Жан-Мишель Тибо

Тайна аббата Соньера

Посвящается

Henri Noulet

и

Serge Solier, Marie de Saint-Gély, Jean Robin, Irène Merle, Franck Marie, Gérard de Sède, Otto von Hötzendorf, Jean-Luc de Cabrières, Naguib Shawwad, Louis des Rochettes, Henri Sorgue, Patrick Ressmann, Jacques Rivière, Pierre Jarnac, Richard Duval, Yolande de Chatelet, Yves Lignon, Irène Cazeneuve, Moïse Zera-A, André Malacan, Michèle et Frantz Lazès Dekramer, Claire Corbu, Véronique Assouline, Antoine Captier, Eric Woden, Sandrine Capelet, Jacques Bonomo, Guy Rachet, Pierre Boulin, Gérard Bavoux, Jean-Paul Maleck, Hélène Renard, Christian Baciotti, James Calmy, André Galaup, William Torray, Olympe de Gand, Robert Bracoli, Elie Ben-Jid, Cyril Patton, Esther Hautman, Jean-Christophe Meyer, Solange de Marenches.

Глава 1

Куиза, 1 июня 1885 года.

Одним свежим и солнечным весенним утром священник получил письмо из епископства: монсеньор Бийар переводил его в Ренн-ле-Шато. И священник собрал свои пожитки, в последний раз прочел проповедь перед овцеводами, сделал круг по деревне Кла и без сожаления пустился в путь. Как всегда, женщины закрыли свои встревоженные лица вальками, когда он переходил через реку, и самая старая запела:

Салимонда, Салимонда,

У нее топор и воронка,

Здесь нечто о двух головах.

Жанна Разигонда,

У нее есть нож,

А также воронка, и мы заставим пролиться кровь.

Он так никогда и не смог понять, почему он внушал столько страха этим смуглянкам, наполовину сарацинкам, наполовину испанкам. Что он дал этим дикарям? А они, что дали они ему? В течение трех лет общения с ними он научился охотиться, ловить рыбу и грешить. Три года!.. Одна тысяча девяносто пять дней, проведенных бок о бок с этими плохими христианами, этими колдунами, этими идиотами, этими республиканцами, которые так милы Ферри и Гамбетте, предпочитающими Марианну Деве Марин. Он сам стал бы таким же глупцом, как они, если бы епископство не приняло мудрого решения; со временем он бы, возможно, одобрил инициативы светского государства.

«Пошли они к черту со своей проклятой революцией!» — думает он, прогоняя видения своих преследователей, этих ферри, вальдек-руссо, бюиссонов, зеворов, сеев и других врагов церкви. Священник идет, словно автомат, по главной улице Куизы, без труда неся обе своих дорожных сумки с заплатками из овечьей кожи. Те, кто видит, как он проходит, сравнивают его с борцом, выступающим на ярмарках. Мужчины угадывают его мощную мускулатуру под сутаной, а девушки находят его таким красивым, таким мужественным, и они прикусывают свои языки, чтобы не произнести: «Звездочка, прекрасная звездочка, пусть мне приснится тот, кто проходит мимо». Но священник игнорирует их, он ищет свой путь между домов с коридорами и пристройками, наполненных подозрительными тенями, шепотом и смешками. За ним наблюдают, о нем говорят, его всячески подозревают, потом смотрят, как он исчезает в тишине, окутанный злым умыслом. Они не знают, что он направляется в свою новую приходскую церковь, там, на холме, в свою новую тюрьму.

Ему вспоминается тропа для мулов, по которой он раньше ходил. Счастливое прошлое, счастливое детство. Он был предводителем мальчишеской ватаги и вел за собой отчаянные головы из Монтазеля на приступ горы поблизости от Ренна, где в степных зарослях, спрятавшись за дроком и лежа под ракитником, ожидали их для сражения дети из вражеской деревни. Сколько ударов было нанесено и получено! Сколько часов потрачено на выработку планов атаки! Скольких ловушек удалось избежать! Он был создан для армии, славы и женщин. А родители направили его в Церковь. Солдат Бога, завербованный в войска Льва XIII, вот кем он стал, к своему великому разочарованию. Однако он любит Христа, святых и плачет оттого, что не может им служить должным образом. «У меня никогда не было призвания», — повторяет он себе еще раз. Он заново видит все свое детство, свою молящуюся мать, паломничества, процессии и то, как его близкие видели в нем «свое спасение в потустороннем мире». У него все еще в памяти наказания, которым его подвергали старшие в главной семинарии в Каркассоне, и ужасные ночи, проведенные после назначения священником в Алет. Жизнь неудачника, предстоящие годы кажутся ему невыносимыми.

— Эй! Эй! — кричат возчики, которые поднимаются на верхнее плато в поисках льда.

— Осторожно, аббат! — вопит один из них, щелкая кнутом рядом с ушами священника. — Мы уже в рай собрались! — восклицает он, проезжая рядом с ним.

— Одним бездельником будет меньше! — бросает другой.

Возчики смеются. Священник прижимается к парапету моста, перекинутого через Од. Изнуренные лошади и колеса больших повозок, покрытых брезентом, двигаются очень близко от него, и косматые крестьяне смеются над ним от всей души.

— Дикари! — кричит он им.

Тотчас один из них, пузатый, со ртом, который открывается подобно кровоточащей ране в середине квадратного и почерневшего лица, спрыгивает со своей упряжки и бросается к нему.

— Поосторожней, кюре! — выплевывает он ему в лицо. — Не забывай, что мы живем в Республике. У тебя больше нет короля. Некому тебя защитить.

— Я ничего не забываю, а ты напрасно надрываешь свою коммунарскую глотку, сын мой.

— Aquel a la malvais uèlh![1] Я сейчас прикрою тебе твою, — ухмыляется он, тыча своим кулаком под нос священнику.

Священник роняет свои мешки. Его рука направляется наперерез кулаку. Он сильно сжимает суставы и фаланги противника, который бледнеет и пытается нанести коленом удар исподтишка.

— Ты решительно наделен всеми пороками, сын мой, тебе надо будет просить прощения и милости у Господа нашего.

— Лучше сдохнуть!

— Аминь!

Аминь? Что этим хочет сказать священник? Горец широко раскрывает глаза и прежде, чем ему удается издать хоть звук, он чувствует, как его поднимают за шиворот. Священник, кажется, не торопится. Держа свою ношу, он вспрыгивает на парапет. Товарищи возчика хотят вмешаться, но священник останавливает их:

— Еще шаг, и я его брошу. Много шансов, что он сломает себе ноги или шею… Ну же, сын мой, просишь прощенья?

Мужчину сковал страх. Он бросает безумный взгляд в сторону своих компаньонов. Они же отступают назад. Священник держит его на вытянутой руке прямо над потоком и улыбается. Его взгляд решителен, и мужчина уверен в том, что аббат приведет в действие сказанное.

— Я прошу прощения у Господа нашего, — еле выдавливает он из себя.

— Я передумал, ты будешь молить Богородицу.

— Я не умею.

— Это не труднее, чем революционная песня. Я уверен, что ты учился закону божьему.

— Я не помню уже.

— У меня деревенеет рука, тебе остается совсем немного времени до того, как ты познакомишься с ледяной водицей из Од, думай быстрее!

— Приветствую тебя, Мария…. полная… полная очарования…

— Полная благодати!

— Полная благодати…

И мужчина разом вспоминает всю молитву. Потом священник заставляет его повторить три раза покаяние и «De profondis» — все это он должен пропеть прежде, чем его вернут на твердую землю.

В этот миг разгневанные возчики устремляются к ним с явным желанием отомстить за своего товарища.

— Не нужно, — тихо призывает их священник, опуская свои руки на бедра и не показывая даже малейшего признака страха. — Не надо, сыны гор. На меня нельзя безнаказанно нападать, Бог на моей стороне.

Мужчины замирают на месте. За этими словами скрывается нечто такое, что позволяет понять: они не просто были брошены на ветер. Этот священник, может быть, слишком дерзок, слишком уверен в своей силе, но у них пропало всякое желание вступать в поединок с ним. Имя Бога полыхает огненными буквами в их невежественных головах. Их спутник присоединяется к ним, слегка пошатываясь, и они молча удаляются. Там, вниз по дороге, ведущей в Киллан, их ломовые лошади продолжают путь сами. Возчики спешат их догнать, так как закон запрещает оставлять лошадей без провожатого.

— Доброго пути, дети мои, и да хранит вас Бог! — бросает им священник, подбирая свою поклажу.

Когда напряжение спадает, он сердится на себя самого, на свою горячность. Еще один раз он не последовал заповедям. Ужасные и хитрые демоны-искусители овладели им. Покидая пределы Куизы, он обещает себе быть еще более внимательным и следить за своей душой. Когда он снова оказывается на вьючной тропе, ведущей в Ренн-ле-Шато, он начинает «Отче наш».

Он карабкается и молится. Запах тимьяна и лаванды сопровождает его на протяжении всей этой широкой, совершенно разбитой тропы для перегона стад, которая теряется между дроком и скалами. Какое сверхъестественное величие сияет в чистом небе, какая красота у этого дикого пейзажа, раздираемого ветрами, дождями и солнцем! Он уже совсем позабыл об этом. Поднимаясь, он с энтузиазмом ощущает любовь к этой дикой природе, которую он заново открывает для себя. На восьмом прочтении «Отче наш» он прекращает свое покаяние и наслаждается тем, что видит, слышит или чувствует. Его Разес, его Лангедок, его красная земля, кажется, живет ради него. Вскоре он выходит на Известняковое плато, все такое же — с проплешинами, оставленными стадами. Овцы пасутся на Волчьем уступе и у ручья Кумей; священник слышит звон колокольчиков и лай собак. Это напоминает ему о трех скучных годах, проведенных в Кла.

Он хмурит лоб. На что же он может надеяться здесь, в этом любимом им краю? В тридцать три года он бы хотел покорить мир, а у него не найдется и тридцати франков в кармане, нечем даже заплатить за трехдневную поездку в Париж.

Последний поворот между несколькими зелеными дубами — и вот он уже видит свою приходскую церковь. Появляются белые и желтые плотно стоящие дома вокруг замка Отпуль де Бланшфор. Деревня располагается на вершине холма, взгромоздясь между небом и землей наподобие катарских крепостей, но ее история еще древнее. Священник думает о ее первых жителях-кельтах и о римлянах, пришедших им на смену, потом о вестготах, которые превратили ее в свою столицу. Больше ничего не осталось от этих безвозвратно ушедших времен. Теперь ему предстоит завладеть обломками империи, которая исчезла из памяти потомков.

— Теперь только мы вдвоем! — говорит он вслух, как если бы бросал вызов деревне, где его ждут и поджидают три сотни жителей.

Нет никакого сомнения в том, что жители уже были предупреждены о его прибытии. На околице деревень всегда играют дети, и они исполняют роль стражников. Священник ускоряет шаг и достигает вершины холма. На одной из стен, сложенных из резного камня, которые огораживают Ренн, старая женщина, одетая во все черное, смотрит на него, перебирая четки.

— Здравствуйте, батюшка! — радостно говорит она, когда аббат подходит к ней.

— Здравствуй, дочь моя.

— Вы новичок, мы вас ждали. Нам сказали, что вы родом из этих краев.

— Вас не обманули. Меня зовут Беранже Соньер, и я родился в Монтазеле, где мой отец служит управляющим у маркиза де Каземажу.

— Я слышала о нем. Очень хорошо, что епископ направляет вас сюда. Будет легче, так как мы не любим чужаков. Да, это будет проще, — говорит она, внимательно изучая его, — в особенности с женщинами. Если вы хотите, я приду в конце дня прибрать в алтаре. Вы мне нравитесь, батюшка.

Беранже улыбается и кивает головой. «Лесть, — говорит он себе, — самое дешевое средство для интриги, но также и самое надежное. Надо будет взять в расчет эту женщину. И исповедовать ее побыстрей, если я хочу узнать что-либо интересное о моих подопечных».

— Меня зовут Аглая Дабан.

— Итак, до вечера, Аглая.

— Ключи от дома при церкви находятся у Александрины Марро. Вы легко найдете ее дом на улочке, что напротив замка. Ставни выкрашены в зеленый цвет, и огромный деревянный чурбан стоит перед дверью. На нем она проводит свое время в летние вечера.

— Спасибо.

Беранже углубляется в главную улицу. Занавеси на окнах приходят в едва заметное движение, тени скользят украдкой в хлевах, как в Куизе, его оценивают, о нем судят по его походке. Это вступительный экзамен, он знает об этом. Если он не понравится, этой ночью он услышит кошачий концерт. За ним устремляется крупный хряк. Жара, тишина, прерываемая блеянием и взмахами крыльев, запах навоза, потрескавшаяся земля с замысловатыми узорами, попрятавшиеся крестьяне — вот он, его приход. Гнев снова возвращается. «Я отверженный, — говорит он тотчас себе, — вот уж дважды я согрешил из-за гордыни. Я прибыл сюда исключительно для того, чтобы свидетельствовать о правде и о Христе». И он принимается повторять десять раз эту фразу, будто бы желая затолкать ее в свое сердце.

Сидя перед колодцем с тряпичными куклами в руках, темноволосые девчушки смотрят украдкой на этого мужчину, одетого во все черное и повторяющего одними губами молитву. У него такой печальный вид, что одна из них подбегает к нему и спрашивает, не пришел ли он совершить последнее причастие какому-либо умирающему. «Нет, дитя мое, — отвечает он, улыбаясь, — я ваш новый кюре». Тогда она делает ему реверанс, целует низ его сутаны и бежит назад к своим подружкам, которые хихикают, закрывшись куклами.

Этот случай восхищает кюре. Все выглядит так, как будто бы девочка коснулась молчаливой деревни волшебной палочкой. Старики выходят из своих садиков и приветствуют его. Мгновенно его окружает ватага мальчишек, кричит ему «добро пожаловать» и быстро исчезает в направлении замка.

Они принимают его. Беранже успокаивается. Дом с зелеными ставнями стоит слева от него, на чурбане сидит женщина неопределенного возраста. Он думает, что ей скорее семьдесят, чем сорок. Однако ее глаза, вокруг которых собрались тысячи морщинок, смотрят живо и жестко, как у хищников. Она отдаленно напоминает ему одно из полотен Брейгеля, одного из тех персонажей с желтым цветом кожи во время свадебного застолья.

— Я вас ждала, — говорит она резким голосом, внезапно вставая.

Беранже вглядывается в глаза женщины. Она не поприветствовала его, а он не любит, когда к нему не проявляют уважения. Женщина чувствует, что глаза священника будто бы обыскивают ее, и от этого она вздрагивает с недоверием. Стараясь не выдать своих чувств, она вытирает руки о грубое платье, после этого роняет:

— Вы хотите пить?

— Нет, — отвечает он, продолжая пристально на нее смотреть.

— Вы, должно быть, устали.

— Да, Александрина, и мне не терпится отдохнуть.

— Вам Аглая сказала мое имя?

— А кто бы вы хотели, чтоб это был? Я же не черт.

— Боже, сжалься над нами! — восклицает она, крестясь.

В тот же миг позади священника раздалось хрюканье, v от этого в разные стороны бросились многочисленные курицы.

— Достаточно произнести его имя, чтобы он проявил себя, — серьезно говорит Беранже, грозя Александрине указательным пальцем. — Я надеюсь, что вы придете завтра утром на исповедь.

— Да, отец мой! — быстро говорит она почтительным тоном. — Держите, отец мой, вот ключи. Маленький от дома при церкви, большой от главной двери в церкви, медный позволяет попадать из церкви прямо в дом священника… Удачи!

— Удачи? Что вы этим хотите сказать, дочь моя?

— Чтобы жить здесь, нужно много мужества. Ваш предшественник, аббат Понс, не выдержал этого.

Беранже берет связку, свои мешки и уходит по улице, ведущей к церкви. По мере приближения к церкви святой Марии Магдалины он чувствует, как ускоряется биение его сердца. Дом Господа, его дом, наконец-то ему будет дозволено познакомиться с ним. За поворотом появляется церковь, над которой возвышается квадратная колокольня. Как-то ранее Беранже слышал, что ей тысяча лет. И сегодня ему хочется в это охотно верить.

Стены потрескались. Трещины видны даже там, где неф закругляется. Что же касается крыши, то это настоящее сито; многие черепицы исчезли или были унесены ветром. У него перехватывает горло: позади дом при церкви, который даже нельзя назвать сараем. У строения нет ставен, а большая часть стекол разбита. С боязнью он проникает в церковь. Обветшалость и разруха, царящие здесь, вызывают у него настоящий шок. Повинуясь безудержному порыву, он забрасывает свои мешки далеко в центральный проход нефа и чуждым голосом кричит:

— Боже, что они сотворили с твоим жилищем?

Его кулаки сжимаются. Тишина такая, что он не осмеливается даже пошевелить стопами, боясь, как бы не заскрипел песок или земля, марающие плиты пола. Из спинок стульев торчит солома, исповедальня превратилась в пристанище для червей и плесени.

Никогда еще ему не доводилось узнать, что же такое чувство бунта в сердце священника. Оно превосходит по силе то, что он испытывает, когда перед ним поют хвалу Республике. После стольких лет нищеты, усталости, неудовлетворенности, прожитых ценой стольких жертв, надо же было специально прибыть сюда, чтобы стать служителем в пристанище для крыс! Это наихудшее из наказаний, которому могло подвергнуть его вышестоящее церковное руководство. Почему? В чем его упрекают? В том, что он вольнодумец, роялист? И что тогда?.. На что может рассчитывать Церковь, если не будет подобных ему мужчин, чтобы дать отпор сторонникам светской власти, поддерживаемым правительством?

Горстка грызунов суетится около разбитой статуи Марии Магдалины, грызя салфетки, на которых стоят выщербленные вазы, безутешно пустые, как, впрочем, и все другие вазы в церкви.

— Пошли прочь, чертовы отродья!

Беранже прыгает вперед и поднимает пустой подсвечник. Он бежит к крысам, которые приподнялись на свои задние лапки и обнажили свои острые зубы. С размаху он опускает на них подсвечник. Острия его разбивают вазу и вонзаются в тела двух самых крупных из них. Беранже снова поднимает свое оружие, машет им и готовится нанести следующий удар, но другие крысы исчезли. Тогда он отбрасывает подсвечник и приближается к алтарю, проводя своей все еще дрожащей рукой по трещинам в стене, по лепным украшениям, усыпанным пятнами, и по живописным панно, подвергшимся атакам дождя. Его душа наполняется чувством стыда. Богоматерь и святой Антоний смотрят на него своими мертвыми глазами, изъеденными прошедшими годами; ему кажется, что он заметил следы крови в царапинах на их каменной коже. Через дыры в потолке проникает солнце, и его лучи чертят прямые линии в сверкающей пыли, но ни один из этих лучей не освещает ничего, кроме ран. Только главный алтарь, кажется, был пощажен. Беранже приближается к гранитному столу, который покоится на двух странных опорах в форме креста и неизвестных символов. Маленькая лампа сверкает в дарохранительнице. Он складывает руки и падает на колени перед святым хранилищем. Храм жив! Не стоит обращать внимания на хаос, на потемки, на разрушения, ведь храм жив. Беранже просит прощения за то, что ему не хватило смирения…

— Я выхожу из себя, — исповедуется он, — я осуждаю. Кто я, чтобы судить и ненавидеть?

Он чувствует, как его щеки краснеют от стыда, так как он понимает, сколь напрасным было его неистовство при виде всех этих повреждений.

— Если мои слова и мои деяния оскорбили тебя, осуди меня, Господи. Я твой плохой слуга. Я даже недостоин прошептать твое святое имя ветру с плато Косс… Бог мой, сжалься надо мной!

Глава 2

Жюль складывает свою подзорную трубу и возвращает на место ветви, которые раздвинул. Он поднимается, бегло оглядывает свои брюки, стряхивает пыль с коленей и медленно пятится назад. Кости брошены в этом Разесе, время нового очищения, несомненно, близко, и это будет очищение огнем. Еще никогда люди не были так озабочены загробным миром, силами, правящими вселенной, Богом и Сатаной, а Жюль Буа — один из их знаменосцев. Его защищают символисты, он связан с оккультистами, ясновидящими и магами. Вместе с ними он беспрестанно ищет Сатану и его легионы в своих кошмарах, вплоть до потерн чувств. Конец века предстает перед ним как чернота, в которой сгустились все ужасы ночи. Эту ночь так ярко живописуют Клингер, Ропс, Редон и Энсор. А у Жюля мрак в душе, которой не хватает могущества и вечности.

Буквально за секунду сотни мыслей и разрозненных видений проносятся в его мозгу, и девичье лицо оккультиста мрачнеет, странные темные глаза таинственно блестят. Он понимает, что могущество ему еще не принадлежит, а его будущее зависит от этого жалкого священника, который только что вступил во владение приходской церковью.

— Наш человек не покинет Ренн до завтра, — вдруг говорит он, оборачиваясь к кому-то. — В данный момент он, должно быть, смахивает пыль в исповедальне. Я надеюсь, что мы не выбрали глупца.

— Мне не верится, что Соньер глуп, — отвечает ему голос из зарослей. — Мы им интересуемся уже давно. Он был блестящим, но непослушным учеником, образцовым семинаристом, мечтающим о том, чтобы избавиться от назиданий священников-наставников. Это существо, полное противоречий, вопросов, неуверенности. Вот по этим причинам он и был избран. Мы можем им управлять достаточно легко. И не забывайте, что он родом из этих краев. Он прочен, крепок и так же тверд, как камни, поставленные кельтами. Это, несомненно, подходящий человек, поверьте мне.

— Я сомневаюсь в этом.

— Почему?

— Он слишком неудержим, о чем свидетельствуют многие отзывы, а мы не можем делать ставку на кого-либо, чьи необдуманные действия могли бы послужить на пользу наших врагов-иоаннитов.

— Уже слишком поздно менять наши планы; что бы ни произошло, мы сделаем его нашим рабом, так как его плоть слаба.

Слабость плоти. Достаточно ли этого, в самом деле, чтобы удержать священника? Он остерегается этой вульгарной и субъективной ловушки. Опасность велика. Трудно усмирить человека таким способом после того, как пробудил в нем ранее дремавшие сущности. Они могут сделать из него демона, превосходящего их по разуму, и одаренного желанием и воображением, которые встанут над силами, породившими его.

— Я буду молить Сатану, чтобы наше дело удалось, — говорит, наконец, Жюль, крестясь в соответствии с ритуалом черной мессы.

— Берегитесь, Буа! Побойтесь гнева небес! — гремит голос.

— Вы говорите как Илья, аббат.

— Мне не нравятся ваши методы, ваш цинизм, ваш земной мир, ваши альянсы. Вы сами противоположность Ильи, которого я вовсе не люблю. Этому еврею следовало остаться в России, а вам — в Париже. Мне вовсе не нужна была ваша помощь.

— Мы сами не выбирали, чтобы прибыть сюда, вы знаете об этом… Но где же Илья?

— Как бы этот импотент не поранился сейчас!

— Не беспокойтесь, аббат, — иронизирует Жюль. — Илья, должно быть, парит где-нибудь в одной из многочисленных пещер, которыми напичкан ваш прекрасный край, если только он не превращает сейчас свинец в золото или плевелы в зерно.

Тот, которого Жюль называет аббатом, покидает свой наблюдательный пост. Его очень блеклые глаза, глубоко посаженные и обрамленные морщинками, смотрят вопросительно кругом. Куда подевался этот чертов еврей? Потом его лицо искажает гримаса, и он хватается руками за живот.

— У вас все еще болит? — удивляется Жюль.

— У меня постоянно болит, а ваши цветы ромашки не помогли.

— У меня есть другой рецепт, но я сомневаюсь, чтобы такой святоша, как вы, захотел ими воспользоваться. Нужно…

— Я не хочу ничего слышать.

— Как вам будет, угодно. А вот и наш друг. Может быть, он сможет унять вашу боль.

— Я не приму никогда помощи у этого любовника Сиона[2].

Преследуемый мухами, постоянно пытающийся сохранить равновесие на камнях, выскальзывающих у него из-под ног, Илья Йезоло направляется к ним. Его большая умная голова с каштановыми волосами слабо покачивается, рот раскрывается и вдыхает горячий воздух, который с трудом достигает легких, израненных пневмонией, подхваченной когда-то давно в Москве. Его тучное тело представляет собой одну большую боль, которую он не может унять даже при помощи талисманов и лекарств, даже призывая архангела Рафаила. Ему бы следовало отказаться от этой губительной авантюры и оставить свое место какому-нибудь каббалисту помоложе, но Жюль и доктор Анкос настояли на том, чтобы это был именно он, старый мудрец, достойный последователь великого раввина Симона Бар Я’Хая. И он согласился сопровождать Жюля, чтобы выступить в роли наблюдателя. Когда-нибудь и ему поручат достойное его задание.

— Где вы были? — гневно возмутился аббат.

— На мельнице, я подслушивал, — отвечает Илья, показывая два белых камня.

— Сатану, несомненно.

— Нет, нашего человека. Беранже Соньера. Он очень несчастен.

— В пятистах метрах от него! Вы смеетесь надо мной, месье Йезоло?

— Похож ли он на кого-либо, кто насмехается? — резко говорит Жюль. — Послушайте, что он хочет вам сказать, и поверьте ему на слово.

Аббат, кажется, вот-вот перекрестится. Он спрашивает себя о том, что он здесь делает вместе с этими двумя богом проклятыми людьми. Если бы ставка в этой авантюре не была такой огромной, то он уже давно бросил бы их на произвол судьбы. Он бы вернулся к себе и продолжил писать книгу, изучать кельтский и искать разгадку тайны. Этой тайны, скрытой здесь, где-то у него под ногами, которая сделала их всех соучастниками, несмотря на их различия и взаимную ненависть…

Аббат стискивает зубы. А если они не одни следят за священником?.. Иоанниты могут быть где-то поблизости? Ему чудятся их тени среди скал и вся мощь Церкви Иоанна, превращенной в единое тайное общество вокруг Папы. Все началось во время правления папы Климентия III, в 1188 году, когда был срублен вяз в местечке Жизор вследствие кровавого сражения между Генрихом II английским и Филиппом II французским. С одной стороны — англичане и толпа экзальтированных епископов, хранителей учения Иоанна. С другой — французы и папа Климентий III, духовный последователь Петра. Посередине — орден тамплиеров и Приорат Сиона, тесно связанные между собой, но уже ненадолго, так как Великий Магистр тамплиеров, Жерар де Ридфор, встал на сторону Англии и заклеймил монахов Сиона. Между двумя орденами отныне война, и Сион назначает своего первого Великого Магистра — Жана де Жизора[3].

Аббат представляет себе, чем же была эта тайная борьба на протяжении веков и во что она превратилась сегодня, когда орден тамплиеров исчез и был окончательно заменен пришедшими ему на смену иоаннитами. И никто никогда не слышал, чтобы говорили о Приорате Сиона. Сион, основанный в 1070 году монахом из Калабрии по имени Урсус; Сион, находившийся под защитой приемной матери Годфруа де Буйона Матильды Тосканской; Сион, который создал орден тамплиеров в 1113 году; Сион, желающий изменить мир, реорганизуя общества и расы. И этому ненавидимому Сиону он должен служить! Так же, как он должен служить этому русскому еврею, о чьей силе он догадывается.

Со взглядом мечтателя, который не торопится вернуться к реальности, Илья ждет, пока аббат подчинится их воле. Он кладет оба белых камня. Это фрагменты древних вестготских скульптур. Илья пытается уловить их вибрацию, то прошлое, что в них живет, но дух стоящего вблизи аббата оказывает негативное воздействие. Ему придется дожидаться темноты и тишины, чтобы овладеть тайной этих камней.

«Этот аббат умен, и в то же время он антисемит», — говорит себе Илья, пытаясь проникнуть в мысли маленького хрупкого человечка, в чьих блеклых глазах время от времени загораются ненависть и неприязнь. — «Ему нельзя доверять… Он скрывает свой страх… Он лжет… Он действует ради себя одного… Он сам использует волшебство… Это…»

— Что вы услышали? — вдруг спрашивает аббат у Ильи.

— Сначала гнев, потом боль и отвращение…

— А раскаяние?

— Тоже.

— Тогда он останется.

— Он останется, но для него это будет очень тяжело. В данный момент он опять вышел из себя и с неистовством вычищает жилище при церкви.

После того как он отчитал Аглаю, которая, как и обещала, пришла в церковь с метлой и тотчас принялась за работу, Беранже вернулся в дом при церкви. И там он дал себе полную свободу. Чтобы лучше увидеть всю внутренность лачуги, он открыл настежь все двери и окна, выбивая ногой наглухо заколоченные большими гвоздями и досками.

Ему доставляет огромное удовольствие выбрасывать разнородные и малопригодные предметы, скопившиеся в этих двух облупившихся комнатах. Два дырявых котелка летят через дорогу, тут же приземляется колченогий стул, изорванные простыни летят в ручей, три стопки альманахов Матфея из Дром и сотня экземпляров «Религиозной недели в Каркассоне» достаются на радость детям, которые, привлеченные невообразимым шумом, приблизились вплотную, чтобы наблюдать за действиями их нового кюре.

Вот летит палка с сеткой для курятника и дюжина выщербленных тарелок. Слышен голос священника:

— Я не лягу спать среди всех этих пауков и разной прочей живности. Adieu pauvre Pons, tu t’en vas e ien demori, brave colhon[4].

На втором этаже расположена спальня, под кровать подложены кирпичи. Кровать скрипит и проседает, когда Беранже вытягивается на ней. Он лежит наискосок на заплесневелом покрывале, ошеломленный тем, что видит над собой: крысы прогуливаются по балкам и небо голубеет через дыры в крыше. Ему только и остается, что отправиться на постой к кому-нибудь из паствы. Эта мысль огорчает и возмущает его, он столь беден, что ему придется жить в кредит. Едва лишь прибыв сюда, он уже нуждается в сострадании…

В полночь священник просыпается весь в поту. Когда он заснул? В какой-то момент в сознании Беранже вновь возникают фантазмы из его снов, духовных и плотских. Горсточка звезд мерцает через отверстие в крыше; Пегас, Андромеда и Кассиопея прекратили свой бег и ищут его в недрах лачуги. Беранже отворачивается, он боится этих глаз, которые ворошат сознание и обвиняют: «Что за мечты ты хранишь в себе? Кто эти женщины с тяжелыми и чувственными губами?» Эти женщины вот уже давно неотступно преследуют его по ночам. Их бледные и полные тела напоминают натурщиц Мане, они согревают его своими красными губами, такими горячими, как на полотнах Ренуара; они иногда похожи на обнаженную спящую Роллу Жервенса… Они все как будто сошли с запрещенных полотен, чьи репродукции он видел. Это нежные, внимательные, мудрые, трепещущие женщины, которым доставляет удовольствие мучить его. Они обхватывают его, ласкают и пробуждают желания. Эти женщины поглощают его в своей плоти и затем бросают изнемогающим на кровати. Он их зовет всем своим сердцем, всем страстным пылом своего тела.

Беранже впивается ногтями в простыни. Он не хочет совершить ошибку и сопротивляется этой огромной волне желания, которая поднимается в нем. Он не должен усмирять свои чувства, не здесь, так близко от дома Господа. Он отказывается повиноваться своим дрожащим рукам, которые пытаются его освободить. Он соединяет их, скатывается с кровати и борется с собой, прося прощения. Всего лишь миг, одна молитва — и Беранже кажется, что он снова помирился с Богом. Неестественный свет бьет из глубин его тела и, кажется, вот-вот уж раскроет то, что должно оставаться невысказанным, надежду, которая начинает гореть в душе, как живое и чистое пламя. Но вес плоти гасит это сияние, неудержимый ток крови возвращает Соньера в середину этой комнаты вместе с желанием, которое разрушает порыв его веры. Тогда он вскакивает, быстро спускается по лестнице и бежит в церковь.

Его рука окунается в кропильницу, растерянный взгляд переносится от одного святого к другому, пока не останавливается на Богородице. Аббат крестится с опаской и, с трудом передвигая ногами, движется к Богоматери, которая видит, как он идет, слегка склонив голову на плечо и широко раскрыв руки. Он опускается у ее ног, потрясенный, ищущий защиты, доброты, понимания женщины, у которой столько опыта, чтобы его вразумить.

— Сжалься надо мной, — шепчет он, не в силах прогнать из своего разума наваждения, которые преследуют его. — Сжалься… Сжалься, — повторяет он до тех пор, пока не начинает чувствовать в своем сердце это трусливое послушание, толкающее его к молитве.

Тогда он ползком и с низко опущенным лбом крадется к алтарю, слишком сильно презирая себя, чтобы неотрывно смотреть на крест. Стоя на коленях на плитах, он ждет наказания, которое не приходит. Его грехи кажутся ему слишком большими. Но видит ли он их такими, какие они в реальности? Может быть, так как в этот раз он не кричит больше богу: «Возьми меня и брось там, где тебе будет угодно!»

Глава 3

Спустя несколько дней.

Беранже потягивается. Светает. Тяжелые хлопковые занавеси сгущают красноту утренней зари и приглушают звук колес повозки, направляющейся в Куизу. Однако он четко слышит пронзительный крик домашнего петуха и тявканье собак. Тогда он выскакивает из груботканых простыней и встает на колени в изножье кровати. Это всего лишь дубовый ящик времен первой Империи, загнанный в угол тесной комнаты, но солома в подстилке свежая, а подушка мягкая. Чистая и удобная кровать. Ему кажется, что он самый счастливый из всех смертных, и Беранже благодарит Господа. Потом он просит прощения. Прощения за женщин и мужчин из его деревни, прощения за республиканцев, которые убивают Церковь, прощения за самого себя и за свои сны. Из-за чего он так изменился? Возможно, из-за того, что поселился вне стен церкви? Его стали меньше мучить нимфы, живущие в снах, Соньер смиренно принимает болезненное плотское искушение, дабы быть угодным богу, преуменьшая изо дня в день значимость этого греха, который он не может побороть.

С просветлением в мыслях он встает и слушает, как постукивают сабо его домохозяйки, которая суетится на кухне. Александрина Моро услышала, как над ее головой раздались шаги Беранже и скрип дверцы шкафа, в котором он складывает свои вещи. Теперь она может уже больше не осторожничать, как во время его сна. Она заводит одну из своих бесконечных песен, в которой, по мере импровизации, перечисляет друг за другом повседневные обязанности и обращается к усопшим членам своей семьи. В этих песнях упоминаются многочисленные трудности ее жизни: свинья, которая не хочет откармливаться; плут мельник, не привозящий в деревню нужное количество муки; огромная стирка, ожидающая ее; le brèish[5], сосед с жабьим лицом, который одним лишь своим дурным взглядом не пропустит случая сделать так, чтобы она упала среди куриц, и еще бесконечное множество вещей, которые Беранже не в состоянии понять.

Странная женщина эта Александрина! Когда Беранже постучал в ее дверь после ночи, проведенной в нежилом доме при церкви, она тотчас же поспешила сдать ему «единственную комнату, достойную священника, которую можно найти в этой убогой деревне, где даже у владельцев замка нет достаточно средств, чтобы купить новое перо для подушек». Это были ее собственные слова.

Беранже вспоминает тот тягостный разговор о деньгах, который она с ним повела, как если бы они были крестьянами, бесконечно торгующимися на базаре в Каркассоне.

Едва он сказал: «Сколько?» — надеясь, что христианская солидарность окажется на его стороне, потому что лукавая старуха тотчас же его заверила, что исправно посещает службу, — как она ответила:

— Для вас, отец мой, это будет стоить двадцать франков в месяц. И тридцать пять, если буду еще и кормить вас.

Беранже показалось, что он плохо расслышал, но нет: именно эти запредельные тарифы были озвучены тонкими и сухими губами с черным пушком вокруг.

— Вот два франка за ночлег с едой, — ответил он ей, бросая серебряную монету, которая покатилась по столу прямо в жадную руку старухи, где тотчас исчезла.

— А остальные? — спросила она.

— Мои доходы не позволяют мне воспользоваться вашим пансионом. Впрочем, я согласен питаться за десять франков в месяц.

— Шестнадцать!

— Одиннадцать!

— Четырнадцать!

— Тринадцать!

— Я согласна, отец мой. Что же касается комнаты, отправляйтесь к церковному старосте Виктору Желису, это самый влиятельный член фабричного совета[6]. Он, несомненно, предоставит в ваше распоряжение домик под названием «Боярышник». Это никому не принадлежащая лачуга, но она вновь станет пригодной для жилья, если вы ее немного отремонтируете.

На этом разговор и закончился. Потом он повстречался с церковным старостой, который тотчас же удовлетворил его просьбу, нашел помощника для ремонта и открыл для Беранже кредит в мэрии. Но поскольку работы должны были продлиться шесть дней, а помощник был занят на полевых работах утром, а сам Беранже — в церкви, он вынужден был продлить свое пребывание у Александрины, изымая из своих скромных сбережений дополнительно три франка.

Беранже покидает свою комнату. Он больше не будет спать здесь. Сегодня вечером он отправится спать в «Боярышник». Потом, когда церковный дом снова обретет свой прежний шарм, — он надеется, что на это не потребуется много времени, — он снова поселится вблизи так дорогой его сердцу церкви.

Вкусный запах, доносящийся из кухни, щекочет ему ноздри, когда он входит в задымленное помещение, в котором безраздельно правит Александрина. Она тут спит, принимает дальних родственников, хранит зерно и провизию. Зимой здесь собираются вдовушки у камина, одновременно вздрагивая на один манер, когда завывает сердитый ветер. Огонь в очаге является центром всего, глаза следят за языками пламени, когда иссякают истории о супружеских изменах, перемежающие пустые сравнения, заклинания, предупреждения и смешки.

Беранже усаживается за край стола, там, где его ждет единственная за весь день трапеза: картофельный суп с салом, кусок жареной сосиски, два ломтя хлеба, козий сыр и стакан вина. В то время как аббат зачерпывает своей железной ложкой густой суп, в котором плавают шарики жира без мяса, он мечтает о пиршестве на золотых блюдах.

— Вы хорошо выспались, отец мой? — вдруг спрашивает у него Александрина, прекращая петь о горестях своего петуха и о том, какие злые дети у жены мэра, ее самой большой соперницы по части сплетен.

Она наполняет мешок древесной золой для стирки. Она стоит на коленях перед очагом, ее черная приподнятая юбка похожа на волну, разбивающуюся о выступы костей. Беранже угрюмо следит за ее костлявыми руками с кривыми пальцами, которые суетятся под котелком. Они вызывают легкое потрескивание, погружаясь в золу; это больше походит на крик хищника вдалеке.

— Да, — отвечает он, счастливый от этого сравнения, найденного им для старой женщины с облысевшим черепом, повязанным косынкой цвета зеленого бутылочного стекла, с узелком на затылке.

— Вы будете жалеть о моей комнате.

— Может быть. Но я смог найти себе подходящую кровать.

— А матрац?

— Сойдет и тот, что находится в доме у церкви.

— Этот клоповник!

— Его выпотрошили, почистили и набили самой лучшей во всей деревне соломой.

— А вы положили чеснок над альковом и цветок пиона под подушку?

— Я сделал все необходимое для защиты себя от призраков, которые переодеваются в ослиц и давят на грудь спящих.

— А от женщин?

— Женщин? — произносит он, проглатывая вопрос.

— Да, женщин, не таких, как я, конечно же, но тех, что созданы из мало служившей плоти… с полными и тугими грудями.

— Замолчите! Это грех…

— Я вас предостерегаю от вас самого, отец мой… Вы не обычный священник, вы красивы, гораздо красивее всех тех мужчин, что мне довелось знать.

— Мне незачем защищаться от женщин. Веры вполне достаточно, чтобы уберечь меня от всех соблазнов.

— Да услышит вас Бог! Там вас одна поджидает в церкви.

— Женщина из деревни?

— Чужая! Она не из этих мест. Молодая и чертовски красивая.

Беранже спрашивает себя о том, кто бы это могла быть. Он быстро заканчивает свою скудную трапезу и прощается с Александриной, которая провожает его странным взглядом, полным подозрения. Когда аббат подходит к церкви, ему навстречу выходит девушка шестнадцати или семнадцати лет. Она одета в серую блузку и синюю юбку, которая доходит до ее огромных военных ботинок, подбитых гвоздями. Несмотря на этот наряд, она кажется Беранже красивой. «Модель для этого чертова Ренуара», — думает он, изучая ее взглядом, как он изучал бы одно из этих полотен с пятнами, на которых женщины предстают цветами, ангелами или демонами. Собранные в шиньон каштановые волосы подчеркивают ее молодое лицо, полное и круглое, на котором выделяются красивые глаза в форме лесных орешков, горящие жизнью. Кажется, что она сердится, но все дело в форме подбородка, в тяжести нижней губы, которая ничем не нарушает великолепную форму рта.

— Кто ты, дочь моя? — спрашивает он у нее, в то время как она дерзко разглядывает его, при этом странно улыбаясь.

— Мари Денарно.

— Но ведь я тебя не знаю?

— Я из Эсперазы. Два раза в неделю я отправляюсь за сернистой водой к источнику Магдалины в Ренн-ле-Бэн. Это для моей матери.

— Твой путь не самый безопасный, чтобы туда попасть.

— Я возвращаюсь оттуда и просто сделала крюк, чтобы передать вам послание от аббата Будэ. Вот оно.

Быстрым жестом она вытаскивает из блузки запечатанное письмо и протягивает его священнику. Беранже берет его и вскрывает. Аббат Будэ поздравляет его с приездом и приглашает в гости в Ренн-ле-Бэн. Он немного удивлен быстроте, которую проявил этот кюре, но в то же время чувствует облегчение при мысли о том, что сможет побеседовать с собратом.

— Спасибо, Мари.

— Благословите меня, отец мой, — просит она, завладевает его рукой и сильно сжимает ее.

Он ощущает тепло пальцев девушки в своей ладони, и это тепло передается всему его существу. Беранже не предпринимает попыток, чтобы высвободить свою руку. Тогда слегка надутый пухлый рот Мари приоткрывается, и это его немного пугает. Это все очень сильно похоже на его сны, на расплывчатые контуры девиц, чьи губы, виски, щеки, шею, груди он конвульсивно целует… Мари изучает его профиль с немного лукавым видом, полная приятных ощущений от взгляда этого прекрасного и излучающего столько мужественности священника, по ее теплой коже пробегает неведомый ток. Чего он ждет, чтобы дать себе свободу? Она сжимает еще сильнее эту большую коричневую ладонь, в которой столько уверенности. Она хотела бы приложить ее к своей груди.

У Беранже появляется безумное желание раскрыть свои объятия, прижать ее к себе, почувствовать запах ее волос, ее кожи. Он внезапно осознает безумство своих мыслей и быстро убирает свою руку. Он инстинктивно благословляет Мари, испытывая глубокую и беспорядочную ярость по отношению к самому себе. И, словно пытаясь еще сильнее окунуть его в бурю чувств, девушка шепчет:

— Я вам нравлюсь, отец мой?

Беранже предпринимает отчаянное усилие, чтобы вырваться из неотразимых чар этого голоса. Он шевелит губами, прося о защите Бога, но ни звука не вырывается из его скованного горла. И он шепчет, полный стыда:

— Уходи сейчас же.

— Как вам будет угодно, но я вернусь к вам, отец мой.

Закидывая за спину свой узел, она уходит вразвалку в направлении долины и оборачивается, чтобы радостно помахать ему рукой, прежде чем исчезнуть за околицей деревни.

Беранже вздыхает. Искушение было велико. Осмелится ли он предстать перед Христом с такими плотскими мыслями? Он встряхивается и заходит в церковь. Служба не может ждать, он должен приготовить свою первую мессу. Через час ему предстоит нести слово Божье. Все остальное не имеет значения.

На следующий день, на заре, он покидает «Боярышник», куда переселился накануне. Он ступает на дорожку, которая через пастбища ведет вниз в Ренн-ле-Бэн. Он счастлив. Его первая месса удалась на славу, и, проведя шестнадцать исповедей, он узнал все то, что должен был знать о деревне: кто вещун, кого считают распутницами, кто предводитель у молодежи, кто ворует зерно и домашнюю птицу… Все о колдуне, о богачах, о бедняках, о неверующих и республиканцах… Он займется тем, чтобы призвать к разуму этих последних до ближайших выборов. Он вложит немного божественности в эти головы, наполненные масонским духом. Он напомнит им об ошибках Жюля Ферри, о финансовом дефиците, об экономическом кризисе и о губительной светской политике. Он покажет им, что они виноваты в развязывании войн в Тунисе, Тонкине и Камбодже, которые способствуют появлению все большего количества недовольных и вызывают подъем левых сил. Сколько аргументов, чтобы противостоять этим мелким оппортунистам!.. Но еще рано, выборы будут только в октябре.

Он идет быстрым шагом, наполняя легкие ароматами и свежим воздухом. Перед ним солнце воспламеняет контуры Карду. «Бог посылает мне свое золото», — думает он, приставляя ко лбу руку наподобие козырька. По другую сторону дорожки, огибающей Кум-Сурд, он замечает тень, которая быстро перемещается в направлении вершины Мертвого Человека. Как видно, эта тень не хочет, чтобы ее заметили, потому что движется параллельно тропинке, повторяя рисунок местности и пробираясь через лесосеку.

Заинтригованный, Беранже направляется к ней, но, когда он достигает нужного места, тень исчезает. Беранже собирается продолжить путь, но замечает, как тень взбирается вверх позади ручья Ун. Ему кажется, что это женщина. Что она здесь делает, так далеко от всякого жилья и полей? Желая узнать правду, он начинает преследование. Тень увлекает его на вершину холма.

Беранже идет по дорожке, вдоль которой стоят горячие скалы вычурной формы. Здесь земля привлекает к себе огонь небес. Он ускоряет свой шаг. Добравшись до вершины холма, он оборачивается. На горизонте ничего не движется. Женщина опять исчезла. С легкостью он находит путь к рощице из молодых деревьев. Там его внимание привлекают стопы. Он осторожно движется в направлении звуков, которые повторяются и ускоряются. Аббат приседает на корточки под низкими ветвями крайнего дерева, и от того, что он видит внизу под огромными камнями, у него перехватывает дыхание.

На одном из этих камней, оставленных кельтами, молодая женщина предается странному ритуалу. Совершенно голая, она трется о вертикальный камень в форме фаллоса. Она составляет с ним единое целое, ее раздвинутые ноги обхватывают его. Ее половой орган раскрывается и расплющивается о шероховатую поверхность мегалита. Что делать? Беранже чувствует себя парализованным, он охвачен желанием. Тело раскачивается, извивается. Руки исключительной белизны подобны двум змеям, обнимающим камень. Черная шевелюра, опускающаяся до поясницы, хлещет по ветру.

— Бог Земли, — стонет она, — сделай меня беременной. Пусть созревает в моем чреве семя мужчины, которого я люблю.

Он присутствует впервые при том, что, как ему казалось, давно ушло в безвозвратное прошлое. Беранже закрывает глаза. Как она может верить в то, что будет оплодотворенной, отдаваясь таким образом силам земли? Его душа христианина бунтует, однако, когда глаза вновь открываются, он не может помешать себе ощутить то желание, которое терзает его, и получить настоящее удовлетворение от этого зрелища.

Женщина издает крик. Спазм сотрясает ее, и она падает на камень, медленно сползая на землю в груду своих разбросанных одежд. Тогда, со скованными мышцами, Беранже удаляется. Он уходит, как вор, на цыпочках, и тяжелое чувство овладевает им. Его глаза наполняются едкими слезами. Видение голой женщины преследует его, и он напрасно обращается к святым, она снова показывается ему на каждом изгибе дороги. Она преследует его до самого дна долины, по которой течет река Бланк.

Речка радостно булькает среди мхов; он останавливается на берегу и зачерпывает свежей воды, чтобы оросить свое лицо. Мало-помалу болезненные приливы желания утихают, оставляя после себя в глубине живота невыразимую пустоту. Беранже опускается в высокую траву, которая укрывает его от дороги. Больше не двигаться, даже не сметь шевелиться, не привлекать к себе внимание небес. Он знает, что такое поведение наивно, но ему нужно окрепнуть в вере в себя, смотреть на небо, не моргая. Он долго остается в таком положении и пускается снова в путь, едва заслышав пение птицы, как будто осознав, что прощен.

В конце дороги, залитой светом, перед его взором предстает Ренн-ле-Бэн. Снова уверившись в себе, он идет решительным шагом. Маленький курорт с минеральными водами гораздо оживленнее, чем его приход; Беранже встречает городских жителей — элегантных мужчин во фраках и прекрасных дам. Целый мир шляпок с цветами, ленточек, башмачков, зонтиков, кружев, шелковых галстуков и драгоценных тростей, которые прогуливаются и ускользают от него. Здесь он всего лишь бедный сельский кюре, деревенщина, питающийся чесночным супом и салом. Даже его собратья по церкви, а их здесь много на лечении, кажутся ему князьями, одетыми в чистые и отглаженные сутаны, у них серебряные кресты и молитвенники с золотыми корешками. Он опускает глаза. Его сутана вся в пятнах. А его башмаки — как же еще называть их по-другому? — у них помятые носы и дырявые подметки. Разве что никелированный крест может ввести в заблуждение, но Беранже сопровождают взгляды и улыбки, в значении которых трудно ошибиться. Глядя на него, сразу понимаешь, что все его богатство ограничивается семьюдесятью пятью франками в месяц, а самые лучшие сборы приносят ему колбасу, сделанную в горах.

Дом священника в Сен-Назере кажется дворцом в сравнении с его собственным. Беранже стряхивает с себя пыль обратной стороной руки, прежде чем постучать в дверь. Когда дубовая дверь отворяется, он вздрагивает. Он не ожидал встретить мужчину, так сильно отличающегося от него самого. Стоящий перед ним лицом священник маленького роста, тщедушный и с желтой кожей. Его бездонные блеклые глаза беспрестанно двигаются и оживляют озабоченное кунье личико.

— Отец Анри Будэ? — спрашивает Беранже нерешительным голосом.

— Да.

— Я Беранже Соньер, новый священник в Ренн-ле-Шато.

— Ах, это вы. Входите же. Ваш визит доставляет мне огромное удовольствие. Заходите, прошу вас, и извините за беспорядок. И смотрите, куда ступаете.

Аббат Будэ ведет его по коридору, загроможденному всяческими камнями. «Он, должно быть, на досуге увлекается археологией», — говорит себе Беранже, перешагивая через самые крупные. Он мечтательно оглядывает библиотеку, в которой оказался. Здесь скопилось две или три тысячи книг, есть даже пергаменты и папирусы. На большом столе — сотня склянок, наполненных окрашенными жидкостями, и куб — кажется, свинцовый.

— В данный момент я изучаю кельтскую цивилизацию и мне некогда заниматься уборкой… Но что с вами?

— Все эти книги — это же чудесно! — выдыхает Беранже.

— Вам только стоит попросить у меня те, которые вы хотели бы прочитать. Но позвольте мне посоветовать вам что-нибудь. Ну, вот эту, например.

И он протягивает ему недавно вышедшую в Лиму книгу «Камни с надписями из Лангедока» Эжена Стюбляйна.

— Нам предстоит еще многое узнать о наших регионах, — продолжает он жизнерадостным тоном. — Многое, Соньер. Они богаты. Здесь повстречались многие цивилизации… Я советую вам совершенствовать владение древними языками. Мне известно от ваших наставников по семинарии, что греческий язык не имеет больше секретов для вас.

— Я получил хорошие отметки, но это было четыре года назад.

— Тогда усердствуйте, изучайте другие языки, изучайте символы, читайте и пытайтесь понять.

С этими словами он кладет ему в руки «Замок в стране варваров», написанный Пуссеро, и черный томик под названием «Соломон», на оборотной стороне которого фраза на иврите, обведенная четыре раза в кружок. Беранже, желающий показать свои знания, принимается читать:

— Haschamin Vehoullu Hastischi Iom.

— Нет! — восклицает Будэ. — Голос должен вибрировать, перекатываться, греметь. Надо читать с приступом. Надо произносить вот так: «Haschamaîn Vaiekullou Haschischi Iôm». Небо было создано на шестой день.

Сила, с которой эти слова были произнесены, трогает его душу, превращает его в пепел, как если бы прогремел взрыв. Беранже слушает, как они сначала набухают в нем, а потом отступают, как волна. Еще миг — и тишина как будто продолжила призыв Будэ, но опьянение пропадает. Сила, которую он не подозревал у этого мужчины болезненного вида, пробуждает у Беранже смутные предчувствия чего-то необычного.

— Вам многое предстоит узнать! — прыснул со смеху Будэ. — Я удивляюсь, что в наши дни все еще с упорством запрещают иврит в школах, этот совсем не мертвый язык, который нам открывает дорогу к будущему! Вы хотите кофе? У меня есть очень вкусный. Это одна из моих кающихся грешниц из Бордо посылает мне его. Жюли! — зовет он.

— Из Бордо?

— Она приезжает на курорт лечить свой желудок. Рантье. Вы знаете, это все те, кто приезжает на воды и не является ни служащим, ни банкиром, ни нотариусом, ни дьяконом, ни викарием, ни прислугой… Жюли!

— Это удача для вашего прихода.

— Городская манна — это ниспосланная провидением пища, которую я благосклонно принимаю. В летний период наши ряды не редеют. И здесь подают милостыню золотом.

— А я на вершине моей каменной громады обречен получать дары от своих крестьян натурой. Я никогда не смогу починить свою церковь.

— Что мы можем тут поделать? Государство распоряжается нашим имуществом, мэрии должны заниматься ремонтом наших церквей. Вы молоды, вас переведут в другое место, остается только надеяться, что это будет большой христианский город. Мне вам нужно дать только один совет: «Почитай самое сильное в мире: это то, что извлекает пользу из всего и правит всем».

— Кроме того, — вторил ему Беранже, — «почитай также то, что есть в тебе самого сильного, ибо природа у обеих этих сил одинакова, так как то, что в тебе, пользуется всем остальным и руководит твоей жизнью». «Размышления, обращенные к самому себе», Марк Аврелий, книга V.

— Поздравляю вас, мой юный друг, ваши познания удивляют меня… Жюли! — кричит он еще раз. — Ну, куда же она запропастилась? Извините меня, моя служанка пропала. Я покину вас на миг, чтобы поставить греться воду для кофе.

Беранже завидует комфорту жизни своего собрата, его церкви — целехонькой и светлой, вдали от мира, от Республики, как небольшой герметичный кораблик, где все ломится от роскоши. Золото в прекрасную пору течет здесь рекой. Золото передается из рук в руки и катится в кошелек Будэ, который взамен раздает благословления и отпускает грехи. «Как, должно быть, легко преуспевать здесь», — говорит он себе, думая с горечью о своем орлином гнезде, затерянном в Разесе. Никогда ему не извлечь миллионы из своего прихода, он не может даже подумать о том, чтобы торговать мессами, как его коллеги из Лурда или Лиму. Ему не получить хоть какой-то выгоды от этих ханжей, что служат украшением его церкви: у них нет ни гроша, и они скудно живут плодами их собственных огородов и молоком от своих овец. Он хотел бы потратить безумные деньги, а у него нет даже намека на солидный капитал. У его родителей только-только хватит средств, чтобы оплатить расходы на собственные похороны. Его брат Альфред служит викарием в таком заброшенном местечке, что до него нужно добираться по сплошной грязи мимо виноградных плантаций, а другие — да поможет им Бог — любуются, когда им это удается, золотым блеском солнца. «Это не греховно — спекулировать на всем во благо Церкви», — сказал ему однажды его преподаватель морали, аббат Аллу. Он принял эти слова на свой счет, и они дали ростки в его мозгу, наполненном всякими мечтами. Конечно же, он сгибается под тяжестью нищеты, но ему кажется невероятным, чтобы ему пришлось нести этот крест до конца своей жизни. И если мысль о золоте соблазняет и чарует его, позволяет переносить бренность существования, то только потому, что в ней заключена частичка метафизики, и она является не просто силой, а путем, ведущим к Богу.

«У каждого свой путь», — говорит он себе, изучая стол, заставленный склянками, потом странный куб, на одной стороне которого вытеснен крест, украшенный стрелами. Путь, избранный Будэ, кажется ему очень таинственным. Приподнимаясь на кончики пальцев, чтобы ближе разглядеть тома, стоящие на верхних полках, он обнаруживает «Каббалистическую науку» Ленэна, трактат по демонологии, беседы с графом Габали, «Мир двенадцати гавиотов» неизвестного автора, «Настоящие ключицы», Агриппу, Элифаса Леви, Потэ, Де Гэта… Слишком компрометирующие книги для аббата. Подобная библиотека стоила бы ему порицания, если бы сведения о ней достигли епископства.

Его рука скользит по трактату по демонологии, замирает, испытывает отвращение и не решается взять его. Внезапно звук шагов прерывает его поиски. Он оборачивается и замирает от удивления: обнаженная женщина с холма. Она здесь, перед ним, в строгом крестьянском платье, а маленькие лукавые миндалевидные глазки уставились на него.

— Что-то не так, отец мой? — спрашивает она у него удивленно.

— Нет… Нет… Все очень хорошо… Вы меня застали врасплох.

— А, вот ты где! — негодует Будэ, входя в кабинет. — Где ты была?

— На речке.

Беранже догадывается, что между ними существует сговор. Суровый взгляд Будэ не обманывает его; это всего лишь маска. Начиная накрывать на стол, Жюли посылает Будэ загадочную и обольстительную улыбку. Беранже спрашивает себя, не видела ли она его на Пла де ля Кост. Ничто не позволяет сделать такое предположение. Ее поведение, ее манера ставить чашки совершенно корректны. Своими маленькими ловкими пальцами она отделяет круглые галеты от упаковки и строит из них настоящую пирамиду на тарелке из розового фарфора. Затем она выбирает в искусно сделанном ящике две серебряные ложки и быстрым движением подносит их к своим глазам, проверяя их чистоту. Она поворачивает свое лицо к Беранже, но он избегает ее взгляда. Мысль о том, что Жюли может принять его за развратника, вызывает в нем сильное возмущение. «Нет, она не могла заметить меня», — говорит он себе, сохраняя молчание.

Будэ разливает по чашкам кофе, утвердительно покачивая головой, когда запах остывающего напитка достигает его ноздрей. Хороший кофе и галета с маслом — этого вполне достаточно для его скромного аппетита, В остальное время он питается бульоном, шпинатом, пореем, морковкой и белым куриным мясом. Он не замечает смущения Беранже, забывая обо всем перед чашкой и интересуясь только поднимающимся над кофе легким дымком, растворяющимся в тяжелом горячем воздухе комнаты.

— Не хотите ли сахару, отец мой?

Голос Жюли резко звучит у него в мозгу. По Беранже одержим мыслью о том, что молодая женщина привела его в замешательство, и он невпопад отвечает: «Да… нет… два, три!» Будэ отрывается от процесса созерцания кофе и молча и упрямо разглядывает его.

— Извините меня, — лжет Беранже. — Я не привык. Вот уже год прошел, как мне предлагали испить кофе во время моего паломничества в Лурд.

— Я понимаю, Соньер… Я понимаю. Итак, закройте глаза и отведайте этого нектара… Вы попадаете в великолепные пышно разросшиеся джунгли и говорите себе, что это Африка или Панама. Вы наблюдаете за великолепными бронзовыми телами местных жителей, и вам кажется, что вы видите человека таким, как он был раньше, и каким он смог бы снова стать после Страшного Суда. Какая радость — больше не быть телами, обреченными на дряхление и гниение… Да, позабыть о бренном существовании в этом мире и устремиться в Эдем. И потерять, наконец, пашу ничтожность на фоне величия небес. Мы должны бы были думать об этом вместо того, чтобы тонуть в нашем собственном тщеславии. Только история человека позволяет измерить его незначительность. Прислушайтесь, Соньер, вам слышен этот шепот? Это все, что нам оставили исчезнувшие цивилизации…

Покоренный словами Будэ, Беранже забывает о Жюли, которая исчезла с первыми словами хозяина. Фантазер Будэ со своими огромными знаниями. Будэ, который заставляет вновь ожить кельтов, тамплиеров, римлян и вестготов. Будэ, переносящий его в неведомые миры и бросающий вызов их стражам. Он ставит чашку, раскрывает книги, показывает камни, демонстрирует талисманы. Иногда его жалобные интонации заглушают грохот колясок, направляющихся на станцию. Порой из его уст гремит проклятье против Сатаны, потом его голос гармонично звучит, чтобы славить имя какого-либо святого. Однако он стремится показать добродетели мест их изгнания, этого Разеса, избранного богами для своего жилища, а людьми для сокрытия тайны.

Когда Будэ прекращает свой экскурс в историю, Беранже чувствует себя окончательно покоренным. Его обездоленная земля предстает перед ним по-иному.

— Поможете ли вы мне узнать прошлое нашего прекрасного региона?

— Я вам помогу, и, как и я, вы увлечетесь изучением археологии и древних текстов. Задумайтесь над тем, что я вам сказал: ваша приходская церковь была центром города крупнее Каркассоны. Попытайтесь составить исторический очерк о ней… Идите же теперь, и да хранит вас Бог.

— Спасибо за все то, чему вы меня научили. Я прочту книги, которые вы мне одолжите, и вернусь снова, как только смогу.

— Осторожно, Соньер, — говорит Будэ, пока аббат не переступил порог. — Не слишком подставляйте себя под удары республиканцев.

— Я постараюсь, но ничего вам не обещаю, — отвечает, смеясь, Беранже.

— Вот он! Он выходит из дома Будэ, посмотрите на него хорошенько, — шепчет Жюль Илье.

Илья отодвигает занавес и следит глазами за Беранже. У аббата радостный вид. Так это он избранный? Или жертва — все зависит от точки зрения каждого из них. Он красив, у него открытое лицо, атлетическая фигура. Илья не видит зла в этом существе.

— Он чист и хрупок, — шепчет еврей.

— Но что ты еще видишь в нем?

— То, что он нам не подходит. Его хрупкость может сравниться лишь с его буйностью, его чистота — всего лишь отражение его души… Слишком много диких инстинктов сокрыто в этом теле.

— Илья, мой бедный друг! Но именно этим он интересен. Мужчина, которого может подкупить красота женщины, и осознающий, что за золото можно купить красоту женщины, — вот идеал. Мы купим его душу, и он купит то, что желает. Что такое наш мир, если не огромный рынок, где все продается тому, кто больше даст? Я что же, должен вам это объяснять, вам, еврею?

Илья вздрагивает, думая о том, что, несомненно, нет больше ничего невозможного для Жюля, который, уже, вознесясь над человеческими законами, также глубоко окунулся во зло. Чего же хочет Жюль, если не быть властелином ночи и создать мир теней на руинах других миров? Он смотрит, как Беранже исчезает в конце улицы, этот мужчина, избранный ими, чтобы привести их к раскрытию тайны.

— Вы осознаете роль, которую вам предстоит сыграть, не правда ли?

— Да, — отвечает Илья, думая о тех громадных усилиях, которые ему предстоит приложить, чтобы противостоять иоаннитам и амбициям монастыря.

— Вам надо стать его другом, нужно будет изгнать всякую мысль о грехе из его головы и приподнять завесу над его предназначением. В особенности, вам предстоит стереть всю злобу, которую он питает по отношению к республиканцам. Министр по делам вероисповеданий может отстранить его от обязанностей, если он будет продолжать кричать о своей приверженности монархии. И тогда он нам станет совершенно бесполезен. Он должен остаться именно в Ренн-ле-Шато и никогда его не покидать.

— Я буду действовать в соответствии с установленным планом.

— Мы добьемся успеха, Илья, мы добьемся успеха. Завтра же мы отправимся в Париж и продолжим наши исследования родословных семей того периода, когда Франция называлась Остразией, потом вы вернетесь сюда и с помощью вам известно кого попытаетесь поближе подобраться к Соньеру.

Глава 4

Ренн-ле-Шато, 10 октября 1885 года.

Кюре собирается произнести проповедь. В церкви святой Марии Магдалины все жители деревни жалко ютятся на скамьях, стоящих в величественной глубине сумрачного нефа, закутавшись во влажные складки своих дождевиков. И дождь, прокладывающий себе дорогу через сверкающие прорехи в крыше, стучит по их взлохмаченным шевелюрам. Они ждут с опаской, опустив глаза к полу. Неделей раньше, во время первого тура выборов, Беранже проявил неслыханную резкость в своей речи против республиканцев, которые разделились, предложив два списка: один умеренный, другой радикальный, где фигурируют социалисты. Он умолял прихожан голосовать за третий список, список консерваторов, и его призыв, казалось, был услышан повсеместно, так как они получили сто семьдесят шесть кресел против ста двадцати семи у республиканцев[7]. Однако он опасается «республиканской дисциплины», подписанных между двумя турами соглашений и шумихи вокруг ставленника от радикалов — генерала Буланже. У него ограниченное доверие к крестьянам. Всю неделю он сталкивался с группировками мэра, которые занимались пропагандой в полях, на дорогах, у придорожных распятий, иногда даже на церковной паперти. Он наносил им ответный удар при помощи женщин и стариков, неся слово Божье в дома, птичьи дворы и к фонтанам. И когда обе группировки сталкивались перед замком, они бегло оценивали друг друга взглядами, как будто пытались узнать, чего стоит противник. Как если бы он ничего не стоил.

Сейчас они все здесь, хорошие и плохие, собравшиеся перед последней битвой возле урн. «Какое влияние оказали женщины? — спрашивает себя Беранже. — Ах, если бы они могли голосовать, какой бы легкой была победа!» Все опускают голову из боязни, что он укажет на них как на пособников крайне левых сил, привлекая их к ответственности. Они боятся, как бы священник не заметил какого-либо изменения в их чертах, — покраснения, тика, подергивания — которое бы выдало их политический выбор.

Беранже сходит с алтаря и движется в самую гущу их. Его глаза полыхают и осуждают. По поводу некоторых он не строит иллюзий: этому изменила жена вместе с торговцем-роялистом, этот не смог пристроить свою дочь служанкой в замок, а тот, тщедушный холостяк, просто не любит самого Беранже… Ему нравятся эти мгновения перед проповедью, когда время не имеет больше власти над сознанием людей, а трепещущие тела верующих смиряются с терпением и послушанием. Он любит видеть, как скрюченные пальцы перебирают четки, теребят молитвенники или скребут по коже табачных кисетов. Он знает, что пальцы ног сжимаются в деревянных сабо, что сердца ускоренно бьются и горла сковываются. Выпятив грудь, он проходит между рядами, и его взгляд делается все более тяжелым для представших перед ним затылков.

Зловоние мочи, лука и чеснока, аромат тимьяна, затхлые запахи от скотины — он смог бы их узнать всех, даже с закрытыми глазами, по запахам, которые впитались в их одежду. Он встречается с немного безумным взглядом кормчего[8]; этот мужчина с рыжими волосами поддерживает его морально, он такой же легитимист, как он сам.

Верующие, кажется, созрели, чтобы услышать праведные слова; Беранже возвращается к алтарю и взбирается по ступенькам, потом оборачивается лицом к ним.

Своим мощным голосом он обращается к ним на провансальском диалекте:

— Слушайте меня все и поймите меня правильно! Нет ничего чуждого человеку, что, проникая в него, могло бы сделать его нечистым, но то, что исходит из человека, — вот что делает человека нечистым. Если у кого-либо есть уши, чтобы услышать, да услышит он! Республика же порождена самыми скверными из людей…

Республика! Слово вырвалось. Они все этого ждали, и, однако же, все они вздрогнули. Мэр сделал едва уловимый нехороший жест. Кузнец заворчал. Аглая и кормчий улыбнулись. Беранже прощает им это. Он готовит их в последний раз ко второму туру выборов:

— Выборы 4 октября дали великолепные результаты, но победа неполная. Момент настал; надо использовать все наши силы против наших противников. Надо голосовать, и проголосовать правильно. Женщины из нашего прихода должны просветить малограмотных избирателей, чтобы убедить их проголосовать за защитников религии. Пусть 18 октября станет для нас днем освобождения. Пусть республиканцы будут сметены. Они всего лишь язычники, они приведут Францию к катастрофе…

На этот раз это уже слишком. Мэр, кузнец и несколько крестьян-конкурентов, сторонников Гамбетта, поднимаются и покидают церковь. Беранже делает вид, что не замечает их, и продолжает еще более сильным голосом. Он превозносит веру, бичуя атеистов, материалистов и скептиков. Он нападает на министра по делам вероисповеданий, на государство, на общественные школы, на всех госслужащих, в ком он видит противника.

— Республиканские государственные служащие — вот черт, которого нужно победить. Он должен приклонить колено под весом религии и тех, кого крестили. Крестное знамение победит и с нами…

Снаружи мэр делает пометки. Завтра он пошлет обвинительное письмо префекту департамента Од. Кузнец мечтает о том, чтобы переломать ему кости на своей наковальне, и четверо или пятеро горячих голов клянутся, что набьют физиономию при первой возможности. Доходящий до них голос Соньера приводит их в дикую ярость. Но когда же он остановится? Один из мужчин поднимает голову и втягивает в себя воздух со стороны тяжелых и нависающих облаков. Он улыбается другим и показывает на небо, которое все освещено молниями на горизонте. Мэр разражается смехом, думая обо всей массе воды, которая собирается пролиться на церковь, прогоняя, как обычно, верующих.

Раскат грома сотрясает колокольню. На юге, со стороны Сен-Жюст-ле-Безю, тяжелый водный занавес цепляется за края облаков. Мужчины сбиваются в кучу. Только кузнец стоит в стороне, подставляя свой лоб, загоревший от огня, только что начавшемуся свежему ветру. Занавес простирается с востока на запад и быстро приближается к деревне. Он скрывает уже лес в Лозе. Вот он уже достигает пастбищ, потом полей. Его край врезается в землю, вздымает ее, кипя, и превращает ближний горизонт в линию грязи и пены.

Собравшиеся в церкви уделяют все больше внимания повторяющимся раскатам грома, чем буре, поднимающейся в груди священника. Предвестники ненастья волнуют собравшихся. Беранже спешит закончить свою речь, вдохновляясь Евангелием от Матфея: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и Республике!»

Конец церемонии получился на скорую руку. Он бранит детей из певчего хора и спешит дать причастие. Вдруг в то время, когда он дает последнюю облатку Аглае, молния оплетает церковь огненной короной, ослепляющий кнут хлещет по статуям и по главному алтарю, и от его оглушающего грохота собравшиеся начинают моргать глазами.

Люди с обеспокоенными лицами поворачиваются к святому Року, покровителю стад, а испуганные женщины взывают к святой Агате, которая прогоняет грозы. Этого достаточно Беранже, чтобы подвести к концу свою мессу. Он благословляет их всех и отпускает жестом. Тотчас они устремляются наружу к стойлам, на поля и на пастбища.

Прогнав детей из церковного хора, Беранже остается один, безнадежно одинокий. Блеск молний и дождь проникают под своды церкви; он остается невозмутимым, убирая то, что должно быть сохранено: облатки, дискос и чаши. Что он может против стихии? А если на то была воля бога, чтобы изнурить его?

Над его головой стонут и скрипят деревянные перекрытия. Вокруг него стены наполняются водой. Под ним дрожит фундамент. Церковь страдает, и Беранже тоже страдает вместе с ней. Две горькие складки перечеркивают низ его лица. Что он может против терзаний, которые у него в крови? Должен ли он удовлетвориться утешительными словами Будэ? Может ли он питаться притчами и загадками? Аббат из Ренн-ле-Бэн, к которому он наведывается раз в неделю, повторяет ему беспрестанно, что богатство доступно всем. А когда он спрашивает его, чтобы узнать рецепт, загадочный маленький человечек ему отвечает: «Не будьте нетерпеливым. Следуйте по пути, который я вам указал. Сегодня самое лучшее для вашей души — это развивать самого себя. Завтра, когда вы будете в состоянии уйти от ловушек, которые нам ставит жизнь, для вас наступит время, чтобы отправиться на поиски золота».

При мысли о золоте Беранже крестится и опускает глаза. Сколько еще времени ему удастся противостоять искушению получить его обманными способами? Он пожимает плечами: ни к чему убивать свои желания молитвами, с каждым восходом солнца они оказываются сильнее, и еще сильнее после его встреч с Будэ. Аббат впрыснул ему яд, действие которого он не в состоянии прекратить.

Последняя вспышка молнии выводит его из грез. Он слышит, как дождь стихает. Агонизирующая гроза умирает к северу от деревни. Мрачный свет проникает в церковь через дверь, которую позабыли притворить стремительно убегавшие верующие. Все кончено. Осталось потушить шесть свечей, и он сможет вернуться к себе.

Затушив последний фитилек, он сгибает одно колено и крестится еще раз. Хотя он и исполнил свой долг, он чувствует себя неудовлетворенным, полным горьких воспоминаний. Он не только совершает богослужение в наихудших условиях, но вдобавок его прихожане не приносят ему чувства выполненного долга. Все они плохие христиане. Достаточно небольшой грозы, чтобы они мгновенно покинули его.

Не все, однако. Оборачиваясь, он угадывает чье-то присутствие в тени исповедальни.

— Кто здесь? — спрашивает он, немного удивленный.

— Мари, — отвечает тихо незнакомец.

Мари?.. Он напрягается: Мари Денарно! Он ощущает, как в его груди резко нарастает чувство счастья и страха. Малышка Мари, такая красивая, такая свежая; она больше не появлялась с момента их первой встречи. И ее отсутствие мучило его какое-то время до такой степени, что он чуть было не осведомился о ней у Будэ.

Оказавшись перед ней, он не знает, как себя держать: должен ли он вести себя как священник или же как мужчина? Должен ли он говорить ей «дочь моя» или просто — «Мари»? Но она сама берет инициативу в свои руки и шепчет ему:

— Я рада видеть вас снова.

— Я тоже, Мари, — бормочет он, краснея.

Приближаясь к ней, он замечает, что она промокла с ног до головы. Тогда он проявляет беспокойство:

— Но ты же промокла! Ты простудишься!

— Гроза застигла меня в пути, и я не смогла от нее укрыться.

— Нельзя оставаться в таком виде, идем со мной. Я разведу хороший огонь для тебя и, пока ты сушишь свою одежду, принесу что-нибудь поесть.

Который же час? Беранже не осмеливается взглянуть на свои часы. Впрочем, Александрина скоро выставит его за дверь. Старая хищница удивляется тому, что он все еще болтается рядом с очагом; она не привыкла к тому, чтобы он заводил с ней разговор. Чего он хочет? Почему он говорит с ней о дожде и о хорошей погоде? Да пусть же уходит! Она дала ему все, о чем он просил: яйца, сушеные грибы, два литра вина, фунт вареной малопросоленной свинины и круглый хлеб весом в шесть килограммов. Ему хватит всей этой пищи, чтобы пригласить трех или четырех человек. Она приближается к нему и бросает на него подозрительный взгляд.

— Если вы все еще здесь для того, чтобы убедить меня поговорить с дядей, то напрасно теряете время. Он не будет голосовать! А если я попробую, вы знаете, что он мне ответит, эта старая свинья: «Peta totjorn mais non parlant pas»[9].

— Но я вовсе не этого хочу, — возражает Беранже.

— Что вы тогда хотите?

— Курицу…

Александрина безмерно удивлена. Курицу! Он кружит тут вот уже полчаса, словно заговорщик, для того чтобы объявить ей, в конце концов, что он хочет курицу! У него, должно быть, помутился рассудок из-за этих выборов.

— И, конечно же, вы хотите, чтобы я ее убила и ощипала.

— Да…

— Это будет вам стоить на один франк больше, и я оставлю себе печень.

— Запишите курицу вместе со всем остальным на мой счет.

— Потребуется изрядно времени. Вы можете идти домой, я вам ее принесу.

— Нет! — восклицает он. — Я предпочитаю подождать здесь в вашей компании, — добавляет он, пытаясь улыбнуться.

Она утвердительно кивает головой и выходит за птицей. Беранже вздыхает с облегчением. Он выигрывает время. Он надеется, что Мари сможет таким образом обсохнуть и снова одеться до его прихода.

Чуть позже курица ощипана, обожжена и выпотрошена, провизия положена в широкую корзину, дверь дома открыта. Беранже, наконец, прощается с Александриной, застывшей в откровенно враждебной позе. Лишь бы никого не повстречать. С таким грузом он бы вызвал подозрение. Он глядит направо и налево и пускается размеренным шагом по улочкам. Деревня кажется молчаливой и пустынной. Одна лишь беспорядочная свора собак шлепает по грязной луже, растянувшейся в форме полумесяца перед замком Отпуль. Чем больше он приближается к Мари, тем сильнее замедляет шаг и делает свой путь более извилистым. Он поднимает глаза к небу, но бегущие и растворяющиеся облака не приносят ему утешения.

Вот и его лачуга. Пройдя последние метры, которые отделяют его от входной двери, он глубоко вздыхает, словно утомленный восьмидесятилетний старик, и решается войти.

Шум закипающей воды в котелке, поставленном на огонь, — вот первое, что он слышит. Он вступает в темноту с опаской. Мари закрыла все ставни. Вдруг легкий голосок девушки доносится из соседней комнаты, где он расположил кровать и рабочий стол. Он собирается позвать ее, но горло не может произнести это имя. Он останавливается как вкопанный: перед очагом на веревке висит женская одежда.

Беранже отступает назад к порогу; глухое биение сердца отдается в висках. Ему кажется, что его голова превратилась в кузницу. Мари так близка и, возможно, обнажена. Он хочет уйти, но его держит сила, заставляющая остаться. Мелодичный голос Мари очаровывает его. Мысли затуманиваются, и взгляд переходит с развешанных нижних юбок к двери, за которой находится предмет его желания.

«Я не должен оставаться здесь… Святой Антоний, помоги мне! Дай мне силу не поддаться искушению…»

Его призыв лишен смысла. Слова и святые больше не действуют на его совесть. Он стоит, подобно статуе. Вдруг дверь комнаты раскрывается, и появляется Мари.

— Ну и долго же вы. Я думала, что вы уже больше никогда не вернетесь. Я прибрала в вашей комнате. Сразу видно, что вы живете один. Она была в плачевном состоянии.

Беранже думает, что ему мерещится. Он от этого роняет корзину. Мари завернута в простыню. Следуя за взглядом Беранже, она разражается смехом.

— Это все, что мне удалось найти, чтобы прикрыть свое тело. Она немного велика для меня.

Беранже сбит с толку. Он должен бы был почувствовать себя оскорбленным. Ему следовало бы заорать, выгнать ее. Вместо этого он как бы попустительствует ей, качая головой в знак согласия. Девушка поворачивается на месте. Она смеется. Ее голые ступни стучат по полу. Она приоткрывает свои ноги.

— Я вам нравлюсь такой? — бросает она ему.

Беранже не отвечает. Его глаза смотрят не мигая. Мари не сочла нужным укрыть верхнюю часть груди. Ее плоть кажется более розовой, более хрупкой через полы простыни. Мари прекращает кружиться, встает лицом к огню, наклоняется и свешивает вперед свои длинные волосы. В этом движении Беранже угадывает чуть больше округлость ее грудей. Неощутимо он приближается…

Как ни в чем не бывало, Мари разглаживает руками свои волосы, подставляя их огню в очаге. Священник совсем рядом с ней. Она подкарауливает его. Уверенная в себе. Уверенная в своем шарме, в своей юности. Она понимает, что он пытается разглядеть ее груди, вздувшиеся колечки вокруг сосков. Она подтягивает живот и изгибает плечи, широко приоткрывая свой импровизированный наряд. Рыжеватый свет пламени пробегает по ее соскам. Взгляд Беранже слега касается их кончиков.

Демон плоти толкает его. Беранже подчиняется, принимая его власть, даже если он будет проклят до конца своих дней.

«Пусть будет так!» — говорит он себе.

Ничто больше не мешает ему любоваться хрупким затылком, трепещущей золотистой плотью, чувственным чуть приоткрытым ртом; полными и влажными губами, которые его зовут, и карими золотистыми глазами, такими совершенно невинными.

Со своей стороны, Мари задерживает дыхание, и ее руки повисают вдоль тела. Дело сделано. Она знает, что это плохо, но зло доставляет столько удовольствия. А как устоять от зла, когда оно принимает облик такого красивого мужчины. Почему нужно бороться, когда сладострастные и горячие губы целуют вам уголки глаз и веки, потом теряются на вашей шее. Она чувствует, что ее сердце готово разорваться. Она хотела бы теперь ощутить эти губы на своих губах. В свою очередь, она легко прикасается своими губами к его лицу и направляет его робкую руку к своей груди. А эта рука, едва дрожащая, ласкает их округлости, легко надавливает на кончики.

Беранже чувствует, что еще очень слаб и неопытен, чтобы контролировать свои действия. Что она подумает, ощутит? Не представляет ли она собой охваченную жаром массу плоти, отдавшую себя на растерзание любовным рефлексам? Он должен все изведать, все узнать и не полагаться на то, что прочел в запрещенных книгах, которые переходили из рук в руки в семинарии. Он легонько целует ее в губы, почти целомудренно, но ее ответный поцелуй полон страсти. Их зубы соприкасаются, дыхание перемешивается, тела ищут друг друга. Они направляются к комнате, к кровати…

Осмелев, Мари высвобождает свои груди резким движением и предлагает их ему. Потом она принимается за пуговицы на робе Беранже. Ее пальцы вырывают их одну за другой. Она раскрывает его рубашку, целует его торс. Ее руки теряются в волосах на его груди, ногти впиваются в мощные мышцы, повторяя их контуры, и царапают кожу.

Он напрягается и ждет. Рука Мари опускается на его член, стискивает его, гнет и задает нежный ритм. Он чувствует себя вовлеченным в водоворот беспорядочных, противоречивых мыслей. Вот удовольствие, от которого невозможно защититься. Его горящая кожа ищет соприкосновения с твердыми грудями Мари. Его неловкие руки сжимают бедра и соскальзывают к ягодицам. Он не знает! Он не осмеливается…

Его смущение приводит в восторг девушку, которая наслаждается тем, что впервые мужчина находится в ее власти.

— Ты уже обнимал такую красивую, как я, и совершенно обнаженную девушку?

Беранже не отвечает. Мари торжествует победу. Она желает, чтобы он замарался с ней. Ей хочется сладострастия, разврата с ним, со священником.

— Скажи мне, что тебе нравятся мои груди… Скажи мне, что тебе нравится, когда мой язык оказывается у тебя во рту… Скажи мне, что тебе нравится мой зад… Скажи мне, что тебе хочется мою киску…

— Мне хочется всего того, чего ты хочешь сама, — бормочет он, побежденный.

Тогда он чувствует, как ее рука становится все активнее, затем ее упругие бедра прижимаются к его бедрам. Бедра нежно обхватывают его вздымающуюся плоть и сжимают ее, словно тиски.

Вдруг Мари резко вводит его в себя, и ее охватывает неистовство. Беранже легко поддается. Без сожаления. Без угрызений. Беранже весь горит, он кончает.

— Я тебе не дам ни минуты покоя! — кричит она ему, в то время как растет их наслаждение.

Мари снова уехала в Эсперазу. Уехала… Она поклялась ему, что скоро вернется. Беранже задыхается от тоски и беспокойства. «Мари… Мари…» Он снова желает ее. Что же с ними теперь будет? Он хотел бы набраться храбрости и пойти в церковь, ползти и стонать перед крестом, потом изорвать себе грудь, чтобы вырвать с корнем этот грех, кажущийся ему самым сильным счастьем, которое можно испытать в этом мире. Но он продолжает лежать на измятой кровати, подобно пленнику, обреченному на бездействие. Сквозь слезы в глазах он снова видит ее обнаженной. Он слышит ее. Однако говорит не она. Это завораживающий голос, доносящийся откуда-то: «Удовольствие — это самое большое благо… Прими его, как оно есть. Оно не требует ни объяснений, ни извинений. Оно самодостаточно, оправдывает свой поиск, проникает в нас и поглощает нас. Оно не грех, прими его, так как ты создан для того, чтобы познать границы удовольствия».

Искушение! Беранже не желает больше слышать этот женский голос. Он бьет кулаками но подстилке, потом выскакивает из кровати, вон из комнаты, вон из дома разврата, вон из деревни. Он, словно одержимый, бежит по дороге, которую заливает солнце. Он пытается думать о Христе, о его доброте, о его жертвоприношении ради людей.

— О Боже, почему угрызения совести мне кажутся такими легкими? Почему ты меня не наказываешь?

Он взбирается на скалу и подставляет свою грудь небесам, но они безнадежно голубые, отчаянно безмятежные. Видны даже птицы, которые резвятся в синеве, и он слышит их радостные крики. Ни малейшей угрозы. Не видно ангелов-мстителей, готовых разметать его плоть и отправить душу его в ад. Небеса молчат, и Беранже не знает, чего они жаждут.

Постепенно спокойствие возвращается к нему. Тогда он спускается со скалы, покидает дорогу и идет через пастбища. Он оказывается у Цветного ручья, разбухшего от грозовых дождей, и ищет брод, чтобы перебраться через него. Именно в этот момент на другом берегу внезапно появляется Рене. Это широкоплечий, коренастый мужчина с вьющимися волосами и грубыми чертами лица. Крестьянин, выпивоха и друг мэра.

— Привет, кюре! — бросает он своим гортанным голосом.

— Здравствуй, Рене.

Оба мужчины измеряют друг друга взглядом, но Рене первым опускает глаза, шмыгает носом, вытирает нос пальцами, потом пальцы о брюки, прежде чем пробормотать:

— Похоже, мы не любим Республику?

— Это верно! Но откуда тебе это известно? Ты никогда не бываешь в церкви, чтобы слушать мои проповеди.

— А, эти проповеди! Эти гнилые речи, что женщины повторяют у реки! Вы бы лучше читали свои Евангелия. С вашего языка срывается всякое дерьмо.

— Следи за своими словами, сын мой.

— Лучше сдохнуть, чем быть вашим сыном!

Рене хватает камень и бросает его в Беранже. Тому удалось уклониться от него в последний момент. В пять прыжков он пересекает ручей. Рене убегает.

— Попробуй поймать меня! — кричит он ему. — Попробуй, пока я не помочился на придорожный крест и не благословил его во имя Республики.

При этих словах гнев побеждает разум, и Беранже делает прыжок. Он сломает шею этому мерзкому республиканцу прежде, чем тот успеет расстегнуть свои штаны. Сутана мешает ему нагнать беглеца. Он понимает, что Рене удастся совершить свой осквернительный акт. Отчаяние овладевает им, но оно пробуждает его яростную решимость. Он срезает путь через заросли колючего кустарника, спрыгивает со скалы, но Рене кажется ему только точкой вдалеке.

— Я доберусь до тебя! — рычит аббат.

Увы, когда ему удается добраться до придорожного креста, Рене уже совершил свое злодеяние.

— Ты мне за это заплатишь! — кричит Беранже, устремляясь на него с выставленными вперед кулаками.

— Нет, вы сами заплатите за это! — отвечает Рене с насмешкой.

В это же мгновение Беранже чувствует, как его схватили за плечи и за подмышки. Руки сжимают его, словно клещи, опрокидывают и делают неподвижным. Он попал в ловушку. Трое мужчин прижимают его к земле. Он их узнает. Они принадлежат к тем, кто покинул церковь во время проповеди. Рене надвигается на него.

— Ну, вот ты и успокоился, кюре. Тебе повезло. Если бы у нас были гвозди и молоток, мы бы посадили тебя на крест, как этого еврея, твоего хозяина.

— Проклятый республиканец!

Крик возмущения застревает у него в горле, так как нога Рене, бьющая со всего размаха, обрушивается на его лицо.

— А это тебе от Республики! А вот это от Гамбетта!

Нога бьет по ребрам. У Беранже от боли вырывается крик. Удары сыплются по нему, но он их не чувствует. Ярость сверкает в его взгляде; она удесятеряет его силы. С ревом он высвобождает свою правую руку, хватается за чьи-то волосы и тащит их к себе. Мужчина опрокидывается. В тот же миг Беранже разбивает ему бровь великолепным ударом головой.

— Он вырывается! Держите его крепче! — восклицает Рене, бросаясь к Беранже.

Нога священника попадает ему в подбородок и отшвыривает назад к придорожному кресту. Ему удается отбросить второго мужчину. Третий пытается одолеть его. Он бьет Беранже по голове. Кулак священника летит навстречу его носу. Слышен хруст и крик боли, мужчина подносит свои руки к лицу, с которого брызжет кровь, потом он падает.

Беранже перекатывается по склону, чтобы оказаться вне досягаемости нападающих. Дрок останавливает его; он с трудом поднимается на ноги. Огонь полыхает в голове, в груди, в животе. Очертанья холма расплываются, скалы пляшут в глазах. Ноги дрожат. Бесполезно бежать, чтобы укрыться от них. Под придорожным крестом, в десятке метров выше над ним, четыре бугая перегруппировываются.

Беранже ждет нападения. Рене подстрекает их:

— Этой мрази невмоготу! Наши жены считают, что он красавец. Ну же! Превратим его смазливую рожу в кашу. Ты, Браск, иди слева. Рей, справа. Симон, со мной. Все разом! И не бойтесь разбить ему яйца.

Беранже собирается с силами. Мужчины несутся на него. Браск быстрее всех. Беранже уклоняется от него энергичным усилием и отправляет свое колено в промежность атакующему. Браск выкрикивает ругательство, сгибаясь пополам. Влекомый своим порывом, он перелетает через дрок, потом скатывается еще на несколько метров. В это же время кровоточащий нос Симона вновь отведывает кулака Беранже. Двое вне игры! Священник восстанавливает свое дыхание и отбивает в последний момент пальцы Рене, нацеленные прямо в его глаза. Он ощущает Рея за своей спиной, но, когда он оборачивается, уже слишком поздно: огромный камень, которым ему угрожал этот мужчина, бьет его по макушке.

Черный занавес затуманивает его взгляд, Беранже опускается на колени. И в этот момент он слышит, как во сне, выстрелы.

Горечь во рту… Что-то очень крепкое на вкус течет по его горлу. Беранже кажется, что он глотает кислоту. Его тело разрывается от боли, голова раскалывается. Кровь гонит по жилам раскаленную лаву. Однако это ощущение мук не продолжается долго, напротив, ему на смену приходит огромное чувство блаженства. Он моргает, потом широко открывает глаза, у него на душе светло, и кажется, что он вовсе не терял сознания. А самое странное, что он не чувствует больше боли. Ему еще никогда не было так хорошо в собственном теле.

Склонившись над его лицом, на него смотрит какой-то мужчина. Беранже видит грубые линии, которые перечеркивают его лоб, и он видит, как разглаживаются щеки. «Какая странная голова, — думает он. — Можно подумать, что он привидение».

— Вы себя чувствуете лучше? — спрашивает мужчина, убирая синюю склянку во внутренний карман пиджака.

— Да… — бормочет Беранже, приподнимаясь на одном локте. — Что вы дали мне выпить?

— Эликсир, который я сам сделал. Через несколько минут вы будете таким, как прежде.

— Куда они делись? — забеспокоился Беранже, ища Рене и его приятелей.

— Они убрались. Звука пуль, свистящих вблизи от их ушей, оказалось достаточно, чтобы они бросились врассыпную. Я, кажется, подоспел вовремя, отец мой.

— Вы достойны всей моей благодарности, месье…

— Илья, Илья Йезоло, к вашим услугам.

— Но что вы здесь делали?

— Археологические раскопки по совету одного местного специалиста, аббата Будэ из Ренн-ле-Бэн.

— Будэ? Так это мой друг!

— Тогда я вдвойне счастлив, что смог вас вытащить из этой передряги. Но между нами, отец мой, чего они от вас хотели?

— Вы не сторонник левых?

— Я не левый и не правый, не коммунар и не роялист. Я принадлежу только себе. Политика меня не интересует, я нахожу себе интеллектуальные развлечения в другом. Более того, у меня нет французского гражданства.

— Да снизойдет на вас благодать божья. По крайней мере, вы не подвергаете себя опасности. Эти мужчины сердиты на меня за то, что я провожу кампанию за консерваторов.

Илья почувствовал, что у него свалился камень с души. Он улыбается. Он думал, что их план воспользоваться Беранже Соньером раскрыт, и подручные иоаннитов напали на него, чтобы провалить всю их операцию. Однако он говорит себе, что этот священник подвергает их сильному риску. Они добились его назначения сюда не для того, чтобы он навлек на себя весь гнев министра по делам вероисповеданий. Почему он не может запереться в своей церкви вместе со своими Евангелиями и сидеть спокойно? Они дали ему Мари, чтобы унять его пыл, но этого оказалось недостаточно!

— Это сильное заблуждение с вашей стороны! — сухо говорит Илья. — Министр по делам вероисповеданий не упустит возможности наложить на вас санкции.

— Может быть. Но я ни о чем не сожалею.

— Ладно! Но будьте осторожны. Вы сейчас пойдете со мной. У меня хорошая лошадь, она довезет нас до вашего дома, где я смогу лучше обработать ваши раны.

Беранже хочет вскрикнуть от радости, но вот уже целую секунду черные глаза Ильи неподвижно замерли на нем так, как если бы тот смотрел на жертву, которую собирался прикончить. Тогда Беранже кивает в знак согласия и берет протянутую руку своего спасителя.

Беранже говорит о себе, о своих привычках и вкусах. Он говорит тихим тоном, более правдоподобным, который подходит для исповеди. Илья внушает ему доверие. Он находит успокоение в необыкновенной неподвижности его широкого и умного лица. Он испытывает отвращение к своим временным обязанностям. Он устал от лицемерия своих прихожан. Он рассказывает о своих стремлениях, может быть потому, что тот иностранец, еврей, способный понять его расчеты. Он упоминает о постоянном кризисе своей веры, суммируя все свои грехи в одно целое, но не упоминает Мари. Но как только он изъявляет желание нанести смертельные удары республиканцам, Илья, глядя на это со стороны, успокаивает его жестом.

— Если у вас есть хоть толика здравого смысла, то вы попытаетесь избежать того, чтобы оказаться в плену у какого бы то ни было одного мнения, быть за или против. Но вы принадлежите к той малочисленной группе священников, на которых могут положиться консерваторы в расчете на то, что те будут повторять, как попугаи, устоявшиеся предубеждения своих главарей…

— Я не хочу жертвовать полезным в угоду видимости, я не хочу быть похожим на тех священников, что трясутся перед муниципальным советом и делают вид, будто заслуживают тех кредитов, которые тот соблаговолит им выдать. Я чувствую себя полезным в сражении с Республикой, этим гибридом, получившимся из скрещивания сотен различных партий, этим монстром без нутра, без сердца, без веры, с холодным умом, который в своей слепоте, вызванной застывшими мыслями, даже не в состоянии руководить доверенными его контролю органами.

— А эта метафора не приводит вас к логическому заключению?

— Из этого я должен был бы сделать вывод, что Республика обречена?

— Эта Республика… Ее слабость происходит главным образом из-за неспособности исполнительной власти, из-за министерской нестабильности и из-за чрезмерной власти депутатов. Вам нет никакой нужды бороться с ней. Подталкиваемые социалистами радикалы и центристы дословно применят слова Жюля Ферри: «Если мы хотим для нашей родины более высоких судеб, то давайте согласимся со следующей формулой: Франции необходимо слабое правительство». И я говорю вам, друг мой, что это интересный софизм — думать, что сила политического режима состоит в слабости его исполнительной власти. Светское государство содержит в себе источник собственного разрушения; однако не надо надеяться на то, что оно быстро погибнет: Франция черпает свои богатства из своей громадной колониальной империи, и этих богатств, пока они не иссякли, будет достаточно, чтобы обеспечить постоянство одной политической линии, которая вас так ужасает.

— А потом?

— Массы, разочарованные режимом беспорядка, лишат доверия левоцентристских представителей и повернутся лицом к правым и крайне левым партиям, единственным, способным выправить катастрофическую политическую и финансовую ситуацию.

— А что будет с Церковью?

— Церковь вновь обретет свою мощь или погибнет. Это будет зависеть от человека, который придет к власти, так как не оставляет никакого сомнения тог факт, что исполнительная власть окажется в руках одного человека… Вам остается надеяться, чтобы этот руководитель оказался христианином… Это всего лишь политические выкладки, связанные с моей интуицией, но я думаю, что они правильные. Не произносите больше проповедей против республиканцев, время работает на вас.

— Я постараюсь вспомнить о ваших словах, вы меня почти убедили… Я спрашиваю себя: каким образом такой человек, как вы, иностранец, смог проникнуть в тайны политики нашей страны?

— Когда желаешь поселиться во Франции, когда хочешь заниматься торговлей на ее территории и когда ты еврей, в твоих интересах узнать ее историю, политику, менталитет жителей, чтобы предотвратить собственное преследование.

— Кто желает еще преследовать евреев в нашей прекрасной стране?

— Антисемитизм составляет одну из главенствующих частей национальной идеологии, созревающей в вашей прекрасной стране…

— Я вам не верю! Национализм не существует, и антисемиты представляют собой кучку дураков, которые оправдывают свой расизм с помощью дешевой лексики, позаимствованной у дарвинизма и антропологии.

— Однажды эти дураки вооружатся веревками, чтобы нас повесить.

— В тот день я вам дам убежище и защиту, — говорит, улыбаясь, Беранже. — Тогда мы будем квиты. Жизнь еврея стоит столько же, сколько и жизнь христианина, и дружба христианина стоит столько же, сколько и дружба еврея. Дайте мне вашу руку, приятель.

Илья протягивает ему руку. Беранже пожимает ее. Кажется, что они оба по особенному наслаждаются данным моментом. Не еврей, не христианин. Позабыть о себе — вот единственный путь, ведущий к счастью. Они стоят, не двигаясь, с бокалом вина, который скрепляет их дружбу, опираясь на локти, склонившись один к другому, как бы прислушиваясь к своим сердцам. Однако Илья не забыл о своей миссии. Он зарывает в глубь себя чувство предательства и говорит:

— Вы меня глубоко тронули, Соньер. Я попытаюсь собрать средства для ремонта вашей церкви и передам их через одного моего знакомого, который собирается на лечение в Ренн-ле-Бэн.

— Я не могу принять этого!

— Простое пожертвование, друг, простое пожертвование, которое вам вручит господин Гийом.

— Господин Гийом, я не забуду.

Глава 5

Каркассона, 10 декабря 1885 года.

Беранже ждет. Зажжено всего несколько ламп, но свет от них тусклый из-за розоватого света сумерек, который проникает через решетку поднятых ставен. Чувство умиротворения наполняет аббата. Он как бы заполнен этим запахом священных книг, который напитывает его всей той духовностью, на какую способны библиотеки. Бюро епископа — это центр епископства. Огромное количество почты из приходов и из Рима стекается сюда. Для ее обработки задействовано не менее трех секретарей. Беранже видит, как их быстрые пальцы распечатывают конверты, хватают перьевые ручки и штампы и отбрасывают их в непроходимые кучи документов. Иногда один из них, протягивая руку к мрачным высотам комнаты, пытается побороть схватившую его судорогу. Его губы шепчут имя какого-то святого. Уставшие глаза закрываются так, что образуют всего лишь две черточки над кругами под глазами…

«Будьте достойны похвалы все, кто радеет ради блага Церкви», — думает Беранже.

