровательны, — не мог не восхититься Калишер, увидев Катлен.

— Ради вас.

— Куда мне тягаться с вашими спутниками!

— Вы единственный мужчина в этом сборище неврастеников. Я говорю искренне, поверьте.

Калишер поклонился шутливо.

— Я рад, что это хлопотливое утро заканчивается беседой именно с вами.

— Показывайте, что вам там надо подписывать.

Калишер протянул текст заявления.

— Максвелл все-таки подписал?

— Возможно, видоизменил подпись, но это уже не имеет значения.

— И о Кларке я была лучшего мнения.

— Он поступил как патриот.

— Возможно.

— Прошу вас.— Калишер протянул вечное перо.

— Спасибо. Но одно небольшое условие

— Какое?

— Мне хотелось бы сказать вам одному.

— Станьте за дверью, не входите без моего приказа,— скомандовал Калишер солдатам.— Мадемуазель не опасна.— Он дождался, когда оба часовых вышли, и вопросительно посмотрел на нее.

— Моя телеграмма об Астахове должна быть первой.

— Боже мой,— устало протянул Калишер.— Как вы все одинаковы. Только что этого добивался Mopp. И вы тоже хотите поссорить меня с вашими коллегами?

— Я возмещу вам эту потерю.

— Чем?

— Скажем, своим особо хорошим отношением.

Калишер встал со стула, подошел к Катлен, поцеловал ей руку.

— Как же мое условие?— спросила она.

— Хорошо, подписывайте.

— Но вам ничего не стоит дать обещание и не выполнить!

— Так же, как и вам,— улыбнулся Калишер.

Катлен встала и обняла Калишера.

— Я не требую немедленной оплаты,— усмехнулся он,— я люблю, когда у меня есть должники.

— А я обожаю отдавать долги сразу.

— К сожалению, через минуту я должен идти на радиостанцию. Подпишите...

— О, у нас есть целая минута!..

Максвелл к Кларк у окна в холле смотрели на другую сторону улицы, где находилась радиостанция,— ждали выхода Фараджа.

— Что же он не выходит?— прошептал Максвелл.— Неужели задержится?

Стенные часы показали ровно 8.45.

И тут же в подъезде радиостанции показался Фарадж. Несколько секунд постоял в нерешительности, посмотрел на противоположную сторону улицы, сюда — на отель «Лунный свет», покачал головой, видимо, сетуя, что Калишера до сих пор нет. Даже хотел было вернуться на радиостанцию — сделал несколько шагов назад, по направлению к двери. Но, взглянув на часы, махнул рукой и полез в «джип», не посмел ослушаться приказа. Шофер дал газ, к, оставив за собой облако пыли, «джип» с Фараджем и четырьмя американскими охранниками исчез.

Часовой подал сигнал Игорю. Тот взглянул на дверь, за которой лежал отец, как бы прощаясь с ним, и стал подниматься по лестнице на второй этаж.

— Вы мне понравились сразу! — горячо говорила Катлен Калишеру.— Ум, обаяние, хитрость! О, лисья хитрость! Как ловко вы обвели всех. Астахов! Это же находка гения! —Катлен засмеялась.— Я поверила! Честное слово! Все поверили!

Калишер был польщен, Катлен говорила так искренне, так открыто. Калишер любил открытый разговор, когда можно было его себе позволить.

Победа была в его руках, и сейчас можно было себе позволить многое. Катлен умница — догадалась об Астахове. Но ведь только в конце партии, когда всход предрешен. Молодчина, она проигрывает спортивно — искренне восхищена ходами противника. И он решил доставить ей приятное.

— Вы знаете, ведь находкой с признанием Астахова я обязан вам,— скромно сказал он.

— Мне?! — Катлен была действительно удивлена.

— Помните, вы сказали: он у нас м у з ы к а н т. Ну, когда он заиграл на кларнете. А музыкант на языке разведки — это радист. А оркестр — шпионская сеть. Так что все очень просто...

— Боже мой, от одного случайного слова!.. Питер, вы... Я никогда еще не встречала такого мужчины... Я чувствую мускулатуру вашего ума... Питер...— Она приблизилась к нему вплотную.