Однако он им не завидует, даже если и признает, что их карьера более защищена, чем его собственная. Они молоды и полны амбиций, но не похожи больше на человеческих существ. Кожа у них мрачного мертвенно-бледного цвета. Их губы стали еще тоньше, и тепло, которое ему удается уловить от их впалых щек, кажется, происходит не от них самих, а от двух печей, мерно гудящих под защитой портретов с изображениями Григория XVI и Пия IX.

Вдруг раздается звон колокольчика, и один из мужчин настораживает уши, кладет свою перьевую ручку в медную подставку в форме кропильницы и поворачивается к Беранже.

— Если вам будет угодно следовать за мной.

Вчерашняя дрожь вновь охватила его: прочтение этого срочного вызова в епископство сильно взволновало Соньера. А теперь он ощущает то же самое. Он сердится на себя за то, что не расспросил посланника. Чего от него хочет епископ?

Его провели в бюро меньших размеров и более роскошное. Монсеньор Бийар встает ему на встречу. Это худощавый мужчина, с хитрым лицом, плотно сидящим на толстой шее. Его глаза, как будто сделанные из желтого бархата, находятся в постоянном движении.

С самого их рукопожатия Беранже остерегается старшего по званию. И если он пытается принять смиренный и сдержанный вид, так это только из уважения к могуществу и богатству стоящего к нему лицом человека, который начинает лекцию об обязанностях Церкви и ее служителей.

Беранже едва его слушает, думая о золоте, которым тот обладает. Здесь он осознает, сколь жалко его существование. Все вокруг слишком блестит: хрусталь ламп, золотые заголовки на религиозных книгах, вещи из бронзы и священная утварь. Кольца Бийара сверкают и отбрасывают голубые и красные лучи на лицо Соньера, усугубляя его муки, его вожделение.

Держа в руке письмо, епископ говорит очень тихим голосом о нарастании атеизма в Европе, которое он считает следствием проникновения социалистических идей. И так продолжается до тех пор, пока он не швыряет с небрежной развязностью письмо Беранже.

— Не в нашей компетенции выступать против них на политической арене, — говорит он более громким голосом, полным угрозы.

Письмо переворачивается и падает рядом с ним. Беранже не осмеливается взять его.

— Прочтите! — предлагает Бийар.

И Беранже пробегает по строчкам, которые выносят ему приговор. Республиканцы мстят за себя.

— Я не могу ничего сделать, — роняет епископ. — Республика победила, и вы должны подчиниться ее закону. Церковь возложила на вас большие надежды. Когда постановление о лишении вас жалованья прекратит свое действие, вы снова займете свое место в Ренн-ле-Шато и будете придерживаться энциклического послания Папы Римского «Humanum genus». Нашими настоящими врагами являются франкмасоны, и наша борьба должна быть скрытой и тайной. Человек с амбициями, таким я вижу вас, должен уметь ждать.

Ждать чего? Епископ говорит, как Будэ. Сколько времени Беранже сможет сопротивляться своим желаниям среди камней и баранов Разеса? Ему надоело выслушивать добрые советы мудрых махинаторов. Даже Мари в последние месяцы усердствует, противореча ему каждый раз, как он поминает Республику.

— Я понимаю, — отвечает он епископу, опуская глаза, чтобы перечитать это проклятое письмо[10]. И его сердце наполняется грустью и гневом.

Господин епископ,

Объяснения, которые вы имели честь передать мне с целью оправдать действия четырех священников вашего епископства, которые скомпрометировали себя в период выборов, не смогли изменить мою оценку инкриминируемых им действий, действий, оспариваемых вами, но материальную подоплеку которых вы имплицитно признаете.

И, так как, с другой стороны, вы не проявляете намерения ответить на мое пожелание действовать путем перемещений, чтобы избежать заслуженных репрессий, моим долгом сегодня является строго наказать их в пределах моих дисциплинарных полномочий.

Должностные лица, чьи имена следуют, будут лишены выплаты средств, соответствующих их званиям, начиная с 1 декабря сего года,

а именно:

Господа Соньер, священник в Ренн-ле-Шато,

Таилан, священник в Рулене,

Жан, священник в Бурьеже,

Делмас, викарий из Алета.

Примите, господин епископ, заверения в моем наивысшем почтении.

Министр народного просвещения, изящных искусств и вероисповеданий

ГОБЛЕ

— А тем временем, у меня относительно вас есть другие планы, — говорит епископ.

Луч надежды проскакивает во взгляде Беранже. Епископ делает круг по своему бюро, берет перьевую ручку и подписывает какую-то бумагу.

— Вы отправитесь преподавать латынь в малую семинарию в Нарбонне. Вот ваше рекомендательное письмо и двести франков, которые помогут вам продержаться какое-то время.

Епископ протягивает ему письмо и конверт, в котором лежат новые банкноты. Беранже стесняется их брать.

— Берите! Уж не думаете ли вы, что несколько часов преподавания в неделю наполнят ваш кошелек? Нарбонна — это город. Вы встретите там интересных людей, куда-нибудь пойдете, совершите свои первые шаги в свете. Надо, чтобы вы прилично выглядели. Не преуменьшайте гордость Церкви и примите эти деньги. Настанет день, когда вы ей их вернете сторицей. Я не даю вам милостыню, Соньер. Берите, говорю же я вам, нет свидетелей. Это дело только между вами, мной… и всевидящим Богом.

Наконец Беранже встает и берет конверт.

— А теперь, что я представляю собой теперь? — бросает он, как если бы обращался к самому себе.

— Священник, идущий по пути раскаяния, Соньер, всего-навсего… Идите и молитесь, сын мой. И пусть легионы Господа защитят вас.

Беранже целует кольцо епископа. Камень кажется ему все таким же далеким, как звезда, но появляется какое-то новое чувство. Такая протекция должна что-то скрывать. Впервые интуиция подсказывает ему, что он находится в сильной позиции. Церковь беспокоится о его судьбе. Несомненно, она надеется извлечь из него больше пользы, чем неприятностей. «Прежде всего, склонимся перед ее желаниями, потом будет видно», — думает он, прощаясь со старшим по званию. Но, как только он оказывается на улице, сомнение вновь возвращается. Вопросы и предположения множатся до бесконечности. Странные слова епископа звучат в его голове, вскоре к ним примешивается то, что сказал Будэ. Ему необходимо действовать. Он быстро идет, поднимается на крепостные укрепления, ищет предзнаменования на старых камнях, бьет кулаками по зубцам на стенах.

Будэ, Бийар. Бийар, Будэ… У них есть что-то общее, но что именно? Язык, манера смотреть на него? Он терзается от настоятельной потребности узнать причину их отеческого покровительства. Он все более и более убежден, что его назначение в Ренн-ле-Шато не просто дело случая. Но почему он? Потому ли, что он родом из этих краев? Эта причина кажется ему недостаточной. Был ли мотивирован их выбор его положительными качествами? Смешно! У него больше недостатков, чем достоинств.

Недостатки, его недостатки! Беранже краснеет. Он не может в это поверить. Ему становится плохо от правды. Однако она здесь, голая, но она все еще не объясняет тот интерес, который к нему питают оба мужчины.

Нарбонна, 29 апреля 1886 года.

Ночь окутала все. И тишина. Ночь зовет его туда, в эти вызывающие отвращение места. Беранже задувает свечу. Его действия точны и быстры. Он достает пакет из-под кровати, берет под мышку свои ботинки и, переворачивая божественную картину, висящую на стене, отклеивает золотую монету, спрятанную в этом месте. Он проделывает все во мраке, прислушиваясь к малейшим шумам, которые доносятся из соседних келий. Семинаристы давно позакрывались, чтобы молиться или повторять лекции. Осторожно он высвобождает задвижку, приоткрывает дверь и прислушивается. Вздохи, меланхоличный голос, взывающий к небесам, вода, стекающая в тазик, потом кувшин, который снова ставят на стол. Все нормально…

Зов ночи становится все сильней. Беранже закрывает дверь своей кельи и направляется к лестнице. На первом этаже, как обычно, привратник дремлет в своей комнатушке. Беранже продвигается на цыпочках и продолжает следить глазами за лицом мужчины, которое наполовину освещено фарфоровой лампадой. При каждом всхрапывании его мясистые губы вздрагивают, отвислые щеки подергиваются и сложенные на округлом животе руки медленно сползают. Погруженный в безмятежный счастливый сон, он не замечает, как священник проходит мимо.

Беранже выходит из тяжелого и мрачного здания. Свежий ветер ласкает его лицо. Он идет в глубь сада, где никогда не скашивают сорную траву, снимает с себя сутану, которую запихивает в холщовый мешок, спрятанный у подножия дерева, развязывает принесенный с собой пакет и извлекает оттуда пиджак и брюки. Как только гражданская одежда и ботинки оказываются на нем, он устремляется к стене, огораживающей сад. У него нет другого выбора, кроме как перебраться через нее. В несколько гибких движений он оказывается наверху, потом легко соскальзывает с другой стороны. Он пересекает пустырь и идет по дороге, которая ведет вниз. В страну людей.

Словно призрак, он ловко крадется между платанов, стоящих на какой-то площади, избегая попадать в лучи света, льющиеся из окон. Его могли бы узнать. Вот она, эта улочка, слева от него. Он сворачивает на нее, проходит под аркой и стучит в низкую дверь. Проходит десять отвратительных секунд, во время которых его кожа щетинится, потом через глазок, находящийся над молотком, его внимательно и пристально изучают. Глазок закрывается с резким щелчком. Отодвигают засов. Наконец дверь растворяется, и тепло, свет, смех и запахи обрушиваются на него.

— Добрый вечер, месье, — говорит великан, стоящий прямо перед ним.

— Добрый вечер, Антуан, — отвечает Беранже.

Сквозь дым великан указывает ему на столик.

— Ваши друзья сидят вон там.

— Спасибо, Антуан.

Едва он делает несколько шагов, как рыжеволосая женщина внушительного размера, одетая в черное, притягивает его к себе. Кажется, что ее пустые близко посаженные маленькие глазки даже не видят его, однако голос и руки теплы, как будто бы в них сконцентрирована вся жизнь.

— Я рада видеть вас снова, месье Жан, — говорит она ему, беря его руки в свои, чтобы опустить их на свою пышную грудь. — В нашем пансионе новая обитательница, из Парижа… Блондинка с бокалом в руке. Да, вон та, в фиолетовом наряде. Банкир зарезервировал ее для вас.

Чувство стыда охватывает его, потом огромное возбуждение: девушка похожа на Мари, но она более хрупкая, у нее грациозная шея и очень тонкие запястья. Ее маленькие груди с розовыми кончиками выскочили из чашечек бюстгальтера, и колье из черного жемчуга перекатывается от одной к другой каждый раз, когда она делает какое-либо движение.

— Жан! Жан! — кричит какой-то мужчина.

Тотчас же другие голоса зовут его, и женщины встают, раскрывая свои объятия. Беранже отстраняется от полной дамы, которая начинает гоготать, и присоединяется к шумной группе. Семь женщин и пятеро мужчин, находящихся в немалом возбуждении, пожимают ему руку или целуют его в щеки. Тот, который позвал его, встречает и усаживает его между двух женщин, которых он раздвигает легкими ударами хлыста по ляжкам. Это офицер, с невероятно довольным видом, все время улыбающийся, никогда не пьяный, с коричневыми длинными руками, которыми он без конца водит сверху по сочной и душистой колее, что чуть выше резинки чулок. Он иногда прибегает к своему кнуту, чтобы поласкать чьи-либо половые органы.

— Мы были обеспокоены, — сказал офицер. — Вот уже более недели, как вы исчезли. Ваш покровитель был даже готов подать заявление о розыске.

Беранже поворачивается к толстому, совершенно невозмутимому мужчине, который делает вид, что пьет шампанское. Никто никогда не видел, чтобы он хоть раз опустошил свой фужер или прикоснулся к какой-либо девушке. Но так как он легко разбрасывается своим золотом, никто не позволяет себе шутить над ним.

— Это правда, месье де Финяк? — спрашивает Беранже, наклоняясь к нему.

— Да, мой дорогой друг, — отвечает тот с сильным южным акцентом. И так как другие уже потеряли к ним интерес, он роняет более тихим тоном: — Что случилось?

— Я думаю, что директор семинарии подозревает меня в ношении гражданской одежды.

— Тогда не надо больше рисковать. У меня для вас хороша) новость: вы сможете вернуться в Ренн-ле-Шато уже 1 июля. Ваша ссылка подходит к концу. Друзья, близкие к министру по делам вероисповеданий, подтвердили это месье Йезоло.

Беранже не знает, должен ли он радоваться этой новости. Он смотрит на своего странного спутника, с которым его познакомил Илья двумя месяцами ранее в соборе святого Жюста.

Илья подошел к нему тогда после утренней службы и сказал: «А вот и я, друг, я получил ваше письмо. Чем могу вам помочь?» И Беранже поделился с ним своим желанием покинуть семинарию. Еврей обещал заняться этим и увлек его за собой. Их ожидал банкир. «Вот месье де Финяк, — сказал он, — который поддерживает еврейские общины в Бордо и в Тулузе; ему доставит радость показать вам Нарбонну, свой город. Что же до нас, то мы скоро увидимся».

Они отобедали втроем. Илья вспомнил о своей первой встрече с аббатом, потом о многочисленных визитах, которые он нанес ему впоследствии, о долгих прогулках в Разесе, о небольших археологических находках и вечерах, проведенных с кормчим, выслеживающим мертвые души и Garramauda[11]. Потом Илья покинул их, и де Финяк занялся Беранже.

Аббат поддался искушению золотом банкира. И когда, впервые за всю свою молодость, он снова надел гражданскую одежду, чтобы проследовать за своим поводырем в это заведение, где тайно встречаются городские буржуа и несколько крупных земельных собственников, которым не хватает приключений, он почувствовал себя навсегда проклятым. Но ночи, проведенные за молитвами в часовне, где в момент своего самого сильного отчаяния он бьет со всей силы своим лбом по алтарю, не смогли спасти его от греха. Непреодолимая сила влечет его в это место разврата, где его знают как месье Жана, ремесленника из Лезиняна.

Банкир берет подбородок девушки-блондинки и вынуждает ее повернуть голову.

— Поглядите-ка Жан, не правда ли, у нее прекрасный профиль? Подойдите к ней… Ближе, еще ближе. Надо, чтобы она почувствовала ваше дыхание на себе.

Беранже не может противиться приказу своего злого гения. Он улавливает пленительный аромат, который исходит от неприкрытой плоти. Он ощущает, как этот аромат ласкает его и проникает внутрь. Девушка не двигается, только ее губы приоткрываются, чтобы произнести что-то очень тихо или сделать едва уловимый поцелуй в пустоту, он не знает. Он не знает больше. И его фантазии кажутся ему бредом вне всякой меры, вплоть до того, что вся его голова заполнена только одной картиной, картиной их спаривания. Он стоит так близко от нее, что ему видны ее вены, которые пульсируют под белизной ее кожи. Он следует глазами, потом указательным пальцем по их синим контурам, запутывается в золотистых буклях прически и слегка касается крошечного фарфорового ушка с мочкой, в которую воткнута черная жемчужина. Как во сне, он выдергивает серебряные шпильки, которые удерживают ее волосы. Тотчас же золотой каскад загораживает ангельское личико.

— Теперь ты можешь смотреть на нее без трепета, — говорит де Финяк, отодвигаясь от них.

У Беранже глаза блестят от желания. В его улыбке есть что-то плотоядное. Он опускает руку в карман и ищет свою золотую монету, но прежде, чем он смог ее нащупать, де Финяк бросает другую на стол.

— За вас обоих!

Незамедлительно жирная лапа с кольцами обрушивается на стол, и монета мгновенно исчезает. Это рыжая толстуха, одетая в черное. Никто не видел, как она появилась и испарилась. Она уже в другом месте, готовая наброситься на холодные солнца, которые прячутся в кошельках посетителей.

Не говоря ни слова, девушка встает. Ее пальцы волшебницы опускаются на щеку Беранже. Легкое прикосновение, которое ему кажется ожогом. Она направляется к лестнице. Ему нужно сделать сильное усилие, чтобы подняться и последовать за ней со степенным видом. Он чувствует, как кровь приливает к его лицу. Девушка перед ним выпрямляется, разворачивается, показывая всю себя. Затем она начинает двигаться кошачьей походкой. При каждом шаге ее круглые ягодицы, которые ничто не скрывает, поднимаются и опускаются, трутся о фиолетовый шелк корсета, окантованного кружевами. В какой-то момент Беранже украдкой думает о грехе и видит, как устремляется в пропасть, но желание сбивает его мысль. Он поднимается вместе с ней к розовой, зеленой или красной, как кровь, комнате.

Глава 6

Ренн-ле-Шато, 11 ноября 1888 года.

Мари видит только его, не вспоминает больше, что существуют другие мужчины на свете. Уже так давно она не была с ним, с тех пор, как он переехал в дом при церкви, отремонтированный заново за три тысячи франков, пожертвованные королевским домом Франции[12]. «Беранже! Беранже! Любовь моя…» В ночах одиночества это его она сжимает в своих объятиях, обнимает, усыпает поцелуями, зовет со всем юношеским пылом. Еще и еще… Этих снов скопилось очень много.

Он в десяти шагах от нее, его мощные квадратные кисти лежат на бедрах. Он возвышается над толпой, которая теснится у хлева. Рядом с ним кормчий кажется щуплым. Она делает шаг, два шага… Ей кажется, что ее сердце сейчас разорвется. «Захочет ли он меня снова?» Она снимает свое шерстяное пальто, заворачивает левый рукав старого платья и высвобождает руку из рубашки. Завязанная восьмеркой, красная лента плотно обхватывает ее голую руку чуть ниже локтя. Она купила ленточку в первую лунную пятницу, завязала узелок, произнося при этом «Отче наш» до слов «in tentationem» и заменила «sed libera nos a malo» на «lude-aludeiludeo». Она повторяла вновь операцию каждый день, увеличивая количество повторений слова «Pater» до девяти раз, делая каждый раз новый узел. Теперь ей осталось только прикоснуться к священнику, чтобы их любовь была полной.

Беранже делает жест в сторону хлева. Появляются его былые враги: Рене, Браск и другие. Они окружены скачущей ватагой ребятишек, которые бьют в ладоши и при этом повторяют:

— Porto le cotel René, que farem de sang[13].

Мужчины что-то несут, и это что-то вырывается и издает пронзительные крики. Мари подходит вплотную к Беранже и кормчему, она остается позади них, наклоняется и делает движение мизинцем, чтобы прикоснуться к руке священника. «Получилось!» — говорит она себе. Беранже ничего не почувствовал. Им всецело завладела происходящая сцена. Мужчины положили свинью и крепко удерживают ее перед широкой емкостью в земле.

— За дело, sannaire! — приказывает Беранже.

Sannaire — человек, закалывающий свиней, — не кто иной, как Рене, достает из-за пояса заостренный тесак и втыкает его под голову животного. В этот момент толпа вздрагивает. Дети застывают и раскрывают свои рты, безмятежные и обеспокоенные, любопытные и порочные. Свинья ревет, содрогается и бьет лапами, пытаясь вырваться из дюжины рук, которые удерживают ее. Густая кровь вытекает в емкость. Потом конвульсии животного прекращаются. Мужчины расслабляют свои мускулы и постепенно разжимают объятия. Все кончено. Тогда Рене макает свой большой палец в кровь и поворачивается к Беранже. Мари дрожит. Этот мужчина ей антипатичен. Она в ужасе смотрит на его бледные губы, образующие одну щелку посередине его грубого брутального лица.

— Не поминай лихом, кюре! — изрыгает Рене, чертя красный крест на ладони священника, как раз в том месте, к которому Мари прикоснулась несколькими минутами раньше.

— Да сохранит Магдалина тебя и твою семью, — отвечает Беранже, разводя руки в стороны, чтобы принять в свои объятия крестьянина.

Он послушался советов Будэ и епископа. По возвращении в деревню он согласился на переговоры с республиканцами, потом, спустя несколько дней, он выпил вина и абсента в доме у кузнеца, прежде чем растрогать их при помощи святых, прося милости у Господа для их полей и их стад. Прошли месяцы. Он организовал процессии и помянул их всех во время служб. Они просили у него дождя и получили дождь. Они собрались однажды ночью, чтобы изловить призрака колдуна, умершего тридцать лет назад, и он им помог. И когда они стали звать его «отец наш», тогда он преподнес им нарбоннский укроп, который побывал девять раз в пламени огня святого Иоанна. С того дня волшебная трава висит на окнах их домов.

Теперь он их друг. Рене призывает мужчин пожать ему руку. И Браск, Симон, Сарда, Делмас и Видаль подходят к нему по очереди. Все позабыто. Церковь и государство примирились; дети дают волю своей радости, и женщины, счастливые, льют, напевая, горячую воду, чтобы скоблить свинью. В полдень они приготовят куски жареного филе со стручковой фасолью, и священник благословит их хлеб перед едой.

Беранже удовлетворен. Он дружески хлопает кормчего по плечу.

— Пойду приготовлю церковь для вечерней мессы, — радостно бросает он.

И в этот миг он замечает Мари. Он чувствует себя немного неловко. Он окидывает взглядом свою паству, но люди слишком заняты свиньей и даже не заметили присутствия чужачки.

— Здравствуйте… Я иду из Ренн-ле-Бэн…

Беранже думает о Будэ. Это он ее послал. Ему предлагают девушку, чтобы он забылся в удовольствии без всяких задних мыслей и расчетов. Достаточно одного жеста, и она снова будет его. Дело за ним! Семнадцать месяцев, как он не прикасался к женщине. Семнадцать месяцев, в течение которых он научился снова становиться храбрым и терпеливым. Семнадцать месяцев молитв, чтобы очистить свое тело. И семнадцать секунд, чтобы скомпрометировать свою душу. Он улыбается ей.

— Иди ко мне, — шепчет он, проходя рядом с ней.

Мари ощущает себя легкой, бестелесной, как розовое облако, уносимое южным ветром. «У меня получилось! У меня получилось! Он все еще хочет меня». И, не осознавая, что делает, она направляется к дому при церкви, открывает дверь, раздевается у камина и поднимается на второй этаж, чтобы распластаться на кровати. Когда дверь хлопает, она закрывает глаза. Сухой стук ботинок, которые он бросает на пол, звук сутаны, легкий шелест… Она прислушивается. Это легкий шорох голых ступней по полу, потом ничего. Она не хочет раскрывать глаза. Ее грудь вздымается. Кончики ее грудей заострились под простыней, ее бедра плотно сомкнуты, тепло разливается у нее в животе. Что-то — она догадывается, что это рука, — легко прикасается к ней, скользит по ногам поверх простыни и останавливается на уровне бедер, как раз там, где находятся нижние губы. Ей было бы достаточно незаметно сползти вниз, двигая бедрами, чтобы ласкать себя о кончики его пальцев.

Он ничего не говорит. Он наклоняется, целует ее веки, рот, округляет свои губы и прикасается ими к верхушке одной из грудей. Мари тянется к нему. Ей страстно хочется его тепла, его силы, его жизни. Она хочет его. Теперь…

Мари счастлива, она на вершине блаженства. Никогда еще никто не занимался с нею любовью так, как Беранже. Это больше не тот же самый мужчина, он в течение четырех часов увлекал ее в самые сладкие удовольствия. Что же произошло за все это время, почему он так сильно изменился? Она сохранила в памяти воспоминание о неловких руках на своем теле, и эти же самые руки сегодня позволили ей узнать новые наслаждения. Другая женщина? Он смотрит, как он спит, но не различает ничего на его прекрасном чувственном лице.

«О моя любовь, — думает она, — каков твой секрет? Чего они хотят от тебя? Они мне угрожали, они хотели, чтобы я стала твоей любовницей, почему? Я не причиню тебе боли, даже если со мной случится что-то ужасное. Слишком поздно, я люблю тебя… Я люблю тебя».

Она целует его. А он не сопротивляется. Вдруг грезы кончаются. В дверь стучат. Беранже бледнеет.

— Иду! — кричит он. — Подождите! Самое главное — никуда не уходи отсюда, — шепчет он Мари.

Страх быть застигнутым врасплох. Он снова очень быстро одевается, приводит волосы в порядок, закрывает дверь комнаты и спешит на первый этаж.

— Вот, вот, — говорит он, открывая.

Он удивлен. Мужчина, стоящий перед ним, кажется, пришел из волшебных сказок про фей. Худощавый и высокого роста, одетый в элегантный костюм наездника, обутый в сапоги из рыжеватой кожи, он, казалось бы, создан из белокурой, белой и благородной субстанции, его задумчивые глаза полны ностальгии, изящный рот произносит несколько слов с очень странным акцентом:

— Приветствую вас, отец мой… Вы, несомненно, аббат Соньер?

— Да.

Открытая улыбка озаряет лицо посетителя, он снимает свой головной убор и кланяется Беранже.

— Рад встрече с защитником королей.

— Но кто вы?

— Меня зовут месье Гийом. Могу я войти? Мне нужно с вами поговорить о серьезных вещах.

— Прошу вас, — отвечает Беранже, сторонясь, потом вдруг восклицает: — Я вспомнил! Вы друг месье Йезоло, он мне говорил о вас во время нашей первой встречи.

— Он сам меня послал к вам.

Беранже улыбается, однако его сердце сильно бьется. Он не прекращает смотреть на лестницу, ведущую в комнату. Вдруг он замечает одежду Мари, разбросанную у камина. Он чувствует, как краснеет, быстро берет посетителя под руку и ведет его к стулу, обращенному лицом к окну.

— Присаживайтесь… Не хотите ли вина?

— Охотно! — отвечает тот, откидываясь на сиденье.

Беранже кидается к нижним юбкам, подхватывает их, комкает в шар и проделывает то же самое с платьем. Чисто рефлекторно он бросает все в сундук, оборачивается на месте, подхватывает бутылку и два стакана, потом возвращается к мужчине с задумчивыми глазами. Незнакомец медленно расстегивает пуговицы своей куртки. От его лица с высоким лбом исходит волна доброжелательности и величия. Когда он раздвигает полы своей одежды, чтобы почувствовать себя удобнее, виден отблеск приколотой к рубашке медали. Заинтригованный, Беранже позволяет своему взгляду задержаться на этой медали… Нет. Это маленький золотой кружок, защищенный стеклянной крышкой, и все это помещено в медный круг с выгравированными знаками. Есть каббалистический знак «Тау», крест в форме свастики, чаша, полумесяц и латинская буква S.

— Это AOR, — говорит Гийом, который следит за взглядом Беранже. — Я следую из Парэ-ле-Мониал[14].

AOR, первое слово Книги Бытия. Парэ-ле-Мониал, столица царствования Пресвятого Сердца Иисуса Христа. Беранже в недоумении. Чего от него хочет этот незнакомец? Принес ли он ему пожертвование, о котором намекал Илья?

— Я ношу символ AOR, — продолжает Гийом, — знак огня, источника света, универсального разрушителя, но у меня нет плохих намерений; я принадлежу Богу, царствованию Иисуса Христа, в Святом Причастии и через Святое Причастие.

Беранже находится за тысячу миль от Святого Причастия. На его теле видны царапины от ногтей Мари. Его голова наполнена криками Мари. Его мысли растворяются в сладком отрешении, которое появляется после занятия любовью. Однако он отвечает с невероятным апломбом:

— Я знаю, что вы говорите правду. Я в состоянии отличать доброе от плохого, так как Бог миловал мне это свойство. Вы добры, месье, и мое сердце и мой дом будут для вас всегда открыты. Однако мне любопытно узнать, из какой вы страны. Вашего французского имени недостаточно, чтобы скрыть ваше происхождение, и я не удивлюсь, если вы мне скажете, что вы немец.

— Австриец.

— Австриец! И вас в самом деле зовут Гийом?

— Нет… Извините меня… Я не имею права вам больше лгать. Я эрцгерцог Жан Стефан де Габсбург, кузен императора Австро-Венгрии, потомок великого Родольфа.

Небо словно обрушилось на его голову, сильный ветер будто повалил его с ног. Даже образ Мари был сметен. Беранже вдруг стало неуютно. В этом сером свете, где все кажется грязным и старым, посреди этой жалкой декорации находится один из самых могущественных людей в мире.

Эрцгерцог… Один из Габсбургов, здесь, в его доме у церкви, затерянном на клочке глиняной почвы, позабытой Богом и людьми. Беранже не может в это поверить. Что подумать? Что сделать? И этот князь пьет его дрянное вино…

Беранже хотел бы пробудиться ото сна. Только в утренних снах он легко оказывается в подобных ситуациях. Более того, это были ситуации, всегда не имеющие конца. От этого он их легче переносит, когда открывает глаза. Но этот сон — реальность. Князь, настоящий, живой, сидит на расстоянии вытянутой руки от него и улыбается, как обычный человек.

— Мне неудобно принимать вас подобным образом, ваше превосходительство, — говорит, запинаясь, Беранже.

— Вы самый последний, кому стоит извиняться. И, пожалуйста, никакого этикета между нами. Зовите меня Стефан и никогда не забывайте, что моя фамилия Гийом, что мой отец француз, мать — австриячка, а моя профессия — коммивояжер.

— Как я могу?

— Вы обязаны так поступать из-за вашей миссии.

— Какой миссии?

— Вам это станет известно в свое время… Успокойтесь… Я сам не смогу сказать вам, в чем она состоит. Вы были избраны Приоратом Сиона, к которому я принадлежу. Это все, о чем я могу вам поведать.

— Мне неизвестно это название. Что это такое? Где он находится? Подчиняется ли он Риму? Принадлежат ли к нему Будэ, Бийар и Илья? Вы на их стороне, признайтесь же!

— Я на стороне Бога. Этого объяснения вам достаточно?

— …

— Будьте благоразумны, Соньер. Мы вам поможем сколотить состояние, но надо нам дать время. Вам есть за что терпеть.

Что он этим хочет сказать? Беранже понимает, когда эрцгерцог встает и направляется к лестнице, которую он начинает гладить тыльной стороной ладони, поднимая глаза к потолку.

— Я знаю, что этого недостаточно, — шепчет он, прислоняя ухо к дереву. — Итак, соблаговолите принять вот это.

Он вынимает из кармана небольшой мешочек и бросает его в сторону Беранже, который ловит его на лету. Когда он высыпает его содержимое на стол, то замирает в удивлении: монеты по сто франков золотом.

— Тысяча франков, если быть точным, — роняет Стефан, приближаясь к нему. — Второй взнос, который поможет вам терпеливо перенести лишения. Вы сражались против Республики. Вы просили помощи у роялистов. Вот то, что снова жертвует вам графиня де Шамбор. Я надеюсь, что вы сумеете должным образом использовать этот дар от королевского дома Франции. И вот еще тысяча франков, — добавляет он, кидая второй мешочек, — дар королевского дома Австрии. Вы сможете заменить у себя камень главного алтаря, который, кажется, находится в очень плохом состоянии.

— Я сумею, — отвечает Беранже. — Я сумею подождать. Вы можете передать своим друзьям из Сиона, что они могут рассчитывать на меня.

— В добрый путь! — восклицает Стефан. — Вот уж, право, хорошо сказано. Примите мою руку, отец мой, и выпьем в последний раз, прежде чем я снова отправлюсь в дорогу. Меня ждут другие дела, и я не могу больше задерживаться здесь.

Беранже пожимает руку, пьет и провожает его. Сон кончился, но золото продолжает блестеть на столе. Он наконец-то сможет починить свою церковь. Он играет с монетами, заставляет их катиться. «Боже, сохрани Францию» — написано выпуклым шрифтом на ребре монет.

— Пусть Бог сохранит нас! — шепчет голос за его спиной.

Мари облокачивается на плечи Беранже и гладит его волосы. Она вкладывает в это действие столько нежности, что он забывает о своих монетах, оборачивается и притягивает ее к себе. Продолжая целовать ее в шею, он говорит:

— Я знаю, что ты была подослана ими, чтобы я не смог устоять. Твоя кожа такая нежная… Я знаю, что ты мне ничего не скажешь… Экая важность!.. Потому что единственное, что имеет значение, это правда, которая блестит в твоих глазах в этот момент. Смотри на меня!

Темные глаза девушки влажны. В них чувствуется любовь. Любовь перемешивается в них со страстью. И в тот момент, когда она собирается сказать «я люблю тебя», он останавливает ее, прижимая плотно свои губы к ее губам.

Глава 7

Ренн-ле-Шато, 20 июня 1889 года.

Рабочие, вытирающие время от времени лица, видят только его квадратные плечи. В четырех шагах от них Беранже медитирует перед статуей святого Антония. Слова Будэ, которого он видел накануне, вертятся у него в голове: «Завтра в два часа вы переместите алтарь. Самое главное: не забудьте, в два часа, не до и не после. В час двойной звезды рыбы в Зодиаке поют хвалу Господу, огненные змеи обвиваются вокруг жезла Гермеса и молния становится мелодичной».

Он ничего не понял из этих слов, однако он смотрит на часы: два часа. Пора браться за дело. Он поворачивается и испепеляет взглядом рабочих, которые расселись на стульях, положив инструмент между ног. Руссе и Бабу вздрагивают от этого взгляда. Они не видели его никогда таким беспокойным и дотошным. Этот кюре истый черт! Бабу первый садится на корточки и принимается бить по полу молотком и долотом.

— Прекрати! — гремит Беранже.

— Что случилось? — спрашивает мужчина, проглатывая слова.

— Вы сейчас передвинете верхнюю часть главного алтаря.

Оба мужчины выполняют приказание, но после нескольких попыток им удается сдвинуть ее всего на несколько сантиметров. Изнуренный, Бабу валится первым, вскоре его примеру следует Руссе, ставший пунцовым. Мрачное уныние охватывает их. Они тяжело дышат. В горле у них пересохло. Они уже мечтают о прохладном абсенте, который им удастся отведать сегодня вечером.

— Что на вас нашло? — удивляется Беранже.

— Эта плита очень тяжелая, нам не удастся ее поднять без вашей помощи.

— В ваших венах течет вода! Отойдите в сторону.

Хотя по поводу их священника и ходит молва, что он обладает недюжинной силой, однако они не могут сдержать улыбки. Чего он рассчитывает добиться в одиночку? Конечно же, он надорвет себе поясницу. Беранже выбирает в качестве опоры один из двух вестготских столбцов, которые поддерживают огромную каменную столешницу, и нажимает плечами. Столешница приподнимается. Беранже напрягает свои мускулы и потихоньку выпрямляется под изумленными взглядами обоих рабочих.

— Она сейчас упадет! — кричит Бабу.

— Неважно, плохой христианин, — отвечает Беранже, гримасничая, — раз уж мы собрались ее заменить! Если тебе не хочется, чтобы она разбилась, тебе нужно лишь поддержать ее.

Бабу устремляется вперед и делает безуспешные усилия, чтобы удержать ее в равновесии. Руссе приходит на помощь своему товарищу и подлезает под столешницу.

— Поверните ее вокруг оси, — приказывает Беранже.

Маленькими шагами, сгибаясь под тяжестью, оба мужчины отодвигаются от столбца, и столешница поворачивается на плечах священника, оставшегося на том же самом месте. И в этот момент Беранже, вместо того чтобы двигаться с ними вперед, снова кладет свою ношу на край второго столбца.

— Что вы делаете? — кричит Руссе.

— Я отдыхаю.

Под взглядом забавляющегося священника оба приятеля чувствуют, что выдыхаются. Парализованные своей ношей, они неспособны сделать малейшее движение, и всякое усилие, чтобы вернуться в исходное положение, теперь уже невозможно.

— Иногда я сомневаюсь, что мы созданы по подобию Бога…

— Отец мой! Что вы говорите?

— Правду. Вы всего-навсего слабые создания.

— Сжальтесь, отец мой, помогите нам выбраться отсюда.

— Но не раньше, чем вы мне скажете, кто распускает сплетни, что я сплю с молодой Мари, когда она приносит мне вести от аббата Будэ каждую неделю.

— Мы тут ни при чем! Напротив, мы находим это нормальным. Вы прежде всего мужчина.

— Я хочу знать!

Бабу больше не может. Кюре сейчас бросит их здесь. От камня у него все затекло. Его ноги дрожат. Если он отпустит, столешница может переломать ему ноги. Он предпочитает говорить:

— Это Александрина Марро.

— Я так и думал, — прыскает со смеху Беранже. — Эта старая хищница сердится на меня с самого моего приезда в деревню, потому что я не захотел квартировать у нее. Ладно, вы заслуживаете, чтобы я вас освободил от груза, за невозможностью отпустить ваши грехи, которые, однако, должны быть многочисленными.

— Мы исповедуемся! — кричат вместе оба мужчины.

Удовлетворенный, Беранже обходит вокруг второго столбца и снова подхватывает своими руками край столешницы. Через несколько секунд камень оказывается уже в глубине церкви. Когда они возвращаются к алтарю, Бабу прислоняется спиной к одному из столбцов, чтобы вытереть пот со лба.

— Ух ты! А он ведь полый внутри, — удивляется он.

— Как это полый? — спрашивает Беранже, подходя ближе к рабочему.

— Ну да, он полый внутри. Он даже набит высушенными растениями.

Беранже отстраняет Бабу и опускает руку в отверстие. Он вытаскивает оттуда сухой папоротник и три тубы, запечатанные воском. Тогда его сердце принимается учащенно биться: секрет Будэ, не он ли это?

На следующий же день, предупрежденный Бабу и Руссе, мэр отправляется к Беранже.

Через окно, перед которым он расположил свой рабочий стол, священник видит, как к его дому направляется мужчина плотного телосложения с нерешительным и сонным видом. Этот мэр — пройдоха. Не надо верить в медлительность его походки, в эти сгорбленные плечи, в опущенный и прибитый взгляд, который исследует каждую щелку в растрескавшейся земле. Он ходит тенью вдоль стен с тех пор, как пали кабинет министров Гобле и генерал Буланже, военный министр, свергнутые правыми и сторонниками умеренных реформ, но за этим поведением скрывается желание реванша, скопированное с журналистов таких изданий, как «Фонарь» и «Непримиримая газета», чьи статьи он регулярно читает. Это он подталкивает молодых военнообязанных ребят, чтобы они кричали на улицах деревни: «Эй, кюре, мешок за плечи!»[15] Однако, как и у всякого жителя Разеса, у него есть слабое место: деньги. Характерный хруст банковских билетов и позвякивание золотых монет заставляют его разогнуть спину и зажигают огоньки в его лицемерных глазах.

«Он идет за документами, — говорит себе Беранже. — Бабу и Руссе не смогли сдержать свои языки». Он сворачивает манускрипты и кладет их обратно в тубы. Он напрасно провел всю ночь за их изучением: три таинственные родословные и непонятные тексты на латыни, составленные их отрывков из Нового Завета и букв алфавита, расположенных в полном беспорядке.

Взгляд, брошенный к входу в церковь, подтверждает его подозрения: оба рабочих вышли поприветствовать мэра, который отвечает им знаком рукой и гримасой, приоткрывающей все его гнилые зубы.

Не нервничать — вот главное. Это наиважнейшее условие, единственный шанс попытаться сохранить находку. Не торопясь, Беранже ждет, пока мэр постучит второй раз, и только тогда начинает спускаться. На первом этаже он делает глубокий вдох, приближается украдкой к входу и резко открывает дверь. Мэр даже не вздрагивает. В какой:то миг его глаза встречаются со взглядом священника, но потом снова принимаются разглядывать землю.

Беранже улавливает улыбку, прячущуюся под большими рыжими усами, но это только ложное впечатление, настолько же ложное, как и контакт с его влажной рукой, которой он пожимает вашу без всякой теплоты.

— Здравствуйте, отец мой, — бормочет мэр.

— Здравствуйте, господин мэр. Вы пришли на исповедь?

— Я хотел вам сказать… Нет. Мне не в чем исповедоваться. Это… Текущий ремонт… Вам хорошо известно… В столбце.

— Пергаменты. Вы желаете их видеть?

— Да…

— Следуйте за мной.

Оба мужчины поднимаются в комнату. Беранже выкладывает тубы, и мэр хватается за них жадной рукой. Его мозолистый указательный палец проникает поочередно в каждое отверстие, сгибается и извлекает оттуда манускрипты. Потом он встряхивает тубы, направляет их к оконному свету, чтобы лучше разглядеть дно, и трясет ими снова, как если бы он хотел вытряхнуть из них что-нибудь, но они безутешно пусты.

— Это все? — спрашивает он голосом, полным досады, указывая на манускрипты.

— Уж не думаете ли вы, что в них были драгоценные камни? Это всего лишь защитные оболочки. Они были запаяны воском, чтобы эти документы не пострадали.

Мэр разворачивает один из пергаментов и кривит лицо. Попахивает Церковью. Что это стоит? Судя по выражению лица кюре, скорее всего — ничего.

— Deus et homo, prin… ci… pium et… finis, — читает он с трудом, не понимая смысл, прежде чем обратить вопросительный взгляд к Беранже.

— Бог и Человек, начало и конец, — переводит Беранже, улыбаясь с видом превосходства.

Это задело мэра. Мерзкий кюре! За кого он себя принимает? «Твоя латынь, да засунь ее себе в задницу», — думает он. Он ненавидит этот язык, который мешает таким профанам, как он, вмешиваться в дела духовенства. Пусть этот Соньер не забывает, что его церковь принадлежит коммуне.

— Я должен их забрать с собой, — шепчет он.

— Извините?

— Моим долгом является сохранить их в архивах коммуны.

Беранже ожидал этого заявления уже несколько минут. Его ответная реакция была мгновенной и результативной:

— Может быть, но стоит подумать над этим более серьезно. Они очень старые. В Тулузе или в Париже историки могли бы дать за них хорошую цену. Лучше попытаться их продать. Оставьте их у меня на какое-то время, я найду способ. Конечно же, вы получите половину с цены сделки. Что вы на это скажете?

— Договорились! — живо отвечает мэр, хватая руку Беранже, чтобы ударить по ней в знак согласия.

Теперь его лицо не выражает ничего, кроме самоудовлетворения. Цифры уже выстраиваются в его голове: двести, триста, пятьсот, тысяча франков? Он смотрит на священника. Улыбается. Его спекулятивные подсчеты достигли апогея: три тысячи франков. А если Соньер обманет его?

— Я хочу копию этих манускриптов, — роняет он, снова опуская глаза.

— У вас будут кальки, я займусь этим. А когда договор о продаже будет заключен, я заставлю оформить чек с подписью покупателя. Я вас успокоил?

— Да.

— Тогда пойдемте выпьем.

Беранже уводит его, положив руку ему на плечи и размышляя. Есть только один человек, который может авансировать ему деньги: Илья Йезоло. Как только мэр уйдет, он ему напишет.

Глава 8

Ренн-ле-Шато, 18 июня 1891 года.

Потому что он любит зарю, потому что он любит смотреть, как ночь растворяется под натиском огней, — поэтому толстый мужчина в черном отправился в путь до рассвета. Теперь он ощущает усталость и тихо постанывает на подъеме. Иногда он останавливается, отдыхает и смотрит на восток, где продолжают увеличиваться в размере блуждающие языки пламени, которые объединяются, и в них рождается солнце. Радость охватывает его. Змей-искуситель Нахаш и ночные призраки прогнаны.

Толстяк приветствует солнце, которое вскоре снова заставит его страдать, и продолжает медленное восхождение. Ему попадаются стада, которые движутся в сторону Пиренеев под присмотром погонщиков. Он слышит борромбы баранов, эскуэлы и клапасы[16] овец и ягнят. Когда животные показываются и обступают его со всех сторон, он замечает талисманы, подвешенные на их шеях: гром-камень и медальоны. Иногда ему кажется, что ветер шепчет ему секреты, потом он улавливает сквозь его порывы, как один из пастухов молится и кричит: «Я повернулся к краю света, я увидел трех отшельников, которые несли дурные камни, чтобы разрушить мою страну. Скажите же мне, сын мой Иисус, не могли бы вы предотвратить сие несчастье?»

Согнувшись пополам, толстяк слушает. Людям страшно. Им всегда будет страшно. Может быть, все из-за него, и поэтому пастух взывает к Иисусу? Он прислушивается. Голос умолк. Вдалеке стада овец бегут плавными массами в сторону долины. Он один, и усталость начинает давать знать о себе. Тело стало тяжелым, согнутым, вялым. Латы из жира сковывают его сердце. Время от времени он спотыкается о камни. Он не создан для гор. Ему не стоило подниматься пешком из Куизы. Сколько еще сотен метров остается ему пройти? Поднимая голову, он пытается оценить дистанцию, которая отделяет его от цели. Перед ним земляная дорожка представляет собой бледную ленточку, которая словно танцует и извивается, уменьшается в размерах и теряется на холме. Сверху небо кажется бело-голубой западней, где восседает на троне грозное солнце. Он продолжает подъем еще в течение получаса, и его взору, наконец, предстает деревня. Ничто не изменилось. Она все так же кажется жалкой, затерянной в этой глуши.

Приветливая тень дуба манит его. Он проскальзывает туда и прислоняется спиной к стволу. «Теперь!» — говорит он себе. Тогда он поворачивается к деревне, закрывает глаза и концентрируется. Неясные мысли доходят до него. Это мысли простых людей. Вскоре он выделяет из них мысли Беранже. Священник взволнован, как если бы его разум столкнулся с неразрешимой проблемой. Однако ему не грозит никакая опасность. Толстяк успокоен. Ни одного врага в Ренне. Он может идти туда.

Беранже откинулся на спинку стула, его губы приоткрыты, взгляд пуст. Большая усталость читается на его лице. Двадцать два часа работы. Двадцать два, как карта Таро «Дурак», порядок знаний, уготованный для элиты, двадцать два часа, это также могли быть двадцать две секунды или двадцать два года. Невероятно, как время может сжиматься или расширяться. Сильная горечь охватывает его, Беранже чувствует, что он бросит это дело. Ночи, дни и месяцы проходили напрасно. Манускрипты не выдают свой секрет. Они разложены перед ним, по углам положены куски черепицы, чтобы не позволить им скручиваться. Он хотел бы понять знаки, узнать больше об их происхождении, продвинуться дальше по пути знания. Ему требуются подсказки. Попросить их у Будэ? Безумие! Старый лис тотчас же конфискует документы, чтобы использовать их в угоду себе. Сказать о них Бийару? Еще слишком рано! Епископ, который обладает свойством делать умозрительные построения, мигом предложил бы ему за них хорошую цену, а Беранже не отказался бы от денег.

«Добыча будет моей! Butin, — повторяет он в уме. — Почему это слово? Каким образом я пришел к нему?»

Он долго размышляет, берет четвертую часть и перечитывает фразы из Нового Завета, задерживаясь на трудноразличимых буквах, которые были добавлены, на словах, сцепленных между собой. Ничего… Он ничего не понимает. Всякие возникающие у него ассоциации идей бессвязны, фразы, которые он получает, не несут в себе содержания.

«Butin… Добыча. Я схожу с ума. Butin происходит даже не от латинского, а от немецкого. А в нем нет ничего такого, чтобы было близко к данному слову».

Что-то вроде суеверного страха добавляется к непониманию. Он уже готов стукнуть в ярости кулаком по манускрипту, когда черный силуэт на улице привлекает его внимание. Он сразу не узнает толстяка, который вяло движется в сторону дома у церкви. Вдруг он понимает, что этот изнуренный незнакомец, который едва передвигает свои большие плоские стопы, не кто иной, как еврей Илья. Тогда он бросается к открытому окну и кричит:

— Дорогой друг! Вот, наконец, и вы.

У Ильи такой вид, будто его только что разбудили. В какой-то миг он останавливается и раскачивается в ритме биения своего сердца. Его голова поднимается, в глазах мельтешат черные мошки, потом он замечает улыбающегося Соньера.

— А! Соньер… Мне уж казалось, что я никогда не доберусь сюда… Откройте мне дверь, я умираю от жажды.

— Сей же миг!

Беранже слетает с лестницы. Вот уже русский вошел внутрь. Его подвижные черные глаза исследуют каждый закуток. Мужчины обмениваются поздравлениями, потом Илья падает на стул. Его отяжелевшие ноги вытягиваются, натруженное тело обмякает. В последний раз он проклинает обратную сторону своего таланта: этот жир, который когда-нибудь убьет его.

— Каким путем вы пришли? — спрашивает Беранже с удивлением, наливая ему стакан вина.

— По дороге, пешком… А разве есть другой путь? — отвечает Илья, разом опустошая свой стакан. — Дайте теперь мне воды.

— Как вам будет угодно. Есть несколько козьих троп. Но, глядя на вас, можно подумать, что вы вскарабкались бегом по самому крутому склону холма. А где ваши вещи?

— Не беспокойтесь о моем багаже, он прибудет в нужное время. Это зависит от того, что у вас есть сообщить мне. Но я сомневаюсь, как бы ни получилось так, что вы заставили меня проделать весь этот путь впустую… Я ошибаюсь?

Беранже тянет с ответом. Он выдерживает взгляд Ильи, мрачный и пронизывающий. Однако русский не кажется ему плохим. Напротив, от него веет чем-то тонким и невыразимым словами: любовью. «Надо довериться ему».

— Я обнаружил в церкви манускрипты и подумал, что вы могли бы мне помочь.

— Это зависит от того, что вы от меня хотите, и от их содержания. Ничто нас не торопит. Успокойтесь.

— Но я совершенно спокоен!

— Я вижу вас насквозь, вы глубоко страдаете.

Беранже проглатывает слюну. Илья говорит правду. Илья проник к нему в душу. Он не может устоять, чтобы не поделиться с ним своими опасениями.

— Я несчастлив… Не воспринимайте эти слова как жалость нарцисса к самому себе, я не убит горем, а, скорее, огорчен, как будто бы заклеймен печатью неудачи.

— Это интуиция?

— Нет!

— Значит, это результат ваших размышлений. Объяснитесь, дайте мне детали.

Илья берет его за руку и сжимает ее, как если бы он хотел заставить его заговорить. Выражение его лица делается жестким, черные глаза блестят.

Беранже вздрагивает. «Почему я вдруг испугался этого еврея? Почему Бог создал его как чистого гения? Нельзя допустить, чтобы он подчинил меня себе!»

— Не пытайтесь справиться с собой, — продолжает Илья. — Это совершенно естественно — пугаться, когда чувствуешь угрозу. Нужно, чтобы вы научились сохранять спокойствие. Секрет хладнокровия заключается в умении отделить реальность от кошмаров, а я не являюсь кошмаром. Не пытайтесь догадаться о том, кто я есть. Вы поймете это тогда, когда пристально изучите все окружающие вас вещи в их сущности. Вы не готовы к посвящению. Эгоизм ограничивает ваши возможности. Говорите! Доверьтесь мне.

Взгляд Беранже продолжает блуждать по комнате. Все предметы окаймлены красноватым светлым туманом. Он не может четко различить положение стрелок своих часов, которые, однако, лежат рядом на столе. Его вселенная продолжает постепенно дробиться, сознание медленно умирает, он закрывает глаза и слушает голос еврея:«…Я ваш единственный друг. Расслабьтесь. Говорите…»

Илья разжимает потихоньку свои объятия, потом отпускает руку Беранже, в то же время его левая кисть продолжает порхать перед затуманившимися глазами священника. Его длинные и гибкие пальцы чертят в воздухе энергосистему, лучи которой, кажется, сходятся ко лбу Беранже.

Священник больше не сопротивляется. Он объят холодом и в течение нескольких мгновений сильно трясется, ему кажется, что пришел его конец. Потом в него просачивается жар. Первым воспоминанием, вернувшимся к нему с дьявольской точностью, был запах волос Мари, потом рисунок ее губ, потом широкие бедра, в которых ему так нравится теряться…

— Все началось в тот день, когда она пришла…

Гораздо позднее, в час дневной сиесты, когда бродячие собаки забились под тень дубов, оба мужчины делят трапезу, состоящую из вина, хлеба и овечьего сыра. Беранже все еще находится под чарами Ильи, он обращает к нему отчаянный вопросительный взгляд. Он не может произнести ни слова, позволяя еврею оставаться в раздумьях. «Что он думает обо мне? Во что он верит? Чего он хочет?»

Черные глаза Ильи, которые, однако, кажутся наполненными отеческой доброжелательностью, опускаются на священника, как темные и успокаивающие воды северного озера.

— Позабудьте о преследующих вас мыслях, — говорит он.

— Мари вас любит, Будэ желает вам только добра, монсеньор Бийар пытается защитить вас. Не отталкивайте их. По ту сторону боли находится знание. Мне нравится думать, что вы завладели всем самым худшим в своем воображении. Мрак внутри — вот то, что вас привлекает. Но, очевидно, остаток чувства вины бродит где-то в уголке вашего сознания. Почему же? Вы верите в Бога, разве этого недостаточно?

— Когда ты священник, верить в Бога недостаточно! То, что нас делает по-настоящему верующими, это наша способность противостоять натиску желания, скептицизма, материализма и…

— Слова! Всего-навсего пустые слова, Беранже. Вы уже не в семинарии. Посмотрите вокруг себя. Женщины, мужчины, вы должны отведать их низменности, если хотите однажды испить вина Божьей мудрости. Любите, страдайте, и тем самым ваша память все больше сольется с божественным.

Вдруг Илья застывает на месте.

Снаружи, покидая кромку тени, старая Аглая, сгорбленная, с плечами, содрогающимися от рыданий, скользит мелкими шажками под нещадным светом. Пыль, поднимаемая ветром, оседает, как саван смерти, на ее черные одежды. Она бросает обеспокоенный взгляд в сторону церкви. Чье-то неощутимое присутствие делает ее беспокойной. Своим беззубым ртом она цедит проклятие. Потом она ускоряет шаг, говоря вслух, как будто желая приободрить себя и поделиться своими страхами с ветром.

Не видя ее, стоя спиной к окну, Илья следит за ней. Аглая попала в ловушку. В глубинах сознания крестьянки он улавливает слабые, но никогда не прерывающиеся отзвуки страха. Иногда этот звук нарастает до такой степени, что становится раздирающим криком. Порой раздается имя Жана Ви, которое смешивается с упоминанием Девы Марии. Аглая обращается к ним, чтобы они защитили ее.

— Кто такой Жан Ви? — резко спрашивает Илья у Беранже.

— Жан Ви? Жан Ви, ясновидец? Прежний аббат в Ренн-ле-Бэн?

— Может быть… Дайте мне подумать.

Сказав это, Илья пытается читать мысли старухи. «Бог возьмет весы, чтобы взвесить наши тщедушные душонки», — поет она. Трудноразличимые мужчины и женщины с расплывающимися чертами населяют ее память. Все они умерли. Она, кажется, перебирает их всех в памяти. К этому прибавляется то, что появляется из ее глубины каждый раз, когда страх проникает в нее. Она жалуется, ругается, проклинает, перемешивает молитвы с магическими заклинаниями, снова взывает к Деве и Жану Ви. Среди потертых картин, которые проносятся в голове бедной Аглаи, Илья видит, как появляется маленький грустный человечек в черном одеянии. Это Жан Ви, предшественник Будэ. Никакого сомнения: церковь в Ренн-ле-Бэн вырисовывается за его спиной.

— Да. Речь точно идет о кюре из Ренн-ле-Бэн, — заключает Илья.

— Это был странный священник! — роняет Беранже. — Говорят, он прожил свою жизнь, как если бы то была постоянная мука и ежесекундная боль. Говорят также, что он казался одержимым. Он все время говорил о богине Лето и ее родах в труднодоступных местах. Он упоминал о золоте богов, спрятанном в гротах… Вы представляете себе, богов! Он путал гиперборей с раем! Святотатство, скажете вы мне. Однако ему ни разу не было вынесено порицание вышестоящими священнослужителями. Никогда… В то время как я из-за простых выборов…

— Служил ли он здесь службы?

— Здесь? Это вполне возможно. Каждому из нас приходится служить в соседних деревнях, когда наши коллеги бывают больны. Но я не могу этого утверждать: Жан Ви покинул наши края около 1870 года.

— Куда направляется эта женщина? — резко спрашивает Илья.

— Как вы можете знать, что мимо прошла женщина? Вы стоите спиной к окну.

— Простое умозаключение. Я видел, как вы следили взглядом за кем-то.

— Женщина! Вы сказали — женщина. Илья, вы колдун.

— Мне так почудилось, и я думаю, что не ошибся. Нужно прислушиваться ко всем вещам и людям, что вас окружают. Я достаточно ясно выразился?

— Нет, ваше объяснение не убедило меня.

— Вы ничего не поймете до тех пор, пока считаете себя центром мироздания. В вашей деревне вы мне казались вдали от текущего века, по дела обстоят совсем не так. Действуйте, Беранже. Используйте все свои чувства и душу, откройтесь Вселенной. Станьте вместилищем, куда попадают ветры и дыхание звезд, тогда вы поймете. Мы поговорим обо всем этом снова. Скажите мне теперь, куда направляется эта женщина.

— На кладбище.

— В этот час, под таким солнцем! Вот уж она оригинал.

— Она не любит, чтобы ее видели. Она боится, что ее сочтут ведьмой.

— Продолжайте, Беранже, продолжайте… Расскажите мне о ней, это жизненно необходимо.

Наполовину прикрывая глаза, Илья отправляется на поиски сгорбленной женщины в черном. Аглая продвигается вперед между изуродованных могильных камней, брошенных среди зарослей чертополоха и крапивы.

— Она сейчас отломает стебель шиповника на могиле Мари де Негр Дарлес, дамы д’Отпуль де Бланшфор, чтобы «изгнать злых духов», так она говорит, но я нисколько не верю этому: злые духи не живут в могилах, они поселяются в домах. Старая Аглая нам лжет, она прекрасно знает, что эти духи могут быть побеждены только в полночь: стебель шиповника здесь совсем ни при чем.

— Давайте догоним ее.

— А когда вы будете изучать манускрипты?

— Потом! Идемте же, время не ждет.

Беранже вздыхает от досады и следует за толстым евреем, который вытирает своей влажной рукой пот со лба. Подавляя всякую мысль, Илья позволяет спокойствию деревни овладеть всеми его чувствами. Сквозь жужжание мух он улавливает слабое и необычное позвякивание колокольчика.

— Вы слышите? — говорит он.

Беранже прислушивается, но только шепот ветра, резвящегося среди грабов, доносится до него. Движением головы он отвечает «нет» Илье, но тот не смотрит на Беранже, борясь с ужасной жарой, которая проникает под все его одежды.

— Следуйте за мной, — говорит Беранже.

Он обладает бьющей через край жизненной силой, почти как юноша. В несколько шагов он огибает церковь и попадает на кладбище. В то же время Илья двигается с трудом, увлекая свое грузное тело, живот в форме яйца, по которому стучит котомка, с которой он никогда не расстается. С каждым шагом у него возникает впечатление, что его кожа сейчас лопнет. «Клянусь Малхутом, — думает он, — я что же, был сегодня утром преувеличенного мнения о своих силах?» А так как у него все в порядке с чувством юмора, он просит Яхве дать ему грациозность и легкость серафима. Небеса глухи к его просьбе. Они оставляют его ползти по растрескавшейся, словно старая миска, земле. У первой же могилы он усаживается в тени от большого креста, который возвышается над ним. Тогда он говорит душам, которые бродят еще среди надгробий и слегка задевают его: «Ищите то, что наверху, путь на небеса для вас не закрыт». Вдруг он вздрагивает. В опасной близи некая злая сила бьет из земли. Он оборачивается. В десятке метров, частично скрытый травой, которая растет в том месте, во весь рост стоит священник.

Беранже делает знак Илье. Тот тотчас же присоединяется к нему. Сила бьет из-под их ног. Невидимый враг бродит рядом. Стоя на коленях на потертом камне одного из надгробий, похожая на обуглившийся сучок, с руками, израненными артритом, Аглая молится. Оба мужчины медленно приближаются к ней. Они немного удивлены тем, что видят, как блестит на солнце какая-то квадратная стальная пластина. Она положена на горизонтальную плиту из песчаника сразу же над двумя выгравированными буквами: PS. Две другие детали поражают Илью: странное расположение греческих и латинских букв с одной и с другой стороны от слов REDDIS REGIS CELLIS ARCIS и, в нижней части плиты, изображение осьминога и цифр LIXLIXL. Что же касается вертикальной плиты, ему не хватает времени, чтобы прочесть то, что там написано. Аглая только что встала на ноги с невероятной для женщины ее возраста резвостью.

— Зачем вы пришли сюда? — выплюнула она со злостью.

— Я навещаю своих умерших, вы видите в этом какое-то неудобство, дочь моя? — отвечает Беранже с самым что ни на есть естественным видом.

— А он? — говорит она, показывая на Илью пальцем.

— Достаточно вопросов, Аглая, — повелевает Беранже. — Это мне стоит спросить у тебя о том, что ты делаешь на этой могиле, которая не принадлежит твоей семье! И откуда эта пластина из металла, положенная на плиту?

В тот момент, когда он хочет взять ее, старуха кричит:

— Не прикасайтесь к ней!

— Нет, не трогайте ее! — бросает Илья в свою очередь.

Он делает шаг вперед и вытаскивает из своей котомки полоску фиолетовой материи, которую набрасывает на пластину.

— Грязный вонючий еврей! — выплевывает старуха.

_ Она с вызовом уставилась на него взглядом, полным подозрения. В первый раз с того момента, как он оказался во Франции, Илье кажется, что эти слова, полные ненависти, затронули его. Эта женщина-антисемитка, кажется, была отравлена речами Эдуара Дрюмона[17]. Илье кажется, что он слышит торжественные речи этого ложного католика: «… Главными признаки, по которым можно узнать еврея, остаются: этот знаменитый горбатый нос, моргающие глаза, крепко сжатые зубы, выступающие уши, квадратные ногти вместо того, чтобы быть выточенными в форме миндаля, очень длинный торс, плоские стопы, круглые колени, сильно вывернутые наружу лодыжки, нежная и растекающаяся в рукопожатии рука лицемера и предателя…» Страшная тень проскакивает в его взгляде, на миг задержавшемся на лице Аглаи. Но голубые глаза очень быстро снова становятся добрыми и трогательными, как бы показывая тем самым всю любовь и силу, сконцентрированные в нем.

— Иди! Воздастся тебе по вере твоей! — говорит он женщине, поднимая обе руки в знак мира.

И старуха, преобразившись, почтительно кланяется и уходит в сторону деревни. Беранже ошеломлен. Определенно, его друг очень силен, он говорит, как Иисус в Капернауме. Подражая ему, он присоединяется к нему, цитируя другие слова Господа, произнесенные в тот день:

— Ну же! «Говорю же вам, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве небесном».

Илья улыбается ему, наклоняется и берет пластину так, чтобы избежать ее контакта со своей кожей, заворачивая ее в полоску материи.

— Что это за предмет? — спрашивает Беранже.

— Это талисман, насылающий гибель, он охраняет эту могилу.

На вертикальной плите видна следующая надпись, загадочная из-за расположения слов и четырех букв поменьше:

CT GIT NOBLE M

ARIE DE NEGRE

DARLES DAME

DHAUPOUL DE

ВLANCHEFORT

AGEE DE SOIX

ANTE SEPT ANS

DECEDEE LE

XVII JANVIER

MDCLXXXI

REQUIES CATIN

PACE[18]

— Это была знатная дама, — говорит Беранже. — Следует читать: Мари де Негр Дабль. Семейство Дабль проживало на плато Со. Она вышла замуж за последнего маркиза де Бланшфор.

«Ну, вот мы и добрались, — думает Илья. — Семейство Бланшфор! Духовные наследники Великого Магистра тамплиеров Бертрана де Бланшфора».

Он ощупывает каждую букву имени этого седьмого Магистра ордена и спрашивает у себя, почему барон Анри д’Отпуль вдруг взял титул сеньора де Бланшфор в XVII веке. Какая правда скрывается за этими буквами? Аббат Будэ сказал ему не все. Он ему рассказал о существовании этой могилы туманными терминами, а также о том, что она охраняется: «На могиле находится второй ключ, который интересует наш орден. Жан Ви, мой предшественник, знал о нем, он мне сообщил его после того, как смог расшифровать. Орден принял тогда все меры, чтобы сделать эту могилу недоступной. Никто не может приблизиться к ней, не почувствовав отвращение, потом тошноту. Долгое нахождение рядом с ней неизбежно привело бы к смерти. В настоящее время только одна старая женщина, подготовленная Жюлем Буа, может отважиться приблизиться к ней; в ее обязанности входит регулярно активировать вредное излучение, которое исходит от нее с помощью тинорамозы»[19].

«Нужно ли верить в эти сказки?» — думает Илья.

Он ощупывает свою котомку. Тинорамоза никуда не делся. Освященная полоска фиолетовой материи прекращает это пагубное воздействие. Остается только могила. Серый камень, под которым дует ветер ночи, стоит на сернистых породах, образующих края ямы, в которой бодрствует призрак Дамы… CATIN PACE.

Беранже ожидает выводов своего друга. При виде его молодого пламенного взгляда, питаемого надеждой и страхом, Илья испытывает угрызения. Аббат вооружен для битвы против материи, но он совершенно безоружен перед духами. «Имеем ли мы право погубить его? — спрашивает себя Илья. — Несмотря на всю горячность, этот священник имеет доброе сердце, он ведет себя так, как подсказывает ему его натура, спонтанно и с наивностью в каждом из своих действий. Его вера глубока, и виной всем отступлениям является только избыток жизненной силы; Яхве создал его таким. И я должен его защищать во имя Яхве».

Илья концентрируется. Его единственной проблемой отныне является решить, как сделать из него посвященного, не предавая орден. Опуская свой указательный палец на буквы PS, выгравированные в верхней части горизонтального камня, он роняет:

— Это монограмма ордена!

— Какая монограмма? Эти две буквы?

— PS: Prieuré de Sion, Приорат Сиона. Он всегда был и остается всемогущим. Попытайтесь представить себе орден, существующий параллельно с орденом Тамплиеров, орден, который действует в тени и чьи нити тянутся по всей Европе. Его целью является встать во главе всей планеты, беря под контроль социальные, политические и экономические институты каждой страны. Все это записано в его протоколе[20]. К счастью, в нем объединены люди доброй воли.

— Но какое отношение это имеет к этой могиле, деревне, этому краю, не представляющему никакого интереса? — удивляется Беранже, долго и напряженно глядя на Илью. В его взгляде читается вся серьезность его мыслей и необходимость узнать истину.

— С 1481 году, со смерти девятого Великого Магистра Приората Сиона, который был не кем иным, как Рене д’Анжу, графом Бара, Прованса, Пьемонта и Гизы, существовало двадцать семь командорств, связанных с орденом, и священный Ковчег…

— Священный Ковчег?

— Священный Ковчег, называемый Бет-Аниа — дом Анны — и находящийся в Ренн-ле-Шато. И именно этот Ковчег разыскивает Приорат.

— Ковчег? Здесь?! Как же это возможно? Эта история просто невероятна. А как вам могут быть известны эти вещи, вам? Вы являетесь членом этого Приората? Илья! Не лгите мне!

Беранже трясет своего друга за плечи. Он чувствует, насколько его неумение владеть собой позволяет этому человеку с огромной властью манипулировать им, однако он на него не сердится. Он жаждет правды.

— Во имя Христа! Илья, ответьте мне.

— Сион прибег к моим услугам. Раньше, в России, моя известность была огромной. Я лечил мужиков и князей. Меня все принимали тайком, в своих избах и дворцах — не принято принимать средь бела дня еврея, левита, астролога, философа и посвященного в оккультные науки. Во время многочисленных ночных странствий я встречался иногда с агентами Сиона. И им не потребовалось много времени, чтобы убедить меня отправиться вместе с ними во Францию: Великая герцогиня Елизавета собиралась испросить моей головы у царя, а я хотел обнаружить этот знаменитый Ковчег, в существовании которого они смогли меня убедить при помощи древних документов.

— Это Библейский Ковчег?

— О да, пусть Бог придет нам на помощь!

Илья и Беранже долго обегают глазами кладбище. Порыв ветра заставляет вращаться пыль, сгибает засохшие цветы, которые гниют в вазах, и налетает на обоих мужчин. Но это всего лишь легкий нажим, который они ощущают на своих лицах, гнилостное дыхание, смешанное с органическими запахами. Этого вполне достаточно, чтобы перенести их в незнакомое место, туда, где сияет Ковчег.

Ковчег! Таинственный Ковчег! Ковчег, внутри которого находятся цветущий жезл Аарона, чаша, гомор, содержащий манну, обе таблички с Законом. Он перед ними вместе со своими четырьмя сфинксами, которые закрывают своими крыльями золотую крышку. Ацилут, Ецира и Брия, три мира каббалы, составляющие ее, вибрируют. Он абсолютная власть, высшая тайна магии. Кто им обладает, обладает Вселенной.

— Не будем мечтать, — бросает Илья. — Эти места скрывают другой Ковчег. И я еще сомневаюсь в его мощи, если только он не находится где-то в другом месте в Разесе.

Беранже опускается на корточки на могилу и произносит на одном дыхании четыре слова, которые написаны на горизонтальной плите.

— REDDIS, REGIS, CELLIS, ARCIS… Который остается, короля, в потайном месте, в надежном укрытом месте… PS, эти две буквы стоят внизу одного из открытых мною манускриптов… О Боже!

Приводящее в отчаяние видение Ковчега не покидает его. Власть, богатство: ощущение того, что он сможет достичь этого, нарастает в нем и, четко и без угрызений, он видит, как перед ним заискивают многочисленные льстецы, прибывшие со всех концов света.

— Беранже, идите сюда!

Призыв резко звучит у него в голове. Он смотрит на Илью ошеломленным взглядом, как если бы он видел его в первый раз. Молниеносно его бредовые желания испаряются, и он понимает, что только что оскорбил свою душу.

— Пойдемте назад ко мне домой, — говорит он, вставая и крестясь.

Илья кладет назад пергамент.

— Что вы о нем думаете? — спрашивает Беранже.

— Этот — самый загадочный из четырех. Это латинские тексты, взятые из Нового Завета, но некоторые части невозможно понять, потому что кто-то сознательно урезал фразы и добавил буквы и слова, которые не имеют никакого отношения к оригиналу.

— Я того же мнения, что и вы. Этот текст закодирован. Люди из Сиона не захотели, чтобы секрет потерялся. Вот монограмма.

И он указывает на PS внизу манускрипта; тот же знак, в точности, с витком, окружающим обе буквы, как на могиле.

— А вот и Сион, — продолжает он, показывая на другой документ, подписанный NONVIS. — Удастся ли вам их расшифровать?

Илье нравится идея перевести документы и присвоить себе секрет, но он не имеет на это ни права, ни власти. Только Соньеру, и ему одному, суждено познать истину. Так было решено в Сионе, он должен соблюдать договор.

— Я не способен это сделать, — роняет он с досадой. — Другие люди вам помогут. Вам придут на помощь в нужное время. Орден бдит за этим. Орден повсюду, и не только он одни хочет заполучить то, что спрятано под землей вашей коммуны. Другие тайные организации борются, чтобы обладать властью и бессмертием. Вы знаете, насколько все существа стремятся к вечности, но умирают с каждым днем все в большем количестве, они разрушают себя и убивают близких. Опасайтесь иоаннитов, которые не замедлят явиться сюда; не доверяйте также тем, кто называет себя вашими друзьями; сопротивляйтесь князьям тьмы. Вы теперь остаетесь один! Вы творец собственных небес и преисподней.

— Но разве вы мне не поможете!? Вы называете себя моим другом… Вы хотели меня посвятить, и вы же мне говорите об одиночестве. Кто же вы на самом деле?

— Учитель, который будет ждать, пока его ученик научится любить и страдать. Я, кажется, ясно выразился на эту тему. Не нужно говорить с учениками с самого начала их обучения о глубоких и скрытых тайнах; мы должны дать им то, что поможет им изменить свои нравы, — формирование дисциплины и первые элементы религиозной жизни и простой веры… Особенно когда этим учащимся ничего не известно о жизни людей.

— Почему вы толкаете меня к искушению? Почему?

— Потому что откровение оказывается большим после того, как согрешишь. И я вас вовсе не толкаю: это ваша судьба.

Беранже стоит, раскрыв рот от изумления. Его грудь колышется, словно он готов взбунтоваться. Потом он опускает плечи и качает головой, как будто хочет сказать: «И это после всего!»

— Что я должен делать? — шепчет он.

— Ждать. Продолжайте занимать свою должность и ремонтировать церковь. Вы получите пожертвования, которые помогут вам провести всевозможные ремонтные работы. Не пренебрегайте никогда своей паствой, успех нашего предприятия будет зависеть от тех щедрот, на которые вы будете способны по отношению к своим верующим. Ждать — вот лучший способ. А сейчас мы уничтожим тинорамозу.

Илья вытаскивает злотворный талисман из своей котомки и держит его все еще завернутым в ткань над своим лбом. Посвящение начинается, и Беранже молится между небесами и преисподней.

Глава 9

Ренн-ле-Шато, 21 июня 1891 года.

Духовные песнопения прекращаются, месса окончена, Беранже покидает алтарь и двигается, сложив руки, к паперти. Двадцать четыре ребенка с опущенными головами следуют за ним, покидая свои соломенные стулья, прежде чем пройти мимо взволнованных матерей и стоящих в напряженной позе гордых отцов. Торжественное причастие — непростое дело, они все охвачены возбуждением, и юные, и старые.

Король дня свечей[21], огромный двадцатилетний дылда с маленькими и близко посаженными глазами, стоит возле входа. Он одет в темный костюм, блестящий на потертых местах, проношенный до дыр на локтях и на коленях, и обут в сапоги, принадлежащие его отцу, который сам получил их от одного из своих дядек. Он предводитель, сапоги подтверждают его престижное положение, у других на ногах всего лишь сабо или галоши с набойками, другие идут большой тяжелой поступью, они должны ему подчиняться. По знаку руки в тот момент, когда Беранже подходит к ним, четверо молодых парней объединяют свои усилия, чтобы поднять носилки со статуей Девы. Они откроют процессию, впереди них пойдут аббаты Будэ и Желис, прибывшие в качестве подкрепления вместе со своими детскими хорами. Беранже поднимает на миг глаза на статую высокочтимой Богоматери, но в тот же момент он замечает малышку Мари, стоящую под статуей Девы.

Девушка нежно улыбается ему, и тотчас же грех снова обматывает его сердце, как ядовитое растение… Праздник, месса, причащающиеся и кающиеся грешники, которые просят о милости Деву, теряют для него всякое значение. Беранже все еще ощущает на своей коже следы ласкающих рук Мари и тепло ее поцелуев. В его собственных горящих руках, вздымающих распятие, таится воспоминание о твердой и свежей груди, и, не в силах контролировать себя, он представляет, как они проявляют свое искусство на молодом теле. Ему хотелось бы прокричать о своем отчаянии и признать свой грех прямо здесь, перед верующими. Он не хотел бы больше думать о той блаженной усталости, что читается на их лицах, пресыщенных любовью, но он продолжает медленно идти в направлении крошечной паперти из утоптанной земли.

Когда он снова открывает глаза после того, как по его венам пробежал глухой рев рвущейся наружу страсти, свет ослепляет его подобно молнии. Расплавленное серебро неба стекает на крыши домов, на Деву, которая слабо раскачивается над плечами несущих ее парней:.

— Кончено, — говорит он тихо. — Прости, Пресвятая Богородица… Прости… Прости… Тысячу раз прости…

Но если бы только было какое-то единство в нем, единство в его вере. Ему не хватает чего-то, чтобы быть похожим на настоящего священника, и у него есть что-то лишнее. Если бы он смог слиться воедино с Церковью. Если бы он мог верить, не ошибаясь. Как трудно признаться в своих грехах Богоматери. Стал ли он жалок в ее глазах после того, как наслаждался почетом? Все его внимание и надежды концентрируются на статуе, он вспоминает, как многократно говорил во время лекций по катехизису в Антюняке и в Ренне: «Если, к несчастью, вы потеряете из виду добрые принципы своего детства, решения, принятые во время своего первого причастия, если, к несчастью, увлекаемые своими страстями, среди невзгод жизни, вы перестанете молиться и позабудете заповеди Бога и Церкви, если вы отречетесь от веры своей, от обряда крещения и вашей доброй Церкви — ах! Я вас зарекаю, чтите нашу славную Деву, любите ее, молитесь за нее, почитайте ее, и она, чье имя никогда не упоминается всуе, не допустит вашей погибели и вашего проклятия».

Как это подло — требовать у нее защиты. Он идет, и толпа следует за ним. Однако он не осознает какой-либо цели. У этого праздника нет другой цели, нежели он сам, чем эти люди, которые громко молятся, и гул от этих молитв. «Прости… Тысячу раз прости…» Он чувствует себя ослабевшим и опустошенным, теряющим осознание своей собственной личности, находящимся в несколько неприятном состоянии, когда не существует больше уже ничего другого, кроме этой статуи, которая раскачивается перед его глазами. Статуя, которую водрузят по его слову на вестготский столбец, где он обнаружил документы. Почему он послушался Илью? Почему он заставил выгравировать на столбце: «Покайся! Покайся!»? У него за спиной раздается мощное «Аве», праздник вновь увлекает его, магия завладевает его миром, вместе с толпой святых и апостолов, вместе с Будэ, который отвернулся, чтобы руководить детским хором. Их взгляды встречаются, и заинтригованный взгляд аббата, кажется, делает ему упрек.

— Что на вас нашло во время процессии? Можно было подумать, что вы за сто лье от нас. Не эти ли самые манускрипты занимают вас до такой степени? — спрашивает Будэ.

Беранже ищет ответ в ворохе запутанных мыслей, которые пьянят его, и машинально роняет:

— Это возможно.

— Вам следовало бы мне их показать.

— Позднее, Анри, окажем сначала честь нашим хозяевам.

Вокруг них — рига месье мэра сияет тысячами огней. Здесь танцуют, пьют, бросают друг другу вызовы. Мэр настоял на том, чтобы пригласить всех трех аббатов по случаю причастия его сына, и, так как он мыслит в широком масштабе, шестьдесят других человек, родственников и друзей скопились здесь. Присутствует даже Арман, предводитель молодежи, и его банда, которые уже задирают подвыпившего мужчину: «Ты рогоносец, бедняга! Ты рогоносец!» Или же они строят гримасы старухам, прежде чем выбрать себе партнерш, чтобы изобразить некое подобие бала гожа[22].

— Эй, папаши! Вы веселитесь?

Беранже, Будэ и Желис удивлены ироничному тону мэра. Он, кажется, подтрунивает над ними. Его рыжие усы блестят от вина. Его толстые и волосатые руки ползут по столу в поисках графинчика с вином. Найдя, он подносит его к своему рту, крича: «Да здравствует Республика!»

Стихийно родившееся чувство гнева у Беранже быстро подавляется Будэ, который сжимает ему руку.

— Спокойно, Соньер, — говорит он ему совсем тихо. — Он не ведает, что говорит. В этой пустой голове ничего не происходит. Для него Евангелием являются книги Виктора Гюго или Мишле, а мы для него являемся антипатриотами, паразитами на теле человечества, которое летит к свободе и прогрессу. Что может он понять в учениях франкмасонов? Он никогда не сможет отличить радикальную демократию от социалистической республики.

Беранже шевелит губами, призывая на помощь Бога неуловимым голосом. Потом он шепчет, стыдясь:

— Вы правы, он не ведает о том, что говорит.

— Что вы там замышляете, отцы? — бросает мэр, резко опуская графинчик на стол.

— Мы согласны с вами, — отвечает, смеясь, Будэ. — Республика великодушна, она любит делать широкие жесты. Да здравствует Республика!

— Хорошо сказано, аббат… Женщины! Вина священнослужителям.

Тотчас, покидая отведенный им угол, подходят две женщины с графинами. Другие суетятся перед сделанным наспех очагом, где дымят большие цилиндрические кастрюли. Иногда они наклоняются, помешивают одной рукой, а другой макают кусок хлеба.

— Уже, уже…

А вот уже и зайцы с хрустящей корочкой, которых стараются не давать Мадлене, жене кузнеца, из страха, что у нее родится ребенок с заячьей губой и длинными зубами. И вот уже птичья печень с чесноком, куски свинины с грибами и сушеными овощами, плавающие в расплавившемся жире. Пальцы тянутся к блюдам, окунаются в них, перемешиваются с соусами и вытаскивают дымящиеся куски. Рты перепрыгивают от одного блюда к другому, возвращаются к первому, вдруг снова набрасываются на второе с сильным клацаньем челюстей и, наконец, открываются, чтобы рыгнуть.

Беранже показывает свой великолепный аппетит и проглатывает все, что оказывается у него под рукой, в то время как Будэ и Желис едят помаленьку, делая комплименты девушкам, которые их обслуживают, показывая гибкость своих изящных талий. Они охотно поддаются скрытным желаниям всех присутствующих мужчин, но их лица наливаются краской, как будто бы заразившись целомудрием, когда Арман и его банда орут во все горло всякие непристойности.

— Выгнитесь, милашки, чтобы были видны ваши красивые задницы!

— Скажите священникам, что вы молите святого Сальвера, чтобы он послал вам хороших «трахателей».

Раздаются смешки. Мужчины делают жесты с намеком, и женщины визжат и прыскают со смеху, мысли их наполнены картинами, нарисованными вольными высказываниями. Желис краснеет, представляя себе, как взметаются в воздух красивые ляжки в стоге сена, и опускает глаза. Но его сосед Соньер, в воодушевлении и под воздействием мощного инстинкта, который живет в нем, откровенно сортирует взглядом девиц и их матерей и находит их всех по своему вкусу, потому что опьянение охватывает его. Прежде, чем танцевать вместе с другими, ему кажется, что он должен был бы освободить туловище от сутаны, вышвырнуть вон четки, может быть! Нет! Нет, для этого ему нужно ждать какого-то чрезвычайного события, которое нарушит монотонность его жизни и сделает его могущественным. После этого он не удовлетворится просто смотреть, как сегодня, на пары, которые образуются и распадаются в поднимаемой их ногами пыли. Он сожмет свою партнершу. Он поднимет ее, понесет, как трофей, под желтоватым светом керосиновых ламп и калэ[23].

— Вы танцуете, отец мой?

Приглашение действует на него подобно удару хлыстом. Перед его помрачившимся взором девушка, с лицом и горлом, покрытыми мелкими каплями пота, который стекает ручейком по слегка золотящейся коже, заставляя ее переливаться сотнями огоньков, смотрит на него своими кошачьими глазами. И так как она пытается поймать кончиком языка капли, которые собираются на ее красных губах, пробуждая в нем хрупкое желание фелляции, Беранже отворачивается. Еще один раз его увлекает головокружительный грех, и он не может прогнать возбуждение, вызванное этим ртом, до такой степени, что он чувствует, как оно нарастает и наполняет его сердце и грудь. Он ничего не предпринимает, чтобы сопротивляться дорогому и отравленному аромату овладевающего им порока. Он вздыхает много раз подряд. В какой-то момент он начинает искать Бога — напрасно. Однако он не один в своем теле, он делит свою плоть с демонами, с Асмодеем и Аритоном, с Астаротом и Колофеем, в недопустимой и желанной общности. Он катится вниз по дорожке, указанной Ильей. Что с ним станется?

— Ну же, отец мой?

Девушка снова приблизилась, легко касаясь его своим бедром. Он вдыхает ее запах. Он представляет себе ворох юбок, медленно спадающих по ее ногам, и, в то время как эти ужасные картины атакуют его ум, мэр приходит на помощь девушке.

— Давайте, Соньер, не отказывайтесь. Марта не отправит вас в ад. Что вам терять?

— Ему нечего терять, — бросает какой-то голос, который он не узнает.

Этот ироничный намек ранит его. Известно ли о нем и о Мари? Его горло пропускает еле различимые слова: «Нет-я-не-могу-мой-сан-не-позволяет-мне-танцевать».

Взгляд Марты делается более колким. Она погружает свои глаза в глаза Беранже. Может быть, она догадывается о его мыслях, так как нагло улыбается ему прежде, чем развернуться на своих каблуках, уходя в направлении толпы молодежи. Ее тело переполнено жизнью, в нехватке которой он упрекает себя.

— Я одолжу вам мои брюки в следующий раз, — хихикает мэр.

Беранже краснеет от стыда и гнева: брюки отца многочисленного семейства предлагаются для того, чтобы передать немного половой силы импотенту. И мэр, у которого восемь детей, часто предлагает их бесплодным мужьям в деревне.

— Решительным образом, у этого человека все в порядке с юмором, — замечает Будэ.

Беранже не знает, что ответить. В этот момент он не в состоянии найти приятные уху Бога слова. «Однажды я раздавлю голову этой рыжей крысы!» — думает он.

Мало-помалу спокойствие возвращается в его мозг, помутившийся, без всякого сомнения, от избытка вина. Он берет миску, полную сушеных овощей, и начинает жевать, как автомат, не вздрагивая под пристальными женскими взглядами, которые иногда обращаются на него. Однако искушение, с которым ему с таким трудом удалось справиться, вновь появляется, когда один из захмелевших гуляк, приподнимаясь над кучкой по-свински упившихся приятелей, предлагает сыграть в игру под названием «passa-grolha».

— Я думаю, что мы вскоре покинем их, — говорит Будэ двум другим аббатам.

И вот уже Рене, одного из тех, что дрался с Соньером у придорожного креста, выбирают и препровождают в центр риги, в то время как Марта садится на корточки на стул в ожидании, пока начнется игра. Рене сонно покачивает головой, одной рукой теребя свой большой белый нос, над одной ноздрей которого выделяются темным пятном две бородавки.

— Кто-задает первый вопрос? — спрашивает мэр.

— Я, — говорит кормчий.

Рене вздыхает. Вопросы исповедника мертвых душ не бывают легкими. Однако ему это безразлично, потому что самое главное в игре «passa-grolha» заключается в том, чтобы проиграть.

Кормчий тычет в него указательным пальцем и резко говорит:

— Как называется приносящий зло шар, сделанный из перьев одного размера и одного цвета?

— Кокель, — отвечает без запинки Рене.

— Садись, кормчий! Чья очередь?

Катрин Эстрабо, жена мельника и крестная мать одного из причащавшихся, вытягивает вперед свой подбородок, полный крошек, и приветствует собравшихся с изяществом пеликана, отрывающегося от водной поверхности.

— Я знаю, как закрыть рот этого увальня! Я хочу, чтобы он продолжил поговорку… Ммм… Вот она:

Если будешь водить свою дочь по всем ярмаркам,

Если будешь точить свой нож обо все кучи камней,

Если будешь поить свою лошадь изо всех рек…

Ее голос прерывается, и она ждет продолжения. Рене хмурит брови. Он уже слышал эту поговорку. Его дедушка… Нет, это был его дядя, он научил его ей. Он знал их целую уйму и повторял их постоянно во время вечерних посиделок. Положив руку на лоб, он принимается размышлять: «Ярмарки… камни… реки… ничего не ждет без палки в руке. Нет, не это. Однако… Да, вспомнил!»

— В конце года, — вопит он, — у тебя будет вредина дочь, пила и бой-баба.

— Браво! — кричит мэр, и Марте, нервничающей на своем стуле, он добавляет: — Тебе недолго осталось ждать, девочка, так как я сам заткну этого чемпиона… Посмотрим, что ему известно по географии. Какая столица у Мексики?

Рене в тупике. Его знания не настолько широки. Что касается Испании, Англии и Италии, он смог бы ответить. Нет, он не знает. Он этого не учил. Когда школа стала обязательной и светской, он уже давно работал в полях.

— Я не знаю, — роняет он смущенно.

— Мехико! — бросает с триумфом мэр, который вспомнил о политических комментариях, которые делал его отец по поводу мексиканской авантюры Наполеона III.

— Passa-grolha! — кричат приглашенные, стуча кулаками, руками и деревянными ложками по столам.

— Стоптанный башмак! У кого есть стоптанный башмак! — ревет Арман.

— У меня!

Одна бабка разувается и посылает свой стоптанный башмак Марте. У Беранже замирает дыхание. Он видит, как во сне, ловкую руку девушки, хватающую на лету башмак, в то время как вся рига начинает походить на корабль с чертями, сотрясаемый штормом. Молодые люди предпринимают неслыханные усилия, чтобы занять лучшие места, вскарабкиваются одни на других, опираются на старших, образующих круг. Мэр работает локтями и втискивается в группу женщин, расположившихся перед стулом, на котором находится Марта. Девушка одной рукой приподнимает свои юбки. Беранже кажется, что он видит тонкое руно, если только это не треугольник из тени в том месте, где сходятся энергичные ляжки. Обе колонны из плоти смыкаются на башмаке, который она прижимает к своему половому органу. Теперь, подбадриваемый всеми, Рене будет должен достать его обратно. Будэ выбирает именно этот момент, чтобы увлечь за собой обоих молодых аббатов; Церковь никогда не допускала таких непристойных игр…

Глава 10

Ренн-ле-Бэн, 30 октября 1891 года.

Жюли ходит взад и вперед по маленькой гостиной дома священника, стирая пыль с корешков старых книг и английских безделушек, подаренных Будэ набожными отдыхающими, которые проводят свою жизнь летом между Ренном, Бурбулем, Виши и Баден-Баденом. Опасна для Беранже эта девушка-цветочек, которая похожа на мясистые портреты, нарисованные Ренуаром. Ему совсем не нужно напрягаться, чтобы представить ее себе в разнузданной наготе «Купальщиц», чью репродукцию он видел в неприметных для постороннего глаза картонных папках у бродячего торговца, расположившегося на рынке в Куизе. Та же полнота форм, та же кожа слегка розового оттенка, он хранит еще в памяти ее образ в холмах, когда она предавалась любви на менхире[24]. Кто бы смог догадаться о том, какие мысли кроются под этим аккуратно уложенным шиньоном?

— Ты бы лучше суетилась на кухне вместо того, чтобы порхать вокруг нас!

Тон у Будэ резкий, высокомерный.

Молниеносно Жюли испаряется, шелестя юбками и разрушая грезы Беранже. Через мгновение он слышит, как она принялась за медные кастрюли и котелки.

— Вы могли бы не думать о женщинах в течение нескольких часов, Соньер?

— Но…

— Никаких историй, мне не нужно исповедовать вас, чтобы знать. Ваши грехи дьявольски розового цвета и осязаемы.

— Я вам не позволяю!

— Хватит, Соньер! Мне совершенно наплевать на ваши забавы в качестве романтичного любовника. Пусть об этом судит Бог! Но, помилуйте, не глазейте больше на чарующие округлости моей служанки с таким несчастным видом мученика. Будьте естественны, между нами, мужчинами, говоря. Теперь за работу.

Беранже не знает более, что подумать. Безупречный внешний вид Будэ обманчив. Он относится скептически к тому, что услышал. Эти оскорбительные слова кабатчика, кажется, трудно проглотить, они подозрительны, и он плохо переносит, что старший по званию обращается с ним как с обыкновенным гулякой, позабывшим принципы Церкви.

Нахмурив лоб, Будэ склонился над четырьмя манускриптами, разложенными перед ним. Время от времени он торопливо делает некоторые пометки, с яростью нажимая на перо, как если бы возбуждение, которое было в нем, передавалось и его руке. Беранже помогает ему переводить эти латинские тексты. По правде сказать, в них мало трудностей для обоих мужчин, привычных к такого рода упражнениям. Только четвертый документ кажется неясным.

— Здесь какой-то код, — делает вывод Будэ.

— Это я уже знаю. А у вас есть ключ, который помог бы нам расшифровать его?

— Нет. У меня недостаточно знаний, чтобы решить эту задачу. Все, что я могу вам сказать, касается их происхождения. Первый — это родословная графов де Редэ, потомков меровингских королей; на нем стоит печать Бланш де Кастий, королевы Франции, и подпись Рэймона д’А. Ниора, в чьи обязанности входило обсудить условия сдачи между катарами Монсегюра и королевством Франции. Второй является завещанием Франсуа-Пьера д’Отпуль, властителя Ренна и Безю. Третий — завещание Анри д’Отпуль. Что касается четвертого, того, который нас интересует, он подписан именем Жана-Поля де Негр де Фондаржана.

— А слово «Сион», а буквы PS, как вы с ними поступите?

Будэ пристально смотрит на своего спутника. Он пытается понять, является ли эта реплика чисто случайной или же она свидетельствует о предательстве одного из братьев ордена. Жюля Буа? Эрцгерцога Жана? Ильи? Он улыбается, но в его улыбке нет ничего легкого или насмешливого. Это знак одобрения правильности вывода из его размышлений: Соньеру известно о существовании Приората Сиона. Как заставить его раскрыться? Он не может заставить его признаться ни мольбой, ни силой, ни соблазном. Остается внезапность.

— Я сам принадлежу к ордену Приората Сиона, — говорит он вдруг.

Беранже сбит с толку. В течение секунды он устремляет на Будэ свои карие глаза и смотрит так, как он бы посмотрел на грешника, признавшегося ему в совершении непростительного греха. Потом невнятно говорит:

— Вы тоже! Возможно ли это?

— Сион — это камень, на котором мы строим наш мир. У меня звание крестоносца святого Иоанна и командора Ренна[25]. Вы первый среди непосвященных, кому стало извести, мое звание.

— С каких это пор представитель Церкви нарушает свой обет?

— Я запрещаю вам говорить со мной таким тоном! Вам! Вам, фату, погрязшему в пороке с Мари… Она вас все так же возбуждает, малышка Денарно? Особенно когда она надевает сутану, мне кажется…

Его голос вдруг стал очень четким. Он звучит тонко, сухо, решительно и с капелькой иронии.

— Вы должны повиноваться мне, Соньер.

— А если я на вас донесу в епископство?

— Я не советую вам делать это.

— Это угроза?

— Нет, просто предупреждение.

— Чего вы ждете от меня?

— Отлично! Вы благоразумный человек, Соньер. Вы будете щедро вознаграждены, если поступите сообразно моим приказам и советам нашего добрейшего друга Ильи Йезоло. Вы должны просто ждать. Кажется ли это вам невыносимым?

— Зачем ждать, раз у нас уже есть документы?

— Потому что еще не хватает отдельных элементов, чтобы мы могли пуститься в поиски, и нужно также усмирить любопытство наших врагов. Довольствуйтесь ремонтом вашей церкви. Говорил ли вам Илья о пожертвованиях, которые вы получите?

— Да.

— Они будут значительными, поверьте мне. Но они не будут представлять собой ничего в сравнении с тем, что вы получите позже. Ничего, вы слышите?

Беранже отворачивает свое лицо и продолжает молчать в течение нескольких долгих минут. Он принимается мечтать о том времени, когда он будет богатым. Однако священник не сомневается, что Приорат Сиона обманет его. Он пользуется им, чтобы установить свое собственное господство. Ему не кажется, что им манипулировали во время обнаружения манускриптов. Он сам решил заменить главный алтарь и выбрал рабочих. Простая случайность. Что же касается пожертвований с момента его обоснования здесь, то они незначительны, если исключить из них деньги, данные Бийаром, Гийомом и ссуду в размере одной тысячи четырехсот франков, выделенную мэрией: шестьсот франков, переданные по завещанию аббата Понса, и восемьсот франков от щедрой дарительницы из Курсана. Он не видит и тени Сиона в этих операциях. Так ли это на самом деле? Беранже не владеет интуитивной и дедуктивной наукой полицейских, он всего лишь священник в бедном приходе вдалеке от папы и изолированная пешка в махинации под руководством нотонье, «перевозчика».

— А Мари, какую роль играет она? — спрашивает он вдруг.

— Мари всего лишь бедная девушка. Оставьте ее возле себя, она окажет вам огромные услуги. В следующем году вы пригласите в дом при церкви всю ее семью, чтобы заставить замолчать злые языки.

— Но вы же хорошо знаете, что это невозможно!

— Я знаю, на что вы намекаете… Не бойтесь, они ничего не скажут. Они куплены нами и закроют глаза на вашу связь с их дочерью.

Беранже оценивает мощь Сиона. Он чувствует силу Приората вокруг себя, и его испуганные глаза моргают. Пальцы пытаются нащупать зерна четок, которые засунуты в карман его сутаны. Эти несколько гнетущих секунд кажутся ему бездонной пропастью, влекущей его к себе, как во сне.

Будэ смакует свой триумф. Мускулы его челюстей дрожат. По тому молчанию, которое так затянулось, он догадывается об ускоренном сердцебиении Соньера, о внезапном испуге, желании бежать, искушении сопротивляться. Тщетные реакции. Ничего не значащие преграды, которые будут быстро сметены тягой к золоту и к женщинам. Аббат всего лишь орудие в его руках. Решительным жестом он хватает манускрипты и прячет их в большой Библии, стоящей в книжном шкафу.

— Вы должны оставить мне их на несколько дней, я собираюсь сделать с них копии. Возвращайтесь в свой приход, Соньер, и ждите моих посланий… Соньер!

— Да?

— Теперь вы единственный человек в этом мире, с кем я могу быть самим собой. До скорой встречи, дорогой сообщник.

На улице Беранже размышляет над последними словами Будэ. Что они скрывают? Что за чудовищные мысли стоят за этими словами? Будэ ведет себя как гениальный человек, который собирается совершить идеальное преступление, и исповедуется, потому что не может вынести мысль о том, что никто не воздаст хвалу его гению. «Вот его слабое место», — говорит себе Беранже, вдруг ускоряя свой шаг. Он почти счастлив. Теперь он знает, как сопротивляться Будэ. В случае опасности ему надо будет задеть его гордыню, эту огромную слепую гордость, которая приведет к поражению Будэ. Углубившись в свои размышления, Соньер не замечает трех наездников, которые преследуют его на расстоянии.

Ренн-ле-Бэн опустел. Женщины с добротными шеями и мужчины с выступающими животами уже давно покинули водолечебницы маленького городка. Железистые и сернистые воды вымыли из них всю грязь, выкачали все боли, отодвинули финальную черту в их жизни, и они снова отправились в столицу, чтобы пополнить запасы яда. Трое мрачных наездников следуют вдоль строений и углубляются в лес Брейш. Деревья вновь оделись в желто-рыжий наряд. Беранже кажется, что их листья похожи на золотые самородки. Осенние краски перемешиваются с его грезами и пьянят. Его взгляд проникает в золоченые кроны, и в мозгу тотчас же возникает ясное воспоминание о кладе. Тогда он пытается разглядеть многочисленные пещеры, которыми испещрена гора. Вдалеке, в сторону горы Сер-де-Бек, в направлении замка тамплиеров, медленно поднимается серебристый туман, разрываемый ударами тяжелых и мощных крыльев стаи воронов. Солнце скоро станет похоже на красный глаз. Беранже ускоряет шаг, не желая быть застигнутым врасплох ночью. Единственными людьми, отваживающимися отправиться ночью в уединенный край Разеса, являются искатели приключений, воры и браконьеры. И им нужно много мужества, чтобы встретиться лицом к лицу с духами горы: дикарем Даю, ведьмой Маска и чудовищем Синагри.

Он взбирается к Кум-Сурд, выбирая короткий путь, проходящий мимо Дрожащей Скалы. Именно в этот момент он замечает металлический блеск под огромной стеной из разрозненных камней, которая уходит ввысь прямо над ним. Пелена беспокойства омрачает его взгляд, и он начинает перемещаться резкими прыжками, перескакивая с одной скалы на другую, чтобы выиграть время.

«Ты ведешь себя как ребенок, который боится Ромеки»[26], — говорит он себе, пытаясь обуздать эту крошечную капельку страха, гуляющую по всем его внутренностям. В этот момент раздается ужасный треск. Соньер замирает. Очень медленно серая масса части скалы отделяется и скользит к нему. Огромные куски камней катятся и разбивают вдребезги деревья. Ничто, кажется, не сможет их остановить. Беранже пускается бежать прямо вперед, раня себя о колючки. Ужасающий рев преследует его, все время усиливаясь. Внезапно огромная гранитная масса возникает сбоку от него. Он делает огромный прыжок, чтобы уклониться от нее. Он кричит имя святого Антония. Страх удесятеряет его силы. Вспышка резкой боли пронзает его череп насквозь, от одного виска к другому, и он кидается плашмя на землю. Поток камней и земли слегка касается его. Почва дрожит, и кажется, что она раскалывается под ним. В течение короткого времени рев лавины вонзается в его голову, потом шум утихает так же быстро, как и начался.

Когда он снова приподнимает веки, он видит, как кровь капает ему на руки, завязшие в глине склона, возвышающегося над бездной. Кожа на его руках треснула, но не по вине колючего кустарника, а из-за острых камней. Его предплечья усеяны порезами, и кровь пачкает ткань рукавов, изодранных в клочки. Гримаса искажает лицо Беранже. Он не любит ощущать себя раненым. Он с трудом встает и смотрит на небо, по сторонам, потом в направлении вершины холма. Тишина. Ни одного крика птиц. Поднятая лавиной пыль клубится над разверзшейся землей и спускается на дно долины, туда, где все еще дрожат деревья и кусты.

«Это не совсем естественно, — думает он, принимаясь с осторожностью двигаться вперед вдоль склона холма. — Мне лучше бы пройти через Вальдье, чтобы умыться у фонтана и попросить помощи у живущих на ферме людей». Продолжая размышлять, по какой дороге лучше пойти, он одновременно ищет какую-нибудь палку. Сучки и ветки устилают землю, ни одна не кажется ему достаточно крепкой, чтобы выполнить роль дубинки. Какое-нибудь оружие придало бы ему больше уверенности, чем камень. И эта все еще продолжающая течь кровь! Беранже пытается справиться с усталостью, от которой его начинает покачивать. Вершина уже совсем близко. Вдоль ручейка Мертвого Человека растет высокая трава, которая укрывает его. Он идет вдоль ручья. Именно в этот момент он слышит ржание лошади. Он ложится ниц и напрягает слух. Какой-то шум. Аббат быстро ползет среди травы и подбирает тяжелый круглый камень. Его желудок журчит от страха, а язык самостоятельно просит помощи у святых покровителей.

— Мы тебя выгоним из норы, священник! Бесполезно прятаться.

Голос раздался в двадцати метрах от него, прямо впереди. Незнакомый голос, хриплый, с северным акцентом.

— Тебе удалось избежать лавины, но ты не убежишь от нашего оружия.

Раздается выстрел, но, против всех опасений, пуля не свистит мимо его ушей. Они не заметили его. Крепче сжимая камень в правой руке, короткими тихими перебежками он достигает того места, откуда был сделан выстрел.

Их трое у подножия скалы, револьверы направлены к земле; это подтверждает его мысль о том, что они не знают, где он. Трое мертвенно-бледных наездников с осунувшимися от усталости и долгого пути лицами совещаются тихими голосами. Самый высокий, блондин с тонкими усами, кажется, командует ими. Он указывает самому маленькому из своих спутников на чахлое деревце. Тот тотчас же направляется к нему. Другому же он приказывает стеречь лошадей. Сам же выпрыгивает из седла и идет в сторону ручья, чтобы занять там позицию на краю зарослей травы, в которых прячется Беранже.

Священник приникает еще ниже к дну ручья. Как выбраться из этой дыры? Идея созревает в его голове. Он кладет свой камень и протягивает руку вдоль своего туловища в поисках камня поменьше. Найдя его, он бросает его далеко позади себя. Результат мгновенный. Блондин встает, выставляет вперед свое оружие и устремляется в траву.

Беранже медленно развязывает пояс своей сутаны. «Не убий». Его глаза, покрасневшие от усилия, которое он должен совершить над собой, создают впечатление, что неудержимое волнение пожирает его. Ему нужно победить отвращение к тому, что он должен стать убийцей. Он заставляет свою душу испить вина гнева и ненависти. Среди сухой травы и камней, которые выступают, как горбы, из растрескавшейся глины ручья, он различает нерешительно продвигающийся вперед силуэт противника.

Блондин бредет размеренными шагами, раздвигая стебли оружием. Он улыбается, думая о своей добыче-священнике. Мужчина в платье, годный разве что читать наставления старикам. Он готов держать пари, что аббат уже сложил ручки и подставил затылок. Совсем легкая работенка. Иоанниты платят хорошо. Завтра в Каркассоне он уладит вопрос об их вознаграждении, сказав слово-другое, сделав ловкий намек в тот момент, когда их заказчик будет выплачивать договоренную сумму: «За устранение священника неплохо бы добавить еще три тысячи франков золотом», например. Он торжествует. Он думает обо всех шлюхах, услуги которых сможет теперь оплатить.

Беранже перемещается потихоньку в сторону, начиная круговое движение. Три метра, два метра, метр… Пора! Он прыгает на спину мужчине, валит его и накидывает ему на шею шнур. Блондин выпускает свое оружие. Его губы смыкаются и размыкаются много раз подряд, но только приглушенные звуки прорываются сквозь них. Ему не хватает воздуха, он пытается вырваться, но Беранже повис всем весом у него на плечах. Священник мощнее. Дикий зверь, весь в мускулах и нервах, который смотрит на свою жертву одержимым взглядом. Блондин издает последнее бульканье, его тело деревенеет, голова с широко раскрытыми глазами, почти выскочившими из орбит, падает на землю.

Беранже отодвигается от трупа. Его лицо в поту кажется почти нормальным, если не считать блуждающего взгляда. Только одна мысль занимает его: убрать двух других.

— Пьер! Что происходит? — кричит мужчина, оставшийся возле лошадей. — Пьер, где ты? Ответь мне, Пьер!

Думая и ступая, словно дикая кошка, Беранже прислушивается и направляется мягкими прыжками на этот голос, начинающий изменяться из-за чрезвычайно острого чувства страха, охватившего говорящего.

— Пьер! Ради бога, скажи что-нибудь! Пьер! Пьер!..

Беранже мчится сквозь траву со странным чувством, что у его тела не осталось больше ничего человеческого. По пути он подбирает свой камень, и его рука становится похожей на тяжелую гирю.

Мужчина видит, как внезапно появляется какая-то черная тень и бежит к нему. Беспощадное лицо священника парализует его. Ему даже не хватает времени, чтобы прицелиться в эту мишень, которая стремительно увеличивается в размерах. Камень раздробляет его лоб, и он падает у ног лошадей.

Остается третий убийца. Беранже хватает ума подобрать револьвер поверженного человека. Он умеет им пользоваться. Это нисколько не отличается от ружей, а сам он хороший охотник. Однако он не может выстрелить, мужчина удирает в сторону скалы под названием Рок-д’ан-Кло.

Беранже опускает свою руку. Тихонько он падает на колени около стерегшего лошадей. Тот еще дышит. Беранже ощупывает его лоб. Рана не очень серьезная. Он вздыхает от облегчения.

— Господи, спасибо за то, что сохранил ему жизнь… Я никогда не хотел…

Мужчина открывает глаза. Он подносит свою руку к лицу, чтобы защититься и шепчет: «Пощадите!»

— Ничего не бойтесь… Я хочу вам помочь… Обопритесь о мою руку… У вас есть вода во флягах, висящих на седлах лошадей?

— Да, — отвечает мужчина чуть более уверенным тоном.

Беранже помогает ему сесть и опереться о скалу, отвязывает одну из фляг и кладет в руки незнакомца. Он хотел бы искупить свою ошибку. Он хотел бы превратиться в саму любовь. Лучше бы было ему погибнуть под камнями. Потемки, которые царят в его душе, закрыли от него Божий свет, и он убил… Убил!

— Извините, — шепчет он.

Другой не верит своим ушам. Даже если он и понимает, что ему больше ничего не грозит, эти просьбы о прощении скорее неприятны. Сидя в полном оцепенении, он похож на покойника, который пробуждается. Он пристально смотрит в это лицо, полное сочувствия, склонившееся над его лбом. Его сердце сильно стучит, может быть, из-за чувства стыда, может быть, из-за дурных предчувствий, которые закрадываются в его сердце, когда священник спрашивает у него:

— Кто вас послал?

— Я не знаю… Только Пьер мог бы это сказать… Он был старшим над нами…

— Твоего Пьера уже больше нет на этом свете. Ты найдешь его тело в ручье. Пусть Бог заберет к себе его душу!

— Это вы его?

— Да, это я убил его, — отвечает он с отчаянием, как если бы его душа отныне была уготована для огненной геенны в день Страшного Суда.

Секунды проходят. Мужчина больше не сопротивляется потоку доброты, который излучается священником. «Это не обычный человек», — думает он с почтением.

— Вы всего-навсего защищались, отец мой. Защищали себя! Это ли грех в глазах Церкви? И не прощен ли вам этот грех, так как вы кинулись мне на помощь?

— Может быть. Бог будет моим единственным судьей.

— Бог отправит в ад таких людей, как я и Пьер! Нам заплатили золотом, чтобы убить вас! И мы должны были еще получить золото, как только наше преступление было бы совершено.

— Где?

— В Каркассоне, но я не могу вам сказать, где точно, только Пьер должен был войти в контакт с заказчиком. Он нам никогда ничего не говорил по поводу их встречи.

— Вы уверены в этом? Подумайте… Речь идет о наших жизнях.

— Нет… Я ничего не знаю… Однако…

— Однако?

— Мы были в одном доме, вы знаете, эти дома для мужчин, где женщины торгуют своими прелестями… Пьер был пьян… Я вижу его снова с поднятым бокалом шампанского. Он тогда крикнул: «За здоровье человека с волчьей головой, нашего благодетеля».

— Человека с волчьей головой?

— Да, волчьей головой. Может быть, речь шла о каком-нибудь украшении? Или гербе?

— Вы не кажетесь мне злодеем, — говорит Беранже, — вы мне кажетесь даже достаточно образованным. Как вы до такого дошли?

— Неудачная учеба на врача, игорные долги и Париж, Париж, который разрушает человека за один сезон… Не беспокойтесь обо мне, отец мой, и о том, что лежит там. Я унесу его, и мы исчезнем.

— Но вам надо сначала оказать медицинскую помощь!

— Нет. Оставьте меня наедине с моей судьбой. Я жажду эмоций, и мне хочется помахать саблей.

Мужчина встает и направляется, волоча ноги, к ручью. Беранже идет следом.

— Тело здесь, — говорит священник, указывая на место, где трава примята. — Вы не унесете его с собой, а поможете мне донести его до одной пещеры недалеко отсюда. Там есть глубокая впадина…

Много позже Беранже добирается до фермы Вальдье. Поднимая теперь глаза к звездному небу, он испытывает нечто вроде мимолетного головокружения и в течение какого-то времени не может определить почему. Ощущает ли он присутствие Бога и тяжесть своих грехов? Не то ли это чувство, когда ощущаешь себя снова маленьким существом? Или же после того, как улетучилось чувство страха, это мучительное желание снова жить овладевает им? Собаки лают. Мазутная лампа пританцовывает в ночи. Теперь нужно будет лгать. С ним произошел несчастный случай. Глупый несчастный случай, когда он карабкался вверх к ручью Мертвого Человека.

Глава 11

Каркассона, 19 января 1893 года.

Вот эти самые пергаменты!

— Да, — отвечает Беранже, вручая их монсеньору Бийару.

Епископ быстро пробегает их глазами. Его полуприкрытые веки скрывают радость. Документы! Наконец-то они смогут использовать их. Орден пришел слишком поздно, но, может быть, у них были веские причины, чтобы отложить исполнение. Они гениально поступили, доверившись Соньеру. Аббат ничего не предпринял с момента их обнаружения даже после попытки иоаннитов убить его. Бравый Соньер, амбиции пожирают его, но он остается послушным.

— Ваш друг Будэ думает, что стоило бы попросить наших специалистов из Сен-Сюльпис сделать более грамотный перевод. Он не ошибается. Их содержание может нам раскрыть какой-нибудь секрет. Не было ли в ваших мечтах желания отделаться от них, обменяв на небольшое количество золота?

— Нет, монсеньор.

— Вы правильно поступили, секреты Церкви не должны попадать в руки республиканцев.

— Боже избавь нас от этого!

Епископ резко поднимает голову. В уличном свете рождается новое лицо: в гноящихся глазах сверкает злорадство, дряблые губы искажает жестокая гримаса.

— Это уж вы слишком, сын мой! Республика безразлична Богу. Речь идет о Церкви, о ее временной власти. В наши обязанности входит спасти творение Петра. Почему вы такой бледный? Я вас напугал до такой степени?

Беранже молчит. Призрак Сиона, кажется, бродит по библиотеке. Странное выражение лица епископа пробуждает в нем подозрение. Является ли он членом Приората? «Конечно же! — думает он. — Как я могу быть таким наивным! Ради Бога! Бийар, посвяти меня в свое звание! Раскройся. Будь немного скромнее, какое у тебя звание в Приорате: крестоносец Святого Иоанна? Принц ноахит? Подчиняешься ли ты Будэ?» Однако он произносит:

— Вы правы, монсеньор. Мы не должны прятаться за вечным, нашей задачей является протянуть руку помощи Церкви. Мы строители.

— Вот вы снова стали благоразумны, Соньер. Поговорим о вашем будущем, поговорим о вашем переводе в Париж.

— В Париж?!

Беранже кусает себе губы, по предпочитает замолчать.

Париж! Его самая дорогая мечта, большие бульвары, аромат женщин, театры, музеи… Париж, город, где все возможно.

— Только в Париже вы сможете сделать перевод этих манускриптов. Не бойтесь ничего, Соньер, вас познакомят с нужными людьми. Я все предусмотрел, вот два рекомендательных письма. Вы явитесь с первым к директору Сен-Сюльпис, аббату Биею, а со вторым к доктору Жерару Анкосу, по только в том случае, если аббат Бией не сможет вам помочь. Это понятно?

— Да, монсеньор. Однако…

— Однако?

— Мне нечем далее заплатить за свою поездку.

— Ха! Ха! Соньер, неужели я вас оставлял в нужде до сегодняшнего момента?

Епископ огибает свой письменный стол и открывает один из ящиков. Он вынимает оттуда конверт.

— Вот пятьсот франков в банкнотах, распорядитесь ими, как подобает.

— Но это даже слишком много, монсеньор.

— Примите это как подарок от епископства.

— Это еще не все, монсеньор.

— Что еще?

— Мэр пожаловал мне аванс в тысячу четыреста франков в счет продажи документов. Эта сумма позволила Мне устроить судьбу одной бедной семьи, семьи Денарно, и установить новую кафедру из резного дуба.

— Нам это все известно, Соньер. Жискар из Тулузы сделал вам даже скидку по дружбе, девятьсот пятнадцать франков, если меня не подводит память: семьсот пятьдесят за кафедру и сто пятьдесят за барельеф над входом. Я вам, конечно же, прощаю пятнадцать франков за покупку пары настенных светильников.

Беранже ошеломлен точностью цифр, названных Бийаром. Как такое может быть, что он знает величину его расходов?

— Мы вами очень интересуемся, сын мой. Не беспокойтесь об этих деньгах. Считайте, что эта сумма составляет выручку от продажи манускриптов. Вы получите свидетельство о продаже, составленное в должной форме, от одного парижского издательства. Ну а теперь возвращайтесь в Ренн, готовьте свой багаж и молитесь за меня, когда окажетесь в Сен-Сюльписе.

Епископ подносит для поцелуя свое кольцо. Беранже наклоняется и прикасается к темному камню кончиками губ. В тот момент, когда он покидает библиотеку, до него долетает голос Бийара:

— И спасибо за то, что выгравировали мою эмблему над входом в вашу церковь.

В поезде Беранже мечтает о том, что его ожидает в столице, в том мире, который он только представлял себе по модницам из Нарбонны, Каркассоны и Тулузы. На фоне пробегающего мимо пейзажа этот сверкающий снег кажется ему хрусталем люстр отеля «Терминус» или зимнего сада ресторана «Шампо». И когда закатное небо приобретает зеленоватый оттенок, который переходит в розовый цвет, это напоминает ему предстающее перед его глазами женское бальное платье. Он не слушает соседей, рассказывающих о своей реальной или вымышленной жизни, он не слышит, как пильщики поют «Chie-d’sus… Chie-d’sus… Chie-d’sus!», когда поезд замедляет ход, проезжая мимо участка, где укладывают новые шпалы. Он не видит ни этих «лисов» с красными глазами, красными из-за того, что в них попадают дубовые опилки, ни старых пропитчиков креозотом, которые ожидают смерти, харкая кусками своих легких. Он испытывает восторг оттого, что скоро увидит Париж.

Он проснулся от толчка. Толпа перенесла Беранже из купе третьего класса в «В. V.»[27] Он видел, как среди разноцветных паров, изрыгаемых машинами, бегают «чернорожие». Его опьянили голоса, шумы и крики человека, громко объявляющего об отправлении и прибытии поездов. Крикун помог ему высвободить дорожный мешок, застрявший в дверях вагона, потом побежал в хвост поезда, напевая о расписании пересадок и подталкивая людей к выходу, прибегая при этом к тысяче уловок, чтобы направить их к вокзальному буфету. Беранже даже не успел его поблагодарить. Поток пассажиров пронес его между монтерами в запачканных спецовках и начальниками в фуражках, украшенных дубовыми листьями. И он оказался, сам не зная как, в переполненном омнибусе, запряженном четырьмя лошадьми.

— Куда вы едете? — спросил у него контролер.

— В Сен-Сюльпис…

— Вы сели не на тот номер, выходите на следующей остановке и садитесь на тот, что следует из Остерлица к Инвалидам, он сделает остановку на площади Сен-Жермен-де-Пре.

Беранже кивает и выбирается из омнибуса, когда тот останавливается перед очередью, состоящей из парижан, кричащих, как стая чаек на общественной свалке. Его толкают, его оскорбляют, с ним грубо обращаются, потом двумя ударами плеча и резким толчком выкидывают на тротуар.

— Деревенщина! — кричит какой-то мужчина.

«В хорошее же я попал положение», — говорит себе Беранже, глядя, как уезжает двигающийся рывками омнибус и исчезает в холодном утреннем тумане. Он стоит, как вкопанный, там, на проезжей части, с удивлением следя за бесконечным потоком машин и фиакров, за девушками с наложенным макияжем, стремящимися к теплу переполненных кафе, за гуляющими в пальто, за продавцами газет, за детьми с мешками под глазами, которые попрошайничают на углах у подворотен, откуда несколько клошаров с постоянным присутствием духа обрушивают непристойности на головы прохожих.

— Остановим фиакр, — говорит вслух Беранже. Потом совсем тихо добавляет: — Надеюсь, что от этого не случится огромной дыры в моем бюджете.

После нескольких попыток ему удается остановить один из них и попросить отвезти его в семинарию Сен-Сюльпис. Наконец он может отведать города. Он усаживается поглубже на банкетку, закутывается в накидку и ощущает мягкое покачивание фиакра, которое наполняет его сладостным оцепенением. Внешний вид вещей начинает казаться ему менее грубым. Может быть, потому, что открываются магазинчики, проглатывающие домохозяек в кофтах, служащих с белыми воротничками и привлекательных продавщиц, давая ему время заметить мельком кучи кружев, стопки бантов, пестро раскрашенные шляпы, круглые подвязки для чулок и сами чулки, такие же легкие, как летние туманы. Тут также видны Сена и Нотр-Дам, отражающие друг друга, и Лувр, кажущийся сальным из-за влажности, к которому устремляются его мысли. В течение нескольких секунд Беранже задерживает на нем свои карие глаза, как если бы он мог проникнуть в его древние тайны и заставить заново ожить королей. Потом, с тем же напряжением, он смотрит на небо, спрашивая себя, когда же снова вернутся принцы. Но эйфория прогулки вновь охватывает его, и он прислоняется лбом к узкому стеклу, чтобы посмотреть на проходящую мимо группу смеющихся рабочих. «Вот счастливые люди», — говорит он себе.

Грустная улыбка прорисовывается на его губах. По мере того как он углубляется в город, его положение священнослужителя кажется ему еще более отравленным, засевшим где-то в глубине его существа, как опухоль. Он чувствует, как кипит жизнь за серыми фасадами домов, та жизнь, что бросает мрачное сомнение на его веру. Еще одним больше! Обращая свой взгляд к королю городов, ротозейничая на улицах его кварталов, он пробуждает свое животное начало и усиливает чувства.

Перед входом в семинарию он, однако, снова ощущает спокойствие. В секретариате молодой послушник берет на себя заботу препроводить его в дирекцию. Спокойствие, царящее в коридорах, оказывает ему большую помощь. Беранже думает обо всех молодых людях, которые молятся Господу в этих местах. Не был ли он раньше таким, как они? Прилежным, преисполненным духом Священного Писания, полным смирения при воспоминании о жизни святых? Да, он был, может быть, примерным молодым человеком, чью серьезность и уравновешенность хвалили старшие. За этими толстыми стенами, вдали от искушений, он чувствует себя защищенным. И когда молодой послушник вводит его в кабинет директора, то перед ним предстает аббат, пастор, в чьи обязанности входит приводить назад заблудших овечек.

— Здравствуйте, отец мой, аббат Соньер к вашим услугам, священник прихода в Ренн-ле-Шато.

— Добро пожаловать, Соньер. Монсеньор Бийар предупредил меня о вашем приезде, — отвечает аббат Бией, протягивая короткую и теплую руку Беранже.

— Пусть Господь оставит его в своей святой гвардии! Он поручил мне передать вам это рекомендательное письмо, предвидя, что вы окажете мне большую помощь во время моего пребывания в столице.

— Он правильно поступил, направив вас ко мне, — отвечает Бией, беря письмо, которое ему протягивает Беранже.

Он открывает его резким движением и быстро пробегает строчки. Беранже уже нравится этот аббат, прямой и откровенный. У этого мужчины широкое и открытое лицо. Живые и умные глаза гармонируют с совершенной ясностью его благородного голоса.

— Садитесь, — говорит Бией, кладя письмо, — вы, должно быть, устали после столь длинного путешествия.

Беранже замечает широкий шрам, который находится у него под волевым и выступающим подбородком, лежащим слегка наискосок на длинной морщинистой шее.

— Вас беспокоит эта старая резаная рана? — продолжает Бией, от которого не ускользает взгляд Беранже. — Я получил ее во времена Коммуны, когда один красный попытался меня обезглавить.

— Обезглавить вас!

— Это как раз то, что чуть было не произошло со мной, и даже хуже того. Я заглянул в самую суть вещей. Я узнал свои пределы. О чем вспоминаешь, когда смерть подкарауливает тебя на улице? О Боге, о Боге и еще раз о Боге… Но когда она приходит, когда вы ощущаете холодный металл на своем горле, тогда вы кричите: «Я отрекаюсь от Церкви! Оставьте меня в живых…»

— Возможно ли это?

— Все возможно, Соньер. Жизнь только и делает, что унижает нас. Однажды вам станут известны ваши слабости, и в тот день, даже если ваша вера останется нетронутой, вы увянете от всех этих бесчестящих имен и не найдете лекарства против своей болезни.

Беранже опускает глаза. Слова Биея его глубоко взволновали. Бией понимает, что произнесенные им слова задели молодого аббата, но он не осознает их значимости.

— Ну же, не думайте больше об этом. Я уверен, что из вас получится хороший священник. Я чувствую, что разочаровываю вас…

— Нет, это совсем не то, о чем вы думаете.

— Не пытайтесь искупить свою вину, Соньер. Мое признание смутило вас, я прочел это на вашем лице. Вы чувствовали, что вас раздирают неприязнь и соучастие по отношению ко мне. Вы всего-навсего поступили согласно своему инстинкту, и ваша реакция была правильной. Вы мне симпатичны, аббат. Не откажетесь ли вы выпить за нашу встречу стаканчик бордо? Или, чтобы угодить своей добродетели, вы согласитесь на стакан воды?

Беранже почти хочется смеяться, ситуация поворачивается в его пользу. Он грешник, он заслуживает всевозможного покаяния, и вот ему предлагают испить вина и воды!

— Вино — одна из моих слабостей, — говорит он, улыбаясь.

— Замечательно! — восклицает Бией. — Идите пока погреться, аббат, у меня это не займет много времени, — добавляет он, исчезая за потайной дверью.

Посреди помещения стоит огромная гудящая фаянсовая печь. Беранже протягивает свои руки к подрагивающему чреву печи, потом сбрасывает свою накидку на спинку кресла и вытягивает ноги. Мало-помалу тепло проникает во все его члены, он потягивается и благословляет этот мирно гудящий огонь, который ласково призывает его к наслаждению и сну.

На улице погода стала дождливой и ветреной, и он счастлив, что находится в этом высоком и длинном помещении, набитом древними книгами, благоговейными предметами, изображениями жизни святых. Здесь также стоит массивный дубовый стол, на котором воцарились два канделябра, поддерживаемые застывшими в бронзе нубийцами. Спокойствие и роскошь. Огромная медная люстра рассеивает золотистый свет из-под абажура из стекла цвета слоновой кости. Здесь далеко до жесткой экономии, царящей в его неприметном жилище при церкви. Он позабыл от всего этого даже о хозяине, который возвращается с бутылкой и двумя стаканами.

— Извините меня за то, что заставил вас ждать, но было необходимо дать распоряжение, чтобы вам приготовили комнату. Этой ночью вы будете спать здесь, а завтра я вас познакомлю с моим племянником, издателем Ане. Он приютит вас у себя.

— Спасибо, отец мой…

— Не благодарите меня. Так редко приходится принимать приличных людей, священников, особенно когда этот священник является обладателем документов самой высокой важности.

Беранже не моргает, но все его существо приведено в состояние боевой готовности. При одном лишь упоминании о манускриптах он усиливает оборону, прогоняет чувство истомы, которое огонь поселил в нем, и напрягает мускулы, как если бы Бией собирался сейчас признаться, что он иоаннит и ему поручили убрать его. Но Бией продолжает жизнерадостным тоном:

— В конце концов, это то, о чем пишет монсеньор Бийар. Что же касается меня, я предпочитаю предоставить другим право расшифровать их. Мой племянник Ане поможет вам советом, он вхож в ученые круги столицы, и ему доставит радость познакомить вас со специалистами. Однако ни один из них не сравнится со мной познаниями в науке виноделия. О чем нам расскажет это винцо?

И он принимается разливать жидкость откровенно рубинового цвета в хрустальные стаканы, прежде чем приступить к изящному церемониалу винодела. Наконец он произносит с самым серьезным видом:

— Чистый рубин, сохранивший вкус ягод, очень тонкий, во рту ощущается привкус маленьких красных виноградин, приятный, обильный, богатый, прекрасное вино, прибывшее к нам из Сент-Эмильона… Мой дорогой, запомните это: нет тайны для тех, кто открывает свою душу. Так надо поступать с винами и со всеми другими вещами. Думайте об этом каждое утро, просыпаясь, и однажды ваши манускрипты вам покажутся такими же ясными, как и Евангелия.

Глава 12

Париж, 29 января 1893 года.

Маленький безукоризненный издательский дом, со всеми присущими ему запахами кожи, бумаги и типографских чернил, и одуряющие ароматы смол и клеев, которые рабочие наносят тонкими слоями на корешки и обложки книг. Что же касается многочисленных книг, которые служащие раскладывают в коробки для отправки, то они радуют сердце Беранже. Трех дней ему оказалось недостаточно, чтобы просмотреть их все; здесь есть толстые Библии с искусно украшенными уголками, жития святых, трактаты по риторике, Евангелия, молитвенники, выпуски журналов… Все они — участники триумфальной истории Церкви, от самых простеньких за четыре су до самых роскошных, предназначенных для соборной элиты.

Беранже гладит золотые буквы, вытесненные на черной коже великолепного томика Спинозы. Огромный талант его радушного хозяина проявляется через эти замечательные издания. Ане отдался душой и телом изданию религиозных книг с таким размахом, такой верой, что его книги продаются в Южной Америке и в Азии. Однако с приходом Республики и антиклерикалов его финансовые дела оставляют желать лучшего. Это то, что он объяснил Беранже, обвиняя себя в желании спекулировать на возобновлении религии.

— Погуляйте по Парижу, отец мой, и зайдите в церкви, вы увидите пустые стулья, скамьи, покрытые пылью, одиноко сидящих в исповедальнях священников. Христиане больше не ходят в дом Бога, чтобы предаваться духовному созерцанию. Конечно же, они присутствуют на мессах, но большей частью они ходят туда с полным презрением, с пустым сердцем и головой, наполненной мыслями об удовольствиях. Я всегда полагался на их истинную веру, на возвращение религиозной морали и напрасно вложил весь свой капитал в тонны бумаги, которые гниют на моих складах.

Беранже не осмелился наведаться в различные парижские церкви; ноги привели его только раз в церковь Сен-Сюльпис. На его же несчастье. Поначалу величие памятника удивило его. Роскошный храм возвышается в самом центре религиозного квартала, подобно крепости-дворцу со скромным и важным характером, построенной, чтобы сконцентрировать на своем фасаде все силы вселенной. И если толпа верующих не торопится сюда, то, напротив, здесь можно повстречать всех парижских священников, послушников, людей, пожертвовавших свое имущество монастырю и живущих в нем, монахов, сестер и монахинь, не принадлежащих монастырям, но живущих при орденах милосердия. Можно видеть, как они исчезают за величественными дверями или появляются в глубоком смирении, переходящем иногда в сильное раздражение, когда банды молодых республиканцев обзывают их бездельниками.

Подобно своим собратьям в черном одеянии, Беранже вошел сюда и наклонился к кропильнице, чтобы осенить себя крестом из чистой воды, прежде чем сделать несколько шагов в перемещающейся тени огромного нефа, едва освещенного кружевами множества свечей. Сотни язычков пламени дрожат по пути крестного хода; сколько свечей, сколько молитв, сколько обетов. Здесь сестры милосердия просят милости у святого Павла, их лица, поднятые к статуе, кажутся помягчевшими от охватившего их внутреннего блаженства. Там дьякон стоит на коленях, опустив голову на сандалии Иоанна Баптиста, прося у него смягчить людские страдания. «Будь милостив к бедным», «долгой жизни Льву XIII, нашему горячо любимому Папе», «защити нашу общину», «славься Сакре-Кер», просьбы сыплются на головы многоцветных святых, чьи исступленные взгляды обращены к свету свечей или созерцают потемки под сводами.

В свою очередь, Беранже продвинулся ближе к святым ангелам, чтобы предаться духовному созерцанию и помолиться с чистой совестью, легким сердцем и миром в душе; но когда его глаза остановились на лице архангела Михаила, страх и стыд наполнили его. Он почувствовал себя так, как если бы каменные взгляды обнажали его и превращали в шутку его веру. Совершенные преступления вновь всплыли в нем, и он отвернулся, преследуемый одолевающими его мрачными мыслями. Труп Пьера и тело Мари, он не смог от них отвязаться. Исповедаться! Он должен был покаяться и попросить прощения. Он бродил между колоннами, ища помощи, не осмеливаясь взглянуть на огромного бледного Христа. Он закрыл глаза руками, чтобы прогнать призрак своей любовницы, которая выставляла напоказ перед ним свою очевидную похотливость. И почувствовал себя побежденным. Покаяться в своих грехах! Как он мог бы подумать об этом, согласиться на это? Поведать о плотском грехе незнакомцу, положиться на волю Бога и уйти с чувством нравственной чистоты — он понял, что это стало невозможно. К чему бросаться на каменные плиты, сложив руки крестом, чтобы просить отвести его от грехов, которые он совершит снова. Его вера бессильна против настойчивых потребностей его натуры. Жизнь, он хочет отведать ее из всех источников, он хочет испить ее до дна, как обуреваемый жадностью собственника демон. Он отвернулся от алтаря, отверг Деву, ища в другом утешение, которое не мог найти.

Тогда слезы принялись течь по его лицу, когда он прочел слова, выгравированные на астрономическом столбике-указателе в церкви:

ЧТО Я ДОЛЖЕН ИСКАТЬ НА НЕБЕ. И ЧТО МОГУ Я ЖЕЛАТЬ НА ЗЕМЛЕ. ЕСЛИ ТОЛЬКО НЕ ТЕБЯ САМОГО, ГОСПОДИ. ТЫ БОГ МОЕГО СЕРДЦА И НАСЛЕДИЕ, КОТОРОЕ, Я НАДЕЮСЬ, ОСТАНЕТСЯ НАВЕЧНО.

Беранже снова думает о своем бегстве. О быстром объятии холода, которое он ощутил на своем горящем теле, выйдя из церкви Сен-Сюльпис. Об ощущении, что он уже больше не тот же самый, не священник, а мужчина, обладающей всей волнующей полнотой чувств. Более точно — мужчина, переодетый священником, мужчина без души, который поддался мимолетной слабости посвятить себя Богу.

«Я ошибся, — думает он, оставляя еще раз всякую идею искупления своих грехов. — Бог не дал мне необходимой силы, мое призвание в другом…»

— Какой вы задумчивый! — восклицает Бией, обнаруживая его на книжном складе.

— Я проникаюсь мыслями Спинозы, — лжет он, показывая книгу.

— Будьте осторожны, Соньер, — отвечает, смеясь, Бией, — «Трактат о реформе мыслительной способности» свел с ума не одного человека.

Бией — самый приятный на свете человек. Его издательский дом на грани банкротства, кредиторы преследуют его днем и ночью, а он кажется счастливым и беззаботным, размышляя над счастьем издания книг. Это счастье просвечивает на его овальном лице с тонкими чертами, в его круглых и живых глазах и в этом сильном голосе, который он умеет делать любезным:

— Вы оказываете почтение моему дому, вы оказываете почтение моим книгам, но я не допускаю, чтобы вы не оказали почтения столице. Что вы здесь делаете, погрязая в неведении улицы, вдали от волнения бульваров? Вы нужны в Париже. Я угадываю в вас темперамент миссионера и предпочел бы знать, что вы находитесь в предместье Фобур-Сент-Оноре и гуляете среди рабочих. Одним лишь своим присутствием в этих местах, где Республика черпает свои силы, вы снова возродите уверенность в себе у наших бедных кюре. У них нет вашей стати, и они двигаются вдоль стен из страха быть замеченными красными.

— Вы приписываете мне качества, которых у меня нет.

— Спокойствие, аббат, вы не заставите меня поверить в противоположное тому, что я утверждаю: у вас закалка миссионера! И вы сейчас отправитесь погулять, пусть хотя бы на несколько часов! У меня для вас есть хорошая новость: мой племянник Эмиль Оффэ вернулся в Париж. Он находится в вашем распоряжении, чтобы заняться переводом манускриптов. Он дал мне знать, что будет вас ждать весь день у себя, в маленькой комнате на улице Фейянтин. Вы не найдете во Франции лучшего эксперта, чем он.

— Но почему вы мне не сказали об этом раньше?

— Эмиль — странный мальчик, он по натуре человек, к которому трудно подступиться. Он… как бы это сказать? Непроницаемый. Я хотел иметь уверенность в том, что он вас примет. Дело улажено, вот точный адрес.

И он протягивает ему клочок бумажки, на котором нацарапано: «Дом 12, улица Фейянтин, последний этаж, третья дверь налево». Беранже озадачен таким «приглашением явиться». Он угадывает в этом, будучи не в состоянии объяснить почему, тень Сиона, и решает тотчас же отправиться туда, прежде чем сможет привести в исполнение хоть одно из плохих намерений, которые бьют в нем ключом.

Улицы Месье-ле-Пренс, Вожирар, Медисис, Люксембургский сад, Сен-Мишель…

Беранже пересек границу квартала. Он смешивается с закутанными до ушей прохожими, которые неуверенно перемещаются по скользкой и обледеневшей мостовой. Кажется, что они бродят в тумане, как потерявшиеся после беспорядочных и изматывающих странствий путники, которым нужно найти дорогу при свете газовых рожков. Некоторые из них находят путь к кафе, расположенным на бульваре Сен-Мишель, и присоединяются к мужчинам и женщинам, которые готовят себе абсент с покорной усталостью в движениях; но, по мере того, как пожар зеленого алкоголя поднимается вспышками пламени в их головы, они улыбаются и пробуждаются. Через запотевшие окна Беранже видит, как невыразительные мужчины, которые вдруг снова обнаруживают в себе знания по науке соблазна, придвигаются с алчным взглядом к своим соседкам, поглаживая изысканным образом кончики своих усов. Когда они надевают улыбку, их взгляд становится бархатистым; потом они наклоняются, снимают свои шляпы-котелки в знак почтения и, не дожидаясь приглашения, усаживаются возле выбранных ими аппетитных и хорошо выглядящих красавиц. Под воланами кружев, под корсажами с высокими воротниками, под длинными и расширяющимися сзади юбками находится белая плоть, которую корсеты с трудом сдерживают. Беранже закрывает глаза и следует своим путем, оставляя утомленных девиц за поглощением абсента маленькими повторяющимися глотками в ожидании, пока их ухажеры захрустят купюрами покрупней.

Несмотря на кусающийся холод, он сопротивляется желанию войти в одно из этих злачных мест. Он еще недостаточно закален, чтобы противостоять городским страстям. Ему едва удалось бы толкнуть дверь, он сейчас похож на ребенка с его нерешительными действиями, который собирается признаться отцу в серьезном проступке. С ощущением дурноты и острого удовольствия он пожимает плечами и покидает бульвар Сен-Мишель, по которому с трудом ползут вверх омнибусы. На улице Аббэ-де-л’Эпе попрошайка, одетый в кучу тряпья и фетровую шляпу, протягивает ему изможденную руку, которую завершает скрюченная кисть.

— Подайте, отец мой.

— Вот тебе, — говорит Беранже, давая ему монетку в пять сантимов.

— Да хранит вас Господь! И защитит вас от человека с волчьей головой.

Беранже опешил. Попрошайка разражается смехом и уносится в сторону улицы Сен-Жак. Когда Беранже решается преследовать его, уже слишком поздно, человек исчез. Кто захотел его предостеречь? Он ощупывает свое пальто на уровне сердца. Конверт с манускриптами на месте.

— Вы видели бегущего человека? — спрашивает он у двух женщин, толкающих тележку с картошкой.

— Нет, нет, ничего не видели, — ворчат они.

На полусогнутых ногах они удаляются от непрошеного собеседника, целиком поглощенные тем, что тянут тяжелую поклажу. И он продолжает слышать их голоса, грубые и хриплые, более резкие, чем все те голоса, что он слышал в Лангедоке. Он не может рассчитывать ни на кого; здесь священников не любят больше, чем в Разесе. Беранже стискивает зубы и глубоко вздыхает. «Я слишком уязвим, — говорит он себе. — Когда же все это закончится?» И он машет своим кулаком в пустоту, как если бы хотел повергнуть невидимого врага.

Вдали купол Валь-де-Грас, похожий на перевернутый кубок из серого металла, теряется на фоне голубоватого чрева низко висящего неба. Улица Фейянтин совсем рядом. Дойдя до угла двух улиц, он продолжает двигаться с наигранной непринужденностью, бросая взгляд на здание, которое, как ему кажется, имеет номер 12, потом, не замечая ничего особенного, возвращается назад и приближается к месту встречи.

«Сион, несомненно, раскинул свои сети, но я попытаюсь быть хитрее, чем все его агенты. Вот вход».

Когда он толкает дверь здания, шум упряжки и возглас «ну-ка», характерный для кучера, успокаивающего своих лошадей, заставляют его повернуть голову.

— Подсаживайтесь ко мне, месье Соньер, — повелевает молодой человек с угловатым лицом, который стоит у дверцы фиакра.

— У меня встреча, месье, — сухо отвечает Беранже, — и я никогда не принимаю приглашения неизвестных мне людей!

— Я Эмиль Оффэ.

В этот момент Беранже кажется, что с ним сыграли шутку: адрес по улице Фейянтин всего лишь приманка. Он качает головой и садится в фиакр.

— Ладно, — говорит он, — я еду с вами. Какую новую западню вы мне готовите?

Его собеседник не отвечает. Беранже никогда не видел столь бледного цвета лица. Узкая голова кажется специально выточенной из белого мрамора, чтобы особо выделить его взгляд. Такие же черные, как волосы, глаза, вытянувшиеся вдоль выступающих скул, смотрят со странной неподвижностью, свойственной слепым. И этот двойной треугольник давит на него, будто хочет проглотить. Беранже сопротивляется и бросает:

— А вы не болтливы, как я посмотрю? Ваш дядя знает, что вы не живете на улице Фейянтин?

— С чего вы взяли, что я не живу в этом месте? — спрашивает Оффэ голосом без интонаций.

— У меня веские основания так полагать!

— Объяснитесь.

— Это вам стоит искать оправдание! Насколько я знаю, у нас не было назначено встречи в фиакре?

— Вам вряд ли понравится моя ледяная комната. Я прибыл вчера из Лотарингии, где находится моя семинария, и у меня не было достаточно времени, чтобы прогреть ее.

— А куда вы меня везете?

— В «Золотое Солнце». Сегодня суббота, там соберется толпа народу, и мы сможем спокойно поговорить, не обращая на себя внимания.

«Золотое Солнце»? Вот уж, право, странно… Беранже спрашивает себя, что скрывается под этим именем: какой-то ресторан? Чайный салон? Библиотека? Через стекло он замечает, что фиакр спускается по бульвару Сен-Мишель. Чем ближе они приближаются к Сене, тем больше становится гуляющих. В течение нескольких секунд перед взором Беранже предстает все общество, будто изображенное в миниатюре на картине: бедняки, буржуа, солдаты, прачки, продавцы каштанов, графини, воры и проститутки. Бульвар волнуется подобно морю, на котором поднялись волны от сильного ветра. Море шляп разливается на этом берегу Сены, где расположено множество кафе; шляпы с перьями, котелки, меховые шапки, шали, кепи и цилиндры вращаются подобно завядшим листьям, подхваченным циклоном. Вдруг фиакр останавливается на площади Сен-Мишель.

— Что происходит? — беспокоится Беранже.

— Да мы же приехали!

— Как это приехали?!

— Смотрите, — бросает Оффэ, указывая ему на желтые буквы, освещенные электрическими лампочками.

«Золотое Солнце», — читает Беранже. В это предвечернее время кафе похоже на птичий двор, где царит возбуждение. Теперь он слышит постоянный гул, доносящийся из этого прокуренного вертепа, звон бокалов, громкие голоса, гоготанье, окрики официантов, преодолевающих препятствия вместе со своими подносами.

— Не собираетесь ли вы завести меня туда?

— А почему бы нет? Мы находимся в свободной стране.

— Да я одет…

— В сутану под пальто. Какое это имеет значение? Здесь принимают любого посетителя: республиканцев, роялистов, бонапартистов, папистов, синдикалистов, франкмасонов, анархистов, германофилов, социалистов, коммунистов — я не могу всех припомнить. Но только поэты чувствуют себя здесь королями.

— Вы странный монах, месье Оффэ[28].

— А вы странный священник, месье Соньер.

Оба мужчины громко смеются, однако смех Беранже быстро утихает, так как теперь он должен покинуть защищавшую его кабину фиакра и смешаться с толпой прохожих. Он смотрит сквозь двойные стеклянные створки двери, которые без конца открываются и закрываются, и из-за них доносятся крики болтающих. У него нет времени задуматься о последствиях подобного приключения. Оффэ толкает его вперед. Оффэ указывает ему путь в табачном дыму. Опираясь на металлическую барную стойку, в платье красного телесного цвета, стоит, облокотившись, чрезмерно накрашенная женщина. Заплывшая жиром королева, которая одолжила бы свое круглое лицо какому-нибудь импрессионисту.

— Привет, Эмиль! — бросает она радостно, поднимая свой стакан с коньяком в сторону монаха и аббата.

— Здравствуй, Лили.

— Что это за красавчика ты к нам ведешь? — спрашивает она, улыбаясь Беранже, которому вдруг стало резко не по себе.

— Друг из провинции, аббат Беранже Соньер.

— А! Вот кого бы я охотно стащила с его кафедры, чтобы затащить потом в свою постель.

И она протягивает свою пухленькую ручку Беранже. Тот неловко хватается за нее, сжимая ее так, как если бы речь шла о руке какого-либо бандита из Разеса.

— Отец мой… Какая сила, — шепчет она, наклоняясь к нему.

— Рад знакомству, — отвечает он смущенно, так тихо, что в его голосе невозможно почувствовать ни малейшего следа теплоты или особенности произношения.

— Может, вы останетесь со мной? — говорит она, еще больше придвигаясь, так близко, что Беранже чувствует ее горячее и тяжелое дыхание, эти пары алкоголя и Табака, что проскальзывают сквозь губы Лили. В нетерпении она берет его за локоть.

— Позже, Лили, мы направляемся в зал «Перо», — говорит Оффэ, увлекая за собой Беранже, который не знает, как себя вести.

— Тогда возвращайтесь с поэмой для вашей Лили, — добавляет тучное создание, глядя, как они опускаются в подвальное помещение по маленькой лестнице, спрятанной за стойкой.

— Спасибо, что вытянули меня из затруднительного положения, — шепчет он Оффэ.

— Ну же, ну месье Соньер, уж не заставите же вы меня поверить, что вид такой женщины, как Лили, приводит вас до такой степени в смятение.

— Я не привык… Вам не следовало приводить меня сюда.

— Вы скоро привыкнете, вот зал «Перо».

Беранже останавливается на мгновение, чтобы лучше рассмотреть длинный зал, в который они только что вошли. Все в цвете, много красок; картины с изображением женщин, портреты и фотографии, сцена с пианино, много столов, наполовину занятых, и клубы дыма являются составными частями этого странного маленького театра — Беранже не находит для этого другого слова — где мужчины и женщины громко беседуют, еще гораздо громче, чем в кафе.

— Этот столик в стороне нам великолепно подойдет, идемте, давайте сядем, — говорит Оффэ, приветствуя одних, стуча по плечу других.

— Кто все эти люди? — удивляется Беранже, который не понимает, как Оффэ знает их до такой степени, что может фамильярничать с ними. Такой молодой монах и весь этот сброд! Так в мозгу Беранже не остается никакого сомнения, что речь здесь идет о бывших заключенных, мошенниках и сутенерах, скорее анархистах, которые что-то затевают.

— Поэты, прозаики, шансонье, музыканты, скульпторы, голодающие бедняки, которые ждут конца века, мечтая о другом мире, — отвечает Оффэ.

У Беранже возникает сомнение по этому поводу, но он утаивает свои мысли, не прекращая с сарказмом смотреть на ближайших соседей: трое подвыпивших молодых людей в рубашках с засученными рукавами и развязанными галстуками.

— Они приходят сюда каждую вторую и четвертую субботу месяца, чтобы принять участие в триумфе «Пера». Вы никогда не слышали о таком журнале.

— К своему великому невежеству, нет…

— Четыре года назад Дидье Дешам основал «Перо». И журнал организует здесь свои вечера. Наши артисты могут выступить перед публикой, состоящей из знатоков. На этих собраниях запрещено говорить о политике…

— Все это хорошо, но я до сих пор не понимаю, что мы здесь делаем. У меня есть важные документы, которые я должен представить на ваше рассмотрение, а вы выбираете эту шумную пещеру, чтобы их изучить. Позвольте мне усомниться в вашей разумности и в ваших способностях, молодой человек.

— В своем письме дядя приказал мне показать вам Париж. Что же до ваших документов, я переведу их, что бы то ни было. Покажите их мне.

Беранже протягивает руку к внутреннему карману своего пальто, вынимает оттуда конверт с манускриптами и передает Оффэ. Он улавливает легкое подрагивание тонких губ, когда пальцы монаха берут конверт. «Он наверняка причастен к делу», — говорит себе Беранже, не прекращая внимательно следить за лицом Эмиля.

Оффэ без спешки открывает конверт и вынимает манускрипты, которые изучает по очереди в течение нескольких секунд. Его взгляд оживляется, на щеках проступают красные пятна.

— Мне кажется, что вы напали на что-то очень важное, — шепчет он. — Я не знаю этого наверняка, конечно же, но уже сейчас могу заверить, что их авторы сообщают жизненно важные сведения. Судя по расположению букв, следует ожидать послания на совершенно разных языках. Хитро придумано! Тексты написаны на латыни, ключом является математика, и результат расшифровки будет на итальянском или на французском. Оставьте мне их дней на шесть, пока я все выведу набело. Я вам…

— Эмиль! Старый таракан, куда ты запропастился? Я умираю от жажды с того момента, как ты ушел. Черт тебя подери! Что я вижу, ты связался с подобным тебе тараканом. Откуда он взялся, этот монах?

Беранже не верит своим глазам и ушам. Тип, стоящий прямо перед ними и поносящий их, кажется, явился прямо из психиатрической лечебницы. Это огромный верзила, одетый в вышедший из моды и заплатанный кусочками красной материи черный редингот. Под невзрачным цилиндром — красное лицо, удлиненное узкой грязной бородкой, покрытое прыщиками. И в завершение всего мужчина беспрестанно чешет гноящиеся ранки на своей сальной коже толстыми пожелтевшими от никотина пальцами.

— Клянусь задницей нашего великого Сади Карно, мой визит, кажется, не приводит вас в восторг.

— Ты пьян, Биби, — говорит Оффэ.

— Да чтоб я был пьян!

— Да у тебя даже вши не держатся больше на своих лапках.

— Мои вши! Поосторожней со словечками, церковная крыса. Я умываюсь по утрам, когда хожу писать в общественные уборные в кафе «Вашет». Да, мусью, я такой же чистый, как воротничок у министра.

— А твой поэт, где он?

— Верлен! Да разве ж я знаю? В Бруссэ, может быть, или со своей Евгенией, в Бельгии, если только он не у Фаскеля, выпрашивает несколько франков! Мой гений, мой маэстро, мой поэт, да где же ты, чтоб предложить мне выпить за дружбу и спеть вот эти строки, которые нам так милы:

Ton corps dépravant

Sous tes habits courts,

Retroussés et lourds,

Tes seins en avant,

Tes mollets farauds,

Ton buste tentant,

Gai, comme impudent,

Ton cul ferme et gros,

Nous boutent au sang

Un feu bête et doux

Qui nous rend tout fous,

Croupe, rein et flanc[29].

подхватывают хором трое молодых людей, которые приблизились, чтобы послушать Биби.

— Спасибо, друзья мои, — кричит клошар. — Я от вас меньшего и не ожидал. Вот это совсем другое дело, не то что эти две задницы, которые предпочитают декламировать Евангелия. Я пойду вместе с вами, ребятки… У вас есть сигареты?

И Биби покидает аббата и монаха, наполняя свои карманы сигаретами, прежде чем совершить очередную нападку на появившуюся у лестницы группу: поэтов Адольфа Ретте, Эммануэля Синьоре и их любовниц.

— Кто это псих? — спрашивает Беранже.

— Биби Пюре, он выдает себя за секретаря Верлена. По существу, он опустошает его бокалы, чистит ему башмаки и носит письма к его любовницам.

— Откуда вам известны все эти детали? Вы меня удивляете, Оффэ.

— В Париже не существует секретов от меня, вам еще предстоит многое узнать об этом городе, Соньер… Многое! Ваше обучение только начинается. Завтра мы направимся в «Опера-Комик», я забронировал там два места для нас. Что вы на это скажете?

— Я скажу, что вы не преподаватель, а искуситель. Однако я охотно приму ваше предложение.

Они покидают «Перо», проходят мимо Лили, которую осаждает целая стая воздыхателей. Красавица чокается с ними бокалами, потом игриво отталкивает руки, ищущие ее кожу и устремляющиеся к ней под юбку, чтобы попробовать ее на ощупь и убедиться в том, что она доступна.

— До скорого, месье Беранже! — бросает она, глядя, как уходит этот красавец-священник. Она чувствует, что он не безразличен к ее прелестям, прелестям всех женщин. Ее инстинкт не обманывает ее, она уверена в этом.

Медленным шагом они достигают бульвара, где вскоре начнется большой ночной парад. Именно в этот момент угрызения вновь охватывают Беранже. Что он делает среди всех этих полуночников? Он краснеет, как если бы его застали за совершением греховного поступка. Ему кажется, что на него показывают пальцем и смотрят с укоризной. Однако ему известно, что все эти люди бегут к удовольствию, им нет никакого дела до него. «Верить в обратное — значит показать свою гордыню, — говорит он себе, чтобы приободрить себя. — Я не существую… и как бы я смог существовать, раз я не участвую в игре…» Он хотел бы узнать правила игры. Во всем этом полно уверток, изгибов, ловушек, миражей, неуловимых умозаключений, непонятных людей, гнусности, скотства, разумов, обращенных к злу, которых подобные ему увальни не в состоянии понять. Весь его опыт ограничивается общением с крестьянами Разеса. Он вдруг осознает, сколь малы его знания. Мальчишка в кепке, который сует свой нос к кучерам, греющимся у жаровни, знает обо всем этом больше, чем он.

«Тем хуже для меня! Да простит меня Боже, но я отказываюсь замыкаться в самом себе», — говорит он себе, обращая свою мысль к Илье.

— Эй, кучер! — зовет Оффэ.

Один из мужчин отрывает себя от тепла пламени и снова надевает перчатки, сердито ворча: «Да, иду… Иду, монсеньор». Неуверенным жестом он ослабляет тормоза у своего фиакра и берет хлыст, прежде чем посмотреть на обоих клиентов. Осмотр их, кажется, удовлетворяет его; еле волоча ноги, в плохом настроении и уставший после целого дня пробок, он направляет своих лошадей к ним и спрашивает у них:

— Куда вам?

— Я предпочитаю вернуться назад пешком, — роняет тогда Беранже.

— Как вам будет угодно, — отвечает Оффэ. — Итак, завтра у моего дяди, я заеду за вами в восемь вечера.

— До завтра, — говорит Беранже, пожимая ему руку.

— К Орлеанским воротам, — бросает Оффэ, поднимаясь в кабину, потом, начиная пробираться внутрь, он оборачивается к Беранже и говорит ему серьезным тоном:

— Остерегайтесь, Беранже, будьте бдительны. Я не хочу, чтобы вы испытали ту же судьбу, что и ваши предшественники.

Потом он прыгает на банкетку и резко закрывает дверцу, оставляя священника наедине с одиночеством, вопросами и страхами.

Тихие улицы с неизвестными названиями. Желая избежать шумных артерий, убегая от искушений, Беранже заблудился. На высоких домах буржуа, вдоль которых он движется, бледный свет редких уличных светильников скользит подобно пламени свечи, поставленной на черный мрамор могилы. Однако он мало об этом заботится; вот уже несколько минут, как он после долгого обдумывания последних слов Оффэ, приведших его в замешательство, вновь набирается уверенности. В глубине его постепенно пробуждается другой он, более спокойный. Это новый человек, человек-сила, разум, овладевающий бесконечными возможностями тела и ума, которыми наделил его Бог. Это избранник другого мира: обширного мира тьмы.

Шум шагов, мелькание теней… Он вдруг осознает, что его преследуют. Быстрого взгляда через плечо достаточно, чтобы убедиться, что это трое мужчин крепкого телосложения, самый большой из них, кажется, хромает. Беранже входит в какое-то здание, идет по бесчисленным коридорам и выходит на другую пустынную улицу, более темную. За его спиной преследователи продолжают идти следом, хромой впереди всех.

Он весь начинает трястись от страха, принимается бежать. Его обезумевшие глаза ищут дружеское присутствие, свет за окном, живых… Пустые ящики составлены у магазинчика, закрытого решеткой, он опрокидывает их, чтобы замедлить бег преследователей, потом собирает все силы своих мышц. Его продвижение вперед ускоряется, хромой отстал, и только один из двух оставшихся мужчин еще виден. Понемногу мужчина отстает, стук его подметок по мостовой доносится все слабее до ушей Беранже. В тот момент, когда аббат считает себя спасенным, какая-то фигура, резко возникая из темноты, устремляется навстречу и дает ему подножку.

Беранже падает вперед. Он катится по земле и тотчас же ощущает вес на своем теле: незнакомец прыгнул на него сверху и прижимает его лицом к булыжникам мостовой. Прежде чем ему удается избавиться от навалившегося на него человека, второй преследователь подбегает и тоже бросается на него, зажав нож в руке.

— Не шевелись больше! — приказывает он ему, приставляя лезвие под подбородок Беранже. Слезы ярости наполняют тогда глаза аббата. Он хочет дать волю своей силе, дать выход своей необузданности и освободиться при помощи мощных ударов кулаками и ногами, но в то время как он напрягает свои мышцы, холодная сталь оружия прижимается к его плоти.

— Еще одно движение — и я пущу тебе кровь, как цыпленку! Обыщи его, Отто.

Беранже чувствует, как чья-то рука скользит по его плечам, бедрам и ногам. Его резко переворачивают, схватив за волосы. Лицо с грубыми чертами склоняется над ним. Зловонное дыхание, квадратная челюсть, огромный рот дебила, слегка обнажающий наполовину раскрошившиеся зубы, блеклые глаза, избегающие встречи с его глазами, целый мир насилия внезапно предстал перед Беранже. Отто, подручный, никчемный человечишка, затерявшийся на окраинах низов больших городов, вытаскивает у него бумажник, письмо, адресованное доктору Жерару Анкосу, четки и медальоны с изображением собора Лурдской Богоматери.

— У него есть манускрипты?

Беранже навостряет уши. Незнакомый голос. Грубый и с металлом. Голос человека, не допускающего возражений.

— Это все, — говорит Отто. — У него ничего больше нет с собой.

И Беранже видит, как длинная белая рука завладевает письмом. На указательном пальце видно кольцо с темным камнем. «Кто он?» — спрашивает он у себя, пытаясь рассмотреть того, кто стоит у него за спиной. Но тотчас же ощущает, как с большей силой надавили на нож, и вновь замирает.

— Рекомендательное письмо к нашему дорогому Папусу. Определенно, месье Соньер, вы располагаете мощной поддержкой.

— Кто вы? — слабо артикулирует Беранже.

— Да я друг, который вам желает только всего самого хорошего! Вы в этом сомневаетесь? Как и другие, как и Сион, я рассчитываю на наши привилегированные отношения. Где манускрипты?

— В руках у Сиона, — отвечает Беранже.

— Это мне кажется логичным. Но в таком случае, их вам вернут вместе с ключами, открывающими священные врата. Мы терпеливы, мы подождем и снова вернемся. Понятно, месье Соньер?

Что-то тяжелое застывает на коже его лица и начинает давить на щеку, как будто хочет заставить его ответить. Беранже догадывается, что это рукоятка трости, так как кусок эбенового ствола загораживает ему вид.

— Я вижу, что мы имеем дело со своенравным человеком, — продолжает голос. — Это хорошо, месье Соньер, мы постараемся укротить ваш норов в нужный момент. А пока вы останетесь без движения секунд на двадцать, пока мы не скроемся из виду. И не забывайте: на вас будет направлен револьвер до тех пор, пока мы не скроемся. Итак, никакого героизма. Прочтите лучше «Отче наш», это вам напомнит об обязанностях священника.

Нажим тростью прекращается. В течение короткого мига, когда ее приподняли, Беранже успевает разглядеть рукоятку: вырезанная в бронзе волчья голова. Человек с волчьей головой!

Когда он поднимается с земли, они уже исчезли в ночи. Воздух свистит у него в ноздрях, пока он наполняет свои легкие.

— Пошли вы к черту! — говорит он громко, прежде чем пошатнуться.

Он опирается о стену дома. Острая мысль пронзает его оцепеневший от усталости и холода мозг: «Вот чего это стоит тем, кто предает Господа. Что с тобой теперь станет, с тобой, который решил поэкспериментировать с земными страданиями?»

— Я ничего не выбирал! — кричит он, как если бы эта мысль не была его собственной.

К его отчаянию примешивается чувство горечи и гнева. Он слишком опустошен, слишком одурманен, чтобы быть на высоте своих противоречий. Боязнь Бога, боязнь людей. Любовь к Богу, любовь к людям. Послушание и протест. Прощение и мщение. Целомудрие и похотливость. Его душа отказывается перейти из одной жизни в другую, в то время как тело уже перебралось в нее и скользит по направлению к опасным вещам, которые заставляет сверкать великий искуситель.

Он снова принялся идти. Где он? К окружающим теням прибавляются тяжелые клубы тумана, который привлекает к себе целую вереницу призраков. Он бросает испуганные взгляды вокруг себя, слушая, как умирает отзвук его шагов. Вдруг он замечает голову в шапочке, как у индейцев.

— Эй! — зовет он, прежде чем видение не растаяло в ночи.

Голова застывает. Два маленьких подозрительных и жестких глаза пробегают по нему, потом смягчаются, когда замечают одеяние священника сквозь рассеивающийся туман.

— Вы напугали меня, отец мой.

Беранже видит, что это пожилая женщина, одетая в старую накидку, которая спадает с ее плеч до ног и волочится в ручейке. Холщовая сумка, висящая у нее на плечах, дополняет ее наряд, но аббат не видит ничего, за исключением серых и жалких рук, которые без конца раскрываются и закрываются над кучей отбросов, хватая там и сям очистку, кость, застывшие на холоде остатки похлебки.

— Надо ж кушать, не правда ли! — говорит она, засовывая в свою сумку то, что напоминает огрызок яблока.

Жалость охватывает сердце Беранже, и все его смятение исчезает перед этим бедным созданием.

— Я вижу, как вы идете, кюре. Никакой милостыни, пожалуйста! У нас так заведено здесь питаться со времен Империи… Проходите своей дорогой!

— Я заблудился.

— И куда вы идете?

— В Сен-Сюльпис.

— Это искать в поле ветра. Надо взять по левую руку, пройти тысячу пятьсот шагов, и вы попадете к старой голубятне, а оттуда недалеко.

— Спасибо, большое спасибо… Я буду молиться за вас.

— Я уж давно позабыла молитвы, уходите теперь, — говорит она с безразличием, которое показывает, сколь мало она беспокоится о том, какое впечатление производит.

Беранже уходит с опущенной головой, бесполезный, побежденный в своей вере и идеализме, которым он себя посвятил. В этот миг он чувствует, что его душа соскальзывает на другую сторону жизни, его жизни священника, и зыбкий мир людей принимает его к себе.

«Я ничего не выбирал», — опять говорит он, но сердце его сжимается: нет смысла лгать самому себе…

Глава 13

На следующий день…

— На вас это великолепно сидит! Двигайтесь с большей мягкостью, будьте менее напряженным…

Сначала это были две минуты ужасной стесненности и неудобства. Беранже кажется, что на нем жесткий панцирь. Потом он увлажняет свои сухие губы кончиком языка и издает странный звук. Он понимает, что это смех. Это же он сам в зеркале! Его руки двигаются, он трогает этот вечерний наряд, который для него взял напрокат Ане. И им снова овладевает этот нервный смех, он сотрясает все его тело в сильных приступах.

— Вам нравится, не так ли?

Ане смеется в свою очередь, удивленный этим чудесным превращением. Кто бы смог узнать аббата Соньера в этом костюме? Его взгляд следует за линией мощных плеч, которые выделяются благодаря покрою пиджака, зауженного на талии и закругляющегося внизу наподобие фрака.

— Вы самый элегантный мужчина в Париже.

— Вы так считаете? Не кажется ли вам, что я выгляжу нелепо, вырядившись подобным образом?

— Похож ли я на человека, который склонен преувеличивать? Посмотрите, как этот костюм утоньшает вашу фигуру, позволяя безболезненно существовать восхитительным пропорциям вашего тела.

Беранже не кажется убежденным. Его правая рука погружается в карман брюк, и он пытается приосаниться. Несмотря на наполняющую сознание радость, его собственное отображение пугает его странным образом. В его отражении, отражении незнакомца, в чьих темных глазах слабо виднеется отблеск плохо затушенных головешек, есть что-то дьявольское. Неужели он настолько изменился за прошедшие двадцать четыре часа? Его глаза и волосы кажутся ему еще более черными, нос — с чуть более видной горбинкой, губы — более чувственными, цвет кожи — более коричневым, конечности — более длинными и тонкими. Он смотрит на себя в профиль, со спины, спереди, поправляет узелок на белой шелковой ленточке, повязанной вокруг поднятого воротничка белой рубашки, проводит рукой по лицу и коротким волосам. Его пальцы напрасно пытаются снова обнаружить священника под этой кожей, но новая маска выглядит солидно, столь солидно, что он признает:

— Вы правы, мне кажется, что я буду сам себе нравиться.

— А почему у вас не должно быть права показать свою индивидуальность публике? Днем церковная роба, а вечером костюм. Если бы вы не поступали так, то испытали бы чувство неудовлетворенности, а я не верю, что оно способно принести пользу. Помилуйте, вам надо покончить раз и навсегда с этим неприятным ощущением, что вы предаете Церковь, костюм не способен исправить ваше положение. Вы осознаете себя священником, вы преисполнены Богом, и этого вполне достаточно, чтобы простить себе маленький грех, который вы собираетесь совершить.

— Я собираюсь совершить грех?

— Идя на спектакль «Кармен».

— Это до такой степени непристойно?

— Так говорят…

— Искусство никогда не было непристойным! — резко произносит голос, который они тотчас оба узнают.

— Эмиль! — восклицает Ане. — Ты был здесь.

— Нет, но я как раз вовремя поспел, чтобы разоружить ваш конформизм, дядюшка. Существуют музыкальные произведения, застрахованные от времени, как наша вера способна пережить все революции, потому что ее выражение ощущаешь всем своим нутром. «Кармен» принадлежит к таким. «Кармен» прославляет любовь, и Бизе делает ее вечной. Не в этом ли кроется послание Христа?

— Эмиль! Прошу тебя, взвешивай свои слова.

— Простите меня, дядя, но я считаю своим долгом выступить защитником всех тех, кто создает такие прекрасные вещи, как «Кармен».

— Пусть будет по-твоему, я прощаю тебя, но не примешивай никогда более имя Господа к произведениям, за которые я не могу поручиться. Это только усилит мою боль и гнев. Тебе бы следовало лучше задернуть занавес на этом споре и похвалить нашего друга за элегантность.

— Все мои поздравления, Соньер, вы достойны, чтобы предстать в гостиных у Ротшильдов.

Несмотря на ледяной тон комплимента, Беранже улыбается самым загадочным в мире образом, как будто хочет этим сказать: «Вы больше на меня не производите впечатления, Оффэ». И оба мужчины измеряют друг друга взглядами, один — осознающий свои новые возможности, другой — поддающийся превратному желанию узнать, как этот переодетый священник будет губить себя.

— Произошедшее изменение просто великолепно, — говорит Оффэ более мягким голосом, — я бы никогда не подумал, что оно может быть таким быстрым.

— Это всего лишь состояние ума, — отвечает Беранже. — Я быстро понимаю и быстро приспосабливаюсь. Подобное поведение необходимо всякому, кто выступает наставником по поводу вкуса среди равных себе. А сегодня вечером равные мне решили показать меня парижанам в качестве парижанина.

— У вас есть чувство юмора, Соньер, и я надеюсь, что это не единичное проявление вашего ума, в противном случае ваши равные были бы очень разочарованы.

— Ах, этот туманный диалог, — резко обрывает их Ане, — он не позволит вам выиграть время. Если вы сейчас же не отправитесь, то пропустите начало первого акта.

— Мы уходим, уходим, дядя. Мне не терпится поскорее узнать, сохранились ли у нашего друга некоторые предубеждения и сентиментальность, свойственная классу крестьян.

На этот раз словесная атака воспринимается Беранже как оскорбление, но он берет себя в руки, понимая, что Оффэ нарочно провоцирует его.

На протяжении всего пути они почти не общались, и Беранже попытался казаться безразличным к тому, что монах молчит. Он умолчал о своей встрече с человеком с волчьей головой, пытаясь скорее понять, почему Оффэ стал вдруг выказывать ему столько враждебности, и временами сожалея о том, что находится рядом с ним по пути к неизвестному.

Перед «Опера-Комик» Беранже вдруг ощущает тревогу, как ребенок, боящийся темноты. Широко раскрытые двери распахнуты на улицу, запруженную транспортом, который полностью отчаявшийся регулировщик пытается заставить свернуть на прилегающие улицы, но кучера, продрогшие от холода, остаются глухими к его сетованиям.

В холле зрители передвигаются в сиянии электрических ламп, направляясь к кассам, в гардероб, к билетершам, одетым в черное, которые предлагают им программку за пять су. Цилиндры, накидки, капоры и пальто переходят из рук в руки; женщины вдруг предстают в своих вечерних платьях с пышными рукавами, с приколотыми розами у одних и с жемчугами у других. Беранже неловко передвигается среди этих шелков, атласов и бархатов, ведомый Оффэ, который иногда приветствует какого-либо знакомого и прокладывает себе путь среди всех этих пышных туалетов. Беранже старается не наступить на драгоценные шлейфы, начинающиеся снизу от огромного выреза на спинах красавиц и спадающие до самого красного ковра, ведущего к оркестровой яме. Его глаза бегло скользят по белым шеям, на которые спадают белокурые, каштановые и рыжие кудряшки, теряются в плоских шиньонах, украшенных тонкими перьями и искусственными венками, возвращаются снова к гладким спинам, опускаются еще ниже и незаметно задерживаются на живом изломе талии.

— У нас места в двенадцатом ряду, посередине, два прекрасных места, которые позволят нам полностью насладиться спектаклем, — вдруг принимается объяснять Оффэ.

— Надеюсь, — отвечает, не задумываясь, Беранже, немного обеспокоенный совсем другим зрелищем: молодая женщина со светло-рыжими волосами, с пышной грудью молочного цвета, на чьем прекрасном волевом лице вырисовываются восхитительные ямочки в те моменты, когда она улыбается своим близким поклонникам. Она ускользает под руку с худым и сгорбленным цербером в направлении авансцены, а мужчины почтительно кланяются, и только видно, как трясутся в едином порыве черные крылья их фраков. Беранже замечает, как с их губ срываются вздохи.

— Это божественная Эмма Кальве, — шепчет Оффэ, сам находящийся под впечатлением от разыгравшейся сцены. — Она будет сегодня вечером нашей Кармен.

— А мужчина, сопровождавший ее, это ее супруг?

— Это Людовик Алеви, ее либреттист; мадам Кальве не замужем. Насколько мне известно, ее двумя любовниками в данный момент являются художник Анри Кэн и писатель-оккультист Жюль Буа[30].

— Мне незнакомы эти имена.

— Первый — это плодовитый художник, который любит парижанок и их безвкусные побрякушки, он великолепный конферансье, талантливый либреттист, поэт, полный изящности, собиратель роз, обращенный в еврейскую религию. Второй является марсельцем, который пишет метафизические труды, эссе, романы, театральные пьесы, статьи в газете «Время», он увлекается, между прочим, демонологией и индуистской мыслью. Вы удовлетворены?

— Скорее дезориентирован. Глядя на нее… как бы это сказать?

— Не пугайтесь слов!

— Такая красивая, такая совершенная, с открытым юношеским взглядом, нельзя было бы и подумать даже, что у нее такие странные вкусы.

— Видно, что вы ее не знаете, Соньер. Оставьте эту наивность; мне неприятно думать, что вы неспособны оценить ее, увидеть ее насквозь. Это никак не увязывается с тем мнением, которое сложилось у меня по поводу вашей интуиции. Эмма Кальве, несомненно, обладает тем, что Бог, создавая ее, дал своему творению, но она гораздо больше, чем прекрасная картинка, лишенная значения, она воскрешает воспоминание о Еве, первой женщине рода людского, искусительнице, которое мы бережно храним в наших мужских сердцах.

Беранже впадает в длительное молчание, глухо пережевывая реплику, которая не может прорваться сквозь его губы: «Вы защищаете ее так, словно сами были ее любовником!» Однако он по-настоящему не верит, что она достигнет нужного результата. Существует слишком много различий между этим утверждением и реальностью. Несмотря на свою самодостаточность и явное знание житейских мелочей, Оффэ, вероятно, никогда не спал ни с одной женщиной. Что не исключает желаний, даже если они находятся в латентном состоянии, заглушенных суровостью и напряжением возвышенного ума, обращенного к возвышенным материям… «Так как интеллектуальное бегство является самым верным путем, чтобы избежать любовных сетей», — заключает Беранже, опускаясь в свое кресло. Полностью поглощенный своими мыслями, он не замечает настойчивости, с которой на него смотрит высокий мужчина, сидящий на три ряда ближе, чем они.

Зал вокруг них заполняется. Звонкий гул тысячи шушукающихся голосов усиливается, разрываемый лишь внезапным призывом скрипки, продырявливаемый назойливыми аккордами кларнета, поддерживаемый неопределенными медленными нотами виолончелей. В оркестровой яме движение, дирижер концентрируется и внимательно наблюдает за своей командой. Огни гаснут один за другим, и вместе с наступающим полумраком умирают звуки голосов, вплоть до момента, когда прозвучат три удара.

Беранже сдерживает дыхание. Первые такты прелюдии заставили его вздрогнуть. Занавес поднимается над кишащей толпой, которая движется на месте взад и вперед, в то время как солдаты — ему кажется, что он узнал в них драгунов, — произносят бессвязные реплики. Потом он ощущает, как великолепные тонкие звуки оркестра наполняют его радостью, возвещая о нерешительном вступлении Микаэлы. Беранже тоже окунается в мечту. Хор детей, хор работниц табачной фабрики, он ощущает себя вместе с ними, от них ликуют все его чувства. Потом он вдруг каменеет, очарованный сверкающим взглядом Кармен. Эмма Кальве только что вышла на сцену. На ней юбка вишневого цвета, зеленая шаль, желтая блузка и красный гребешок в волосах. Она движется сквозь толпу заискивающих воздыхателей, и Беранже не замечает больше никого, кроме нее. Это для него она поет Хабанеру… «Любовь — это мятежная птица…» Чарующий голос усиливается, уносит его к жестокой и патетической судьбе… «Остерегайся», — повторяет хор, но он не слышит хор, он слушает Кармен… Кармен! Кармен! Она заполняет его сердце. Она всячески опьяняет его. Она всячески обнадеживает его. И когда она бросает роковой цветок, его получает не дон Хосе, а он, Беранже, бедный священник из Разеса.

Первый акт закончился, а он сидит, изнемогая, в своем кресле. Он ничего не понял из объяснений Оффэ. Акт II… Акт III… Акт IV. Кармен увлекает его все дальше и дальше, он уже ее любовник, он тореадор Эскамильо, он дон Хосе, в порыве сильного раздражения он вонзает в нее кинжал. «Нет», — чуть было не крикнул он во время сцены развязки.

Внезапно занавес опускается. В зале слышны только крики «виват!» и аплодисменты. На сцену вызывают Кальве, ее имя скандируют и топчут ногами об пол. В свою очередь Беранже взывает к ней голосом, все еще переполненным эмоциями; он стучит кулаком по креслу впереди себя, набирается храбрости, встает и соревнуется со своим соседом, кто из них громче прокричит имя дивы.

Беранже замирает: занавес раскрывается. Она стоит там, благодарит всех своих поклонников. Она посылает поцелуи, выходит вперед легким грациозным движением и останавливается у края оркестровой ямы, наклоняется, чтобы подобрать букеты, которые дождем сыплются на сцену. Затаив дыхание, он пожирает ее глазами.

— Уходим, — говорит Оффэ, дергая его за руку.

— Подождите… Еще минутку.

— Я говорил вам, что она не такая, как все женщины. Идемте!

— Позвольте мне оказать ей почтение, — отвечает Беранже, аплодируя изо всех сил и крича «браво!»

— У вас еще будет полно времени это сделать. Мы направляемся к Дебюсси, она туда тоже приглашена. Вам ее представят.

— Что это еще за новая блажь? Почему вы мне ничего не сказали об этом?

— Чисто парижская блажь. Я хотел вам сделать сюрприз. Не отвечает ли она вашим сокровенным помыслам?

На площади Бойельдье фиакры берутся штурмом. Кучера раздают всем по кругу целый набор ругательств, которые они считают необходимым подкрепить ударами хлыста. Повсюду вокруг руки попрошаек медленно раскачиваются перед розовыми лицами дам с накинутыми капюшонами, неотступно преследуют буржуа, одетых в мешковатую теплую одежду, дерутся из-за брошенных со скучающим видом медных монеток и снова прячутся в лохмотья, набитые бумагой от газет, кусками шерсти и всякой мерзостью. Первому встречному с лицом, посиневшим от холода, Беранже подает милостыню, и так как другие тут же возникают со всех сторон, он опустошает свои карманы, с обычной своей душевной добротой, как если бы его спасение зависело от этой расточительности.

— В таком темпе вы закончите, как они, — иронизирует Оффэ.

— Что же вы тогда за монах? — бросает Беранже раздражительным тоном.

— Реалист, мой дорогой, реалист, который не переживает в данный момент кризис сознания… Мне было бы легко искупить все мои грехи так же, как это делаете вы…

— На что вы этим намекаете?

— Что это не лучший способ, чтобы быть достойным царствия Господня…

— В нашей религии милосердие является состраданием, а не иллюзией; оно является одной из форм любви.

— Ах, любовь! Вот что служит источником вашей веры!

— Не прогневайтесь, Оффэ! Любовь, однажды возникшая, как сияние, стремится к распространению, разветвляясь и принимая новые формы, в зависимости от форм человеческих взаимоотношений, в которые она вступает. Это поток, движущийся уступами, который стремится все заполнить и затопить. Это путь, который нам указывает Иисус. По этому пути я пытаюсь идти. По нему должны следовать эти бедные люди.

— Вы хорошо проповедуете слово божье, Соньер, но вы никогда не заставите меня поверить в то, что путь, ваш путь, так же чист, как вы это утверждаете… Загляните-ка получше в самого себя… Загляните без стыда!

— Чего вы добиваетесь? Чего вы хотите от меня?

— Ничего… Еще ничего… Извините меня. Кучер! Кучер! Сюда. Лондонская улица, дом 42.

— Идет, садитесь.

Им требуется уйма времени, чтобы пересечь бульвар Итальянцев, где царит большой беспорядок, вызванный уличной певичкой, которая, взгромоздясь на соломенный стул на углу улицы Шоссе-д’Антен, привлекает многочисленную толпу зевак. Она поет о любви, о любви, которая так преследует Беранже, о любви, которую он хотел бы оправдать, о любви, которая часто принимает неожиданную форму греха.

Дом 42 по Лондонской улице. «Кто этот Дебюсси?» — думает Беранже, взбираясь вверх по ступенькам, ведущим к квартире таинственного обитателя этих мест. Место плохо освещено и полно пыли, фрагменты лепнины бегут вдоль стен, чтобы привести в заблуждение посетителей, направляющихся на три первых этажа, но за их пределами лепнина исчезает, оставляя место зеленоватой краске, потрескавшейся и вздувшейся. Здание потеряло свой буржуазный облик, и запахи объедков смешиваются с едва уловимым привкусом плесени, который, как кажется Беранже, исходит от ковра, изъеденного годами и молью.

Всевозможные плохие впечатления охватывают его. Это приглашение, сделанное в последний момент, все больше и больше раздражает его. И неприятная манера Оффэ держать себя начинает серьезно распалять его.

«Я дурак! Почему у меня нет сил выбраться из этого абсурдного положения? Я есть! Я иду! Я бегу туда, куда мне велят идти. Аминь! Я веду себя, словно крестьянин, который только что попал в столицу. Мне так легко было бы свернуть шею этому монаху и вырвать у него правду. Оставьте меня, Оффэ! Оставь себе манускрипты, я не хочу быть вещью в руках Сиона, я не хочу закончить жизнь молчуном, богатым и проклятым!»

Однако он продолжает подниматься вверх, глаза его устремлены на каблуки монаха, и, когда резкий звонок начинает прорезать тишину здания, похожий на звук бьющихся стаканов, пробуждая его сознание, и изгрызенная червяками дверь открывается, Беранже забывает обо всех своих горьких воспоминаниях, мгновенно покоренный очаровательным созданием с зелеными глазами, которое предстает перед ними.

— Эмиль! Как я рада снова видеть тебя!

И она звонко целует его два раза в щеки. Оффэ, забывая обо всех приличиях, явно охвачен порывом нежности. Он берет Беранже за плечо и представляет его:

— Мой друг и священник, Беранже Соньер. Беранже, вот муза нашего великого композитора: Габриэль Дюпон.

— Зовите меня Габи! — говорит она, смеясь, тогда как он пожимает ее руку. — Входите же быстрей! На лестничной площадке так холодно… Клод! Клод! Пришел Эмиль.

И она подталкивает их в направлении того, что похоже на гостиную, где находятся трое мужчин и одна женщина. Все четверо сидят в креслах другой эпохи, сдвинутых полукругом перед живыми потрескивающими языками пламени камина. Один из них, худой брюнет с козлиной бородкой и усами, тотчас же встает и встречает пришедших. Под его выступающими надбровными дугами Беранже замечает глаза с мечтательным выражением, неподвижность которых поражает его.

— Клод Дебюсси, — говорит он, тепло пожимая ему руку.

— Беранже Соньер.

Представления продолжаются: Пьер Луи, молодой человек с узким лицом, снабженным большим носом; Анри Готье-Виллар, прозываемый Вилли; Эрнест Шоссон, с бородой такой же черной, как кусочек угля; и Камилла Клодель, молодая женщина ошеломляющей красоты, но одновременно грустная и хрупкая.

За разговорами, сопровождаемыми коньяком и ромом, Беранже узнает, что Пьер является поэтом, а Камилла скульптором. Камилла, чей чарующий взгляд голубых глаз, кажется, теряется на ужасном ковре, изображающем портреты Сади Карно в окружении малиновок и воробьев.

— Что с тобой, Камилла? — вдруг спрашивает Дебюсси, беря ее за руки. — Неужели эта ужасная «Клото» мучает тебя до такой степени?

— Вам прекрасно известно, откуда идут мои мучения.

Это ты, это вы, эта «Клото», ее мучения… Беранже кажется, что он присутствует на греческой драме. Он не знает, что эти двое раньше любили друг друга и, может быть, еще любят друг друга. Он слушает их, не понимая. Камилла бледнеет. Камилла оказалась здесь случайно. Она пришла против своей воли, влекомая Вилли, который вырвал ее из мастерской, оторвал от эскизов, от этого гипсового призрака, каковым является «Клото». Она не видела больше Клода с самого их расставания. Сколько времени! Сколько бурь! Он здесь, перед ней, все такой же застенчивый, но ей не удается отделаться от тени Родена, который бросает между ними темную вуаль, Роден, ее огромная любовь. Ей остаются только руки, чтобы передать свою страсть, эту огромную душевную боль. Появляются «Вальс» и «Клото». И все ощущают трагедию этой женщины, которая потихоньку сходит с ума.

— Вот наши гении! — восклицает Вилли. — Завтра весь мир будет восхищаться их творениями, а они оплакивают свою любовь, подобно белошвейке и столяру.

— Мир, говоришь ты, — восклицает Дебюсси. — Но миру наплевать на нашу гениальность. Мир предпочитает Вагнера и Родена. Что, в общем-то, немалое зло, так как это настоящие творцы. Что сказать по поводу его увлечения лирическим вздором «Вертера»[31] или о его благосклонности к Гюставу Шарпантье, этому музыканту из пивнушки, который льет в наши уши свою демократическую дешевку. Мир вместе со своим конформизмом растопчет нас. Мир раздавит Камиллу, потому что она женщина.

— Тебя понесло, Клод, — спокойно констатирует Пьер Луи. — Правда гораздо проще. Люди не всегда умеют различать красоту во всех ее проявлениях, но наступит однажды день, когда один из них воскликнет: «Это великолепно!» Тогда все изменится, так как красота скинет с себя покрывало и будет вечной. Сегодня мир многосложен, он непристоен и низок. Завтра в искусстве он будет одним целым, и именно нам, поэтам, писателям, музыкантам, художникам и скульпторам, принадлежит тяжелое исключительное право приготовить завтрашний день. Не может ничего быть между настоящим и будущим, ни компромиссов, ни возможного нейтралитета… Мир не любит слабых. Что вы об этом думаете, месье?

Вопрос, обращенный к Беранже, застигает его врасплох, однако его натренированный риторикой ум находит выход:

— Мир не любит слабых, а Бог отворачивается от сильных. Завтра принадлежит тому, кто любит, — вот что я об этом думаю. И, после всего, быть сильным, быть слабым — на самом ли деле это столь существенное различие? Разве у всех людей не одни и те же проблемы и эмоции? А искусство, не рождается ли оно от эмоции? Мы все являемся творцами, способными созидать, но для некоторых процесс творения — это словно камень, брошенный в воду, концентрические круги, которые вызывает его падение, и колыхание опавшей листвы на ее возмущенной поверхности. В то же время для других этот процесс творения подобен симфонии, опере, живописи, театру, роману. Это область, касающаяся глубокой сущности человеческого существа. А здесь не существует компромиссов, потому что каждый поступает в соответствии со своими средствами и своей восприимчивостью. В этом смысле вы правы, но лишь только в этом смысле.

— В ваших словах правда, месье, — говорит Дебюсси, вставая. — Эмиль высказал много похвал в ваш адрес, и я вижу, что они обоснованны. Пойдемте со мной, и вы тоже, Эмиль. Мне кажется, что вам будет приятно познакомиться с пьесой «Пелеас и Мелисанда» Мориса Метерлинка, которую я перелагаю на музыку.

Дебюсси ведет их в свой рабочий кабинет, узкую комнату, где он смог поставить свое пианино, перевезенное с большим трудом из его комнаты на Берлинской улице. Родители практически изгнали композитора оттуда, считая бесталанным, несмотря на поддержку его друга короля Понятовского, который попытался заставить исполнять его произведения во время больших симфонических концертов, даваемых американцами Антоном Сейдлом и Вальтером Дамрошем, известными дирижерами в Нью-Йорке.

Он осторожно притворяет дверь, выглядывая предварительно в коридор, указывает им на колченогий диван, где валяются всякие партитуры, и устраивается на табурете, повернувшись спиной к роялю, на котором единственная лампа, покрытая квадратным куском атласа, отбрасывает оранжевое пятно.

— Эта меблированная квартира не слишком роскошна, но это все, что я могу себе позволить в данный момент, — говорит он. — Месье Соньер, возьмите лежащее перед вами либретто, там, на маленьком столике, и притворитесь, что читаете его.

— Пардон? — удивляется Беранже.

— Делайте, что вам говорят, — приказывает Оффэ.

«Лучше выглядеть простаком, нежели мудрецом, — говорит себе Беранже, беря либретто. — Посмотрим, куда они клонят».

— «Пелеас и Мелисанда», которые находятся у вас в руках, всего лишь предлог. Мне нужно было побеседовать с вами вдали от любопытных ушей.

— Слушаю вас, — недовольно говорит Беранже.

— Помягче, друг мой, мы не такие опасные, как те, кто напал на вас прошлой ночью, но мы можем такими стать.

— Вы из Сиона?

— Не произносите никогда это имя!

— Так вы оттуда?

— В какой-то мере.

— Я хочу получить ясный ответ.

— Да.

— Откуда вам стало известно, что на меня напали?

— У нас есть доносчик в рядах наших врагов.

— А что бы произошло, если бы ваши враги уничтожили меня?

— Нам бы потребовалось какое-то время, но мы бы добились вашей замены в Ренн-ле-Шато кем-нибудь, преданным нашему делу.

— Епископство в сговоре с вами?!

— У нас много друзей в католической и романской Церквях.

— Что означает «наше дело»?

— Для вас это означает могущество и золото, этого достаточно, не правда ли? Оффэ и другие наблюдали за вами какое-то время, отслеживали ваши реакции. Мы вас сознательно провоцировали, ставили в скабрезные ситуации, и это с самого вашего приезда в Ренн-ле-Шато. Мы вас хорошо знаем, Соньер, даже больше, чем вы можете себе это представить. Согласитесь помочь нам теперь!

— С самого этого момента?

— Вы сейчас поклянетесь на этой Библии, что никогда не предадите наш договор.

Дебюсси вытаскивает Библию из стопки книг и кладет ее перед его глазами. Это старая Библия, совсем обтрепанная по углам, с крестом, вытесненным на потемневшей от времени коже, и двумя наполовину стершимися золотыми буквами: альфой и омегой, началом и концом. Два символа, над которыми стоит поразмышлять. Беранже смотрит по очереди на Оффэ и Дебюсси. Дикая решимость делает их лица суровыми.

Последнее искушение. Беранже вновь опускает свои глаза на священную книгу. В глубине своей души он улавливает слабый, но никогда не прекращающийся призыв Бога. Он сможет преступить рамки закона, если захочет. Он может породить собственный эгрегор и подчинить его своему тщеславию. Могущество, но какое могущество? Он снова видит свою деревню, свою жалкую церковь, эту нищету, которая свирепствует сезон за сезоном, год за годом. Он видит себя постаревшим, уставшим, лишенным средств в конце своей жизни; единственное, что у него осталось, это три обета: послушания, целомудрия и бедности.

— Клянусь соблюдать наш договор.

— Вы об этом не пожалеете, — говорит Дебюсси. — Как только Оффэ даст вам ключ к двери, вы будете действовать.

— О какой двери идет речь?

— Это вам предстоит обнаружить ее в Разесе. Мы лишь знаем, что она находится под охраной. Катары знают ее секрет; она ведет к сокровищам вестготов и к чему-то очень необычному, чья сущность нам неизвестна.

Беранже вздрагивает. Вестготы, расхитители богатств Рима. Получается, что они доставили все военные трофеи из империи в Тулузу. Это огромное богатство, которое хранилось в храмах Вечного города. Галлы, англы, парты, египтяне, нубийцы, евреи — все поверженные народы были лишены золота, своих реликвий, священных и магических предметов. Он думает о Ковчеге Бет-Анна, о существовании которого ему поведал Илья.

— Аббат Будэ вам поможет.

Это последние слова в их беседе. Дверь отворяется, и Габи вскрикивает:

— Но что вы делаете? Все еще обсуждаете пьесу? Пойдемте же в гостиную, наши друзья только что пришли.

— Мы идем за тобой. Месье Соньер смог пробежать первый акт, он думает, что в этом тексте содержится много гуманности и символов.

— Тогда месье Соньер достоин, чтобы стать членом нашего кружка, — говорит, смеясь, красавица Габриэль, делая реверанс Беранже.

Салон полон народу. Повсюду чувствуется веселая неразбериха и дым сигарет; стаканы наполняются, и фуа гра, круглый, коричневый и нашпигованный трюфелями черного эбенового цвета, переходит из рук в руки вместе с серебряным подносом, на краях которого громоздятся маленькие квадратики золотистого хлеба.

— У кого возникла такая замечательная идея придти сюда с этим чудом? — выкрикивает Дебюсси.

— У меня, — отвечает какой-то голос, чей приятный тембр отрывает Беранже от его занятий.

И там, между Камиллой и каким-то незнакомцем, истинная красавица, прикрытая своим простым черным платьем и зеленой шалью, той же самой, что была на ней на сцене, стоит Эмма Кальве. Это иллюзия или же переодетая Кармен? Колени Беранже подгибаются. Он ищет местечко в стороне от всех и находит себе укрытие на табурете, закрытом листьями пышно разросшегося растения. Перед ним все смеются, едят, пьют, не заботясь ни о чем другом, как только приятно провести время. Некоторые толпятся вокруг дивы.

Он завидует им, всем и каждому в отдельности, всем, кто обменивается шутками с ней. Она бесконечно притягивает его к себе. И, однако, между ними существует значительное расстояние, невидимая стена. Вдруг шаль спадает с ее плеч, и она предстает сияющей и величественной. Ее прекрасное лицо озаряется, она улыбается незнакомцу, который подхватил шаль, потом подходит ближе к камину и склоняется, раскрыв руки к языкам пламени, подставляя свою белую полную плоть рыжеватому трепещущему свету.

Беранже видит, как по коже Эммы пробегает озноб. На какой-то миг она закрывает глаза и с наслаждением потягивается. И чем больше он сопротивляется, тем больше притягательная сила дивы порабощает его, завладевает его чувствами и опьяняет, одновременно делая ревнивым, так как незнакомец тоже смотрит на затылок женщины, стоящей возле огня.

— Почему вы стоите в стороне?

Голос Эмиля доносится до него как из глубины тоннеля. Беранже, кажется, только сейчас заметил монаха и его два бокала шампанского.

— Возьмите и выпейте, — продолжает Эмиль, — это придаст вам немного храбрости. Вы желаете знать причину очарования Кармен, ответ на то обещание, которое выражает собой дьявольская красота. Ответ вот он, прямо перед вами. Пойдемте со мной, я вас представлю.

Беранже смотрит на Эмиля с недоверием. Он недоволен и немного стыдится, что попался в ловушку, как молодой послушник, который смотрит на женщину в церкви и вызывает иронию своего духовного наставника.

— Я пью за наше здоровье, — отвечает он, беря бокал. — Я никогда не пытался сопротивляться тому, что мне казалось неизбежным. В этом заключается секрет всякого длительного успеха. Представьте же меня, раз уж вы мне кажетесь десницей судьбы.

Для него нет ничего сложнее в данный момент, чем проявить остроумие, но он не хочет подчиниться монаху. Он уверенно смотрит ему в глаза. Монах смущен, светившееся в его зрачках желание посмеяться исчезло. Необычное чувство уважения охватывает его, и он предается потоку своих мыслей: Беранже отличается от того мнения, которое у них сложилось по его поводу. Действительно ли он уязвим? Не куют ли они меч, который их же и поразит? А если он агент иоаннитов? Но он встряхивает головой и увлекает аббата за руку.

Эмма отошла от камина. Все еще сопровождаемая незнакомцем, она втиснулась на диван между Вилли и элегантным мужчиной, которого она называет «мой дорогой Жан». Когда Оффэ и Беранже присоединяются к ним, она чуточку медлит, протягивая свою руку аббату.

Их глаза встречаются. Во взгляде Беранже бушуют неудовлетворенные страсти, заблуждения, ошибки и та животная сила, которая так часто пренебрегает душевными порывами. Аббат смотрит в глаза Эммы, таинственные, как поверхность пруда во тьме, полные странного чувства, у которого нет названия. Он наклоняется и целует ее руку.

— Беранже Соньер, к вашим услугам, — говорит он.

— Эмма Кальве.

— Я видел, как вы пели сегодня вечером в «Опера-Комик», вы великолепны.

— Еще один поклонник! — восклицает «дорогой Жан». — Не тратьте себя на похвалы, месье, у нее не будет от этого лучшего мнения о себе.

— Но, дорогой Жан, вам принадлежит право открыть формулу, которая бы смогла заставить поверить меня в мой талант. Не писали ли вы мне: «Очень дорогая подруга, ваша грациозность была восхитительна, волнующа и чувственна. Природа оказалась к вам щедра. Она вас одарила всем: красотой, голосом, в вас ощущается сама жизнь. Однако вы смогли затмить все огни, вы пели и играли так, как рисовал Гойя»[32]. Я хочу еще лучше.

— У вас слишком большой аппетит, моя дорогая, я отдаю свое перо другому… Ну, вот Жюлю, например.

Все взгляды обратились к тому, на кого он только что указал: незнакомец, которого ревнует Беранже, Жюль Буа.

— В конце этого века, — говорит он, — когда мы влачимся с нашими приключениями, нашими страхами, нашими врагами, Эмма озаряет нас нежностью и отвагой. Благодаря ей мы должны черпать энтузиазм, который дает силу писать, рисовать и любить. У нас пропала бы всякая надежда, если бы ей пришлось бросить петь.

— А я запрещаю тебе упоминать об этом фатальном дне, — заходит еще дальше Дебюсси.

Беранже слушает, как мужчины рассыпаются в похвалах. Как его слова «вы были великолепны» кажутся ему пресными по сравнению с их высказываниями. Говорит он или нет, от этого ничего не меняется, между людьми, пленяющими друг друга, существует некий тайный код, который не нуждается в словах, но как постичь его? Эмма, кажется, хочет спастись от его жгучих глаз. Он не осмеливается улыбнуться, испуганный от одной лишь мысли о том, что добьется от нее только холодной снисходительности.

Постепенно в гостиной устанавливается тишина, свидетельствующая об апатии умов, измотанных дискуссиями и усталостью. С ничего не выражающими лицами присутствующие очень внимательно изучают пустой стакан, умирающий огонь, шар с узорами какой-нибудь лампы, символическую композицию Холдера, затерявшуюся на одной из стен. После того как она исчерпала всю жизненную силу своего взгляда на Дебюсси, Камилла с чувством освобождения прокладывает себе путь к входной двери и исчезает. Вилли, Лоис и несколько других следуют ее примеру, завершая церемониал прощаний новыми приглашениями. Вся толпа устремляется на лестницу к улице, с которой до Беранже доносятся ослабевающие звуки шагов и голосов. Он все еще стоит лицом к Эмме, сидящей в одиночестве на диване. Жюль присоединился к Дебюсси в его рабочем кабинете, Габриэль и какая-то женщина в возрасте ведут доверительную беседу под широко раскинувшимся растением, трое мужчин вдруг живо начинают обсуждать процесс по делу Панамы, коррупцию парламентариев и вероятное осуждение бывшего министра общественных работ Байо.

— Вы представляете себе! — восклицает один из них. — Он признался, что получил чек на триста семьдесят пять тысяч франков.

— Он не один из этих «получателей чеков». Достаточно взглянуть на журналистов. Говорят о незаконном присвоении двенадцати миллионов из двадцати двух, выделенных на рекламную кампанию Панамского канала.

И их понесло дальше. Они упоминают об отставке министра Рибо, о предательстве Фрейсине и Лубе, о реванше буланжистов и беспокоящем подъеме рабочего движения. Потом речь снова заходит о деньгах, и они пытаются оценить капиталы магнатов индустрии.

— Вы интересуетесь делами бизнеса, месье? — вдруг резко спрашивает Эмма у Беранже.

— Только делами Церкви, — отвечает он.

— Служащий министерства по делам вероисповеданий или руководитель финансов партии из Рима?

— Ни тот, ни другой, я очень боюсь вас разочаровать… Я всего лишь простой священник из Од.

— Священник! И из департамента Од! Какое счастье, мой сон меня, значит, не обманул.

— Что за сон?

— Прошлой ночью я повстречала соловья, который мне сказал, что я познакомлюсь с одним мужчиной. «Que faria la gracia de nostre Sénher, la gracia de moncor e de mon ama»[33].

— Вы говорите на местном диалекте? — удивляется, невнятно бормоча, Беранже, взволнованный словами Эммы.