— Катлен... Я разыщу нас в Нью-Йорке...

— В Нью-Йорке... В Нью-Йорке все может быть по-другому,— сказала Катлен с досадой.— Вы же психолог, вы понимаете это.

— Понимаю. понимаю...— бормотал Калишер.— Проклятая работа! Ну почему я не могу принадлежать самому себе...

Он обнял Катлен, но вдруг увидал на своей же руке — часы.

— Нет,— сказал он,—мне надо идти.

Катлен быстро подошла к двери, повернула ключ и вынула его. — Ну, ну,— ласково сказал Калишер.— Мне ведь действительно нужно идти.

— Тогда кричите, зовите солдат, расстреляйте меня за то, что я женщина, а вы мужчина!

И вдруг в одно мгновение глаза Калишера стали холодными и острыми, как всегда.

Он спросил с интересом:

— Слушайте, лапочка моя, что вы задумали!

Часовой, услышав, как повернулся ключ в двери, приник к ней ухом и, улыбаясь, подмигнул своему товарищу.

Игорь быстро шел по коридору, приближаясь к комнате Калишера. Но неожиданно для себя увидел, что оба солдата, отталкивая друг друга, пытаются через замочную скважину рассмотреть, что делается в номере у Калишера. Поняв все это по-своему, Игорь остановился в нерешительности.

В холле часовой сказал Кларку к Максвеллу:

— Я — вперед. Господин со мной. Вы ждет сигнал.

— Хорошо,— кивнул Кларк.

Часовой пошел к выходу. За ним последовал Максвелл, Кларк остался в холле. Неожиданно появился Хольц.

— Куда это вы? — спросил он подозрительно.

— На радиостанцию,—сказал Кларк.— Я согласился прочесть заявление.

— Да? А почему один, без Калишера?

— Он уже там.

— Странно. Что вы собираетесь сказать, Фрэдди?

— Все, что надо.

— Я пойду с вами.

— Стоп, Артур,— остановил его Кларк,— Не надо.

— Почему? Вы все время что-то от меня скрывали, а ведь вы выступаете и от моего имени,— сказал Хольц.

— Никогда не выступал от имени нациста,— сорвался Кларк, тут же пожалел об этом, но было поздно.

Хольц побагровел:

— Я — нацист?! Ах ты выродок! Да ты пиво пил, когда я с фашизмом дрался, в концлагере сидел!

— Легче, легче. В лагере Гроссгринц сидела моя Инга.

— Ну и что?!

— А то, что она попала туда раньше вас, а номер у нее на руке на несколько тысяч больше вашего... Вы накололи его себе сами, уже после войны... чтобы спасти свою шкуру... но в спешке... не посмотрели в учетные книги... Правда ведь?

— Я воевал во Вьетнаме,— сказал Хольц гораздо сдержаннее — Америку вашу защищал... А вы в это время всякой сволоте сочувствовали, которая «долой войну!». Вы думаете, я не знаю?! Из-за таких, как вы!..

— Ну вот что. Идите к себе и собирайте вещи. Молча. Иначе я скажу о вашем номере, защитник Америки,— Кларк дотронулся пальцем до запястья руки,— в своем выступлении по радио. Ясно?!

— Да что вы, Фрэдди... Это какая-то ошибка... Я просто изнервничался... Да идите вы куда хотите...

— Ну!

Хольц повернулся и ушел, не оглядываясь.

А Кларк направился к выходу, где его ждали Максвелл и часовой.

Двое солдат, стоявшие на улице, преградили дорогу Максвеллу и Кларку. Но часовой произнес несколько раз слова: «америжан» и «радио» — и показал пальцем в потолок.

Солдаты взяли под козырек, стукнули каблуками, снова встали на свои места.

Из комнаты, где лежал Астахов, вышел Mopp. Оглядел удивленно пустой холл, ожидая увидеть Максвелла, Кларка, Игоря. Их не было. Обернулся к часовому — и его нет. В беспокойстве бросился к двери. Его задержали двое часовых, дежурившие с наружной стороны.