— Я родилась в одной из деревушек Авейрона, в Деказвиле…

И она начинает описывать ему свой родной край, их родной край. Она манит его за собой в знакомую обстановку среди ирисов, вербен и базилика, под скалы, которые она украшала пестрой мишурой, придумывая всяческие фантастические истории. Она говорит с ним, как со старым приятелем, доверительно и весело, мешая в своих речах местное наречие и французский язык. У нее очень искренний и откровенный вид, и кажется, что нет в ней ничего таинственного. Беранже не может помешать себе любоваться формой ее рта, движением губ, очаровательной манерой подчеркивать жестом руки какую-либо из рисуемых ею картин.

— …Однако я провела часть своего раннего детства в Испании, где мой отец, предприниматель, занимался работами по обшивке деревом и установке деревянных креплений в шахтах. Может быть, там и родилось мое увлечение пением. Мать часто рассказывает о моем бегстве к цыганам, за которыми я последовала вплоть до их лагеря, где меня и обнаружили после долгих поисков, танцующей и играющей вместе с цыганскими детьми. И эта история всегда оканчивается одной и той же фразой: «Ты начинала уже репетировать „Кармен“».

Она остается неподвижной в течение нескольких секунд, погруженная в свои мысли, в счастливую мечту своего детства, чей роскошный мир только что внезапно раскрылся перед ней. Беранже смотрит, как она вся светится этим вновь обретенным счастьем, и, с каждой новой произнесенной ею фразой, он все больше и больше поддается страсти. Он чувствует, как прилившая кровь пощипывает его лицо, и не может сказать ни одного слова. Он мог бы воспевать красоты Разеса, но как приступить к этому?

Полоска лазурного с серебром сияющего неба над Ренном головокружительно отступает, оттесняемая светом, исходящим от этой женщины.

Эмма затмевает все. Он чувствует, что находится за тысячу лье отсюда. Загадочные слова трех мужчин звучат как бы сами по себе, очень далеко у него за спиной, так далеко, что он воспринимает их как жужжание насекомых. Когда Дебюсси и Буа возвращаются в гостиную, он не слышит, как они приближаются к нему.

— Я вижу, вы нашли себе наперсника, — говорит Жюль замогильным голосом, от которого Эмма замолкает.

Опять он. Беранже разглядывает этого мужчину с женственным молчаливым лицом. В его удлиненных глазах, смотрящих на него с вызовом, кажется, поселилась ночь. Властно Жюль кладет руку на плечо Эммы и говорит ей:

— Надо идти, моя дорогая, и оставить этого господина наедине с его деревенскими добродетелями.

— Жюль, я не позволяю тебе оскорблять этого господина!

— Не этот ли бедный малый является вашим покровителем? — спрашивает Беранже ироничным тоном, сознательно неделикатным.

Жюль ошеломлен этими словами. Эмма изумлена, а Дебюсси, со всем своим ясновидением, свойственным человеку, который в любом споре держится в стороне, роняет спокойным голосом:

— Вежливость, решительно, является очень трудным занятием, когда Эмма оказывается между двух мужчин. Дружба — вот что лучше всего подошло бы вам обоим. Попробуйте же сделать шаг в этом направлении и пожмите друг другу руки. Буду откровенным, я не смогу предсказать вам большого будущего до тех пор, пока вы не помиритесь.

И так как мужчины, кажется, не понимают его, он добавляет:

— Это приказ.

Жюль первым нарушает молчание и протягивает свою руку Беранже, который хватает ее и сильно сжимает. Жюль поворачивает тогда голову к Эмме, и их взгляды сталкиваются. Эмме, конечно же, очень трудно не опускать глаза, не отступать перед этим разъяренным взором. Однако она произносит ясным голосом:

— Такая развязка восхищает меня, месье Соньер. Я уверена, что Жюль согласится пригласить вас на наше заседание завтра вечером, не правда ли, Жюль?

— Да… Конечно, — скрежеща зубами, произносит тот. — Для меня это будет радость — видеть вас в качестве участника на нашем заседании. Скажем, в двадцать один час у меня. Месье Оффэ проводит вас туда. Что вы на это скажете?

— Я охотно принимаю приглашение. До завтра же, божественная, — говорит Беранже, целуя руку Эммы.

— До завтра, дорогой Бро.

Только он один понимает значение этого слова; тот факт, что она сравнивает его с этим гигантом из Прованса, который победил Баку, другого гиганта, командовавшего свирепыми зверями, наполняет его радостью. Он не против того, чтобы вырвать Эмму из рук Жюля, если тот является Баку.

В то время, пока Дебюсси вместе с Габи провожают Эмму и ее ментора, Беранже пытается найти Эмиля. Монах исчез. Трое пытающихся соблюдать приличие и довольно пьяных мужчин спорят: один желает разрушить Эйфелеву башню, другой хочет сохранить ее в современном виде, а третий клянется, что нужно заново сделать ее из стали по методу Тома и Жилкриста. В углу женщина прыскает со смеху, читая книжонку, чье название «Мадемуазель Фифи»[34] незнакомо Беранже.

— Вы хорошо провели время?

Голос Оффэ! Монах вернулся вместе с Дебюсси и Габи. На нем пальто, а шляпу он держит в руке. Его такое обычно бледное лицо налилось краской, как если бы он только что испытал физическую нагрузку.

— Но где вы были? — спрашивает Беранже.

— Искал фиакр. После полуночи на улицах Парижа небезопасно, и я хочу доставить вас к дяде живым. Я узнал, что мы приглашены на заседание к месье Буа завтра вечером, нам надо хорошо отдохнуть, так как это рискует быть очень изматывающим мероприятием.

— Очень изматывающим? Что вы под этим подразумеваете?

— Вы лучше поймете завтра, я предпочитаю ничего вам не говорить. Попрощаемся теперь с нашими друзьями.

Улицы блестят ото льда, а закрытые окна замаскированы инеем; редкие прохожие спешат в те места, где они смогут найти тепло и уют. Фиакр проезжает по белым площадям, на которых пятнами выделяются тени бродяг, тянущих за собой корзинки с тряпьем по направлению к мостам и подворотням. Погруженные в свои мысли и неподвижные, Беранже и Эмиль, кажется, не замечают того, что город предоставлен этим горемыкам, лишенным всякого успокаивающего воспоминания. Они предпочитают медленно погружаться во тьму кабины и предаваться своим мыслям, но не для того, чтобы бежать от страха и стыда, которые бродят вокруг них, а чтобы задать себе вопросы. У одного все вертится вокруг единственного вопроса: «Должен ли я упорствовать в своем страстном преследовании Эммы?» У другого ум выдвигает гипотезы, аргументирует, упорствует в непроходимых местах, отмечает ошибки и успешные шаги, сколь малы бы они ни были, и безуспешно пытается разрешить следующий вопрос: «Что с нами станет, если Соньер не поведет себя так, как мы надеемся?» Без ответа он не может решить свои уравнения. Теперь будущее Приората находится в руках Эммы.

Глава 14

Как только он попадает в квартиру Жюля Буа, что-то холодное внезапно охватывает его, и это ощущение только усиливается, когда он видит женщину, освещенную зеленым шаром, помещенным на голову бронзовой змеи. Зачарованный, Беранже двигается по направлению к ней. Эхмеи, фикусы и сансевиерия раскинули свои листья между ней и аббатом. Зеленая ночь, полная влажных запахов, укрывает сумрачную девушку, чьи глаза светятся из темных впадин орбит. Она смотрит на него так, будто хочет привлечь его своей плотью и завладеть его душой. Фосфоресцирующая тиара освещает ее невероятно выпуклый лоб, по которому ползет гадюка. И в углублении между ее грудями теряется хвост рептилии. Полные груди с четко вырисовывающимися сосками, тяжелый и круглый живот, преувеличенно раздутые формы, тенистые впадины, где Беранже воображает себе тайные и таинственные источники новых недозволенных наслаждений, — все это является призывом к разврату.

— Этот рисунок был выполнен Жаном Дельвилем, другом месье Буа, — говорит Эмиль, который тоже приблизился, чтобы поближе изучить бесстыдное создание. — Она представляет собой «Идола извращенности».

— Змей-искуситель, — шепчет Беранже.

— Это Нахаш, — продолжает Эмиль. — Змея из воплощений и материализаций. Она является внутренней движущей силой, побуждающей к падению, и внешней силой, дающей средства для этого. Посмотрите внимательно на женщину, назовем ее Лилит-дьяволица, не побуждает ли она вас к тому, чтобы окунуться в ад физического мира, для познания науки добра и зла?

Беранже не отвечает. Ему очень хорошо известно, что знание является падением. Он отворачивается и протягивает свою шляпу слуге, который пригласил их пройти в квартиру.

— В этом доме вы увидите другие символистские произведения, — продолжает Эмиль. — В конце этого века люди цепляются за символы, возникшие на горизонте их невзгод. Те, что встретятся вам здесь, пытаются отмежеваться от господствующего реализма.

Беранже идет следом за Оффэ. Длинный коридор приводит их в очень темный зал, где собралось около двадцати мужчин и женщин. Беранже ошеломлен количеством картин, висящих на стенах; от большинства из них ему делается не по себе. Здесь представлены «Юные девушки и смерть» Пювиса де Шаванна, «Идол» Ропса, «Остров мертвых» Бёклина, «Эдип и Сфинкс» Моро и еще многие другие, изображающие химер, богов, отрубленные головы, непристойные тела, цветы и кресты, звезды и треугольники… И под длинным полотном, на котором изображена спящая обнаженная девушка на фоне красного, зеленого и синего пейзажа, какой-то мужчина с неспокойным лицом декламирует поэму Метерлинка:

Quand son époux l’a mise à mort

Elle a poussé trois cris d’effroi.

Au premier cri qu’elle a poussé

Elle a dit le nom de son frère:

Il se réveille et voit passer

Trois colombes aux ailes brisées.

Au second cri qu’elle a poussé

Elle a dit le nom de son père:

Ouvre sa fenêtre a l’instant

Et voit voler trois cygnes en sang.

Au dernier cri qu’elle a poussé

Elle appelle enfin son amant:

Ouvre la porte de son château

Et voit fuir au loin trois corbeaux[35].

Тяжелое молчание следует по окончании поэмы, потом нестройный хор одобрительных реплик раздается среди собравшихся. Беранже различает голос Эммы. Он ищет ее. Молодая женщина кажется изнемогающей в огромном красном кресле, и ее белые руки выделяются на этом пламенном фоне. Совсем рядом с ней, дрожа над круглым столиком, тоненькие языки пламени свечи освещают ее лицо. Она видит его. Его рот открывается в немом призыве, и он улыбается, но, вовремя спохватываясь, трансформирует свою улыбку и хмурит брови в адрес Жюля.

Неразговорчивый молодой человек подходит к ним.

— Ну, вот вы, наконец, — говорит он, обращаясь к Эмилю, совершенно не заботясь о присутствии Беранже. — Мы ждали только вас, чтобы начать…

Потом, оборачиваясь к кругу приглашенных, он просит тишины и представляет Беранже:

— Сегодня вечером нам повезло видеть среди нас священника — аббата Беранже Соньера. Вот он. Пусть он знает, что, призывая пройти через добро и зло, мы приглашаем его на праздник разума, где перемешиваются распутство и свобода, духовное высвобождение и наслаждение, не ограниченное временными рамками. Пусть каждый теперь займет свое место.

Эмма поднялась, чтобы пойти навстречу ему Образуются группы. Она приветствует его и увлекает вслед за пятью мужчинами. Они покидают зал и следуют по коридору, который уходит в глубь этого огромного дома. Беранже чувствует приятное тепло, когда она берет его за руку, чтобы прошептать ему в ухо:

— Что бы ни случилось, будьте непроницаемым и недоступным для всякого рода предрассудков или страхов.

И только сейчас Беранже узнает Илью среди пяти мужчин, которые идут впереди них. Еврей обращает к нему вопросительный взгляд, охваченный беспокойством, которое он пытается скрыть. Удивление и радость; Беранже готовится принять его в свои объятия, но внутренний голос мешает ему сделать это, разум подсказывает, что если он так поступит, то навлечет на их головы большие неприятности. Темные умные глаза его друга благодарят его за это. Беранже изображает что-то вроде легкой улыбки. Их души и умы гармонируют, и они объединяются против этого чего-то странного, что ходит бок о бок с ними. Беранже не в силах назвать это словами.

Беранже снова ощущает пальцы Эммы на своей руке, этот простой контакт вызывает в нем что-то вроде пламенного трепетания. Она указывает ему занять место на одном из семи стульев, расположенных на равных интервалах друг от друга вокруг круглого стола. Комната, в которую они только что попали, без окон. В одном из ее концов Беранже видит что-то вроде прямоугольника, вырезанного в паркете. Отверстие заполнено веществом, похожим на песок, но он не уверен в этом, так как здесь, как и в других помещениях, освещение очень слабое. Вставленные в черные подсвечники огромные свечи распространяют умирающий свет, который трансформирует вещи и живых существ в неясные образы. Прямо перед ним, между двух пурпурных занавесей, сверкает металлическая пластина. Он определяет по выгравированным на ней знакам каббалистический ключ; в соответствии с тем, чему его научил Будэ, ему кажется, что он узнает «ключицу Сатурна», предназначенную для времени тайных обрядов. Двадцать восемь древнееврейских букв и буква H, лежащая на боку, окружают квадрат, содержащий священные слова IEVE, ADNI, IAI, AEHIEH. В этот момент он оценивает всю опасность подобного приключения, его душа оказалась на пути погибели. И пока другие мужчины делают представления, неотступная мысль о смертном грехе обрушивается на него: здесь присутствуют Станисла де Гайта, основатель каббалистического ордена Розы и Креста, Мазере, глава тайного общества «The Order of the Golden Dawn», доктор Жерар Анкос, по прозвищу Папус, Барле, магистр спиритов, и Илья, непрерывно бдящий друг. Друг, который, кажется, напоминает ему о своем последнем совете, данном несколькими месяцами ранее: «Соньер, чтобы вас ни попросили сделать, будьте мягки и ведите себя достойно со всеми; но в социальных взаимоотношениях не давайте никогда возможности поглотить себя, выходите из всех кружков, где у вас не будет хоть какой-нибудь инициативы».

Беранже подавляет в себе чувство горечи: до настоящего момента у него никогда не было инициативы, и он всегда позволял поглотить себя. Пойманный в ловушку своими амбициями, пойманный в западню женщинами. Амбиции, не являются ли они лестницей, ведущей в бесконечность, которая все время открывает очередную последнюю и недостижимую ступеньку? Что же касается женщин, то не ведут ли они к пресыщению? К отвращению даже, потому что не в состоянии они его удовлетворить, дать возможность его душе отдохнуть часок… И, однако же, он повинуется с наивностью тем, кто указывает ему ступеньки, по которым нужно взобраться, и не может устоять против женщин, открывающих ему свои сердца. Что он здесь делает? Что понимает он в эзотеризме, в движении символизма? В этих людях, в Илье, в Эмме? Время, в котором они живут, чуждо ему. Он хочет всего, и сразу же.

— …Блуждать — это неизбежное призвание человека-эгоиста, который восстает против высших сил, быть потопленным — это удел всех тех, кто претендует быть сверхчеловеком, и быть пораженным молнией — это судьба, уготованная тем, кто строит вавилонскую башню. Не будем забывать никогда об этом.

Эти слова, кажется, предназначены для него. Беранже выдерживает взгляд того, кто их произносит, — Станисла де Гайта. Это импозантный мужчина высокого роста, выше, чем он сам, у него широкие ноздри и тяжелый и чувственный рот. Его металлические глаза похожи на два сближенных треугольника, расположенных очень близко от толстого носа. Его длинные коричневые кисти многократно стучат по столу, словно хищные птицы, подскакивающие по гладкой поверхности замерзшего озера.

— Мы сейчас вызовем духов и вступим с ними в разговор. При их помощи мы попытаемся осветить нашу ночь, даже если тайны ночи навсегда останутся непостижимыми. Прислушаемся к таинственным голосам, которые дадут нам предупреждение. Самый лучший способ услышать их заключается в том, чтобы вознестись до их уровня. Вознесемся же разумом, отделимся от материи, для нас нет никакого смысла входить в контакт с осадком духовности, с тем, что оккультисты называют «личинки» или «элементалы». Наше тело погружается в сон… Наше тело погружается в сон… Наше тело погружается в сон…

Неустанно он повторяет эту фразу, тогда как Илья чертит число 40, священное число, состоящее из круга, изображающего бесконечность, и четверки, которая в упрощенном виде представляет тройственную систему, увеличенную на единицу. Аромат серы, сока лаврового дерева и камфары наполняет комнату, как если бы их разбросала невидимая рука.

Голос Гайта теперь принимает более мягкие интонации, что-то тонкое, проникающее в Беранже, выделяется из окружающего воздуха, это не очищающий аромат, а вибрации. Он безуспешно пытается молиться, надеясь на то, что к нему спустится свыше какая-нибудь помощь, чтобы вытащить его из всего этого. Он не может даже больше пошевелить пальцем, его руки кажутся сросшимися с руками Эммы и Папуса.

Слова мага парализуют центры сознания в его мозгу. Назойливый ритм отзывается через плоть, через нервы, и он расслабляется.

— Пусть духи придут!

Кто кричал? Гайта? Илья? Беранже не пытается даже искать ответ на их лицах. Совсем другой феномен завладевает его чувствами бодрствующего во сне человека: призрачный цветок, блестящий в конце комнаты и истекающий влагой от потолка до прямоугольника из песка, появился в световом пятне. Удивленный ясностью своих мыслей, своим хладнокровием, он созерцает этот источник света, прибавляющий в своей интенсивности, и слушает исходящий оттуда голос. Послание, которое предназначено ему самому:

— Теперь мое задание выполнено, но твое ожидает тебя, тебя, который, за неимением мудрости, обладает силой. Любящий власть, ты будешь обладать в этом мире княжеской властью. Ты всегда хотел богатства, оно ждет тебя в Ренне. По правде сказать, ты должен быть полностью удовлетворен, ты, чьи нечестивые мольбы будут осуществлены посредством исполнения всех твоих пороков и удовлетворения твоих амбиций. Для этого ты отречешься от Христа и станешь рабом Асмодея. Таким образом свершится то, что было начертано, и ты сможешь заменить меня и искупить свои ошибки в мире странствующих душ.

— Кто ты?

— Человек, не видящий больше света.

— Откуда ты?

— Из нижнего мира.

Беранже с жадностью задает вопросы, ему приятно получить несколько ободряющих слов. В этот момент крайнего напряжения, когда будущее проникает в него и перед ним открываются наслаждения новой жизни, он не может согласиться со своим приговором.

— Я не отрекусь от Христа!

— Ты уже отрекся от Евангелия.

— Я верю во всемогущего Бога.

— И ты будешь поклоняться Сатане.

— Это не так!

— У тебя будет вечность, чтобы кричать об этом.

Новый приговор обрушивается на него, и, подобно глубокой и неизлечимой боли, убивает удовольствие, которое Соньер начал предвкушать, и он разом чувствует себя оторванным от своего будущего.

Гайта пронзает его своим взглядом.

— Что произошло? — спрашивает он у него.

— У меня были галлюцинации, — отвечает Беранже, пытаясь покинуть стол.

— Главным образом постарайтесь не разрушить ту связь, которая соединяет нас с другим миром, продолжайте сидеть! — предлагает Папус.

Несмотря на сумерки, окутавшие лица, — свет исчез, — Беранже улавливает на долю секунды испуганный и умоляющий взгляд Ильи. Он весь корчится на своем месте и создает впечатление, что борется с огромной кипящей энергией, приковывающей его к этому месту. Наконец он успокаивается, почувствовав, как Эмма мягко надавила своими пальцами на его кисть.

— Вы не были жертвой галлюцинации, — говорит Гайта. — Дух был здесь, каждый из нас получил послание. Что вы видели? Что вы слышали?

— Этого я не могу вам сказать!

— Вы неправы, вы должны нам помочь. Материализовался ли он? Факты, свидетельствующие о материализации, крайне редки в спиритизме, лучшие среди нас никогда не могли полностью описать такой феномен.

— Теперь они смогут сделать это частично, — бросает Илья.

Все смотрят на него, потом следуют за его рукой, протянутой в глубь комнаты. На песке начертано: «Недалеко от источника круга находится одна из дверей».

— Клянусь Самаэлом! — восклицает Мазере. — Что все это означает?

— У меня нет ни малейшей идеи по этому поводу, — шепчет Гайта. — Что вы об этом думаете, Анкосс?

— Источник, круг и двери, три символа, объединенных вместе, могут иметь тысячу значений. Во время всего действия мне показалось, что я лечу над поднятыми камнями — отсюда возможно слово «круг». В мире кельтов у круга есть функция и магическое значение. Он символизирует магический непреодолимый предел; всякий, кто его пересекает, должен принять одиночный бой… Дух указывает на какое-то место одному из нас, место, связанное с дверью. Что за тайна скрывается за ней, я об этом ничего не знаю.

Беранже охвачен быстрым, но в то же время пугающим чувством удушья: он знает, где находится источник круга. Слова снова возвращаются к нему — те, что касаются его будущего и его приговора. Он не хочет верить в это. Ему дали наркотики. Воспользовались бессознательным состоянием, чтобы обмануть его и написать на песке эти слова. Но кто бы мог знать Разес до такой степени? Только Илья, который к нему часто наведывается, мог слышать разговоры об источнике. Невозможно, чтобы друг предал его и использовал подобные методы. Какова же правда? Внезапно он чувствует, как его слегка задевает ледяное дыхание. Его охватывает страх, ужасный страх, такой отвратительный, что он не осмеливается больше ни дышать, ни говорить.

— Я думаю, что месье Соньер устал, — говорит Эмма.

— Нет, ничего страшного, — отвечает Беранже. — Ваш сеанс меня глубоко взволновал. Я священник, не забывайте этого.

— Я не забываю об этом, — говорит она ему совсем тихо. — Моя душа нуждается в вашей заботе.

Они оба сохраняют какое-то время молчание, пока Беранже размышляет над абсолютным отсутствием уважения, о котором свидетельствует данный призыв, произнесенный с кокетством. Назойливые хлопоты начинают вновь беспокоить его. И, кроме всего прочего, ему приходит мысль о том, что он всего лишь жалкий аббат. Он видит себя в Разесе, сидящим на большом камне, благословляющим крупный рогатый скот, который к нему приводят покрытые пылью погонщики. Он видит себя среди сопливой и грязной детворы, преследуемой роем мух. Он рассказывает им о настоящем блаженстве, о знаке Йонаса, о демоническом жителе департамента Жэр, о первом упоминании о Страстях Христовых и многие другие истории из Евангелий, которые они путают с легендами Прованса. Он видит себя в темных спальнях собирающим грехи, о которых ему сообщают вперемежку со стонами умирающие, он благословляет их изуродованные головы, лежащие на белом снегу простыней, благословляет мрачную вереницу родных, гроб, землю, цветы, вазы, собак, обнюхивающих могилы, суп с капустой, которым его угощают после церемонии… Горестные видения, где вырисовывается черным цветом его одеяние, белым цветом его епитрахиль, красным цветом его риза. Где же золото во всей этой прозрачности? Где же золото, которое позволило бы ему окунуться в жизнь с неистовым желанием, золото, которое он положил бы у ног всех на свете Кармен?.. У ног Эммы. Лишенный всего того, на что эта женщина может рассчитывать, он чувствует себя потерянным, полагающимся на волю случая в своих чаяниях человеком, близким к земле, привыкшим к утешительным ласкам Мари.

Здесь же, под защитной вуалью темноты, царящей в комнате, лицо Беранже мрачнеет и начинает отражать подлинную картину его чувств, полную вожделения, неудержимого стремления, страсти. В его сверкающем взгляде все перемешивается в одном и том же страдании, и вместо того, чтобы отвратить его от себя молитвой, он все больше стремится к нему, генерируя в себе новые силы, подобно хищному зверю, чья борьба за жизнь оказывается все более ожесточенной с приближением охотников.

— Я в вашем распоряжении, — говорит он ей. — Я сниму груз, который давит на вашу душу, когда наступит нужный момент.

— Момент настал, — говорит она, полагая, что он находится в состоянии ужасной тревоги. — Я украду вас у наших друзей.

Он принимает это внезапное намерение без возражений. Как мог бы он устоять против этого острого и мучительного искушения? Это вызывает в нем дурноту и одновременно физическую радость поразительной силы. Он ощущает эту боль от счастья, как электрический разряд в живот, такой сильный, что не может даже ответить.

Тем временем мудрецы, суетящиеся вокруг надписи, вдруг прекращают свои разглагольствования, когда двенадцать ударов полночи раздаются где-то в глубине здания. И тогда Эмма спешит присоединиться к ним. Поворачиваясь лицом к западу, Гайта выкрикивает следующие загадочные слова:

— Божественная Хатхор! Твое молоко предназначено для детей разума. Так возродимся же с душевной чистотой детей самого раннего возраста, если мы хотим войти в царство света.

— Мы скоро снова увидимся, — говорит Илья Беранже в то время, как все участники собираются в главной гостиной, где некий Оскар Уайльд подводит итог проделанной своей группой работы на пути к всеобщему делу.

— Когда?

— Как только у вас в руках окажутся ключи к пергаментам, вы направитесь по адресу дом 76 по улице Фобур-Сент-Антуан.

— А какой этаж?

— Вас проведут.

— Илья… Чего хотят от меня? Мне кажется, что я пытаюсь найти свой путь на ощупь, что я слепой, которого ведут невидимые руки. Я потерял Бога… Бога! Вы понимаете? Я повинуюсь плохим чувствам, намеренно и со злым умыслом. Я боюсь угрызений совести, которые все еще не приходят, но обязательно придут и безжалостно источат мою измученную душу.

— Бог все еще в вас. Вы снова его обретете. Сегодня вы знаете во всех смыслах этого слова, что такое возрождение души. Вы так же хрупки и немощны, как новорожденный, вы неуверенно нащупываете свой путь в жизни в поисках абсолютного, и вам кажется, что вы найдете его при помощи богатства. Вы желаете знать то, что вам неведомо, вы только что сделали шаг в сторону учения Кришны.

— Я не улавливаю, о чем вы…

— Это пример, простой пример, Беранже. Учение говорит нам, чтобы мы обратились к другой стороне как знания, так и незнания. Если какая-нибудь иголка вопьется в вашу ступню, вы возьмете другую иголку, чтобы извлечь ее оттуда, потом вы выбросите их обе. Таким же образом вы отделаетесь от иглы незнания, вы воспользуетесь для этого иглой знания. Потом вы отделаетесь как от иглы незнания, так и от иглы знания, чтобы полностью понять абсолютное, так как оно лежит за пределами знания и незнания, за пределами греха и добродетели, хороших и плохих деяний, чистоты и грязи, которые могут подразумеваться ограниченными способностями человека. Вы этот человек, Беранже, и вы двигаетесь по пути к абсолютному. Братья из Сиона полагают, что вы наивный и податливый, невежественный и неспособный найти иглу знания. Они ошибаются. Настанет день, когда вы вырветесь из их невидимых рук.

— Дух, который мне только что явился, позволил мне взглянуть на мое божественное предначертание. Я обречен быть тем, что я есть.

— Остерегайтесь духов. Они иногда являются всего лишь воплощением наших мыслей.

— Я не отрекусь от Христа!

— Апостол Петр уже трижды от него отрекался до вас.

Что ответить на это? Беранже слегка улыбается. Удачный ответ Ильи дает ему не только удовлетворение, но также приводит его в бесконечно блаженное состояние, но не потому, что ему требуется какое-либо стимулирующее средство, чтобы продолжить свои поиски через греховные деяния, а потому, что, как и большинству людей, погрязших в преступных желаниях и муках греха, ему нравятся сравнения с другими, особенно когда этих других зовут святой Петр, святой Антоний или святая Мария Магдалина. С этого момента он чувствует себя гораздо лучше. Символистские картины кажутся ему более доступными. Мелодичный голос Оскара Уайльда не напоминает ему тон, позаимствованный у метателей проклятий. Оккультисты не выглядят уже такими бледными и обращенными к смерти, их глаза не кажутся ему больше глубоко посаженными на фоне грязной синевы подглазных кругов.

А Эмма выглядит еще красивей, более желанной. Она слушает оратора с серьезным видом. На ее белом лбу образуется складка. Иногда она подносит руку к собранным в пучок благоухающим волосам и поправляет какую-либо прядь, непослушный завиток, который без конца соскальзывает на ухо и цепляется за мочку, украшенную бриллиантом.

Вероятно, тирады Оскара Уайльда, а потом Малларме длятся более получаса, но они кажутся ей короткими. Когда показывается хрупкий силуэт Жюля, Беранже отрывается от созерцания Эммы, поднимая глаза к сатанисту, который закрывает собрание. Жюль делает так, что его властный взгляд останавливается на священнике, который не упускает возможность привести свои растрепанные чувства в порядок и сменить их на гнев. Соперник говорит о возношении, призывает равных ему вырваться из своих телесных оболочек, очистить свои мысли от всего материального, чтобы воспарить над всем, отделившись от всего того, что удерживает их на земле. И, заканчивая следующими словами, он вызывает отвращение в сердце Беранже: «Взглянем на вещи свысока, подобно зенице Бога».

Затем следуют благодарности, рукопожатия и мимолетная улыбка, которая проскальзывает на лице Жюля с сардоническим блеском зубов, когда он желает доброй ночи Беранже.

— Спокойной ночи, месье, я отправляю вас назад к вашим молитвам. Они вам, должно быть, необходимы, не так ли?

В этот миг Беранже хотел бы размазать кулаком это неискреннее лицо, но гнев, который он чувствует в своем сердце, еще недостаточно созрел, чтобы вылиться с полной силой. Выражение его тщеславия находит тогда выход в нескольких словах, которые обжигают ему язык, столь полными тяжелых последствий они кажутся ему:

— Это Мадам Кальве нуждается в моих молитвах. И я тотчас, без промедления, собираюсь освободить ее от грехов, раз уж Бог и Церковь наделили меня этим божественным полномочием… Доброй вам ночи, месье.

Беранже отворачивается от Жюля, оставляя того в состоянии бесконечного ожидания, которое приводит к тому, что тот взволнованно бросает на певицу сердитые взгляды, пропитанные ревностью.

Находящаяся в окружении Оффэ и Малларме Эмма воспринимает появление Беранже как избавление. Жюль видит, как она берет священника под руку и удаляется в шелесте своего черного платья. Она не знает об этом и почтительно приветствует мужчин, которые склоняются в поклоне, когда она проходит мимо них. До последнего момента он окутывает ее грозным взглядом, потом издает сильный вздох отчаяния, когда она исчезает в вестибюле.

Сердце Беранже снова бьется в бешеном ритме. Однако виной тому не рука Эммы, которой она держит его под руку, и не ее сладострастное благоухание. Он весь напрягся: у прислоненной при входе к кадке с фикусом трости странно светится рукоятка в форме волчьей головы. В тени, образуемой листьями, вытянутые глаза животного, кажется, уставились на него, полные угрозы.

«Посланник иоаннитов здесь», — говорит он себе, надевая пальто, которое ему протягивает слуга. Он в нерешительности. Приходят другие мужчины. Нужно подождать перед входом. Каждый ищет, что сказать, какое-нибудь словечко, говорит о холоде, но никто не берет в руки трость. Беранже не сводит с нее глаз.

— Что с вами, друг мой? — спрашивает нежно Эмма, которая вновь надела свои зимние меха и засунула длинные белые руки в муфту из соболя.

— У меня снова появились угрызения. Должны ли мы, в самом деле, уходить вместе? Разумно ли это? — лжет он, пытаясь выиграть время.

— О! Vos defendi d’annar plus lenc[36], Беранже. Я не хочу возвращаться домой одна… Я не хочу быть одной… Мне страшно быть одной.

— У вас, несомненно, есть горничная?

— Она путешествует вместе с моей матерью на юге Франции. Та, что ее заменяет, приступает к службе только утром в десять часов.

Конечно же, он не ускользнет от Эммы. Наполовину прикрытые глаза молодой женщины источают столько приводящего в оцепенение удовольствия; и он сам желает предаться ночным наслаждениям.

Ни одна рука не коснулась трости. Металлическая голова хищника раскрыла свою окислившуюся пасть, готовая укусить все то, что приблизится к ней. Беранже тщетно ищет предлог, чтобы оттянуть свой уход. Что делать? Вернуться назад, предупредить Оффэ, догнать Илью, который вышел раньше других? Вдруг он ощущает ногти Эммы на своем запястье. Эмма тянет его за собой. Она заставляет его спуститься с лестницы. Ее звонкий смех раздается по всему зданию. Их быстрые шаги едва слышны на толстых коврах. Паркет отвечает долгим протяжным скрипом на их быстро проносящиеся каблуки.

Воспользовавшись одним из тех мыслительных процессов, чьим секретом он бессознательно обладает, Беранже примиряется с мыслью о том, что должно существовать множество тростей с волчьей и собачьей головой в таком городе, как Париж. Теперь бег опьяняет его. С каждым повторяющимся смехом молодой женщины его мысли теряются среди воспоминаний молодости, когда он преследовал девушек из Разеса. Эмма стала его сообщницей. Они подставляют свои лица под ледяной дождь, который падает с уголков черного неба между искусно сделанных крыш. Они вдыхают большими глотками холодный воздух, и он напоминает им воздух известняковых плато, по которым метут северные ветры. На одном из пересечений улиц очень быстро двигающийся фиакр слегка задевает их и толкает в объятия друг друга. Они с жаром поддаются этому движению. Эмма поднимает свои сверкающие от страсти глаза к Беранже. Она обхватывает его затылок обеими своими руками, бросая свою муфту в ручей. И их губы слегка приоткрываются для первого поцелуя.

Сколько уже времени они лежат вот так, прижавшись друг к другу? В высоком камине зачах огонь, угли сначала мерцали, потом потухли, как угасают звезды в конце своего вечного пути. Может быть, они боги? Может быть, это прошлое мужчины и женщины является только воспоминанием об их короткой земной жизни? Они доверились друг другу. Беранже изобразил свой мир священника несколькими штрихами, предпочитая слушать Эмму. Она рассказала ему свою историю с целой бурей слов, свою примерную учебу в заведениях Мийо, Турнемира, Сент-Африка, где, живя в пансионе, она оживляла своим пением религиозные церемонии. Она поделилась с ним своими страхами во время своего дебюта в Ницце, на концерте Крувелли. Потом были театры в Брюсселе и в Париже… «Фауст», «Фигаро», «Иродиада», «Роберт-Дьявол».

— …А теперь есть ты, — говорит она, целуя его в плечо.

Их руки сцепляются, потом останавливаются под смятыми простынями. Кончиками пальцев Эмма нежно рисует кривые линии на груди своего любовника, который гладит ее бедро. Они оба охвачены чистым чувством, которое берет свое начало в набухании их плоти.

Беранже говорит себе, что любит ее, словно сумасшедший, но он не говорит этого вслух. Он хорошо видит, что ничего еще не сыграно, будущее пока в тумане. И это счастье не является еще настоящим, так как тревога не покинула его, а тем более ощущение вины, но оба они отошли за рамки сознания, вытесненные отныне надеждой быть любимым Эммой.

«Почему я должен верить в нее? — говорит он себе. — Ощущение того, что любим, ощущение, что вас двое в одном, ощущение, что являешься творцом собственного счастья, ощущение, что можешь мгновенно придать форму своим желаниям, — как все это смехотворно. Я люблю тебя, Эмма, и люблю тебя, потому что неблагоразумен, непоследователен, безответственен. Я люблю тебя, как огонь любит лес, который собирается опустошить… Но, может быть, огонь — это ты?»

Его глаза теряются в легкой вуали, которая бежит очень высоко над ними вдоль бронзовой планки и спадает широкими складками, заключая кровать под полупрозрачный купол.

Они любили друг друга в этом широко раскрывшемся цветке, находящемся в окружении других цветов. В этой комнате повсюду цветы: тюльпаны, гладиолусы, розы, букеты, торчащие из ваз, стоящих на маленьких столиках из драгоценных пород древесины, на консолях из мрамора, на комодах, вокруг трельяжа, где ему мерещится Эмма, часами разглядывающая себя, с накрашенными глазами и причесанными волосами, пытающаяся, может быть, походить на Кармен, Саломею или Офелию.

Она — все эти женщины сразу, и даже больше того. Он усыпает ее лицо поцелуями, эту нежную кожу цвета слоновой кости, избавленную сейчас от абсурдного камуфляжа в виде кремов и жидкой пудры. Эмма закрывает глаза и выгибается, подставляя свою гладкую шею этому жадному рту, который в порыве страсти спускается к ее грудям и пробуждает задремавшие было желания.

Беранже чувствует, как нарастает его плотское наслаждение от совершаемого греха. Его тело приподнимается для самого пламенного объятия. Она обхватывает его голову и отдается ему с исступлением, как если бы в этот миг она хотела слить воедино свою душу и наслаждение.

Мало-помалу пробуждение охватывает город. От Порт д’Орлеан до Порт де Клинянкур крестьяне на телегах направляются на рынок Ле Аль. Они с грохотом продвигаются в глубь этого окутанного туманом Парижа, свернувшегося клубком между Сакре-Кер и Сент-Женевьев, где одни только уже вставшие угольщики греются у импровизированных костров, прежде чем начать свой обход. Неясный еще шум голосов, кашель, стелющийся по земле, стук ящиков, бросаемых на мостовую, приглушенная ругань — все это проникает во дворы, поднимается до верхних этажей домов и выгоняет жильцов из постелей. Их первым чувством оказывается протест против холода. Вскоре становятся слышны тягучие голоса, звук сливаемой из горшков в стоки грязной воды, лай собак, постукивание тросточки старика, который пытается удержать равновесие на обледенелой мостовой. Потом гул нарастает, сметает последние призывы проституток, стоящих неподвижно в бледных лучах зари, и сотрясает бульвары. Город выходит из своего оцепенения. Город проникает в спальню.

Крик стекольщика, пение кровельщика, стук молотком по крыше, потом легкий запах чая, смешанный с одуряющими ароматами цветов, пробуждают Беранже ото сна. В этой смятой постели, один, он чувствует себя как на острове, затерянном посреди океана. За широким окном, с двух сторон которого стоят две женские статуи, чьи профили выделяются против света, его подстерегают всяческие опасности. Где же его враги? Он прислушивается. Ритмичный стук деревянных сабо, звук катящихся экипажей, окрики водителей и лихорадочно возбужденные разговоры долетают до него. Может быть, человек с волчьей головой находится среди них? Он выпрямляется и натягивает простыню на свое голое тело.

«Где Эмма?»

Он не закончил еще задавать себе вопросы, как ритмичное и патетическое пение, проходящее сквозь темные деревянные панели обшивки стен, наполняет его счастьем. Это она! Он задерживает свое дыхание; романс Сантуцци заканчивается всхлипыванием. Потом ее «Иди же, говорит она, дитя моё» переносит его в мир «Роберта-Дьявола». Когда она исполняет арию Алисы, голос Эммы, ставший легким и веселым, проникает в его сердце и изгоняет из него всю горечь. Он прислушивается к источнику звука. Как бы ему хотелось, чтобы он не иссяк никогда. В этом голосе есть сила, любовь, благословение, которые могут помочь ему преодолеть все испытания, какими бы большими они ни были.

Внезапно Эмма появляется на пороге комнаты, одетая только в подобие прозрачной рубашки, окаймленной перьями. Она стала Саломеей. Она прощупывает Беранже пылким взглядом, потом ее грудь вздымается, чтобы позволить ей вновь запеть. Шаг за шагом она идет к нему, и он впадает в состояние блаженства, обольщаемый плотскими видениями.

Поочередно становясь святым Иоанном Богословом и Иродом, он преследует в грезах прекрасную еврейскую принцессу в огромных нишах дворца в Иерусалиме. Он преследует ее во мраке, в глубине темницы, где их тени в конечном итоге крепко обнимаются…

Ее платье отделяется и соскальзывает, обнажая ясные линии плеч и рук. Перья перекатываются по пухленькому телу Эммы, которая устремляет свои сияющие глаза на Беранже, такие непрерывно смотрящие, такие сияющие, что он отбрасывает простыню и покидает кровать, чтобы отправиться ей навстречу. Он срывает с ее бедер легкое одеяние, чье падение она останавливает на лету. Тогда она отталкивает его ловким движением, как отталкивает своих партнеров на сцене. Она гонит его к ложу, навязывает себя ему, и вскоре ее распущенные волосы уже струятся по лицу и по торсу любовника. Ее плоть является продолжением плоти Беранже, сосудом для его крови, для его сердца, для его души, для этого греха, который разрастается в ней, как пожирающий огонь преисподней.

Он вскрикнул. Эмма ответила ему. Он еще трепещет в ней. Они сохраняют молчание в течение некоторого промежутка времени, который кажется Беранже нескончаемым. Они что, уже так много говорили, и напрасно, что так много? Он покрывает влажные виски своей любовницы легкими поцелуями, думая о необходимых словах, которые они сказали друг другу, потом его глаза останавливаются на блестящем предмете, который сразу же завладевает полностью его вниманием: русский крест, надетый на серебряную цепочку, выставлен напоказ в изголовье Эммы. Он пытается схватить его, но Эмма останавливает его руку.

— Не прикасайся к нему… Этот предмет мне дорог и свят.

Она начала свою фразу суровым тоном, но заканчивает ее мечтательно. Она не собирается сказать о нем что-либо еще, Беранже чувствует это.

Что это за крест? Кому он принадлежал? Он ощущает укол ревности. Он отодвигается от своей любовницы, немного сердясь на нее за то, что она хранит молчание по поводу этого предмета, который бросает между ними тень, создает преграду.

— Что с тобой? — спрашивает она у него, прижимаясь плотнее к нему.

— Ничего.

— Думай все, что хочешь, но не ставь под сомнение мои чувства. Я люблю тебя, Беранже, я полюбила тебя с первого взгляда.

Нежно обхватив и крепко удерживая его голову, она заставляет Соньера посмотреть на нее. Беранже кажется, что его сердце сейчас разорвется от радости, однако он спрашивает еще себя, должен ли он верить, ведь их связь была такой быстрой! Одна вещь продолжает удивлять его. Как она отважилась на такое?! Ведь она предприняла первые шаги, она увлекла его за собой, она, которая теперь говорит, что любит его. Не эти ли слова она говорит всем мужчинам, которые оказались милы ее взору? А может, ее попросили сказать эти слова? Он окунает свои глаза в ее, но не обнаруживает в них и следа притворства.

— Существуют порывы, пришедшие из сердца, которые не обманывают, — говорит он, — ты полюбила и еще любишь того, кто дал тебе этот крест.

— Уж не ревнуешь ли ты?

— Да.

— Ты мне льстишь, но я питаю отвращение к ревнивцам.

— Прости меня, Эмма, — отвечает он, принимаясь ласкать ее волосы. — Прости меня. Все это так ново, так странно, так далеко от известной мне реальности. С тех пор как я покинул свою деревню, я иду, словно во сне, от одного удивления к другому, и я не хочу, чтобы этот сон кончался. Ты так отличаешься от других женщин, по крайней мере, от тех женщин, что я знаю. Там, в Разесе, мы живем в другом времени; а здесь же времена очень сильно изменились, и женщины тоже. Надо меня понять и научить меня соблюдать правила вашего мира.

— Но правила никогда не менялись, — говорит она, улыбаясь. — Женщины всегда выбирали своих любимых, и они всего лишь подстраивают свои желания в соответствии с духом времени. Оказывается, я не в Алжире, за плотной деревянной решеткой на всех окнах, а в Париже; в Париже, где женщины чувствуют себя королевами и они свободны… Вольны любить и страдать. Вольны иметь русский крест у себя в изголовье. Вольны иметь нежные воспоминания… Этот крест был подарен мне человеком, с которым мне бы хотелось прожить всю свою жизнь.

— Что же произошло?

— Различие.

— Разногласие?

— Нет, различие. Анри был евреем, и наш союз не мог быть скреплен. Я «goye», самая известная в мое время инаковерующая, и я никогда не смогу выйти замуж за еврея, даже если он самый убогий среди своего народа.

— А этот Анри, что с ним стало?

— Анри Кэн является одной из звезд Парижа. Он сочиняет и рисует. Он живет на широкую ногу в своем доме на улице Бланш, но мы больше не видимся. Вот так. Пары образуются и распадаются. Воспоминания остаются. Вот секрет креста.

Ее голос прерывается. И за какой-то эфемерный миг эти дни счастья и прежняя любовь перемешиваются до такой степени, что их трудно различить. Тогда слезы грусти и радости текут по ее прекрасному лицу и губы ищут губы Беранже.

— Поцелуй меня. Обещай мне, что никогда не покинешь меня. Поклянись в этом! Я буду приходить к тебе после каждого своего турне. Я приеду к тебе в Ренн-ле-Шато. Клянись!

— Я клянусь в этом…

Глава 15

Наконец Эмиль Оффэ вызвал его. Беранже следует за пожилым мужчиной, который пришел за ним к Эмме, где он поселился. Оперная певица настояла на том, чтобы он остался возле нее до конца своего пребывания. Он принял это приглашение. При пособничестве Эмиля он сказал неправду Ане, у которого сначала остановился; издатель выразил сожаление по поводу отъезда своего гостя, но так было надо, раз уж тот отправлялся на пять или шесть дней в семинарию в Исси-ле-Мулине вместе с его племянником…

Пожилой человек идет в десяти шагах от него. Беранже видит его спину, затянутую в старый редингот, который блестит на потертостях. Вот уже более двух часов они кружат по Парижу, пользуясь малозаметными путями, проходя сквозь огромные жилые дома и стараясь затеряться в общественных зданиях, в которых, кажется, нет никаких секретов для провожатого. У него в каждом случае находится ключ к ним. Иногда замаскированная дверь выходит на какую-то улочку, искривленная лестница выводит их в какую-то церковь, какая-то тень шепчет им:

— Вы можете туда идти.

«Несомненно, они пытаются скрыться от преследователей», — говорит себе Беранже, думая о человеке с тростью. Иоанниты не прекратили следить за ним, он в этом убежден.

Вдруг провожатый оборачивается и делает знак. Его палец, похожий на крючок, вытягивается к Беранже, потом указывает на массивную дверь. И так как человек остается стоять на месте, священник обходит его и направляется в указанное место. Здание из тесаных камней имеет зловещий вид, его ставни закрыты, крыша исчезает в белесой дымке, в которой разлагается солнечный свет. Вдруг появляются вороны, тесня туман своими крыльями пепельного цвета. Они каркают, бросаясь на мостовую, усеянную хлебным мякишем, который разбросал здесь какой-то любитель птиц для других видов пернатых, но вновь взмывают в воздух, когда Беранже проходит мимо. И все вокруг вновь становится тихим.

Он не успокоился. Улица пуста. Провожатый исчез. Где он может быть? Прежде чем ступить на крыльцо, Беранже смотрит вокруг себя в поисках кого-нибудь. Ничто не шелохнется. Он поднимает глаза к двери. Бронзовый молоток в форме кулака выделяется зеленым пятном на почерневшем от времени темном дереве дверей. Беранже стучит два раза. Ему открывают.

Сначала он различает только две безупречно белые перчатки, которые берут его шляпу. Потом, когда его глаза привыкают к мраку, царящему в этом месте, он обнаруживает подлинное лицо незнакомца и делает шаг назад: это чудовище, переодетое слугой. Его одутловатое лицо гноится. Длинные и извилистые линии фиолетового цвета образуют сложную сетку вокруг рта с отсутствующими губами, вместо которых, словно сквозь зияющую рану, видны мощные зубы. Местами кожа отваливается. Особенно на носу, который имеет вид изгрызенного до хрящей отростка. Взгляд его ужасает. Один глаз белый, плоский и без века, другой здоровый и имеет красивый изумрудно-зеленый цвет.

Беранже вздрагивает. Проказа? Одноглазый внимательно смотрит на него и одновременно изучает, действуя, как служащий при австрийском дворе, ответственный за соблюдение имперского протокола.

— Будьте столь любезны, следуйте за мной, — говорит он наконец.

Беранже следует за ним. Одноглазый увлекает его внутрь этого дома без мебели, без огня, с облупившимися стенами, со скрипящими дверями. Все слишком темное, слишком черное. Огромные сырые и пыльные помещения кажутся покинутыми уже много лет назад. Однако все они освещены электричеством. Голые лампочки висят на концах скрученных проводов и распространяют бледный желтоватый свет. Оба мужчины пересекают эти спящие пространства, похожие на светлые пятна: первый — почти негнущийся, словно идущий на носках своих лакированных ботинок, второй — настороже, готовый прыгнуть в сторону окон, которые он различает во тьме.

Страх скручивает его живот. Беранже не спускает глаз с массивного туловища странного слуги. Потихоньку мысль о том, что он попал в западню, устроенную иоаннитами, утверждается в нем. Внезапно ему хочется бежать, но уже слишком поздно. Гигант отошел в сторону, чтобы позволить ему пройти.

Он набирается решительности и проходит сквозь низкую сводчатую дверь, на фронтоне которой выгравирован символ, похожий на спрута. Зал круглый. По крайней мере, он представляет его себе таким, так как может различить только кривую линию в глубине, освещенную свечами, укрепленными на канделябрах на ножках.

Беранже тяжело вздыхает. По центру длинного стола сидит Эмиль. Монах не один. Другие мужчины сидят по сторонам от него. У всех глаза устремлены на него. У всех суровый вид, нахмуренные брови, натянутые нижние губы.

«Ну, вот я и перед трибуналом», — говорит себе Беранже, вставая в вызывающую позу перед Эмилем, который не делает ни малейшего жеста, чтобы поприветствовать его, а, наоборот, громко кричит:

— Добро пожаловать к братьям Сиона. Садитесь, месье Соньер, и послушайте, что у нас есть сказать вам.

Брат, сидящий слева от Оффэ, принимается говорить.

— Вы доставили нам документы, которые являются копиями более древних манускриптов. Мы нашли в них ключи к загадке, которая уходит в глубь веков. Однако вам предстоит разгадать ее.

— Почему мне?

— Потому что все началось в Ренн-ле-Шато. Потому что вы были избраны. Потому что мы не можем доверять республиканцам из вашего прихода.

— Так это политическое дело?

— В каком-то смысле да, но это вас не касается.

— Не думаете ли вы, что я буду бороться за дело без имени, за идеал без лица?

— Мы в этом уверены.

— Ну, тогда доброго вам вечера, господа конспираторы.

Беранже покидает свой стул и направляется к выходу, но он не может выйти: одноглазый внезапно возникает из тени и хватает его за плечи.

— Мы еще не закончили с вами, месье Соньер.

— Чего вы от меня хотите?

— Мы хотим получить от вас часть того, что вы обнаружите. Вы должны помочь нам контролировать планету, социальные, политические и экономические учреждения западного мира[37].

— Ха! Ха! Вы говорите вздор. Вы мне говорите о планете, в то время как я не могу проконтролировать даже свой приход.

— Может быть, аванс в сто тысяч франков облегчит вашу задачу?

Мужчина ставит на стол маленький чемоданчик, открывает его и высыпает содержимое. Поток крупных банкнот рассыпается перед остолбеневшим Беранже. Столько денег, возможно ли это?

— Если вы хотите этого, то они ваши.

В деле появляется новая деталь, которая не ускользает от его бьющего тревогу сознания. Они нуждаются в нем. Они готовы пойти на любые уступки, чтобы склонить его к сотрудничеству. Деньги лежат прямо перед ним, он думает об Эмме. Тут целое состояние, которого хватило бы, чтобы окончательно покорить ее! Братья ждут, проявляют нетерпение. Их челюсти плотно смыкаются, руки сжимаются, взгляд становится более резким. Он ощущает в этот момент, что тишина для них стала слишком тяжелой, чтобы терпеть ее дальше. И тогда он бормочет, желая быть лаконичным:

— Да простит мне Бог сие искушение.

И широким движением руки он сгребает в кучу банкноты, прежде чем отправить их пригоршнями назад в чемоданчик.

— Я счастлив, что вы согласились, — говорит Оффэ, кладя свою ладонь на его руку прежде, чем Беранже удается закрыть драгоценный чемоданчик.

Это прикосновение будоражит священника. Монах сильно сжимает его пальцы. Ощущение всей серьезности этого жеста становится для него новым источником тревоги. «Мы заключили теперь с вами контракт, месье Соньер, — кажется, говорит Эмиль, — соблюдайте же его условия».

— Будьте осторожны, Соньер, — шепчет монах. — Удача может отвернуться от вас. Взвешивайте ваши расходы. Мы открыли два счета в банке на ваше имя, один в Тулузе, другой в Цюрихе, и два других на чужое имя.

— Но у меня нет других имен!

— Отныне у вас есть еще одно, — возражает только что говоривший мужчина, — вас зовут Пьер Моро, и оба ваших счета на это имя находятся в Нью-Йорке и Брюсселе. Все бумаги, которые находятся в полном порядке, были отправлены к аббату Будэ, в ком вы найдете ценного помощника. Мы рекомендуем вам приобрести при первой возможности три следующие картины: портрет папы Селестена V, выполненный неизвестным художником, святого Антония кисти Давида Тенье и «Пастухов в Аркадии» кисти Николя Пуссена. Вы найдете их репродукции в Лувре.

— Но для чего мне это будет нужно?

— Они являются частями ключей, — продолжает Оффэ. — Ключей, которые я обнаружил в пергаментах.

Беранже сдерживает свое дыхание. Он сможет, наконец, узнать секрет манускриптов. Эмиль делает жест в направлении одного из братьев. Ему тотчас приносят документы и лист почтовой бумаги, исписанной знаками и аннотациями. Эмиль протягивает ему этот листок.

— Все три ключа обведены красным цветом.

Беранже читает, перечитывает, размышляет, не понимает. Неужели он проделал весь этот путь, чтобы столкнуться лицом к лицу с новыми загадками. Положив одну руку себе на лоб, он склоняется в очередной раз над тремя странными фразами:[38]

BERGERE PAS DE TENTATION QUE POUSSIN TENIERS

GARDENT LA CLEF PAX DCLXXXI PAR LA CROIX ET

CE CHEVAL DE DIEU J’ACHEVE CE DAEMON DE

GARDIEN

A MIDI POMMES BLEUES

A DAGOBERT II ROI ET A SION EST CE TRESOR ET IL

EST LA MORT

XXXV BERGER NE TENTE PAS LA REINE DE LA CRETE

SANS LE SEL ET LA CROIX LE DEMON DU BAL Y A

TENDU L’ARC[39]

Он поднимает голову, охваченный глубоким изумлением, и спрашивает Эмиля взглядом. Он говорит тонким голоском, как будто говоря с самим собой:

— Вот ключи, которые сильно смахивают на запоры.

— Вы найдете значения этих ключей, Соньер, мы в этом уверены. Само собой разумеется, что, будучи официальным союзником Ордена, вы имеете право, самым натуральным образом, на очень эффективное устрашение врагов с помощью наших братьев-солдат. Мы не можем подвергать вас риску быть похищенным или убитым нашими противниками.

— Рад это слышать от вас. Ваши друзья-иоанниты уже попытались… Как бы это сказать? Припугнуть меня.

— Нам все это известно, Соньер, и мы уже приняли некоторые предупредительные меры. Следуйте за нами, — говорит Оффэ.

Покидая зал, они проделывают тот же путь в обратном направлении, но направляются не к главной двери, а выходят на винтовую лестницу, доступ к которой открывается прямо в полу одного из помещений первого этажа. Спуск начинается. Беранже снова оказывается в темноте, в неуверенности, так как, спускаясь глубже, он увидел неясную тень человека, скользнувшего следом за ним. Это, должно быть, одноглазый, и мысль о том, что он здесь, в темноте, вызывает у него бесконтрольный испуг. Ночник, прикрепленный к ржавому стержню, успокаивает его. Лестница заканчивается здесь, под его бледным светом, в нагромождении источенной червями мебели, через которую нужно перешагивать, чтобы достичь слегка искривленного земляного пола.

Возвращаясь к нему, Оффэ делает ему знак, чтобы он подошел поближе.

— Эта часть здания построена в Средние Века, — говорит монах. — Она сообщается с подземными ходами, которые испещряют недра столицы. Вот здесь мы содержим наших узников. Смотрите!

Беря ночник, он размахивает им над ямой, покрытой толстой решеткой, запертой на замок. Беранже пытается различить, что находится внутри. Вскоре он осознает, что там находятся четыре человека, скученные на трех квадратных метрах, их ноги увязают в испражнениях.

— Кто тут? — ворчит какой-то голос.

— Бедные твари, — шепчет Беранже.

— Может быть, — возражает Оффэ, — но я предпочитаю, чтобы они были здесь, у меня под ногами. Трое из них напали на вас, четвертый повинен в пытках Жозе.

— Кто такой Жозе?

— Слуга с лицом, изъеденным кислотой, вылитой стараниями Ланглада, прозываемого в воровском мире Король Артур… Ты слышишь меня, Ланглад?

— Сдохни!

Беранже пытается разглядеть тех, кто напал на него. Вдруг он восклицает:

— Это он!

— Кто он?

— Один из тех людей, что устроили мне западню в Разесе. Я отпустил его на все четыре стороны. А ты, да, ты, помнишь ли ты обо мне? Я аббат Соньер, аббат из Ренн-ле-Шато, которому ты открылся.

Мужчина поднимает свое изможденное лицо и моргает глазами. Он кажется сильно измотанным, слишком окоченевшим, одуревшим, чтобы быть в состоянии ответить. Но, продолжая открывать рот, откуда вырываются струйки слюны, он бросает испуганные взгляды в сторону света. Через решетку он видит оба лица, лица Оффэ и Соньера. Аббат? Аббат, которого он должен был убить, стоит здесь и презрительно смотрит на него! Поднимая кулак, он показывает его визитерам, потом, делая оборот вокруг оси, укрывается среди своих компаньонов, чувствуя, как в нем снова поднимаются все страхи и унижения, которые его заставил испытать палач Сиона одноглазый Жозе. Он не хочет больше иметь дело с этим садистом, который мстит по-своему, делая им глубокие отметины на теле; и, пока его так долго рассматривают, он чувствует себя совершенно униженным, растерянным и страшится момента, когда его заставят выйти отсюда. Однако ничего такого не происходит. Мужчина, который многократно уже обратился к Беранже, приблизился к яме. Он кривит лицо от отвращения, потом зовет Жозе.

— Пошли, — говорит Оффэ Беранже, — не надо оставаться здесь.

— Почему? Что с ними должно произойти? Я требую ответа.

— Вы упрямы, отец мой…

Беранже замечает стеснение Оффэ, подрагивание его ноздрей и часто моргающие веки. Позади него Жозе поднимает большую бутыль. Что он готовит? Беранже наблюдает за ним, пока он выливает жидкость из бутыли в яму.

— Что вы делаете? — кричит Беранже.

Жозе пожимает плечами, уклоняясь от вопроса. Беранже протягивает кисть, хватает его за руку и тянет к себе. Сердце его сильно бьется. Ужасное лицо оказывается напротив него. Как общаться с человеком, которому совершенно чужда всякая эмоция?

— Вам не стоит вмешиваться, — говорит одни из братьев.

Узники в яме начинают причитать. Беранже опирается на решетку и пытается сломать замок, он разрезает себе кожу на пальцах о ржавчину.

— Нет! — кричит он, когда Жозе зажигает спичку и бросает в яму.

На его крик отвечают завывания четырех мужчин, которых пожирает пламя. Огонь становится все выше и все интенсивнее. Вскоре можно услышать только его рев. В это время братья возвращаются к лестнице и собираются на первых ступеньках, чтобы получше рассмотреть этот пылающий костер, на краю которого принялся молиться священник.

Через день, утром, пока Беранже дремлет в фиакре, везущем его на улицу Фобур-Сент-Антуан, его снова мучает видение, ужасное зрелище с этой дырой, освещенной четырьмя факелами, сделанными из людей. В течение нескольких секунд неприятный холодок пробегает у него по позвоночнику. Он стал приспешником братьев из Сиона. Он воспользовался их деньгами, чтобы подарить Эмме кольцо. Он сходил в Лувр, приобрел себе три репродукции. Его реакция была спонтанной. В противоречии с его верой действия Беранже совпадают с различными фазами того, что составляет теперь серию логически связанных между собой событий. То, что он не предусмотрел, так это эффект, который деньги произвели на его рассудок… Деньги, власть, его лицо озаряется ненавистью. Власть, это стало физической потребностью, как наркотик, который больной требует, чтобы унять боль. «Как бороться?» — говорит он себе. Ему очень сильно хочется верить в свое освобождение при помощи молитвы, поста и покаяния, но все это безуспешно. Он не верит больше ни во что. Ему самому удивительно видеть, до какой степени он стал циничным всего за два дня.

Именно в этот момент его раздумий какой-то всадник, скачущий по другому берегу Сены, привлекает его внимание. Эта белая лошадь с черными пятнами на крупе, где он ее уже видел? Картины сменяют одна другую: Мадлена, Булонский лес, Сент-Сюльпис, Монпарнас. Повсюду, куда приводили его ноги, этот таинственный наездник преследовал его, он в этом теперь уверен! Не мужчина ли это с волчьей головой? На таком расстоянии трудно представить себе, как выглядит всадник, закутанный до ушей в нечто похожее на пальто с ворсом, похожее на те, что носят русские сановники во время царской охоты.

Всадник, его лошадь и их тени выделяются на фоне стен Лувра, за которые цепляются косые лучи восходящего солнца. В какой-то момент кажется, что незнакомец смотрит на фиакр, но, когда тот покидает левый берег и сворачивает на Новый-Мост, он стегает хлыстом свою лошадь и исчезает на улице Арбре-Сек.

Немного спустя фиакр останавливается перед домом 76 по улице Фобур-Сент-Антуан. Симметрично расставленные между дверями мастерских краснодеревцев тысячи досок ждут, когда примутся за их обработку. Беранже поражен запахом древесины, испарениями клеев и лаков. Со всех сторон от него подмастерья разгружают двухколесные тележки, наполненные кусками дуба, бука и орешника, которым слегка придали квадратную форму, в это же время другие грузят на повозки мебель, завернутую в куски материи.

Беранже входит в дом № 76, который оказывается огромным ангаром, где скопилось много разнообразной мебели. Взглянув только раз, он обнаруживает здесь мастерство краснодеревцев за последние четыре века, выраженное в гениальных копиях. От королевского кресла из черного дерева, украшенного слоновой костью, до буфета в стиле Наполеона III здесь все умение ремесленников было претворено в жизнь, чтобы удовлетворить вкусам клиентов, главной целью которых является срок службы мебели, единственный элемент, способный гарантировать им спокойствие. Сюда приходят, чтобы приобрести неоготические спальные гарнитуры и мебель для гостиных в стиле Людовика XVI, без всякой аутентичности, зато выглядит она богато и внушает доверие.

В то время как Беранже в восхищении любуется дюжиной кабинетов в стиле Шератон из полуматовой древесины с инкрустацией, какой-то ребенок, перепрыгивающий через кровать в форме лодочки, направляется к нему.

— Вас ждут, месье, — говорит он своим тонюсеньким голоском.

Беранже стоит озадаченный, его глаза устремлены на ангельское личико гонца, которому около четырех лет.

— Ты уверен, что речь идет обо мне? — спрашивает он.

В улыбке ребенка перемешиваются гордость и смущение. Он кивает головой в знак согласия. Его ручонка ищет руку Беранже, находит указательный и средний пальцы и решительно хватается за них.

Беранже позволяет вести себя. Позади кровати-лодочки проделанное в кирпичной кладке отверстие служит для сообщения между складом и мастерской. И в этом месте, где опилки, более легкие и неощутимые, нежели снежинки, садятся на людей и на вещи, группа рабочих предается своему лихорадочному занятию. Вооружившись рубанками, рашпилями и фуганками, они придают форму древесине, создают безумные орнаменты, дают жизнь сервировочным и бритвенным столикам, шифоньерам, шкафчикам-неделькам, столикам для рукоделья, жардиньеркам…

Беранже и ребенок идут по полу, усыпанному стружками. Никто не обращает на них внимания. Все поглощены прямыми и кривыми линиями, которые они обрабатывают своими мозолистыми руками. Вот там один мастер, вдохновленный духом романтизма, вырезает стул в стиле готических соборов; а у этого ностальгия по первой Империи, он вырезает мифическое животное.

— Где месье Йезоло? — спрашивает Беранже.

Ребенок оборачивается и прикладывает палец ко рту:

— Тсс! Тише!

Они покидают мастерскую через потайную дверь, попадают в галерею, полную почтенных останков, восстановленных кресел и фрагментов шкафов; пройдя через два замысловатых коридора, три лестницы и один переход, они оказываются перед крошечной дверью.

Ребенок стучит несколько раз в дверь, используя сложный код, который Беранже не может уловить. Им открывает старая женщина. Она отходит в сторону, чтобы позволить им войти. Тогда Беранже замирает в нерешительности. Он не осмеливается больше сделать ни одного шага. Набившись в небольшую клетушку, около пятнадцати мужчин, женщин и детей смотрят на него своими огромными беспокойными глазами. «Кто они?» — спрашивает себя священник. По их виду можно сказать, что это нищие, однако он хорошо видит, что эти люди созданы, чтобы жить трудом своих рук, а не общественной благотворительностью. Несмотря на потертую одежду с заплатами, они выглядят чисто и достойно.

— Друг мой! Наконец-то вы пришли!

Беранже поднимает голову. Илья стоит перед ним. Они обнимаются. И тогда вокруг них возобновляются разговоры низким голосом, старики отворачиваются к раскаленной докрасна печи, детишки снова погружают свои мордочки в миски, а остальные принимаются кроить, резать и сшивать куски ткани.

— Но кто эти несчастные? — спрашивает Беранже у Ильи.

— Русские соотечественники. Русские евреи, которые бегут от репрессий, проводимых имперской полицией. Следуйте за мной.

В глубине клетушки спрятанная за занавесом тесная кухня служит рабочим кабинетом и туалетом. Оба мужчины усаживаются на скамейку и пьют вино.

— Это нелегальные иммигранты, мы будем потихоньку, включать их в жизнь французского общества, и, может быть, они смогут, наконец, ходить по улицам какого-нибудь города, смотря направо и налево и смеясь. Да сохранит нас Бог от расизма.

— Да сохранит нас Бог от него! Наша нация является самой достойной уважения из всех; здесь они ничем больше не рискуют.

— Как бы я хотел вам верить, Беранже… Знаете ли вы, что их заставляют читать, когда они говорят по-французски?

— Нет.

— Вот это, чтобы напомнить им, что они нигде не чувствуют себя в безопасности.

Беранже следует взглядом за вытянутым пальцем Ильи. Его лицо бледнеет. Ему стыдно за то, что он читает на этой предвыборной афише, приклеенной на стену.

ВЫБОРЫ В ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫЕ ОРГАНЫ

22 СЕНТЯБРЯ 1889 года

Веселей! Веселей! Сомкнем наши ряды,

Надежда Франции

Веселей! Веселей! Сомкнем наши ряды, вперед,

Галлы Франции

Ад. ВИЛЛЕТТ, КАНДИДАТ — АНТИСЕМИТ

IX район Парижа. 2-ой избирательный округ

ИЗБИРАТЕЛИ

Евреи кажутся великими только потому,

что мы стоим на коленях!

ВСТАНЕМ ЖЕ

Их всего пятьдесят тысяч, и они в одиночку

пожинают плоды упорного труда, лишенного

всякого будущего, тридцати миллионов французов,

ставших трепещущими перед ними рабами.

Вопрос не в религии. Еврей принадлежит другой расе,

враждебной нашей.

ИУДАИЗМ — ВОТ НАШ ВРАГ!

Выставляя свою кандидатуру, я даю вам возможность

протестовать вместе со мной против тирании евреев.

Так сделайте это, хотя бы во имя чести!

А. Виллетт, директор «Le Pierrot»

— Вы понимаете, почему мы боимся?

— Я понимаю, — вздыхает Беранже. — Я не хотел в это верить. Я не думал, что это до такой степени важно. В Разесе мы ведем приятную, теплую, предприимчивую, дружескую жизнь, и евреи там живут с давних пор.

— Я все это знаю. Давным-давно племена моего народа высадились на берега Средиземноморья; может быть, высадятся они однажды на пляжи Израиля… Но вернемся к нашим первопроходцам. Они покинули Палестину в 70 году нашей эры, после разграбления Иерусалима легионами Тита. Рим забрал у них все, даже священные предметы из Храма: серебряные трубы, Ковчег Завета, золотую хлебную табличку и Менору, наш подсвечник с семью ветвями. Тонны золота и драгоценных камней скопились с тех пор в храмах Вечного города и сохранялись там на протяжении четырех веков. В течение этого периода евреи в изгнании, поселившиеся в Тулузе, в Каркассоне и в Нарбонне, добились доверия магистратов и консулов, которые сменялись на постах глав этих городов. Потом они вступили в союз с новыми захватчиками, пришедшими с севера, с вестготами. Один из них, раввин Халеви, стал даже советником их короля Алариха. Он участвовал с ним в разграблении Рима в 410 году и нашел сокровища Израиля. Эти сокровища были сначала привезены в Каркассону, по перед угрозой новых набегов с севера Халеви убедил Алариха спрятать их большую часть. Что и было сделано. В молодом вестготском королевстве существовала привилегированная область, известная своими бесчисленными пещерами, которые также служили всевозможными тайниками, тайниками, которые прежде уже когда-то послужили кельтам и позже катарам и тамплиерам. Эта область, ваш Разес, имела стратегический центр в форме холма, возвышавшегося над перекрестком двух широких римских путей. Именно на нем в 412-ом году Халеви и военачальники Алариха построили крепость Редэ и спрятали сокровища. У Халеви был приказ: все те, кто знали секрет, были казнены. И вскоре он оказался единственным человеком, помимо Алариха, кто обладал ключами от огромного состояния. Место находилось под защитой, многочисленные механические и магические ловушки — говорят, что Халеви доверил охрану Ковчега, столиков и Меноры ужасному Асмодею, хромому черту, служащему царю Соломону, — не давали к нему доступа. Чтобы туда попасть, нужно было проявить мужество и обладать некоторыми талисманами. Но ни Халеви, ни Аларих не вернулись снова туда, смерть настигла их в тот момент, когда они меньше всего ее ожидали; однако они смогли передать секрет крепости Редэ. И так происходило из поколения в поколение. В 601-ом году, со смертью короля Рекареда, который принял христианство, секрет перешел к Церкви. Чем больше проходило времени, тем больше усложнялась загадка. В 711-ом году, с вторжением арабов, она стала легендой, которую посвященные продолжали передавать друг другу из поколения в поколение. Крепость Редэ превратилась в мощный укрепленный город с двумя цитаделями по бокам, окруженный двумя земляными валами. Сначала она была столицей Септимании, потом стала графством. В нем собралось тридцать пять тысяч жителей, когда король Арагона атаковал его в 1170 году, снеся часть оборонительных сооружений; в нем оставалось не более пяти тысяч жителей, когда Симон де Монфор захватил его в 1212 году, три тысячи после прохождения ландскнехтов в 1360 году, более тысячи после чумы в 1361 году и ни одного, когда в 1362 году граф Трастамар превратил в пыль то, что оставалось от цитадели. Редэ отжил свое, жалкая деревушка возникла на его месте и стала называться Ренн-ле-Шато. Как все это время передавался секрет? Я не знал этого, но в 1781 году дама д’Отпуль де Бланшфор была его обладательницей.

— Могила! — воскликнул Беранже, который до этого момента упивался словами Ильи, очарованный горизонтами, которые открывал его друг.

— Да, защищенная могила… Остальное вы знаете… Ваше назначение в Ренн-ле-Шато, обнаружение документов, Сион… Все хотят власти. С этими сокровищами братья смогли бы управлять миром.

— Но вы, Илья, чего хотите вы?

— Ковчег, таблички и Менору… Я был направлен моим народом, чтобы найти их и перевезти в надежное место.

— Если мне удастся обнаружить тайник, вы получите их, я торжественно вам это обещаю!

— Да услышит и защитит вас Господь, Беранже. Халеви был великим каббалистом, часть секрета дошла до меня от раввина к раввину, и я знаю, чем вы рискуете.

— Я больше ничем не рискую, кроме своей жизни.

— Вашей душой также.

— Я ее уже потерял, принимая участие в преступлениях Сиона.

— Вы всего-навсего потеряли источник благодати, дающий свет и откровение. Вы попали в сионистские течения, были порабощены силой, порожденной мощным и несущим зло духовным потоком, но, каким бы всесильным он ни был, его существование эфемерно и длительность его целиком зависит от фанатизма создателей. Вам удастся вырваться из них… Опасность в другом, она в вас.

Илья бьет Беранже в грудь:

— Что произойдет в тот день, когда вы будете порабощены Асмодеем? Что произойдет на самом деле?

Илья закрывает глаза. Воспоминание о занятиях с магистрами Каббалы еще живо. Ему страшно. Его чело омрачается. Из всех существующих демонов Асмодей самый вероломный. Асмодей был в начале начал и будет в конце всего. Ранер, Этан, Абутес и пятьдесят других духов, служащих величайшим силам, являются его жалкими подобиями. Асмодей, Асмодей… Илья вспоминает о нем. Никогда больше он не забудет его, так как часто по ночам его сны нарушаются видением лучей, которые исходят из зеленоватого тела того, кого магистры называли «хромой Дьявол».

Неловким движением он берет какой-то тщательно перевязанный пакет и вручает его Беранже.

— Вот это для вас. Это талисманы. Если случайно во время своих поисков вы окажетесь в присутствии зеленого света, расположите их на земле вокруг себя. Тогда с вами ничего не случится. Но остерегайтесь, друг мой, остерегайтесь Асмодея, остерегайтесь табличек, Ковчега и подсвечника, остерегайтесь ловушек.

— Я буду следовать вашим советам, Илья, и я вам напишу, как только что-нибудь обнаружу.

— Будьте благословенны… А теперь уходите, Рафаэль проводит вас.

Они обнимаются и прощаются. Ребенок уже здесь. Ребенок смотрит на Беранже. Ребенок, кажется, возлагает все свои надежды на него, иностранца. Ребенок — это источник благодати.

Беранже улыбается и снова дает ему свою руку. Отныне он всегда будет думать об этом израильском ребенке.

Глава 16

Ренн-ле-Шато.

Какое счастье — снова оказаться в своих краях! Иметь возможность перебегать от одной горной речки к другой, от дерева к дереву, слушать дикий смех ветра в оврагах, благословлять женщин в широких черных платьях, которые направляются в Куизу вдоль по узким тропинкам, петляющим между голыми скалами, разбросанными по этой бесплодной красной земле, словно развешанные трофеи.

Какая радость — пасть ниц перед алтарем своей церкви, прочесть страстную, пламенную молитву вместе с сосредоточенными верующими, ударить себя в грудь, чтобы изгнать из нее прегрешения, призвать к себе святых, которые светятся издалека в своих нишах.

Какое удовольствие — оказаться рядом с Мари под грубыми чистыми простынями, пахнущими лавандой, сдерживать свое дыхание между каждым поцелуем и задуть свечу, прежде чем заняться любовью.

Однако дни проходят, и ощущение счастья, радости и удовольствия притупляется, вскоре замененное боязнью поисков, страхом перед тем, что нужно исполнять свои обязанности священника, когда сам совершаешь смертный грех, и воспоминаниями об Эмме.

Беранже обхватывает свою голову руками. Его глаза поочередно останавливаются на «Пастухах в Аркадии», «Искушении святого Антония» и портрете папы Селестена V. Он повесил все три репродукции в доме при церкви, на стену напротив своего рабочего стола.

«Ну и далеко же я продвинулся! Я даже не знаю, чем они могут помочь мне в моих поисках… О Боже! Почему я согласился?»

— Вы мне кажетесь очень озабоченным.

Беранже вздрагивает. Будэ! Аббат из Ренн-ле-Шато вошел, не постучав. Ладонью он начинает приглаживать свои волосы нервным движением, потом встает, чтобы поприветствовать его.

— Я… Я не знал, что вы должны были прийти.

— Меня послали к вам.

— Кто?

— Вы это специально?

— Я не был готов принять вас. Необходимо было дать мне время, чтобы я мог решить некоторые загадки. В конце концов, мне не в чем оправдываться перед вами! Почему бы мне не заставить вас немного подождать?

Будэ отворачивается от Беранже и внимательно изучает репродукции. Когда он смотрит на него снова, его тонкие губы расслабились, и на них играет улыбка, а глаза кажутся уменьшившимися в размере из-за образовавшихся морщинок и смотрят с язвительным недоверием.

— Париж вам совсем не пошел на пользу, — говорит он. — Ста тысяч франков, стало быть, хватило, чтобы вы начали дерзить. Если только виной всему не некая оперная певица?

— Я вам не позволяю так говорить! — кричит Беранже, хватая его за воротник.

— Ну же, Соньер, отпустите меня, мы же не балаганные борцы, а священники.

— Я хотел бы вас убить!

— Оставьте это иоаннитам, вчера пятеро из них прибыли в Лиму.

— Что вы говорите?

— Пять иоаннитов, вы правильно расслышали.

Беранже отпускает Будэ, и от беспокойства у него образуется глубокая морщина через весь лоб.

— Что мы будем делать? — роняет он.

— Всему свое время. Будем действовать по порядку. Сначала займемся счетами.

— Какими счетами?

— У меня тут досье, составленные на ваше имя и на Пьера Моро. Оставшиеся восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков пополнят ваши счета в банках Нью-Йорка и Брюсселя. Именно восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков, я не ошибаюсь, не правда ли? У нас имеется кольцо за тринадцать тысяч пятьсот франков, подаренное Эмме Кальве, золотая цепочка и медальон для Марии Денарно, все общей стоимостью в четыреста двадцать франков, три репродукции, две рубашки, пять книг по истории и дароносица на триста пятьдесят франков. В итоге у нас получается четырнадцать тысяч двести семьдесят франков, которые я вычитаю из ста тысяч. Восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков.

Беранже остолбенел. Как получилось, что он до такой степени осведомлен?

— Мы знаем достоверно, на что вы потратили все свое время, проведенное в столице, — продолжает Будэ. — Если мне будет дозволено так сказать, вы не обладаете особой скромностью. Мы должны немного притормозить такое поведение.

— А если я не хочу?

— Вы предпочитаете, может быть, чтобы епископство провело расследование, а мы позволили пяти иоашштам добраться сюда? Ну, вот видите. На чем мы остановились? Да, на восьмидесяти пяти тысячах семистах тридцати франках, мы вычтем из них восемьдесят тысяч, которые будут внесены на имя Пьера Моро, являющееся вашим вторым именем, вы не позабыли его?

— Я никогда ничего не забываю, — сердито говорит Беранже.

— Две тысячи франков будут перечислены мэрии…

— Почему?

— Чтобы заставить замолчать муниципальный совет. Вы скажете мэру, что эти деньги представляют сумму, вырученную за продажу манускриптов. Что касается остающихся трех тысяч семисот франков, вы используете их на обновление вашей церкви. По этому поводу мы вам дадим список ремесленников и предпринимателей, которых вы привлечете к работе. Вы знаете уже столяра Матье Мэтра; оставьте его, он предан нам. Среди тех, кому вы должны отдать предпочтение, фигурируют мастерские Жоржа Кастекса, занимающиеся украшениями, краснодеревца Оскара Вила и предпринимателя Эли Бота. Их счета будут на гораздо меньшие суммы, чем те, что вы им заплатите.

— Какую выгоду я получу из этого воровства?

— Безопасность. Повсюду люди будут спрашивать себя, откуда у вас такие средства. Некоторые не постесняются обвинить вас в должностных злоупотреблениях, в проведении незаконных обеден, в краже и прочих грехах. А обеспокоенная Церковь устроит вам процесс. Тогда вы должны будете искать оправдания. Величина счетов не должна быть выше всех сложенных вместе зарплат, которые семейство Денарно вам частично перечислит[40], различных пожертвований, поступлением которых мы займемся сами, и ваших личных доходов.

— Что за богатство? Эти три тысячи семьсот тридцать франков!

— Многие миллионы, Соньер. То, что вы найдете, не имеет цены. Сион, при моем посредничестве, займется тем, чтобы обратить найденное в наличные деньги, и вы получите процент, который позволит вам жить, как магарадже. Я достаточно ясно выразился?

— Да. Но ключи к манускриптам и репродукции мне совершенно не ясны.

Беранже берет Библию на одной из полок книжного шкафа и открывает ее. Какой-то листок вложен между украшенных миниатюрами пожелтевших страниц. Он вынимает его, разгибает и двумя пальцами поднимает перед глазами Будэ. Тщедушное личико старого аббата еще больше морщится. Его серые глаза исчезают под ресницами, зрачки сужаются до тех пор, пока не становятся похожими на две булавочные головки. Он читает и перечитывает три закодированные фразы, которые Оффэ вручил Беранже. Как и Беранже, он не понимает связи, которая может быть между этими фразами и репродукциями. Что связывает их с «Пастухами Аркадии», со святым Антонием, с папой Селестеном V? «Дагоберу II королю и Сиону принадлежит это сокровище, и оно есть смерть», — шепчет он.

— Предупреждение ясно! — говорит Беранже.

— Две другие фразы недоступны для понимания. В полдень голубые яблоки… Демон бала там натянул лук… Пуссен, Тенье, вот странный подбор художников… Пастушка, пастух для «Пастухов Аркадии», искушение, искушает для «Святого Антония», ключ находится в этих двух картинах.

Будэ поворачивается к репродукциям. Пастухи Аркадии, четыре персонажа, разглядывают могилу, на которой сделана следующая надпись «Et in Arcadia ego»: я также в Аркадии. В этом нет ничего необычного, так как для греческих пастухов смерть присутствует даже в их раю в Аркадии. Будэ качает головой. На другой картине в пещере святой Антоний погружен в чтение какой-то книги, тогда как демоны вокруг него пытаются оторвать его от нее… Пещера? Он наклоняется к портрету Селестена V, который правил только пять месяцев, прежде чем закончить свою жизнь отшельником в… пещере.

— Я вам составлю список всех пещер и гротов в регионе, — говорит он в заключение, немного раздосадованный. Ему больше нечего предложить.

— Ребенок пришел бы к такому же заключению, — говорит с издевкой Беранже. — Мне потребуется добрых двадцать лет, чтобы тщательно исследовать те, что нам известны. Найдите что-либо другое, Будэ, и предупредите меня… Я вас приветствую!

Беранже прячет свой листок в Библию, а Библию в книжный шкаф. Он покидает Будэ, который не прекращает изучать «Пастухов Аркадии», этот пейзаж, который он уже видел. Где-то спрятано сокровище, но где? Зарытое в невидимом подземелье или раздробленное из-за угрозы набегов потерявшими голову хранителями? Очень близко, может быть? Под пасторским домом или где-то возле этой деревни? И внезапно у Будэ озарение! Могила, пастухи, пейзаж… Ему надо все проверить, хотя это кажется невероятным: Он улыбается и низким голосом, язвительным от злобы, ворчит:

— У нас скоро будет к вам предложение, месье Соньер!

Когда он возвращается к своей повозке с брезентом, снег начинает снова падать, покрывая тонкой белой пленкой его старую кобылу.

— Еще немного, и тебя отправят на пенсию, — говорит он ей, гладя ее круп.

Беранже делает круг по деревне, на минуту останавливается у прорицателя, который делится с ним своими аморальными теориями по поводу женщин, потом присоединяется к Мари. Девушка суетится на кухне, готовя суп, откупоривая вино, потроша курицу кончиком ножа.

— Я все слышала, — бормочет вдруг Мари, опуская глаза.

— Ты теперь подслушиваешь под дверью? — удивляется Беранже.

— Когда он приходит… Только когда это он… Он желает вам зла. Я бы так хотела вас защитить!

— Тебе не кажется, что ты перепутала роли?

— Если бы вы меня любили так, как я вас люблю, вы бы поняли.

— Но я люблю тебя!

— Как другую?

— Какую другую?

— Ту, которой вы подарили кольцо за тринадцать тысяч пятьсот франков! — кричит она.

Она делает жест, чтобы сорвать со своей шеи колье, которое он привез ей из Парижа, это жалкое доказательство любви за четыреста двадцать франков, но, так как она ощущает жгучий взгляд своего любовника, ее решительность рассыпается в прах. Однако ей хватает еще силы добавить:

— Я не дура, вы знаете. Я знаю счет, особенно деление, и я очень хорошо вижу, что в результате стою приблизительно в тридцать два раза меньше, чем парижанка.

Потом слезы начинают течь по ее щекам. В самый трудный момент своего испытания Мари плачет. Она вдруг понимает, что существует причина, способная их разлучить, женщина, вероятно, богатая и красивая. Что может она против подобной соперницы, со своими деревянными башмаками, шерстяными чулками, заплатанными платьями, израненными крестьянскими руками, нехваткой культуры? Она заламывает свои пальцы, пытается спрятать их под грубый фартук, запачканный пятнами, но Беранже завладевает ими и подносит их к своим губам.

— Ты равная мне, — говорит он ей. — Более того, ты первая женщина, которую я любил. Ты первая в этом доме. Ты моя наследница. По возвращении из Парижа я сделал распоряжение у нотариуса, чтобы все отошло тебе после моей смерти.

— Это правда? — вскрикивает она.

— Бумаги лежат в книге, которая называется «Парменид» Платона. Ты хочешь, чтобы я за ними сходил?

Беранже целует ей обратную сторону кистей рук, потом запястья, там, где вены в форме греческой дельты теряются под бугорками Венеры и Луны.

Мари, не говоря ни слова, расслабляется и кладет свою щеку на его волосы, страстно пытаясь утопить в телесных ощущениях свою хрупкую радость и невыносимый вопрос, который этот диалог снова поднял в ее мозгу: «Да, он меня любит, но любит ли он меня так же, как другую?»

— Ты не хочешь ничего больше мне сказать? — спрашивает он у нее.

— Se cal levar[41], моя мать скоро придет. Я не хотела бы, чтобы она нас застала в таком виде…

— Ты знаешь…

— Не говорите больше.

— Ты права насчет Будэ, но он не самый опасный. Другие люди, может быть, прибудут сюда. Вот они несут в себе смерть.

— Они уже прибыли.

— Что ты говоришь?

— Чужаки явились в деревню во время вашего отсутствия и отправились к могиле, за которой вы мне приказали наблюдать.

— К могиле Бланшфор?

— Да.

— Почему мне об этом ничего не сказала?

— Я не хотела больше слышать ваши сумасбродные речи, слова Будэ и вашего друга-еврея. Я думала, что ваше путешествие в Париж окончится неудачей и со временем все вернется на круги своя. Вот почему я скрыла от вас правду. Я боюсь, Беранже.

— Этой ночью я спущусь в могилу.

— Я тоже!

— И не думай об этом!

— С того дня, как мои губы коснулись ваших губ, я поклялась, что пойду за вами всюду, куда вы пойдете. Даже в ад.

Мари крестится. Беранже продвигается между неподвижных белых форм могил, потом делает ей жест, как будто бы говоря ей подождать. Однако ей не хочется оставаться одной. И, как в плохом сне, что-то вроде тумана ползет вдоль склонов холмов. Мало-помалу дома, руины замка и церковь, кажется, сворачиваются клубком, кладбище словно стерли резинкой, только несколько палок крестов и ангел со сломанными крыльями плывут в воздухе в нескольких метрах от молодой женщины.

Стискивая зубы, Мари скользит от могилы к могиле. Она борется против болезненного сердцебиения, которое не проходит. Чего ей только не рассказывали про мертвецов, когда она была ребенком! Хорошо ли она соблюдала девятидневный молитвенный обет? Ей кажется, что усопшие слышат, как ее шаги издают хруст на снегу, и готовятся, чтобы явиться процессией в деревню, потому что она их разбудила. Не нужно видеть их, иначе она будет обречена умереть в текущем году.

— Я не хочу вам плохого, — говорит она совсем тихо. — Я Мари, Мари Денарно… Я с вами добра. Вспомните о вареных каштанах, которые я положила под перину в ночь, предшествующую вашему празднику. Пожалуйста, не показывайтесь!

Однако когда она оказывается около Беранже, ей не делается от этого более спокойно. При мысли, что ее любовник собирается осквернить могилу дамы д’Отпуль де Бланшфор, ее зубы начинают клацать. Душа умершей отомстит за тяжкое оскорбление, нанесенное памяти о ней.

— Что ты здесь делаешь? — восклицает Беранже. — Я тебе сказал, чтобы ты оставалась при входе на кладбище.

— Простите меня, я не могла больше оставаться одной.

— Ты правильно поступила, — отвечает он, смягчая свой голос. — Ты подержишь лампу.

Чиркая спичкой, Беранже поджигает фитиль керосиновой лампы, которую он непременно захотел взять с собой, несмотря на колебания девушки. Она берется за нее дрожащей рукой и держит над мешком, куда он сложил свои инструменты.

— Ты дрожишь, — констатирует он, — я тоже. Теперь ты знаешь на самом деле, что значит предаваться страху. Но ты увидишь, тебе этого захочется еще больше. Чем больше мы испытываем его, тем больше нам его хочется, и более неистово.

— Замолчите, умоляю вас, и давайте побыстрее покончим с этим.

Он замолкает и вставляет острие зубила в толщу строительного раствора, который скрепляет погребальную плиту со склепом. Молоток опускается, издавая резкий звук. Мари закрывает глаза: «Он сейчас разбудит мертвецов!»

— Лампа! — сердито говорит Беранже после четвертого удара. — Я больше ничего не вижу.

Мари снова направляет свет на плиту; в страхе она отступила за Беранже. Священник возобновляет свою работу. С каждым ударом отскакивает добрая порция строительного раствора. За короткое время ему удается освободить плиту Тогда Беранже нажимает сбоку на один из углов камня. Раздается скрежет. Он улыбается. Когда он того захочет, он становится неутомимым. Пользуясь своей исключительной физической силой, он побеждает инертность плиты, напрягая все свои мускулы.

Скрежет усиливается, ужасный для Мари, которая бормочет теперь «Отче наш», бросая безумные взгляды на зияющую дыру, которая только что открылась.

— Лампа!

При этих словах ее рука вытягивается вперед, и Мари видит поставленный на дно гроб. Большой металлический крест, прикрепленный на крышку, отражает часть света, который падает на него от лампы. Боясь быть отравленной тяжелыми испарениями, выделяющимися из могилы, Мари прикрывает нос кончиком шали. Она с удивлением видит, как Беранже, опираясь на края склепа, соскальзывает внутрь.

Как только ноги касаются гроба, его грудь сжимается до такой степени, что он ощущает удушье. «Надо довести до конца это гнусное предприятие», — говорит он себе со злобой. Он приседает на корточки на крышку гроба, ощупывает ее контуры, ищет какую-либо надпись. Ничего… Его руки погружаются под гроб, стоящий на возвышении из каменной кладки; он гладкий, такой же гладкий, как и четыре стены склепа. Эта женщина, потомок тамплиеров, хорошо хранит свой секрет. Ему остается только открыть гроб!

— Подай мне зубило и молоток, — просит он у своей спутницы.

Мари отрицательно покачивает головой, потом повинуется, понимая, что он не отступит ни перед каким препятствием и выполнит задуманное.

— Вы нас погубите, — шепчет она, подавая ему инструменты.

— Помолчи! Ты только усиливаешь страх и боль.

Она укрывается, против своей воли, в молчании, сильно боясь, как бы душа умершей не рассердилась на них. Беранже всовывает зубило в щель у крышки, ударяет молотком, продолжает снова до тех пор, пока, почувствовав, что гвозди начали поддаваться, он не останавливается на короткое время для передышки. Страх… Страх, который раздирает чрево и мешает ему сделать последнее движение. В путанице его мыслей и воспоминаний образы Ильи и ребенка по имени Рафаэль являются единственным, что может дать ему силу продолжить. Он цепляется за него, и вскоре его ум склоняется к тому, чтобы рассматривать это испытание как жестокий экзамен, через который ему нужно пройти, не потеряв свою душу. Вдохновляясь, он просовывает свои пальцы под крышку, которую ему удалось отделить от основания на несколько сантиметров, и поднимает ее изо всех сил. Ужасный грохот!

Умершая смотрит на него огромными пустыми глазницами. Уже давно плоть на ее лице растворилась, оставив кости лежать голыми на белых волосах. Побежденное годами и гниением ее платье маркизы, окрашенное в красный и золотой цвета, похоже на мешок, наброшенный на скелет. Беранже набирается мужества и тщательно исследует его. Четки намотаны на кости кистей, обручальное кольцо висит между покрытых перламутром зерен, сережки покоятся на волосах, колье провалилось между ребер. Он вытаскивает его осторожно из заточения и, очень удивленный, обнаруживает, что подвеска является не чем иным, как очень старой бронзовой монетой. Интуиция ему подсказывает, что он нашел. Он срывает колье, снова закрывает крышку гроба и поднимается к Мари.

— Не будем больше терять время! — выдыхает он, водружая на место плиту.

Потом он придается странному занятию, уничтожая несколькими ударами зубила все надписи на могиле.

— Почему вы это делаете? — спрашивает Мари.

— Она привлекает множество любопытных, я делаю ее безликой.

Закончив начатое дело, он вытирает пот со лба. Он не испытывает сожаления. Зачем сожаления, угрызения совести? Все прошло замечательно, его не низвергли в бездонную пропасть, никакое проклятие не обрушилось на него, никакой призрак не появился, а он обладает новым ключом, по крайней мере, он так считает.

— Давай теперь вернемся домой, — говорит он Мари, которая дрожит от холода и испуга.

В густом тумане они пускаются на поиски дороги к выходу. Именно в этот момент где-то прямо перед ними раздается позвякивание. Беранже замирает на месте и удерживает Мари за руку.

— Ты слышала?

— Да.

Мари кажется настолько подавленной, что если даже какой-нибудь мертвец появится над одной из могил, то он не сможет испугать ее еще больше. Она окаменела и кусает себе губы, чтобы не закричать.

— Ты в состоянии бежать, когда я скажу тебе?

— Да… Мне кажется.

— Мы двинемся вдоль стены до входа, идем.

Они подходят к стене и продвигаются вперед с осторожностью. Через несколько метров Беранже спотыкается о пустые кувшины, расположенные в линию, и устремляет свой взгляд к тому, что ему кажется порталом. Он вдруг различает какое-то движение в пелене тумана и бросается назад. Когда он оборачивается, чтобы предупредить Мари, девушка находится сразу позади него, держа в руках две лопаты.

— Они могут нам пригодиться.

— Ты права, — говорит он, хватаясь за одну из них. — Перед порталом кто-то стоит. Я не знаю, кто он и что он здесь делает, лучше быть с оружием. Ты готова?

Мари обращает к нему взволнованный взгляд, потом кивает. Она покрепче берет лопату в свои руки, с решительностью сжимая рукоятку. Она может представить себе то, что испытывает солдат перед битвой. Однако у нее нет никакого четкого представления о том, что сейчас должно произойти. Когда Беранже прыгает, она следует за ним, распрямляясь, как пружина. Они бегут…

Какая-то тень возникает перед ними, расставляет на всю ширину входа свои руки и кричит: «Стойте!» Лопата Беранже описывает круг и скашивает ее. Тотчас новая тень сменяет ее, но сталкивается с острием другого орудия, которое Мари опускает чисто рефлекторно.

Путь перед ними свободен, и они несутся к церкви, не в состоянии обуздать панику, которая их подстегивает и направляет к дверям пасторского дома. Сильное потрясение заставляет их пролететь через крыльцо и упасть на мучное сито и медный таз.

Одним прыжком Беранже оказывается у настежь распахнутой двери и закрывает ее, задвигает засов изнутри. Все силы покинули его, и ноги как из ваты. Цепляясь за рукоятку сита, Мари с трудом встает. Миндалины ее глаз бесцельно шныряют повсюду и устремляются за проем крошечного окошка, единственный ставень которого никогда не закрывается.

— Здесь слишком узко для тела человека, — шепчет Беранже, обнимая девушку.

Оба устремляют свои взгляды на очень грустный вид за окном, где туман отступает и расползается, потом наконец исчезает, будто бы поглощенный мраком долины. Теперь на снегу удерживается свет от очень тонкого полумесяца, и они могут видеть мужчину. Несмотря на толщину стекла, они слышат леденящее клацанье его шпор.

— Боже, защити нас! — говорит Мари, отворачиваясь.

— Нам ничто не угрожает, — отвечает Беранже.

Однако на какой-то миг он поднимает правую руку и делает жест, как будто крестится, так как мужчина без пальто и шляпы держит трость с набалдашником в виде головы. Волчья ли это голова? Он не может в этом поклясться.

Мужчина смотрит в направлении окна, машет своей тростью, потом продолжает медленно двигаться, пока не исчезает за углом церкви. Беранже замер, но его сердце шумно бьется, в нем бушует шторм, конвульсивно сдерживаемый твердеющим телом и Мари, которая повисает грузом в его руках.

— Он ушел, — бормочет она.

— Да, я думаю, что он больше не вернется.

И в качестве подтверждения этих слов они улавливают стук копыт. Где-то около замка Бланшфоров кони удаляются по дороге, спускающейся в Куизу.

— Все кончено, — говорит он.

Тогда она его целует его с неистовством. Ее бедро покоится у него на животе. Ее ногти царапают его. Потом она отбрасывается назад и неузнаваемым голосом говорит ему: «Иди! Возьми меня!»

Глава 17

Беранже долго сидит перед чашкой с молоком, облокотившись на стол. Пар образует между его взглядом и Мари дрожащую вуаль. Девушка сейчас похожа на медиума в момент, предшествующий откровению. Она ждет, скрестив руки на столе, взгляд ее неподвижен, в выражении лица читается некоторая растерянность. Она ждет, пока он скажет ей правду, она ждет, что в их дверь сейчас постучат, она ждет сама не знает чего… Мертвецов, недоброжелательных людей, жандармов…

— Кто были эти люди?

Она так настойчиво задает вопрос, что он чувствует, как уныние завладевает им. Как он может сказать ей о том, что сам не в состоянии определить? Сказать «Это иоанниты» подразумевает одновременно столько объяснений, что ему только и остается, как проронить:

— Враги Будэ…

— Да будь он проклят! Я подкину к нему в дом иголки!

— Замолчи! Ты сама не знаешь, что говоришь; предоставь колдовать всяким чародеям и молись о спасении твоей души.

Мари вздыхает и встает, чтобы убрать буханку хлеба, ножи и чашки, которые оставили ее родители. Она спрашивает себя, каким образом они ничего не слышали. В особенности ее мать, которая по ночам перебирает четки, медитируя в тишине, едва нарушаемой репликами типа «аве» и «аминь». Удаленность обеих комнат, которые ее семья оборудовала в саду пасторского дома, не объясняет эту пассивность. Несмотря на шум, они даже не шелохнулись. Она сердится на них за их трусость и тупость: они, по всей вероятности, поверили в то, что между ней и Беранже была просто ссора. Гневным жестом она бросает крошки от завтрака в огонь, потом берет что-то вроде длинного помела, чтобы уничтожить старую паутину, которая развевается в воздухе между балками.

Однако когда раздаются удары во входную дверь, она застывает на месте, поставив одну ногу на соломенную подстилку на стуле и протянув помело к почерневшему углу.

— Входите! — кричит Беранже.

Дверь открывается, и в проеме показывается мэр, с бородой, покрытой инеем, и слезящимися глазами.

— Здрасте, — цедит он сквозь зубы.

— Здравствуйте, — отвечает Беранже. — За что я удосужился такого раннего утреннего визита?

— Чертовщина, м’сье кюре.

— Что вы говорите? — удивляется Беранже, поднимаясь.

— Las fantaumas, они приходили сегодня ночью.

— Призраки? Этой ночью? Где?

— На кладбище! Старая Александрина, обеспокоенная шумом, видела, как они уезжали на огромных конях с красными глазами.

— Ей, должно быть, приснился кошмар.

— А я вам говорю, что нет! — выплевывает мэр, уцепляясь за сутану священника. — Они стерли надписи на могиле дамы д’Отпуль де Бланшфор. Что касается этого, так это правда! Бабу видел это собственными глазами! Там больше ничего не осталось. Я даже полагаю, что они вскрыли могилу для своего шабаша! Клянусь вам в этом. Сходите и убедитесь сами.

— Успокойтесь…

— Эти проклятые fantaumas околдовали деревню!

— Успокойтесь! Я пойду и прочту заклинания на могиле сегодня после полудня, потом мы отслужим мессу в память об усопшей. Не нужно сходить с ума из-за того, что несколько юнцов из Куизы захотели порезвиться за наш счет.

— Юнцы! Проделать такое в самый разгар зимы! У вас не все в порядке с головой, кюре?

— Нет, это у вас она не в порядке со всеми этими ужасными историями, которые вы рассказываете друг другу, примостившись у огня. Призраки, привидения, Драги и Саррамока существуют только в вашем воображении.

— А я вам говорю, что эти подонки, эти призраки снова вернутся, чтобы передушить нас в наших кроватях, если вы не вмешаетесь!

— Все будет сделано через несколько часов, они больше не появятся.

— Хорошо. Ну, так я пойду и скажу об этом всем, кто находится у меня в подчинении.

Мэр снова закутывается в свою толстую куртку с подкладкой, делает знак рукой и уходит в холод. Выйдя из дома, он принимается поглядывать украдкой по сторонам, пытаясь обнаружить плохие предзнаменования, начертанные на небе или на снегу, но, к его великому прискорбию, ничто в этом пейзаже не подпитывает его суеверия. Он пожимает с досады плечами и направляется к дому прорицателя, уверенный, что найдет в нем единомышленника, который поддержит его слова.

— Республика трепещет, — хихикает Беранже.

— Вам стоило бы молиться, а не насмехаться, — говорит Мари.

— Пардон… Ты права. Мне не стоило себя так вести. Я должен исполнить свою миссию и…

Он прекращает говорить. Свою миссию? Какую миссию? Доверенную ему Сионом или ту, которую ему дала Церковь? Как примирить их обе? Сион ожидает, когда он похоронит свое достойное сожаления прошлое священника и станет его ставленником; Церковь приказывает, чтобы он снова стал непорочным. Он смотрит на Мари, она ничем не может помочь ему. В этот миг он мечтает о том, чтобы повстречать кого-нибудь способного сыграть для него роль духовника. Илья далеко… И тогда, когда он думает о своем друге, его посещает мысль о том, что сокровище не существует.

— Они все стали мифоманами… Ты понимаешь, Мари? Нет, конечно, ты не понимаешь… Какими бы укоренившимися ни были предрассудки и предубеждения людей, они всегда ожидают увидеть нечто необычайное. И я такой же, как они… Простак, которого вводят в заблуждение всякими королевами и голубыми яблоками… Но дело в том, что у меня на такую жизнь жуткий голод.

— Не мучайте себя, — говорит она, подходя вплотную к нему.

Трогая его лоб, она чувствует, что у него сильный жар. Почему он так усложняет себе жизнь? Она здесь для того, чтобы прислуживать ему и любить его. Все могло бы быть проще, если бы он отказался от своих бредовых идей. Ей хотелось есть, сидя возле него, спать рядом с ним, молиться ради их любви — и не иметь никаких других занятий.

— У вас жар. Вот чем все это оборачивается, когда выходишь ночью, плохо одевшись. Вы истратили кучу своих сил на этой могиле — и все это зря.

— Зря, говоришь ты? Ну уж нет! Куда я его подевал?

Беранже ощупывает карманы своей сутаны. Лоб его хмурится.

— Ну, куда же я его подевал? — проявляет он беспокойство.

— Вы это ищете? — спрашивает Мари, показывая ему колье с медальоном, которое она только что извлекла из своей блузки.

— Да. Где ты его нашла?

— Под мучным ситом, подметая утром.

Он берет украшение и исследует его. Колье не представляет собой никакого интереса. Медальон же просто великолепный. Он относится к временам великого Рима. На одной из сторон на чьем-то профиле читаются буквы: IOVIVS MAXIMINUS NOBCAES[42]. На другой стороне, в то время как он ожидает увидеть богов или античные символы, расположен прямоугольный треугольник с вершинами, помеченными буквами. Скребя по окислившемуся металлу, он может прочесть на одном из острых углов: ARCADIA, на прямом угле: AD LAPIDEM CURE ВАТ OLIM REGINA — к камню раньше бежала королева — и на последнем угле: крест, астрологический знак солнца и samech, пятнадцатую букву древнееврейского алфавита.

Аркадия, картина Пуссена! Беранже ощущает возбуждение, которого он никогда раньше не испытывал. Безумное волнение наполняет все его сердце наподобие страсти, порыв которой приподнимает его, уносит, швыряет. При виде этой внезапной радости, которая озаряет лицо ее любовника, Мари приближается еще ближе и присаживается к нему на колени.

— Поцелуй меня, — говорит он.

— Но что происходит? — говорит она с легким смешком.

— Поцелуй, только один, просто чтобы убедиться, что мне не снится сон!

— Договорились, только один! — отвечает она, запечатлевая звонкий поцелуй на его губах.

— Какой прелестный спектакль! — восклицает кто-то циничным голосом. Они оба вздрагивают. Перед входной дверью стоит Будэ, с язвительной улыбкой в уголке рта, ликующий от удовлетворения, что застал их в такой момент.

— Снова вы! — гневно возмущается Беранже, отодвигаясь от Мари, которая, сконфуженная, убегает вон из кухни.

— Да, опять я, это вас удивляет?

— Что касается вас, то меня ничего не удивляет. Что у вас есть сказать мне?

— Что нам удалось захватить двух мужчин, которых вы ранили прошлой ночью.

— Вы там были?

— Я?! Нет, конечно же.

— Тогда братья из Сиона?

— В каком-то роде.

— Почему они не вмешались на кладбище?

— Мы вас защитим, когда вы проявите желание. Братья — назовем их так — ожидали тех, что напали на вас, возле Сарра-де-ля-Рок и смогли схватить их. Их главарю удалось скрыться…

— Это его необходимо было арестовать!

— Рано или поздно он попадет к нам в руки. Его сообщники проговорились; мы знаем, куда он направился, но это неважно, в настоящий момент, мне кажется, интереснее узнать, что вы обнаружили в могиле.

— Откуда вы знаете, что я в нее спускался?

— Пленники сообщили.

Беранже глядит украдкой на медальон. Это не ускользает от Будэ, который мгновенно опускает свою руку на предмет. По своей твердости эта распластанная по столу сухая рука, внешне кажущаяся слабой, похожа на когти хищника. Но прежде чем кисть Будэ сжимается, Беранже обездвиживает ее. Его пальцы охватили ее по контуру и крепко удерживают. Он думает, что настало время положить конец власти старого аббата.

— Я хочу этот медальон, — гримасничает Будэ.

— Замолчите! Я ранил двух человек этой ночью и могу сделать то же самое с вами. Подобные вам люди желают, чтобы, когда они говорят «я хочу», все остальные без увиливания тут же согласились бы. Подобные мне люди желают давать без принуждения. Мы находимся на одном корабле, Будэ, но на нем нет капитана, нет даже ни одной души ни на палубе, ни на корме, ни на носу. Мы одни, безнадежно одни. И, если мы хотим доплыть до острова, который вырисовывается на горизонте, надо действовать сообща, как равный с равным. Я уже давно хотел сказать вам это, мой многоуважаемый коллега. Вы больше не пытаетесь высвободить свою руку из моего объятия? Это значит, что мы начинаем друг друга понимать. Когда я его ослаблю, мы будем понимать друг друга в совершенстве. Но ваш высокомерный вид говорит мне о том, что этот момент еще не настал.

— Вы много говорите, но ничего не сказали, Соньер.

— Существуют случаи, когда становится необходимым уточнить свою мысль. Это может привести в будущем к настоящему сотрудничеству. У вас со мной много общих точек, хотя вы и считаете себя намного превосходящим меня, неизмеримо отличным от меня. У меня есть Мари, у вас есть Жюли. Я увлекаюсь древнееврейским языком, а вы кельтским. Вы любите золото, а я желаю быть золотоискателем. И мы оба прокляты! Будэ, Соньер, две вариации на одну и ту же тему, два священника, которые пустились в путь из противоположных точек, чтобы прибыть в одно и то же место…

— Ладно, Соньер, вы победили, я согласен на сотрудничество с вами.

Беранже прощупывает противника взглядом без всякой снисходительности, его хмурое и одновременно свирепое выражение лица пугает Будэ.

— Я готов принять ваши условия, — бормочет он.

— Вот и замечательно, — говорит Беранже, отпуская его.

— Как равный с равным — это все, чего я желаю. Вы больше не будете заходить в мой дом, как обычно заходят в хлев, вы будете относиться с почтением к Мари, вы скажете своим братьям, чтобы они возвращались к себе.

— Но как же ваша защита?

— Мне не нужно, чтобы меня защищали! Вы не будете больше распоряжаться моим образом жизни. Вы не будете мне давать никаких приказаний. Теперь можете изучать медальон и поделиться со мной вашими выводами.

Неуверенным движением Будэ, наконец, зажимает в кулаке бронзовую монету Он не торопится раскрыть ее перед своими глазами, но его разум трепещет от неудовлетворенного любопытства, и, как только пальцы его разжимаются, он подносит ее внезапно прямо себе под нос.

— А! — вскрикивает он, обнаружив треугольник.

— Итак? — спрашивает Беранже, не пряча свой живой интерес, который у него возник по поводу этого «а!», произнесенного от сильного удивления.

— Дама при помощи этого рисунка дает нам средство, чтобы обнаружить одну из дверей. AD LAPIDEM CUREBAT OLIM REGINA. Я знаю этот камень, к которому бежала королева, фраза на латинском выгравирована на одной из его сторон.

— Вам знаком этот камень?

— У вас есть карта?

— Да, карта генерального штаба, я сейчас схожу за ней.

Когда Беранже возвращается, Будэ, разложив на столе смятый лист бумаги, занимается подсчетами. В сильном лихорадочном возбуждении он многократно ломает грифель своего карандаша. Он перерисовал прямоугольный треугольник и выстраивает в ряды цифр на вершинах углов.

— Мы сможем проверить это при помощи транспортира, но два других угла составляют 35 и 55 градусов. Вспомните, Соньер, вспомните третий ключ Оффэ.

— XXXV ПАСТУХ НЕ ИСКУШАЕТ КОРОЛЕВУ С ГРЕБНЯ ХОЛМА…

— 35 пастух, это этот угол! — говорит с возбуждением Будэ, кладя свой палец на острие треугольника, над которым сделана надпись ARCADIA. — Если мы найдем Аркадию, мы будем в состоянии определить место, где открывается дверь, ведущая к сокровищам.

— А как?

— Передайте мне карту!

Будэ лихорадочно завладевает картой, разворачивает ее, потом его глаза бегут от Ренн-ле-Бэн к источнику Магдалины. Над источником простирается Сербайру.

— Камень приблизительно здесь, — говорит он. — Он похож на дольмен; это к нему бежала королева. На медальоне он изображен вершиной угла в 90 градусов, Аркадия углом в 35 градусов, место, где спрятаны сокровища, может быть только здесь, под третьим углом, помеченным священным крестом, золотым солнцем и змеиной буквой: samech. Как я только что сказал, если мы найдем Аркадию на этой карте, зная уже, где находится камень, нам будет достаточно соединить их чертой, и мы материализуем таким образом одну из сторон треугольника. Зная базовые углы у этой стороны, построение фигуры станет детской игрой.

— Остается только обнаружить Аркадию, — роняет Беранже с досадой.

— Я там бывала!

Это Мари только что заговорила, Мари, вернувшаяся на кухню, чтобы почистить картофель, Мари, которую они не видели в своей слепоте. Оба мужчины смотрят на нее озадаченно. Она — в Аркадии? Она, эта смиренная служанка, которую они видят в данный момент, сидящую на корточках перед очагом и занятую сортировкой картофелин? Она оперлась своим предплечьем на край большого таза, наполненного водой, и раскладывает у своих ног клубни. И хотя привычка выбирать для супа лучшие из них делает движения Мари уверенными, ее рука слегка подрагивает. Мари чувствует на себе взгляды обоих мужчин и всю тяжесть от волнения, которое они ей дают.

— Объяснись, — требует Беранже взволнованным голосом. Интуиция подсказывает ему, что девушка говорит правду.

— Нам лучше бы стоило закрыть глаза на эти выдумки, — говорит Будэ.

Устанавливается непродолжительное молчание. Мари принимается разглядывать Будэ с задумчивым видом, как если бы она пыталась расшифровать его естественную сущность. Нет, она не любит его. Есть что-то обманчивое в его лице. Она не может представить себе, чтобы он являлся священником и нес слово Божье.

— Говори, и покончим с этим! — приказывает Будэ.

Мысли у Мари становятся все более напряженными, ее чувствительное сердце испытывает в данный миг страх или что-то на него похожее.

— Я запрещаю вам говорить с ней подобным тоном, — говорит сердито Беранже. — Извинитесь!

Будэ кажется оглохшим, так как он продолжает смотреть на нее с высокомерным пренебрежением до того момента, пока, получив от Беранже удар кулаком в грудь, не признает себя побежденным. Тогда он говорит:

— Извините меня, мадемуазель Мари; я не хотел показаться грубым. Где Аркадия?

Будэ усмирен… Она знает, однако, что это всего лишь видимость. Она знает: то, что он сейчас сказал под принуждением Беранже, будет существенно отличаться от слов, которые он скажет завтра, если повстречает ее одну, но это ей безразлично, она счастлива видеть его таким усмиренным.

— Уже давно — говорит она, — очень давно я видела могилу, воспроизведенную на картине, которую вы привезли из Парижа, отец мой…

Она сжимает свои виски там, где поток воспоминаний начинает конкретизироваться в цепочку расплывающихся образов. Она видит себя снова держащей за руку своего отца. Ей десять или одиннадцать лет. Они шли по дороге, ее мать была впереди с братом и другими людьми в сопровождении детей. В этот дневной час у неба был желтый и теплый оттенок поздней осени, который усиливала рыжая листва леса. Под всеми этими огнями река воспламенялась, и нужно было прыгать на камни, которые выступали из воды, чтобы добраться до другого берега, где гнили кустарники на своих завязших в тине корнях…

— Раз в месяц мы отправлялись пообедать на берег Риалсесс на выходе из деревни Серр, где жила моя тетя. Но в тот день, после еды, она решила повести нас на экскурсию. И я увидела вашу могилу в Аркадии, в точности такую, как ее нарисовал месье Пуссен.

— Клянусь Иисусом! — восклицает Будэ. — Она говорит правду! Как я об этом не подумал раньше? В одном километре от деревни Серр, в одном уединенном местечке по имени Понтиль, стоит свежая могила…

— Свежая? — удивляется Беранже. — Какое тогда она имеет отношение к той, которую якобы изобразил Пуссен в начале XVII века?

— Она была воздвигнута по просьбе семьи Галибер в 1881 году на месте гораздо более древней могилы, которая была разрушена в 1870 году. По существу, она всего лишь является ее точной копией, так же как она является точной копией могилы с картины Пуссена, причем идеально выполненной копией! Я видел ее три года назад во время одной из моих длительных прогулок. Быстрее карту!

Еще раз они склоняются над картой. Своим карандашом Будэ обводит камень в Сербайру, потом могилу в Понтиле. Он соединяет обе точки чертой, опускает перпендикуляр, строит угол приблизительно 35 градусов и материализует треугольник на карте.

— Дверь находится приблизительно здесь! — рычит он победным тоном.

И кратким движением пальцев он обводит кружком вершину Пик.

Мари стоит озадаченная, ее глаза устремлены на Пик, который выступает в сторону Кум-Сурд, подобно рогу. Но Беранже улыбается с насмешкой, ему, кажется, наплевать на то, что проделывает Будэ. Он хорошо видит, что площадь, ограниченная кругом, представляет собой не меньше тридцати гектаров.

— Я вас, кажется, не убедил, — констатирует Будэ, который снова принял свой таинственный расчетливый вид, его подвижные и хитрые глаза смотрят с вызовом на Беранже. Его чувства, столь натренированные, чтобы находить правду, насторожены. Его взгляд начинает рыскать, отыскивая и расставляя невидимые ориентиры на лице Беранже, его слух отмечает иронию во вздохах.

— Это территория, которую нужно обследовать, делает вас таким язвительным? Конечно же, она, не правда ли, Соньер? — говорит он, наконец.

— Вы проницательны, но нужно было бы быть еще более проницательным, чтобы обнаружить тайник в густых зарослях кустарника, где перемешались колючки и ветви зеленых дубов леса Лозэ. Вокруг Пик сорная трава вьется по скалам, как плющ, стелющийся по стенам. Раненые животные приходят туда умирать, укрываясь от охотников, и, когда пытаешься их преследовать, никогда не нужно отступать назад, а следует с каждым шагом продираться вперед сквозь колючки. Там испытываешь ощущение, что время удлиняется до бесконечности.

— Вот по этой-то причине наши предки и выбрали его, чтобы спрятать сокровища. Попробуйте, Соньер! Подумайте о своей фортуне.

— Я попробую.

Глава 18

Время от времени он оглядывается, чтобы убедиться, что никто не идет за ним следом. Нет! Никого нет позади. Он идет по руслу ручья Буду, и подковы на его башмаках издают грубый, звонкий стук. Вероятно, только вороны слышат его. Он останавливается и внимательно смотрит на ворон, сидящих на лысой горе Сула. Посреди серых скал с зелеными пятнами птицы гнездятся десятками, как крошечные черные буквы на фронтоне какого-нибудь храма. Он вынимает карту и компас из своей котомки и ориентируется.

Вот уже четыре дня, как он обшаривает юго-восточную часть Пик, остерегаясь случайных встреч с крестьянами из Вальдье. Целых четыре дня он обследует каждый кустик, ломает себе ногти, переворачивая камни весом в двести фунтов, проникает в расщелины, проникает в берлоги… Он ничего не упустил из виду, чтобы довести до совершенства свои поиски, доходя до того, что ставит отметины каждые три метра, потом через каждый метр.

Замерзший ручей ведет его прямо на восток, к солнцу, которое выбивается из-за тумана на горизонте в этот час, когда все растения скукоживаются от холода. Он решает покинуть его. Дорога еще длинная. Перед ним хребет горы впивается в небо тысячами деревьев, растущих над пропастью, утесами, притаившимися в густых мрачных зарослях, и зловещими дырами гротов.

При входе на тропинку, огибающую лес, он чертит крест на стволе одного из дубов и думает о кресте, о солнце и о змеиной букве, выгравированных на медальоне. Когда же он их обнаружит? Он долго размышлял над значением змея Самеха, еще называемого евреями в древности Нахаш. Нахаш, который, как ему известно, обозначает также медь, металл, дающий зеленое пламя, когда он горит под воздействием кислорода. Тогда он вспомнил о словах Ильи: «Вот вам. Это талисманы. Если случайно во время своих поисков вы окажетесь в присутствии зеленого света, расположите их на земле вокруг себя».

Талисманы находятся в котомке, четыре пластины из темного металла, украшенные крестами с полумесяцами и сериями букв iod и lamed[43]. Однако так как аббат сомневается в их эффективности, он прибавил к ним распятие, склянку со святой водицей и огромный тесак. Лес черен и молчалив. Беранже обращает к нему вопросительный взгляд, потом ускоряет свой шаг. Вскоре он добирается до Пик, откуда ему открывается весь окрестный пейзаж. Мории, Женду, Кум-Сурд, Вальдье просыпаются, и их жители, одетые в кожи и шерсть, отправляются в хлев или в овчарню повторять одни и те же движения, пришедшие из прошлого. В какой-то момент он с наслаждением думает о теплом вине, подаваемом женщинами в жестяных кружках, о котелке с супом, дымящемся на очаге, о младенцах, голосящих в своих люльках, повешенных на стену, которым старики напевают: бай-бай, спи, малыш… Он мечтает обо всем этом, об этих людях, о земле-спасительнице, в которой он черпает свою силу. Он встряхивается и продолжает свой путь. Сегодня он хочет обследовать северо-восточный склон Пик. С очевидным намерением достичь как можно быстрее подножия горы он сбегает по склону, передвижению по которому препятствуют каменные обвалы и песчаные потоки. Его нога цепляется за выступ какого-то камня, и он падает, летя кубарем в куче осколков камней по направлению к плоской скале, чей блеск он замечает прежде, чем стукнуться об нее лбом. Он теряет сознание.

«Где я?» — говорит он, раскрывая глаза и глядя на белый выступ на скале. Осторожно Беранже шевелит своими конечностями, продолжая массировать свой лоб, на котором запеклась кровь. Потом он вспоминает о своем падении и непрерывно смотрит на горный хребет. Сердце его бьется, может быть, по причине высоты, может быть, из-за того, что он замечает в резком солнечном свете. Внизу под тропинкой, десятью метрами ниже, пять маленьких каменных глыб круглой формы кажутся ему знакомыми. Они голубые. Голубые! Голубые и круглые! В ПОЛДЕНЬ ГОЛУБЫЕ ЯБЛОКИ. Беранже думает, что это сон. Он делает глоток вина из своей фляги. Он поднимается на ноги и начинает карабкаться, подбирая свою котомку, которая осталась висеть на сухом кусте. Однако чем ближе он приближается, тем сильнее глыбы теряют свой цвет. Это световой эффект. Он опускается на несколько метров: они снова голубые. Его часы показывают двенадцать минут после полудня. У эксперимента есть цвет, правдоподобие и пагубная красота послания Оффэ.

— Я понял! Это не плод моей галлюцинации.

Он подходит к глыбам и исследует их со всех сторон. Вдруг в то время, когда он из чувства предосторожности пытается удержаться за корни, чтобы не упасть снова, его взгляд привлекает впадина, по краям которой растет ракитник. Сделав несколько движений ползком, он может просунуть туда голову. Подняв булыжник, священник бросает его в черноту и слышит, как он несколько раз подскакивает вдали. Он повторяет то же самое и слушает, погруженный в экстаз. Беранже бесконечно желает золота, ощущения власти; сильная необходимость взять реванш у жизни пронзает его, и он роется в своей котомке в поисках керосиновой лампы. «Теперь!» — говорит он себе. Его радость кратковременная: лампа разбилась. «Я вернусь этой ночью вместе с Мари», — думает он. Он уверен, что она не откажется сопровождать его. Несмотря на огромный риск, который оно представляет, мероприятие обещает огромную выгоду. Однако он знает, что Мари не мечтает стать богатой. Он садится и пытается собраться с мыслями. Мари должна молиться о нем в данный момент. Это золото делает его бесчеловечным. «Я не стою больше, чем те из Сиона», — шепчет он. Он пытается думать о ней, вспомнить о ее нежности, возвышенности ее чувств, проникнуться ее любовью. Это все те вещи, за которые он пытается ухватиться, но ему это не удается. То, что неотступно преследует его в мыслях, находится где-то здесь, под землей. Тогда он встает на колени и начинает каяться, но ему не удается закончить начатое: слова ему кажутся лишенными смысла, потому что вера его не сопротивляется более бурному искушению, которое захватывает его целиком. Золото, золото Соломона сметает все предрассудки. Когда он вновь поднимается на ноги, его выбор сделан: сегодня вечером он столкнется лицом к лицу с Асмодеем.

Теперь отсчет минут, которые отделяют его от ночи, кажется ему вечностью. Он направляется к Ренн-ле-Шато против своего желания, как если бы он боялся, что у него украдут или же переместят в другое место эту дыру. И он спрашивает у себя, какие опознавательные знаки есть у этого места, остающегося неизменным на протяжении веков.

— Этой ночью весь мир будет принадлежать мне! — бросает он, оборачиваясь последний раз в направлении Пик.

— Ну, вот мы и пришли! — говорит он, тяжело дыша, Мари, узнавая пять каменных глыб, которые слабо светятся под звездным небом.

Мари страшно. Она завидует отваге Беранже. Он приседает перед ней на корточки, чтобы закрепить веревку. Он не изменился. Все та же точность, та же легкость движений, действий и мыслей. Она бросает взгляд на то место, откуда они пришли, в сторону руин Капиа, но она не видит ничего другого, кроме деревьев и хаотически разбросанных каменных глыб. В последнем усилии, с неясной головой, затуманенной опасностью, с которой она начинает смиряться, она двигается вперед к своему любовнику и остается стоять на краю отверстия, широко раскрыв глаза. Она зажигает лампу, когда он ее об этом просит. Она помогает ему и обдирает себе руки, когда необходимо расширить проход. И, когда он изображает довольную улыбку, она принимается плакать. Хорошо знакомое ей чувство уныния угнетает ее здесь, перед лицом того, кто, во имя удовлетворения своих личных амбиций, отказывается от простого счастья, которое она надеялась ему дать.

— Сейчас совсем не время хныкать! — изрекает он, целиком захваченный своей страстью. — Я сейчас спущусь; когда я попрошу, ты мне передашь лампу.

Крепко держась за веревку, он начинает спускаться ногами вперед в отверстие. Склон крутой, но он мог бы двигаться вперед без помощи веревки. Из осторожности он не делает этого.

— Лампу, — просит он.

Мари протягивает ее ему через отверстие, он хватает ее и поднимает вверх за своей спиной. За пределами овала, окрашенного в оранжевый свет, узкий проход, кажется, уходит дальше, расширяясь.

— Я пошел туда!

— Будь осторожен, любовь моя…

Она сказала ему самую простую вещь на этом свете, вложив в нее все свои чувства. Она передала ему свое чувство самым прямым, самым мгновенно ощутимым способом. Однако он ее не услышал или не захотел ее услышать. Она видит, как он уходит по наклонной плоскости. Отблески медного цвета цепляются еще в течение нескольких секунд за выступы мраморного свода, потом они темнеют и превращаются в черноту. Мари подносит руку к своему рту. «Да хранит тебя Господь», — шепчет она.

Конец веревки. Значит, он уже покрыл расстояние в тридцать метров. Беранже бросает его и выпрямляется: наклон ощущается слабее, и он может стоять. Он проходит еще несколько метров, достигает горизонтальной плоскости и делает остановку. В этом месте проход увеличивается в объеме в четыре раза, и лучи лампы едва освещают этот неф, выточенный в форме последовательности цилиндрических сводов. Опускаясь, он берет щепотку земли и сравнивает ее с той, что он взял на наклонном участке, по которому только что спустился; они разные, и граница между двумя разновидностями почвы слишком четкая, чтобы быть естественной. Пещера была заполнена искусственно. Чуть дальше беззвучно течет струйка прозрачной воды, едва подрагивая на белой гальке, выступающей из воды. Он следует вдоль нее, сердце его стучит. Вскоре он берет в руку распятие и закусывает губы, проходя в меньший по размерам зал. Это дверь! По крайней мере, он так бессознательно полагает, находясь в состоянии, в котором перепутались лихорадочное волнение, страх и возбуждение. В пяти шагах от него покоятся два скелета, кости их погружены в грязь в ручейке, странные цветные лохмотья разбросаны вокруг них, может быть, это остатки их одежды. Он узнает шлем, меч, кинжал, кельтский торквес. Соньер довольно долго внимательно разглядывает их, прежде чем собраться с мыслями. Хотя находка и произвела на него сильное впечатление, он остается неподвижным и молчаливым, помогая себе только распятием, зажатым в руке. Он черпает свою силу в кресте; он продолжает, весь в напряжении, готовый к действию. Воздух свистит в его ноздрях, когда он наполняет свои легкие, проникая в вытянутую в длину пещеру, где грудой лежат десятка два трупов. По их лучше сохранившимся одеждам, по форме их оружия, по варварским рисункам на их украшениях из бронзы он делает вывод, что это вестготы. Чем они были сражены? В его воображении рисуется кошмарный мир, наполненный безумными отвратительными тварями, волшебными силами. В какой-то миг его паника столь велика, что он подумывает о том, чтобы вернуться назад. Тогда он непрерывно смотрит на крест, чтобы поддержать свое мужество, потом переносит взгляд к краю пещеры, где открывается черная пасть другого прохода. Беранже ощущает насущную потребность устремиться туда. Пройдя через новое отверстие, он так сильно дрожит от радости, что не знает, выдержит ли его сердце. Там, у его ног, золотые слитки отражают свет его лампы. Когда он приближается к ним, он замечает, как они блестят. Он берет один слиток своими пальцами, самый маленький. Он весит не меньше четырех килограммов. Он насчитывает около сотни слитков, из которых самые большие должны приближаться к сорока килограммам. Ему кажется, что мозг его наполнен светящимся туманом, пока он наполняет свою котомку. Нагруженный таким образом, он бросает взгляд в глубину галереи, которая делает изгиб. Нет! Сегодня он дальше не пойдет. Он незамедлительно вернется на поверхность и поделится своим счастьем с Мари.

Когда он вновь оказывается рядом с девушкой и показывает ей свою находку, она падает к нему в объятия и начинает плакать, но он не знает, от счастья ли или от печали эти слезы.

На следующий день, как только родители Мари отправились на работу в Эсперазу, они закрылись в пасторском доме и стали ждать Будэ, к которому был послан пастух с письмом.

Три часа спустя аббат из Ренн-ле-Бэн стучится к ним в дверь. Мари открывает ему. На его лице видны нервные подергивания.

— Итак? — говорит он.

— Он вас ожидает в своем рабочем кабинете.

Не удосуживаясь даже снять свое пальто с широкими складками, он направляется в другое помещение, унося с собой ледяное дыхание улицы. Он хочет попасть к Соньеру, но рукоятка на двери рабочего кабинета крутится без особого результата.

— А ключ-то у меня, — говорит Мари.

— Это что, так важно?

Мари не отвечает. Ключ уже в замочной скважине и поворачивается, высвобождая створку двери, которая издает скрипучий звук, когда Будэ толкает ее.

Беранже стоит, руки его положены плашмя на стол. А между его рук лежит золото. Четыре слитка из чистого золота, у которого не холодное свечение зимних звезд, а теплое сияние дневного светила.

Чувствуя, что он задыхается от внезапного волнения, Будэ не удается произнести ни единого слова. Мечта, которая неотступно преследует Сион на протяжении веков, приняла вдруг реальную форму.

Как будто желая раздразнить его еще сильнее, Беранже бросает:

— Шестнадцать килограммов, Будэ! И там еще есть в сто раз больше, под вершиной по имени Пик.

Не отрываясь, Будэ смотрит с вожделением на золото. В тот момент, когда он не может не позволить своей руке пощупать его, ему бы очень хотелось притвориться и изобразить глубокое отвращение к этому металлу, но всякое сопротивление напрасно.

— Вы можете взять их, — продолжает Беранже, — они ваши. Вам останется только перечислить причитающуюся мне часть в наличных деньгах на мои счета. Таковы условия нашего соглашения, не правда ли?

Будэ не нравится надменный тон Беранже. В этот миг сила злопамятства разрушает магнетизм, который слитки оказывают на него, и он злобно смотрит на Мари, прежде чем встретиться со злым взглядом Соньера.

— Как вы намереваетесь забрать остальное? — наконец спрашивает он с агрессивным видом.

— У меня на этот счет есть одна идея, но, само собой разумеется, что я не смогу хранить его здесь.

— Что вы тогда предлагаете?

— Знаете ли вы развалины в Капиа?

— Да.

— В нескольких метрах ниже находятся ручей Фагустр и камень в форме сердца. Он полый в своей нижней части, я буду туда складывать все свои находки каждый день в три часа после полудня. Вам предстоит забирать их при помощи братьев.

— Договорились, Соньер, мы так и поступим. Однако одна вещь меня удивляет…

— Какая вещь?

— Что вы нашли только слитки.

— Я не продолжал своих поисков вне этой галереи.

— Продолжите их, ну, продолжите же их!

— Когда мне удастся полностью вывезти мою первую находку.

— Но вам ничего не стоит попробовать и проинформировать нас.

— Цена жизни вам кажется не очень высокой… Кто нам скажет, что в этом подземелье нет ловушек?

— Все это вздор и чепуха, ваши ловушки!

— Вспомните, Будэ: ДАГОБЕРУ II КОРОЛЮ И СИОНУ ПРИНАДЛЕЖИТ ЭТО БОГАТСТВО И ОНО ЕСТЬ СМЕРТЬ. Почему бы вам самому не отправиться туда?

— Я слишком стар.

— А братья?

— Только один должен знать место, где находятся сокровища. Мы доверяем только одному человеку, и этот человек вы!

— А Мари?

— Мари будет держать язык за зубами, она вас слишком любит для того, чтобы рисковать потерять вас.

— Меня от вас тошнит, Будэ. Забирайте свое золото и проваливайте.

— Мы снова увидимся, когда вы опустошите галерею, — сердито говорит Будэ, пододвигая слитки к мешку, который Мари только что положила на край стола.

Будэ собирает слитки в кучу. Его лицо кажется окаменевшим навечно с этими почтенными морщинами, складками и извилистыми бороздами. Пальцы лихорадочными и беспорядочными движениями пытаются нервно раскрыть мешок, затянутый узкими кожаными ремешками, и все это продолжается несколько гнетущих секунд. Потом он вешает мешок на плечи и покидает, не говоря ни слова, пасторский дом.

Долгое время в доме не слышно ни одного звука, за исключением гудения и свиста дров в камине. Потом Мари снова берет щетку и тряпку, медленнее, более задумчиво, чем прежде. Беранже отправляется в церковь с задумчивым видом.

Они оба испытывают одну и ту же тревогу. Их совесть погружена во мрак ночи и мучается от такой сухости, что они больше не могут вкушать духовные ценности.

Что же сокрыто в горе дальше за золотом?

Глава 19

Мари и Беранже крепко обнимаются перед входом в подземелье и долго молча смотрят друг на друга. В галерее больше не осталась золота, надо будет двигаться дальше. Последний слиток, самый тяжелый, был помещен накануне в камень у ручья Фагустр.

Видя, как они уходят каждый день в один час после полудня, жители Ренна стали задавать себе вопросы. Куда направляется их священник, прихватив с собой заплечную корзину? Что прячет Мари в своей котомке? Ответ им дала Александрина:

— Они приносят с собой белые камни. Они намереваются украсить ими сад при пасторском доме и подступы к церкви. Идемте со мной, я знаю, где они разгружают свою корзину.

И все направились посмотреть на кучу белых камней, сваленных у курятника, принадлежащего кюре, смеясь или беспокоясь по поводу его причуды. Потом старики почесали себе головы, ворча в свои бороды: «Бедный Беранже, а l’autan que s’ivèrna, tu t’en vas a travers de camps contrafait la mess’ sur le trauc del cuol de Marie»[44].

Однако эти злые слова не долетают до Мари и Беранже. Там наверху, на горе, они расстаются, неспособные унять свои тревожные мысли. При проникновении в ход у Беранже складывается впечатление, что он попадает в жестокую сказку. Он спускается, переходит через ручей, через мертвецов, достигает галереи. В этом месте царит полная тишина. Может быть, это лишь игра его воображения? Он чувствует дрожь пробуждения в царстве минералов, которые стискивают его со всех сторон.

С осторожностью он проходит один поворот, потом другой. Его пальцы протягиваются к каменной стене. Какой-то художник нарисовал там шестиугольную фигуру, имеющую в высшей степени эзотерический характер, который проявляется в числе вписанных в нее букв, ста восьми, если быть точным. Он спрашивает себя о том, существует ли связь с числом 108 «тетрактиса», с помощью которого Платон построил свою космогонию. Среди всех этих древнееврейских букв он не находит пятнадцатую по счету: samech. Буква-змея не была использована. Почему?

Ловушка таится где-то поблизости, вполне логично это предположить. Но почему в галерее со слитками не было установлено никакой ловушки? Исходя из психологии, думает он. Хитрость, чтобы возможные грабители устремились вперед, позабыв об осторожности, слишком уверенные в безнаказанности своего первого святотатства.

Еще один поворот. Беранже останавливается, озадаченный. Ему страшно. Несмотря на царящую здесь свежесть, его рубашка отяжелела от пота. Какого вида эта опасность? Механическая? Вестготы не были строителями и математиками, но вполне вероятно, что им помогали евреи и римляне… Магическая? Он в это совершенно не верит, однако прихватил с собой все четыре талисмана Ильи и свой арсенал из христианских предметов. Аббат вытирает пот со лба, собирается с силами и слушает дальше только свою храбрость.

Он преодолел поворот. Непосредственно за ним поднимается лестница из двадцати двух ступенек. Двадцать две! Он, кажется, понял. Изучая их ближе, он обнаруживает на трех первых aleph, beth и ghimel, выгравированные последовательно на вертикальных частях ступенек. Три первые буквы древнееврейского алфавита. Двадцать две ступеньки, двадцать две буквы… Опасность таится здесь! Он знает, что ему следует бояться пятнадцатой, но это кажется ему слишком простым. Беранже пытается вспомнить о соответствии букв и их символов в Каббале. Илья открыл ему часть своих знаний. Он вспоминает о таблице, которую показал ему его друг в одной старой книге. Картинка формируется, становится четкой. Это была не книга, а манускрипт, написанный рукой какого-то предка Йезоло. Он видит его снова; Илья перевел ему его на французский язык. Беранже чувствует, что должен говорить вслух, чтобы не упустить детали:

— ОДИН, aleph, меня называют Эхье божественный, я есть ВОЛЯ.

И он ставит ногу на ВОЛЮ.

— ДВА, beth, меня называют Бахур избранный, я есть НАУКА

— ТРИ, ghimel, меня называют Гадол великий, я есть ДЕЙСТВИЕ

— ЧЕТЫРЕ, daleth, меня называют Дагул общепризнанный, я есть ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ

— ПЯТЬ, hé, меня называют Хад блистательный, я есть ВДОХНОВЕНИЕ

— ШЕСТЬ, vau, меня называют Везио великолепное, я есть ИСПЫТАНИЕ

И его нога избегает ИСПЫТАНИЕ, чтобы незамедлительно встать на ступеньку выше, которая есть не что иное, как ПОБЕДА. Он продолжает так, с напряженными мускулами, перепрыгивая через девятую, двенадцатую, пятнадцатую, шестнадцатую, девятнадцатую и двадцать первую ступеньки, которые представляют собой ОСТОРОЖНОСТЬ, НАСИЛЬСТВЕННУЮ СМЕРТЬ, ФАТАЛЬНОСТЬ, РАСПАД, РАЗОЧАРОВАНИЕ и ИСКУПЛЕНИЕ, чтобы, наконец, добраться до последней:

— ДВАДЦАТЬ ДВА, tau, меня называют Техина милостивая, я есть НАГРАДА.

НАГРАДА… С ним ничего не случилось. Он не знает, нужна ли была такая предосторожность, но он будет соблюдать ее всякий раз при проходе. Тогда он обнаруживает статую. Его охватывает ужас. Она полностью соответствует тому, что о ней говорит народная молва, и он защищает себя крестом. Это демон. Это Асмодей[45], кошмарное существо, не совсем монстр, не совсем человек, выточенный из чего-то, напоминающего черный мрамор. Лампа, подрагивающая в трясущейся руке Беранже, наполняет его лицо чем-то таинственным и ужасным. Кажется, что он готов сейчас зареветь своим широко раскрытым ртом с выпяченными вперед губами. Его вылезшие из орбит глаза остановились на Беранже, уродливые руки с длинными ногтями сведены судорогой, ноги, сильно отличающиеся от человеческих, имеют вид двух узловатых стволов. Однако одна короче, чем другая, и ее ступня, едва намеченная автором, покоится на кубе. Самый надежный способ победить страх — это прикоснуться к нему без боязни; это то, что проделывает Беранже, убирая крест. Неловким движением руки он слегка прикасается к руке демона. Это всего лишь обыкновенная статуя, время изготовления которой он не может установить, обычная и безобидная. Однако нельзя отрицать, что здесь ощущается присутствие чего-то такого, что трудно определить, трудно принять, что вызывает чувство некоторого дискомфорта. Он проворно оставляет ее и снова обшаривает ночь своей лампой.

Это огромная пещера, он не замечает ни ее дальней стены, ни свода, ни контуров. Тогда, наклонив голову и уставившись глазами на неровный и растрескавшийся пол, он осторожно продвигается вперед. Отблески света с бледно-медной окраской бегут впереди него и, наконец, достигают сундука с ярко-красными ручками.

Он ожидал чего-то подобного, но не может не вздрогнуть от неожиданности. По мере того как он приближается к своей находке, появляются другие сундуки, всплывая из долгой ночи, в которую они были погружены.

Оставшаяся часть сокровища! Вдруг он замирает на месте. Огромный подсвечник слабо светится на границе светового пятна: Менора. Он думает об Илье. Священный предмет покоится на длинных носилках с искусно сделанными ножками.

«А Ковчег, а таблички?» — говорит он себе, не осмеливаясь приблизиться чуточку ближе к подсвечнику, чтобы рассмотреть его лучше. Суеверный, напуганный легендой, он отворачивается от него и принимается за замки На самом ближнем сундуке. Ему не составляет никакого труда взломать их своим огромным тесаком. Он откидывает крышку и восторгается при виде драгоценностей, которые предстают перед ним: колье, древние римские застежки, кольца, браслеты, обручальные кольца, пряжки… Он погружает руки в этот блеск и подносит их к себе, наполненные до краев золотом, серебром и драгоценными камнями.

— Это для тебя, — говорит он Мари, показывая ей кольцо, украшенное великолепным изумрудом. Но, когда он пытается надеть ей его на безымянный палец, девушка живо отдергивает свою руку.

— Нет! Я не хочу! Это приносит несчастье.

Она кладет украшение назад в заплечную корзину, повинуясь своему крестьянскому инстинкту. Как смогла бы она надеть на себя то, что было добыто грабежом? С мрачным выражением лица она, кажется, пытается найти решение какой-то ужасной задачи, связанной с ее совестью.

— Ты не права, — говорит он. — Этот камень намного превосходит по своему качеству все те, что продаются в наши дни в больших городах.

— Тогда дайте его другой! Что я буду делать с подобным камнем? Я же не принцесса, а всего лишь женщина из Разеса. Здешние люди будут спрашивать у себя, где я его украла. Посмотри на мои руки, Беранже, посмотри на них хорошенько, им известны земля, корни, деревья; они огрубели от огня и ледяной воды. Мои негнущиеся пальцы не удерживают больше слез, которые я проливаю из-за тебя, из-за нас… Я так боюсь тебя потерять.

Капли, просачивающиеся между ресниц, выдают ее беспомощность. Он оставляет ее плакать в тишине. Он ощущает что-то важное и глубокое, но не может выразить это сейчас. Не здесь, не под горой Пик, не под этим тяжелым и низким небом, по которому время от времени пролетают только несколько воронов, спешащих поскорее скрыться за серой линией гор. Тогда он бредет неуверенным шагом, отыскивая и располагая поверх слоя украшений белые камни. Из своего угла Мари больше ничего не видит, ничего не слышит и продолжает плакать. В ее голове все мысли перемешались, в сердце поселились страдания…

Когда же все это закончится?

И день за днем они снова идут туда. И день за днем они возвращаются оттуда с полной заплечной корзиной. Беранже не отваживается идти дальше в пещеру: подсвечник стал для него непреодолимой преградой. Он написал Илье, но его друг не ответил ему. Что же делать с Менорой?

— Сегодня я отправлюсь на обследование части, расположенной за подсвечником, — говорит он вдруг Мари в тот момент, когда они подходят к отверстию.

— Но вы же поклялись мне, что больше не будете продолжать свои поиски, как только сундуки опустеют, — говорит она, запинаясь, отчаянным тоном.

— Это сильнее меня… Я хочу знать.

— Мы тоже.

Мари вскрикивает. Перед ними внезапно возникают двое мужчин с револьверами в руках. Они одеты подобно охотникам.

— Ты, шлюха, сейчас закроешь свою пасть! — приказывает более толстый, приставляя ей к виску дуло своего оружия.

Мари бледнеет. Мужчина, лысый, с гладко выбритым треугольным лицом, кажется, намеревается нажать на спусковой крючок.

Беранже хочет вмешаться, но другой мужчина кладет ему руку на плечо.

— На вашем месте, я бы даже не пробовал, отец мой, — говорит он с легким немецким акцентом. — Обезопасьте свою спутницу и покажите нам дорогу к сокровищам.

— Кто вы?

Мужчина с очень светлыми волосами, розовый и долговязый, вздрагивает под злым и разъяренным пристальным взглядом. Священник смотрит на него с крайним презрением.

— Двигайся вперед!

— Иоанниты…

— Двигайся, иначе мой друг Тома разобьет нос твоей маленькой шлюхе.

Беранже проскальзывает в дыру, незамедлительно за ним следует блондин. Чуть позже, в тот момент, когда они достигают конца прохода, к ним присоединяются Тома и его пленница, которая стискивает зубы от боли, так как он толкает ее, выкручивая волосы на затылке.

— Иди со своим кюре! — приказывает мужчина, отшвыривая ее в руки Беранже сильным ударом колена под зад. Она прижимается к нему и начинает рыдать.

Беранже пытается ускользнуть от взглядов обоих мужчин, которые обследуют место, потом, когда ему это удается, он шепчет на ухо Мари:

— Когда доберемся до лестницы, мы побежим. Но обязательно ставь свои ноги в точности на те ступени, на которые я буду вставать сам.

— Да… — выдыхает она, чуточку успокоенная уверенным видом своего любовника.

— Ну же, влюбленные, а эти богатства, где же они?

— Чуть дальше, — отвечает Беранже.

— Идите оба впереди! Возьми лампу, кюре.

Беранже берет лампу и встает во главе кортежа. Через несколько секунд, как он того и ожидал, оба мужчины задерживаются у двух первых трупов.

— Здесь нет ничего интересного, — говорит Беранже. — Следующие будут гораздо привлекательнее, у них сохранились еще драгоценности.

Когда они проникают в зал, где кучей лежат вестготы, оба мужчины садятся на корточки и изучают останки. Беранже пользуется этим, чтобы медленно удалиться от них, увлекая за собой Мари. Добравшись до того места, где нарисована шестиугольная фигура, он выдыхает:

— Давай!

Они принимаются бежать. Блондин приказывает им остановиться. Они не слушают его и устремляются к лестнице.

— Осторожно, ступеньки! — кричит Беранже, ставя свою ногу на ВОЛЮ. В полубессознательном состоянии Мари повторяет на бегу все движения и шаги священника и добирается до верха без происшествий. Уже их преследователи карабкаются вверх. Беранже подумывает о том, чтобы использовать — хотя эта мысль кажется ему глупой — для защиты подсвечник. Вдруг он слышит сдавленный крик, потом ругательство, за которым следует вопль. Когда он оборачивается, он замечает обоих мужчин, раздавленных плитой, которая появилась из боковой перегородки и медленно возвращается на свое место. Оба тела медленно оседают и сползают вниз по ступенькам.

— Теперь все окончено, — говорит он Мари, пряча ее лицо у себя на груди.

И тогда он замечает: что-то вокруг изменилось. Свет стал другим. Он осматривает свою лампу, но она распространяет все тот же желто-оранжевый свет. Однако поток зеленоватого света примешивается к медным отблескам. Беранже весь напрягается, и на его лице появляется гримаса испуга, как только он определяет, где находится этот новый источник света: статуя Асмодея. Зеленый ореол окружает ее и увеличивается в размерах. Талисманы Ильи остались снаружи. Он думает с волнением о том, что этот луч означает конец его человеческой жизни, но есть еще Мари, Мари, которую он вовлек в эту безумную авантюру. Она не должна погибнуть по его вине. Он приподнимает ее и уносит. Он уносит ее, как безумный, за пределы ловушек у лестницы, за пределы галерей, которые рушатся одна за другой, замуровывая зал с подсвечником и погребая трупы и ручей…

Тишина и холод заставляют прижаться друг к другу обоих спасшихся, у которых еще хватает сил, чтобы нести свою любовь.

— Я люблю тебя, — шепчет она ему.

Беранже улыбается Мари, не говоря ни слова. Он отвечает на ее взгляд, который страстно умоляет его бежать подальше от горы Пик, и он увлекает ее за собой по дороге. Теперь они богаты, теперь они заживут.

Глава 20

Январь 1894 года, Тулуза.

Прошло шесть месяцев. Большая часть сокровищ находится в надежном месте. Все прошло великолепно — в соответствии с планами Приората. Но Беранже больше не тот же самый человек. Что-то в нем сломалось, даже Мари заметила это.

«Деньги вскружили тебе голову, — говорила она ему много раз тоном упрека, прежде чем добавить: — Оставь свою часть, не слушай больше Будэ». А несколько дней назад она сказала: «Не езди в Тулузу, ты станешь таким же, как они. Если у тебя осталось еще хоть немного любви ко мне, оставайся здесь…»

Ледяной ветер подталкивает его. Каждые три или четыре шага он останавливается, поднимает голову, как будто бы слушая дыхание ветра на камнях или всматриваясь в линию домов вдали. С самого утра тревога охватывает его, такая сильная, что он готов уцепиться за малейший знак. Чертово золото заставляет его сомневаться в Боге. А сомнение это происходит от отчаяния в его мыслях. Он цепляется за свои человеческие желания и питает ум светом золота, которое обнаружил.

«Я богат… Скоро я смогу построить храм на деньги, которые мне перечислит Приорат… Тогда мы будем вместе, Эмма».

Оперная певица Эмма Кальве, его любовница, находится в Америке. Она вернется в конце апреля. Она написала ему, что должна еще петь в постановках «Кармен» в Чикаго, в Бостоне, в Олбани и в Бруклине.

Колокола церкви бьют четыре отчетливых удара. Эмма тотчас же исчезает из его мыслей. Ему даже не надо предпринимать каких-либо усилий, чтобы извлечь ее из них. Предупреждение, кажется, исходит с мрачного неба, покрытого обрывками облаков, а не с колокольни.

— Соньер!

Беранже оборачивается. За ничтожную долю секунды сотни бессвязных мыслей и образов проносятся в его мозгу, потом приходит страх. Мужчина опирается на трость с волчьей головой. Он не слышал, как тот подошел. Откуда он взялся? Беранже подумывает о быстрой и стремительной атаке, и тогда с частью его неприятностей было бы покончено.

Незнакомец не изменился. Все та же непоколебимость. Очень уверен в себе. Он большой, сильный, неопределенного возраста. Его серые глаза непрерывно смотрят на него одновременно жестоким и холодным взглядом. Секунды проходят, а вместе с ними и решительность Беранже.

— Вы! — говорит он наконец неуверенным голосом. — Чего вы еще хотите от меня?

Он смотрит вокруг себя. Никто не сможет прийти ему на помощь. Двое нищих дрожат от холода перед входом в церковь Сен-Сернен, их плошки для пожертвований безутешно пусты. Старуха, пытающаяся удержаться на двух узловатых палках, борется со льдом, покрывающим мостовую, идя маленькими шажками, опустив глаза. Тулуза впадает в спячку, она остается глухой к маленьким драмам на своих улицах. Здешние люди прячутся по домам, когда дует северный ветер.

— О да, немного народу-то, — констатирует в свою очередь человек с волчьей головой. — Этот ветер совсем не по вкусу жителям Тулузы, они предпочитают слышать меланхоличное поскрипывание сверчков. Ничего не бойтесь, Соньер, я вам не причиню никакого зла.

— Я вас не боюсь. Вам следовало бы это знать.

— Конечно.

— Кто вы? Чего ищете? Золото? Оно больше не в моем распоряжении. Братья унесли его.

— Это правда — за исключением того, что вы спрятали, — но я вам прощаю эти несколько килограммов. Вы богаты, аббат. Я знаю, что вы сегодня утром открыли счет в банке, который будет пополняться Приоратом Сиона, как и те, что в Париже, в Перпиньяне, в Будапеште и в Нью-Йорке. Браво, что касается Америки. Это правда, что у вас там есть в данный момент очаровательная посланница в лице мадам Кальве и первостепенный финансист в лице месье Ильи Йезоло. Ваша подруга будет петь для Благотворительного еврейского фонда, а ваш раввин занимается тем, чтобы золото царя Соломона принесло свои плоды. Я знаю также, что вы обнаружили ничтожную часть сокровищ. Вот поэтому я и нахожусь здесь.

Илья… Его друг Илья, значит, все-таки еще живой! Незнакомец знает многое. Беранже ранее обещал себе, что переломает ему шею. Может быть, все тогда стало бы легче? Или он подписал бы этим свой смертный приговор? Он закрывает на секунду глаза. Все это чистой воды спекуляция, желание видеть, как превращается в драму, искусственным образом и подобно происходящему в сказках, самая простая реальность. Этот мужчина — его собственный двойник; он трудится на противоположный лагерь и беспрестанно откладывает настоящее столкновение, которое никогда не случится, по крайней мере, пока великая тайна Ренна не будет раскрыта. Теперь он вынужден бездействовать в замешательстве, стоя здесь на этой пустынной улице. Он неотрывно смотрит на волчью голову на трости; он вспоминает о прошедших годах, об этой борьбе с Церковью Иоанна рядом с братьями из Приората Сиона. Габсбурги против Льва XIII.

Беранже хватило времени, чтобы оценить размер ставки, и он предпочел сражаться против Папы, который предпочитает республику монархии, чтобы сохранить Конкордат и бюджет по делам вероисповеданий, которым угрожают радикалы. Лев хочет власти. Объявляя себя противником итальянского королевства, протестантской Германии и Австро-Венгрии, он делит христиан на части. Беранже никогда не подчинится энциклике «Rerum novarum», он никогда не станет приверженцем социального католицизма, проповедуемого Львом XIII. Он не уступит давлению незнакомца.

— Вы ничего не получите!

— Я от вас не отстану, Соньер. Никогда! Церковь, направляющая мою руку, могущественнее Габсбургов, чью игру вы ведете.

Беранже делает шаг и разбивает эти узы, эту силу, которая парализует его. Замечая глубокую складку, которая внезапно прочертила весь лоб священника, незнакомец догадывается о его намерениях.

— Не приближайтесь больше!

Беранже разводит в стороны руки, готовый к прыжку, но мужчина нажимает на волчью голову своей трости, и из нее появляется длинное лезвие, которое он направляет на горло священника.

— Вы глупы, аббат. Вы долго не проживете.

— Чего вы ждете, чтобы осуществить это?

— Я что, должен убить курицу, несущую золотые яйца? Вы меня презираете? Я признаю, что использованной мною формулировке не хватает элегантности. Извините меня, это было грубо и бесполезно. Вы предпочитаете, возможно, чтобы я вам сказал, что священники-консерваторы заслуживают всего нашего уважения и мы должны быть терпимы к мнению других, так как терпение является самой великой из всех добродетелей? Нет, вам это не нравится? Я сожалею об этом. Прощайте, месье аббат, я поработаю над текстом нашей следующей скорой встречи.

Мужчина отступает назад. Какой-то фиакр, в котором четко вырисовываются две сидящие тени, появляется в конце улицы. Его колеса скрипят. Черные нервные лошади тянут его без труда по плохо вымощенной проезжей части. Это малопослушные животные, которые вздрагивают под ударами хлыстом. Вполне достойный экипаж для человека с волчьей головой. Он как раз садится в него, и внезапно раздается взрыв смеха сразу же после того, как кучер ударил своим хлыстом лошадей.

Экипаж слегка задевает Беранже, потом исчезает.

Тогда священник направляется тяжелой поступью к Сен-Сернен, как если бы весь мир давил ему своим весом на плечи. Он хочет молиться. Он входит в церковь, и его веки неудержимо закрываются, когда он начинает «Отче наш». На неуловимый миг он погружается в мечту и концентрирует свои желания. Золото… Деньги. Он богат. Безгранично богат. Никто не похитит у него его богатства. Однако богатства ему уже больше недостаточно; он думает о другом могуществе, о том, которое еще сокрыто в горе.

«Я доберусь до него».

Покидая церковь, он вновь ощущает себя почти счастливым, даже удивляясь быстроте, с которой притупилась его тревога после молитв. Завтра он вернется в Ренн-ле-Шато, и его жизнь возобновится бок о бок с Мари, но она будет уже другой.

Тень от огромных скал полностью скрывает его. Потом наступает очередь леса Эсту. Добравшись до лесной опушки, Беранже чувствует, что ослеп от солнечного света. Солнце нещадно светит над Разесом. Все вокруг отяжелело от снега.

Священник с трудом движется по дороге. Временами он пытается отдышаться и упражняется в узнавании гор: Пик, Серр-Кальмет, Безю, скала Зуб, совсем рядом Кастейя, освещенная хрустальными отблесками. Когда он решится начать новые поиски, куда ему будет нужно направить свои стопы? К какой глубокой пещере, к какому подземному ручейку? Вороны каркают ему трудноразличимые ответы и улетают в сторону Пик. Нет, он больше не пройдет под горой Пик по галереям Женду; все обрушилось. Менора стал недоступным с этой стороны. Будэ рассказывал ему об одиннадцати других «вратах», которые ведут к тайникам. Может быть, в его словах скрывается правда. Вот уже более четырех лет он работает не покладая рук над документами, найденными в вестготском столбце, пытаясь вдохновиться картинами, привезенными из Лувра.

По мере того как Беранже поднимается к Ренн-ле-Шато, его ноги проваливаются глубже в снег. Он потеет, чертыхается, встает на ноги и снова чертыхается по поводу собирающейся начаться бури. Он только что заметил, как над деревней появилась белая пена облаков. Мгновение спустя он улыбается. Небо над Ренном, дикая земля Разеса, это творение является самым осязаемым выражением воли Бога. Когда городские жители говорят ему о паломничестве в Рим, в Лурд, в Сен-Жак, где они собираются восхищаться богатыми церквями, в чьих стенах хранятся разноцветные святые и золоченые статуи Девы, он всегда этому удивляется. Если они ищут красоту, доказательство божественности и смысл веры, так пусть они придут сюда, отправятся на берег Цветного ручья или на вершину Безю, пусть они поймут и преклонят свои колени. Как этот мужчина около кустарника.

— Здравствуйте, — говорит Беранже.

— А! — издает мужчина, резко выпрямляясь.

Это старый крестьянин с усами, с беретом, натянутым до самых глаз, который откликается на фамилию Гавиньо и является членом нового муниципального совета. Несмотря на холод, на нем только грубая холщовая рубашка, спадающая очень низко на вельветовые брюки.

— Итак, Гавиньо, мы уже больше не узнаем своего кюре?

— Вы меня напугали… Что вы здесь делаете?

— Я возвращаюсь из Тулузы. А ты молился? — иронизирует Беранже, глядя на котомку мужчины и пытаясь угадать, что тот держит за своей спиной.

— Нет…

— Жаль.

— Всего несколько дроздов, — говорит Гавиньо, показывая то, что прятал за своей спиной: птицу с головой, зажатой в силке.

— Чудак! Почему ты расставляешь силки на обочине?

— Это хорошее местечко… Послушайте, вы ничего не скажете, а? Хотите, дам вам четырех дроздов? Удачный денек, я наберу еще много других, если мне дадут спокойно заняться моим делом. С самой зари здесь шастает уйма народу, хотя, barba de Dius! (клянусь Богом), это не самый короткий путь, чтобы добраться до Куизы.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Что в наши дни в Разесе больше праздношатающихся, чем на рынке в Лиму. Сначала это был pelharot из Куизы, вы знаете, сборщик тряпья, который кричит «Pelharo, pel de lebre, pel de lapin»[46]. Я думаю, что он тоже занимался браконьерством. Да уж, он хитер, этот цыган.

— Ты сказал: уйма народу. Кто остальные?

— О! Другие… Да разве же я знаю? Хромые из города, мерзкие рожи. Поди знай, что они делали так близко от нашей деревни… С момента вашего прибытия в Ренн сюда стало приходить много чужаков.

Гавиньо бросает в сторону Беранже взгляд, полный подозрения, потом кладет ему на грудь четырех дроздов.

— Возьмите, отец мой.

Лицо Беранже остается непроницаемым, но он берет птиц. Он продолжает свой путь и слышит, как мужчина ему кричит:

— В праздник святого Венсана все тает или трескается от холода, зима продолжается или ломает себе зубы. Молитесь святому Венсану, отец мой, чтобы зима навсегда покинула вашу душу.

Беранже внезапно покидает дорогу и идет через поля, срезая путь. Сильное нетерпение подталкивает его к деревне. Какие-то люди приходили сюда, пока он был в Тулузе; Мари была в опасности. Последний совет Гавиньо вывел его из себя. Снег больше не является препятствием для него, он карабкается по нему без усилий. Навстречу ему попадается Александрина Марро, которая собирает валежник; она делает ему знак, чтобы он подошел ближе. На лице Беранже появляется недовольное выражение.

— Позже! — говорит он.

Она догоняет его.

— Вы очень спешите, отец мой. Неужели кто-то умирает?

— Нет.

— Тогда это, стало быть, любовь вас…

— Замолчи, старая ведьма!

— Все такой же резкий, поди ж ты!

— А у тебя язык все так же хорошо подвешен… Что ты узнала в мое отсутствие?

— Вы купите у меня двух курочек?

— Да. Итак?

— Ваша Мари поругалась со своей матерью. Кузнец обнаружил coquel[47] с перьями у себя в сарае. Он думает, что жена хочет накликать порчу на него. Цена муки увеличилась.

— Это все?

— Да.

— В деревню не наведывались чужаки?

— Нет, кому придет в голову забрести в такую дыру? Да еще зимой.

— Спасибо, Александрина, я пришлю к тебе Мари за курочками.

— Доброго вам дня, отец мой, благословите меня.

Он благословляет ее, и она вновь возвращается к своему хворосту. Беранже успокоен. Если уж Александрина ничего не видела, так это уже означает, что ничего не произошло. Вскоре он добирается до деревни. При виде домов, тесно столпившихся вокруг церкви и замка, им овладевают страстное желание и сильная ностальгия. На краю света Соньер возвращается в священное место, чьим стражем он является. Его глаза перебегают с одной крыши на другую, от башен замка к колокольне его церкви. В этот момент он прячет в глубине себя чувство грандиозного свершения и ужасного могущества.

Мари готовит суп со свиным салом. Вино поставлено в тепло. Хлеб с золотистой корочкой покоится на большом полированном столе вместе с двумя тарелками и двумя стаканами. Она ждет его. Каждые полчаса она делает глубокий вздох облегчения, думая, что он недалеко. Все ей кажется подходящим, чтобы скоротать эти долгие минуты; она шьет, соскребает древесный пепел для стирки, подбрасывает дрова в огонь, заглядывает в большую цилиндрическую чугунную кастрюлю, очищает подставки для свечей и кадило, отглаживает по два раза стихари, сутану, епитрахили, ризу. Когда он пересекает порог дома, она устремляется к нему.

— Наконец-то, — говорит она, бросаясь к нему в объятия.

Она целует его в щеку, делает шаг назад, идет за кувшином с вином и наполняет стакан.

— Выпей, ты замерз. Я счастлива, что ты вернулся.

Она складывает свои руки и улыбается. Малейшее движение придает ей чувство жизни, очарования, да такое сильное, что Беранже не может ему противостоять. Он подходит к ней, ставит свой стакан, приподнимает ее и заставляет кружиться.

— Конечно же, моя птичка, я здесь, и я не намереваюсь снова уйти так сразу. Я получил бумаги из банка. Скоро у нас будут деньги, и мы сможем зажить той жизнью, какой ты пожелаешь. Ты накупишь себе платьев, драгоценностей, мы построим дом…

— Эти деньги, я не хочу их… Я не хочу их! Ты слышишь?

Она отталкивает его и приседает на корточки у очага.

Беранже качает головой, ему забавно. Такой способ проявлять свой бунт, конечно же, немного вперемежку с гневом, кажется ему вполне безопасным. Уже не в первый раз она устраивает ему подобные сцены. Никакого сомнения в том, что несколько стофранковых купюр заставят ее переменить свое мнение.

— Они снова приходили, — говорит она вдруг, смотря ему прямо в глаза.

— Кто?

Он подходит к ней, опускается и берет за плечи.

— Кто, Мари? Говори же, прошу тебя.

— Я не знаю, но они рылись на кладбище перед восходом солнца. Я услышала, как собаки залаяли, и вышла из дома. Я боялась, что они заберутся в ваш домик.

Беранже бледнеет: домик — это небольшая постройка, которую он возвел при входе на кладбище, где находятся его книги, крохотный столик, около двадцати килограммов золота и несколько варварских драгоценностей, спрятанных под полом, в цистерне для воды.

Он встает во весь рост и выходит из дома быстрым шагом, следом за ним спешит Мари. Огибая церковь, они направляются к входу на кладбище. Дверь домика плотно закрыта. Беранже обхватывает рукой медную рукоятку и тянет с силой, чтобы убедиться, что дверь закрыта.

— Все в порядке, — говорит он, беря ключ, который всегда носит при себе.

Внутри все в порядке. Десять дюжин книг расставлены в книжном шкафу из светлой древесины. На столе лежат одолженная Будэ книга «Гептамерон», бумага для писем, карандаш и счет от Далбиеса, выписанный на его имя.

Он вздыхает. Именно здесь он проводит все самое светлое время, чтобы избегать семью Мари, — постояльцев, пользующихся его гостеприимством, как он сам о них говорит. В особенности это касается матери, которая смотрит недобрым глазом на связь своей дочери со священником.

— Они не пробрались сюда, — говорит он.

Слова незнакомца из Тулузы приходят ему снова на память. Он приседает на корточки и приподнимает плиту, маскирующую отверстие в цистерне. Утаенные из сокровищ золото и драгоценности покоятся в черной воде. Он пожелал сохранить себе это небольшое состояние на случай, если братья из Приората Сиона не выполнили бы своих обязательств. Толстая веревка, связанная с мешком, прикреплена к болту с кольцом. Он хватается за нее и тянет: вес соответственный, кубышка все еще там. Иоанниты ищут не это золото, а что-то другое, он в этом убежден. Плита снова на месте, он вытирает следы воды на полу. «Они снова вернутся, я должен найти другой тайник для этого золота». Когда все это закончится? Он не знает, сколько ему предстоит еще сражаться с этими призраками.

Мари стоит бледная. Она кусает свой кулак. Это золото заставляет ее содрогаться. Она считала, что эта история уже закончилась. Появление этих несущих зло существ пробило брешь в ее еще совсем не окрепшем счастье. Последние месяцы, проведенные рядом с Беранже, были замечательными, несмотря на упреки ее матери. Она работала на шляпочной мануфактуре; он занимался своим приходом. Она помогала ему украшать церковь, и у них появилось несколько друзей среди односельчан после участия в вечерних посиделках. Они также провели много времени за устройством искусственного грота, который Беранже захотел создать на площади при помощи отца и брата Мари. Простая и легкая жизнь. Она начинает невнятно бормотать:

— Богу известно, я мечтала о счастливой жизни. Вот уже несколько месяцев, как я молюсь, чтобы снова получить тебя таким, каким ты был прежде. Я даже ездила в Лурд. Я провела много часов, простершись на полу в нашей церкви. Это было не ради моего удовольствия. Ты этого никогда не замечал или из чувства гордости делал вид, что не замечаешь. Беранже, я люблю тебя; я бы отдала тебе свою жизнь. О да, Богу известно это, раз уж я грешу рядом с тобой. Уедем отсюда, попроси у своего епископа, чтобы он поручил тебе заботу о другом приходе.

— Замолчи, — говорит он ей тоном, близким к бешенству. — Ты не ведаешь, что говоришь. На земле нет ни одного места, где бы мы были в безопасности.

Огорченная, Мари опускает глаза. Она не хочет его потерять. Счастье иметь его рядом с собой, этот угасающий огонек кажется ей последней надеждой. Беранже снова стал тем авантюристом, которого она не понимает. Навязчивые идеи скоро опять захватят его целиком, она чувствует это. Когда он такой, ей ни разу не показалось, что он хоть чуточку думает о ней. Даже во время близости у него продолжает сохраняться одновременно дикое и упрямое выражение на лице. Отсутствующий взгляд, отправившийся вдогонку за мечтой или кошмаром. И существует еще эта женщина, которая пишет из Америки, парижанка, эта певица, которая отравляет сердце ее господина. Она ходила к колдуну, чтобы попросить его о помощи. Этот старый обманщик потребовал у нее два франка. Следуя его советам, она проявила необычайную изобретательность, чтобы суметь собрать отстриженные волосы и ногти, добыть кровь и слюну Беранже, прежде чем завернуть все это в красную материю, которую она поместила затем внутрь тела воробья вместе с частичками своего собственного тела. И все это впустую. «Надо было браться за певицу», — сказал ей колдун, но она не хочет этого; нельзя завоевать сердце того, кого любишь, сея зло. Она больше не знает, что предпринять, о чем подумать. Этой ночью он опять на протяжении нескольких часов будет с неистовством заниматься с нею любовью. Чье лицо будет стоять у него перед глазами в мозгу, когда он будет ласкать ее: лицо Эммы? Она утешится тем, что попытается представить себе, каким существом она могла бы стать для него. Это ей даст ощущение, что она переодета в другого человека. Слеза катится по щеке. Она ощущает, что погружается глубже в несчастье, из которого уже никогда не сможет выбраться, и всякого рода опасности нависли над нею, как хищные звери, готовые к тому, чтобы ринуться на свою жертву при малейшей возможности.

— Не беспокойся, — говорит он ей. — Я собираюсь проинформировать Будэ и его друзей; они вытащат нас из когтей этих негодяев. Иди же, поцелуй меня, бедняжка, я поступил очень скверно по отношению к тебе.

Он смеется, но это всего лишь видимость. Мари догадывается об этом. Она медленно приближается к нему с навязчивой идеей проникнуть во все мрачные уголки его мыслей, туда, где он полностью является самим собой. Она знает: то, что он позволяет себе сказать вслух, полностью отличается от слов, которые он откровенно говорит Будэ. И еще больше это отличается от того, что он считает подлинной правдой.

— Я люблю тебя, — шепчет она.

Беранже сжимает в кулак свою руку, лежащую на сутане, и, как у фокусника, в пальцах у него появляется кольцо. Изумруд, одетый в золото, ловит в своих глубинах солнечный свет и сохраняет его там.

— Это для тебя, Мари.

— Для меня?

— Возьми его. Это камень Венеры и Рафаэля. Я надеюсь, что оно принесет тебе удачу.

— Что оно нам принесет удачу, — добавляет она, целуя Беранже.

Глава 21

Вот то, что он видит на протяжении всей службы: робкие и озабоченные лица. И после нее толпа, с которой он всегда сталкивается, когда зима или непогода обрушиваются с силой на землю, — крестьяне, ожидающие его перед входом с твердым намерением попросить заступиться за них перед святыми.

— Отец мой, давайте устроим огромный праздник в честь святого Блеза и святого Рока.

— Давайте устроим ход с Девой Марией.

— Организуем шествие вокруг коммуны.

Они торопят его, хватают за рукава, обращают к нему молящие взгляды и крестятся. Он призывает их к тому, чтобы исповедоваться. Это им сильно поможет, говорит он; но это не то, что они ожидают от него. Посередине их лиц, испещренных грубыми складками, подобно бороздам на полях, их словно вырезанные глаза выпрашивают благосклонность небес.

— Можем ли мы торговаться с Богом? — спрашивает он у них.

— Так поступают на протяжении веков, — отвечает какая-то женщина.

— Если нужно, мы отправимся за кюре в Куизу, — говорит сердито какой-то мужчина.

— Спокойствие, спокойствие, дети мои. Ваши риги полны. Ваши животные не болеют. У вас нет недостатка ни в чем.

Господь удовлетворит ваши просьбы, если он сочтет вас достойными этого. И мне известно, что предсказатель и колдун обещали вам прекрасную весну. Чего же вы хотите еще?

— Мы исповедуемся, — говорит женщина.

— Да, мы сделаем это, — подхватывают хором прихожане, столпившиеся вокруг него.

Время выборов 1885 года уже далеко. Эти выкормыши республиканцев окончательно приняли его в свое сообщество. Среди них он ощущает себя все больше и больше уверенным в себе, и даже их приспешником. В этом и состоит новизна положения, которую он рассчитывает использовать до конца, когда получит деньги от Приората. Вещь почти необъяснимая: муниципальные советники присутствуют теперь на мессах и слушают его проповеди с очевидным вниманием, но, за этой видимостью, Беранже не находит усердия, а скорее видит в этом приведение в действие зубчатого механизма логического и политического опровержения. Лев XIII является хорошим Папой, согласно их критериям. Однако они относятся с недоверием к его наместникам, которые хотят, чтобы на белом фоне трехцветного флага фигурировала эмблема Святого Сердца. А их кюре еще совсем недавно взял себе на вооружение статью из газеты «La Croix» — мелкой газетенки, по их мнению, — бросая с высоты своей кафедры: «Давайте же будем бороться с этими проклятыми законами и подтолкнем всех католиков, роялистов, бонапартистов, республиканцев к тому, чтобы объединить все их усилия для того, чтобы попробовать установить во Франции законным путем христианскую республику». Они не стали на него жаловаться. Несмотря на все, они любят этого священника, который умеет наносить удары, нравиться женщинам, охотиться и делать их деревню более красивой.

Мэр пожимает ему руку. Беранже назначает на 2 февраля специальную мессу в честь Сретения Господня, посвященную очищению Девы Марии и внесению младенца Иисуса в храм. Пусть присутствуют все; они будут молиться за души свои и за возвращение хорошей погоды. Успокоенные, они возвращаются мелкими группами по домам. И именно в это время перед замком появляется двуколка Будэ. Беранже идет ей навстречу. На сиденье он видит Будэ, закутанного в два пальто. Кашне и фетровая шляпа прикрывают часть его побелевшего лица, он весь осунулся. Ему холодно, он клацает зубами, неловко держит вожжи своими шерстяными перчатками.

— Вы не благоразумны, — говорит Беранже, протягивая ему руки, чтобы помочь спуститься.

— Я никогда им не был. Вот уже много лет, как я блуждаю по нашему краю, какой бы ни была погода, чтобы продвинуть вперед свои поиски, и сегодня я не откажусь от них, совсем наоборот. В особенности, когда вы призываете меня на помощь. Скорее, Соньер! Идемте к вам, и вы дадите мне немного того теплого вина с медом, которое Мари умеет делать таким восхитительным, добавляя в него всякие травы.

Будэ бьет себя по бокам. В его походке не хватает уверенности. У Беранже возникает чувство беспокойства, опасения, когда он видит, как тот прихрамывает. Будэ болен, но продолжает цепляться за жизнь.

— Не смотрите на меня так, как это делает мой врач, Соньер. Я продержусь еще довольно долго. Жить здесь — это все равно что наполнять свои легкие божественным воздухом. Ну же, упрямый осел, двигайтесь вперед!

Беранже повинуется. Аббат из Ренн-ле-Бэн всегда будет его удивлять. Он считал его распутным малым, но ошибался. Между ним и его служанкой вовсе нет ни малейшего намека на плотский грех. Паршивка пускала к себе под юбку отдыхающих, которым не хватало экзотики. Он ее прогнал. Хозяйством теперь занимается его сестра. Будэ тщательно соблюдает строгость, которая имеет чисто инстинктивное происхождение, а не является плодом его воли, в том, что касается усмирения желаний. Он целомудренный, потому что его сладострастие находит свое удовлетворение во всем: в старых камнях, в пергаментах, в истории, в древних языках и тайнах. Потому что наслаждаться жизнью — это также участвовать в начинаниях Сиона, в поисках духовного могущества. Следовать по пути, усеянному скрытыми трудностями.

Вино согревает ему кровь. Краснота появляется на его морщинистом лице. Второй стаканчик воскрешает блеск его глаз. Мари наливает ему третий стакан и покидает кухню.

— Отлично, — говорит он, чокаясь с Беранже.

— Итак, что вам известно о людях, которые наведывались сюда?

Испытывая мимолетное чувство опьянения, Будэ окидывает нерешительным взглядом протянутые к нему руки Беранже, в чьих глубоких и коротких линиях рвется наружу исключительная судьба. Облокачиваясь на стол, Будэ пододвигается поближе к Соньеру и понижает свой голос:

— Мне известно, что они также приходили в Ренн-ле-Бэн и в Безю. Сейчас они находятся в Каркассоне у некоего Феррана, доктора по профессии.

— Будэ, вы мне обещали защиту и поддержку. Что делают ваши парижские друзья?

— Они пытаются вывести из игры того, кто руководит ими на французской территории.

— Он был в Тулузе, и вам об этом не было ничего известно. Он угрожал мне, в то время как мои защитники весело проводили время в столичных салонах.

— Человек с волчьей головой, как вы его называете, является всего лишь исполнителем. Тот, кто руководит иоаннитами, является человеком другого масштаба. Это посланец Льва XIII.

— Будь проклят этот Папа!

Беранже опускается на свой стул. Тишина, холод, несмотря на огонь, который потрескивает в очаге, темнота, тяжесть тайны, угрозы папского престола заставляют сблизиться обоих мужчин. Двух священников, немного потерянных, которые в данный миг не в силах больше участвовать в этой авантюре и не знают, куда деть свои души.

— Они ищут те же вещи, что и мы, Соньер… Это сложно объяснить. Ваши документы узаконивают — я схематизирую, — во главе Европы и христианского мира династию Габсбургов. Безумная мысль, которой, увы, я придерживаюсь. Представьте себе святую европейскую конституционную империю, упраздняющую по праву папский суверенитет. Какая сила, не правда ли? Тем не менее, надо относиться с опаской к мифам. Почему Габсбурги, а не Бурбоны, например? Я не имею права вам этого говорить, по крайней мере до тех пор, пока не получу доказательство того, что первый император Рудольф, избранный в 1273 году, является потомком Дагобера II и принцессы Мектильды Сакской. Запомните просто, что девизом Габсбургов является AEIOU, «Austria est imperare orbi Universo» («Предназначение Австрии править Вселенной»). Дело усложняется еще больше, потому что все эти люди хотят присвоить себе сокровища, спрятанные в наших горах, эти священные предметы, которые дадут их обладателям сверхъестественную власть.

— Что касается последнего пункта, то я с вами согласен. Я ощутил эту огромную силу. Я чувствую ее и сейчас. Это — как если бы она вошла в меня. Иногда, по ночам, мне кажется, что я проваливаюсь в другую вселенную… Зеленый свет… О! Будэ, вы бы лучше поняли, если бы спустились со мной в подземелье. Что вы узнали по этому поводу с момента нашей последней рабочей встречи?

— Я возобновил свои этимологические, исторические и археологические поиски, но столкнулся со стеной. Те, кто спрятал сокровища в разных местах, знали, что делали. Они хотели, чтобы реликвии были доступны исключительно для посвященных. Мне бы потребовалась поддержка господ Оффэ и Йезоло. Надо найти Ковчег, или я сам не знаю что, прежде чем это сделают посланцы Папы. Заметайте следы, Соньер. Уничтожьте все существующие в Ренн-ле-Шато улики. Поменяйте местами могилы на вашем кладбище. И в особенности не тратьте деньги в текущем году.

— Могилы… Я на это больше не отважусь.

— Так надо сделать.

— Вы меня просите в очередной раз совершить святотатство.

— Переместите их, я вас заклинаю.

— Черт меня подери, если я это сделаю!

— Вы сделаете это с помощью этого самого черта! Какими только словами мне приходится ругаться по вашей вине? Боже мой, неужели мы до такой степени прокляты?

Будэ обхватывает свою голову руками. Беранже наблюдает за ним. За короткое время аббат из Ренн-ле-Бэн постарел. Еще год назад он не занял бы такую позицию. Не думает ли он о спасении своей души? Не ждет ли он утешительных слов, которые сам в состоянии щедро раздавать другим? Перед Беранже встает проблема: «Должен ли я прийти ему на помощь? Вчера еще я его ненавидел, он причинил столько зла Мари».

Он пытается сделать ситуацию менее драматичной:

— Будэ, ну же, возьмите себя в руки. Дьявол является всего лишь воплощением детской мечты. Это зло, которое мы беспорядочно ищем по всей Вселенной, чтобы лучше разделаться с ним, часто является всего лишь плодом нашего воображения.

— Не надо показывать свое двуличие со мной, — говорит глухо Будэ. — Вы хорошо говорите, Соньер, но вы так же боитесь, как и я… Я знаю это. Иначе объясните мне, почему вы не хотите передвигать могилы?

— Я не боюсь!

— Тогда молитесь за душу свою, ибо не Святой Дух ведет вас в пустыне, а искуситель. За кого вы себя принимаете, за Иисуса?

Странно слышать такие слова из уст Будэ. Однако Беранже понимает намек на строки из Евангелия: «Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: всё это дам Тебе, если пав, поклонишься мне».

Неужели Будэ готовит для него ловушку? Не он ли искуситель? Он смотрит на него и видит, что в данный момент это всего лишь трясущийся старик. И этот старик смотрит на него непрерывно с чем-то вроде упрека во взгляде.

Беранже чувствует себя неловко. Будэ хорошо во всем разобрался. Он уже близок к тому, чтобы броситься в ноги существу, которое даст ему все царства мира.

— Да простит меня Бог, — говорит он в конце концов. — Да, мне страшно, но мне не хватает смирения, чтобы признаться в этом.

— То, что вам не хватает смирения, является одной из причин, которая продиктовала наш выбор. Вы единственный, кто смог бы довести до победного конца все наше предприятие. Я бы хотел быть похожим на вас, не испытывать проблем с совестью и нестись напролом сквозь все опасности. Вы являетесь силой, Соньер. Используйте себя для защиты дела Приората, и мы сотворим из вас человека, которому будут завидовать все.

Тон Будэ стал более резким. За несколько секунд он снова стал предводителем, которого все боятся, голосом Приората. Беранже понимает, что сейчас позволил манипулировать собой. Еще один раз. Старый аббат встает, поправляет свои пальто и протягивает руку своему единомышленнику.

— Если вам нужен совет или исповедь, то вы знаете, где меня можно найти. Иногда может принести облегчение, если выскажешь все то, что у тебя на сердце. И я сомневаюсь, чтобы у вас было желание посвящать в некоторые дела аббатов Желиса и Ривьера. До скорой встречи, Соньер. Да призовет вас Бог в свою святую гвардию.

— До свидания, отец мой.

Беранже провожает его до двуколки, потом идет в церковь. Он встает на колени перед статуей святой Марии Магдалины, и горло его сжимается. Его глаза закрываются, когда спустя миг он падает ниц перед алтарем. Он молится, сложив свои руки на дарохранительнице. То, о чем он просит, неведомо ему самому; он только жаждет утешения и успокоения, думая, что Бог и святые придут ему на помощь. Произнося очень тихо слова молитвы, он заламывает руки до такой степени, что становится слышен хруст пальцев. Какая помощь? Он один. Он не раскрывает свою душу. Господний мир ему безразличен. Быть сверхчеловеком и королем на этой земле ценой поклонения идеалу мира змея-искусителя — вот то, чего он хочет добиться.

«Господи помилуй… Господи помилуй… Господи помилуй…»

Его лоб три раза соприкасается с мрамором алтаря, и трижды он отказывается быть хорошим пастырем. Когда он снова выходит из церкви, его план созрел. Сегодня же вечером он переместит могилу дамы д’Отпуль.

Начинать все сначала. Соприкасаться с мертвецами. Мари страшно. Ночь за ночью она идет следом за Беранже на кладбище, опустив голову, на языке ее вертятся всякие латинские слова, которые она не понимает, но которые ей дают достаточно сил, чтобы продолжать: «Agnus Dei, christus immolatus pro salute mundi, miserere corporis et animae meae. Agnus Dei per quem salvantur cuncti fideles»[48]… Мертвецы подстерегают ее, когда она украдкой скользит между могил, держа кресты, которые Беранже снимает с мест погребений. Она спотыкается, замирает на месте, стискивает зубы, потом возобновляет движение и молитвы. Именно в полночь ее сердце бьется сильнее всего. В полночь, когда мертвецы выходят из своих гробов. Она чувствует их, они бродят по аллеям и слегка задевают ее. С мраморными надгробиями или просто позабытые в земле, погребенные много веков назад, они все здесь в молчаливой процессии. Потухшие глаза пытаются разглядеть осквернителей их могил.

— Беранже…

— Что еще?

— Я, кажется, видела слабый свет.

— Пустяки.

— Не упорствуй больше. Мы опустошили почти все могилы, что находились вокруг могилы дамы.

Она отворачивает свой взгляд. Беранже извлекает из земли череп и кладет его среди других костей, набросанных в беспорядке на дно ручной тележки. Как только она оказывается наполненной, он отвозит ее, чтобы превратить содержимое в новую кучу костей. Он крестится, обшаривает участок земли, на котором он только что копал, и, не находя ничего интересного, возобновляет работу в другом месте.

— Мы должны уничтожить всякий след прошлого, — говорит он, принимаясь зубилом за надпись на старой могиле.

Никакой след, никакой знак не должны послужить ключом всевозможным искателям. Прежде чем ударить молотком по камню, он смотрит на конфигурацию выгравированных букв на этой неизвестной могиле, которая его интересовала. Имя усопшего стерлось с годами. Одна дата, 1666 или 1668, указывает на год смерти незнакомца; дата рождения, которая предшествует ей, стала неразборчивой. Зато фраза, которая следует дальше, пережила все времена, буквы выдолблены глубоко, словно кто-то специально пожелал, чтобы послание дошло сквозь время:

UBERIBVS FECONDVS AQVIS VBI CONDITVS ANTRO

MARTIVS ANGVIS ERAT CRISTIS PRAEE+SIGNIS ET AVRO

«В изобилии обладающий живительной влагой, там, сокрытый пещерой, был змей Марса, замечательный золотом своих белых чаек», — перевел он, прежде чем ударить железным острием по букве С в слове FECONDVS.

Прошли месяцы. Они все реже и реже ходят на кладбище. Жители, чье внимание привлекли могильщики, были обеспокоены действиями Соньера и Мари. Некоторые открыто протестовали, угрожая ему, что попросят мэра призвать на помощь префекта департамента Од. Содержание кладбища является обязанностью коммуны, а не приходской церкви. Беранже оправдывался следующими словами: «Кладбище нуждается в чистке, слишком много старых заброшенных могил загромождают его, нужно высвободить место для захоронения наших мертвецов».

На самом деле, у Беранже другие заботы: Эмма Кальве находится в Париже, ее турне по Америке, потом по Англии создали о ней молву, как о самой великой из оперных див. Ее выступления всюду сопровождались триумфом. Он боится, что она его позабыла. Повинуясь Будэ, он не прикоснулся к деньгам на своих счетах в банке. Каждый месяц новая сумма прибавляется к тем нескольким тысячам франков, которые уже перечислены финансистами Приората Сиона.

Деньги! У него их больше, чем может потребоваться, чтобы вести блистательную жизнь. В сущности, он мечтает о том, чтобы вернуться в Париж. Здесь он ничего не представляет собой. По ночам он ощущает, как его пронзают волны, то далекие, то все более сильные, и все их разрозненные отголоски являются призывами, которые ему посылает Эмма.

Беранже пьет свой кофе в глубокой тишине, но не в той, которая устанавливается сама по себе, или в той, которая нужна для отдыха после усталости, а в решительно безмолвной тишине, покрытой оболочкой преднамеренности. Мари украдкой наблюдает за ним. Он собирается сказать ей о серьезных вещах. Она догадывается об этом, она угадывает слова, которые он перебирает в своем уме, догадывается о том, что лежит тяжким бременем у него на сердце вот уже три дня. Последнее письмо от певицы сделало его озабоченным, раздраженным. Мари наливает ему еще кофе, отрезает ломоть хлеба, открывает банку клубничного варенья, которое сама приготовила весной. Беранже обожает ее варенья и всегда делает ей комплименты, когда они начинают новую банку. Она ждет, но он пьет и жует, не произнося ни слова. Она не отчаивается и ждет, что он засвидетельствует ей свою любовь, используя какое-нибудь ласковое слово, или обратит на нее нежный взгляд. Что делать? О чем подумать? Минуты проходят. Ее руки заламываются от отчаяния под фартуком. Вдруг он странно уставляется на нее и говорит:

— Я буду отсутствовать некоторое время.

Это звучит для нее как пощечина. Явно опустошенная, с осунувшимся лицом, Мари падает на первый же попавшийся стул, оказавшийся поблизости от нее. «Уезжай же, раз ты этого хочешь», — говорит она себе. Она надувает свои губы от досады и чувствует, как в ее слюне появляется горький привкус стыда и ревности. Он подходит к ней вплотную. Слегка покачиваясь взад и вперед на своем стуле, Мари повторяет себе мысленно одни и те же короткие фразы, как старуха, говорящая скороговоркой свои молитвы: «Я хотела бы быть мертвой, я хотела бы быть мертвой». Несомненно, Беранже полагает, — она в этом убеждена — что ею полностью овладела усталость от повседневной жизни и убила в ней все глубокие чувства. Но это не так. Мысль о смерти покидает ее и возвращается с большей силой. Прекращая раскачиваться, она ищет занятие для своих рук, подбирая дрожащим пальцем разбросанные крошки хлеба, неловко играя с ложкой. Весь ужас ее бытия, таинственным образом распространяясь через ее глаза, материализуется до такой степени, что делает всякое общение невозможным. Однако она желает говорить, высказать все наболевшее, закричать. Она хочет разбить сковавшую ее оболочку. А он, почему он больше ничего не говорит? Он что, чувствует себя до такой степени виновным, что потерял язык?

Они смотрят друг на друга. Они обладают эфемерным свойством убеждаться во взаимном присутствии, не обмениваясь ни малейшим словом, ни малейшим знаком. Вдруг она берет банку с вареньем и швыряет ее о стену.

— Мари! — кричит Беранже.

— Нет больше Мари! Есть только бедная скотина, которую ты ведешь под недоуздок.

— Не из-за чего устраивать драму: я поеду в Париж, чтобы обеспечить нашу безопасность.

— Избавь меня от своей лжи, у меня и так хватает горя.

— Но это правда.

— Ты уезжаешь, чтобы встретиться со своей шлюхой из оперы. Вот правда. Я видела марку на ее последнем письме, она была французской; она больше не за границей, она здесь… А теперь ты желаешь случиться с ней, как животное, которым ты и без того являешься!

— Достаточно! Я запрещаю тебе говорить подобным образом. Не забыла ли ты, что я священник?

— Ха! Ха! Вот уж, в самом деле, священник!

— Иди почисть мои городские туфли.

— Ты шутишь?

— Ты все еще остаешься моей служанкой. Иди, выполняй, что я тебе приказал.

— Служить тебе? Этого хватит, чтобы быть проклятой.

— Мои ботинки. Я тебе повторяю это в последний раз.

— Это мы еще посмотрим!

Она выбегает вон из кухни, поднимается в маленькую спальню и возвращается оттуда с его ботинками.

— Ты сейчас увидишь, что я сделаю с твоими башмаками обольстителя.

— Иди сюда!

Беранже бьет ее по запястью в тот момент, когда она приподнимает крышку тяжелого чана, в котором кипит белье. И он с остолбенением видит, как его драгоценная пара ботинок исчезает в молочных пузырьках.

— Ты мне за это заплатишь!

Они борются. Она кусает его и вдруг ощущает, что может говорить на самом чистейшем блатном жаргоне тулузских улочек, куда, однако, она ни разу не ступала ногой. Мари начинает оскорблять его. Он грубо обращается с ней. Она наносит ответный удар. Он разрывает ее сорочку, высвобождает груди, задирает юбку, нижние юбки и вонзает свои пальцы в половой орган. Она вскрикивает и падает навзничь, принимая его на себя. Беранже овладевает девушкой в таком положении и долго наслаждается ею, заставляя ее издавать стоны, которые уже больше не являются стонами отчаяния.

Глава 22

Париж, 4 октября 1894 года.

Жюль открывает дверь, просовывает голову в образовавшееся отверстие и говорит со своей обычной интонацией:

— Ты одна?

— Да, — отвечает Эмма.

Она испытывает отвращение к намекам, которые ощущаются в его вопросе «ты одна?» Она только что закончила петь вокализы; ему это хорошо известно. Зачем ей изменять свои привычки? Жюль плюхается на пуф, лицо у него выглядит серьезно и озабоченно. Эмма понимает, что он пришел так рано не для того, чтобы полюбезничать с ней, иначе у него не было бы никаких оснований, чтобы находиться в таком тревожном состоянии. Продолжая пить свою минеральную воду маленькими глотками, она смотрит на него неотрывно, и весь гнев, который она сдерживала на протяжении стольких дней, вспыхивает в ее глазах, словно пламя. Что же он так за ней следит? Не вольна ли она вести такую жизнь, как ей заблагорассудится? Они что, женаты? И даже если бы и были, что бы от этого изменилось?

— Я не хочу, чтобы ты снова встречалась с этим священником, — в конце концов произносит он, вставая прыжком, чтобы подойти ближе к ней с угрожающим видом.

— Мы нуждаемся в нем, тебе это известно.

— Мы же условились, что ты положишь конец этой авантюре, как только его соглашение с Приоратом будет выполнено.

— Ты слышал это наравне со мной из уст Клода[49]: он только частично выполнил соглашение. Поэтому я продолжу принимать его по-дружески, нравится тебе это или нет.

— Осторожно, Эмма, — говорит он, поднимая руку.

— Угрозы, дорогой друг?

— Ты всего лишь дрянь.

— Себя трудно исправить, дорогуша. А теперь я попрошу тебя вернуться в свой спиритический зоосад. Беранже скоро должен прийти, и я не хочу, чтобы он повстречал тебя здесь.

Будучи сильно оскорбленным, он чувствует, как гнев охватывает его, но ему удается взять себя в руки. Бледный, он склоняется и целует ей руку, потом покидает квартиру, задыхаясь от гнева. Эмма просто сучка. А этот священник, какой демон толкает его к греху? Он испытывает отвращение к этой парочке, но он не может ее уничтожить. Часто он мечтает убить Соньера, который завораживает его, и под воздействием некой силы весь преображается и возносится до небес, так как этот человек, вопреки его воле, является посланцем из другого мира.

«Однажды ты мне за это заплатишь, кюре Дьявола».

Кюре находится в нескольких улицах от того места, но он не является тем Дьяволом, о котором думает Жюль. Несмотря на городской костюм, трость и перчатки, в нем нет ничего дурного, нет ничего от порочного распутника, от волокиты, зараженного сифилисом, от развратника в поисках легких приключений. Успокаивающее выразительное пение последних птиц, добродушие прохожих, смех детей — все находится в гармонии. Он счастлив. Его сердце сильно бьется в груди. Эмма! Ощущения, которые он сохранил от встреч с ней, делают его прекраснее и отважнее. Он ни секунды не колебался, чтобы расстаться со своей сутаной в доме у своего друга, издателя Ане. Париж принадлежит ему. Он никого не боится. Ни папского посланника и шайки иоаннитов. Ни гнева Божьего. Здание, где живет его любовница, стоит перед ним. Он устремляется туда, уже мысленно погрузившись в теплую тень спальни, воздух в которой кажется тяжелым от сильного благоухания. Он звонит в дверь. Она сама открывает ему.

— Ты, наконец, — говорит она, принимая его в свои объятия.

— Эмма!

— Не говори ничего, обними меня покрепче.

Беранже приподнимает ее, несет через все комнаты, еще полные дорожных сундуков, которые не хватило времени разобрать. Он пристально смотрит на нее с восхищением и безграничной страстью; Эмма испытывает от этого бесконечное желание счастья, она чувствует, как дрожь пробегает по ее телу Она ищет следы почтительности и застенчивости, которые он выставлял напоказ несколькими месяцами ранее, во время их первой встречи. Больше ничего не выдает разногласий между его желанием и сдержанными манерами сельского священника. Сегодня он предстает перед ней во всей силе, улыбаясь, привычный к тому, чтобы ему повиновались, и это ей кажется возбуждающим.

— Как я могла ждать так долго? — бормочет она, свертываясь клубком у него на плече.

Эмма думает, улыбаясь, о Жюле, который хотел, чтобы она отступилась. Но она хочет дойти до конца в своей страсти, даже если это должно ей стоить всего того, что у нее есть.

Беранже кладет ее на кровать. Он вытягивается во всю свою длину, давит на нее всем своим весом и продолжает неотрывно следить за ней взглядом, задерживаясь на приоткрытых губах. Она закрывает на миг глаза. Сильное желание очень быстро нарастает в ней. Чего он ждет, чтобы пошевелиться, поцеловать ее, раздеть? Ее рот открывается чуть больше, и она просовывает свой язык между зубами. Тотчас же губы Беранже овладевают ее губы, давят на них с силой.

Эмма стонет. Вчера на сцене в опере, в «Наварке», она убила мужчину из-за любви к другому; она реально могла бы это сделать из-за Беранже. Он переворачивает ее, обнажает плечи, комкает платье. Она чувствует, как тело потихоньку тяжелеет, она борется со своим беспомощным состоянием, своей покорностью, потом изгибается, вихляет из стороны в сторону бедрами. Платье соскальзывает и отлетает в сторону. Она кусает свои губы: она чувствует, как его руки стаскивают с нее юбку, корсет. Обнаженная…

Эмма лежит на животе. Ее бедра сжимаются. Она угадывает, что он отступает назад, чтобы лучше видеть ее, статую с пышной плотью молочного цвета. Медленно она переворачивается. Он говорит ей несколько нежных слов на окситанском языке и смотрит ей прямо в глаза, но она не отворачивает голову. В этот миг она желает, чтобы ее увидели именно такой, она желает быть бесстыдной; Эмма испытывает от этого удовольствие. И, словно бросая ему вызов, она раздвигает ноги и начинает себя ласкать.

Беранже задерживает дыхание. Иллюзия может лопнуть, как стакан, который разбивают. Когда она снова выгибается и плотно сжимает свои бедра, он бросается к ней. Если бы он мог быть первым, хотя бы один разок…

Беранже только что присутствовал на постановке «Наварки». Эмма исполняла роль Аниты. Влюбленная, та убивает предводителя карлистов, чтобы получить награду, которая позволит ей составить себе приданое. Как только она станет богатой, она сможет выйти замуж за мужчину, которого любит. Но тот ранен и, думая, что она его предала, умирает, проклиная ее. Эта история задела его за живое. Он увидел в ней предостережение, посланное Богом: золото, которое должно было сделать Аниту счастливой, повергло ее в безумие.

Сидя в гримерной певицы, он слушает, как публика ревет и требует ее на сцену. Он правильно сделал, что не остался в зале, как только занавес упал. Если бы в этот момент Беранже поднялся со своего места вместе с другими зрителями, он бы со злобой швырнул свой букет цветов на сцену, а она нагнулась бы, чтобы подобрать его, улыбаясь ему и посылая воздушные поцелуи, как она это делает для других каждый вечер.