— Где?— спросил Mopp в беспокойстве, помогая себе жестами.— Кларк и Максвелл — журналисты! Где? — Он говорил громко, как каждый человек, которого не понимают.

Один из солдат показал в сторону радиостанции.

— Радио. Американ.— И ткнул пальцем вверх.

— Первыми?!— возмутился Mopp.— Да как же это... ведь мы все вместе!..

Он бросился к окну и увидел, как Максвелл и Кларк в сопровождении часового входили в здание радиостанции. Охранник у входа отдал Кларку честь и стукнул каблуками, строго выполнив распоряжение Калишера.

Директор ЦРУ снял трубку телефона прямой связи с Белым домом.

— Да, сэр! — ответил помощник президента.

— Билл, я не хочу беспокоить президента...— начал директор как можно более равнодушно.

Но помощник перебил его:

— Он сейчас занят.

— Тем более. Но если у него будет возможность включить радио, то он скоро услышит своего любимого Фрэдди Кларка, который от имени всей группы разоблачит клевету об участии ЦРУ в восстании на острове Баланг.

— Когда включать радио?

— Кларк выступает в девять утра по времени Баланга завтра. Это значит,— директор посмотрел на часы,— сегодня в десять вечера по вашингтонскому. Через пять минут.

— Я немедленно доложу. Только что от президента ушел русский посол.

— Жаль. Русскому невредно было бы послушать о том, как некий русский полковник по фамилии Павлов держал в руках правительство Гранатовых островов...

Игорь подошел на расстояние трех или четырех шагов к двери в номер, где находились Катлен и Калишер. Двое солдат, пригнувшись к замочкой скважине, все еще пытались рассмотреть или услышать, что происходит внутри. Игорь понимал, что сейчас все его действия бессмысленны, но ему очень хотелось разметать часовых, ворваться в комнату и... Что — и? Избить? Убить обоих? Явиться эдаким укором «совести»?.. Глупо.

Его заметил один из солдат. Круто обернулся, вскинул автомат, щелкнул предохранителем и пошел вперед. Второй часовой остался у двери.

Игорь не ожидал такого оборота дела. Дуло автомата было направлено ему прямо в живот. Он вдруг ощутил пустоту и холод в том месте, куда смотрела черная дырочка. Шаг за шагом он отступал до самой лестницы. Не заметил ступенек, упал.

Часовой ухмыльнулся и спокойно пошел обратно.

Игорь поднялся и стал медленно спускаться вниз, в холл.

Увидев его, Mopp посмотрел на часы. Так, Катлен еще у Калишера. Понятно. Он усмехнулся:

— Вас-то, оказывается, тоже обманули...

Игорь ничего не ответил.

— Эта сука зарабатывает сейчас право первой телеграммки насчет русского шпиона. Все подлецы кругом... от этой шлюхи до вашего папули или кем он там приходится вам, этот подонок.

Игорь бросился на Морра, ударил кулаком в лицо, вложив в удар всю ненависть, всю обиду ...

Из комнаты Астахова вышла Мэри:

— Игорь!

Игорь обернулся:

— Он умер...

Калишер, устроив на лице улыбку, подошел к Катлен и обнял ее. Но неожиданно рывком выхватил ключ и бросился к двери.

— Стойте,— задохнулась Катлен,— вас убьют.

Калишер обернулся. Спросил грубо:

— Кто? Что за глупости?

— Я не хотела выдавать друзей,— торопливо говорила Катлен.

— Кто?

— Но нам всем будет хуже, если они это сделают. Я не хочу крови...

— Я спрашиваю — кто?!— заорал Калишер.

— Я думала задержать вас своими средствами, но не получилось...

— Ну!

— Часовой там внизу вместе с Хольцем...

— С Хольцем?!

— Дайте воды... И Mopp... Теперь они и меня убьют...

— Откуда вы взяли?

— У них план...

— Говорите!— рявкнул Калишер.

Вместе с Максвеллом и часовым Кларк вошел в студию местной радиостанции. Ее оператор — американец в военной форме,— вытянувшись, отдал Кларку честь.

— Скорей, скорей,— сказал он.— Осталась минута. А где мистер Калишер?

Максвелл ответил за Кларка:

— Приказал начинать без него.

Оператор недоверчиво посмотрел на Максвелла, но присутствие с детства знакомого Кларка действовало на него успокаивающе. Он быстро повернул какие-то ручки. Кларк внимательно следил за его действиями.

— Давайте пленку,— сказал оператор.

— Никогда не работаю в записи,— ответил Кларк.

— Хотя да, я знаю,— улыбнулся оператор.— Объявить или сами?

— Сам.

Оператор пустил на проигрывателе пластинку.

— Это что?— удивился Максвелл.

— «Последнее танго». Приказано поставить. Для эмоционального воздействия.

Кларк кивнул:

— Ставьте.

Он уверенно взял в руки микрофон. Оператор взглянул на часы, поднял руку и начал отсчет:

— Пять, четыре, три, два, один, ноль.— Вспыхнула на стене надпись: «Эфир. Микрофон включен», на крутящуюся пластинку опустилась игла, послышались звуки «Последнего танго».

И немедленно часовой ударил оператора ребром ладони по шее. Тот без звука упал. Максвелл встал к пульту управления.

— Внимание! Говорит Баланг! Слушайте все! У микрофона Фрэдди Кларк,— начал свою передачу Кларк, и звук его голоса, усиленный тысячами ретрансляционных станций, разнесся по всему миру.

— Я нахожусь в Баланге. Я хочу рассказать вам о том, что произошло и происходит здесь, на этом острове.

Кларк говорил с трудом, с долгими паузами между фразами...

...За столом в салоне крейсера, где шло совещание, Седьмой, оперевшись руками о стол, набычившись, слушал.

В главном кабинете ЦРУ возле радиоприемника стояли директор и его сотрудники.

— Ну, поздравляю вас, господа!— сказал директор.— Все-таки молодец Калишер! Не зря мы его послали.

Слушали журналисты в агентстве, где работал Mopp.

Слушал председатель Совета Безопасности.

Слушал представитель Республики Гранатовых островов, который выступал на заседании Совета в самом начале нашей истории.

Крутились сотни, а может быть, тысячи магнитофонов, записывая речь Кларка.

В холле отеля застыли у радиоприемника Стэннард и Хольц. Мэри прислонилась к косяку двери. Из комнаты, где лежал отец, вышел Игорь...

Mopp вытирал кровь на губе, бормотал:

— Вот сволочь двужильная. Опять обскакал всех. Вся слава ему, все деньги. Ненасытная тварь!..

— Я всегда старался говорить вам правду,— сказал Кларк.— Не всегда это получалось. Мне особенно трудно сказать правду сегодня...

Игорь вышел на кухню, через черный ход прошел в сад и направился к увитой плющом каменной стене, огораживавшей территорию отеля...

— Назад! Руки шея! — вдруг раздался с лестницы в холле резкий крик. Двое солдат, которые охраняли Калишера, стояли на ступеньках, направив автоматы на журналистов.

Те, удивленные, подчинились приказу.

И сейчас же по лестнице скатился Калишер. В руке у него был пистолет.

— Хольц и Mopp — туда! — скомандовал он хрипло, показывая на дверь в комнату Астахова.— Все за дверь!..

Журналисты, ничего не понимая, попятились.

— Где Кларк?

— Как Где? Вот он!— Пораженный Mopp успел показать на радиоприемник.

— Не народ этой страны устроил мятеж...— звучал голос Кларка.— Это Питер Калишер, мой соотечественник, агент Центрального разведывательного управления, и те, кто послал сюда вместе с ним американских парашютистов, американскую морскую пехоту, американские самолеты и американское снаряжение...

— Все,— сказал Калишер.— Конец кретина.

— Пошли вторые сутки этого вторжения,— продолжал Кларк.— Я выступаю сегодня в надежде, что будет отдано распоряжение немедленно прекратить эту затею, отозвать войска, иначе будет поздно, возникнет второй Вьетнам и, может быть, третья мировая война...