Ревность точит его.

Потухшая и наполовину скуренная сигара лежит на краю пепельницы. Какой-то поклонник забыл ее, загипнотизированный красотой Эммы. Беранже берет ее, потом давит ее с все нарастающим раздражением. Он напрягает слух. Снова неотвязные крики «виват!» долетают до него. Публика требует ее, еще и еще. Когда они позволят ей уйти? Он читает вчерашние записки, прикрепленные к зеркалу:

«Час утра — я не нахожу других слов, моя дорогая подруга, чтобы выразить свою мысль, вы восхитительны. Я вам адресую также все комплименты моих коллег по оркестру. Преданный и любящий Ж. Данбе».

«Какое очарование в страсти! Какая сила! Какое великое искусство, одним словом! Это уже больше не автор, это зритель вам аплодирует. И я посылаю вам, дорогая мадемуазель и подруга, вместе со всеми моими самыми горячими „браво“, заверения в моей самой преданной признательности. Ж. Клареси».

«Этот триумф является нашим триумфом, если ты будешь должна покинуть меня, то нанеси мне в сердце такой же удар ножом. У меня тогда, по крайней мере, будет ощущение, что смерть моя соизмерима с любовью, которую я тебе посвящаю. Твоя душа. Ж. Буа».

При чтении последней записки у него сжимается горло. Ему кажется, что месяцы, проведенные в Разесе, породили в нем только одно крепкое и прочное чувство: страх ее потерять. На фарфоровом тазике лежит полотенце, которым пользовалась Эмма. Он берет его, прячет в него лицо и остается так долгое время… А там все еще кричат.

Армия поклонников занимает место с двух сторон от кулис. Эмма переживает свой триумф и реагирует на улыбки, на легкие прикосновения, на рукопожатия. Ее поздравляют, ее окружают. Мужчины свидетельствуют ей свое почтение; под руку с ними женщины, которые приседают, показывая свои пышные груди и пытаясь безуспешно соперничать с певицей. Некоторые не осмеливаются к ней приблизиться, а их губы шепчут: «Вы самая великая, самая красивая, самая желанная…» Эмма принимает их мольбы и позволяет возносить себя до небес. Еще несколько шагов — и она окажется в безопасности в своей гримерной.

«Эмма! Ты царица наших ночей», — восклицает какой-то мужчина.

При упоминании этого имени Беранже берет себя в руки и кладет полотенце на место. Дверь открывается. Дива отталкивает всех льстецов и тотчас ее захлопывает. Однако они все еще хотят ее видеть, возобновляют попытки и пытаются неоднократно прорваться в гримерную. Это, кажется, никогда не закончится.

— Позднее… Позднее… Спасибо… Я не премину… Все эти цветы! Я засыпана ими доверху… Спасибо…

Наконец ей удается сдержать поток, и она стоит, прислонившись спиной к двери, ожидая с закрытыми глазами, пока шум удалится прочь. Постепенно спокойствие возвращается. Пытаясь отдышаться, она проводит рукой по своему влажному лбу, потом протягивает ее Беранже.

— Иди же поцелуй меня, — говорит она ему, в то время как он стоит неподвижно с негнущимся торсом, словно не желая измять свой вечерний костюм.

Он идет к ней и берет ее в свои объятия, но ощущает между ней и собой что-то вроде завесы, какую-то преграду Ему кажется, что у него нет цели. Для этой поездки в Париж у него не было другой цели, кроме Эммы, кроме чувств, которые его увлекли, и боязни этих чувств. Он не хочет верить в то, что на нем лежит печать другого предназначения, которое отличается от предназначения Эммы, и противится мысли, что их пути созданы для того, чтобы только пересечься, а не слиться в один единый путь. Однако между ними присутствует эта невидимая сила…

Теперь Эмма потягивается, словно кошка; получив поцелуй, она не ощущает в дальнейшем ничего другого, кроме нарастающей усталости. День ее был трудным. Она без спешки снимает свой сценический костюм.

— Я хотела бы быть далеко отсюда, — говорит она, смотря на него в зеркало. — Далеко, ты понимаешь? В каком-нибудь месте, недоступном для людей. Ты знаешь такое место?

У Беранже возникает желание взять ее за руку и увести ее за пределы города, к югу, в самое сердце заколдованной горы, рядом с Асмодеем.

— Может быть, — отвечает он, подавляя дрожь.

— Что касается меня, то я его нашла: оно похоже на замок.

— Тогда мы говорим не об одной и той же вещи.

— О какой вещи? — удивляется она, прекращая на миг расчесываться.

— Не думай об этом. У меня слишком буйная фантазия. Расскажи мне лучше о своем замке.

— Речь идет о замке одиннадцатого века, находящемся на возвышенном месте подобно орлиному гнезду в нескольких километрах от Мийо. Настоящее чудо. Я сразу влюбилась в него, как только увидела. Он находится в плачевном состоянии, но я сделаю из него одно из самых прекрасных украшений Прованса, если мои контракты принесут мне много денег.

Беранже обращает на нее долгий напряженный взгляд, в котором читается серьезность его мыслей. Впредь ничто не сможет больше заставить его отказаться от участия в осуществлении мечты этой женщины. Он делает несколько шагов вперед и кладет свои руки на обнаженные плечи Эммы.

— Что бы то ни было, я могу помочь тебе.

— Помочь мне?

— Да.

Эмма осторожно наблюдает за ним. Она кладет свою щетку для волос, и ее рука опускается на руку Беранже. Он берет ее руку и сжимает. Проходят долгие секунды, в течение которых он думает о золоте, спрятанном в цистерне. Это золото, которое он хранит на случай, если Сион по каким-либо причинам не выполнит договоренности. Он дарит его ей:

— У меня есть золото в достаточном количестве.

— Золото? Но…

— Не говори ничего. Я знаю: ты принадлежишь к Приорату Сиона. Я похитил его у вас; это что-то вроде аванса от тех средств, которые казначеи должны перечислить мне.

Эмма вздрагивает, и на ее щеках вдруг четко прорисовывается плотная сетка из кровяных сосудов. Она не знает, что ответить, и ее молчание говорит само за себя.

— Я сделал это ради тебя, — добавляет он.

Она ощущает, как чувство гнева нарастает в ней. И она любит этого безумца! К счастью, она находится здесь, чтобы спасти его.

— Ты подверг себя опасности. Если бы они узнали об этом, то не простили бы. Зачем тебе потребовалось сохранить это золото? Знаешь ли ты, что оно принадлежит одной династии?

Страдая по вине Беранже, Эмма стала серьезной. Ее голос звучит резко и взволнованно.

— Твоя порядочность давала тебе право стать самым близким из близких к тому, кто нас направляет… Я говорю не о Клоде, а о ком-то другом. Ты все ставишь под сомнение.

Тебе необходимо отделаться от этого золота, и я вижу только одно решение: отдать его Илье.

— Илье… Йезоло?

— Да.

— Но где он? Почему он не приехал в Ренн?

— Он много странствовал. Он был со мной в Америке. Нужно, чтобы ты немедленно с ним встретился.

— На улице Фобур-Сент-Антуан?

— Нет, он находится в небольшом замке, принадлежащем Приорату, вместе с Барле, магистром спиритов. Это по дороге в Гавр, в нескольких лье от Вилькие.

Глава 23

Руан, Кодбек, Вилькие. Поезд, дилижанс, ходьба. Беранже понемногу привыкает к этому пейзажу, похожему на скоротечный сон. Он идет быстрым шагом по широкой грязевой дороге, где бродят только легкие облачка тумана. Не видно горизонта. Не видно солнца. Нет тени. Ориентиры исчезли. Сена находится где-то слева от него. За спиной у него контуры Вилькие стерлись из-за холодного мелкого дождя, который он даже не чувствует. Он проходит мимо заброшенной фермы, потом, покидая дорогу, идет по вымощенной дорожке, проходящей между двух рядов деревьев, и оказывается у решетки. Замок Приората. От него виднеется только черная крыша одной из башен, будто воткнутой в верхушку вяза. Залаяла собака. Кто-то зовет ее: «Калос» или «Талос»? После этого наступает тишина, потом слышен скрип гравия под чьими-то тяжелыми шагами. Появляется довольно крупный мужчина. Одетый как местные крестьяне и с плоской старой шляпой на голове, он идет, не торопясь, в руке у него узловатая палка, потом он замирает в четырех шагах от решетки. Глядя с подозрением на незнакомца, он произносит:

— Чего вы хотите?

— Повидаться с месье Йезоло.

— Здесь нет никого, кто бы откликался на такое имя.

— А месье Барле?

— Угу…

— Я друг.

— А это еще надо проверить.

Мужчина чешет себе нос и, кажется, погружается в размышления. Этот малый с южным акцентом ему не по вкусу.

— Идите и скажите месье Барле, что месье Беранже Соньер прибыл из Парижа с посланием от мадам Эммы Кальве.

Лицо мужчины преображается. Он улыбается.

— Мадам Кальве? Это она вас послала?

Беранже утвердительно кивает.

— Надо было это сразу сказать, черт подери!

Словно по волшебству, решетка открывается, и Беранже в сопровождении нелюдимого привратника, очевидно, страстного поклонника дивы, направляется к замку. Странное сооружение. Что за вещи могут там находиться? Он ощущает там присутствие целого набора из таинственных этажей, потайных проходов, тайных комнат и кабинетов для магии. Итак, после стольких месяцев блуждания в потемках, после того, как он столкнулся лицом к лицу с Асмодеем, он снова встретится с другом, с которого все началось. Снова потемки. «Илья», — думает он в тот момент, когда проходит через дверь, темную, узкую, низкую, почти потайную дверь. Мужчина сторонится и приглашает его проследовать дальше в одиночестве.

Беранже не колеблется. Он пытается представить себе место, где находится, стремится понять его конфигурацию. Священник поднимается на десяток ступеней, проходит по коридору и достигает дубовой двери, одна из створок которой приотворена. Он толкает ее. Тотчас беспокойство отображается на его лице. Это огромный зал, в котором очень мрачно. Все его ставни закрыты, по крайней мере, он предполагает, что они закрыты. Стены целиком скрывают тяжелые бархатные занавеси. Дневной свет заменен светом, очень слабым, нескольких восковых свечей.

Беранже двигается осторожно вперед к тому, что ему кажется огромным, целиком украшенным резьбой столом с головами хищников на четырех углах. Со всех сторон от него проносятся мимолетные отблески. Что-то угрожающее просачивается из тени. Чувство тревоги охватывает аббата, когда его глаза привыкают к сумеречному освещению.

По ту сторону дрожащих языков пламени свечей на него смотрит молчаливое войско. Одетые в сталь, кожу и свинец рыцари из воска, застывшие под сводами, кажется, слушают медленное биение часов, украшенных гербами, рядом с которыми бдит гигант в доспехах. С опаской Беранже приближается к нему и изучает его. Через отверстия в железном заостренном шлеме, называемом иногда «салат по-итальянски», слабо светится бледное лицо манекена. На его металлическом торсе выгравирована свастика. Между лат на стопах воткнут большой меч, который он держит обеими руками.

Беранже кажется, что стеклянные глаза начали светиться. Он бьет кулаком по латам, словно хочет разрушить волшебные чары, потом отступает назад к большому столу. Но рыцарь продолжает оставаться неподвижным и наблюдает за своими спутниками, думая о былых вещах. Все эти камзолы с металлическими пластинами, кольчуги, ножные латы, средневековые одежды, полулаты, забрала, топоры, копья, пики и палицы напоминают ему о войнах, которым не было конца.

Это всего лишь восковые манекены и, тем не менее, Беранже все больше и больше обеспокоен. Где находятся Илья и Барле? Ему кажется, что эти рыцари, хотя и стоят запертыми в тени и застывшими навеки, вдруг сейчас оживут и будут преследовать его. Он ищет опору, идет вдоль стола, замечает карты таро, которые разложены на конце: пять из них лежат картинками вверх. Это следующие карты: Фокусник, Дьявол, Императрица, Император и Небесный огонь.

Стоя перед этими изображениями, он испытывает страшное чувство удаленности и оторванности от реального мира. Физически они находятся близко от него. Он прикасается к ним. Карты так горячи под его пальцами, что кажутся ему живыми, и, несмотря на страх, он испытывает некоторое отвращение. Почему, когда он смотрит пристально на них, перед ним легко проносятся всякие непонятные видения? Он не успевает понять их смысла; какой-то голос разрушает гипнотическое воздействие, которое они оказывают на него:

— Добро пожаловать в наш замок, отец мой.

Двигаясь из глубины зала, Барле приближается к нему. Его лихорадочно возбужденный и немного сумасшедший взгляд останавливается на картах таро, потом быстрым движением он переворачивает карты с изображением Дьявола и Небесного огня.

— Не стоит позволять этим двум распространять свои дурные волны, — говорит он, протягивая Беранже свою руку.

— Мое почтение, месье Барле.

Рука у мужчины ледяная. Он, по всей вероятности, только что проводил свой спиритический сеанс.

— Это место вам нравится? Не чувствуете ли вы здесь себя перед вратами другого мира? Эти рыцари были во вкусе Виктора Гюго, нашего высокочтимого покойного мэтра. Я надеюсь, что они также в вашем вкусе. Ах, Гюго! Послушайте, послушайте его голос, Соньер. Послушайте, как он говорит об этих солдатах:

Pour en voir de pareils dans l’ombre, il faut qu’on dorme;

Ils sont comme engloutis sous la housse difforme;

Les cavaliers sont froids, calmes, graves, armes;

Effroyables; les poings lugubrement fermés;

Si l’enfer tout à coup ouvrait ces mains fantômes,

On verrait quelque lettre affreuse dans leurs paumes.

— La légende des siècles, Eviradnus[50], — добавляет Беранже.

— Браво! — восклицает Барле.

Потом он берет аббата под руку и ведет его через замок.

— Мы вас ждали, — добавляет он.

— Вы меня ждали?

— Мадам Кальве получила распоряжения, касающиеся вас лично.

Беранже краснеет: Эмма одурачила его. В какой-то миг ему хочется тотчас же покинуть замок и с помощью этого бегства снова обрести свободу. Он хотел бы бежать что есть силы в ногах сквозь дождь и туман, и бежать так в течение многих дней к югу, перепрыгивая через ручьи, проламывая изгороди, прежде чем рухнуть на землю у подножия холма. Нет, они бы его все равно нашли, и, может быть, он сам хочет, чтоб так оно и было. Он не смог бы жить, как простой священник, размышляющий над судьбой крестьян Разеса, и бесконечно делить свое время на молитвы по регламенту и на ласки для Мари.

— Я прибыл, чтобы повидаться с месье Йезоло, — сказал он наконец.

— Он не один. Один старый знакомый вернулся вместе с ним из Америки.

— Один старый знакомый?

— Кто-то, кто вас очень уважает.

Беранже спрашивает себя, кто бы это мог быть. Он позволяет проводить себя до конца западного крыла. В одной круглой комнате, набитой книгами и манускриптами, за пюпитром стоит Илья, он пишет письмо. Незнакомец с длинной черной бородой стоит возле него. Когда дверь открывается, еврей поднимает голову, улыбка тотчас озаряет его лицо. Он не постарел. Это все тот же полный мужчина, чьи черные глаза вас пронзают до самой души. Он начинает от радости махать в воздухе своими пухленькими ручками; одна капля чернил расползается по письму, другая попадает на пиджак незнакомца. Илья не ограничивается только этим: он толкает незнакомца, опрокидывает табурет, заставляет покачнуться три стопки книг и падает в объятия Беранже.

— Мой друг!

— Илья, наконец-то.

— Как я рад, что вы оказались здесь. Вы знаете друг друга, я полагаю, — говорит Илья, подводя Беранже к незнакомцу.

Мужчина протягивает Беранже руку, не прекращая сохранять свою неподвижную позу, почти как военный. Этот голос, этот акцент, эти глаза… Несмотря на прошедшее время, на худобу лица, скрытого огромной бородой, Беранже узнает его: Иоганн фон Габсбург.

— Господин эрцгерцог!

— Нет… Сегодня перед вами только господин Фред Оттен, исследователь по профессии, — отвечает он с явной грустью.

— Фред Оттен? А как же ваши титулы?

— Я отказался от них. Они испарились в тот день, когда случилась драма в Мейерлинге. В глазах австрийской знати я больше ничего не значу. Более того, все меня считают пропавшим без вести в районе мыса Горн вместе с моим парусником «Santa Margherita». По правде же, корабль затонул в нескольких кабельтовых от мыса Буэн-Тьемпо, недалеко от пролива Магеллана, и при помощи трех моих моряков я смог достичь берега на шлюпке. С тех пор я обосновался в Сан-Исидро, откуда рассчитываю отправиться для исследования Огненной Земли. Единственные, с кем я поддерживаю контакт, это братья из Приората и двое из членов моей семьи. Вы, должно быть, задаете себе вопрос, что я здесь делаю! Какова еще моя роль?

— Но я никогда не знал, в чем заключается ваша роль, — возражает Беранже.

Фон Габсбург бросает вопросительный взгляд в сторону Ильи. Тот моргает глазами в знак согласия и говорит:

— Вы можете говорить, Иоганн. У нас полное доверие к Соньеру. Он оправдал его. Он оказал помощь династии и принесет себя опять в жертву для нее, когда мы его об этом попросим.

— Хорошо, — говорит фон Габсбург, прочищая свой голос.

— Прежде всего, я хотел бы, чтобы вы меня извинили за то, что я вам солгал во время нашей встречи в Ренне.

— Извинить вас?

— Мое имя не Иоганн-Стефан фон Габсбург. Это по его совету я всюду выдавал себя за него. В то время мне было трудно покинуть Австрию, так как мои отношения с императором были скорее натянутыми.

— Кто бы вы ни были, я вас прощаю, — говорит Беранже с поспешностью, желая узнать настоящее имя этой вызывающей столько ажиотажа особы.

— Мое настоящее имя — Иоганн-Непомуцен-Сальвадор фон Габсбург. Я сын Леопольда II и Маргариты Сицилийско-Неаполитанской. Мой отец принадлежал к Сиону. Он на протяжении всей своей жизни тайно стремился к тому, чтобы один из Габсбургов стал однажды во главе Европы, а я попытался продолжить то, что он начал. Я боролся против двора, против этикета, против законов, против императора, против Папы и Пруссии. И я был сослан в Линц по приказу Франца-Иосифа. Габсбурги… Эта фамилия должна была бы выделяться золотыми буквами на фронтонах церквей; при одном только ее упоминании Папа должен был бы преклонить свое колено. Вместо этого с данным именем связано много драм, и оно угасает в серых венских буднях, где поселились пруссаки… Я хотел изменить судьбу империи, пытаясь завладеть болгарским троном. Из этой страны я бы смог противостоять Бисмарку, сегодня — Вильгельму II и русским. Император Франц-Иосиф расстроил мои планы и сместил меня со всех командных постов. Вот что я получил, попытавшись объединить европейцев вокруг священной фамилии Габсбургов. Я удалился в замок Орт, творя на благо Приората и Рудольфа до того дня, когда последнего убили в Мейерлинге. Тогда, из чувства отвращения, я отказался от всех своих титулов и взял имя Жана Орта, прежде чем стать Фредом Оттеном в Южной Америке. Продолжение вам известно, и я нахожусь здесь по просьбе братьев из Приората для того, чтобы спасти то, что остается от династии Габсбургов. Мы должны расширить и укрепить власть будущего императора — маленького Карла. Это будет нелегкой задачей, он еще слишком юн и плохо подготовлен к такому предназначению. Смерть его кузена Рудольфа, морганатический брак его дяди Франца-Фердинанда, чьи дети ввиду такого брака отстранены от наследования трона, вдруг сделали из него наследника, предназначенного для того, чтобы носить тройную корону. Будем молиться за то, чтобы Франц-Иосиф прожил еще долго для того, чтобы это дитя превратилось в настоящего мужчину и смогло противостоять Германии и Церкви. Приорат должен защитить Карла и положить основы нового социального порядка в Европе. Золото, которое вы добыли для нас, находится в надежном месте, оно послужит нашему делу; документы, которые благодаря вам предстали на свет, доказывают, что Меровинги имели потомство; остается только доказать, что Габсбурги являются этим потомством, чтобы сделать законной их власть над всеми нациями при поддержке католиков. Если да, то мы окажемся выше Папы. Ищите дальше, Соньер. Доберитесь до самой глубины секрета, до Ковчега Завета. И тогда мир изменится. Что же касается меня, то я собираюсь отправиться назад в Южную Америку. Иоганн-Стефан заменит меня. Он обладает качествами, которых у меня больше нет. Это все, что я намеревался вам сказать, Соньер.

Иоганн-Сальвадор стучит своими каблуками и склоняет голову в поклоне, соответствующем официальному протоколу. Прошло много времени, но ему не удалось избавиться от поведения и привычек эрцгерцога. И когда он закрывает глаза, ему кажется, что он все еще в генеральской форме, с медалями и орденами, которых не заслужил, но они принадлежат к необходимым аксессуарам, связанным с именем Габсбургов.

— Идемте со мной, — говорит Илья Беранже. — Я отведу вас сейчас в вашу комнату.

Оба мужчины покидают помещение, оставляя лишенного своих полномочий эрцгерцога и магистра спиритов в странном и патетическом разговоре наедине.

Сидя на кровати, потерянный посреди совершенно голой комнаты, украшенной только двумя рисунками пером Обри Бердсли, изображающими ведьм, Беранже слушает Илью. Его друг рассказывает ему о перипетиях своих путешествий и сообщает о договоренностях, заключенных с очень влиятельным Еврейским благотворительным фондом «Prurim Association».

— Весь народ Израиля находится рядом с вами, — говорит он. — Ваши поиски являются нашими поисками. Найдите священные предметы из Храма Господня, и вы разделите с нами и с Габсбургами власть.

Потом он признается в том, что побаивается Германии, Вильгельма II и его коллег, которым император хочет навязать свою волю: фон Каприви, Бюлов и фон Тирпиц. Наконец, он говорит об опасностях, которые подстерегают братьев Сиона с тех пор, как епископ из Монпелье, монсеньор де Кабриер, получивший мандат от Папы Льва XIII, ведет расследование по поводу их действий.

— Согласно сведениям, которые нам предоставил монсеньор Бийар, монсеньор Кабриер является роялистом, очень сильно привязанным к традициям, но это всего лишь видимость. На самом деле в его обязанности входит заключение всевозможных альянсов с республиканцами, чтобы усилить во Франции авторитет Папы. Мы думаем, что он стоит во главе иоаннитов. Пользуясь таким своим положением, он будет использовать все средства для того, чтобы заполучить золото из Ренна.

Волна отчаяния накатывает на Беранже. Золото, спрятанное в цистерне, приходит ему снова на память. Он трясет головой, словно хочет отделаться от этой мысли, и Илья нежно берет его за плечо.

— Какое безумство, — говорит Илья.

— Пардон?

— Оставить у себя золото.

— Вы знали об этом?

— Я понял это, как только увидел вас. Я обладаю странным свойством читать в сердцах людей. Золото очаровывает вас. Оно обладает для вас качествами… Как бы это сказать? Да: плотскими. Владение нм воодушевляет вас, и это чувство все более усиливается в вашем сердце, беспощадно, заменяя даже Бога и чувства, которые вы испытываете к тем, кто дорог вам. Вы должны были взять часть его, это было неизбежно.

— Нет! Я не такой гнусный, как вы меня себе представляете. Что-то изменилось во мне с момента обнаружения золота, это правда. И это вы, люди из Приората, вы разрушили часть моего существа, направляя меня к этой пещере. У меня такое впечатление, что моя душа осталась под землей, узницей у этого каменного демона, который стережет сокровища. Однако я всегда воспринимаю человека сильным, гордым, чистым, благоразумным и бесстрашным. Я вижу в человеке рыцаря, и именно в качестве рыцаря я участвую в этой авантюре. Мои восторженные чувства очищают мое сознание от всех грехов, они позволяют мне искать правду, осуществлять мои самые высокие помыслы, не знать стыда и быть способным смотреть на солнце. Может быть, в этом ослеплении я навлекаю на себя проклятие. Может быть, но я ни о чем не сожалею. Я взял себе часть золота, и я больше не желаю его. Я хотел бы, чтобы вы помогли мне перевезти его с целью принести в дар мадам Кальве.

— Это будет сделано, — говорит Илья. — Эта тайна останется между нами тремя. Это золото пойдет на пользу нашей подруге, которая в нем сильно нуждается в данный момент. Что касается нас, то мы отправимся, чтобы вырвать вашу душу из рук Асмодея. А теперь хорошенько отдохните: завтра мы поедем на рассвете в Ренн-ле-Шато.

Глава 24

14 июля 1895 года, Ренн-ле-Бэн.

Илья отваживается приподнять свою голову, чтобы попытаться разглядеть врага. В какой-то миг порыв теплого бриза срывает с кустов завесу и позволяет ему увидеть мужчин, которые пытаются расчистить вход в пещеру.

— Пригнитесь! — приказывает Будэ.

Илья снова падает носом в заросли тимьяна рядом с Беранже. Он на грани своих сил, его ноги размякли от усталости. Будэ и Соньер заставили его подняться до скалы в Клотс, на высоту в двести метров над Ренн-ле-Бэн, таща и подталкивая его, первый из них чертыхался, а второй подбадривал. Зачем им нужно было преследовать этих четверых авантюристов, переодетых в отдыхающих на водах? Они ничего не найдут в этом месте. Он знает это. Никаких волн не исходит из того отверстия, за исследования которого они принялись.

— Что они делают? — шепчет Беранже, передавая свою флягу Илье.

— Они играют в золотоискателей. Им кажется, что они чувствуют в себе кровь своих предков, а их предки не были рудокопами. Это жители Марселя.

— Откуда вам это известно?

— С помощью нескольких монет, которые я дал кучерам фиакров, стоящих возле гостиницы, где проживают отдыхающие на водах. Они проводят много времени неподвижно на своих сиденьях и узнают гораздо больше, нежели мы, расположившись на краю пропасти. Вы увлекли меня в горы вслед за этими мужчинами прежде, чем я смог вам о них что-либо сказать. Я проживаю вот уже три месяца в гостинице и в течение более девяти месяцев обследую регион; у меня было время нанять нескольких информаторов.

— Что вы еще узнали?

— Что один из них дважды обедал на постоялом дворе по дороге в Куизу с каким-то субъектом, который, очевидно, принадлежит к Церкви, хотя и был одет в гражданское платье.

— С чего вы так решили?

— У него ужасная мания раздавать направо и налево «спасибо, сын мой, идите с миром» или «я буду молиться за вас» служащим постоялых дворов и гостиниц, в которых он останавливается. Более того, он наведывался епископство в Каркассоне. Этого вам достаточно?

— Да.

Будэ ползет к ним, приложив палец к губам. Там, вдали, незнакомцы прекращают поиски, ругаясь своими поющими голосами; но как бы они смогли выразить по-другому свое замешательство по поводу провала.

— Вот сучьи отродья! Нас заставили жрать землю впустую.

— Ай-ай! Твой информатор, должно быть, выпил слишком много местной соленой водицы. Что до меня, то она на меня действует сильнее, чем вино. Пошли назад в гостиницу.

Беранже замечает одного из мужчин, вооруженного револьвером. Он изучает его хрупкий силуэт, его качественную одежду, худощавое и почти женское лицо. Он уверен, что видел его уже в Париже. Появляется второй мужчина, с камнем в руке. Он с яростью бросает его о скалу. Несколько осколков разлетаются влево и вправо от того места, где спрятались Беранже и его друзья.

— Чертов край! — кричит мужчина, дружески ударяя по плечу своего спутника, прежде чем нагнуться и подобрать другой камень.

Он бросает в очередной раз. С силой брошенный камень отлетает в сторону спрятавшихся. Инстинктивно Беранже прижимается к земле.

— Нам стоило бы заставить говорить одного из них, — шепчет он Будэ. — Самый молодой из них мне знаком.

— Бесполезно, — отвечает аббат. — Это всего лишь подручный иоаннитов. Нам попадутся другие, посланные монсеньором Кабриером и человеком с волчьей головой. Начинается время хищников. Такие, как они, появятся здесь со всех концов Европы. Я боюсь, что нам будет не по силам долго противостоять им. Если им случайно удастся узнать что-нибудь, я сильно опасаюсь за наши жизни.

— Вам бы следовало оставить несколько подсказок тем, кто пойдет по вашим стопам, — говорит Илья.

— Почему бы не на наших собственных могилах? — скрипя зубами, говорит Беранже.

— У меня есть тут одна идейка, — отвечает Будэ.

— Решительно, вы думаете обо всем, — иронизирует Беранже.

— Надо же, чтобы хоть один из нас думал… Подсказки появятся в вашей церкви, когда вы приметесь за ее ремонт. Мы рассеем их по стенам, на статуях и на картинах.

— Для этого мне следовало бы располагать деньгами, которые Приорат положил на мои счета.

— Вы скоро сможете это сделать, по с осмотрительностью, так как нужно будет оправдать свои расходы.

— Осторожно! — предупреждает Илья.

Четверо мужчин проходят мимо них, продолжая проклинать на чем свет стоит своего осведомителя, жару, местных женщин, сомнительного вида толпу, состоящую из всяких подозрительных мелких служащих и старых рантье, которые принимают ванны в фонтанах курорта с минеральными водами. Пыхтение, восклицания «ух», остановки на крутом и скользком склоне. Вновь продвижение вперед. Наемники епископа из Монпелье удаляются. Их обгоняет звук катящихся камней, вскоре переходящий в далекий звон колокола. Это призыв, который говорит всем, чтобы они пришли на помощь.

— Вы слышите, — говорит Будэ, оставаясь озадаченным.

— Но… Это же колокол моей церкви! — восклицает Беранже.

— Он возвещает о пожаре, — добавляет Илья, показывая на точку вдали за одним из холмов.

Столб дыма пачкает голубое небо. Он поднимается как раз в направлении деревни Ренн-ле-Шато.

— Клянусь всеми святыми! — кричит Беранже. — Мне нужно туда.

И он выпрыгивает из своего убежища и бежит к горе Пик.

В деревне еще ощущается веяние паники. Беранже попадаются навстречу обезумевшие люди. Он глядит на церковь, которую пощадил огонь, и вздыхает, потом взирает, пожимая плечами, на дымящиеся останки того, что было сараем. Огонь охватил добро какого-то республиканца в день национального праздника. Он испытывает от этого удовлетворение.

Замечая его, Розали Пишу покидает вереницу юбок, подходит к нему, крестится и ждет, пока получит его благословение, прежде чем бросить ему с видимым упреком:

— Ну и долго же вы шли сюда… Где вы были? Красные сказали, что… Нет, я не осмеливаюсь повторить вам это… Словом, если вы не будете сердиться…

— Говори.

— Что вы предпочитаете тушить огонь…

— Какой огонь?

— Тот, что… Что у женщин в… Я не могу этого сказать, отец мой.

— Ладно, я понял, — говорит Беранже, сжимая кулаки. — Что тут произошло?

— Огонь загорелся возле церкви, прежде чем перекинуться на сарай. Мы все принялись бороться с ним с помощью пожарников из Куизы. Что касается меня, то я стояла рядом с церковью вместе с Анн, Роз, Катрин и Клодин. Мы смотрели за тем, чтобы огонь не подобрался к ней.

— Спасибо, — ответил Беранже, уходя.

— Отец мой, не бегите. Все теперь уже закончилось.

Все закончено, но спокойствие не вернулось. Собаки лают и показывают свои клыки. Опираясь на трости, старики ходят взад и вперед в пыли, раздавая советы и делая внушения. Хоровод детей вокруг бригады пожарников выводит их из себя. Отдельные женщины еще образуют цепочку, передавая друг другу емкости, наполненные водой. Среди них Мари. Он узнает ее тотчас же. Ее платье отчетливо вырисовывает упругие формы ее полного тела; их еще больше подчеркивают движения бедрами и плечами, которые она делает, поворачиваясь вместе с ведром.

— Мари! — зовет Беранже.

Она поворачивает голову и обращает к нему вынужденную улыбку. Ее палец вытягивается и показывает ему незаметно на конец людской цепочки. И тогда Беранже на миг кажется, что сердце его превратилось в сплошной кусок свинца.

— Бог мой! — выдыхает он.

Они берут воду из цистерны в его библиотеке. Золота там давно уже нет, но он оставил там мешок, содержащий вестготские и римские украшения. Он устремляется к кладбищу, расталкивая женщин, стоящих в линию, и оказывается перед высаженной дверью в свою библиотеку. Его письменный стол отодвинут к печке, книги устилают пол, некоторые из них мокнут в огромной луже, образовавшейся перед отверстием в цистерне. А там, сидя на краю, зажав пустые ведра между ног, Сарда и Видаль обмениваются злыми взглядами при виде входящего Беранже.

— Что вы делаете? — вопит он.

— Ничего, кюре. Больше нет воды.

— Тогда почему вы все еще сидите здесь?

— Мы пытаемся отдышаться. Мы чертовски устали.

— Немедленно выйдите отсюда!

— Полегче, кюре. Вы чертов дурень. Если бы мы не погасили огонь, в данный час больше уже не было бы деревни, и ваша церковь бы превратилась в пепел. А ваша Мари — сволочь, она отказалась дать нам ключ от этого сарая. Это здесь вы запираетесь с ней… Не правда ли?

Беранже становится бледным от ярости. Его гнев растет. Он пытается отомстить за себя и не знает, как это сделать. «Драгоценности, — думает он. — Они их не нашли». Он делает шаг по направлению к Сарда, берет его за ворот рубашки и поднимает до уровня своих глаз, отталкивает Видаля ударом ноги.

— Я не позволяю, чтобы меня оскорбляли, — говорит он мужчине, который безуспешно пытается вырваться из этой железной хватки.

— Оставьте меня, — урчит Сарда.

Беранже тащит его к двери и вышвыривает наружу.

— Ладно, кюре, — говорит Сарда, массируя себе шею. — Мы уладим это дело во время муниципального совета[51]. Иди сюда, Видаль, не стой рядом с этим психом.

Оба мужчины покидают сарай и присоединяются к остальным сельчанам. Через несколько минут после отъезда пожарников Ренн снова обретает свое летнее спокойствие. Одни только собаки продолжают лаять, обнюхивая пепелище. Убедившись, что ему больше не помешают, Беранже встает на колени над цистерной и ищет веревку, привязанную к мешку с драгоценностями. Ничего. Он зажигает керосиновую лампу, наклоняется, освещает отверстие внутри. Все исчезло.

— Он под твоей кроватью.

Беранже вздрагивает. Мари стоит перед ним. Волосы распущены по плечам, лицо осунувшееся, вся красная от большого напряжения на солнце. У нее тяжелый от упреков взгляд, который ему так хорошо знаком.

— Когда огонь загорелся, — продолжает она, — я мгновенно пришла сюда, чтобы забрать драгоценности. Я говорила тебе, что это золото принесет нам несчастье.

Все время одна и та же песня, он не выносит, когда она ему делает такого рода внушения.

— Замолчи. С нами не произошло ничего неприятного. А эти драгоценности принадлежат тебе, я это уже говорил, в них нет ничего святого, ничего магического. В данный час те, что мы передали братьям из Сиона, должны быть проданы, переплавлены и переделаны в соответствии с сегодняшней модой. Десятки женщин носят это золото, не задавая себе вопросов об его происхождении, не испытывая ни малейшего неприятного чувства. Я хотел бы, чтобы ты поняла это раз и навсегда: несчастье существует только в голове.

После секундного молчания и с акцентом, которым она часто провоцирует его, Мари бросает ему:

— Иди же помолись, тебе это необходимо.

Беранже весь напрягается. Что она говорит? Помолиться? По какому праву она призывает его так грубо к порядку? С недоверием он собирает книги, раскладывает их на своем письменном столе и смотрит внимательно на нее, прежде чем выйти из домика. Мари стоит, поджав губы, но ее глаза полны слез, и Беранже уверен в том, что она сейчас разразится рыданиями. Однако она сдерживает себя и идет следом за ним.

Не говоря ни слова, они достигают пасторского дома. Пройдя на кухню, Беранже садится около окна, а Мари принимается ворошить угли в камине, чтобы поставить разогреться суп. Потом она подходит к Беранже, берет соломенный стул и корзину с бельем и смиренно сидит рядом с ним, занимаясь штопаньем старой рубашки. Ее взгляд, как и прежде, стал очень мягким, словно она хотела стать доступной для сочувствия, нежности, любви, для этого мужчины, потерянного в бесконечных грезах. Поймет ли он хотя бы раз, что находится от него на расстоянии вытянутой руки? Что она и есть его счастье? Она любит его. И эта безответная любовь является для нее страданием каждый час, каждую минуту.

— Я пойду в церковь, — неожиданно говорит он ей.

Насупившись, он выходит. Однако он не направляется прямо в церковь. В течение нескольких часов он пытается позабыть голод своей души и идет ослепленный до тех пор, пока солнце не распускает над Разесом веер красок заходящего солнца.

Когда он решает вернуться в Ренн, наступает ночь. Церковь притягивает его. Он заходит в нее. Узкий неф кажется совсем темным, но какие-то женщины бродят в молчании там, у главного алтаря, словно призраки, перед лампадой у дарохранительницы. Он крестится и начинает в тени молитву. Влекомый таинственной силой, он движется вперед, ощущая дрожь, к трепещущему огоньку пламени, за которым следят женщины, и смешивает свой голос с их шепотом и со звуками от легкого прикосновения пальцев к четкам.

Мари права: нужно молиться, молиться и еще раз молиться. Однако всякий раз в момент, когда нужно начать сначала свою молитву, он испытывает внутреннее сопротивление, которое он не может себе объяснить. И когда Беранже поднимается на ноги, ему кажется, что он узнал среди скульптур пугающее лицо Асмодея, чьи пронзающие глаза остановили на нем взгляд, который одновременно является взглядом демона и покровителя.

В небольшом доме священника Желиса в Кустоссе имеется окно, вырубленное в камне, через которое солнце вливается волнами, стол, комод, соломенные стулья и сильный запах воска. У Желиса приятное лицо, обрамленное волосами средней длины, а глаза его смотрят серьезно. Он долго разговаривает с Беранже, призывая его исповедоваться, чтобы облегчить свою душу.

Беранже не может, не хочет:

— Это слишком горестная вещь — исповедоваться, в особенности другу. Бесполезно настаивать, Желис. Бог меня накажет за мои грехи… За них не может быть прощения.

— Но зачем ты тогда пришел? Посмотри на себя, можно подумать, что ты вор, который пытается скрыться от правосудия.

— Я не знаю… Мне нужно было повстречаться с кем-нибудь за пределами того мира, в котором я живу.

Беранже ищет то, что должен сказать, но ничего не находит. Ему даже не удается разобраться в том, что происходит в нем; все, что он испытывает, это утешение, потому что он находится здесь, рядом с аббатом, у которого есть настоящая вера. На что он может надеяться от других: от Будэ, от Эммы и от Ильи, от посвященных в дела Сиона? Он спрашивает себя, есть ли среди них хотя бы один, кто достаточно хорошо себе представляет, не забывая, что малейший взгляд, обращенный на Асмодея, обрекает вас навсегда на проклятие. Кто знает, как нужно поступить, чтобы разрушить эти чары? Илья, может быть? Но еврей — он подозревает это — придет ему на помощь только в самый последний момент, когда он проберется в самую сердцевину холма. После минутного молчания Желис говорит ему голосом, полным сочувствия:

— Если у человека есть сто овец, а одна из них потеряется, не бросает ли он в горах девяносто девять других, чтобы отправиться на поиски той, что потерялась? Тебе не стоит бояться, Беранже, каков бы ни был твой грех. Божье сострадание безгранично. Оно даже будет действовать, когда душа твоя отделится от тела твоего. Я больше верю в любовь Бога, чем в Его правосудие.

— Ты слишком добр. Ты не можешь даже представить себе размер моих грехов… Друг, прости меня за то зло, которое я тебе причиню: эти грехи, я о них не сожалею, скорее наоборот.

— Беранже!

— Черт возьми! Что со мной происходит? Мне хочется плакать и смеяться одновременно, любить и ненавидеть, принадлежать Богу и Сатане.

— Успокойся.

Желис обхватывает его рукой за плечи. И при виде этого проявления дружбы и нежности, которое он испытывает в первый раз со стороны своего старого приятеля по церкви, Беранже кусает себе губы и сдерживает свое волнение. Они так остаются долгое время, не говоря ничего, глаза их блуждают среди коричневых и красных крыш Кустоссы, а сами они слушают птиц, пение молоденькой девушки, которая мечтает о замужестве:

Cinta la nòvia, cintator

Cinta-la, serà ton aunor.

(«Опоясай невесту, парень с поясом,

Опоясай ее, это будет достойно тебя»).

Воспетое достоинство. Достоинство, выгравированное в сердцах женщин и мужчин этих мест. Достоинство повсюду. Беранже вспоминает о словах своего отца: «Что бы с тобой ни случилось в жизни, никогда не теряй своего достоинства». Свое достоинство, он продал его Сиону…

Вдруг он начинает говорить и рассказывает Желису о своем потрясающем и опасном приключении.

Беранже замолчал. Желис подносит руки ко лбу. От всех этих откровений, скопившихся в голове, от всех грехов, давящих ему на сердце, и очевидной беззаботности его друга у него перехватило дух. Они действуют на него угнетающе. «Боже мой… Боже, спаси его», — думает он, обращая свой молящий взгляд к небесам. Все грешные души его прихода, собранные воедино, будут весить меньше, чем совершенно черная душа кюре из Ренн-ле-Шато.

— Ты еще сохранил веру? — спрашивает он у него надтреснутым голосом.

— Да.

— Тогда покинь свою деревню, измени свою жизнь, смени страну, стань миссионером. Именно опираясь на веру, Авраам, когда почувствовал свое призвание, повиновался и отправился в другое место, которое он должен был получить в наследство, и отправился он, не зная, куда идти.

— Я не Авраам и уже получил в наследство церковь Марии Магдалины.

— Беги из этого места, Беранже. Попытайся видеть и мыслить ясно. Ты не можешь служить одновременно двум господам, в особенности, когда один из этих господ принадлежит царству мрака.

— Я не могу.

— Ради Христа, можешь.

— Нет!

Это «нет» идет из глубины его. Он внезапно выпрямляется, стуча кулаком по столу. Он не хочет жалости и проповедей священника. Он внимательно смотрит на Желиса и вдруг ощущает странное чувство, что аббат не находится в этой комнате, что и он не принадлежит к его миру, что они не должны читать одни и те же молитвы и видеть одних и тех же святых, того же самого Христа. Ему кажется, что он ошибся.

— Я пришел за помощью к другу, а не за советами к священнику. Мне нужно разделить свою тайну с кем-нибудь, кто не принадлежит Сиону и способен распутать его нити.

— Но что я могу сделать? — восклицает Желис. — Я не полицейский. Моя миссия — спасать души, а ты отказываешься освободить свою от смертного греха.

— К чему желать спасти кого-либо, кто не сохранит свою чистоту более двадцати четырех часов?

Желис опускает свою голову и складывает руки.

— Прости его, Господи, — шепчет он, — и прости меня за то, что не смог показать ему путь, который ведет к свету… Извини меня за то, что я тебя оскорблю, так как я собираюсь помочь ему.

— Спасибо…

— Не благодари меня, я сохраняю всего-навсего надежду привести тебя опять к Нему. Именно по этой причине я собираюсь помогать тебе в этом грязном деле. Что ты хочешь от меня?

— Чтобы ты был хранителем тайны; я дам тебе копии документов, которые нашел, и буду информировать тебя обо всех своих начинаниях для того, чтобы ты заменил меня в нужный день, когда они доберутся до моей шкуры.

Глава 25

Сентябрь 1896 года, Тулуза.

Эли Бот, по профессии предприниматель-каменщик, является молчаливым, скрытным и прагматичным существом. Именно по этим причинам аббатом из Ренн-ле-Шато выбрал именно его. Не очень высокого роста, с круглым лицом, с выступающими скулами и длинными усами он похож на татарина, заблудившегося вдали от своих степей. Он почти никогда не говорит, ни во что не верит, не суеверен, и уже давно даже сны оставили его, будто бы его воображение иссякло. Химеры не летают в том мире, который он хотел бы построить заново с помощью своего мастерка, пользуясь свинцовой нитью и нивелиром. Ему нравятся большие постройки, возведенные при помощи золотого сечения или треугольника Пифагора. Будучи рожденным под другой звездой и в другую эпоху, он смог бы построить пирамиду Хеопса или Парфенон. Может быть, Соньер даст ему шанс построить что-нибудь величественное? Он надеется на это. Он подписал контракт, который его свяжет со священником на несколько лет. Вместе они составят прекрасную команду. Он думает, и именно это нравится Беранже, что здание подобно человеческому существу и должно следовать собственной правде, собственной теме, быть готовым осуществить свою собственную цель. Когда они с Беранже ударили по рукам, он сказал ему: «Вдвоем мы вдохнем новую душу в эту деревню»[52].

Бот доедает яблоко, складывает нож и встает со скамейки. Голуби, сидящие группкой на площади, поворачивают головы, чтобы проследить за тем, как он медленно прогуливается вдоль здания Капитолия. Он проводит последний день в Тулузе в компании с Соньером, Йезоло и архитектором Каминадом. Ему показали планы, наброски. Соньер сопроводил его на мануфактуру Жискаров, отца и сына, и там был сделан заказ партии статуй. Когда священник попросил воспроизвести дьявола под одной из кропильниц, Жискар снял свое золоченое пенсне и посмотрел на него с остолбенением. Однако Соньер не намеревался шутить. Вытаскивая блокнот из своей сутаны, он показал ему ужасный набросок, что-то вроде монстра с вылезшими из орбит глазами.

— Это репродукция того, что я хочу, — твердо сказал он.

— Репродукция? — удивился Жискар. — Но чего?

— Демона Асмодея. Не спорьте, месье. Он является частью моего заказа на том же основании, что и святой Рок или святая Жермен. Я заплачу вам за них хорошую цену.

— Цены есть цены. Все в целом будет вам стоить приблизительно 3000 франков.

— Это разумная цена. Когда вы сможете мне все это доставить?

— В конце зимы.

Бот пожимает плечами: у кюре странные вкусы. Его это не касается. Он идет по улицам и любуется городом. У него такой законченный вид. В этом мире редко удается встретить совершенство. Города, которые ему известны, часто состоят из памятников и зданий, которые не смотрятся вместе. Но не Тулуза.

Йезоло арендовал дом в Далбаде, на берегу Гаронны, на весь период их пребывания. Сегодня Бот вышел из него в семь утра, чтобы насытиться в последний раз красотами города. В черном костюме — он купил его накануне на деньги, уплаченные Соньером в качестве аванса, — с глазами, которые кажутся слегка опьяневшими, он прогуливает свою приземистую фигуру, стараясь не запачкать сверкающие ботинки. Куранты где-то бьют десять часов. Он проверяет их точность по своим серебряным часам и направляется к реке, проходя по пустынным улочкам.

«Надо возвращаться», — говорит он себе, ускоряя шаг, так как они должны отправиться в Лиму на поезде в тринадцать часов и восемь минут.

Он углубляется в бедный квартал, где несколько редких прохожих, которые встречаются ему, смотрят на него недоверчивым звериным взглядом. Какой-то мужчина в лохмотьях, с неестественно сощуренными глазами, подходит к нему. Его взлохмаченные нечесаные волосы, спадающие на лоб, очень напоминают гриву.

— Подайте милостыню…

Бот поднимает руку, чтобы отогнать его, но рука встречает только пустоту. Бродяга отпрыгивает в сторону и свистит. Бот ускоряет свой шаг. В этот миг чья-то рука с силой опускается на его плечо.

— Не так быстро!

— Что…

Рука давит все сильней, потом резко разворачивает его. Он едва различает кулак, обрушивающийся на его рот, и — вдали — Беранже Соньера, который бежит к нему и одновременно что-то кричит. Тогда все происходит очень быстро; попрошайка идет навстречу аббату. Что-то очень твердое ударяет Бота по затылку, и он погружается в темноту.

В темноту или в ночь. Боту требуется несколько мгновений, чтобы его разум прояснился. Это трудно. Он гримасничает. Он все еще ощущает боль на лице от кулака… Кулак и Беранже вдали.

Он шевелит одной рукой, потом другой, проделывает то же самое с ногами. Где он? На самом ли деле уже ночь? Он не понимает. Он чувствует, что не способен думать, как если бы у него ампутировали мозг. Ему хватает ясности ума только для того, чтобы осознать пустоту, образовавшуюся в его голове после удара.

Он ждет. Минуты протекают в абсолютной тишине. Мало-помалу силы возвращаются к нему. Он спрашивает себя о том, кто мог привезти его сюда. Священник предупреждал его: «Вам будут хорошо платить, но в работе со мной есть опасность. Вы принимаете это?» Он согласился, дал свое слово. Ему стоило попросить больше объяснений по поводу того, какого рода эта опасность.

«Где я?» — повторяет Бот еще раз, ощупывая пол. Он встает на четвереньки и с бьющимся сердцем начинает нерешительное продвижение. Через два или три метра он ударяется о стену, следует вдоль нее, повторяя ее контуры, и оказывается у двери. Она деревянная, самая что ни есть классическая, с резной ручкой. Краска отшелушивается под его пальцами. Он несколько раз нажимает на ручку. Дверь закрыта снаружи. Он примыкает глазом к замочной скважине, но другой ее конец кажется чем-то забитым.

«Мой нож», — всплывает в голове мысль. В кармане брюк. Он все еще там: его у него не отобрали. Это ему придает смелости. Как только лезвие оказывается вынутым, он принимается за мягкую древесину. Проходят минуты. Заостренный конец углубляется все больше и больше. Вдруг он с хрустом выходит с другой стороны. И тогда дверь резко открывается, и кто-то очень сильный хватает его за плечи, предварительно вырвав у него нож.

Бот чувствует, как его приподнимают над полом. Его отшвыривают в другой конец комнаты, где свалена в кучу разнообразная мебель.

— Что здесь происходит? — слышит он в тот момент, когда поднимается, опираясь на ящики разбитого комода.

— Он попытался схитрить, — отвечает какой-то голос с сильным марсельским прононсом.

Поворачивая голову, Бот обнаруживает мужчину, который только что говорил. Высокий, с квадратными плечами, верзила смотрит на него в упор своими маленькими поросячьими глазками, жонглируя его ножом. К нему подошел молодой человек хрупкого телосложения, который держит револьвер.

— Что вы от меня хотите? — спрашивает Бот. — Почему меня здесь закрыли?

— Это не наше дело — отвечать на ваши вопросы, — говорит молодой человек. — Пойдемте со мной, и не пытайтесь убежать. Я буду вынужден воспользоваться своим оружием.

Бот вздыхает и подчиняется. В сопровождении обоих мужчин он покидает это место без окон, выходящее прямо на дубовую лестницу с раскачивающимися и скрипящими ступеньками. Запах плесени. Вонь ощущается все больше и больше по мере того, как они спускаются. Добравшись до низа того, что кажется старым заброшенным замком, целиком построенным из дерева, может быть, старым сараем или бывшим складом, разделенным перегородками, они проходят сквозь вереницу мрачных комнат. Старая мебель, изогнутые подсвечники, сваленные в кучу у основания стен с облезшей краской, покрытые паутиной и плесенью, кажемся, соответствуют неизвестно каким правилам, которые определяют их расстановку по эпохам и стилям.

Где-то перед ними все отчетливее слышатся голоса, потом они затихают, у них все тот же юго-восточный акцент. Какой-то новый голос, резкий, принадлежащий не то мужчине, не то женщине, примешивается к ним. Верзила толкает Бота к прямоугольнику света.

Бот восстанавливает свое равновесие на террасе, возвышающейся над Гаронной. Обежав взглядом все вокруг, он насчитывает четверых мужчин. Было время, когда он бросился бы в воду, проложив себе путь между ними. Это время давно прошло. Раздается небольшой резкий стук: странный субъект, элегантно одетый, стучит об пол тростью с набалдашником в виде волчьей головы. Все замолкают.

— Добро пожаловать, месье Бот.

Добро пожаловать? Этот мужчина шутит! Он смотрит на него с гневом. Мужчина смотрит на него с доброжелательностью, пытаясь изобразить на своем лице скромность и приветливость.

— Кто вы? — сухо спрашивает Бот.

— Мое имя не имеет большого значения.

— Чего вы от меня хотите? — кричит Бот, бросаясь на него.

Мужчина уклоняется от него и извлекает лезвие из своей трости. Острие слегка касается шеи Бота. «Я бы мог спастись», — думает он… Но незнакомец не сделал этого. Бот сталкивается со взглядом, ставшим теперь мрачным и холодным.

— Я сожалею, что пришлось доставить вас сюда силой, но так было нужно. Не шевелитесь. Не будьте таким нервным, это не в вашем характере. Я наблюдаю за вами на протяжении вот уже нескольких недель. Вы смелый и скромный. Именно по этим причинам, и другим также, Соньер и Будэ заключили с вами договор. У них много денег, не правда ли? Это как раз то, что не может быть вам безразлично. Вы не из тех людей, что пропускают удачное дельце. Поговаривают, что вы хороший предприниматель. Что они вам предложили? Что вы должны построить?

— Это вас не касается.

— Ну же, дорогой друг, сделайте над собой усилие.

Мужчина наносит Боту укол лезвием, потом направляет конец своего оружия в глаз и останавливается в нескольких сантиметрах от него. Бот извивается и отступает назад.

— Я предлагаю вам в два раза больше, чем они.

— Я всегда соблюдаю свои обязательства, — еле слышно говорит Бот, прижимаясь плотнее к парапету террасы.

Это уже, кажется, слишком для верзилы, который делает несколько шагов вперед и хватает Бота своей толстой лапой за воротник:

— Оставьте его мне. Он заговорит. Я переломаю ему пальцы один за другим.

Вдруг раздаются топот и крики. Верзила отлетает по воздуху в сторону, молодой человек хрупкой наружности бросается на пол, мужчина с волчьей головой получает удар по затылку.

— Беранже! — восклицает Бот.

— Вы умеете плавать?

— Да.

— Тогда прыгайте!

Беранже укладывает на месте одного мужчину, который пытается встать между Гаронной и предпринимателем. Второй принимает позу борца, вытянув руки вперед и обхватив пальцами одной запястье другой. Мужчина с волчьей головой вступает опять в схватку бок о бок с верзилой, озверевшим от ярости. Беранже больше не колеблется. Бот уже в воде, он следует за ним и нагоняет его.

— Мы вас снова найдем! — слышит он за своей спиной.

Вскоре они достигают берега, где их ожидает Илья.

— Браво! — говорит Илья, помогая им выбраться из воды.

Бот разъярен.

— Что все это значит? — спрашивает он, глядя вокруг себя.

Они находятся за пределами Тулузы, в леске, который стоит на краю поля с виноградниками. Вверх по течению, на другом берегу, старое и огромное по своим размерам строение наполовину скрыто деревьями. Это оттуда они бежали.

— Мы знали, что они попытаются предпринять что-нибудь против нас, — говорит Илья.

— Кто «они»?

— Люди с плохими намерениями, которые пытаются навредить нам в наших интересах. С того момента, как мы прибыли в Тулузу, они не отставали от нас ни на шаг. Они преследовали вас, когда вы гуляли в одиночку.

— Уж не скажете же вы мне, что я послужил приманкой?

— Необходимо было проверить вашу лояльность.

— Черт подери! Да забрал бы вас обоих черт!

— Вы обязались нам служить, да или нет?

— Да, но не ценой своей жизни.

— Теперь уже слишком поздно отступать назад: наши враги теперь стали вашими врагами. Вы не пожалеете об этом…

Бот сомневается в этом. Он смотрит на них по очереди, прощупывает их с опасением, но, в конце концов, соглашается, подобно тому, как не можешь себе помешать прикоснуться к ране рукой.

— Великолепно, — говорит Илья. — Не будем долее задерживаться здесь, на краю поля нас ждет фиакр. Остерегайтесь переохлаждения, было бы крайне неприятно, если Гаронна сразит вас в то время, как вам только что удалось бежать от иоаннитов.

Несколько месяцев спустя в Ренн-ле-Шато.

Церковь Марии Магдалины окружена тележками, тачками, подмостками и кучами кирпича, песка и известняка. В нефе гулко раздаются удары молотков, зубил и напильников. На этой стройке, которая наполняет его сердце радостью, Беранже спотыкается на каждом шагу, так как он не смотрит, куда ставит свои ноги, вертя головой по сторонам, словно ему хочется ухватить каждый момент работы.

Рабочие поют, громко кричат, зовут друг друга, насмехаются над подмастерьем со сваливающимися с ног стоптанными башмаками, который переходит от лестницы к лестнице, поднося им флягу с вином, штукатурку или кирпичи. Беранже адресует ему дружескую улыбку, потом предается мечтам, созерцая уже сделанную работу: было пробито пять окон, дуги свода надстроены, двойная перегородка из кирпича почти закончена, и там, по бокам от нее, засаленные столбы получили прекрасный белый слой штукатурки. Его мечта мало-помалу приобретает конкретные формы. Его церковь вновь обретает былое великолепие прошлых времен. У него по коже пробегает озноб при одной только мысли о цене, уплаченной за то, чтобы добиться этого. Но мгновение спустя он ободряет себя, говоря, что он это делает во имя прославления Бога, и, если ему было бы суждено умереть в грехе, Бог лично бы взял его душу в свои руки, чтобы утешить, памятуя о своих собственных муках на кресте. Такими мыслями он обязан Желису. Беранже регулярно видит его, но все еще отказывается исповедоваться.

Он замечает на пороге церкви Мари, стоящую в лучах солнца. Она прибавляет ему счастья, давая прочное и уверенное чувство полноты посреди этой радостной стройки. Она делает ему неприметный знак рукой, потом исчезает в порхании юбок. Бот входит следом. Он несет в руках планы и небольшой портфельчик, вид у него важный.

— Кастекс делает прекрасную работу, — говорит он, обращаясь к Соньеру.

— Вы видели аббата Будэ?

— Я возвращаюсь от него.

— Ну и?

— Вот последние изменения, которые он желает внести в украшение церкви.

Бот раскрывает портфельчик,' вынимает из него кипу бумаг и вытаскивает из нее одну, которую он передает для изучения аббату. Это черновой набросок большой фрески «Придите ко мне…» Разные персонажи окружают Христа. Они представляют собой страждущих и больных, собравшихся на священной горе в надежде на то, что их излечит Иисус.

— Что это за гора, что изображена слева? Это уже больше не гора Пик, — удивляется Беранже.

— Нет, он заменил ее пейзажем с видом горы Руле. Он хочет, чтобы в правой части рисунка было сходство с пальцем Серберу. Что же касается сумы раскаяния, он ее слегка опустил к подножию горы.

Неловко изображенная сума расположена под цветущим кустом. Она также гораздо больше по размеру, чем та, что они нарисовали сначала. Беранже констатирует, что другие детали также были изменены кюре из Ренн-ле-Бэн. Он не понимает больше смысла послания. У Будэ в голове есть мысль, но какая?

— Хорошо, — говорит Беранже. — Я сейчас же напишу Жискару, чтобы он приступил к необходимым изменениям.

Бот усаживается на скамью и наблюдает за рабочими. Беранже снова погружается в свою мечту. Солнце, подернутое дымкой в этот полдень, окутывает нежным оранжевым светом главный алтарь. С каждым ударом зубила на пол сыплется штукатурка, которую тотчас же уносят сквозняки. С каждым мигом церковь преобразуется. И постепенно душа Сиона растет в этом новом теле.

— Послание будет начертано в церкви, — говорит Беранже, раскладывая наброски. — Вот статуи и рельефные изображения крестного хода, большая фреска… Будэ внес в нее столько изменений, что стало невозможно определить место, где я сделал свою находку.

Желис слегка наклоняется вперед, скрестив руки, словно прилежный ученик, который не хочет упустить ни слова из объяснений учителя. Беранже пытается понять выбор, сделанный кюре из Ренн-ле-Бэн, показывает ему детали, возвращается назад, сравнивает одного персонажа с другим, но ему не удается найти связующую нить. Будэ не дал ему объяснений. Один их ходов, ведущих в подземелье, вероятно, должен находиться под горой Руле. Может быть…

Прошли часы. Подвешенная на плетеной веревке лампа со стеклом с прорезями раскачивается, словно от дуновения ночного ветра, который проник в комнату. Она пробуждает на блестящей поверхности стола мимолетные тревожные отблески. Желис снова достал манускрипты, найденные Соньером в вестготском столбце. С тех пор как он хранит их, он больше не спит, проводит свои ночи за их переводом и предается размышлениям на протяжении целых дней, как это делал раньше Беранже. Однако, в отличие от последнего, он не думает о золоте.

— Мне кажется, что я что-то нашел на маленьком манускрипте с притчей о колосьях и субботе, — говорит он серьезно.

— Но нам уже известен его секрет.

— Там есть другой, и я думаю, что Будэ знает об этом.

Он кладет указательный палец поверх текста на любопытную идеограмму, образованную из трех знаков:

потом переводит латинский текст, в котором иногда появляются греческие буквы:

В субботу, первую по втором дне Пасхи, случилось Ему проходить засеянными полями, и ученики Его срывали колосья и ели, растирая руками.

Некоторые же из фарисеев сказали им: зачем вы делаете то, чего не должно делать в субботы?

Иисус сказал им в ответ: разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним?

Как он вошел в дом Божий, взял хлебы предложения, которых не должно было есть никому, кроме одних священников, и ел, и дал бывшим с ним?

И сказал им: Сын Человеческий есть господин и субботы.

Беранже слышал сотни раз этот текст, из которого были изъяты все фразы, ведущие к вратам, дающим доступ к сокровищам. Когда Желис заканчивает чтение, Соньер разводит руками в знак непонимания:

— Ну и что он может нам дополнительно сообщить?

— Вот это.

И он переворачивает манускрипт.

— Посмотри хорошенько на идеограмму.

— Да я делал это уже. В этом направлении два знака становятся альфой и омегой.

— Это подсказывает, что нужно читать текст наоборот.

— Я пробовал, но у меня ничего не получилось.

— Два слова, неясно написанные, должны были привлечь твое внимание: вот, в конце текста, и вот, в конце строки. Прочтенные наоборот и по-гречески olène и théké, они означают «предплечье» и «сундук»[53].

— В самом деле, — констатирует Беранже.

— Заметь положение этих странных точек, сопровождающих некоторые буквы. Я задал себе вопрос, не являются они следствием того, что перо отклонялось в сторону, или, может быть, это части нового кода. Тут также присутствуют маленькие крестики и другие точки, разбросанные повсюду У меня возникла идея соединить их после того, как я продолжил линии сторон треугольника идеограммы. Вот то, что у меня получилось, — сказал Желис в заключение, разворачивая большой лист прозрачной бумаги, который до настоящего момента он тщательно хранил возле себя.

Сложная фигура разворачивается перед глазами Беранже. Вверху слева он обнаруживает идеограмму. Буква R возвышается над ней.

— Что означает эта R?

— Эта R, которую я добавил, является первой буквой от Ренн-ле-Шато. Идеограмма является не чем иным, как твоей деревней. Видишь?

Желис разворачивает карту генерального штаба и помещает на нее прозрачный листок. Беранже стоит озадаченный. Различные точки пересечений линий соответствуют совершенно конкретным местам на карте: Фонтан четырех Риту, замок тамплиеров в Безю, вершина горы Пик, Вальдие, палец Серберу, горы Руле, руины Гавиньо и Красный Сарра.

— Это необычайно, — говорит Беранже глухим голосом.

— Я не знаю, что нужно об этом думать, но повторяю тебе: я уверен, что у Будэ возникла та же самая идея, что и у меня.

Беранже резко поднимает голову.

— Ты слышал?

— Что?

— У тебя есть кто-то в доме.

— Ты прекрасно знаешь, что я живу один.

Беранже поднимает голову и идет на цыпочках к двери. Он резко распахивает ее, пересекает кухоньку, толкает створку входной двери и прислушивается. Кто-то быстро удаляется по улице.

— Мне не померещилось, — говорит он в плохом настроении, возвращаясь к своему другу.

— Не тревожься. Молодежь готовится к маскараду. Каждый вечер они бегают от дома к дому, прежде чем собраться в риге на другом краю деревни.

— Я не столь в этом уверен. Остерегайся, Желис. Спрячь документы. Не открывай никому, как только наступает ночь. Закрой на засов входную дверь. Смерть подстерегает меня; она также может подстерегать тебя.

Желис улыбается. Смерть? Он ее хорошо знает. Он не боится ее. Это самая верная из спутниц в его жизни священника, так как здесь часто поют отходную с тех пор, как молодежь стала переселяться в города. Она всегда приходит слишком рано, но пусть она оставит ему еще время, чтобы увидеть, как поутру сияет Разес.

— Смерть не пугает меня, — говорит он. — У меня легко на душе, чего нельзя никак сказать о тебе, злостный грешник.

— Нет, Желис, ты не услышишь моей исповеди, — отвечает Беранже, целуя его.

— Береги себя.

— Ты тоже.

Беранже покидает пасторский дом и углубляется в ночь. Над холмами, где видны пастушьи костры, раскинули свои звезды созвездия. Свежесть воздуха напоминает ему, что зима только что закончилась. Начинается новая жизнь. Его глаза наполняются этим видом, и он направляется на восток, к Ренну, где сияет звезда.

Глава 26

Который может быть час? Беранже потерял понятие о времени, но он знает, что рассвет близок и утренние огни совсем вскоре будут зажжены в каминах.

В почти полностью обновленной церкви он ждет прибытия большой фрески. Он не один: Будэ и Желис, прибывшие, чтобы провести ночь в Ренне, продолжают между двух молитв начатый накануне напряженный разговор по поводу Дьявола, змея-искусителя и внутренних побудительных причин, подталкивающих человека к грехопадению. Дьявол сильно заботит Желиса. Дьявол находится в церкви, он поддерживает кропильницу и четырех ангелов. Это Асмодей; каждый раз у Желиса складывается впечатление, что тот сейчас выпрыгнет в центральный проход и устремится к нему, чтобы вырвать сердце. Этот ужасный страх попасться в западню к превосходящей силе он испытал, как только вошел в церковь. Он был бы счастлив покинуть эти места. Пользуясь неожиданным молчанием Будэ, он извиняется и выходит.

Луна все еще плывет на горизонте, белая. Она проливает на деревню призрачный и таинственный свет. Желис рассматривает ее, осознавая то гипнотическое воздействие, которое она оказывает на людей, но не на него.

— Албошан, Аллотхайм, рыбы Горуса, Сартен, чрево овна, хорошая луна, отец мой.

Желис вздрагивает и сжимает распятие, которое носит на шее.

— Ну же, отец мой, вы не узнаете меня?

— Ах, это вы, месье Йезоло, почему вы не пошли вместе с нами в церковь?

— Извините меня, но я предпочитаю получать наставления в общении с небесными светилами.

— И что говорят эти светила?

— Ничего хорошего, что касается вас… Ничего хорошего. И вы не сможете изменить ход вашей судьбы.

— Я ни во что такое не верю, вы как Соньер — суеверный и наивный. Оставьте меня; я не хочу иметь никакого дела с вами…

— Как вам будет угодно, но имейте в виду, я вас предупредил. Прощайте, отец мой.

Илья удаляется медленной походкой по направлению к пасторскому дому. Вскоре он становится тенью среди других теней. Желис вздыхает с облегчением. Однако он сердится на себя за то, что прогнал его. Всему виной этот проклятый дьявол. Он что, тоже стал суеверным и наивным?

— Ты дурак, — говорит он громко, улыбаясь.

Потом он возвращается к своим стоящим на коленях спутникам. Пытаясь забыть Асмодея, он разглядывает новые статуи, на которые попадает слабое освещение. Они успокаивают его. Он знает их все; мануфактура Жискаров поставляет статуи и в другие церкви региона: Богоматерь умиления, святой Рок, святой Иосиф, святой Антоний Падуйский, святая Мария Магдалина, святая Жермен и святой Антоний. Постепенно проявляются их яркие краски. Красные, синие, зеленые и желтые, они сияют в свете нарождающейся зари. Они созданы для того, чтобы подпитывать духовные чаяния верующих.

Девять часов утра, святые сияют. Их блестящие глаза смотрят сквозь троих молящихся священников, словно через стекло. Полоска солнечного света опускается прямо на глазах вдоль стены, к которой примыкает кафедра, и освещает терракотовые панно со сценами крестного хода.

Ребенок семи или восьми лет поспешно входит, ставит одно колено на землю, неловко крестится, избегая взглядом кропильницу, и произносит слова молитвы, потом приближается к кюре. Скребя свою голову, он не осмеливается побеспокоить их. Беранже весь ушел в себя, двое других, кажется, спят, положив подбородки на руки.

— М’сье кюре?

Беранже оставляет картину с изображением Христа на кресте и переводит свой взгляд на красное лицо ребенка.

— Что ты хочешь, Феликс?

— По дороге едет огромная телега.

— С большим ящиком?

— Да.

— Фреска едет, друзья мои, — бросает Беранже двум аббатам, которые с трудом приподнимают головы, потом отрывают затекшие колени от пола, прежде чем уловить причину внезапной радости Соньера.

— Фреска? Ах да, мы идем, — отвечает Будэ, принимая руку ребенка, подошедшего, чтобы помочь ему.

Десять минут спустя все трое священников в сопровождении пятидесяти человек, предупрежденных мальчишками, толпятся у входа в церковь. Запряженная двумя быками телега с трудом ползет вверх. Дети стоят с разинутыми ртами, разглядывая высокий ящик, основательно прикрепленный к стойкам с помощью толстых веревок. Погонщик хлещет животных. Его помощник следит за поклажей, которая опасно раскачивается, когда колеса повозки проваливаются в ямы на дороге. Феликс оставляет руку Будэ и бежит к упряжке, тотчас за ним устремляется горластая ребятня. Вся ватага чествует погонщика, его помощника и быков и возвращается к священникам, всячески демонстрируя свое почтение, прежде чем спросить через своего главаря, высокого тщедушного мальчонку одиннадцати лет:

— Это что такое, отец мой?

— Секрет.

— А! — только и восклицают дети.

В этот момент телега достигает въезда в Ренн. Беранже хмурит брови. У повозки плохая траектория. Она рискует столкнуться со старым вестготским портиком[54].

— Осторожно! — кричит он изнуренному погонщику.

Жители задерживают свое дыхание. Дети прикусывают губы. Телега сталкивается с портиком. Мужчина с хлыстом подавляет ругательство и пытается совершить безуспешный маневр, стараясь заставить быков сдать назад. Одно из колес соскальзывает на обочину. Поклажа наклоняется. Это катастрофа. Телега, быки и ящик опрокидываются. Погонщик выдает с большим шумом матерную тираду и обхватывает голову руками. Толпа кричит, видя, как быки катятся по склону. Их мычание перекрывается треском дерева и звуком катящихся камней. Ящик разламывается.

В отчаянии Беранже делает едва заметное движение в его направлении.

— Фреска пропала!

Это происшествие пробуждает в нем ярость, растущий и всепожирающий гнев. Он испепеляет взглядом погонщика и решает спуститься к телеге, которая уткнулась в скалу. Несмотря на свой возраст, Будэ обгоняет его. Видя, в каком состоянии находятся быки, кюре из Ренн-ле-Бэн отрицательно качает головой:

— Нужно будет прибить их.

Потом он добирается до развороченного ящика, из которого высыпалась вся солома, и бросает взгляд на его содержимое.

— Хвала Богу! Фреска не пострадала.

— Она целая! — восклицает Беранже, приближаясь в свою очередь.

— Убедись в этом сам.

Беранже отрывает доски, вынимает солому из нижней части и смотрит на содержимое вблизи. Ни малейшей царапины. Неужели, в самом деле, Бог сберег ее? Почему он пощадил ее? Почему погибель обошла ее стороной, в то время как она настигла этих бедных животных? Беранже смотрит с жалостью на быков. Желис находится рядом с ними. У них началась агония. Лапы их перебиты. Раны на их боках уже атакованы мухами.

— Они страдают, — говорит Желис, ища помощи взглядом.

— Я займусь ими, — отвечает Закари, один из верующих крестьян Беранже. — Пусть кто-нибудь сходит к кузнецу и принесет мне кувалду.

— Что вы хотите сделать? — проявляет беспокойство Желис.

— Хорошенько стукнуть по голове — и они не будут больше мучиться. Вы именно этого хотите?

— Да, но…

— Другого решения нет, — отрезает Закари.

— А кто мне заплатит за убытки? — жалобно причитает погонщик, который бродит среди обломков телеги вместе со своим помощником.

— Я! — бросает Беранже.

Он что-то вытаскивает из-под сутаны, расстегнутой на уровне груди. Это небольшая книжечка… Нет… Жадные глаза сельчан не отрываются от его руки. Да, они не ошибаются. Это пачка купюр, и крупных. Тех, что можно увидеть во время ярмарки в Каркассоне.

Беранже отсчитывает несколько купюр и протягивает их погонщику, который не может прийти в себя от этого.

— Это слишком много, отец мой.

— Это были славные животные.

— Спасибо, да благословит вас Господь.

— Эй, вы, — кричит Беранже, поворачиваясь к своей пастве. — Что у вас с лицами? Вы никогда не видели банковские билеты?[55]

Быки, кажется, больше уже не вызывают у них жалости. Они прекрасно слышат, что говорит им аббат, по стоят, окаменев. Пятьсот, тысяча франков? Откуда у него взялись эти деньги? Это его сбережения? Невозможно. Даже с помощью семьи Денарно ему не удалось бы собрать такую сумму. А мэрия ему ничего не одалживала. С самого начала стоило призадуматься. Все эти ремонтные работы, подумать только! Тысяча франков, две тысячи? Да у него в руках, пожалуй, сумма, равная его доходу за два года.

Крестьяне считают быстро, а судят еще быстрей. Их кюре богат, у него какое-то дело с Дьяволом. Это первое заключение, которое им приходит на ум. Все видели кропильницу, этот ужас, о котором они упоминают вполголоса, во время вечерних посиделок.

— В этом скрыта какая-то чертовщина, — шепчет одна из женщин своей соседке.

— А я не сплю больше с тех пор, как он прибыл в нашу церковь. Ты видела его глаза, можно подумать, что он хочет высосать твою кровь, когда ты обмакиваешь свою руку в кропильницу.

— Боже мой, замолчи, у меня от тебя мурашки бегут по коже. Ах! Вот Жан, он несет кувалду. Закари сейчас убьет этих животных.

— По крайней мере, они попадут в рай.

Закари обхватывает руками кувалду и, высоко подняв ее, опускает быкам на голову. Хрустят кости. У всех зрителей серьезный вид. Только дети, наморщив брови и смотря ошалевшим взглядом, желают, чтобы все продолжалось дальше. Они украдкой наблюдают за Беранже. Аббат о чем-то дискутирует с мужчинами. Они собираются поднять фреску наверх. Затем за дело возьмутся рабочие, которые прикрепят ее над исповедальней.

Шестеро добровольцев, Желис и Беранже объединяют свои усилия. Спустя полчаса фреска под названием «Придите ко мне все страждущие и удрученные, и я облегчу вашу долю», оказывается у подножия своего пьедестала.

— Когда она будет установлена, все будет готово для визита монсеньора Бийара, — говорит, вытирая пот со лба, Беранже.

— Когда ты собираешься попросить его прибыть сюда? — интересуется Будэ.

— В Троицын день.

— Тогда, пока не наступил этот день, молись о том, чтобы эта церковь пришлась ему по вкусу и он не обнаружил послание, которое мы оставили на стенах.

— У меня остается еще достаточно времени, чтобы сделать ее еще краше.

— Нет! Этого достаточно. Официально у тебя больше нет денег. Ты это слишком хорошо показал всем. Кто поверит, что ты получил сотни мелких пожертвований со всей Европы?

— У меня больше двух тысяч писем. Йезоло предлагает, чтобы он сам опубликовал объявление в других крупных газетах с просьбой прийти на помощь нашему маленькому приходу в обмен за несколько молебнов.

— Другие делали это уже до тебя, и их обвинили в спекуляции обеднями.

— Я знаю это, но не существует никакого другого способа, чтобы оправдать происхождение этих денег.

— Просто совет: не расходуй больше. Подожди, пока утихнут страсти. Посмотри на людей, вот там. Я уверен, что они сейчас говорят о тех купюрах. Осторожно, Беранже, ты не соблюдаешь наших договоренностей. Будет крайне неприятно, если Сиону придется заменить тебя другим.

Говоря это, Будэ неопределенно улыбается, показывая свои испорченные зубы. И, так как Желис направляется к ним, он продолжает:

— Я не знаю, сколько денег тебе принесли эти обедни. Несомненно, много. Это доказывает лишний раз, что иностранцы щедрее наших прихожан. А ты, Желис, когда ты отслужишь обедню по австриякам, немцам, бельгийцам?

— Никогда, у меня единственное намерение — спасти души живущих в Кустоссе.

— Вот уж это ясно, по крайней мере. У каждого свои намерения.

Желис и Беранже обмениваются понимающими взглядами и в очередной раз идут помолиться под крестом, подальше от прозорливых глаз Будэ, подальше от глаз Асмодея, чей живой двойник бродит по подземельям под холмом.

Воскресенье Троицына дня 1897 года.

Беранже испытывает удовлетворение: весь мелкий люд Разеса стекается к церкви. Они прибывают из очень далеких мест. Даже те, кто живет на фермах, затерянных на краю коммуны, находятся уже в пути. Некоторые никогда не приходят на воскресную службу, но он всегда видит их во время крупных праздников. Им по природе чужды медитации, и они проявляют свое любопытство только к самым красочным службам.

Стоя на часах возле вестготского портика в ожидании епископа, Беранже видит, как люди медленно преодолевают последние метры подъема, ведущего в деревню. В нарядах для церемоний, надетых ради такого случая, они двигаются в правильном порядке и держась семьями: старики посередине, молодежь сзади и дети по бокам. Им сказали, что в церкви живет Дьявол, поэтому они по предписанию деревенского предсказателя надели медальоны с изображением святого Бенуа. Этот медальон помогает отвратить злой рок. А за неимением такового с собой, они повторяют «краткое слово Божье», которому их научили их предки. Беранже угадывает это по быстрому движению их губ. Он не может ничего сделать против этой защитительной молитвы, как и против деревенского предсказателя и колдуна. Может быть, они правы, так как в этой молитве говорится, кроме всего прочего, следующее:

…Là-bas, là-bas, il y a deux

passerelles

L’une est large, l’antre

étroite.

Les élus y passeront

Et les damnés ne pourront

pas[56].

Они проходят под портиком. Другие приходят на смену им и встречают жителей деревни, теть, дядь, братьев, сестер, произнося только самые нужные слова любви, прежде чем пройти в церковь, чтобы освободить себя от своих сомнений. Но Дьявол тут как тут. Местные жители не солгали. Оказываясь прямо перед ним, они ощущают, как их мужество глупо испаряется. Произносимые ими слова «Во имя Отца…» с трудом проходят сквозь горло, когда они со страхом обмакивают свои пальцы в кропильницу. И тогда им в голову приходят странные и ужасные видения, вместе с языками пламени, которые обвивают друг друга, рогами, клыками, жалами, когтями и клешнями. Устрашающий и полный ужасов мир демонов возникает перед ними; и их души, низвергнутые туда, горят в огне.

— Святая Богоматерь! — восклицает одна старая женщина, которая никогда еще не видела новую кропильницу, да так громко, что несколько уже собравшихся тут прихожан оборачиваются. Среди них Мари. Ощущая легко передающийся страх старухи, которая встала на колени рядом с ней и шепчет «краткое слово Божье», она подражает ей, крестясь десяток раз. Последние строчки она произносит со всем усердием, на которое только способна, со слезами на глазах и сердцем, колотящимся быстро и сильно:

Qui saura la parole de

Dieu

Trois fois par jour la dira,

Qui la sait et ne l’enseigne,

Qui l’entend dire et ne l’apprend

Le jour du Jugement

Souffrira un grand

tourment.

Mon Dieu faites-moi la

Grâce de bien vivre et

de bien mourir[57].

Успокоенная, она чувствует, как шепот вокруг начинает убаюкивать ее. Она стоит неподвижная и размякшая, как и ее соседка, старуха, которую теперь гипнотизируют бронзовые предметы на алтаре, с благоговением начищенные до блеска матерью Мари; как дети из хора, одуревшие от ожидания в пляшущем свете свечей; как святая Жермен, которая была бы на самом деле прекрасной, если бы действительно улыбалась.

Вдруг она настораживается. Монсеньор Бийар на подходе. Снаружи какой-то ребенок прокричал об этом. Шушуканье и приглушенный шепот прекращаются. Старуха выходит из оцепенения, выкручивает свою шею в направлении входной двери. Дети из хора стряхивают с себя пылинки и стоят в напряжении. Подталкиваемые любопытством люди, стоящие в задних рядах, выходят вперед и смешиваются с теми, кто предпочел ждать епископа перед папертью.

Беранже и Бийар снова встречаются. Они долго смотрят друг на друга в молчании, одновременно взволнованные и радостные, оба счастливые, потому что еще живы и невредимы после стольких лет рискованных приключений. Епископ шепчет:

— Мы победим.

Аббат ощущает, как негнущиеся пальцы епископа сжимают его руку. Бийар шевелит губами, словно хочет что-то добавить, но близость его секретаря мешает ему это сделать. Беранже кажется, что он заметил короткую вспышку страха в его глазах, под которыми видны круги. В них также читается беспокойство и ясность.

Маленькая паперть быстро заполняется шумной толпой, которая с нетерпением радостно встречает Бийара: епископ несет ответы на все их вопросы, вызванные опасениями и надеждами.

— Сейчас посмотрим, какую он скорчит рожу, увидев Дьявола, — говорит Сарда эскадрону республиканцев, сгрудившихся у дальней стены и исповедальни, между кропильницей и купелью.

Встречаемый песней во славу Бога, Бийар пересекает порог церкви и останавливается перед кропильницей. Слишком долго. Он нетороплив в своих движениях. Его взгляд привлекает не композиция из четырех ангелов, а Асмодей, хранитель Храма. Клянусь Христом! Какое различие с тем расплывчатым описанием, которое ему дал секретарь, прибывший в Ренн-ле-Шато с целью подготовки его визита. Уродливое лицо Бийара излучает жестокость, он в какой-то миг думает о том, чтобы попросить у Соньера тотчас же разбить это изображение. Но появляются дети из хора и отвлекают его внимание от кропильницы. Вслед за их белыми одеждами он движется к алтарю, вызывая при своем проходе шепот восхищения. И в толпе раздаются страстные вздохи, когда он благословляет собравшихся, прежде чем усесться в церемониальное кресло.

Чувство опьянения наполняет Мари. Ее голос становится громче, как и голоса других. Подобно разгорающемуся пожару, пение заставляет содрогаться своды нефа. Беранже ликует. Он вспоминает дырявую крышу, разбитый пол, гибкие и жирные тела крыс, скачущих между старыми статуями. Прошло двенадцать лет. И у него получилось.

Теперь он служит мессу при полном параде и повелевает верующим встать на колени, подняться, снова опуститься на колени, снова подняться… На своем месте монсеньор Бийар, с седыми волосами, торчащими из под митры, с влажными глазами, молится с усердием вместе со своим протеже. Беранже чувствует себя счастливым, крестится, преклоняет колено, вдыхает полной грудью ладан, снова поднимается, склоняется над Библией, читает строки из Евангелия от Луки, ласкает взглядом святых, крестный ход, фреску и изливает на склоненные головы слова, положенные в данной ситуации, без нажима, чуть-чуть с показной напыщенностью, чтобы насладиться своей властью. Когда он взбирается на кафедру, его голос снова усиливается и становится резким:

— В жизни христианина, в особенности для приходского пастора и для паствы, доверенной его заботам, нет более трогательного обстоятельства, чем визит епископа…

Головы медленно склоняются в знак согласия, поворачиваются к улыбающемуся епископу, потом возвращаются к Беранже. Аббат воспламеняется, восхваляет величие Бийара, прежде чем направить свой палец к толпе республиканцев:

— …Я видел несчастных, сбитых с толку вероломными советами, которые ожесточились против всех моих начинаний во имя прославления Бога и украшения его храма. В дни этого безрассудства все средства были хороши, даже насилие. К счастью, небеса наблюдали за этим, и само провидение расстроило их пагубные намерения…

Сарда делает скверный жест рукой и, кажется, начинает дрожать под воздействием взгляда Соньера. Аббат пронзает его глазами до самого затылка.

— Проклятый священник, — скрипит он зубами, — мы знаем твое провидение, это Дьявол.

— Тише, — говорит Закари, сидящий в последнем ряду, оборачиваясь к Сарда и поднимая кулак.

Сарда прижимается плотнее к исповедальне, позади Видаля, и пытается больше не слушать ставшую мягче речь своего врага.

— И так как я их прощаю всем своим сердцем… правильный путь… чуткое доверие… мир… источник утешения…

И далее следует описание приобретений и переделок в церкви, восхваление прихожан, потом выпад в сторону несознательных родителей, которые гонят своих детей на заводы. «Подлинные очаги аморальности и безбожия, где неминуемо погрязают добрые чувства и кроткие надежды, которые возлагал на них их пастор…» Эти слова заставляют улыбнуться немалое количество друзей Сарда, которые пытаются отыскать глазами кроткую надежду Соньера: Мари.

Наконец он подходит к заключительной части своей речи, заканчивая последнюю фразу широким жестом, предварительно адресовав Мари взгляд, которым он, казалось, хотел ее спросить: ну и каков я был?

Мари горда, красная от смущения. Еще чуть-чуть — и она бы встала и пошла к Беранже, чтобы звонко поцеловать его в щеку. Ее соседка поворачивает к ней свое сморщенное, как у ведьмы, лицо, в глазах ее мелькает лукавство. Она произносит:

— Тебе повезло, дочь моя.

— Мадам… Я не понимаю.

— Не красней, дурочка. Я прекрасно знаю, что ты его любишь, своего кюре. Найдется не одна такая, которая захотела бы быть на твоем месте.

Месса закончилась. Беранже принимает поздравления от одних, гневные и завистливые взгляды от других. Он стоит неподвижно у паперти, скрестив руки. Песнопения и ответ монсеньора Бийара на его речь все еще стоят гулом в его ушах, и он делает усилия, чтобы продолжить иллюзию этого праздника.

Освободившись от верующих, которые выказывают ему свое почтение, от детей, целующих его платье, епископ подходит к Соньеру. Он долго смотрит на него, потом снова изучает Асмодея. Ему бы хотелось знать, что их объединяет. Неужели аббат продал свою душу демону, после того как продал ее Сиону?

— У вас появилось больше уверенности с момента нашей последней встречи, и это не может не нравиться нам.

— Монсеньор слишком добр ко мне.

— А его аббат слишком амбициозен.

— Все, что было предпринято мною, было сделано для прославления Христа.

— И это? — говорит Бийар, указывая пальцем на кропильницу.

— Это зло, побежденное добром. Надпись «Этим знаком ты одержишь победу» очень хорошо указывает на это. А четыре ангела изображены здесь, чтобы раздавить Дьявола.

— А грифоны на основании, они по праву являются хранителями сокровищ? Так же, как и Асмодей?

— Нет.

— Мне кажется, что вы хотите ясным образом указать на существование сокровища всем тем, кто проявит любопытство.

— Вы ошибаетесь. Аббат Будэ и месье Йезоло, которые к нам присоединятся сегодня после полудня, смогут подтвердить обратное. Им-то вы доверяете?

— Конечно, они подчиняются напрямую Великому Магистру и… Молчите. Идет мой новый секретарь. Я ему совершенно не доверяю. Я подозреваю, что эта тварь служит монсеньору Кабриеру, нашему смертельному врагу.

Опять он. Беранже думает о человеке с волчьей головой, об иоаннитах, о папе, обо всех этих бешеных псах, которые не преминут вскоре снова появиться. Он победит их, даже если для этого ему придется заключить союз с Дьяволом из-под холма.

Глава 27

Кустосса, 1 ноября 1897 года.

Это мужчина маленького роста, ему около пятидесяти лет, он седовласый, лицо у него красное, налитое кровью, вероятно, из-за самогона, который он отхлебывает время от времени из фляжки. На протяжении всей второй половины дня он не сводит с деревенской церкви своих глаз очень чистого голубого цвета. Никто не пришел, чтобы сменить его. Он чертыхается, делает глоток, проводит языком по губам и возобновляет наблюдение с помощью бинокля.

Женщины, все время женщины. Большого роста, тучные, худые, молодые, много старух, можно подумать, что в этой дыре совсем нет мужчин, кроме этого священника. Они ходят взад и вперед по улицам, спешат в церковь или на кладбище с букетом или с цветочным горшком в руках.

Его спутники подъезжают со стороны Кастель Негр, он слышит их, ждет их. Но никто из них не собирается сменить его. Тогда мужчина снова продолжает невозмутимо наблюдать через бинокль за женщинами, одетыми во все черное. Все эти бабенки в трауре, топчущиеся вокруг могил, нагоняют на него тоску. Снова Желис появляется на пороге церкви, благословляя пару старух, высохших подобно виноградным лозам, которые позабыли посреди поля после того, как выдернули из земли.

— Правильно, — говорит наблюдатель пошловатым тоном. — Благословляй их, они только этого и ждут. Они от тебя чертовски балдеют, эти старые церковные шлюхи.

— Что происходит? — спрашивает кто-то у него за спиной.

— Нет, ничего особенного, — невнятно бормочет мужчина, убирая бинокль от глаз, в то время как на его правое плечо опускается резная трость.

Он мельком замечает волчью голову, лишь вскользь, но этого вполне достаточно, чтобы кровь застыла у него в жилах.

— Мне совсем не нравится слышать такого рода рассуждения, — продолжает тот, кто держит трость.

— Да это все сказано в шутку.

— Нельзя так шутить по поводу того, что касается Церкви. Если ты еще жив, так это потому, что Бог великодушен, а я совершенно не такой, как он. В следующий раз я прикажу отрезать тебе язык. Понятно?

— Да, месье.

А там, вдали, Желис снова входит в церковь. Праздник весьма утомителен. Священник усаживается на соломенный стул и подносит руку ко лбу. Он нехорошо себя чувствует и думает о том кошмаре, который снится ему каждую ночь. Как объяснить эти видения, которые повторяются с регулярными интервалами во время сна? Вот уже более трех недель это страшное наваждение не дает ему покоя. Как только он закрывает глаза, он ощущает, как его уносит вместе с чувством страха в мир насилия и смерти. Ему незнакомы ни действующие лица, ни место действия, но он осознает, что они на него ужасно сердиты, угрожают ему и преследуют его.

Может быть, ему следовало рассказать об этом Йезоло во время их последней встречи? Желис продолжает сидеть там еще в течение часа. Документы являются причиной всех этих проблем с нервами. Он пытается успокоить мозг и смотрит, как неф становится сумрачным и святые исчезают во мраке до тех пор, пока верующие не осветят их своими крошечными свечами. Он ощущает себя одряхлевшим. Ему уже скоро будет семьдесят один год. Вот почти уже сорок лет, как он живет здесь, увлекая за собой на путь искупления души живущих в этой милой его сердцу деревне.

— Вы не собираетесь пойти к себе домой сегодня вечером, отец мой? — спрашивает у него какая-то женщина.

— Да, конечно…

— Я вам принесу горячего супа.

— Спасибо, Мадлен.

— До скорой встречи, отец мой.

Священник, кажется, не слышит последних слов. Его подозрительность возвращается. С самого конца лета голова его полна мыслями о людях, подстерегающих его на подступах к деревне, об иоаннитах, пробирающихся ночью прямо в церковь. Встав со стула, он готовит алтарь к ночи, молится и возвращается к себе домой.

Горячий суп принесен, вино откупорено, хлеб нарезан. Он молится еще раз и благодарит Господа. Снаружи наступает ночь и поспешно гонит пугливых жителей в уголок к огню, а мертвые, как это случается каждый год в эту полночь, собираются выйти из своих могил и отправиться процессией вокруг деревни.

Один за другим огни вспыхивают в черной массе Кустоссы. Невысокий человек с биноклем покидает свое укрытие. Его фляга с самогоном пуста. Он зашвыривает ее в кусты, проводит рукой по пересохшему рту и, что-то бормоча, начинает прокладывать себе путь вперед, методично расчищая черными сапогами проход среди обильной растительности. Скала, под которой его ожидают сообщники, застыла в облаке тумана. Все вокруг безмолвно. Он вздрагивает, когда мужчина с тростью вдруг возникает прямо перед ним. Мужчина спрашивает у него с отсутствующим взглядом, прекратилось ли всякое движение в деревне. Он отвечает утвердительно: священник уже у себя, а поблизости от его дома нет ни одной собаки.

Они ждут еще около часа, потом мужчина с тростью повелевает:

— Момент настал, следуйте за мной.

Их пятеро. Добравшись до первых домов, тесно прижавшихся один к другому, они долго прислушиваются к столь хорошо знакомым звукам, которые слабо долетают до них: плачущий ребенок, женщина, убаюкивающая младенца песней, сальные смешки, звуки ссоры, мяуканье кошки… Потом сворачивают на сужающуюся улочку.

Величественная тень от церкви возвышается перед ними; мужчина с тростью делает знак головой самому высокому из шайки. Парень, на которого он указал, смотрит на церковь своими крошечными глазками, ненормально раздвинутыми в стороны от носа, вытаскивает из-за пояса нож, проносит лезвие перед своим лицом, как будто желая бросить вызов невидимому противнику, и отправляется мягкой поступью по направлению к колокольне.

Желис бродит по кухне, испытывая странное ощущение ожидания, ему кажется, что чего-то не хватает. Неужели он забыл выполнить что-то важное в церкви, спрашивает он себя, перебирая в памяти ритуальные действия перед дарохранительницей. Нет… Что происходит? Комната ему вдруг кажется ледяной. Осенняя сырость проникла через окно, которое он оставил по забывчивости открытым. Зима приближается. Ему бы стоило уйти на пенсию и удалиться в Каркассону, или в Нарбонну, или вернуться в свою родную деревню, в Вильсек, где он провел счастливое детство. Но нелегко покинуть Разес. Еще столько нерешенных вещей, и в этом краю есть некоторые ключи от тайны, которую ему хочется раскрыть.

«Нет, не сегодня вечером», — решительно говорит себе Желис, думая о документах, которые заставляют его бодрствовать почти до самого утра, опустошая голову и готовя к ставшему уже привычным кошмару.

Четверо мужчин догнали своего сообщника, посланного на разведку. Он все еще продолжает держать свой нож на уровне лица, готовый воспользоваться им против возможного неприятеля.

— Итак? — спрашивает мужчина с тростью.

— Он у себя.

— Пошли.

Мужчины колеблются в течение секунды. Мысль о том, чтобы сунуть свой нос к священнику, не вдохновляет их.

— Вы боитесь, — констатирует главарь, ударяя ладонью по волчьей голове на своей трости.

— Нет, — отвечают двое из них.

Их глаза сузились больше обычного. Они лгут. Он ангажировал очень странных компаньонов, и, однако, их прошлое не из легких; они способны на худшее. С презрительной улыбкой человек с тростью возглавляет группу и входит во двор дома.

Желис чувствует себя все хуже, его без конца преследуют вопросы. Он ищет спасения в молитвах. Он думает о Христе. Он думает о Беранже, о его прегрешениях, о своем грехе, об этом желании раскрыть правду, которое приведет его прямиком в ад. И теперь, из любви к Богу, сможет ли он обратить бег времени вспять, вернуться назад и стереть из памяти встречи с Соньером? Сможет ли он сделать вид, будто верит, что все сделанное на самом деле не было таковым? Надо было бы… Надо было бы сначала сжечь все бумаги, которые ему доверил священник из Ренн-ле-Шато, потом отправиться на несколько дней в Пиренеи. После пребывания в хижине одного из своих друзей-пастухов, затерянной в самой глубине необитаемой долины, не видя ни одно из этих лиц, несущих следы греха, ему бы удалось набраться достаточно сил, чтобы забыть эту историю, и он смог бы снова вернуться к истинной вере.

Его мысли внезапно прерываются. Необычный шум привлекает его внимание. Снаружи кто-то скребется. Желис приближается к окну и выглядывает через оконное стекло. На улице видны тени. С ошеломленным видом он делает несколько шагов назад. И в течение этого ужасного мига он чувствует, как сжимаются вес его внутренности.

— Документы, — говорит он вслух, устремляясь в другую комнату.

Дорожная сумка. Быстро взять ключ в ящике комода. У него нет времени, чтобы забрать их и бросить в огонь камина. Дверь в глубине открывается, и появляется какой-то мужчина. Едва лишь заметив его, Желис отступает на несколько шагов, удаляясь от сумки, и стоит, прислонившись спиной к стене. Он бледнее, чем мертвец.

У незнакомца в руке странная трость с набалдашником в виде резной волчьей головы. Глаза животного отбрасывают красные отблески, как будто это глаза живого зверя. Желис узнает этот предмет, Беранже описал его, давая ему одно из своих многочисленных предостережений.

Человек с волчьей головой.

Священник стоит ошеломленный, словно его нокаутировали, и не может ни продохнуть, ни сказать хоть слово. Он погружается все глубже в свои мысли, не слыша даже то, что ему говорит непрошеный гость:

— Добрый вечер, отец мой. Вы ожидали нашего визита, не правда ли? Вы не отвечаете? Ваше молчание можно расценивать как согласие. Значит, бесполезно терять наше время: дайте нам документы, которые ваш друг Соньер так предусмотрительно вам поручил. Ну же, аббат, вы проглотили свой язык? Где они?

Желис парализован. Другие мужчины бандитского вида входят к нему в дом, бросая взгляды повсюду. Словно хищники. Один из них, самый уродливый, с головой, словно ввинченной в плечи, со сломанным носом, держит нож и хрюкает от отвращения, обнюхивая остатки супа, стоящего на столе.

— Что будем с ним делать? — спрашивает он у старшего, тыкая своим ножом в направлении Желиса.

— В данный момент ничего. Дадим ему тридцать секунд на размышление.

Если бы он тогда убежал через окно, когда увидел их на улице, все было бы проще. Он бы укрылся и забаррикадировался у своего соседа, у которого есть охотничьи ружья. Но он не сделал этого. Он говорит себе, делая усилие, чтобы выдержать взгляд мертвых глаз человека с волчьей головой, что, может быть, есть один выход.

— У меня есть деньги: семьсот франков золотом и купюрами. Возьмите их и оставьте меня в покое.

— Вы только послушайте, — иронизирует главарь. — Месье кюре предлагает нам семьсот франков золотом и купюрами. Вот уж достойная награда за наши усилия.

Остальные ухмыляются. Тот, который играет с ножом, подскакивает к Желису и приставляет ему лезвие к шее.

— Я думаю, что ты говоришь не о той захоронке, папаша. То, что нам надо, это бумаги, простые бумаги. Как раз то, что поможет нам напасть на след некоего сокровища. Ты улавливаешь то, что я хочу сказать?

— Нет.

— Ты упрямишься, голубчик.

— Тридцать секунд истекли, — резко говорит главарь, постукивая по плечу человека с ножом своей тростью. — Обыщите этот дом.

— Что касается меня, то я начну с дорожной сумки, — говорит человек небольшого роста, который провел весь день, наблюдая за деревней в бинокль.

— Нет! — кричит Желис, вставая между ним и крошечным столом, на котором находится дорожная сумка.

— Неужели нам повезет найти так быстро то, что мы ищем, — шелестит губами человек с тростью. — Откройте ее.

— Она закрыта на ключ, — говорит с яростью человек невысокого роста.

Набравшись храбрости, Желис пытается оттолкнуть его. Вцепившись в края куртки и вытаращив глаза от усилия, ему удается приподнять противника. Напрасные старания. Его грубо оттаскивают в сторону и волокут на кухню. Побежденный, он больше не сопротивляется.

«Я проиграл… Прости меня, Беранже… Нас предали…»

Перед ним возникает лицо его племянника[58]. Должно быть, в поисках денег это отродье продало его. У него нет больше времени думать об этом. Человек с ножом держит его за руки. Другой, очень юный, своими чертами больше напоминающий женщину, берет одну из подставок для дров у камина и сильно бьет ею Желиса по лбу.

Желис даже не успевает закричать. Смерть приходит мгновенно. Он повисает на руках у человека с ножом.

— Осторожно, кровь.

— Он мертв, его сердце больше не бьется.

— Документы у меня.

— Уходим.

— Еще минутку. Я еще не совсем закончил, — говорит мужчина с волчьей головой, зажигая сигарету.

Он делает несколько затяжек и бросает окурок в камин, потом, вытащив из кармана футляр с сигаретной бумагой марки «Царь» и карандаш, торопливо пишет на одном из листков: «Viva Angelina». Потом он кладет эту записку рядом с трупом.

— Это косвенная улика для нашего друга Соньера.

— Пошли же, — беспокоится один из мужчин.

— Еще одна последняя вещь. Помогите мне перенести его в центр комнаты.

Двое мужчин бросаются к Желису, осторожно поднимают его и переносят в указанное место. Тогда человек с волчьей головой шепчет короткую молитву и складывает руки аббата на груди, скрещивая их на сердце, в соответствии с каким-то ритуалом, который совершенно ускальзывает от понимания этих грубых животных, начинающих проявлять нетерпение.

— Теперь мы можем уходить, — говорит человек с волчьей головой.

Они покидают пасторский дом и исчезают в темноте, беззвучно скользя подошвами сапог по земле. Их главарь сжимает свою трость и документы. Отныне ничто не может его остановить. Предназначенный для исполнения главной задачи, которая подвергает опасности не только его жизнь и будущее, но также и существование и будущее Церкви, Папы и человечества, он весь стремится к единственной цели своего существования: найти Ковчег Завета.

Беранже оценивает лицемерие этих зевак, собравшихся со всех четырех сторон света. Они пришли, чтобы насладиться скандалом, который обрушился на Кустоссу. Преследуя по пятам следователя Раймона Жана и журналистов из Парижа, они отправились даже на кладбище в надежде узнать чуть больше об убийстве аббата Желиса.

Главный викарий, монсеньор Кантегриль, склоняется над гробом из светлой древесины и шепчет слова про «бедных духом», «грех», «прощение», потом сравнивает отца Желиса с Симоном Петром, забрасывающим свои сети в глубокие воды озера Генезарет, иначе называемого морем Галилеевым.

Дети плачут. Женщины плачут. Муниципальный совет плачет. Все крестятся со странным рвением, когда главный викарий освящает гроб. Первым в очереди из священников, облаченных во все черное и пришедших проводить в последний путь своего друга, Беранже тоже освящает гроб. Будэ, Тиссэйр из Арка, Кальвэ из Куизы, Габель из Люк-сюр-Од и другие следуют его примеру. Не испытывающие никаких чувств могильщики ожидают команды главного викария. Тот наконец дает знак головой. Они опускают гроб в яму Веревки издают скрип. Толпа приходит в движение, делает шаг вперед и тихим голосом комментирует:

— Бедный кюре.

— Ба! Да он был стар. Он уже отжил свое.

— Но быть убитым в его возрасте, да еще будучи священником, вы отдаете себе отчет?

— Это ужасное святотатство.

— Кажется, что следователь приказал задержать его племянника.

— Мерзавец! Это меня не удивляет. Это он, будьте уверены.

— Весь в долгах, как в шелках. Он никогда не мог из них выбраться. Да еще осмелился прийти, чтобы обворовать своего дядюшку.

— Я надеюсь, что они отрубят ему голову.

— Поговаривают, что нашему славному кюре проломили череп.

— Да, какой ужас! Повсюду кровь.

— Его призрак вернется. Говорят, что они всегда возвращаются, чтобы отомстить живым.

Говорят. Говорят, говорят… Гул голосов усиливается. Священника, кажется, пытали кочергой, ему вырвали глаза… Беранже слышит обрывки фраз. Ему бы сейчас хотелось быть в другом месте. Подальше от этой толпы, которой так не хватает гнусных сенсаций. Некоторых из них самих следовало бы отправить в яму. Однако он остается бесстрастным, думая о теле своего друга, которое скоро станет гнить, разлагаться и превратится в пыль.

— Желис, прости меня, — шепчет он.

Он чувствует на себе ответственность за его смерть. Человек умер из-за него, был убит вместо него. Бросая вызов, ему хотелось бы громко прокричать Богу, что он здесь, живой, стоит у подножия горы, и нужно уничтожить его и всех тех людей, которых привлекает заколдованный холм.

«Почему я еще живой?»

Вереницы мужчин и женщин проходят мимо ямы. Некоторые знакомые Беранже отваживаются заговорить с ним, когда оказываются рядом. Он им вежливо отвечает, сохраняя серьезный вид и не отводя своего взгляда от Ренн-ле-Шато, взгромоздившегося на синем горбе проклятого холма.

В свою очередь, следователь стоит в вызывающей позе у края могилы и мрачно рассматривает гроб, прежде чем обратить внимание на лица пришедших. След тревоги во взгляде пастуха, на лице торговца прохладительными напитками видны признаки страха, губы плотника слегка подрагивают, мельник моргает глазами, целая группа погонщиков стоит, понуро опустив головы, все неподвижны… Они все замерли, им так же тревожно, как и преступникам, которые ожидают, что их вот-вот схватят. Поди знай, с этими следователями. Они всех подозревают, эти люди.

Следователь резко разворачивается и приближается к аббатам. В его круглом лице есть что-то хитроватое. Проницательные глаза пристально изучают каждого священника. Он останавливается перед Будэ и говорит совершенно неуместным тоном:

— Что за люди! Вы не представляете себе, отец мой, как трудно мне приходится с этими крестьянами. Одни подозрительнее других, и агрессивные вдобавок, я могу обвинить четверть из них в оскорблении представителя судебной власти. Следствие по этому делу сразу же обещает быть трудным.

— У вас есть племянник.

— У меня есть племянник, как вы говорите, но я предпочел бы задержать настоящих убийц и узнать мотивы преступления.

— У вас нет мотива преступления?

— Деньги остались нетронутыми. Одна лишь дорожная сумка была вскрыта. Я задаю себе вопрос о том, что же такое в ней лежало.

Следователь умолкает, смотрит на яму, проходящих мимо людей, Будэ, Соньера. Через весь его лоб проходит большая морщина, на виске видно, как пульсирует синяя вена.

— Вы были друзьями, я полагаю? — обращается он внезапно к Беранже.

— Да. Это был самый приятный из всех людей, всегда готовый оказать услугу, всегда улыбающийся, живущий только ради того, чтобы выполнить свою миссию пастора. Он часто приходил ко мне, делился своим огромным опытом, давал советы.

— Это был ваш исповедник?

— Нет.

— Я его исповедник, — вмешивается Будэ.

— Вот как, продолжайте, прошу вас.

— О! Вы знаете, мне нечего вам сказать. Мы жили с ним в совершенной гармонии. Когда я говорю «мы», я говорю о других священниках из округа Куизы. Это правда, я теряю дорогого мне человека, настоящего друга, того, кто принес мне много моральной поддержки в этом краю, населенном нехристями.

Беранже крестится. Следователь оставляет его в покое. Могильщики плюют себе на руки, берутся за лопаты и начинают насыпать землю на гроб. Моргая глазами, подняв руку в беспомощном жесте, следователь пожимает плечами.

— Ну да ладно, мы никогда не узнаем его секрет. Еще одна вещь: у вас нет никакой мысли по поводу того, что могут означать слова: «Viva Angelina»?

— Ни малейшей.

— Я так и думал; в них нет ничего христианского, а звучат они скорее по-революционному. До скорого свидания, отец мой.

— До свидания, месье следователь. Да хранит вас Бог.

Будэ бросает резкий взгляд в направлении удаляющегося следователя.

— Он что-то подозревает…

— Я отомщу за Желиса! — сердито говорит Соньер.

— Ты сумасшедший! Это дело Сиона.

— Я отомщу за него, — еще раз утвердительно говорит Беранже глухим голосом.

Глава 28

Серые, холодные, влажные дни давят все больше и больше. Они следуют чередой, похожие друг на друга, едва ли светлее ночей, которые их разделяют, едва ли менее печальные, чем день похорон аббата из Кустоссы. Беранже проводит службы, наведывается с визитами к Будэ и Йезоло, проводит целые дни вместе с Ботом, охотится за дичью, испытывая ярость в чреве своем. Его яростное желание отомстить подталкивается все сильнее инертностью Сиона и осторожными действиями невидимых иоаннитов. Он готов пойти на все при любом появлении одних или других. А пока он закусил удила в ожидании, находя себе слабое утешение в объятиях Мари и в чтении писем Эммы. Певица побывала в Лондоне, в Бейруте. В настоящий момент она имеет огромный успех, принимая участие в постановке «Сафо» в Париже. По ночам Беранже часто пробегает глазами по строчкам, написанным этим размашистым наклонным почерком, но он не находит ни в чем настоящего успокоения, как если бы слова увлекали его еще дальше от Эммы, изолируя посреди заснеженного Разеса.

Ждать. Но кого? Но что? Какая-нибудь молитва иногда оказывает чудесное воздействие, дает надежду, подстегивает храбрость. Она поддерживает верующего в моменты духовных терзаний… Но он молится плохо. Ему трудно в состоянии смятения придать своим молитвам оттенок любви.

День уже занялся. Что делать? Он наблюдает за Мари и ее матерью, которые плетут пеньку, за огнем в камине, смотрит на мешки с лущеными фасолью и горохом, на консервы, составленные стопками на стеллажах, на картофель в ящиках, на сушеную треску, на кукурузу, на окорока из ветчины, на бутылки с вином и с керосином, на бутыли с маслом, на поленья, на хворост… Все было заготовлено впрок, чтобы выдержать долгую осаду зимы. Кладовая битком забита провиантом. Больше выходить на улицу нет надобности.

— С меня довольно, — говорит он вдруг обеим женщинам.

Они смотрят на него с удивлением и беспокойством. Мари произносит тихим голосом угрозу, которую она не осмеливается прокричать в присутствии своей матери. В то же самое время Беранже наблюдает за губами своей любовницы, чтобы уловить на лету первые горькие слова, которые прозвучат как эхо далекой распри. Он не понимает того, что она шепчет. Случая поругаться ему опять не представилось.

— Мне надоело сидеть взаперти, — продолжает он, отрывая тряпку, которой забито отверстие около входной двери.

Тотчас же мать Мари оставляет свое занятие, подходит к нему, садится на корточки, берет тряпку и вставляет ее на место, сердито приговаривая при этом:

— Col barrar les troucs al lop-garon[59].

— Опять этот ваш волк-оборотень! Ну, когда же вы прекратите верить в эти глупости — в ведьм, вампиров, привидения и в Гаррамоду, в эту страшилку.

— Когда вы уберете Дьявола из церкви. Это он привлекает в деревню всю эту нечисть.

— Вы видели кого-нибудь из них?

— Да.

— И где?

— А это вас не касается.

— Безумная старуха.

— Беранже! — вскрикивает Мари.

Ее прекрасное лицо принимает растерянный вид. Испуганная только что услышанным, она устремляется к своей и целует в висок, беря ее в свои объятия.

— Ничего страшного, мама. Он совсем не думает так, как говорит… Не плачь, мама. Ты знаешь, он сам не свой после смерти этого славного Желиса… Ну же, иди присядь.

Испытывая чувство горечи и стыда, Беранже выходит, хлопая дверью. Резкий холод начинает щипать ему лицо. Ледяной воздух сковывает ему горло. Небо, расчищаемое южным ветром, кажется наполненным блестящими кристаллами. Куда идти? Он обходит вокруг хлевов и риг, в которых мужчины вытачивают рукоятки к вилам, оснащают удила, чинят грабли или затачивают инструмент, продолжая выпивать и дискутировать. У Закари он, в конце концов, соглашается выпить стаканчик первача, но сердце у него не лежит к этому. Ему необходим простор, новые горизонты, действия, приключения.

— Что с вами, отец мой? — спрашивает Закари, внимательно изучая Беранже, словно пытаясь прочитать его мысли.

— Что со мной?

— Да… Вы изменились в последнее время.

— Я себя очень хорошо чувствую, — отвечает сухо Беранже.

Закари качает головой и заново принимается за работу. Его мозолистые руки пробегают по подметке башмака, который он чинит. Он вытаскивает ржавые guinhassons[60] и складывает их в коробку.

— Пусть Бог развеселит нас, — говорит он аббату, наполняя ему второй стакан.

— Это твой алкоголь развеселит меня.

— Это одно и то же, — улыбается Закари, пододвигая бутыль с самогоном поближе к гостю.

С горящим лицом и ватными ногами Беранже удаляется от деревни. Прямо перед ним вместе с кустами, деревьями и скалами дорога опасно раскачивается между откосами и оврагами. У Закари нелегкая рука. Сколько стаканов он ему налил? Десять, больше? Священник шатается, хватается за ветку, чтобы удержаться, и начинает, мямля, распевать на местном наречии следующее прошение, которое он обычно считал глупым:

— …Пусть Бог сделает ему много добра и не причинит зла. И пусть Бог даст нам женщин, которые рожают детей, коз, которые рожают козлят, овец, которые ягнятся, коров, которые телятся, кобыл, которые жеребятся, кошек, которые котятся, крыс, которые приносят крысят, и не причинит нам зла, а сделает много добра.

И он продолжает так, направляя, сам не осознавая того, свои стопы к Ренн-ле-Бэн, не ощущая холода, который принялся уже за его ступни и кисти рук.

— Что это он такое рассказывает?

— Гм!.. Я думаю, что он говорит: коровы, которые приносят крысят, крысы, которые телятся…

— Вы уверены в этом?

Будэ напрягает слух, чтобы уловить слова, слетающие с губ Беранже.

— Да, женщины, которые жеребятся, кошки, которые зачинают детей.

— Беранже, друг мой.

Илья тоже склоняется над аббатом из Ренн-ле-Шато. Вытянувшись на кровати Будэ, Беранже бредит. Два охотника обнаружили его лежащим в снегу под скалой Бару. Они доставили его сюда. Будэ прикусывает язык. Ему страшно снова оказаться одному лицом к лицу с заколдованной скалой. Он не ощущает в себе сил, чтобы продолжить без помощи Соньера. Этот неискоренимый страх становится заметным на его взволнованном лице, покрытом тонкой пленкой пота.

— Удастся ли ему выкарабкаться?

— Конечно, он достаточно силен, — улыбается Илья.

— Я сейчас же предупрежу врача.

— Ничего не делайте, я займусь им сам.

Успокаивая жестом нетерпеливость Будэ, Илья покидает изголовье Беранже, удаляется на несколько минут из комнаты, потом снова появляется вместе с кожаным саквояжем в руке.

— У меня здесь есть все необходимое, чтобы быстро поставить его на ноги, — говорит он, вытаскивая какую-то склянку из такой своеобразной аптечки, наполненной — у Будэ хватает времени разглядеть мельком содержимое, прежде чем Илья закроет ее — бутылками и странными предметами.

— Пей, — нежно шепчет он Беранже, поднося горлышко небольшого сосуда к его губам.

— Я пью… Закари… Я пью… За здоровье твоей скотины.

Илья выливает содержимое склянки. Через несколько минут он ощущает своими пальцами, как тело аббата расслабляется. Жар тотчас спадает с неслыханной быстротой. Прикасаясь ко лбу Соньера, Будэ радуется этому и проявляет беспокойство:

— Вот и прекрасно, по что вы дали ему выпить?

— Лекарство моего собственного приготовления.

— Это очевидно, но что это такое?

— Чтобы приготовить его, нужно присоединить к качествам знатока качества праведника. Я боюсь, что вы окажетесь не в состоянии понять его формулу.

Будэ уже слышал эту фразу, но на иврите, во время одного из сеансов посвящения в Сион: Kho’kh m, качества ученого, и Tsaddiq, праведника. Этот еврей обвораживает его. Он не любит Илью, но покорен его могуществом. В этот момент он принимает его превосходство над этим миром и над другими.

Снова наступила тишина. Каждый из них погружен в свои мысли. Однако мысли Ильи остаются такими, какими они стали с момента прибытия Соньера: гнездом, в котором примостились всякого рода противоположные чувства, где ревность и ненависть соседствуют с жалостью и нежностью, а Бог и Дьявол ведут между собой беспощадную войну. Это мысли его друга, которые он позаимствовал, чтобы дать тому облегчение.

Тусклый день просачивается постепенно в комнату. Теперь Беранже различает тазик и кувшин, поставленные на круглом столике у изножья кровати. Он долго и пристально смотрит на них, словно пытается уцепиться за их реальность. Очень быстро он узнает место, где находится: скромная комната Будэ с сотнями книг на обеих стенах. Он вздрагивает и снова вспоминает о своем безумном марше по снегу, по крайней мере, о том, как он, качаясь, вышел из деревни, когда его сознание было еще достаточно ясным. Как он добрался сюда? Приподнимаясь с трудом на один локоть, Соньер пытается выбраться из кровати, но тотчас же падает в изнеможении от проделанного усилия. Когда он снова открывает глаза, Илья стоит уже рядом, держа его руку в своей.

— Это не очень разумно, друг мой.

— Что со мной произошло?

— Тебя обнаружили без сознания в горах. Ты был мертвецки пьян и окоченел от холода. Прими это, и ты почти мгновенно снова обретешь свои силы.

Илья протягивает ему новую склянку уродливой формы, полную зеленоватой густой жидкости; Беранже, не раздумывая, подносит ее к своим губам. Ужасный вкус клубники и гнилых ракушек заполняет его рот. Пока он гримасничает, проглатывая эликсир, он чувствует, как в груди разрастается горячий комок и распространяется но всему телу, во всех членах, достигая кончиков одеревеневших пальцев. Он выпрямляется и слышит где-то недалеко от себя привычный гул большого числа голосов: люди, которые молятся сообща в церкви. Месса.

— Но который сейчас час?

— Время воскресной обедни с певчими, ты проспал тридцать часов.

— Что?

— Не беспокойся, мы послали предупредить Мари. Официально ты проводишь три дня у Будэ…

— Черт бы побрал этот алкоголь!

— Для того чтобы пить, нужна причина; мне прекрасно известно, что ты хотел бы находиться в другом месте. Ты не изменился: я прозондировал твои мысли, пока ты находился в бреду. Нет, ты ничего не потерял из своей силы, из своего желания победить, из своего желания добиться успеха, из своего стремления померяться силами с превосходящими тебя по мощи сущностями.

Беранже хватает Илью за руку и сжимает ее очень сильно.

— Раз ты видел, стало быть, ты знаешь, чего я жду от тебя. — Да.

Это что-то вроде мгновенного согласия, данного всем его существом, которое заставляет его ухватиться за возможность, предоставляемую ему Соньером: беспощадная война вплоть до того дня, пока не будет найден Ковчег, война против посланцев Папы… И против братьев из Приората.

Немного позже, когда Будэ призвали к изголовью какого-то умирающего, Илья и Беранже, расположившись в его кабинете, чувствуют себя решительно готовыми к тому, чтобы нанести свой первый удар.

— С кого мы начнем? — спрашивает Илья тихим голосом, хотя ответ ему уже известен.

— С человека с волчьей головой.

Тогда Илья разжимает руку на груди, и на ладони появляется красный шестиугольный камень с выгравированными на нем древнееврейскими знаками на обеих сторонах. Камень улавливает дневной свет и задерживает его в себе. Он привлекает взгляд Беранже и притягивает его к своей сердцевине. Драгоценный камень заряжен электричеством. В самой глубине, позади огненных отблесков, дрожит звезда, золотое солнце; и Беранже задумывается о символе бесконечности, о первичной энергии, о власти, о славе, о знании. Потом лучи этого крошечного светила заполняют всю комнату и сгущаются, чтобы образовать последовательность видений: какой-то город, море, суровое лицо с холодными глазами.

— Это он! — вскрикивает Беранже.

— Камень Хевеля нашел его, он в Марселе. Теперь мы сможем скоро отомстить за Желиса.

— Когда мы отправляемся?

— Мне необходимо время для того, чтобы войти в контакт с людьми из моего народа, проживающими там. Нам потребуется поддержка. Когда это будет сделано, мы отправимся в путь.

Глава 29

4 августа 1898 года, Марсель.

На улице светит солнце, и рынок шумит во всю. С верха дома Ковенберг-Суссан, где они нашли убежище, облокотившись на подоконник своей комнаты, Беранже слушает призывы торговцев, которые заполняют улицу, словно поток. Что же заставляет их так кричать? Можно подумать, что они хотят всполошить население квартала Аккуль и холма Сен-Лоран.

Держа свой драгоценный саквояж на ремне через плечо, Илья заходит за Беранже, и они выходят на улицу, следуя за с пестрой толпой. Квартал, усеянный живописными прилавками, подмостками, тентами и двуколками, разделяется на области резкой, внезапной тени и на прямоугольники ослепляющего света. Это час, когда слышны повторяющиеся окрики, ругательства, сильный смех, когда пьют анисовку со льдом и абсент такого же зеленого цвета, как и вода в небольших бухточках Марселя, когда можно повстречать девушек с кожей медного цвета, которые направляются неизвестно куда со своими плетеными корзинками, одетыми на руку, и ленточками в волосах.

Получив необходимые сведения у своих друзей, Илья смог определить места, которые часто посещают иоанниты. Странным образом камень Хевеля оказался абсолютно бесполезным для него с тех пор, как они прибыли в Марсель. Уверенные в полученных сведениях, Беранже и Илья направляются каждый день в одни и те же места: аббатство Сен-Виктор, на площадь Ленш и в порт, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию у своих врагов.

— Куда мы идем? — спрашивает Беранже.

— В порт.

— Будет ли, в конце концов, удача на нашей стороне?

— Именно сегодня все должно решиться, у меня было видение; будем осторожны.

— Я не смогу бесконечно проявлять осторожность, — с мрачным видом замечает аббат.

Беранже поджимает губы. Горестно он оценивает всю свою беспомощность, которая мешает различать то, что так хорошо видит его друг. Илья двигается уже где-то в их ближайшем будущем. И хотя он и не позволяет себе знать с точностью, как будут разворачиваться действия, его наука неминуемо ведет их к врагу Закончилась охота за тенями. Закончилось ожидание. Их где-то подстерегают. Их пытаются каким-нибудь способом заманить в западню. Может быть, это вот тог мужчина, который, кажется, преследует их уже в течение нескольких минут? Беранже спрашивает Илью взглядом, по тот ничего не заметил. Ему жарко. Он идет с трудом. Солнце ослепляет Илью, его движения стали медленнее, но решительнее, показывая, что он прекрасно осознает тот мир, который его окружает. До него доносится какофония чужих городских мыслей. Жизнь, бесконечная борьба за выживание в этом диком мире. Каждый борется за свое жизненное пространство. Город во всем своем безобразии и великолепии, плотоядный и великодушный, скрытный и открытый, вместе со своими бандитами и ремесленниками, шлюхами и солдатами, попрошайками и именитыми гражданами, с тысячами своих жизней, пляшущими в этом бешеном хороводе вокруг холма, на котором расположен собор Бонн-Мэр. Он не в состоянии узнать, кто враг, а кто друг. Слишком много противоречивых ощущений нахлынуло на него из окружающих домов.

Оба собрата углубляются в узкие и грязные улицы, где оголенные женщины не сводят с них глаз, подмигивают, говорят тихим голосом, чтобы поведать о самых простых любовных вещах. Но друзья удаляются, даже не посмотрев на них.

Порт. День за днем Беранже открывает его для себя снова с одним и тем же удивлением. Гладкий и маслянистый бассейн, усеянный множеством разноцветных лодочек, кораблей всех размеров, обломков судов, усеянные народом набережные, где рыбаки чинят свои порванные сети, а дети со вшами дразнят дамочек под зонтиками от солнца, запах рыбы и вонь канализации, которая поднимается к носу и вызывает тошноту. Илья увлекает Беранже к торговому порту. Постепенно толпа редеет, прогуливающиеся люди исчезают, дети оставляют эту новую территорию морякам и чайкам.

Илья внезапно останавливается.

— Осторожно!

— Что случилось?

— За нами наблюдают.

— Кто? Где?

Беранже озирается по сторонам, обходит вытащенную из воды лодку и возвращается к другу с разочарованным видом. Тот поднимает к нему глаза, эти глаза, которые выглядят словно лужицы черного огня на фоне полупрозрачной бледноты его толстого круглого лица.

— Илья, ответь мне, где?

— Вон там, — шепчет он, показывая ему на барак, сколоченный из досок, сбоку от которого возвышается гора из бочек, в двухстах метрах от них.

Беранже тщетно пытается разглядеть кого-нибудь. Никого не видно. Однако через некоторое время он различает какую-то тень позади грязного стекла барака. Аббат щурит свои глаза.

— Я вижу его! — внезапно вскрикивает он и бежит к бараку.

— Беранже, вернись!

Беранже не обращает внимания на призыв Ильи и продолжает бежать, прикидывая время и расстояние. Он может добраться до барака прежде, чем тот, кто находится внутри, осознает грозящую ему опасность. Он может застигнуть его врасплох. Он должен попробовать.

Соньер перепрыгивает через бочку и обегает вокруг халупу, на фронтоне которой написаны краской жирные черные буквы: «Склад № 3». Дверь раскрыта. Какой-то старик сидит на ящике. Его дрожащие руки очищают луковицу. Перед ним четыре помидорины мокнут в помятой кастрюле с водой. Вокруг него лежат весла, рули, якоря, крюки, канаты…

— Он ушел, — говорит старик, откусывая кусок от луковицы. — Он велел мне передать тебе: «Viva Angelina».

— Кто «он»? — спрашивает Беранже, тряся старика, кожа у которого такая же морщинистая, как высохшая без воды земля.

— Матерь Божья, прекрати! Разве же я знаю? Он пришел сюда, дал мне десять франков и снова ушел. Что же до меня, то я живу здесь, сторожу инвентарь, рыбачу и сплю, точка.

Беранже отпускает его. Эта старая развалина не сможет помочь ему. Что делать? Он принимается крутиться на месте и искать хоть какую-нибудь зацепку, потом направляется к оконцу, за которым стоял шпион. В этот момент старик бесшумно выпрямляется. Его тонкий рот раскрывается в жестокой улыбке. За секунду он теряет обманчивый внешний вид славного старика с юга Франции. Какое-то позвякивание сопровождает его движения, он вытаскивает из своих лохмотьев железный крюк, прикрепленный к короткой цепи.

— Как он выглядел? — спрашивает Беранже, не оборачиваясь, продолжая искать глазами Илью на набережной.

— Как и все молодые люди сегодня — немного чокнутый, с перстнями на пальцах, — отвечает старик, бесшумно раскачивая цепь с крюком.

Что это за свист? Внезапно интуиция подсказывает Беранже, что ему грозит опасность. Все его тело целиком сжимается перед резким броском. Он кидается вбок в тот момент, когда старик атакует его. Крюк разбивает стекло в оконце.

— Я тебе сейчас голову оторву, кюре.

— Дьявол, ты что, меня знаешь?

— Ты напрасно нацепил гражданскую одежду, сразу видно, кто ты есть.

Беранже уклоняется от нового нападения и прыгает в середину узкого пространства, завладевая веслом. И именно тогда раздается оглушающий, нереальный, как будто возникший ниоткуда голос:

— Aq-Mebasim!

Беранже кажется, что он услышал именно эти слова; старик хватается своей рукой за сердце, потом валится оземь.

— Все кончено.

— Илья… Этот голос… Это ты?

— Это был я и не я, — отвечает Илья, пряча какой-то прямоугольный предмет в свой саквояж.

— Уходим, он был не один. Другой где-то недалеко. Надо его обнаружить.

Они выходят со склада и закрывают за собой дверь. Все спокойно. Голос никого не привлек сюда.

— Туда, — указывает Илья рукой.

Напоминающее одновременно стройку и кладбище нагромождение корпусов различных суденышек загораживает горизонт. Они входят туда, пробираясь между форштевнями и ахтерштевнями. Лодки, баржи, шлюпки, парусники, одни из них источены червями или пробиты, другие отшлифованы и кое-как залатаны, ожидают своей смерти или выхода в море. Не видно и следа разыскиваемого ими человека. Илья отрицательно мотает головой. Они идут дальше. Под огромным черным корпусом судна, поставленного в сухой док, конопатчики готовят паклю и гудрон. Беранже и Илья останавливаются, глядя на них сверху.

— Он где-то рядом, — внезапно шепчет Илья.

— Но как тебе это удается? Я ничего не вижу.

— Я улавливаю его мысли… Я не могу объяснить тебе, как мне это удается. Это дар, которым мы все обладаем; достаточно только развить его. Иногда на это требуется достаточно много времени… Да, он там.

Они выжидают еще немного. Полдень, раздается свисток; в несколько секунд конопатчики исчезают под подпорками и оказываются на другой стороне стройки.

— Пошли туда! — говорит Илья.

Они проходят по мосткам из досок и поднимаются на корабль. Это парусник с паровым двигателем. В его палубе во многих местах проделаны отверстия, и в разверзшиеся дыры, где свисают пеньковые тросы и канаты на роликах, спущены лестницы.

— Ниже… Он ниже, — выдыхает Илья, прикасаясь к Беранже ледяной рукой.

— Подожди меня здесь.

Беранже хватается за ведущие опоры лестницы и соскальзывает в трюм корабля. Ему кажется, что он тонет в этой горячей тени. Илья следует за ним.

— Ты упрямый, — вздыхает Беранже.

— Я не хочу, чтобы ты умер самым непристойным образом на дне трюма вместе с крысами в качестве единственных спутников. Без меня все, что ты сможешь сделать, — это защититься при помощи мотков пакли. У каждого из нас свое оружие: он вооружен револьвером, у тебя есть кулаки, а я владею магией.

Беранже не слушает его. Все его внимание привлечено бездной, открывающейся перед ними. В течение одной или двух минут он ничего не различает, потом его глаза привыкают к мраку. Машинное отделение находится прямо перед ними. На трубах котлов сидят крысы, которые наблюдают за ними своими черными блестящими глазками.

— Позволь мне заняться им, — говорит Илья странным голосом.

— Даже не думай об этом!

— Замолчи и расслабься, — продолжает Илья, кладя руки на лоб и виски своего друга.

Это странно. Что-то происходит. Он ощущает на своем лице покалывания. Беранже чувствует, что с ним происходят изменения. Это словно… Нет, он не может этого объяснить. Он участвует в необычном эксперименте, связанном с чувственными ощущениями: он видит, он слышит, вдыхает совершенно новые для себя вещи, в то время как другие, к которым он привык, принимают гигантские пропорции.

— Ну, как? — спрашивает Илья.

— Ты меня наделяешь фантастическими свойствами.

— Досадно, что ты можешь обладать ими, только пока я держу свои руки на тебе. На самом деле ты улавливаешь то, что улавливаю я, ощущаешь то, что я ощущаю. Видишь ли ты его?

— Да, он спрятался сзади за котлом в тридцати метрах отсюда.

— Это так. И этого достаточно, чтобы действовать.

С этими словами он отпускает голову Беранже и начинает рыться в своем саквояже. Он вынимает из него квадратный предмет, который он уже использовал в бараке.

Вокруг Беранже начинает сгущаться неумолимая ночь, и им овладевает беспомощность, приковывая к месту. Однако он находится достаточно близко от Ильи, чтобы разглядеть предмет, который тот держит на уровне своих глаз.

— Нет, Илья, я хочу заполучить его живым.

— Он будет у тебя живым. Осторожно…

И тогда Беранже слышит его. Илья с помощью своих возможностей уловил шум раньше и даже предвосхитил его, укрывшись за балкой. Раздается выстрел. Пуля свистит мимо их ушей и теряется где-то во внутренностях корабля. Беранже ищет какое-нибудь оружие. Одного взгляда Ильи становится достаточно, чтобы понять, что это бесполезно. Почти тотчас же далекое рычание, едва уловимое на слух, раздается приблизительно в том месте, где находится стрелок.

— Что происходит? — обеспокоено говорит Беранже.

Находясь в состоянии крайней концентрации, Илья не отвечает. Беранже чувствует, как у него волосы на голове встают дыбом. Нечто только что появилось перед котлом; он не знает, что бы это такое могло быть, но оно наводит на него страх. Это оно рычит. Его копыта молотят по стальному полу в туче искр. Оно огромное, чешуйчатое и черного цвета. Оно рыскает в зоне тени своими красными раздутыми глазами и находит стрелка, свернувшегося в клубок, с бесполезно болтающимся на трясущейся руке револьвером.

Он начинает кричать…

Что же произошло? Нечто внезапно исчезло, проглоченное темнотой, и было слышно, как упала стропа. Беранже не осмеливается пошевелиться.

— Что это было? — бормочет он.

— Одно из многочисленных проявлений Далепа, духа, прислуживающего Амэймону[61]. Идем, нам нечего больше бояться.

Сердитый рев еще гудит у него в ушах, и Беранже делает усилия над собой, чтобы последовать за Ильей. Стрелок находится в нескольких шагах от них, он валяется на полу, обхватив голову руками. Одуревший, он позволяет Беранже приподнять себя, не сопротивляясь.

— Что с ним произошло?

— Страх…

Илья на миг закрывает глаза. Раньше, во время его посвящения, он слышал много предостережений и заклинаний, вызывающих появление Далепа. А каббалисты, в общем, считают установленным фактом, что слабый ум человека не позволяет ему никогда достаточно долго выдерживать ужас, не сходя при этом с ума. Илья видел, как многие отважные люди теряли свой рассудок таким образом.

— Он выкарабкается, — добавляет он. — Далеп оставался слишком короткое время в нашем мире.

Мужчина, кажется, заметил их. Его рот разжимается:

— Спасите меня… Спасите меня, — запинается он.

Беранже узнает его. Это молодой человек из Тулузы. Один из тех, кто держал в заточении Бота.

— Мы спасем тебя, но ты должен отвести нас к своему хозяину.

— Спасите меня… Спасите меня… Он скоро вернется.

— Понесли его.

Два часа спустя они покидают Марсель на фиакре. Молодой человек находится вместе с ними; он еще не совсем в своем уме. Став послушным, — Илья дал ему принять одну из своих чудодейственных настоек, — он указал им логово банды, количество ее членов, привычки каждого из них и хозяина. Дом Корветти — это имя, которое он употребил, — находится на берегу моря.

— Спасите меня, — говорит он вдруг. — Он собирается вернуться и забрать меня с собой… Я не хотел убивать священника.

— Что ты говоришь? — рычит Беранже, беря его за воротник.

— Это не я… Спасите меня…

— Священника Желиса из Кустоссы?

— Да… Я не хотел… Это Корветти… Спасите меня…

Илья видит ужас в глазах пленника и чувствует, как рука Беранже сжимается от гнева. У него нет времени, чтобы вмешаться, верхняя губа испуганного молодого человека трескается от одного конца до другого. Кулак аббата нанес удар, как будто его спустили с пружины.

— Зачем его бить? — спрашивает Илья, удерживая Беранже.

— Так было нужно. Господи, помоги мне!

Эти красные глаза, этот сжимающийся кулак, этот огонь в груди, это безумно бьющееся сердце — все, что есть самого неистового в нем, растет, соединяется с гневом, вызванным болью от потери, воспоминанием о Желисе, предательски убитом этими собаками. И он чувствует, как с каждой секундой его желание отомстить берет верх над ним.

— Это здесь, — слышат они.

Фиакр останавливается. Они выходят из него. Огромный по размерам дом располагается на поле с виноградом, находящемся на склоне, обращенном к морю. Они находятся далеко от него, ближе к поселку, примостившемуся у самых скал.

— Я прикрою вас, — говорит кучер, доверенное лицо Ковенберг-Суссанов, доставая ружье из-под своего сиденья.

— Это совершенно бесполезно, — говорит Илья, направляясь медленным шагом по плохо вымощенной дорожке.

— Двигайся, ты, — приказывает Беранже, подталкивая молодого человека.

Тот слушается приказа. Им даже не пришлось связывать его. Он похож на автомат, без конца повторяющий: «Спасите меня, он сейчас вернется», кроме тех моментов, когда ему задают вопросы.

— Можно ли пробраться сзади незамеченными?

— Да… Все окна выходят на юг, на восток и на запад… С северной стороны маленькая дверь дает непосредственный доступ к кухне, но никто не пользуется ею.

Илья встает во главе процессии, сходит с тропинки через несколько сотен метров и углубляется в заросли дрока по краям виноградного поля. Когда они проходят мимо, цикады прекращают петь, тогда мужчины замирают на месте и задерживают свое дыхание. Тишина является слишком большой опасностью, если она продолжается длительное время. Они испытывают странный страх, оставаясь так в ожидании, что стрекотание снова возобновится. Вскоре какой-то самец подает первые сигналы, потом пронзительный звук, и тотчас вся колония принимается ему подражать. Илья делает знак Беранже, и они отправляются дальше, оставляя дом по левую сторону от себя.

Как и было им сказано пленником, единственная маленькая серая дверь выходит на заднюю часть дома. Здание кажется нежилым. Солнце, пронизывающее облака своим жаром, простирает над ним скатерть ослепительного света. Все вокруг впало в спячку. Все неподвижно. Беранже обеспокоен: пленник, как они с ним поступят? Опасно приближаться таким образом к логову вместе с этим ясновидцем с непредсказуемыми реакциями.

— Пригнитесь! — приказывает Илья.

Они думали, что дверь заколочена, забыта всеми, больше не используется. А она раскрывается. И тогда появляется мужчина с седыми волосами, не очень высокого роста, невооруженным глазом видно, что он настороже, так как прикладывает руку ко лбу наподобие козырька, чтобы посмотреть вдаль.

— Жан… — бормочет молодой человек. — Жан! — кричит он, вырываясь из укрытия. — Жан! Спаси меня! Он скоро вернется.

Упомянутый Жан делает движение назад, замечая своего сообщника, потом бросается внутрь дома, когда Беранже пытается удержать беглеца. Жан оказывается самым трусливым из всей банды, но он умеет пользоваться охотничьим ружьем и очень хорошо стреляет по кабанам. Когда он вновь появляется вместе с четырьмя другими сообщниками, его первый выстрел предназначается молодому человеку.

— Предатель, вот тебе за это, — сплевывает он, отправляя второй заряд крупной дроби в живот того, кого только что ранил в грудь. — Другие где-то рядом, — кричит он своим компаньонам, перезаряжая ружье. — Здесь аббат из Ренн-ле-Шато, я узнал его. А вместе с ним толстый еврей.

— Он мой, — бросает верзила, которого Соньер уже однажды поколотил в Тулузе.

— Быстро найди его, я же займусь жидом при помощи этого. Эй, оставайтесь здесь, — говорит тот, который любит играть с ножом.

Лезвие сверкает в его кулаке. С голым торсом он грузно продвигается вперед по пустоши, отбрасывая позади себя свою морскую фуражку. Спрятавшись за кустом, Илья подпускает противника поближе. Его губы шевелятся, глаза обшаривают небо, пальцы скрещиваются много раз, чтобы образовать сложные фигуры. Потом он грустно улыбается, когда человек с ножом принимается бранить его:

— Эй, еврей, покажись-ка. Ты не отделаешься так легко, как эта сволочь Дрейфус. Ну же, дерьмо! Вылезай из своей дыры, я сейчас покажу тебе, как делается настоящее обрезание.

Илья снова смотрит на небо. Вдруг из облака возникают тени, молча описывают круг, широко расправив свои широкие крылья, и пикируют к земле. Огромные морские птицы? Человек с ножом замечает их в тот момент, когда они налетают на него, словно снаряды из плоти и перьев с длинными заостренными клювами. Окаменев, он не пытается даже поднять свой нож. Его крик разносится от горного склона до скал.

Подобно мечу, клюв одной птицы вонзается чуть выше пупка. Ударом руки он вырывает его и начинает кричать, когда другие птицы принимаются за его глаза. Клювы ударяют быстро-быстро, и вот уже все его тело орошено кровью.

Мужчина падает, хрипит и теряет сознание. Однако птицы продолжают неистовствовать. Продолжая яростно вырывать нервы и мышцы своей жертвы, они не сводят жестких и беспокойных глаз с Ильи, словно боятся, что он будет оспаривать у них каждую порцию пищи.

Через несколько минут все приходит в состояние покоя. Стая птиц рассыпается, уносясь в сторону моря. Илья ищет и находит Беранже. Аббат повалил на землю своего противника. Борьба прекратилась на высоком скалистом гребне, белом, отшлифованном ветром и искривленном, словно волна. Они катались по земле, схватив друг друга за горло до тех пор, пока Беранже не высвободился чудовищным ударом коленями в грудь своего противника.

— Он мертв, — сказал Беранже.

Илья рассматривает тело мужчины, разбившегося о скалы пятнадцатью метрами ниже.

— Разве я для этого был избран? — продолжает Беранже с горечью.

— Не терзай себя; борьба была справедливой, зло находится на их стороне. Давай сражаться, Беранже, давай сражаться до нашего последнего дыхания. Мы должны разогнать тех, у кого в сердце есть горделивые помыслы; мы должны это сделать, так как это извечный закон вавилонского столпотворения.

— Мне так кажется, что нам никогда не удастся этого сделать, — говорит Беранже.

— Почему?

— Все идет слишком быстро, мне это совсем не по вкусу. Мы теперь находимся на их территории. Уже слишком поздно, чтобы возвращаться назад. Я думаю, что мы здесь в соответствии с волей нашего противника. Ответь же мне, Илья: ощущаешь ли ты его, как ты ощущаешь других? Видишь ли ты его вместе с тростью? Находится ли он в доме?

— Нет, я не ощущаю его присутствия.

Обеспокоенный Беранже не знает, что ему еще сказать или сделать, Илья же не кажется взволнованным и направляется прямо к дому.

— Ладно, — размышляет Беранже, — я иду за тобой.

Его беспокойство только увеличивается, когда центральная дверь в доме тихонько отворяется, а за ней становится видна пустота. Илья направляется прямо к ней. Беранже сдерживает себя, чтобы оставаться спокойным. С каждым шагом они все больше приближаются к опасности, но к какой? Никто не показывается на пороге.

Беранже набирает полные легкие воздуха и опережает своего друга. Он спрашивает себя, почему никто больше не появляется с оружием в руках. «Мне что, приснилось, будто их оставалось еще трое? Куда они подевались?» — говорит он себе, проникая в дом.

— Здесь больше никого нет, — роняет Илья. В его голосе полно уныния. — Я не понимаю… Однако…

— Однако?

— Это трудно объяснить. Такое впечатление, что все окутано туманом, все стало мутным, плотным. Это парализует мои способности.

В тот момент, когда он в свою очередь пересекает порог, он начинает ощущать некую инертную силу. Что-то вроде мягкой стены, которая пытается оказать сопротивление, когда он хочет пройти. Илья концентрирует свои мысли, и спустя три или четыре секунды это ощущение преграды исчезает.

— Беранже, не двигайся дальше, — повелевает он.

Беранже слушается его. В коридоре темно. Красные стены выглядят гладкими. Пожелтевшие и умирающие растения выглядят совсем удрученно в больших кадках, в которых земля превратилась в вызывающую отвращение сухую корку. До него доносится затхлый запах, вызванный разложением. И что-то другое. Он угадывает его присутствие. Оно страшит его.

«Это трудно для тебя, я знаю это, ты был взращен в вере с соблюдением традиций. Как и подобные тебе, ты веришь в Бога и в Дьявола, но ты отрицаешь всякие иррациональные проявления. Ты сейчас находишься в стадии познания. Вспомни о том, что я говорил тебе раньше: если ты уменьшаешь окружающий тебя мир до такой степени, чтобы стать его центром, то тебе ничего не остается. Разум ограничивает экспрессию. Откажись от этого, иначе ты сам станешь их жертвой. Мир простирается за видимыми границами, которые люди определяют сами себе. И опасность приходит из того мира, что находится вне этих границ».

Неужели это голос Ильи?

— Они не остановят меня так просто, — громко кричит Беранже, словно бросая вызов.

Двигаться вперед… Проложить себе путь, пройти насквозь дом, который грозится попросту стать их могилой. Нет! Кто бы осмелился встретиться лицом к лицу с Ильей? Кто хоть однажды осмелился и не погиб при этом?

Илья открывает одни ставни, чертыхается, бежит ко второму окну и пытается раскрыть другие ставни. То, что он обнаруживает во второй раз, совершенно удручает его: толстые прутья исключают всякое бегство с этой стороны.

— Мы позволили заманить себя в западню, — констатирует Беранже, опираясь на одно из окон. Все его силы собраны воедино, чтобы выдернуть один из прутьев.

— Попытаемся высадить дверь с помощью вот этого, — кидает Илья, опрокидывая мраморную колонну, служащую подставкой для головы фараона.

Крепко держа колонну в своих руках, они бьют три, четыре, десять раз в дверь, крепко сжав зубы и не произнося ни слова. Преграда издает хруст, но не раскалывается. Они отдыхают несколько секунд, потом повторяют все сначала. Колонна потихоньку рассыпается от соприкосновения с перекрещивающимися на двери железными полосами. Первым сдается Илья, он опускается в изнеможении в кресло. Он часто дышит, его губы растянулись в гримасе. От этого складывается впечатление, что у него патетическая улыбка. Когда Беранже также сдается и подходит к нему, наклоном головы он указывает на паркет у своих ног. Беранже не понимает.

— Что происходит? — спрашивает он, нежно постукивая своего друга по плечу. Илья испытывает апатию. В его глазах не плещется никакой жизни, это уже только маленькие старые потускневшие зеркала, в которых Беранже различает свое собственное крошечное отражение.

Тот же самый знак головой в сторону пола.

Беранже понимает только тогда, когда дым начинает просачиваться через щели в паркете.

— Огонь… Нет!

Его протестующий крик раздается во всем доме, пробегает по виноградным лозам, потом теряется где-то среди пения цикад. В великолепном прыжке, прыжке хищника, он перепрыгивает через колонну, поднимает ее и пытается сокрушить одну из стен.

Совсем близкий от них огонь гудит. Его пение становится все громче и сильнее, он иногда издает свист и крики, подобно душам мучеников в аду, в нем слышны заунывные голоса, теряющиеся в треске горящих перекрытий. Дым становится все более и более густым. Со слезами на глазах Беранже удваивает свои усилия. Штукатурка отлетает, падает на пол кусками, и на том месте, где она отвалилась, на красноватой поверхности появляется целая цепочка трещин.

Кирпичи!

С триумфальным ревом, ощущая сильную боль в плече от удара, он погружает колонну в самую их гущу. Образуется дыра. «Ух, ух» — выдыхает он, увеличивая ее своим импровизированным тараном.

— Мы выберемся отсюда!

— Да, — отвечает Илья.

Илья выходит из своего летаргического состояния. Стоя на четвереньках, он расчищает пол от кирпичей. Ему редко приходилось подвергать свое тело подобным физическим упражнениям. Его плоть изранена. Его сердце бьется подобно металлическому шару о гонг и уменьшает то небольшое количество сил, которое еще сохранилось в запасе в его старой туше.

— Огонь загорелся сзади, — стонет он.

Что-то мерцает во взгляде Беранже, который похож на разъяренного зверя. Он опускается, просовывает свою голову в дыру и смотрит вокруг с другой стороны. Успокоившись, он выбивает кулаками еще несколько кирпичей.

— Мы можем двигаться.

Он просовывает свое туловище в отверстие, перебирается в другое помещение, потом помогает протиснуться Илье. Языки пламени лижут противоположную стену. Стулья и кровать воспламеняются.

— Не будем терять время, — говорит Беранже, увлекая Илью вон из комнаты.

Широкий коридор напоминает пасть, стенки которой расшиты языками пламени. Беранже разбивает вдребезги остатки мебели с пылающими поручнями, рамы картин и панно, пожираемые пеклом, целый набор хрупких декоративных предметов династии Тан, в которых извиваются в конвульсиях огненные демоны. И позади вызванного им разгрома он угадывает присутствие полуразрушенной лестницы. Он приближается к ней. Обжигающие языки пламени устремляются к его членам, искры падают ему на лицо, мимолетные вспышки фосфора вырываются из этого ада. Посреди этих раскаленных пластов он видит, как появляется яростный вихрь. Верхняя часть дома и крыша с образовавшимися в них отверстиями делают пламя сильнее и вызывают бурю огня, в которой они рискуют погибнуть.

— Сюда, — кричит Илья, устремляясь в еще пощаженную огнем комнату.

Они оба бегут к окну. Илья раскрывает его: здесь нет прутьев. Верхушка фигового дерева. Дерево вытянуло свои ветви вдоль фасада, но более толстые ветки расположены чуть ниже и в трех метрах от стены.

— Прыгаем на фиговое дерево, — говорит Беранже, карабкаясь на подоконник.

— Я, наверное, не смогу этого сделать, — отвечает Илья испуганным голосом.

— У тебя получится. Делай как я, и все хорошо пройдет.

Беранже бросается на дерево. Первые ветки ломаются, но ему удается уцепиться за одну более толстую, которая сгибается, но не обламывается. Он опускается на несколько метров и усаживается на толстую рогатку, способную выдержать вес трех мужчин.

— Твоя очередь!

— Я не могу.

— Я следовал за тобой в твоих мирах. Так последуй за мной в этом мире. Мужайся.

— …

— Прыгай, давай быстрее, огонь приближается к тебе.

— …

— Ну, прыгай же! Вспомни свои собственные слова: будь Бетом, будь тем, кто стоит над всеми печалями и страхами; будь Ге, и ты не сможешь быть ни застигнут врасплох неудачей, ни повергнут в печаль катастрофами, ни побежден твоими врагами.

Слыша эти слова, Илья закрывает глаза, медлит какой-то миг, потом бросается вниз. Он проделывает отверстие в листве, ничего не делает, чтобы удержаться за ветки. Беранже погружает в листву обе свои руки, две широкие, надежные руки с крепкими пальцами. Илья внезапно ощущает, как на его правой руке сомкнулись эти тиски. В течение мига ему кажется, что конечность сейчас отделится от тела. Острая боль пронзает подмышку и грудь. Он близок к обмороку. Успокоение приходит вслед за болью; он вяло раскачивается над землей. Его голова болтается. Глаза раскрываются, они полны удивления, потом признательности.

— Как дела? — доносится до него.

— Лучше некуда.

— Я долго не выдержу.

— Ты можешь меня отпустить, я всего в полутора метрах над землей.

— С богом! — восклицает Беранже, раскрывая свои руки.

Илья снова закрывает глаза, касается земли и валится набок. Беранже приземляется рядом с ним.

— Не слишком больно?

— Нет, — стонет Илья.

Он с трудом поднимается на ноги, ощупывает себя и понимает, что совершенно цел. Рев огня напоминает ему, что он только что вырвался из объятий ужасающей смерти. Подталкиваемый Беранже, он удаляется, пятясь назад, от пекла. Дом растворяется, пожираемый дымом и огнем. Пепел яростно кружится в солнечном свете. Он видит, как текут тоненькие ручейки расплавленного свинца, которые застывают, соприкасаясь с краями камней. А на этих камнях видны еще различимые, но уже деформированные знаки: мистическое лунное число, символ дракона и другие греческие и арамейские буквы. Он понимает тогда, почему его способности не действовали: место было защищено.

— Я тебе обязан жизнью, — шепчет он.

— Мы квиты, и наша дружба от этого стала еще сильней. Если бы с тобой случилось несчастье, я бы этого себе не простил, так как это именно я увлек тебя сюда.

— Это неправда, я тоже хотел покончить с иоаннитами, с этим волком, посланным Папой по нашим следам… Он нас обвел вокруг пальца. Он силен, Беранже. Очень силен. Завлекая нас сюда, он знал, что я окажусь в беспомощном состоянии. Я должен был это подозревать, когда больше ничего не ощущал. Я был наивным и самонадеянным.

— А теперь как ты поступишь?

— Я заново обрел все свои способности. Этот Корветти вместе со своей бандой уже далеко. Мы больше ничем не рискуем… Осторожно, сюда идут люди, их привлекает огонь.

Оба друга укрываются в зарослях дрока и наблюдают за группой сельчан, которая бежит наискосок через виноградное поле. Потом тем же путем, по которому пришли, они добираются до фиакра, спрятанного в сосновом бору.

— Господи! — выдыхает Беранже, перекрещиваясь.

Кучер лежит между ног лошадей с воткнутым в сердце кинжалом. И кто-то написал его кровью на дверце экипажа: «Viva Angelina».

Глава 30

Три дня спустя,

в замке Кабриер, около Мийо.

Он смотрит на нее, а она тоже смотрит на него. Рука в руке, они идут вдоль хребта, торчащего посреди горного массива Косс, словно остров, по желто-белому руслу высохшего ручья, среди проблесков солнца сквозь листву деревьев. Вот они уже бегут по заброшенному полю. Высокая трава золотистого цвета полна насекомых, которые прыгают на каждом шагу.

Эмма тянет его за собой. Беранже позволяет вести себя. Их подталкивает теплый южный ветер; и этот ветер, гоня целое кружево из облаков, уносит смех Эммы, который теряется среди холмов. До них доносится блеяние какого-то стада. Ее стада.

— Смотри, Беранже, мои бараны. Их целых две сотни.

Вдали животные разбегаются волнами в стороны. Собаки возвращают их назад. Пастух свистит, и стадо вновь продолжает подъем, позвякивая всеми своими колокольчиками, которые все время звенят, оглашая воздух мирным плачем.

— Мне кажется, что я всегда жила здесь, — говорит она, кладя свою голову на плечо Беранже.

— Ты девушка из Прованса, эта земля является твоей плотью.

— А твоя кровь является моей кровью… Эта земля принадлежит нам. Оставайся со мной. Здесь мы будем счастливы…

— Как ты можешь верить в то, что мы будем счастливы: ты знаешь меня так мало.

— Да здесь далее нет надобности ни в какой поговорке про нас.

— Какой поговорке?

— Чтобы хорошо узнать друг друга, нужно вместе съесть пуд соли.

— Боже правый! Вот уж поговорка, над которой действительно должны поразмышлять наши головы.

— Подумаешь…

— Ты хотя бы отдаешь себе отчет? Оперная певица и священник! Мы же стали бы париями. То, что возможно в Париже, невозможно в провинции.

Одной рукой Эмма делает перед собой в воздухе жест, отбрасывая в сторону всякую нерешительность своего любовника. Она принимается долго говорить. Она желает сына; он будет сильным и брюнетом; она назовет его Беранже. И эта мысль иметь ребенка мужского пола словно бы является вызовом закону людей, Церкви, реваншем по отношению к врачам, которые ей сказали, что она никогда не сможет иметь детей.

— Он будет свободным, он будет любить, в нем воплотятся наши надежды, наши страсти, наше будущее… О! Беранже, займись со мною любовью прямо здесь…

Эмма неподвижна, словно лежащий камень. Глаза ее подняты к небу, она счастлива и задумчива. Беранже протягивает вперед свою руку и начинает гладить ее волосы, потом принимается медленно расчесывать их своими пальцами.

Жить вместе. Эта мысль кажется такой недоступной и далекой. Уже скоро к Эмме прибудет целая свита поклонников. Сегодня вечером они окажутся в первый раз в замке Кабриер, и она больше не будет беспокоиться о нем. Беранже целует ее в лоб и встает, бросая взгляд в сторону горизонта.

Мрак начинает окутывать долину. Соньер разглядывает пурпурные облака, перекатывающиеся по вершинам, и забывает на миг о поцелуях, об обещаниях, о счастье. Где-то в глубине долины воет собака. Беранже ощущает зов, зов заколдованного холма. Его жизнь находится там. Есть вещи гораздо сильней любви к Эмме: тайна, притягивающая его, жажда абсолютной власти, которая гложет его сердце. Эти вещи беспокоят его, почти пугают, и он в течение долгого времени пытается разобраться в смутном ходе своих мыслей.

— А, вы здесь.

Это только что появившийся Буа, этот соперник, со злым взглядом и, как всегда, ироничный и некстати. Тот, которому Беранже охотно сломал бы несколько ребер. Аббат ему платит тем же взглядом. Одним разом все темные мысли, роящиеся в его голове, улетучиваются, и в нем не остается ничего другого, кроме чувства ревности.

— Решительно, вы появляетесь всегда в тот момент, когда этого совсем не желаешь.

— Боже! Я не знаю, что вам ответить, отец мой. Неужели я вам помешал слушать исповедь нашей подруги?

— Это уже слишком!

Он берет своей рукой Буа за плечо. Его хватка груба, большой палец глубоко впивается в плоть. Он заставляет его повернуться вокруг своей оси. Другой рукой он хватает его за руку, выкручивает ее. Жюль Буа вскрикивает.

— Эй, вы, оба! Достаточно.

Эмма разделяет их.

— Таким ли образом ведут себя мои друзья? Драться передо мной как простые погонщики быков! Это все твоя вина, Жюль. Тебе только и следовало, что оставаться в Париже. Здесь мне нужен мужчина. Настоящий мужчина! Ты понимаешь…

Ребенок, которого мать отшлепала бы по попе при всех, не испытал бы большего унижения, не был бы убит больше, чем Жюль. Он медленно отступает назад, опустив голову, спотыкаясь о выступающие на поверхность камни. Под мало выражающим сочувствие взглядом Эммы он кажется полностью заслужившим свои невзгоды. Наконец он отворачивается и удаляется большими шагами в сторону замка.

— Ты была с ним более жестока, нежели я сам смог бы быть когда-либо по отношению к нему, — шепчет Беранже.

— Жестока с Жюлем? Сразу видно, что ты не знаешь ничего о страсти, которую он питает ко мне, он полностью покоряется мне. Он смог бы убить себя, если бы я его об этом попросила.

Немного смущенный и взволнованный, Беранже завладевает рукой Эммы, осознавая внезапно, что бесполезно бахвалиться перед такой женщиной, полной хитрости, коварства и силы воли, скрывающихся под маской ребячества и нежности. Она способна захватить в свои сети всякого мужчину.

— Пошли назад, — говорит она внезапно. — Мои гости вскоре должны прибыть, и я не хотела бы, чтобы их встретил этот плакса Жюль.

Затерявшись на черных склонах холма, Гасконские кадеты[62] продвигаются вперед гуськом. Под предводительством своего президента, Жоржа Леига, они приходят в неописуемый восторг при виде двух далеких башен замка, освещенных многочисленными светильниками. Несмотря на усталость — они провели день в исследовании берегов Тарна и пещер Даржилаиа, — кадеты поют и смеются, думая обо всех тех приятных вещах, которые их ожидают в этом орлином гнезде. Еще несколько сотен метров, и их мукам придет конец.

Десять часов. Эмма начинает проявлять беспокойство. Кто-нибудь видел их? Ее крестьяне, отправленные в разведку, вернулись не солоно хлебавши. Она наклоняется над низкой стенкой на террасе, пытается безрезультатно прощупать взглядом сумерки, вздыхает от нетерпения, возвращается назад к огромному столу, усыпанному яствами, берет Беранже и Илью под руки, подводит их к стенке и делится с ними своим беспокойством:

— С ними что-то случилось… Несчастный случай, может быть?

— Нет, они находятся совсем рядом, — отвечает Илья.

— Ах, мне хотелось бы в это верить.

И она переносит свой взгляд на долину Люменсонеск, маленькой речушки, в которой она любит купаться. Когда она снова наклоняется, начинают звонить колокола. Это столь долгожданный сигнал. Они приближаются. Тогда она бежит к подъемному мосту, где слуги зажгли бенгальские огни.

— Я хочу один, — говорит она. — Дайте мне один!

— Но это опасно, мадемуазель.

— Dona-me un о te fiqui un pic sul nic! — говорит она, смеясь.

«Дай мне один, или я тебя тресну по носу». Когда его любовница говорит таким образом, бесполезно спорить. Мужчина выполняет приказание.

— Он прав, — говорит в свою очередь Беранже, пришедший встретить посетителей совместно с другими приглашенными, — это опасно.

— Это ты хочешь получить по носу? — прыскает она со смеху, сама зажигая фитиль бенгальского огня.

Тотчас же ее окутывает слабый красный свет. Она смеется сильнее. Она бежит навстречу гостям. Те, в свою очередь, стоят неподвижно при виде ее. Их королева. Королева ночи, вся окруженная красным ореолом. Подобно падающей звезде, она летит к ним, грациозно склоняется в поклоне перед Жоржем Леигом, прежде чем тихонько вскрикнуть.

— Ваша рука! — восклицает Леиг.

— Нет, ничего страшного, — говорит она, спохватившись.

Однако рука ее обожжена; она почернела. Эмма пытается улыбнуться.

— Быстрей, надо ее обработать, — вскрикивает какая-то женщина.

— Ничего страшного, — говорит она снова, мужественно и твердо стоя на своем, — займемся сначала нашими бедными друзьями[63].

Ее хотят перенести в дом. Она отказывается от всякой помощи, переходит одна и впереди всех через подъемный мост и падает в объятия Беранже.

— Эмма! Эмма, твоя рука. Илья!

Илья прибегает на зов. Быстрый осмотр руки успокаивает его. Нет ничего серьезного. Он уводит ее в свою комнату, прикладывает мазь на раны и забинтовывает руку.

— Через несколько минут боль совсем утихнет, и вы не будете больше мучиться.

— Мне все равно…

— Ваши ожоги неглубокие, кожа снова восстановится, и ваша рука вновь обретет всю свою элегантность.

— Вы не понимаете, я совершенно не беспокоюсь о своей руке. Илья, вы продолжаете все еще оставаться моим другом?

— Да, Эмма.

— Защитите Беранже. Защитите его, я боюсь за него.

— Я связал свою жизнь с его жизнью. Связать: понимаете ли вы смысл, который я вкладываю в этот глагол?

— Да.

— Тогда позабудьте все свои страхи и идите к своим друзьям. Этой ночью мы будем пить по случаю прибытия гостей и воспевать вашу красоту. Эта ночь ваша, и никто не посмеет испортить ее.

Они пьют шампанское, поют, слушают Муне Сюлли, который заканчивает декламировать приветствие кадетам, написанное поэтом Франсуа Фабье:

…Jadis, de ces plateaux nus où le vautour plane,

De ces rocs, gardiens menaçants et jaloux,

Quelque pâtre sauvage à votre caravane

Eût sans doute lancé des cris et des cailloux.

Aujourd’hui, le chanteur des pâtres et des bêtes,

Le Cadet rouergat prisonnier loin de vous,

Vous offre dans ces vers un écho de vos fêtes

Et met sur vos lauriers, une branche de haux[64].

Беранже скучает за столом. У него на этом празднике чуть больше праздничного настроения, чем у слуг, снующих между гостями. Он тщетно изучает эти сияющие и веселые лица, слушает этих краснобаев с их искрящимися способностями, имеет в качестве соседки поэтессу, чьи глаза плохо скрывают безудержную похотливость, ему не удается включиться в общее веселье. Он играет с бокалом шампанского и водит вилкой по своей пустой тарелке.

— Ты не голоден?

Это Эмма; она слегка прикасается к нему, смотрит на его пустую тарелку, не проявляет больше излишнего беспокойства и отправляется к своим друзьям. Она смеется вместе с Леигом, с Жюлем Буа… Беранже чувствует себя покинутым. Более, чем когда-либо, ему хочется вернуться в Ренн-ле-Шато.

Когда он находит Илью, он говорит ему:

— Мы уезжаем завтра.

— Нет, послезавтра, с первым рассветным часом.

— Почему?

— Потому что я арендовал фиакр, мы вернемся назад по дороге.

— Но нам потребуется не меньше трех дней, чтобы добраться до деревни. Об этом не может быть и речи. Мы сядем на поезд в Родезе.

— Нет, мы вернемся по дороге, так нужно. Они двинутся следом за нами.

— Кто?

— Те, кто преследуют нас вот уже многие годы.

Когда появляется Эмма, сердце Беранже сжимается.

Ему бы хотелось отсрочить этот момент, который принесет печаль его любимой женщине. Она еще раз просила его остаться, жить рядом с ней. Он собирается объявить ей о своем отъезде.

Эмма двигается по крытому дозорному пути, подходит к нему, улыбается. Контраст между тенью и ярким солнечным светом создает впечатление, что она самое красивое на свете существо. Она гладит лицо Беранже. Ее щека, едва разогретая подъемом, опускается на его руку.

— Я счастлива… Ты и я в Кабриере. Здесь мы сможем жить в мире. Я уже позабыла все эти города, мерцающие своими огнями, от которых мурашки бегут по коже, публику, начинающую волноваться, словно поле спелой ржи, когда занавес поднимается, скрипки и пианино, аккомпанирующие моему голосу.

— Ты больше не будешь моей Кармен?

— Для тебя — да… Только ради тебя.

— Нет, Эмма, ты никогда не сможешь обойтись без публики, без триумфа, без славы, без коронованных особ, которые обращаются с тобой как с равной.

— Я обойдусь без них… Здесь ничто больше не имеет значения. Всюду, где я бывала, вплоть до равнин Колорадо, я испытывала невыносимую ностальгию по родным краям. В дни моих самых больших успехов я всегда вспоминала об этом уголке земли, откуда я в недавнем прошлом отправилась, никому не известной и бедной, в поисках непредвиденной судьбы. Я обожаю Авейрон и мой замок Кабриер. Ты видишь так далеко, как только может простираться твой взгляд, на этот горный ландшафт. Здесь никто не живет, кроме меня. Ну что же! Никакое другое окружение, никакой другой пейзаж, никакой дворец, ничто на свете не может быть мне дороже, чем Кабриер, над которым возвышаются бесплодные и унылые горы Косс, где мои овцы выщипывают своими языками редкую обгоревшую траву, растущую между камнями[65].

— Ты не будешь до бесконечности оставаться на вершине этих башен и следить за предзнаменованиями птиц. И когда вороны, спасающиеся бегством из гор Косс, будут описывать круги вдали, ты улетишь вместе с ними. Нет, Эмма, я не хочу оказаться свидетелем такого момента. Я предпочитаю отправиться в свои родные земли. У Разеса есть также свои прелести и…

— Следовательно, ты желаешь продолжить поиски этих проклятых сокровищ?

Беранже удивлен тем горестным тоном, которым она это сказала. Он долго смотрит на пес. Во взгляде ее задумчивых глаз есть что-то грустное.

— Пойми меня, Эмма. Мы не созданы для того счастья, которое ты представляешь себе. Здесь и где угодно в мире всегда найдется какой-нибудь Приорат или какая-нибудь Церковь, которые нарушат наше спокойствие. Надо, чтобы я дошел до самого конца в своих поисках. Может быть, потом…

— Потом? По не будет никакого «потом». Они убьют тебя так же, как убили Желиса.

— Но…

— Здесь не может быть никаких «но». Уезжай, раз уж ты этого желаешь. Уезжай, раз уж ты предпочитаешь золото Дьявола.

— Эмма…

— Уезжай быстрее… Я тебя слишком люблю… Уезжай быстрее, пока я не начала плакать. Я не хочу, чтобы у тебя сохранилось грустное воспоминание обо мне.

Говоря это, она отталкивает его и убегает по направлению к одной из двух башен замка. Ниже какая-то черная птица покидает бойницу, где раньше прятались лучники. Беранже провожает ее взглядом до тех пор, пока она не превращается в крохотную точку над низкой цепью остроконечных холмов, чьи склоны изрезаны оврагами и где видны целые массы оголенных скал, похожих на испорченные зубы.

Мийо, Сент-Африк, Бельмон, скоро уже Лакон. Нескончаемая дорога со своими перевалами, мостами, безднами. Илья находится в постоянном ожидании какого-нибудь чрезвычайного события, которое прервет монотонность их путешествия. По правде сказать, Беранже не сомневается в близости такого события, так как на каждом изгибе дороги, когда кучер замедляет бег лошадей, он высовывает голову в окошко и внимательно всматривается в чащу леса, где, кажется, скрывается какой-то ужасный сюрприз.

На перевале Сие двое мужчин на лошадях остаются совершенно неподвижными, когда фиакр, раскачиваясь, проезжает мимо. Глаза Беранже с жадностью устремлены на них. И вид этих лиц, покрытых шрамами, довольно грозный. Их дерзкие взгляды, кажется, хотят сказать: «Ты далеко не уедешь, в этих горах нет никого, чтобы защитить тебя».

— Я думаю, что у нас скоро будут гости, — говорит Беранже Илье.

— Это всего лишь сторожевые псы. Основная часть банды нас ждет дальше.

— Банды?

— Да, они многочисленны.

— Ты знал это и ничего не предпринял, чтобы избежать этой западни?

— Нет никакой опасности. Сопровождающий их человек не может взять на себя риск быть прямо скомпрометированным в убийстве. Все это является демонстрацией силы, цель которой заключается в том, чтобы произвести на нас впечатление.

Вдруг на дороге появляются клубы пыли, которые не только свидетельствуют о том, что приближается целая кавалькада всадников, но также вызывают у Беранже желание побыстрей убраться отсюда.

— А вот и вся банда, — шутит Илья.

— Человек с тростью, — говорит Беранже, втягивая свою голову назад в фиакр.

— Спокойствие, он не будет ничего предпринимать. Это как раз то, что я «видел»: епископ находится вместе с ним.

В самом деле, в середине группы всадников, под предводительством человека с волчьей головой, который называет себя Корветти, экипаж с элегантными формами, запряженный четверкой серых лошадей, взбирается навстречу фиакру.

— Стой! — приказывает какой-то голос.

— Остановитесь, — говорит Илья кучеру.

— Как вам будет угодно, месье.

Корветти поравнялся с ними. Он остается нем, в одной руке держит поводья, в другой сжимает свою трость, взгляд у него такой тяжелый, что становится страшно. Беранже нервничает, он готов наброситься на врага. Вот они совсем одни в этих затерянных горах, во власти этого монстра и его пятнадцати всадников.

— Вы чересчур смелы, Соньер, — говорит Корветти хриплым голосом.

— Господа, не будете ли вы так любезны проследовать за мной, — говорит кто-то в другое окошко фиакра.

Это молодой аббат. Он расправляет свое длинное тело, чтобы движением руки пригласить их выйти из фиакра. На его девичьем лице проявляется улыбка, которая одновременно выражает сожаление и ободрение.

— Монсеньор хочет пообщаться с вами но одному очень важному вопросу.

Они направляются вслед за ним к экипажу. Беранже пытается принять естественный вид, когда аббат открывает дверцу и указывает им на пустое сиденье напротив невысокого человека, костистого, высохшего, словно сухая ветка, с черными глазами, смотрящими на них с тенью улыбки.

Беранже не соблюдает положенные в таких ситуациях формальности. Монсеньор ожидает повиновения со стороны этого кюре. Монсеньор может ждать еще долго. Беранже прекрасно осознает ту обиду, которую он наносит старшему по званию, однако тот, кажется, ни капельки не оскорблен этим. Он улыбается более откровенно. Беранже озадачен этим. Монсеньор Кабриер, епископ из Монпелье, далеко не такой, каким он себе его представлял.

— Приветствую вас, господа, усаживайтесь… Вы, должно быть, устали: эти праздники в замке мадемуазель Кальве, ваши марсельские приключения. Все это достаточно тяжело переносится. Я узнал, что вы чуть было не погибли во время одного достойного сожаления происшествия. Во время пожара, мне кажется. Это время года благоприятно для такого рода происшествий.

— Опасного рода. По правде сказать, прискорбная попытка убийства, — с иронией поправляет его Беранже.

— Как вы далеко заходите, месье Соньер, — отвечает епископ тем же тоном. Попытка убийства? Но кто вам желает зла? Этот милый Корветти? Он иногда может вспылить против друзей Габсбургов, это правда, — и обоснованно. Я не понимаю, как люди, подобные вам, могли связаться с королевским домом Австрии. Разве не существует других королевских домов на этом свете? Корветти, присоединитесь к нам.

Человек с волчьей головой подгоняет свою лошадь к экипажу и взбирается на сиденье рядом с епископом. Беранже, сидя лицом к лицу с этим ненавистным ему человеком, должен усмирить свое бешено бьющееся сердце. Его челюсти сжимаются. Убийца Желиса сидит здесь, перед ним, безмятежный, уверенный в своей неприкосновенности, которую ему дает близость одного из любимых руководителей Церкви.

Беранже скрывает свое отвращение. Отныне ему нужно будет принять новый бой, гораздо более изощренный и опасный, чем все те, что он провел до сего момента. В первый раз он действительно осознает то, что его противники посланы Римом.

— Наши друзья имеют кое-какие небольшие упреки в ваш адрес, — продолжает епископ. — Однако я предпочитаю не слышать их. Мы все тут приличные люди, не правда ли? На чем я остановился? Ах да, как я мог о них позабыть: эти милые Габсбурги, эти бедные Габсбурги, эти дегенераты. Если бы я считал, что нужно разрушить Европу, я бы применил умственные способности этих бастардов для развязывания войны. Эти способности дали бы больше результата, чем микробы, послужившие Причиной эпидемий чумы в прошлом.

— Габсбурги явятся гарантами наших свобод в новой единой Европе, — возражает ему Беранже.

— Это заурядное семейство думает только о том, чтобы сохранить навсегда использование красивых униформ и вальсы. Народы для них никогда ничего не значили, кроме численности населения, как и для их соседей — немцев и русских. Вместе с ними человеческая раса пропадет. Ее господство будет окончено. А вы вступили в союз с этими князьями абсурда, всячески стремящимися страдать, стонать, кончать жизнь самоубийством. Кем вы рассчитываете стать под защитой этих больных? Ну! Скажите-ка мне? Глупыми животными со смиренным, голодным взглядом, с опущенными головами, машущими хвостами и принимающими побои? У вас есть лучшая доля.

— Вступить в ваши ряды, я полагаю? — продолжает его мысль Беранже.

— Какая прозорливость! У Сиона был хороший нюх, когда он выбирал вас, Соньер. Однако братья плохо оценили ваш аппетит и аппетит месье Йезоло. Я нахожу вас слишком молчаливым, сын мой, — говорит епископ, наблюдая за Ильей. — Я что, неправ? Вы мечтаете о том, чтобы присвоить себе вещь, которая не принадлежит человеку. Вы мечтаете о том, чтобы раскрыть замыслы Верховного Существа, задуманные в необъятных недрах незыблемой вечности? Вы хотите, вы, жалкие смертные, быть равными Богу в своих так быстро проходящих существованиях.

— То, что мы хотим, — это свобода действовать так, как нам самим заблагорассудится, — спокойно отвечает Илья. — У вас у самих есть такая свобода; у вас есть документы, вы можете свободно перемещаться в Разесе. Оставьте нас. Нам не нужен ни ваш дух братства, ни ваши нежность и сострадание, благодаря которым вы ощущаете наши боли, когда ваши интересы поставлены на карту. Тайна будет принадлежать лучшим из нас. Прощайте, монсеньор.

— Я уделю этой гонке за сокровищами все необходимое внимание. В нужный день я окажусь на вашем пути. И тогда будет только один победитель.

Илья соглашается с ним. Он разводит перед собой свои длинные руки и роняет их на колени, как если бы выражал сожаление по поводу ответа епископа.

— Нет, монсеньор, в этой гонке нет победителей. По опыту я знаю, что развязка примет форму бедствия, которое выше вашего понимания. Я отличаюсь от вас, монсеньор, отличаюсь своей натурой и своей верой. Как Иов, я изнуряю Бога вопросами, я требую, чтобы он объяснился, я еврей, а вы христианин. Вы герой трагедии, а я хранитель. Ни вы, ни я не созданы, чтобы побеждать.

— А наш друг? — произносит со скрежетом епископ, вытягивая свой палец в сторону Беранже.

— У нашего друга своя собственная судьба.

Странный разговор. Странный вывод. Илья испытывает раздражение, когда говорит о Боге, словно ему приходится разбирать ворох воспоминаний прошлого, незапамятного прошлого. Можно подумать, что он ссылается в своих словах на прежнюю плохо прожитую жизнь. Корветти, более бледный и устрашающий, чем когда бы то ни было, открывает дверцу. Беседа окончена.

Снаружи серые силуэты всадников, ставшие одинаково невыразительными из-за дорожной пыли и белого послеполуденного света этого августовского дня, выпрямляются и слушают приказы своего вожака, раздаваемые на английском и французском языках.

«У нашего друга своя собственная судьба». «Какая судьба?» — повторяет он мысленно, усаживаясь на сиденье в фиакре. Илья ему ничего не скажет. Беранже обречен пережевывать неизвестность этого будущего. Лишенные всякого смысла слова рассыпаются в его голове на части. Не герой, не хранитель, и ни одного слова о его судьбе.

Стук в дверцу. Волчья голова на опущенном стекле. Длинный вызывающий взгляд Корветти. И эти слова:

— Мы снова увидимся на холме.

Глава 31

Ренн-ле-Шато, 7 июня 1903 года.

Когда Мари идет к колодцу, ее первый взгляд предназначается Беранже. Когда она идет в церковь, то поступает тем же образом. И так обстоит дело со всеми первыми взглядами. Она отслеживает все изменения, которые происходят в нем. Подталкиваемый своими амбициями, с каждым днем он начинает все больше и больше важничать, как богатый вельможа. А она цепляется за воспоминания о том Беранже, которого она знала в самом начале, отыскивая среди окружающих ее вещей те, что могут оживить эти воспоминания еще больше. Она доходит до того, что празднует годовщину их встречи или годовщину их переселения в пасторский дом. Он принимает охотно все это, но сколь долго это продлится?

Силуэт Беранже вырисовывается в солнечном свете. Положив руки на бедра, высоко подняв свою голову, он остается в такой позе часами, любуясь тем, как осуществляются его намерения. А Мари, когда замечает его в такой позе, дает волю своим мыслям: «Он строит это поместье как доказательство своей победы, чтобы всегда иметь перед собой деревню, эту скалу, где наконец-то командует он… Qu’es pro per èstre damnada… Проклятый, да, проклятый дом богача, построенный на средства, вырученные от продажи золота Лукавого».

Однако она является его владелицей. Вот уже на протяжении нескольких лет Беранже покупает на имя Мари мелкие участки земли, расположенные вокруг пасторского дома. Это она под диктовку своего любовника составляет неумелой рукой распоряжения о приобретениях. И она же подписывает акты, свидетельствующие о покупке.

Строительные работы начались в мае 1901 года. Многочисленные рабочие расквартированы на месте за счет Беранже. Общий контроль над всем осуществляют Эли Бот и архитектор Каминад из Лиму. Дом Бетани закончен, но внутренняя отделка еще не завершена. Прекрасный дом белого цвета возвышается на вершине холма, вызывая сильный гнев Будэ, который увидел в этой постройке вызов, брошенный Приорату Сиона.

— Ты не выполнил наши соглашения, — бросил он ему, когда с опозданием узнал, что работы уже начались.

— У меня есть деньги, я их трачу, — ответил Беранже.

— А что ты ответишь епископству, когда оно потребует у тебя отчет?

— Это уже мое дело.

— Ты должен выполнить задания, которые мы возлагаем на тебя. Ты должен возобновить поиски.

— Я выполню их, когда сам приму решение об этом. Клан монсеньора Кабриера, расположившийся в Бюгараке, Кампане и Киллане, ведет поиски; тебе только стоит обратиться к ним. Давай говорить серьезно, Будэ: Корветти внимательно наблюдает за мной. Ты хочешь, чтобы я его привел к тайнику и он меня там прикончил? Еще бы было неплохо, если бы я сам знал, где находится этот тайник. А ты, что делаешь ты со своей стороны? Удалось ли тебе продвинуться в своих поисках?

— Я продвигаюсь, конечно же.

— Ну что, когда ты окажешься у цели, подай мне знак. А пока мое строительство будет доведено до конца с благословения монсеньора Бийара и под защитой Йезоло.

Защита Ильи ему обеспечена. Его друг расположился в доме на берегу реки Од. Оттуда, и всегда во имя Сиона и Габсбургов, он держит на почтительном расстоянии Корветти и его иоаннитов, которые с момента встречи на дороге из Мийо в Каркассону ведут себя на удивление сдержанно. Что же касается благословения монсеньора Бийара, у Беранже его больше нет. В прошлом году славный и услужливый Бийар был заменен монсеньором де Босежуром. «Опасность для всех наших дел», — сказал Илья. В самом деле, новый епископ является открытым врагом Сиона. Союзник и протеже Кабриера, уполномоченный Льва XIII, он вплотную следит за восхождением кюре из Ренн-ле-Шато, ожидая своего часа, чтобы прямо вмешаться.

Беранже мало заботится по этому поводу. Он интересуется исключительно трудностями, с которыми встречаются каменщики, каменоломы, перевозчики, столяры и землекопы. Он должен без конца ремонтировать дорогу, по которой движутся многочисленные телеги, снующие челноком между деревней, вокзалом в Куизе и каменоломней.

Только что прибыла телега. Принимаются за разгрузку стоящих на ней ящиков. Беранже изучает их содержимое: кафель и двери. Скоро он сможет жить в доме. Он потирает себе руки и обходит стройку вокруг. Под тентом, установленном в будущем экзотическом саду, укрывшись от зноя, Каминад и Бот ведут важный разговор. Беранже присоединяется к ним и усаживается перед макетом, выполненном архитектором.

Башня Магдала. Он изучает ее в сотый раз, проводя руками по крошечным зубцам на стенах, по угловой сторожевой вышке и по окнам в готическом стиле. Она такая, как он захотел. Магдала, Магдал, рыба из озера Генезарет, превосходное высокое место, откуда он сможет смотреть сверху на заколдованный холм. Илья Йезоло работал ночами напролет над проектом. Он выполнил этот проект в золоте, наподобие золотого храма Соломона, или Сен-Сюльпис в Париже. Каминад и Бот громко выразили свое восхищение, когда изучили планы, врученные им Соньером. Первый из них обронил по этому случаю несколько соответствующих слов о просвещенных любителях, приобщающихся к красоте греческого и египетского стилей.

Оставляя макет, Беранже спрашивает у обоих мужчин, когда будет закончена башня.

— На это дело потребуется несколько месяцев, — отвечает Бот.

— У нас прекрасная команда, — говорит следом Каминад, делая жест в сторону строящейся башни, на которой каменщики подгоняют друг другу крупные камни из песчаника.

— А премии, которые вы им раздаете, сильно способствуют тому, чтобы они работали, вкладывая всю свою душу, — пытается перещеголять его Бот.

— Она будет красивой, — говорит Беранже мечтательно.

— Итак, скажете ли вы мне, наконец, почему вы захотели ее именно такой? — спрашивает Каминад.

— Нет.

Архитектор вздыхает. Они вновь продолжают разговор о Бетани. Бот раскладывает планы дома на большом рабочем столе, и все трое склоняются над ними. Беранже захотел, чтобы были осуществлены некоторые изменения. Каминад объясняет, развивает свои мысли, следуя кончиком своего карандаша вдоль тонких черных линий геометрических рисунков. Он не упоминает более о золотом сечении, а просто высказывает свое мнение по поводу гардероба, лестниц, дверей, каминов. Он много раз спрашивает у Беранже, устраивают ли его апартаменты, создание которых он предусмотрел.

— Это как раз то, что я хочу.

— А здесь двойную перегородку?

— Да. Что вы о ней думаете, месье Бот?

Бот, продолжая попивать вино, высказывает свое мнение. Иногда берет карандаш, рисует еле заметный круг на плане, цитирует примеры, описывает дома буржуа и окрестные замки и, кажется, всем этим хочет передать в своих мыслях, в своих манерах и даже в своей сдержанности что-то вроде опыта, накопленного им во время странствий по Франции.

И когда наступает вечер, красное и величественное спокойствие заполняет горизонт, уставшие рабочие складывают свои инструменты, и крестьяне, возвращающиеся с полей, приходят в восторг при виде Бетани и башни.

В эти мгновения они хорошо ощущают, что их священник пытается передать в камнях этих построек что-то ускользающее, решение какой-то загадки, которое мелькает тенью и исчезает из виду, но они не понимают его смысла. Деньги Бога или деньги Дьявола? Деньги, которые приносят им пользу. Единственная правда, которую они не упускают из вида, это то, что им приходится подолгу молить Господа, чтобы он не забыл дать им тоже денег. И молиться за Соньера, который снова приобрел всеобщее уважение во всех семьях Ренна.

Да благословится аббат. Он приказал расширить дорогу за свой счет. Теперь он намеревается построить большую цистерну, которая пойдет на пользу всем жителям.

Разве он уже не помог самым бедным? Да, да, его видели у того-то, он оказывал помощь его детям, принеся с собой большие корзины, наполненные провиантом, и новую одежду. Это самый лучший человек во всем регионе. Муниципальный совет с Сарда во главе воздает хвалу непомерным расходам кюре, который наконец-то занялся другим делом, нежели политикой. Он больше не произносит анафем с высоты своей кафедры даже тогда, когда четыре тысячи франкмасонов прошли демонстрацией перед памятником Далу[66], или когда Конвент 1901 года решил создать республиканские комитеты, в чьи обязанности должна была входить организация пропаганды в пользу кандидатов на министерские посты на выборах 1902 года. Сторонники светской власти, которые кричат на всех углах о том, что «христианская вера является врагом всякой жизни, всякого прогресса», и организуют демонстрации против крестов на кладбищах, или едят скоромное в святую пятницу, чтобы утвердить свое право на свободу совести, больше не являются предметами особой ненависти в его проповедях. Некоторые говорят, что он подвергается воздействию этого иностранца, который часто наведывается к нему с визитом. Еврея, кажется.

Тем же вечером.

Очень осторожно Илья спускается к огромному валуну, примостившемуся на склоне, и на время прячется за ним. Беранже раньше испытал отвращение при приближении к стражу холма; он тоже испытывает это ощущение.

Один. Он один. Занятый своими материальными проектами, его друг Беранже больше не в состоянии отважиться на новое приключение. Он ему ничего не сказал. Вечная сила раскрыла ему глаза и указала путь к святилищу. Илья должен быть первым, кто доберется туда.

Он хочет этого. Для своего народа. Для Израиля. Он будет избранным.

Новая луна слабо покачивается над Бордосом. Видно серебристое мерцание травы. Ниже светлый квадрат указывает, что там находится нагромождение белых камней. Он выходит из укрытия за скалой, соскальзывает на несколько десятков метров вниз и достигает ровной площадки, где принимается за изучение почвы под ногами.

Его дух проникает в землю. Четыре заваленных входа, находящиеся в пятидесяти метрах один от другого, посылают ему свои слабые сигналы. И там какой-нибудь христианский маг совершил бы приношение Святому Сердцу, какой-нибудь алхимик извлек бы символ «кровяного камня» и «магистрального шафрана», ассоциирующиеся с числом 4, какой-нибудь шаман вызвал бы Примоста, чтобы тот исполнил его желание и подчинился всему тому, что он ему прикажет, не имея возможности причинить вред ни телу его, ни душе, древний учитель Элиа Левитиа[67] создал бы Обжигающего[68], чтобы победить стража… И все они погибли бы. Асмодей не может быть так легко побежден.

Илья произносит священные слова. Земля приходит в движение под его ногами. Он начинает задыхаться в поднявшейся пыли, теряет равновесие, перекатывается через себя, широко разведя свои руки и ноги, чтобы усилить мощь своего призыва. Земля поднимается. Поток грязи течет через камни. В отчаянии Илья вырывает у себя из-за пояса блестящий стержень и втыкает его в землю. Стержень крепко держится, он ухватывается за него, выкрикивая свои странные слова на иврите, которые также являются паролем для открытия врат других миров.

Внизу под ним недра холма кипят под лавиной земли и камней. Стержень обжигает руки, но он крепко ухватился за него. Он остается в таком состоянии несколько секунд, и внезапно необычное явление прекращается. Пыль рассеивается, и через продолжительное время, когда луна снова спокойно освещает Бордос, Илья поднимает голову и смотрит прямо перед собой.

Один из входов. У него получилось. Он выпрямляется, ноги у него дрожат. Черная пасть подземелья немного пугает его. Однако он ощущает себя полным сил, крепким, он полностью может владеть всеми своими способностями. Он ждал этого момента так долго.

Так долго. Он начинает двигаться вперед. Тяжелый и испорченный воздух подземелья обступает его со всех сторон во мраке. У нормального человека слух не оказался бы столь тонким, чтобы позволить ему услышать звук огромных зубчатых колес машин, которые начинают вращаться в самых глубинах подземелья.

— Яхве. Яхве. Только с помощью твоего света мне откроется свет. Помоги мне.

Илья снова ощущает, как злобные силы начинают пробуждаться в пещере.

Он ищет поддержку, рассказывая мантры, позаимствованные в псалмах Давида и в притчах Соломона. Его шаги становятся неуверенными. Спуск оказывается трудным. Постепенно он теряет свои способности и воспоминания, забывает, кто он есть на самом деле. И он даже не может воротиться назад. Могучая рука ведет его.

— Я не буду избранным, — бормочет он. — Беранже, это тебя Он выбрал… Я…

Уже ощущая свою полную погибель, он видит вокруг себя черные фигуры с выпущенными когтями, и ему кажется — но может быть, это только иллюзия, — что он узнал среди них хромого Дьявола.

— Я схожу с ума.

Они пляшут и хохочут… И он начинает хохотать вместе с ними, когда Асмодей увлекает его за собой… Потом он громко кричит:

— Беранже! Ко мне!

— А! — кричит Беранже, колотя руками по своей кровати.

Этот вопль, этот кошмар… Беранже просыпается в поту.

Он видел. Он их видел.

— Илья, Илья! Господи!

Он обращает в сильном нетерпении и с удвоенным беспокойством свой взгляд в сторону окна, забывая даже о собственном существовании.

— Что происходит? Ты заболел?

Над полом появляется голова Мари. Застыв на лестнице, ведущей в комнату своего любовника, и держа одной рукой керосиновую лампу на уровне лица, а другой рукой придерживая на груди ночную рубашку, она смотрит на него с беспокойством. Повисает тишина, потом Беранже покидает свою кровать и направляется прямо к ней.

— Не стой на лестнице, — говорит он, протягивая свою руку, чтобы притянуть ее к себе.

— Что с тобой?

— С Ильей что-то случилось.

— С Ботом?

— Нет, с Йезоло.

— А, с тем… Но когда? Где?

— Сейчас, в горах.

— У тебя, должно быть, жар. Твой лоб горит, — говорит она, прикасаясь к нему.

— С миром! — кричит он, отступая назад. — Я его видел около Бордоса.

— Я сейчас приготовлю тебе настойку.

— Приготовь лампу, самую большую, я отправляюсь сейчас на его поиски.

— Это безумие. Ты не совсем здоров. Все это из-за дома и башни. Ты проводишь целые дни под солнцем, наблюдая за их строительством.

— Делай то, что я тебе говорю!

— Как хочешь, но не жди никакой помощи с моей стороны, если вернешься назад с кровоизлиянием.

К чему урезонивать его? Что бы она ни сказала, он все равно сделает то, что решил. Мари снова спускается на кухню.

«У него от этого строительства совсем разум помутился, я никогда не поселюсь там».

Он догоняет ее, полностью одевшись. Она передает ему большую керосиновую лампу.

— Я вернусь до рассвета, — говорит он ей, целуя ее в лоб.

Она смотрит, как он удаляется в ночь. В какой-то миг ей хочется догнать его, потом она прислоняется к стене, сердце ее разрывается, а в мыслях печаль. Она начинает слать упреки звездам, всем этим небесным огням, таким близким, что они, кажется, просачиваются в ее душу.

Беранже обходит Бордос, обшаривает руины, зовет, прислушивается. Ничто не шевелится, никто ему не отвечает. Где находится Илья? И как так происходит, что он больше не слышит внутренний голос своего друга? Он где-то здесь, он в этом уверен, где-то там внизу. Вдруг он чувствует, как его нога проваливается. Земля мягкая, словно ее перевернул лемех плуга. Ему становится слегка не по себе. Осторожно он зажигает свою лампу и изучает поверхность участка земли, на котором находится. Приблизительно на сотне квадратных метров почва провалилась, как будто пробороненная и размотыженная великаном.

Никаких следов Ильи.

— Илья! — зовет он.

Возвращенный эхом, его призыв пролетает над холмами, прежде чем затеряться вдали. Он ощущает тогда слабое предчувствие конца света. Один на опустошенной земле. Беранже вспоминает об огромной силе своего друга и в течение продолжительного времени видит, как мрачные облака загробного мира стремительно наползают на Разес. Без Ильи как бороться с ними? Опускаясь на корточки, он погружает свою руку в эту теплую, влажную, пахнущую гнилью и смертью землю.

Проходит полчаса. Он загасил свою лампу и ожидает чуда.

«Илья… Я знаю, что ты здесь… Почему ты пришел сюда один?.. Почему ты мне ничего не сказал?»

Соньер вздрагивает. Покатился какой-то камень. Другой разбивается о руины. Он также с ужасом слышит, как что-то движется из лесу. Собака, говорит он себе. Или, может быть, заблудившаяся овца… Он лжет самому себе. Это что-то крупнее. Человек, или даже двое? Или что-то другое, собирающееся уничтожить его? Он слышит его снова, уже ближе.

Не терять ни секунды: он ползет по земле к кустам. Добравшись до укрытия, Беранже плотно приникает к земле и держит пальцы руки на остром камне, который по воле провидения оказался в нескольких сантиметрах от его лица. Прямо перед собой, только один раз, он улавливает чей-то вздох, потом до него доносятся слова, произнесенные с гневом шепотом: «Его здесь больше нет, давай двигать отсюда».

Кто-то шел следом за ним. Значит, за ним все еще наблюдают. Беранже выжидает момент и выходит их укрытия, возвращаясь к тому месту, где исчез Илья. Он ищет какие-либо знаки, еще раз скоблит землю своей рукой. Ничего. Томительное молчание. Ничего до тех пор, пока какая-то волна не пронзает его. В течение короткого мига он замечает шар, который светится зеленоватым светом, и ощущает мощь этого неведомого, его едкий, отдающий мускусом запах. И тогда его сердце почти перестает биться, когда он видит, как к нему движется бесформенный силуэт хромого. Асмодея.

— Нет!

Ничего. Ничего нет. Только земля в его руке, лунный луч и ночной ветер, пробегающий по холму.

Мари взяла толстую книгу на этажерке, открыла ее и вынула конверт. Она вздыхает: завещание. Простая бумага, уже давно пожелтевшая. Она крутит ее во все стороны своими трясущимися руками. Она, простая служанка, станет однажды самой богатой в деревне. Мари внезапно оказывается лицом к лицу с очевидностью, которую ей никак не удается принять: она настоящая владелица Бетани, башни и многих других вещей, которые скоро будут построены. Она не хочет размышлять на эту тему. Думать об этом — это значит потерять Беранже.

«Я его уничтожу. По крайней мере, там наверху, на небесах, увидят, что я не хочу этого золота от Дьявола».

Она думает о «там наверху», о «небесах» и о «них» с огромным почтением. В этот момент они должны ее видеть. Она представляет себе Бога, Деву, ангелов и святых, собравшихся вместе во дворце из драгоценных камней, с ослепляющими огнями, которые проливаются ручьем на маленькие белые души раскаявшихся. Быть одной из этих душ. Увы, она не заслуживает этого. Плотское искушение слишком сильно в ней. Она крестится. Она разворачивает завещание и очень медленно читает его содержание. Беранже научил ее читать и писать. Он объяснил ей трудные слова, содержащиеся в этом документе.

«Я, нижеподписавшийся, Беранже Соньер, священник, кюре прихода в Ренн-ле-Шато, заявляю о том, что составил данное завещание о следующем:

В соответствии с тем, что на протяжении долгих лет моя служанка, мадемуазель Мари Денарно, оказывала мне услуги и проявляла свою самоотверженность; по причине того, что я испытываю мало доверия к своим родным; ввиду того, что мое вышестоящее руководство выказало мне мало доверия в моей работе на этом свете;

Я определяю и назначаю своей единственной и главной наследницей по завещанию мадемуазель Мари Денарно, мою вышепоименованную служанку, владеющую собственностью в Ренн-ле-Шато, и подразумеваю под этим, что она целиком вступит во владение всем моим наследуемым имуществом.

Составлено в Ренн-ле-Шато, 16 марта 1892 года»[69].

— Беранже, возвращайся скорее! — говорит она вслух.

Мари страшно. Ей следовало тогда отправиться вместе с ним. Она очень внимательно прислушивается к доносящемуся из ночи шуму. Не он ли это? Она буквально приникла к звуку этих приближающихся шагов.

— Беранже, — улыбается она, когда он открывает дверь.

Она чувствует, что он весь напряжен, дышит с трудом, будто за ним гонятся. Он весь настороже, как раньше, когда возвращался с горы Пик вместе со своей тяжелой корзиной на плечах.

— Ну, как?

— Ничего… Другие там тоже были.

— Что за другие?

— Те, что ни одного дня не оставляют нас в покое, идя за нами по пятам.

— Подручные человека с волчьей головой?

— Да.

— Да сохранит нас Бог! — вскрикивает она, складывая руки.

Беранже падает на стул и подносит к губам бутылку красного вина, которую она откупорила, пока ждала его. Когда он снова ставит ее на стол, его взгляд падает на конверт с завещанием.

— Ты думала, что я уже больше не вернусь?

— Почему ты это говоришь?

— Каждый раз, когда ты раскрываешь мое завещание, ты, должно быть, мечтаешь о всяких прекрасных вещах для себя. Моя смерть, возможно, дала бы тебе свободу, а?

— О! Почему ты так зол со мной? Я, вероятно, никогда не буду никем другим для тебя, кроме как служанкой и мечтающим нажиться за твой счет человеком. Я хотела его уничтожить, это твое омерзительное завещание. Держи, забери его, оно жжет мне руки.

— Замолчи, дурочка, — говорит он, беря ее руку, которую она положила сверху на конверт.

Мари рассержена. Беранже сжимает ее кисть и чувствует, что она вся горит и дрожит, как пойманная птица, которая хочет вырваться на волю. Она поднимает глаза, беря себя в руки, и когда они встречаются со взглядом Беранже, биение ее сердца безжалостно удваивается. Он ей грустно улыбается, в глубине его зрачков все еще застыл страх, принесенный с холма.

«Он нуждается во мне», — говорит она себе.

И тогда вся решимость, которую она накопила в себе, рассеивается.