Огромный вертолет на бреющем полете пронесся над зданием радиостанции. Солдат в шлеме с наушниками и в летных очках, закрывающих половину лица, пробороздил из спаренного крупнокалиберного пулемета всю стену здания, крышу, сорвал жалюзи. Вниз, на землю, будто при горном обвале, поползла, посыпалась красная черепица.

Часовые, охранявшие радиостанцию, бросились врассыпную.

Игорь выскочил на улицу через подземный лаз в стене и, воспользовавшись замешательством, перебежал на другую сторону и скрылся в подъезде только что обстрелянного дома радиостанции...

Из отеля сквозь разбитые окна радиостанции, с которых пулями были сорваны жалюзи, стала вдруг видна комната-студия. Виден стал Кларк с микрофоном, виден Максвелл у пульта передатчика. Видно было, как часовой открыл дверь, и к ним присоединился Игорь. Часовой дал ему в руки автомат, взятый, вероятно, у оператора студии, который вое еще лежал на полу.

К радиостанции подскочил «джип». Из него выскакивали американские солдаты, на ходу стреляя по окнам, откуда говорил Кларк.

Падали разбитые стекла, отлетела штукатурка, на потолке над Кларком в испуге юркнула в щель ящерица.

Кларк продолжал говорить в микрофон. И голос его, набирая силу, продолжал звучать в слушающем мире:

— Вы слышите выстрелы. Стреляют по мне мои соотечественники. Стреляют мои и ваши враги, стреляют из оружия, присланного сюда из моей страны.

Директор ЦРУ — с лицом серым, постаревший за эти минуты на десяток лет, повернулся к сотрудникам, которые специально собрались в его кабинете, чтобы послушать выступление Кларка.

— Срочно передать по радио Седьмому: стрельбу немедленно прекратить. Отозвать всех! На свертывание операции «Глобус» дается один час.

— Открытым текстом?— ужаснулся помощник.

— Открытым.

— Мы, шестеро журналистов, были свидетелями трагедии на Баланге,— продолжал Кларк,— не все из нас оказались сильными до конца. Я тоже оступился, но сейчас я говорю правду, только правду, ничего, кроме правды. Как тридцать пять лет назад, в джунглях этой же страны... Фашизм рождается на маленьких сделках с собственной совестью...

В холле отеля у окна стоял обессиленный Калишер, смотрел на противоположную сторону улицы. Ему было видно, как из окна радиостудии отстреливался из автомата часовой, который привел на радио Кларка и Максвелла. Видно было, как к часовому присоединился Игорь — тоже с автоматом а руках. Калишер видел, как, держа микрофон в руках, все еще продолжал говорить Кларк.

В холл вошел Хольц, увидел в руке Калишера пистолет, сказал:

— Вам бы стоило застрелиться...

Калкшер ответил почти спокойно:

— Не заряжен.

— Жаль,— сказал Хольц,— а то бы я...— Он взял пистолет из рук Калишера, поднял и, прицелившись через улицу в Кларка, которого было видно сквозь разбитое окно, нажал курок. Раздался выстрел.

Микрофон выпал из рук Кларка, и сам он медленно повалился на стол. К нему бросился Максвелл.

— Вы же сказали — не заряжен...— пожал плечами Хольц и, вернув пистолет оторопевшему Калишеру, прошел в комнату, где сидели журналисты.

— Что там? — спросил Стэннард.

— Почему он замолчал? — спросил Mopp.

— Не знаю,— ответил Хольц.— Может быть, ранен. Мне будет жаль Кларка, если что. Он все-таки стоящий малый. Ему действительно можно было доверить зубную щетку...

Стрельба на улице прекратилась совершенно неожиданно.

Американский сержант, выслушав какое-то распоряжение по «уоки-токи», кричал:

— Назад.. Назад! По машинам!.. Конец!

И складывал перед лицом руки крестом.

На радиостанции микрофон взял в руки Максвелл.

— Говорит Гарри Максвелл. Только что убит Фрэдди Кларк. Пуля попала ему в затылок. Так стреляли в гитлеровских лагерях смерти... Мы найдем, кто убил его. Я обещаю вам. Мы найдем...

С микрофоном в руке Максвелл подошел к часовому и Игорю, стоявшим у окна. Они уже не стреляли. Было видно, как на улице американские солдаты быстро садились в машины, вскакивали в них уже на ходу. За ними бежали солдаты из местных... Некоторые на бегу стаскивали с себя военную форму, бросали в пыль автоматы...

Пластинка на проигрывателе продолжала крутиться, передавая в эфир «Последнее танго».

Несколько черных одинаковых лимузинов на большой скорости неслись по шоссе Гранд Сентрал, ведущему от аэропорта Кеннеди к Манхэттену. Впереди уже был виден растущий спичечный коробок здания Организации Объединенных Наций над Ист-ривер.

В салоне одной из машин Mopp наклонился к Махсвеллу:

— Я думаю, мы должны держаться одной линии, Гарри... Все герои. Одинаково.

Максвелл пожал плечами довольно равнодушно.

— Бери пример с Кларка. Он не сказал по радио ни одного плохого слова ни об одном из нас...

Максвелл молчал.

— Смотри, а то ведь заклюем, братец, героя-одиночку, заклюем...— И Mopp улыбнулся дружелюбно, показывая, что он, конечно, шутит...

В Совете Безопасности шло заседание. Перед микрофоном выступал делегат, возле которого стояла деревянная табличка с надписью: «Советский Союз».

— В заключение я хочу сказать вот о чем. Мир только что выкарабкался из тяжелого кризиса. Он продолжался всего два дня. Но это, как короткое замыкание в сплетении проводов,— от него мог вспыхнуть всеуничтожающий огонь. К счастью, на этот раз не вспыхнул. Но мир серьезно озабочен действиями тех сил в Америке, которые за спиной народа считают возможным идти на такие опасные, преступные международные авантюры. Наш мир — очень плотное сообщество. В нем давно уже нет далеких островов, на которых можно поиграть с огнем без риска вызвать мировой пожар. В мире нет чужих островов, нет чужих войн, как нет и не бывает чужого горя... Спасибо за внимание.

На лице оратора остановился крестик оптического прицела. Это Хольц из кабины фотокорреспондентов снимал заседание Совета.

— Мне чрезвычайно понравилась мысль советского делегата,— сказал в микрофон председатель Совета.— «В нашем мире нет чужих островов, чужих войн и чужого горя». Истинность этих слов доказали, кстати говоря, славные журналисты, честность и смелость которых помогли ликвидировать это короткое замыкание. Я еще раз хочу назвать их имена. Гарри Максвелл!..

Раздались аплодисменты. Гарри поднялся с места, и лицо его попало в крестик видоискателя Хольца. Щелкнул затвор камеры.

— ...Катлен Габю!

Она поднялась со своего места. Улыбнулась аплодисментам. В глазах ее стояли слезы.

— ...Эдвард Mopp!

Эдвард стоя поднял вверх переплетенные в благодарном пожатии руки, раскланялся.

— ...Джон Стэннард!

Стэннард поднялся, развел руками, отвечая на аплодисменты, сел.

— ...Артур Хольц!

Люди в зале крутили головами в поисках фото-корреспондента.

— Вон он, в кабине для фотографов,— подсказал председатель.

Хольц помахал оттуда рукой. Лицо, как всегда, оставалось невозмутимым.

— ...Ну и, конечно, Фрэдди Кларк. Великолепный человек, великолепный репортер. Трагически погибший Фрэдди Кларк. Одна из жертв кризиса, который удалось преодолеть...

Хольц навел крестик видоискателя на портрет Кларка, висевший на стене... Щелкнул затвором...

У дверей в зал, где проходило заседание, толпились дети. Обыкновенная ооновская экскурсия. Один из мальчишек дернул за косичку стоявшую перед ним девчонку. Та мгновенно обернулась и со счастливой улыбкой с размаху стукнула связкой книг другого мальчишку по голове...

Content

Боровик Генрих Аверьянович Момент истины

Генрих Боровик. Момент истины