— Хорошо, — говорит она, — я буду твоей наследницей.

— Я тебя люблю, Мари.

От этих слов «я тебя люблю», столь редко звучащих из его уст, она вся тает от счастья. Она закрывает глаза, кладя ему на грудь свою голову. Ночные шумы далеко, они не слышат их больше.

Глава 32

Ренн-ле-Шато, 14 марта 1908 года.

В тот день после полудня Будэ незаметно прибывает в деревню, проходит через новый сад аббата Соньера и поднимается на дозорный путь в башне.

«Сумасшедший, он сумасшедший», — говорит он себе, окидывая взглядом имение, в котором идут отделочные работы. Он замечает Мари возле резервуара с водой.

— Где он?

Мари смотрит на него с удивлением, спрашивая себя, каким образом он очутился здесь так, чтобы остаться незамеченным.

— Ты стала немой? Где он?

— В башне.

— Я пойду туда. А ты оставайся, где стоишь. То, что мне нужно сказать ему, тебя не касается.

Он быстро подходит к башне, превращенной в библиотеку, с силой открывает и закрывает дверь и встает перед своим коллегой, положив руки на бедра.

— Здравствуйте, отец мой, — говорит невинным тоном Соньер, который ожидал, что он появится с подобным выражением на лице.

Таким образом, он не проявляет даже беспокойства, когда Будэ бросает ему:

— Ты нас поставил в трудное положение!

— Должен ли я сделать из этого вывод, что монсеньор Кантегриль навестил вас с визитом?

— Никакой иронии со мной, — отвечает Будэ, протягивая свой указательный палец под нос Беранже. — Кантегриль пытается загнать нас в угол, я вижу в этом руку монсеньора де Босежур и, помимо них, всемогущего епископа оборванцев Кабриера[70].

Главный викарий Кантегриль трижды появился на непродолжительное время в Разесе: дважды в Ренн-ле-Шато и в последний раз в Ренн-ле-Бэн. «Это частное расследование», — ответил он двум аббатам, но им было хорошо известно, что Рим официально запустил полным ходом свою машину.

— Главный викарий меня внимательно выслушал, — спокойно говорит Беранже. — Я предъявил документы, оправдывающие мои расходы, и мы вместе выпили этого славного рома, который мне доставляют с Мартиники.

— Этот славный ром с Мартиники, который тебе поставляют целыми бочками! Это известно всему миру, Соньер, А шампанское, а лучшие вина Бордо, а коньяки, а все эти книги… Их здесь на какую сумму? Три, четыре, десять тысяч франков? И что это такое за сад, эта огромная теплица, что я заметил, эта оранжерея, эти пальмы, эти гуси, эти экзотические птицы? Когда ты остановишься, не собираешься ли ты соперничать с Людовиком XIV?

— С момента смерти Желиса я об этом совсем не думал.

— Ты об этом совсем не думал?

— Нет.

— Значит, ты абсолютно не уверен, что сможешь остановиться?

— Почему ты у меня все это спрашиваешь, проявляя столько интереса?

— Потому что в нашей власти оказать нажим на банки, где открыты твои счета. С другой стороны, Габсбурги могут прекратить свои выплаты по решению Приората.

— Я обойдусь без них, я могу…

Будэ, дрожа от раздражения, прерывает его:

— Сион запрещает тебе продолжать!

И он начинает ходить взад и вперед, становясь все более оживленным, выходя из себя.

— Это отвратительно, что ты предал нас. Ты каналья, жалкий тип, и иногда я желаю, чтобы ты воссоединился с Йезоло, который сбежал, как трус, когда иоанниты начали наводнять Разес.

— Илья не был трусом! Он пропал в подземелье.

— Так это ты так говоришь! Какое подземелье? То, что под горой Пик, так оно окончательно завалено на сотни метров. В Бордосе? Но там нет никакого входа. Я там бывал много раз после Твоего безумного сна.

— То, что я видел, не может быть подвергнуто сомнению.

— Я тебе предоставляю полное право поразглагольствовать, я снова вернусь, когда ты сможешь вести более разумные речи.

Будэ хлопает дверью.

Как только он освобождается от наводящего тоску присутствия Будэ, Беранже ощущает огромное облегчение. Внезапное спокойствие наполняет его тело, остававшееся до этого напряженным, и он закрывает дверь на ключ изнутри, чтобы ему снова не помешали. Его мысли опять обращаются к Илье, когда он достает саквояж своего друга, спрятанный в одном из книжных шкафов. Это одна из тех редких вещей, которую он смог обнаружить в доме Ильи после его исчезновения, все остальное было унесено двумя его слугами, проживавшими вместе с ним.

Беранже тешит себя мыслью потягаться самому с силами, которые содержатся в подземелье, но страхи одерживают верх, он еще не чувствует себя готовым. Он недостаточно воспользовался своим нынешним могуществом. Он хочет пожить еще, ощущая свою земную славу, и он не верит Святому Духу, который говорит, что сильные мира сего будут сильно мучаться. И он убирает назад саквояж.

«Я воспользуюсь им, когда придет тот день», — говорит он себе, крепко зажмуривая глаза, чтобы снова не оказаться свидетелем тех кошмарных сцен, которые ему довелось пережить под вершиной горы Пик. Он идет к окну, прижимает свой лоб к стеклу и созерцает свою землю. Разес. Повсюду виден свет, но это зимний свет, призрачный и ослабевший, светящийся над скалами и замерзшими ручьями, просачивающийся с неба на землю, продырявливающий испачканный грязью горизонт, над которым высятся призрачные арки.

В дверь башни стучат. В задумчивости он не двигается. Стучат настойчивее.

— Беранже, еда готова.

Мари, все время эта Мари. Вздох сопровождает его обострившиеся мысли. Он резко открывает замок. Она входит. Она улыбается, берет его за руку и настойчиво торопит покинуть башню.

Он смотрит на нее. Любит ли он ее, в самом деле? Ее присутствие приятно ему, по только пока они обнимаются. И она начинает очень быстро давить на него, часто становясь невыносимой со всеми своими страхами, крестьянскими суевериями и навязчивыми идеями. Однако он не может обходиться без нее. Без нее ему бы только и оставалось, что пялить глаза на девушек во время сбора урожая. Без нее он бы был просто старым аббатом, обуреваемым желаниями. Ему пятьдесят пять лет, и она поддерживает в нем последний огонек юности.

— Мари…

Он привлекает ее к себе и ласкает лицо, немного туповатое, с матовым оттенком, но пышущее здоровьем. Она смотрит на него так, что все его чувства и благопристойность вновь подвергаются испытанию. Глаза у нее глубокие, вытянутые, черные, блестящие, почти кажущиеся лихорадочными. Он прикасается к ней, вдыхает ее запах, ощущает через платье бедра и груди, одно лишь прикосновение к которым мгновенно пробуждает желание.

— Мари…

Она немного трется об него. Ее губы приоткрываются. Может быть, однажды этот грех станет в ней таким же большим, как и страх перед Дьяволом, глупый и необъяснимый, который непрестанно растет в ней на протяжении многих лет. В данный момент это не имеет никакого значения. Это такой сладкий грех! Она отдает себя во власть рук, которые давят ей на бедра. Но в этот момент ее любовник замирает.

— Беранже?

— Я…

На его лице виден отпечаток страдания. Он подносит руку к сердцу, корчит гримасу, покачивается.

— Беранже, ответь мне… Я тебя умоляю.

— Мне лучше, — говорит он через несколько секунд, обретая снова свои силы и ясность ума.

Это жжение в груди, эта боль: удар добела раскаленным лезвием. Приступ случается с ним впервые. Он не понимает, и Мари тоже не понимает.

— Что с тобой случилось?

— Я не знаю… Может быть, я много поел сегодня в обед. Я ощутил резкую боль в груди, как если бы хотели проткнуть мое сердце ножом.

— Ты проводишь слишком много времени в своей башне, которая недостаточно протоплена. Ты простудился. Ты хочешь, чтобы я позвала врача или целителя?

— Нет, это бесполезно, я сейчас себя вполне хорошо чувствую. Пошли домой.

Три недели спустя, когда весенний бриз разносит аромат цветов и листьев по всему краю, Беранже снова обретает весь свой задор. Вызвано ли это наступлением его любимого времени года? Вызвано ли это радостью, что он организует праздник в Бетани? Вызвано ли это радостью, что он снова с Эммой, приехавшей накануне? Он поет, ест, пьет. Боль позабыта. Позабыта эта щемящая тоска на сердце. Боль больше не является составной частью его жизни. Он отбросил ее, вышвырнул из своей памяти.

Одна только Мари проводит бессонные ночи, грызет ногти и изводит себя с тех пор, как она описала недуг аббата целителю и колдуну.

«Резкая боль в сердце, смертельная боль», — объяснили они ей. Один продал ей страстоцвет в форме настойки, которую нужно принимать с водой. Другой обменял у нее зеленое анисовое семя на вино. И вот она стоит со своей чашкой, неуверенная перед всем этим бомондом, собравшимся вокруг и внутри дома Бетани. Согласится ли он принять свое лекарство перед гостями?

Граф, судья, два депутата, супрефект, полковник и много других, чьих званий она не знает, толпятся перед столом, накрытым в саду. Даже иностранцы собрались здесь в гостиной. Одного из них величают месье Гийом, она уже прежде слышала это имя. Он прибыл три дня назад и проводит много времени с Беранже в башне или во время прогулок. В его присутствии Беранже чувствует себя порабощенным. Когда он обращается к нему, то делает это с большой почтительностью. Мари в этом не совсем уверена, но ей кажется, что дважды он назвал его «ваше высочество».

Гийом находится в доме. Она встречает его, высокого, элегантного, бледного, смотрящего на людей и на вещи так, словно бы он их не видит, как если бы его взгляд, отстраняясь от реального, углублялся все сильнее в потусторонний мир. Кто он? Он кажется честным и благородным. Он ей очень нравится. Если бы только у него был ответ на вопрос, что вызывает такое сумасшествие у людей на этом холме. Если бы он находился здесь для того, чтобы положить конец этой тайной войне. Если бы он был тем вожаком, чье существование она воображает себе, Мари не постеснялась бы и заговорила с ним, попросила бы у него пощады для Беранже, которого она ощущает в опасности, но все эти «если» требуют от нее осторожного поведения. Она довольствуется тем, что смотрит на него украдкой.

Будэ находится рядом с ним, такой же загадочный. Всегда находясь настороже, он произносит слова, которые ей трудно понять:

— Может быть, что-нибудь большее, чем боль, сейчас рождается в Разесе. А может быть, и нет. Но мы находимся здесь не для того, чтобы измерять ее действия, мы должны использовать эту силу, чтобы придать форму некоему знанию, которым до сих пор люди не смогли овладеть. Со временем то, что мы не смогли понять сразу, постепенно станет доступным нашим умам, которые приобщатся сами собой к большой тайне всеобъемлющей жизни, спрятанной под холмом.

Мари пожимает плечами и отправляется на поиски Беранже. «Что может быть еще больше, чем боль?» — говорит она себе, переходя в другую комнату Она только вздохнула, и тут же в ее мозгу начинают громоздиться бурные фантазии, полные кровожадных монстров, разрывающих ее своими клыками, по эти фантазии не удовлетворяют ее, им не удается выйти за рамки того представления о боли, которое она составила для себя.

Вдруг оказавшись случайно смешанной с группой женщин, разодетой в жемчуга, перья и с металлическими полосками на одежде, в соответствии с тогдашней модой, она слышит, как они обсуждают ее с ног до головы. Она не успела еще и несколько раз моргнуть, а ее уже оценили и осудили.

Высокая костлявая женщина с желтой кожей, наполовину кобыла, наполовину фурия, наносит ей первую атаку:

— Забавно, у здешних священников ярко выраженные вкусы в пользу молоденьких дурочек из фермерских семей.

— Дикарок и спесивых девиц, — говорит ее соседка.

— Да еще и с темпераментом, — продолжает снова зубоскалить кобыла, обнажая свои длинные испорченные зубы. — Если вы догадываетесь о чем я говорю…

Взрыв смеха порядочных женщин раздается со всех сторон от Мари, которая краснеет, но потом выставляет грудь колесом. Идя в своем новом платье, купленном в Лиму, она тщательно отмеряет длину шагов и держит прямо голову, чтобы еще лучше подчеркнуть свою красоту и драгоценности, подаренные ей Беранже. Она лучше, чем эти дряни, убеждает она себя, которые никогда не узнают, что такое удовольствие, усиленное в десятки раз грехом. Это удовольствие, которое заставляет вас использовать все свои способности в любви, чтобы дать священнику самое совершенное удовлетворение.

«Посмотрите-ка хорошенечко на меня, — думает она, а в глубине ее глаз чувствуется что-то вроде вызова. — Меня приятно брать в свои объятия, ласкать. Я стою всех вас вместе взятых, я стою столько же, сколько и самые известные куртизанки прошлого, я такая же предупредительная и простая в обращении, как самая лучшая из любовниц, более непредсказуемая, чем шлюхи изо всех ваших городов. Вы никогда не дадите своим мужчинам то, что я даю своему».

— Она милашка, но наивная, — шепчет какая-то женщина, однако достаточно громко, чтобы она могла ее услышать. — Крестьянка никогда не сможет заменить диву.

Дива. Ее единственная соперница. Мари испепеляет взглядом сплетниц и проглатывает слюну, ставшую такой же густой, как песок. Если бы они были в поле, то она надавала бы оплеух этим мерзавкам; она вываляла бы их в бороздах, схватив за шиньон, она бы их… Мари поспешно покидает место боя. Оказавшись на первом этаже, вдали от приглашенных, она, вся в поту, прислоняется спиной к стене и слушает, как в тишине бьется от гнева ее сердце. При одном только упоминании имени Кальве чашка начинает дрожать в ее руках.

До этого дня она переносила оперную певицу как неизлечимую болезнь. Боль просто ощущается сильнее, когда Эмма приезжает в Бетани. Положение Мари тогда становится невыносимым. Ей остается выбирать только между двумя возможностями: плакать втихомолку, как она это делает со вчерашнего вечера, и продолжать сносить шуточки окружающих, не показывая своей печали, или же открыто встретиться лицом к лицу с Эммой.

«Беранже, где ты?»

У Мари есть подозрение по этому поводу. Ее глаза устремляются к одной из дверей. Она приближается к ней, слегка касается пальцами никелированной рукоятки, отступает назад, снова возвращается. Время приостановилось над этим порогом, через который трудно перешагнуть, она чувствует, будто время воткнуло в ее сердце свое заточенное острие. Искушение уйти приходит к ней и опять покидает ее.

«Он опять с ней…»

Неподвижность. Паралич. Что делать? Она же не будет оставаться здесь бесконечно, продолжая снова и снова возвращаться в мыслях к столь волнующим ее вещам, проявляя слабость и безропотность. Прежде чем попытаться сделать хоть какое-либо движение, она чувствует, как ее охватывает волнение, приближающееся к печали.

«Что же я за дура!»

И так как сердце ее вдруг беспорядочно забилось, заскакало в груди, она резко открывает дверь. Ее глаза расширяются. Рука поднимается ко рту; глядя, как ее пальцы судорожно скрючились у губ, можно подумать, что она хочет подавить ими крик.

— Мари! Что ты хочешь? — сурово спрашивает Беранже.

Он оторвал свои губы от обнаженной груди Эммы и поднял на Мари удивленный взгляд. На его лбу четко пропечатались складки.

— Ну же, дочь моя, — говорит Эмма, потягиваясь на разобранной кровати, — поставьте свою чашку и оставьте нас.

— Это лекарство, — бормочет Мари.

— Лекарство! — вскрикивает Эмма. — Но мы хотим шампанского. Пойдите и принесите нам его.

Мари ощущает тогда всю слабость своего положения; она завидует красоте своей соперницы. Она остается в таком положении, краснея, задыхаясь, глаза у нее увлажнились, словно внезапный стыд приковал ее к полу.

И Беранже, который теперь смотрит на нее с жалостью. Она глупо вспоминает о двух строчках, выученных когда-то вместе с другими девушками:

Faut-il que je l’aime si fort

Quand son regard me fait goûter la mort?[71]

Она прикусывает свою губу. Почему она должна вести себя так, словно виновата? Это не она вторглась, это та, другая, певица… Набираясь храбрости, она приковывает свой взгляд к Эмме и говорит:

— Onte i a de femna i a lo diable!

— Что? — вскрикивает Эмма, которая поняла. — Что она хочет этим сказать: там, где есть эта женщина, есть Дьявол. Это я Дьявол? Это ты Дьявол, Беранже? И кто она такая, эта служанка, чтобы разговаривать со мной подобным образом? Твоя сожительница… Конечно же, как я глупа. Я подозревала ведь, что такому мужчине, как ты, постоянно нужна женщина. Так это она… Браво, она недурна. В конечном счете, здесь нельзя просить большего.

Мари готова убить ее, убить ее… Одержать над ней верх хотя бы раз и видеть, как она исчезнет. Она не хотела бы больше продолжать так жить, ощущая свою жизнь как постоянную муку и ежесекундную боль. Она пытается отреагировать, но может только выронить чашку, которая разбивается, и убежать.

— Мари!

Беранже позвал ее. Ей трудно слышать звук его голоса. Она устремляется к лестнице, толкает женщин и двух магистратов. Она бежит теперь в темноте, рискуя сломать себе что-нибудь о доски и камни, разбросанные вокруг Бетани. Она устремляется прямо к холму Пик, подгоняемая насущной потребностью бежать, не видеть больше никого, покинуть деревню. Добравшись до пустоши, она падает на землю и сознательно расцарапывает свое лицо о сухие камни. То, чего она опасалась, произошло. Больше не нужно цепляться за иллюзии, за ложные надежды. Беранже никогда не простит ей этого скандала.

Месье Гийом продлевает свое пребывание в Ренн-ле-Шато. Его можно увидеть вместе с Соньером и с Будэ, когда они спускаются к Лабаду, направляются к фонтану, отправляются с пикником в Гавиньо или в Безю. Сегодня они направляются к Дрожащей скале. Оба аббата ведут туда князя. Вдали кто-то преследует их, но это, возможно, всего лишь пастух. Здешние люди плохо понимают, что привязанность аббатов к этому иностранцу вызвана по большей части тайной, которая окутывает его и гипнотизирует их.

Габсбург слушает Будэ. Священник описывает ему местность, предостерегает его. Соньер ничего не говорит. Он знает. Почва, по которой они ступают своими сапогами, земля, где возле их ног без всякого шума стихает южный ветер, скрывает опасность, но он не может поведать им о ней. Следуя за своими спутниками, он предается мечтам. Одно восклицание Будэ возвращает его к реальности.

— Это здесь! — говорит аббат из Ренн-ле-Бэн, стуча каблуком по земле. — В двухстах пятидесяти трех метрах под нами.

— И там, возможно, есть подземный ход? — спрашивает Иоганн фон Габсбург.

— Подземные ходы. Первый вел под холм Пик. Второй проходит здесь, но я не смог найти вход в него. Есть еще десять других, и все они встречаются где-то под ручьем Буду. Это словно большая звезда, центр которой излучает силу, впрыскивая кровь Ковчега в двенадцать ее концов. Не правда ли, Соньер?

— Я ничего об этом не знаю… Теперь не знаю. Можно ли говорить о крови, о жизни, когда смерть и страдание подстерегают нас в этих узких проходах? Мне под землей было страшно. Мне все еще страшно.

— Однако надо будет, чтобы вы однажды вновь спустились туда, — говорит князь, кладя по отечески руку на плечо аббата.

— Я знаю. Я сделаю это. В тот день я буду гораздо мрачнее, чем обычно, и моя душа будет черна и более неповоротлива. Я отправлюсь на поиски Ильи. Я отправлюсь, чтобы сжечь свои надежды у этого Ковчега, который так мил вашему сердцу, и я принесу вам его. Я должен добраться до него. Да, я должен это сделать.

— Ваша патетика как раз в духе здешних мест; я смотрю на вас и вижу в глубине ваших глаз ужас, этот древний ужас, который однажды затронул вашу душу. Но не бойтесь, отец Будэ пока еще не нашел способа проникнуть под холм. Мы скоро пришлем к нему геологов и конкурентов месье Йезоло, которые живут в Вене. И не забудем также о нашем ученом Эмиле Оффэ. Все они прибудут с целью оказать усиленную поддержку в поисках. А до тех пор живите полной жизнью. Жить на средства от своей ренты является сегодня преимуществом и превосходством, вы могли сами в этом убедиться. Этот век будет веком рантье. Отдыхайте. Вам не нужно много трудиться, чтобы заработать себе на жизнь. Перечисляемые нами деньги — это свобода действий, которую мы вам предоставляем для того, чтобы вы приобретали знания, поддерживали дружеские отношения с сильными мира сего, делали еще краше ваш приход. Ведь это даже привилегия — суметь завершить без принуждения творение Сиона.

Творение Сиона: участвовать в объединении Европы при посредстве Приората и Габсбургов? Беранже думает об этом уже давно, но остается скептичным. Ему кажется уже невозможным осуществить единение во Франции. Правые силы, радикалы, социалисты — все переживают идеологические кризисы. Последним по времени является кризис радикализма; и по-другому не может быть, так как все хотят опереться на разнородные средние классы, которые совершенно не могут поддерживать республиканский порядок, установленный без общей идеологии. Народ устает, и министры сменяют друг друга: Бриан, Мани, Кайо, Пуанкаре и снова Бриан… Как заставить разделенных французов согласиться с мыслью об Имперской европейской республике, когда они все меньше проявляют интереса к своей колониальной империи, которая занимает около одиннадцати миллионов квадратных километров и привлекает едва лишь 8,8 процента капиталов.

«Еще слишком рано, — говорит он себе. Мы хотим опередить историю, построить европейскую нацию, тогда как коллективное сознание все еще ищет свой путь между Дюнкерком и Бастией, национализмом и социализмом».

— Я вам разве недостаточно принес золота? — спрашивает он внезапно.

— Золото Соломона — это одно, духовное наследие Храма — совсем другое. Нам нужно второе. Только оно сможет установить наше господство.

— А еврейский народ, как вы поступите с ним? Не является ли он настоящим наследником?

— А кто вам говорит, что Габсбурги не принадлежат к этому народу и ко всем остальным? Мы являемся обладателями божественного права. Мы носители божественной крови. Чтобы добиться признания народами, нам нужно еще больше. Надо дать людям ощущение и доказательство того, что мы являемся высшими существами и у нас добрые намерения. Когда мы завладеем священным предметом, нам нужно будет оставаться смиренными — я надеюсь на это. При этом условии мы сохраним наше господство над четырьмя стихиями. Что бы ни произошло, я нуждаюсь в вас, Соньер, вы единственный, кто может обмануть бдительность властей над вашим приходом.

Произнесенная князем речь оставляет Беранже в задумчивости. Он очень хорошо улавливает то, что говорит Иоганн фон Габсбург, но он также предчувствует, что эти слова произнесены не только князем, обращающимся от имени своей семьи. Он понимает, что этот человек призывает его на помощь изо всех своих сил. Австрия тонет. Мир идет ко дну. Несмотря на Сион. А этот князь, вместе со всеми своими человеческими слабостями, требует огромное наследство, которое он хотел бы сохранить вместе с господством над четырьмя стихиями.

«Подобный человек не существует», — говорит себе Беранже, думая о том, чему учил его Илья.

Он смотрит князю прямо в глаза, прощупывая его до самой души, пытаясь найти в нем неподкупного человека, выходящего победителем из всех испытаний и оказывающего сопротивление четырем основным искушениям. Ему кажется, что он сейчас слышит Илью:

«Человек, который доберется до самой сути тайны, станет господином четырех стихий. Он будет повелевать огнем, воздухом, водой и землей. Его сердце станет горячим, великодушным, нежным и верным. Он будет обладателем четырех церковных добродетелей: целомудрия, умеренности, силы духа и справедливости, четырех добродетелей по Платону: мудрости, мужества, сдержанности и порядочности, и четырех качеств согласно Санкарачарье: рассудительности, беспристрастия, шести золотых правил праведного поведения и желания избавления. Наконец, он будет действовать всегда во имя четырех священных букв — Яхве».

И это совсем не тот человек, который сейчас сидит напротив него; Беранже уверен в этом. Он хочет ему сказать, что тот является князем, созданным из плоти, из плоти дураков, что жертвуют собой во имя какого-либо дела.

— Ты никогда не будешь править! — кричит в этот момент какой-то голос.

В изумлении все трое мужчин поднимают свои головы. Не веря услышанному, они ищут того, кто только что произнес подобный приговор.

— Ты никогда не обретешь власть, Габсбург!

На этот раз они замечают его.

— Там! — кричит Будэ, протягивая свой палец в сторону цепочки чахлых деревьев.

— Он! — ревет Беранже.

— Корветти, — шепчет Иоганн.

— На этот раз он не скроется от меня, — говорит Беранже, устремляясь по склону, который отделяет его от деревьев.

Карабкаться тяжело. Когда он добирается до нужного места, совсем запыхавшись, человек с волчьей головой исчез. Он обшаривает кусты, потом увеличивает круг своих поисков. В одном месте он замечает, что трава примята, в другом сломана ветка. Его враг направился в сторону Пик. Соньер снова принимается бежать, останавливается, подносит руку к сердцу. У него пересохло в горле, руки трясутся, голова пылает. Цепь гор начинает плясать у него перед глазами; он пошатывается, стоя под солнцем, и видит все через завесу, которую лихорадка подняла перед его глазами.

«Я переоценил свои силы… Мне не стоило оставлять других».

Он вздрагивает, замечая, что пролежал без сознания несколько секунд. Нервы его напряжены, так как он осознает близкую опасность. Внезапно какой-то камень скатывается вниз совсем близко от него. Он поворачивается в ту сторону, откуда раздается шум, уши его внимательно слушают, глаза наполовину прикрыты. Он пытается уловить малейшее движение в кустах.

«Мое сердце… Мне больно…»

Он слышит, как второй раз ударяется камень, на этот раз еще ближе к нему, потом что-то, какая-то тень, движение воздуха, свист инстинктивно заставляют его пригнуть голову и отпрыгнуть в сторону. В своем рывке он спотыкается и падает на спину.

— Все еще такой же резвый, отец мой, как я посмотрю.

Беранже замечает человека, держащего трость-шпагу. Это ее лезвие свистело в воздухе и продолжает еще свистеть, сверкает и втыкается в землю в двух пальцах от его шеи. Все еще продолжая лежать, он пытается восстановить свое дыхание. Сердце немного отпустило. Ощущение дурноты начинает проходить.

— Когда же вы поймете, что я уже мог убить вас до этого десятки раз? — продолжает человек с волчьей головой. — Мне что же, следовало вам давать новую отсрочку при каждой нашей встрече?

— Так сделайте это, Корветти, окажись я на вашем месте, я бы не колебался.

— У меня нет намерения уничтожать вас.

— А в Марселе?

— Это было ошибкой. Теперь времена совсем не те.

— Я знаю! Пий X — это уже больше не Лев XIII. Новый Папа не поддерживает вас больше уже так открыто. Воспользовавшись Церковью Иоанна, вы сыграли на руку республиканцам в Европе, чтобы установить власть Церкви Петра. Это время закончилось, Корветти. Пий X не последует за вами по этому пути. В своем обращении «Vehementer nos» не сказал ли он о том, что осуждает «Разделение, как глубоко оскорбительное по отношению к Богу, которого оно официально отрицает, провозглашая принцип, что Республика не признает никакого вероисповедания»? И, может быть, оставляя Францию, он раскроется Габсбургам?

— Ха! Ха! Как вы хорошо переделываете историю, Соньер. Видно, что вы плохо знаете людей.

Беранже широко раскрывает глаза. Его недруг наклоняется к нему и добавляет совсем тихо, почти у самого уха, как если бы он хотел доверить ему опасный секрет:

— Пий X был убежден монсеньором де Кабриером. Пий X, как до него Лев XIII, боится потерять свой трон из-за австрияков. Он содрогается при мысли о том, что увидит однажды какого-нибудь Габсбурга в роли императора и главы целого мира.

Корветти выпрямляется, но оставляет одно колено стоять на земле. Они смотрят друг на друга. Беранже чувствует, что снова владеет всеми своими силами, способностями и агрессивностью. Человек с волчьей головой все еще продолжает говорить, готовый нанести удар своей тростью-шпагой.

Они ненавидят друг друга больше, чем когда бы то ни было. Однако они солидарны перед тайной холма. Но солидарны в чем?

— Пойдемте с нами, Соньер, мы готовы принять вас. Каким образом мне удалось бы вас убедить? Наша битва справедливая. Вы хотите добра человечеству, но хотеть его совместно с Габсбургами — это значит изначально надеть на него оковы.

Корветти преследует свою цель. Он продолжает убеждать Соньера. На что он надеется? Слишком поздно возвращаться назад, к новым альянсам. Слишком поздно, чтобы просить прощения. Никогда Беранже не присоединится к клану убийц Желиса.

— Достаточно, Корветти!

Корветти напрягается на какую-то долю секунды. Беранже кулаком бьет его в нос, отталкивает, обезоруживает и подминает под себя. Его руки начинают сжимать шею врага… Взгляд Корветти уже подернулся красной пеленой. Эта проклятая кровь, которая пульсирует под пальцами Беранже.

— Подумай о Боге! — говорит Беранже.

Корветти извивается, ползет, увлекает за собой аббата к бездне.

— Ты подохнешь вместе со мной, — выплевывает он.

Над их головами остается только лощина, почти отвесный склон, покрытый чахлой, побитой градом растительностью Он растрескался под воздействием стихий, которые постоянно стремятся к тому, чтобы скинуть вершины Разеса в долины.

— Нет, — отвечает Беранже, ослабляя хватку.

Он поднимает противника за лацканы пиджака, взваливает на себя, делает около двадцати шагов, ноги его подкашиваются, и он валится вместе со своей ношей. Небо и скалы начинают вращаться, в то время как он борется с тошнотой, вызванной изнеможением, и бешеный гул его крови смешивается с хрипами Корветти. Тот жадно хватает воздух, кашляет, ничего не предпринимает, чтобы вырваться, слишком измотанный борьбой.

Сердце. Слабая боль. Беранже содрогается. «Нет, не сейчас!» — говорит он себе. Боль тотчас прекращается. Он вздыхает и снова подносит свою руку к горлу противника, который, собравшись с чувствами, пытается приподняться. Более хрупкий и пожилой, Корветти не имеет ни одного шанса выстоять против Соньера.

— Давайте, кончайте со мной, — произносит он с бульканьем, — но вы пронесете этот грех до самого скончания времен.

— Какой грех? Негодяй! Я мщу вместо Господа. Ты заклеймил себя убийством Желиса. Что у тебя есть сказать в свою защиту? Приведи мне хотя бы один веский довод, чтобы я тебя не отправил немедленно в преисподнюю. Быстрей!

— Нет… Это бесполезно… Я отжил свое время.

— Кто же ты такой? И кто эта Анжелина, именем которой ты подписываешься под всеми своими преступлениями?

— Убей меня, священник… Убей меня.

— Кто она? Я хочу знать.

— Анжелина…

— Говори…

— Анжелина, так звали мою дочь и мою жену.

— И что дальше?

— Их изнасиловали, потом животы их были вспороты саблями австрийских солдат… В провинции Венеция, у нас дома, вот уже сорок лет тому назад. Моя доченька… Она умерла в пять лет… Убей меня.

Отблеск ужаса мелькает в мрачном взгляде Беранже. Его рука оставляет шею Корветти. Он выпрямляется, смотрит на небо, сжимает кулаки.

«Так вот что толкает его, чтобы сражаться против Габсбургов…»

— Проваливайте, — говорит он ему, — и не появляйтесь больше никогда передо мной, так как при нашей следующей встрече я вас не пощажу.

— Тогда я вас убью, — отвечает Корветти глухим голосом прежде, чем исчезнуть.

Прошло время. Время замерло, когда Беранже покидает поле битвы, испытывая отвращение. Он даже не знает больше, где он находится. Для него мало значит, пойти ли на север или на юг. Проходя мимо лужи, он замечает отражение, и ему требуется время понять, что это он сам. Мужчина с осунувшимся лицом, преждевременно постаревший, — вот что с ним стало. Что скажет Мари, увидев его таким, растрепанным, с запачканной и разорванной сутаной, с огромными кругами под глазами?

Он расскажет ей, что с ним приключился приступ.

Чисто случайно Беранже выходит к Дрожащей скале. Будэ и Иоганн исчезли. Ну, ему не на что жаловаться. Он не ожидал увидеть их снова здесь. Они, должно быть, отправились на его поиски — или покинули его на произвол судьбы. Он пытается ощутить волнение по этому поводу, но у него ничего не получается. То, против чего он бессилен, кажется, ухитряется спроецировать на него что-то неудержимо комичное. Он принимается думать о своей «жизни в качестве рантье», об этой жизни без принуждений, описанной Иоганном фон Габсбургом.

«Что за жизнь у меня теперь будет?»

Ему с трудом представляется, что он будет смеяться до последнего дня этим звонким и разнузданным смехом среди элегантных женщин, показывающих в моменты распутства свои лодыжки, колени или самый верх груди. Он был первым из своего семейства, кто победил нищету, неизбежно встававшую на жизненном пути всех Соньеров, подобно мрачной стене, о которую тщетно разбивались все его предки. И для чего это ему послужило? Это богатство, пользуется ли он им в самом деле, тогда как его сердце угрожает ему остановкой в любой момент и тысяча врагов подстерегает его? Даже его любовь к Эмме ослабла. А она сама после их расставания в Мийо вышла замуж в январе 1903 года за этого отвратительного Жюля Буа, порвав с ним, правда, в апреле того же года, после сильной ссоры. Потом был Хиггинс, миллионер. Об этом искателе приключений, о котором говорили, что он слепой, Соньер не знает практически ничего. Ни о ее поездках на Восток, где Эмма связала себя дружбой с одним индийским мудрецом из воинствующего сословия кшатриев. Он уже умер, и она взывает к нему, чтобы защитить себя. В Бетани, прежде чем уехать, она воззвала к нему, чтобы он пришел на помощь ее любовнику.

«Эмма… Эмма», — думает он.

Пышное тело в его объятиях — это все, что у него остается от нее после каждой из их встреч. Память об Эмме стирается. Дневной свет меркнет. Холмы становятся мрачными. Это приятное время, предшествующее наступлению ночи. И образ Мари захватывает Беранже. Она должна ждать его. Он представляет ее перед домом. Когда она увидит его, от счастья кровь прильет к ее лицу, которое не умеет ничего скрывать, и оно отобразит все ее чисто детское счастье. Она является последним островком, последней надеждой, последним мирным пристанищем, которых он не заслуживает.

Глава 33

Ренн-ле-Шато, январь 1909 года.

Болезнь. Целитель Арно знает ее великолепно. Это самая верная спутница его жизни. Ему приходилось лечить всякие ее разновидности, объединяясь иногда с колдунами, но никогда с врачами. Повсюду его встречают как Иисуса. Ему приходится много странствовать, особенно зимой, волоча свои подбитые гвоздями башмаки из Куизы в Антюнью, из Пюивера в Ревель, из Арка в Мизегр. И вот он уже в Ренн-ле-Шато, собирается посетить семейства Руже, Мори, Мери, Пешу. Он сталкивается на пороге дома семьи Бланк со своим смертельным врагом, врачом из Куизы.

— Привет, доктор. Ну как, идем убивать моих клиентов?

— Опять ты, голубчик. Я заявлю на тебя в полицию!

— Да вы не сделаете этого. Я знаю полно случаев, против которых ваши лекарства ничего не могут.

— Чтоб тебя Дьявол забрал к себе!

— Пусть он вас защищает.

Арно входит в дом Бланков. У отца подагра. Он делает ему на ступню согревающий влажный компресс из теплого меда и заставляет проглотить отвар из корней пырея. У сына сильный жар. Ему он прописывает настойку из огуречника, ромашки и шалфея, потом массаж шеи и груди с применением какой-то микстуры, разогревающей кожу. Его благодарят, платят за работу; он бросает монетки в большой холщовый мешок в гущу коробочек, содержащих кору деревьев, корни, листья, кожуру, бальзамы и кремы, потом уходит и уносит с собой все эти вкусные запахи растений, среди которых доминируют лаванда, розмарин и укроп. Женщины провожают Арно к выходу и протягивают к нему руки. Они стараются уловить признаки надежды на его распухшем лице с крючковатым носом. В ответ они слышат, как его уродливый рот произносит:

— Все будет хорошо. Вы встречались с врачом, вы приняли меня. Вам теперь только остается пойти пообщаться с Всевышним.

— Да, да, мы собираемся пойти помолиться, — торопится ответить самая пожилая из них.

И вот они тотчас же направляются в церковь: мать, сноха, бабушка и три малышки. Первая идет во главе, вторая ведет за собой малышек, а третья, прихрамывая и опираясь на свою палку, шаркает своими сабо по промерзшей почве. Подолы их темных платьев раздуваются от сильного ветра, подобно куполам парашютов. Закоченевшие руки судорожно цепляются за платки и кофты из толстой шерсти.

— Я забыла свои четки, — говорит, заикаясь, бабушка.

— Ничего страшного, иди дальше, — отвечает мать.

— Нужно будет окунуть руку в водичку у Дьявола? — спрашивает старшая из девчушек.

— Да. Замолчи. Думай об Иисусе. И Дьявол оставит тебя в покое, — отвечает ей сноха.

Деревня пустынна, но они слышат поскуливание собаки и стук молотка кузнеца. По мере того как они приближаются к церкви, троица взрослых перечисляет то, о чем нужно попросить Господа. Это не очень трудно. Любой из верующих, если его душа легка, может обратить Божью благодать на своих родных, и на урожай, и на корову, которая должна отелиться, и на кузена, обещавшего прислать денег — и…

Дверь церкви открыта настежь. Они вваливаются туда всей толпой и берут приступом кропильницу, стараясь не смотреть на Асмодея. Однако Дьявол, чье ужасное лицо оказывается на уровне лиц девчушек, пугает их так, что две самые маленькие принимаются плакать.

— Перестаньте, — сердится мать, дергая их за волосы, — ну вот, опять начинается, теперь нужно будет просить прощения у Иисуса.

Поднимаясь к алтарю, женщины делают короткие остановки и крестятся перед святыми обоих полов, облаченными в свои цветастые наряды. Наконец они встают на колени в первом ряду.

— Я молюсь за мужчин, — говорит мать, — а что касается вас, то вы молитесь за все остальное.

Распределив таким образом обязанности, они сосредотачиваются на словах, но, едва лишь они начинают «Отче наш», как бабушка прерывает их:

— Вы слышали?

— Нет, — отвечают обе другие. — Что?

— А вы, малышки?

— Нет…

Старая женщина прислушивается. Она видит плохо, зато слух у нее хороший. Что-то перемещается по церкви. Звук идет из глубины, со стороны входной двери, со стороны Дьявола. Женщина отрывает колени от пола и с трудом разгибается.

— Ты куда идешь, бабуля?

— Aval, aval[72].

— Вернись назад!

— Собака забралась в церковь, надо выгнать ее.

— Да нет же, это ветер…

— Я не могу молиться с открытой дверью, я пойду и закрою ее.

— Вернись, я тебе говорю.

Бабушка не слушает свою дочь. Звук повторяется. Животное скоблит по полу или по кропильнице.

— Отвратительная тварь, — сердится старая женщина, грозя своей палкой кому-то в тени.

И именно в этот момент на нее наскакивает ужасное существо. Она издает крик, монстр отвечает ей, издавая пронзительный вой, потом вспрыгивает на исповедальню.

Растянувшись на каменных плитах, старуха клацает зубами. Ошеломленные, обе женщины и малышки видят, как зверь, одетый в красное, совершает всякие кувырки, обнимает святых, опрокидывает свечи, потом исчезает за входной дверью. Придя в себя, старуха кричит:

— Le Diable es arribat! Le Diable es arribat!

А остальные устремляются к ней, поднимают и уводят с собой, и их голоса присоединяются к ее крикам на выходе из церкви:

— Пришел Дьявол! Пришел Дьявол!

Дьявол быстро несется сквозь сад у пасторского дома, взбирается на одну из пальм, которые Соньер только что посадил, и спрыгивает вниз у входа в дом Бетани. Там, издавая еще одно завывание, он принимается колотить в дверь своими волосатыми ступнями и кулаками.

— А, вот и ты, — говорит Мари, отворяя дверь.

Зверь устремляется в коридор, несется к лестнице, делает прыжок, уцепляется за люстру, раскачивается и приземляется на лестничную площадку, описав в воздухе грациозную кривую.

— Мела, иди сюда! — зовет Мари, которая бежит за ним вдогонку. — Ну вот, теперь у нас есть еще и обезьяна.

Обезьяна является последним приобретением Беранже. Он также купил собаку и назвал ее Помпонне. Странные имена для животных, но, может быть, это сделано в честь Помпонниуса Мела, который установил местонахождение сокровищ Пирена в южной части Каркассоны.

Мела встречается с Помпонне. И оба зверя направляются к комнате аббата, причем обезьяна уцепилась за хвост собаки. Их шумное прибытие не смущает целителя.

Склонившись над Беранже, Арно скалит зубы в улыбке, выражающей сочувствие. Он осматривает лицо аббата, прикасается к его шее и груди.

— Ваше тело поизносилось внутри, — говорит он.

— Надо, чтобы оно продержалось еще какое-то время.

— А это будет видно, и зависит это больше от вас, чем от меня.

Беранже прекрасно знает, что единственный способ выжить после периода неистового разгула состоит в том, чтобы стать непримиримым аскетом. Это то, чего хотели бы оба врача, которые его регулярно навещают. Он не может удовлетворить это их требование. В особенности сейчас. В момент, когда ему стало известно, что епископство хочет заменить его в Ренне аббатом Марти. Решение было принято в начале января епископом из Каркассоны, монсеньором де Босежур.

— Вам следовало бы сдерживать себя во всем, — говорит Арно.

— Мне сдерживать себя?

— Жить в спокойствии, ни о чем не думать, не нервничать.

— Невозможно, у меня нервы оголены. Меня хотят сделать кюре в Кустуже! Меня хотят сместить по непонятной причине. Я потерял сон из-за этого.

— Многие люди посматривают с вожделением на ваше имущество. Если вы отправитесь в Кустуж, то бьюсь об заклад, что епископ пришлет сюда своих казначеев, чтобы составить опись всего того, чем вы владеете.

— А это уже другая история, так как я совсем не намереваюсь уезжать!

— Успокойтесь, я сейчас приготовлю вам лекарство.

— Они хотят войны, они ее получат! Я здесь хозяин…

Беранже отталкивает Арно, встает с кровати и принимается ходить взад и вперед. Мела прыгает к нему на руки, а Помпонне следует за ним но пятам, обнюхивая пол. Он отбрасывает в сторону ночной горшок, который попадается ему по пути. Ему кажется, что он должен отделаться еще от многих других вещей; даже камин с его спокойным огнем раздражает его. Прорвать матрац, пробить потолок и крышу Бетани, пробить небо, сделать так, чтобы сдохли епископ из Каркассоны и епископ из Монпелье.

Арно рассматривает обнаженный торс аббата с умилением и восхищением. Он внимательно изучает ярко выраженные линии его грудной клетки, руки, длинные и мускулистые, прочные, как поленья, широкие и мощные плечи. Несмотря на возраст, на это тело приятно посмотреть. Оно не очень сильно изменилось с тех пор — а скоро уже будет двадцать пять лет, — когда его обладатель был драчуном, которого уважали во всем регионе. Остается сердце, механизм, благодаря которому все это продолжает жить.

— Насос протянет еще добрых десять лет, — делает вывод Арно.

— Десять лет… Это больше, чем нужно, чтобы закончить то, что я начал.

Внезапно Беранже начинает смеяться. Он думает о той гримасе, которую должен был скорчить епископ, когда узнал, что Мари Денарно является собственницей имения.

Всякий священник, который противится Церкви, вступает в бесполезную борьбу, совершает преступление и грешит из-за гордыни своей. Соньер является таким священником, и он гордится этим. Он победит и обнаружит Ковчег. Перед ним ничто не устоит, все отступят: и те, кто пришли из Рима, и те, кто являются наследниками Меровея или пророков. Он будет героем, который почти прикоснется к Богу…

Беранже организовал свою защиту. Письмо, которое монсеньор де Босежур обнаружил 29 января 1909 года на своем письменном столе, информирует о том, что, к его великому сожалению, аббат Соньер не счел нужным подчиниться распоряжениям епископства. Оно содержит следующую фразу, в которой нет никакой двусмысленности:

«Я заявляю вам об этом, монсеньор, со всей твердостью, которую может проявить сын, почитающий отца своего, что я никогда не уеду отсюда…»

Официально он подает в отставку 1-го февраля 1909 года, после того, как привлек на свою сторону всю общину из Ренн-ле-Шато и его муниципальный совет. Отныне он будет вести борьбу, встав во главе всех жителей деревни. А так как он взял пасторский дом в аренду на пять лет, начиная с 1-го января 1907 года, то его преемник не сможет поселиться в Ренне.

Беранже прогуливается по секретариату епископства и раздумывает над тем, как реагировать в сложившейся ситуации. Он ходит взад и вперед, иногда выходя в коридор, совершенно не замечая присутствия целого потока клерков и аббатов, пришедших сюда, — кто просто от скуки, кто из зависти, кто из ненависти, другие из солидарности, а большинство из любопытства, — чтобы взглянуть на священника, носящего такое скандальное имя. Они все опасаются его. Несмотря на бесконечные перемещения из одного кабинета в другой, он все еще сохраняет то спокойствие, ту непоколебимую уверенность, которую дает человеку убежденность в том, что Он самый сильный.

Он прибыл давно, а его все еще заставляют ждать. Беранже спрашивает себя, не допустил ли он ошибку, явившись по приглашению монсеньора де Босежур[73]. Он бросает беглый взгляд на часы. Полдень. Солнце уже высоко. Колокола епископства начинают оглашать окрестности своим звоном, их примеру тут же следуют колокола других церквей. Их близкий бой раздается в зале так, как если бы они раскачивались прямо под потолком вместо медных люстр. Звук этих колоколов переносит его в деревню, в церковь, ныне пустующую.

В течение всех прошедших недель, проведенных в трудах, он приготовился к военным действиям так же, как это сделал бы любой генерал перед битвой. Он никогда не был так близко от Бога. В то время как церковные службы проводились двумя другими священниками, временно замещающими его, он продолжал молиться с тем же усердием, с тем же профессиональным сознанием, повторяя еще более ревностно священные ритуальные действия в небольшой часовне, оборудованной под теплицей, примыкающей к дому Бетани. Он хочет продолжать игру, ни в чем не отступать от обязанностей священника, несмотря на отставку. Он снова живет в пасторском доме. Здесь он принимает поддержку от кюре региона и от именитых граждан, продолжая общаться со всеми теми, кто проявляет симпатию к нему, а таких много.

Один только Будэ избегает его. Во время их последней встречи тот объявил ему, что Приорат, учитывая обстоятельства, был обязан сильно сократить величину ассигнований, перечисляемых в банки.

«Не осознаешь ли ты, — добавил он, — всего того, от чего мы тебя оберегаем, делая так, что некоторые из твоих желаний не осуществляются. Ты слишком сильно показал, что богат. Все эти епископы, что ополчились против тебя, не дадут тебе никакой передышки, если ты будешь продолжать строить. А мы все еще нуждаемся в тебе, Соньер. Нам нужен Соньер, свободный от всяких принуждений».

Беранже начинает нервничать, садится, постукивает кончиками ногтей по дереву стола, за которым сидит секретарь. Писака бросает на него косой взгляд, потом снова принимается за работу, старательно выводя пером на листе бумаги каждую заглавную букву, пытаясь изобразить их жирными и в готическом стиле. Какой-то голос вдали читает псалмы. Сначала Беранже пытается уловить их слова, но его внимание быстро переключается на другое. Его взгляд покидает секретаря, чтобы прильнуть к тяжелой искусно обработанной двери, которая его отделяет от епископа.

Половина первого дня. Раздается звон колокольчика. Бумагомаратель покидает свой стул и устремляется, низко согнувшись, в сторону кабинета епископа, бесшумно скользя по полу.

«Должно быть, сейчас моя очередь», — говорит себе Беранже, бросая беспокойный взгляд на Христа на кресте, который, кажется, склонился к нему с выражением мучительной жалости на лице.

— Отец мой, если вам будет угодно проследовать за мной.

Секретарь, ставший совсем невзрачным, показывает дорогу. Раньше монсеньор Бийар принимал его с радушием. Сегодня монсеньор де Босежур смотрит ледяным взглядом, как Соньер приближается к нему.

У епископа большая голова. Над широким губастым ртом виднеется толстый нос. Его глаза немного провалились, словно их потянули книзу тяжелые подглазные мешки, чей цвет приближается к коричневому.

Беранже мгновенно ощущает в нем жестокого и непримиримого врага. С ним бесполезно вести всякие переговоры. Епископ из Каркассоны является достойным слугой епископа из Монпелье. Подобно ему, он, кажется, осведомлен обо всем, чем командует. На людей такого типа можно взвалить все бремя нынешнего мира.

— Садитесь.

— Спасибо, монсеньор.

— Итак, это вы исполненный почтения сын, который не хочет повиноваться? — говорит он, показывая письмо, написанное Соньером в январе.

— Но который желает продолжить служить Богу, — добавляет Беранже.

— Гм… Вы служили ему странным образом.

— Я служил ему в соответствии с моим темпераментом.

Епископ резко отвечает, злобно посмеиваясь:

— Какой мужчина, достойный и набожный снаружи, порочный и аморальный внутри! Я начинаю в самом деле верить тому, что мне рассказали о вас.

— И что вам рассказали, монсеньор?

— Вы великолепны в своей роли невиновного, приговоренного своей ровней. Это хорошо… Продолжайте в таком же духе, никто не должен знать правду.

— Я не понимаю, монсеньор, вы не отвечаете на мой вопрос.

— Как вам будет угодно! Мне довелось услышать, что вы являетесь любимчиком многих дам и очень любите все то, что пьется.

— Я исповедую многих женщин, это правда. А мое вино для мессы превосходного качества.

— Достаточно, Соньер! Вы ведете скандальную жизнь. И этот скандал обрызгивает грязью все епископство. Вы бесстыдный развратник, позор для Церкви. Вы никогда не должны были становиться монахом.

— И именно по этой причине вы хотели, чтобы я исполнял свои обязанности в Кустуже. Очень похоже на продвижение по службе. Это деревня, которая гораздо больше Ренн-ле-Шато, и многие священники хотели бы быть назначенными туда. Получается, что, если бы я превратил Бетани в публичный дом, у меня были бы шансы получить приход в Куизе или в Лиму.

— Откуда у вас столько апломба? — сердито говорит епископ.

— Я позаимствовал его у врагов Христа; у меня он со смерти Желиса, с тех пор, как ваши друзья и Корветти стали вести себя в Разесе подобно стервятникам.

— Замолчите!

— Чтобы я замолчал, монсеньор? Но для этого мне надо было бы проломить череп с помощью подсвечника. Позовите своего секретаря, он худенький, но вполне сможет это сделать.

— Говорите тише, он может вас услышать.

— Пусть будет по-вашему, но тогда не просите меня больше покинуть мою деревню.

— Соньер, вы прекрасно знаете, что я не могу вернуться назад в своем решении. То, что случилось с аббатом Желисом, было ужасно. Чудовищно! Но я не понимаю, почему вы проявляете столько упорства, чтобы остаться, хотя ваши друзья из Сиона покинули вас. Вы хотите остаться? Это ваше право, но ввиду того, что вы еще являетесь священником, вы нам дорого заплатите за подобное поведение.

— Попробуйте-ка.

— Покиньте незамедлительно епископство, Соньер, и хорошенько приготовьте свою защиту, так как, начиная с этого момента, главный викарий будет официально преследовать вас в судебном порядке от имени Святой и Неделимой Троицы, которой вы нанесли оскорбление. Прощайте.

— Прощайте, монсеньор.

Прошло время. Похожие друг на друга дни и месяцы прошли в скуке и ожидании. Сидя в своей крепости, Беранже множество раз спрашивал себя: с помощью каких средств в ближайшие годы он сможет оплатить последние строительные работы и как будет содержать имение. И он искал, придумывал способы, например, продать мебель или трансформировать Бетани в гостиницу. Источник его тайных доходов иссяк. Сион оставил его. Габсбурги забыли его. Будэ почти не вспоминает о нем. Иногда ему кажется, что скоро все его существо, поднявшись к небесам, исчезнет там, в облаках, собранных в одну кучу рукой Господа.

Он ждал, не подавал признаков жизни, не отвечал на повестки судебных следователей из епископства. Письма с просьбой от попечителя церковного суда и вызовы с требованием предстать перед судом от духовного судьи епископства скопились на его рабочем столе. В качестве свой защиты он просто направил письменный ответ о том, что его доходы происходят главным образом от анонимных дарителей, чьи личности он не в состоянии указать. И так как давление на него не прекращалось, он сфабриковал источники своих доходов и послал отчет следователям[74].

1. Сбережения за тридцать лет службы в сане священника — 15 000.

2. Семья, получившая у него кров и зарабатывающая 300 франков в месяц, принесла за двадцать лет (семья Денарно) — 52 000.

3. Мадам X. через своего брата — 25 000.

4. Две семьи из прихода в Курсане — 1500.

5. Мадам Льёзер — 400.

6. Монахи картезианского ордена — 400.

7. Монсеньор Бийар — 200.

8. Графиня де Шамбор — 3000.

9. Мадам Лабатю — 500.

10. Сбор пожертвований в приходе — 300.

11. Доходы от фабрики — 500.

12. Пожертвования от Папы — 800.

13. Доход с имущества — 1800.

14. Месье де С. — 20 000.

15. Глава семейства, в среднем 100 франков в год за 15 лет — 18 000.

16. Лотерея среди прихожан — 1000.

17. При посредничестве брата монаха — 30 000.

18. Почтовые открытки (60 франков в месяц за 5 лет) — 3600.

19. Старые марки — 3000.

20. Геральдические ленточки и копии писем — 1000.

21. Продажа вин, 1908 и 1909 гг. — 1600.

22. Старая мебель, фаянс, отрезы материи — 3000.

23. Пенсионная касса — 800.

24. Двое неизвестных — 1000.

25. Личная трудовая деятельность в течение пяти лет по три франка в день — 3750.

26. Добровольные и бесплатные перевозки — 4000.

Итого — 193 150[75].

Конечно, он составил также и расходную статью:

Господин главный викарий,

желая ответить, насколько это возможно, наиболее точно на различные вопросы, которые вы мне задаете, мне потребовалось несколько дней, чтобы определить суммы, израсходованные на различные строительные работы, выполненные по моей просьбе.

1. Покупка земельных участков (я считаю своим долгом напомнить вам, что они приобретены не на мое имя) — 1550.

2. Реставрация церкви — 16 200.

Голгофа (сцена распятия) — 11 200.

3. Строительство виллы Бетани — 90 000.

Башня Магдала — 40 000.

Терраса и сады — 19 050.

Внутреннее благоустройство — 5000.

Меблировка — 10 000.

Итого — 193 000.

Множество раз он производил в уме расчеты и сравнивал то, что он реально потратил за эти последние годы: не меньше 800 000 золотых франков, иначе говоря, в четыре раза больше, чем суммы, за которые он хотел отчитывался. И каждый раз он чувствовал, как его сердце сжимается. Что он мог сделать? У него не было другого решения, кроме как запереться в башне и сказаться больным, чтобы не появляться в Каркассоне. Доктор Роше из Куизы, который встал на его сторону в этом деле, выписал по этому случаю ложные свидетельства.

Все это привело к тому, что 27 мая 1910 года трибунал церковного суда признал его виновным в незаконном служении обеден, чрезмерных и неоправданных расходах и в неповиновении епископу.

И именно этот обвинительный акт приведет к вынесению приговора 5 декабря 1911 года.

Вот последнее письмо, самое тяжелое. Беранже надеялся, что никогда не получит его, несмотря на пессимизм своих адвокатов. Он читает его, перечитывает его, листки дрожат в его руках. Он зачитывает Мари отдельные выдержки из приговора:

«…Ввиду того, что священником Беранже Соньером был представлен отчет, и комиссия, назначенная епископом, чтобы принять таковой отчет, смогла констатировать, что она считает, что те приблизительно 200 000 франков, которые ему удалось собрать, не были потрачены, потому что он подтверждает расходы только на сумму приблизительно в 36 000 франков, и если священник Беранже Соньер смог с пользой израсходовать часть полученных средств на церковь и на сцену с Голгофой, то он потратил оставшуюся сумму на очень дорогостоящие постройки, не имеющие никакой пользы и никак не относящиеся к той цели, которую, по его словам, он преследовал;

ввиду того, что из заявлений священника Беранже Соньера и из протокола комиссии следует, что постройки, стоимость которых якобы соответствует израсходованным суммам, не являются даже его собственностью, потому что они были возведены на земельном участке, который, как он утверждает, не принадлежит ему;

ввиду того, что тем самым он навсегда скомпрометировал предназначение сумм, о которых он ходатайствовал и которые он получил;

ввиду того, что из всего вышеизложенного вытекает, что священник Беранже Соньер является виновным в растрате и злоупотреблении средствами, хранителем которых он был;

по решению господ заседателей церковного суда

да упомянуто будет Пресвятое Имя Божие,

приговариваем священника Беранже Соньера к временному отстранению от проведения богослужений на срок в три месяца, начиная с того дня, когда он будет ознакомлен с настоящим приговором, каковой приговор, к тому же, продолжит свое действие до тех пор, пока не будет осуществлен возврат похищенных им средств в те руки, коим они принадлежат по праву и согласно каноническим, формам.

Этот приговор, будучи вынесен заочно, не подлежит обжалованию. Рассмотрение дела состоялось в Каркассоне в церковном суде 5 декабря 1911 года».

Это отстранение от исполнения обязанностей священника рискует затянуться очень надолго, может быть, даже на всю жизнь; Соньер осознает это. Он сдерживает свою печаль. Этот судебный процесс затронул его гораздо глубже, чем он думал в самом его начале. Особенно в данный момент, когда, обратив свое лицо к небу, с горящим телом, покоящимся в кресле, он ощущает в своей крови странную смесь всех страхов, накопленных в нем за время поисков. Это ощущение растет и начинает точить его изнутри.

— Ты теперь успокоился, — говорит Мари.

— Еще нет, существует возможность подать апелляцию в Рим; и мы должны урегулировать наши денежные проблемы.

— Ты говорил мне об ипотеке, принимающей в залог собственность. Давай составим необходимые бумаги.

— Подождем еще немного[76]. Я скоро собираюсь начать новые поиски.

— Нет, только не это!

— Надо ухватиться за этот шанс… Ведь это единственная причина, из-за которой я живу. Я, вероятно, потеряю в этих поисках свою душу, но, может быть, и спасу ее.

— Единственная причина, по которой ты живешь, если еще осталась хоть одна из них, так это то, что мы живем вместе.

— Мари… Мари, почему ты упорно ставишь превыше всего наше положение? Ты и я, но ради какого будущего? Я лишился своего прихода, у меня не слишком прекрасная репутация, я тебя предавал десятки раз, я думаю только о самом себе. Ты слишком терпеливая, слишком честная, я недостоин тебя. И это было бы проявлением подлости с моей стороны — оставаться рядом с тобой в тот момент, когда я рискую стать импотентом.

— Замолчи!

— Ты могла бы найти себе мужа. Иметь детей, может быть. В сорок лет еще не слишком поздно.

— Но я люблю тебя и буду любить до последнего своего дыхания. Бог свидетель мне в этом, и Он накажет меня за то, что я тебя соблазнила, потом держала так долго возле себя. Да, я предпочитаю быть проклятой, чем отказаться от тебя… Вспомни, что ты мне говорил раньше, это было, мне кажется, в Песне Песней.

— Я помню эти слова:

«Mets-moi comme un sceau sur ton cœur

Comme un anneau sur ton bras;

Car l’amour est fort comme la mort…

Ses flèches sont des flèches de feu,

Une flamme de l’Eternel»[77].

— О да, продолжай.

И он продолжает. Огромная любовь Мари подкрепляет его, приводит в восторг, дает новые силы, которых у него уже не было. Когда он умолкает, то закрывает глаза и глубоко дышит в течение многих минут. Его мышцы расслабляются, страхи исчезают, и успокоение от чувства томительного упоения наполняет все его существо.

У Беранже пусто в мыслях. Он целует Мари в лоб и выходит из башни. На дозорном пути его шаги замедляются. Его взгляд выделяет отдельные участки тени в окружающем пейзаже. Он останавливается и прислушивается.

«Господи, — думает он, — дашь ли ты мне возможность добраться до Ковчега?» И еще: «Господи, являюсь ли я тем, кого ты избрал?»

Ему кажется, что небо давит с такой реальной силой, которой он никогда еще не испытывал. Оно так близко, так осязаемо. Чистое, плотное, оно кажется продолжением рая, описанного в Библии. Его голубые цвета смешиваются с красками гор, это кажется Беранже прекрасным, и он в восхищении думает, что это удовольствие никогда не закончится.

Неподвижно застыв на крепостной стене, видя сквозь сцепленные веки этот счастливый и нескончаемый сон, он всецело отдается новым ощущениям. Находясь в исключительно блаженном состоянии, он погружается внутрь самого себя, внимательно рассматривая пространство, в котором блуждают туманные силуэты. Странное место. Странные перешептывания. Его глаза впиваются в туман, в тени. Потом все становится четче. Он находится в конце слабо освещенного прохода, вдоль которого стоят древние статуи с прожилками в форме зеленоватых линий. На другом его конце, в ореоле света, сияет Ковчег.

«Боже мой», — говорит он себе.

Он чувствует, словно его кто-то зовет, и видит себя идущим к Ковчегу. Он притягивает его неудержимо. Ему не страшно. Он всегда знал, как он выглядит. Именно его он жаждет больше всего на свете. Он протягивает свои руки к нему… И тогда появляются два существа, которые сходятся лицом к лицу в беспощадной рукопашной схватке, один из них гигантского размера и с безобразной внешностью, а другой всего-навсего человек. И этот человек падает на колени и пытается защитить свою голову. Великан ожесточенно нападает на него, нанося частые удары когтями. Беранже успевает заметить бледное окровавленное лицо жертвы: Илья. Илья тянет к нему свою руку и зовет на помощь.

В горле Беранже поднимается и застывает стон. Гигантское по размерам существо поворачивается к аббату, устремляя на него свои вылезшие из орбит глаза. Это хромой Дьявол, хранитель Ковчега, Асмодей.

Беранже пытается проснуться, но, несмотря на все усилия, его глаза не могут раскрыться. Он хочет повернуть голову, поднять руку, оторвать свои кисти от камней крепостной стены, которые он странным образом ощущает под своими пальцами. Он хочет двинуться с места, попытаться тем или иным образом укрыться от этого слишком реального кошмара, но какой-то голос шепчет где-то в глубине сознания, чтобы он ничего не предпринимал и согласился досмотреть происходящее до конца:

«Не пытайся двигаться. Не прерывай это волшебное видение. Слушай, смотри и запоминай. Твое спасение будет однажды зависеть от этого. В девятый час Бог предписывает человеку Свой закон».

Это голос Ильи? Демон исчезает, Ковчег растворяется. Беранже открывает глаза. Поразмышляв всего миг, он вспоминает пасть с заостренными зубами, направленную к нему, неразборчивый знак на шишковатом лбе, два рога, на заднем плане Ковчег и рядом с ним его агонизирующий друг, а всюду вокруг золоченые предметы…

— Сегодня такая хорошая погода.

Беранже вздрагивает. Мари обняла его за талию.

— И как давно ты здесь? — спрашивает он у нее.

— Но, — смеется она, — я вышла из башни через несколько секунд после тебя. Что с тобой, ты чувствуешь себя нехорошо?

Он отстраняется, озадаченно смотрит на нее. Улыбающаяся, немного обеспокоенная, она стоит, сложив руки за спиной, прислонившись к невысокой стене дозорного пути. Беранже наслаждается ее присутствием. Она снова стала той прежней Мари, с этим прелестным спонтанным изяществом, которое кажется изумительным из-за полного отсутствия в нем всяких уверток. Это она оторвала его от кошмарного видения. И она всегда будет помогать ему силой своей любви.

— Я тебе стольким обязан, — шепчет он.

— Что ты говоришь?

— За такую любовь, — добавляет он, берет ее руку и подносит к губам.

Опьяняющая радость одурманивает Мари, но это радость, запятнанная тенью отчаяния, которое преследует ее, как сильные порывы холодного ветра, приходящего на смену хорошим временам года. И она не перестает думать о времени, когда Беранже снова уйдет, чтобы столкнуться лицом к лицу с силами, населяющими холм, погружаясь с каждым разом чуть больше в свое безумие.

И так как он снова принимается оглядывать горизонт, она спрашивает себя, устремляя взгляд в том же направлении, что может толкать его с такой силой к этому проклятому сокровищу. Желание обладать золотом? Является ли это на самом деле его единственным желанием? Победить демона? В этом ли заключен символ его веры? Находясь на пороге старости, в преддверии покоя, в тот момент, когда все сыграно и последняя карта уже легла на стол вместе с приговором церковного суда, — что он хочет еще доказать?

Несмотря на все прикладываемые усилия, лицо, которое Беранже пытается воскресить в своей памяти, ускользает и остается затерянным в тумане, немного неясным, без каких-либо черт. Оно — пленник неизвестного мира.

— Илья! Илья! Илья! — кричит он три раза ветру, который дует с востока.

Много раз кошмар повторялся сначала, и много раз на протяжении нескольких месяцев он слышал голос своего друга. Таким ли образом все произошло с Ильей под холмом? Это очень вероятно. Сердце подсказывает ему, что так оно и было.

Одно время года сменяет другое, а Беранже все ищет, всюду шарит, блуждает в лесах, остается сидеть в грязи, на снегу, вдыхая влажный или промерзший воздух, наполненный тайнами Разеса. Отмечая появление звезд в чернеющем небе, он надеется на какой-нибудь знак, на огненный перст, который указал бы ему точку на земле. Один только раз он увидел светящийся шар, который вращался вокруг созвездий Орла, Дракона и Близнецов, прежде чем стремительно упасть на перевал в Бордосе. И он отправился туда. А там ничего не было.

С тех пор он ходит туда каждые три или четыре дня.

— Илья! Илья! Илья! — кричит он снова.

Ожидание. В девятом часу ночи в течение нескольких секунд — феномен повторяется все время одним и тем же образом — у Беранже начинается головокружение, он покачивается на ставших ватными ногах и слышит подземный рев. Его кровь сильно стучит в висках, он дышит с трудом, с неравномерными интервалами. Нечто, чему нельзя никаким образом дать определение, направляется к нему. Беранже чувствует его. Он улавливает его присутствие. Он готов, и зубы его стиснуты… Но напрасно. Все внезапно прекращается. Он ищет, прислушивается в отчаянии. Только черные деревья подолгу шумят своими подрагивающими листочками. Нечто уже далеко.

«У меня снова не получилось, — говорит он себе, падая на колени. — Я не готов. Но когда?»

— Когда? — спрашивает он у ветра.

Замерзшая земля удерживает его. Северный ветер обжигает его. Устав от бесконечно повторяющихся неудач, он возвращается в темную и мрачную виллу Бетани, сегодня совсем опустевшую. Спустя час Соньер оказывается перед серым фасадом и заброшенным зверинцем, из которого убрали всех умерших животных. Все мокнет под сильным мелким дождем, превращающим землю в месиво. Его бедный сад исчез. Без ухода он существовал сам по себе, позволив разрастись целой уйме ползущих и мерзких, колючих и липких растений. Нескольких месяцев оказалось достаточно, чтобы превратить его в клоаку. Дождь усиливает мерзкое впечатление. Ручейки стекают с дозорного пути и катят свои грязные воды между корнями и мертвыми цветниками.

С содроганием сердца Беранже подавляет в себе рыдания, ударяя кулаком по стволу пальмы с опавшими и высохшими ветвями, похожими на два больших темных крыла. У подножия пальмы похоронены Мела и Помпонне.

«Я все потерял», — думает он, пятясь назад к пасторскому дому, который почти уже сгнил в глубине сада. И внезапно его охватывает видение, возвращающее его в прошлое: он видит момент своего приезда сюда в 1885 году, и тот охвативший его гнев, что дом больше похож на развалины, из-за чего он был вынужден встать на постой к Александрине. Все надо начинать сначала, а ему уже шестьдесят лет.

Глава 34

Мийо, 10 или 11 октября 1913 года.

В задумчивости Эмма рассматривает горы. На западе, со стороны Сен-Бозели, собираются облака. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Чуть ближе птицы перепархивают с куста на куст, с дерева на дерево, гонимые грозой, которая собирается в горной вышине. Можно даже увидеть какого-то мужчину в накидке, идущего по дороге в Мийо. Он тоже торопится из-за близкой бури и направляется к замку.

Эмма отсутствующим взглядом следит за ним. Кто он? Путешественник, у которого на главной дороге сломался автомобиль? Житель Агессака? Что за послание он несет в Кабриер? Не Гаспари ли это? Она надеется, что нет. Глубокие складки образуются у нее вокруг рта, в котором она чувствует горечь. Она начинает разглядывать его с большим вниманием. Нет, это не Гаспари: тот всегда ходит с опущенной головой, как кобель, преследующий сучку, у которой началась течка. Подходящий к замку незнакомец кажется гордым и идет подобно солдату на параде 14 июля. Она вздыхает. Зачем ей нужно было выходить замуж?[78] Эугенио-Галилео Гаспари, конечно же, является самым красивым мужчиной на земле, вероятно, самым лучшим тенором, и ему на пятнадцать лет меньше, чем ей; однако как она сожалеет! Гаспари изменяет ей с десятками женщин и погрязает в долгах, доходя даже до того, что ворует ее украшения, чтобы расплатиться со своими кредиторами. Но кто же этот идущий человек? Ему остается двести метров до подъемного моста, она узнает его и вскрикивает от удивления:

— Беранже!

Ее охватывает внезапный холод, обеими руками она прикрывает свою шею воротничком пеньюара. Он выглядит как призрак с того света, плывущий в сыром вечернем воздухе. Вдали молния ударяет в кривой контур какой-то горы. Предзнаменование? Обезумев, она покидает свой наблюдательный пункт, сбегает по ступенькам и бросается на поиски зеркала, чтобы слегка подправить свою прическу.

Внизу Беранже делает остановку во дворе, немного удивленный шумным появлением двух десятков прекрасных высокорослых девушек. Они окружают его и засыпают вопросами. В их голосах слышен английский акцент.

— Здравствуйте, месье.

— Вы прибыли из Парижа?

— Вы из «Опера»?

— Это вас ожидает наша госпожа, чтобы начать репетировать роль Геммы?[79]

— Ну, ну, мадемуазели, следите чуточку за собой!

— Не беспокойте больше этого господина!

Оба голоса, которые кладут конец щебетанию дерзких девчонок, принадлежат мисс Эдне Хазельтин и Вильяметте Бойерс. Они являются артистками и певицами, в чьи обязанности входит следить за дисциплиной в этой труппе. Они помогают также Эмме во время занятий. Дива создала в замке Кабриер школу пения и лирической декламации, все воспитанницы которой являются американками. Она отобрала их во время одного из своих пребываний в США.

Когда Эмма появляется на пороге внутренней двери, ведущей в замок, со своими распущенными волосами, спадающими каскадом на ее бедра, одна из девушек, вся в веснушках и с озорным носиком, выходит к ней навстречу и приветствует ее поэмой Эдуара Ноэля:

Un soir, il m’en souvient, vous êtes apparue…

Comme moi, tout Paris en eut la vision.

Vous sembliez un astre arraché de la nue

Dont l’éclat s’imposait à l’admiration[80].

— Мадемуазель Хиггинс, вы неисправимы, — вмешивается одна из ассистенток Эммы. — Что этот месье подумает о нашей школе?

Барышня краснеет, делает реверанс Эмме и посетителю, потом возвращается к своим одноклассницам.

— Что я об этом думаю! — говорит Беранже. — Самое что ни на есть лучшее.

И тогда он продолжает своим красивым низким голосом то, что девушка так хорошо начала:

Ah! Que vous étiez belle, ô Calvé! L’inconnue,

Se dégageant du rêve oû dort la fiction,

Apparaissant superbe, et dans votre âme émue,

Jetait des mots d’amour et d’adoration.

Vous étiez seulement belle alors… Mais votre âme

Brûlait déjà du feu de la divine flamme,

Vibrant d’accents secrets qui devaient vivre un jour.

A la Beauté depuis unissant le Génie

Vous êtes devenue, ardente d’harmonie,

La fée au chant brûlant de tendresse et d’amour[81].

— Браво! Браво!

Девушки принимаются аплодировать ему, потом разбегаются в разные стороны, гонимые прочь обеими мисс.

— Должна ли я тоже выразить тебе свои поздравления? — спрашивает Эмма раздраженным тоном у Беранже, когда все они исчезли внутри замка.

— Ну, Эмма, нет ничего плохого в том, чтобы воспевать твою красоту.

— Ты не изменился, — говорит она ему, беря его под руку.

— О, еще как!

— Нет, тот же огонь все еще горит в твоем взгляде.

— Нет, это огонь злокачественной лихорадки, которую я подцепил уже давно под землей. Не надо заблуждаться относительно моего взгляда… Я прибыл к тебе как друг.

— Тогда, друг мой, — улыбается она, — мы скажем моим американкам, что ты мой с неба свалившийся кузен, но они тотчас же почувствуют, что я говорю неправду. Они обладают не только талантом, умом и красотой, но также и чувствительностью, которая позже сделает из них актрис. Пойдем со мной, я покажу тебе Кабриер. Произошло много изменений с твоего последнего посещения. Когда это было?

— Я не помню уже: десять лет назад, а может быть, больше?

— А?..

Эмма делает усилие, чтобы улыбка появилась на ее губах, а сама продолжает копаться в себе самой, во мраке того прошлого, что почти стерлось из-за забвения. В ворохе воспоминаний выделяется с некоторой ясностью ее собственный образ, когда она держит в руке бенгальский огонь.

— Это правда, — выдыхает она, — уже очень давно. Но как бы то ни было, ты сейчас здесь. Пойдем же.

Она показывает ему большую столовую со сводчатым потолком, обставленную в стиле Людовика XIII, вместе со стоящей на сундуке странной но виду древней статуей святого Франциска, спальню в стиле Генриха IV, салон-галерею, малый салон, спальни «Жасмин», «Колибри» и «Кукушка», галерею большого салона и еще спальные комнаты, «Соловей», «Сирень» и «Орлы».

— Во всех этих спальных комнатах живут мои ученицы.

Беранже никак не комментирует увиденное, а вместо этого вытирает один или два раза свой лоб. Вся эта роскошь приводит его в ошеломление; если продать мебель и предметы искусства, то денег хватит на то, чтобы выкупить дом Бетани, на то, чтобы прожить до конца своих дней. Он смотрит на Эмму не без удовольствия и даже немного с желанием, которое читается в его глазах. Вот уже целая вечность, как он отказался от того, чтобы позволять себе держать ее руку чуть дольше, чем требуется. Однако он держит ее вот уже целых пять минут. Вдруг в тот момент, когда они возвращаются в столовую, на лестничной клетке раздаются голоса девушек, смех и внушения со стороны мисс.

— Осторожно, они идут сюда, — говорит Эмма, — пойдем наверх.

И она увлекает его еще выше в одну из темных угловых башен, которая встречает их ночным мраком. Беранже различает все менее и менее ясно границы тела Эммы, контуры ее лица, цвет ее волос. Он вдыхает только запах, аромат белых цветов.

— Куда ты ведешь меня?

— На небо, вот мы и пришли, — отвечает Она, толкая дверь.

Под самой крышей башни оборудовали крохотную спальню с одноместной кроватью, соломенным стулом и маленьким столиком. Не раздумывая, Эмма толкает его к кровати, потом хватает своими пальцами пуговицы рубашки и отрывает одну за другой, а затем дерзко просовывает руку под ткань. Ее ногти блуждают по его груди среди волосков, останавливаются под линией грудных мышц, царапают, пытаются вызвать в них содрогание.

— Прошу тебя, — говорит он, — не надо этого… Я пришел сюда не за этим… Я не хочу, чтобы страсти снова проснулись… Я болен.

Эмма делает шаг назад, раздосадованная, испытывая чувство неудовлетворенности.

— Ах, вот до чего мы докатились!

Заговорив, она приняла немного безразличный вид, но дрожь на ее губах не обманывает Беранже.

— Прости меня, Эмма. Пойми меня… Посмотри на меня хорошенько: я стар. Играть в любовь ради только одного наслаждения запретным плодом уже больше не для моего возраста. Я не выдержу никакого сравнения с твоим молодым мужем.

— Оставь этого мужа там, где он есть! Я понимаю твою нерешительность лучше, чем ты это думаешь. Не говори обратного: это все потому, что мне уже больше пятидесяти лет, и поэтому я тебя уже больше не интересую, верно? У тебя сохранился образ прекрасной женщины, а ты встретился с дамой в возрасте.

— Нет, ты все такая же красивая, Эмма.

— Подумаешь! Ты говоришь, как Эугенио. Вы все говорите одно и то же из чувства уважения к оперной певице.

У Эммы перехватывает дыхание, и она принимается исступленно рыдать, с всхлипываниями и судорогами, потом слезы как-то разом иссякают, словно высушенные обжигающим ветром, и, снова став удивительно спокойной, она спрашивает:

— Итак, зачем ты здесь?

— Я разорен и в опасности. Я бы хотел, чтобы ты походатайствовала обо мне перед Сионом.

— Сион? Мой бедный друг… У Сиона в данный момент только одна цель, которую он должен достичь: спасти себя. Среди всех прочих ставок на доске, Беранже, ты ничего не значишь более. Ничего более, ты понимаешь?

Беранже становится красным. Он не готов согласиться с тем, что его мир подходит к своему концу, и еще меньше с тем, что это фатальность. Сион не хочет больше и слышать о нем, это трудно проглотить человеку, которого на протяжении стольких лет пытались заставить осознать свое высокое предназначение.

— Но это невозможно! Я теперь свободен, я волен перемещаться, как мне заблагорассудится, свободен относительно своих обязанностей, я могу быть более полезным Приорату, нежели прежде.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что ты говоришь? Ты свободен, но на какой срок? Знаешь ли ты о том, что произошло за последнее время вокруг тебя? Ты видел, в какое движение пришел весь окружающий нас мир? Нации готовятся к войне, да, к войне! У меня достаточно высокопоставленных друзей в различных правительствах, чтобы знать об этом. Всюду во Франции слышны крики об Эльзасе. Все приведено в действие, чтобы развить антигерманский национализм. Война на Балканах, которая только что закончилась, являлась маленькой репетицией великой войны, которая воспламенит Землю. Сион видит, как его проект объединения Европы рассыпается. Ради Христа! Беранже, раскрой свои глаза. Габсбурги теряют свое могущество; им наплевать на какого-то мелкого аббатишку, затерявшегося где-то на юге Франции.

Беранже падает на кровать и обхватывает свою голову руками. Эмма говорит правду. Он это как-то резко осознает. Европа находится на вулкане. Все то, о чем он рассеянно читал в газетах в последние месяцы, приходит ему на память. Тройственный Союз. Переговоры между императором Вильгельмом II, главой его генерального штаба, графом Георгом Вальдерзее, главой австрийского генерального штаба, графом Францем Конрадом фон Хотцендорфом и итальянским генералом Альберте Паллио беспокоят французов, англичан и русских. Великобритания и Россия мигом подписали соглашение о том, чтобы блокировать германский флот в Балтийском море в случае начала военных действий. Французы только что приняли решение о введении воинской службы сроком на три года. В Англии строятся броненосцы под воздействием речей Черчилля. В Германии делают то же самое под командованием адмирала фон Тирпица. В Австро-Венгрии хотят иметь больше пушек. Россия поставила себе целью увеличение в четыре раза численности сухопутной армии. Все главы государств дают многочисленные обещания. И там, в Вене, самый старый из монархов, Франц-Иосиф фон Габсбург, который совершенно отстал от своего времени, с безразличием ждет конца света. Он выходит из своего рабочего кабинета только в спальню, подправляя без конца прическу и бакенбарды, покрытые сединой. Иоганн рассказал все это Беранже, сдерживая волнение и ярость, во время своего последнего пребывания в Бетани в 1910 году. Иоганн и его кузены, которые слишком долго ждали смерти старика, в результате прождали так долго, что стали верить дворцовым слухам: «Франц-Иосиф умер, но в Вене есть тайная школа, в которой тренируют специальных людей, чтобы те исполняли его роль во время публичных церемоний».

— Ты права, — говорит, наконец, Беранже, поднимая свой грустный взгляд к Эмме. — Под таким углом зрения сам факт поиска сокровищ царя Соломона становится незначительным актом, который больше никого не интересует. Великие мира сего предпочитают войны, груды трупов, нищету. Это вопрос перспективы и относительности. Они немощны. Обостренное чувство слуха у насекомых не позволяет им улавливать звук грома. Они же не уловят никогда всей огромности Вселенной; они созданы для того, чтобы пресмыкаться.

— Все такой же горделивый, я тебя в этом хорошо узнаю. Ну же, пойдем теперь вниз, раз уж небо не создано для таких стариков, как мы.

Позднее они ужинают все вместе: девушки, обе мисс, Эмма и Беранже. После еды каждая из воспитанниц пробует свой голос, пытаясь взять ноты «соль» и «ля». Оперная певица следит за ними с любопытством, испытывая к ним материнские чувства. Они все делают усилия, разводят руки, чтобы лучше дозировать силу пения, наполняют по максимуму свои еще слишком худые груди воздухом и морщат брови, когда голос перескакивает через гаммы. Когда последняя из них выдыхается при исполнении «О ночь любви», арии Лаллы Рук, Эмма вяло хлопает в ладоши:

— Уф! Какой тяжкий труд. Мне кажется, что вы слишком много съели, мои малышки. Мои уши сейчас полны криков щеглов, которые не слушаются птицелова. Посмотрим, получится ли у меня лучше, чем у вас.

Покидая свое кресло и величественно скользя к центру комнаты, она принимается за вольную интерпретацию, показывая необычайный диапазон своего голоса.

У Беранже от этого перехватывает дыхание. Это небесный, нереальный голос, настоящее сопрано, созвучное с самой звонкой хрустальной волной. Эмма превосходит ноты «соль» и «ля». И это еще более невероятно, сверхъестественно, почти невозможно для человека, учитывая то, что этот безупречный и абсолютный звук не кажется исходящим из ее едва приоткрытого рта. Ее прекрасное лицо остается безмятежным. Изгиб бровей, будто бы нарисованных пером, не меняется от усилия над огромными блестящими глазами.

Эмма захватывает сердца всех присутствующих, чтобы заставить их трепетать, словно блуждающие огоньки. Этой ночью в замке Кабриер она увлекает Беранже и девушек в сказочные страны. Ее голос озаряет их умы с такой силой, что они могут увидеть цвет земли и камней, неистовство водных потоков и приступ волн, всех птиц и фей из волшебной страны. По завершении путешествия девушки плачут от охвативших их эмоций, обе мисс выгибают пальцы своих сложенных рук, а Беранже закрывает глаза, словно хочет продлить божественное ощущение.

Пение прекратилось. Никто не шевелится. Ни одного звука, никаких аплодисментов, ни одного крика восхищения, даже ни одного вздоха после слез. Все присутствующие кажутся онемевшими и находящимися под впечатлением.

Эмма вся трепещет от удовольствия. Восхищение во взглядах возносит ее к небесам. Что может быть более важным в этом мире, чем признание ее таланта? В этот миг слушатели дают ей очень много, и она убеждена, что они оставляют в ней что-то от самих себя.

— Мои друзья, мои друзья, — восклицает она. — Возвращайтесь в Кабриер. Пусть принесут шампанского, это будет исключением, барышни. Сохраните его вкус в памяти, так как я не разрешу вам часто пить его.

— Почему? Это так вкусно, — вскрикивает одна из них.

— Оно должно входить в наш распорядок дня, — пытается переплюнуть ее другая.

— Вы нам всегда говорите, что это праздничный напиток.

— Злоупотребляйте праздниками, малышки, — отвечает с улыбкой Эмма, — и вам никогда не удастся исполнить грудным голосом настоящую ноту «фа». Что касается тебя, кузен, то я тебе разрешаю выпить коньяку.

Кузен Соньер пьет, весь в грусти, потом, когда все учащиеся возвращаются в свои комнаты, он пьет еще и еще, ощущая себя в одиночестве, не смотря на Эмму, которая продолжает обращаться к нему. Он хотел бы, чтобы она спела для него в последний раз, чтобы она была его Кармен, посвятила ему «Любовь — это вольная птица», но он не осмеливается попросить ее об этом. Тогда он наполняет свой стакан, опустошает его, наполняет его снова, чувствуя себя полностью оторванным от окружающего его мира. Это единственная вещь, которую он может делать, потому что ему не позволяют жить со своими воспоминаниями.

— Мой бедный Беранже, — говорит Эмма через некоторое время, — ты даже меня не слушаешь. Ты хочешь, чтобы я тебе помогла? Тебе нужны деньги?

— Нет, мне больше ничего не нужно. Я подошел к концу своего пути. Мы больше не увидимся, Эмма, хотя мне это многого будет стоить. Завтра утром я снова отправлюсь в Ренн и там буду ждать конца. Я буду учиться презирать дворцы, владеть которыми я мечтал. Я буду учиться, сидя перед окном в своей башне, неподвижный, ничем не занятый, в ожидании, пока мое сердце разобьется.

— Гм… Что-то мне подсказывает, что ты изменишь свое мнение. Да, ты не останешься сидеть, подобно старику, который подстерегает свою смерть. В тебе все еще горит этот ужасный огонь, я чувствую его. Ты сдерживаешь его, но он пожирает тебя. Илья не ошибся, вступая в союз с тобой, он знал, что страсть Овна победит все и ты пойдешь до самого конца. И ты идешь до конца — без Сиона, без Дебюсси, без Оффэ, без Будэ, без Габсбургов.

Илья, покойный друг. Теперь они думают о нем, а его уже больше нет с ними. Оба вспоминают его неуверенную походку, постоянно находящиеся в движении глаза и необычайный голос, который открывал врата миров. Они встретятся с ним однажды. И это будет первой встречей в их новой жизни.

Глава 35

1914 год.

Эмма была права. С самого начала года в воздухе витали всевозможные высказывания. «Франция выполнит все свои обязательства», — заявил министр Вивиани, подразумевая войну; «Сейчас или никогда, надо покончить с сербами», — написал Вильгельм II. И многие другие еще попробовали играть со словами: Пуанкаре, фон Бетман-Хольвег, Николай И, Черчилль. Потом слова прозвучали и были подхвачены маршалами и генералами, которые начищали до блеска свои сапоги с самого начала века, в ожидании момента крупного выяснения отношений между сторонами: Монори, Френч, Франше, Фок, Лангл, Саррай, фон Клюк, фон Бюллов, фон Хаузен, фон Кронпринц — до того дня, 28 июня 1914 года, когда эрцгерцог Франц-Фердинанд, наследник австро-венгерского престола, был убит пулей в висок девятнадцатилетним лицеистом Гаврило Принсипом. После этого слов оказалось недостаточно, и немного времени спустя слово было предоставлено мортирам и пушкам.

Война. Это так далеко на севере. Здесь, под солнцем юга Франции, когда взгляд направляется в сторону фронта, никто не думает о смерти. Даже Беранже не думает о ней. Его воображение, кажется, остановилось на котелке в камине, на запасе дров, на стенном шкафу с провизией, на этажерках, на бочках, на собственном желудке. Как наполнить все это? И как сначала наполнить свой кошелек? Франк здесь, десять су там, килограмм винограда, фунт томатов, щепотка морковки, он продолжает считать и торговаться. Мари успешно помогает ему во всех его расчетах с крестьянами. Трусливый и ничем не занятый, он слоняется по своему имению, преследуемый воспоминаниями, опасаясь чужаков, шумов, ветра, облаков, своей собственной тени. С самого объявления войны, 3 августа 1914 года, деревня словно заснула. Многие семьи видели, как уходят их отцы и сыновья, и повсюду, где не хватает мужчин, женщины, старики и дети стали молчаливыми. Чем больше месяцев проходит, тем больше они начинают спрашивать себя, вернутся ли их близкие, не будут ли они погребены в своих окопах. Со временем люди начинают предчувствовать недоброе и снова принимаются молиться с удвоенным рвением. А Беранже проходит мимо их окон, тоже молчаливый. Они взывают к нему всей силой своих мыслей.

«Идемте с нами, отец наш… Идемте, чтобы спасти наших мужей и сыновей».

А он продолжает свой путь, неспособный помочь и полный грусти. Он догадывается, что они притаились за оконными рамами, вместе со своими четками, освященными медальонами, картинками с изображениями святых и крестами, но он не может пойти к ним. Как сможет он помочь им просить милости у Господа, если уже больше не является их священником? Сколько раз в день они крутятся вокруг него с почтением, с надеждой, что он их благословит? Он предпочитает не думать об этом и остается в своей ночи, но ночь его не так счастлива, как в «Песне души»: «В эту счастливую ночь я держался тайно, никто меня не видел, и я ничего не замечал, чтобы направить себя, кроме света, который горел в моем сердце». Его ночь является испытанием, неизбежностью, против которой он не может бороться.

И в конце лета он встречает Закари. Крестьянин только что наколол дров. Капли пота оставили светлые бороздки в слое грязи на его щеках, и он все еще держит топор в своих опущенных вниз огромных руках.

— Здравствуйте, отец мой. Ну, так вы навестите нас перед началом уборки урожая картофеля?

— Да, мой славный Закари.

— Вы благословите наш тяжкий труд? — спрашивает еще Закари. В его голосе слышится нотка мольбы.

Хотя в самой глубине своей души он уже знает ответ; ответ, от которого у него холод бежит по спине.

— Сколько раз я должен говорить тебе? Мое благословение не смогло бы удержать руку Дьявола, чтобы она не причинила вреда вашему урожаю. У меня больше на это нет полномочий.

— Это неправда! Все здесь только и говорят об этом: епископство отобрало у вас право проводить службы, а не право приходить на помощь бедным людям, вы всегда будете нашим священником, что бы ни произошло.

— Без службы священник ничего не значит.

— Вы проведете ее в наших полях и освятите их, как раньше.

— Ты упрямый, Закари, вот, держи! Ты их освятишь самостоятельно. Вот мой серебряный крест, он мне больше не нужен, — говорит Беранже с раздражением, резко опуская перед собой руку, словно делает ставку на игровом поле.

Рука раскрывается. Крест выскальзывает и падает на полено в куче дров.

— Оставьте его себе, он принадлежит вам! — отвечает Закари в смятении. — Он вас защищает. Что касается меня, то у меня есть мой топор, мое ружье, мой нож и мои молитвы.

— Защищает меня от чего?

— От тех, кто вас мучает, от колдунов, которые бродят ночью вокруг деревни.

— Здесь никто не бродит, Закари. Я лишь один в ответе за все свои страдания.

— Бродяги, да их здесь полно повсюду, и это не местные, поверьте мне. Когда я браконьерствую по ночам, мне прямо становится не по себе, когда я вижу, как их рожи светятся в лунном свете. Не далее как вчера был тут один, в лесочке у Лозе. Настоящий демон, отец мой. Да, демон, одетый во все черное, с продолговатыми глазами, которые светились в ночи. Он меня ужасно напугал. Я бы мог тогда бросить свой нож, чтобы посмотреть, с этого ли он света, но рука моя дрожала. И тогда я спрятался в колючих зарослях и задержал на время дыхание. Я уверен, что он меня видел, несмотря на толщину веток и тьму. Я не ошибался. Он прошел около меня и внезапно — это правда, отец мой, клянусь в этом! — он вытащил из ножен что-то вроде шпаги и сделал резкий выпад. Лезвие проткнуло пень рядом с моим лицом и осталось воткнутым в него, продолжая вибрировать. На рукоятке была огромная собачья голова. Это была последняя вещь, которую я увидел, прежде чем пуститься бегом оттуда. Ах, отец мой, я все еще слышу его смех, который преследует меня в ночи.

«Корветти! — говорит себе Беранже. — Он снова вернулся».

Одной рукой он пытается утихомирить свое сердце, которое бешено бьется в груди. Другой рукой он поднимает крест. В течение какого-то времени он едва осознает присутствие Закари. Он снова видит лицо своего врага, всех своих врагов. Что до них, то они не отказались от могущества богов, война среди людей не касается их, они ведут другую войну, которая началась миллионы лет тому назад, в самом начале времен.

«Без Ильи я не смогу бороться против них».

Когда его дыхание становится более спокойным, он поднимает свои глаза к Закари. Мужчина стоит все в той же позе около кучи дров, положив руки на топор. Его губы расслаблены, и на них играет легкая улыбка:

— Надо будет ими заняться, а? При помощи креста, святой водицы и всего прочего.

— Может быть, — отвечает Беранже, отворачиваясь от него.

— Эй! Ну, так как по поводу картошки, договорились?

— Договорились.

— Мы вам оставим сто килограммов.

— Спасибо.

Беранже снова отправляется в сторону своего имения, к башне Магдала, где он проводит большую часть своего времени. Остается только одна вещь. Один козырь. Одно оружие, пользоваться которым он не умеет. Он входит в библиотеку, раздвигает пыльные книги, сложенные перед одним из шкафчиков. Его пальцы ищут ключ, но он исчез. Соньер давит на дверцы, но не может их открыть. Тогда он сжимает кулак. Его фаланги с силой ударяют по дереву, раздробляют древесину и выбивают замок.

«Он все еще здесь, слава Богу!» — говорит он себе, отодвигая разломанные створки.

Саквояж Ильи. Беранже не прикасался к нему много лет. Он берет его осторожно, кладет на свой письменный стол и выжидает несколько секунд, прежде чем открыть и изучить содержимое.

Это первый раз, когда он осмеливается взглянуть на то, что досталось ему в наследство. Виден блеск всевозможных металлических пластинок. Это не обычные пластинки: выгравированные на их полированных поверхностях имена и эмблемы кажутся ему мерцающими тенями в свете затухающего дня. Он узнает каббалистические ключи, семьдесят две космические силы, пятиконечную звезду Марса, используемую против возвратного удара, и звезду Сатурна, пятиконечник ночи, используемый против духов, стерегущих сокровища. Другие предметы свалены в одну кучу; он разглядывает их: таинственные фигурки, драгоценности, обладающие магической силой, манускрипты, склянки. И кресты: греческие, латинские, свастики, овальной формы, двойные, вдевающиеся один в другой, в форме полумесяца, которые ожидают посвященного человека и смогут помочь ему найти свой путь через лабиринты.

Чем глубже руки проникают в саквояж, тем больше Беранже одолевают противоречивые чувства. Обрисовываются какие-то силы, прокладывающие себе путь наугад между предметами, какие-то голоса докатываются из обломков незавершенных историй, ритуальных пассажей, заклинаний, анафем.

Беранже теряет свое хладнокровие; он потерял привычку. Он с сухим треском захлопывает саквояж.

«Боже мой! Неужели я стал таким слабым?»

И тогда он вспоминает о словах Ильи. Они словно внутренний голос, который указывает ему путь:

«Если ты хочешь повелевать природой, надо встать выше природы, оказывая сопротивление всем влечениям. Если твой мозг совершенно свободен от всяких предрассудков, суеверий и неверия, ты сможешь повелевать умами. Если ты не будешь подчиняться гибельным силам, то гибельные силы будут подчиняться тебе. Если ты будешь таким же мудрым, как Соломон, ты сможешь вершить дела, как Соломон. Надо только знать, чтобы смочь осмелиться. Надо осмелиться, чтобы захотеть. Надо захотеть, чтобы приобрести господство. И чтобы править, нужно уметь молчать».

— Мой бедный Илья, — говорит он вслух. — Ты совсем не на того положился в своем доверии. Я больше ничего не значу, я ничего больше не стою, я даже не господствую над своим разумом, я больная скотина. Чтобы снова стать человеком, просто человеком, мне нужно собраться с духом и приняться за поиски работы для покрытия расходов на мои чисто человеческие нужды.

— Так соберись, сделай это!

— Кто здесь? — бросает Беранже, живо оборачиваясь к входной двери в башню. — Ты! Газел, мой друг.

— Да, я. Я спрашивал себя, что с тобой происходит, у меня больше не было от тебя новостей. Мне было очень нужно чтобы проведать тебя.

— Я благодарю тебя, но, право, я не стою этого.

— И что из этого?

— Что со мной происходит? Да ничего, я просто след, который попирается всем епископством, пятно грязи, уже наполовину впитавшееся в эту землю.

Сказав эти слова, Беранже топает ногой по земле.

— Не говори так, ты причиняешь мне глубокое страдание. Все кюре нашего края выступают на твоей стороне, требуя судебного решения об освобождении тебя от наказания. Нужно, чтобы тебе снова разрешили быть священником в Ренне.

Беранже улыбается своему другу. Аббат Газел, кюре из Флура, всегда выступал в его защиту. Он добрый, откровенный, лояльный и каждый раз во время своих визитов дает немного денег Мари… Но он не знает правды.

— Это как раз та единственная вещь, которую епископ не сделает, — отвечает ему Беранже, — и мои друзья должны принять это и смириться.

— Действуй! Действуй! Черпай свои силы в своей вере! Ты не один, есть еще Бог. Поклоняйся Ему с чистым сердцем и чистой душой, почитай Его творения, отслужи Ему благодарственный молебен, угодный воле Его, которая является единственной полной формой добра, и ты снова станешь самим собой. И если это тебе покажется слишком дерзким, трудным, обратись к Богоматери.

— Черт возьми! Что вы так все печетесь о том, чтобы мне было хорошо, я не заслуживаю этого. Вера, я ее потерял, Газел… Потерял, ты понимаешь? Улетучилась! Стерлась! Растворилась! Больше ничего не осталось в моем уставшем теле. Остались только мой живот, мои внутренности, весь этот механизм, который нужно кормить. Да, вот моя миссия, моя единственная забота: накормить себя, найти денег, чтобы прожить несколько дней и начать снова и снова.

— Ну, так тебе самое время отправиться в Лурд и начать продавать там раненным на фронте медальоны с изображением Богородицы. Многие из нас так поступают в эти трудные времена. Может быть, ты сможешь таким образом приблизиться к Святому Духу.

— Я поразмышляю над этим.

Беранже поразмышлял, но никуда не поехал…

Он продолжает питаться повседневным подаянием по всей округе, продавать изящные вещицы, книги, предметы мебели. Поехать в Лурд? Зачем? Говорят, что город стал одной гигантской больницей и там вдыхаешь запах смерти. Он не желает ехать, чтобы увидеть смерть. Настоящую, непоправимую, окончательную. Ту, которая отправляет людские существа или на вечные муки, или на вечный покой. Он не хочет смотреть в лицо умирающим, он их слишком много видел за свою жизнь священника, этих мертвенно-бледных лиц, охваченных паническим страхом. Слишком много…

— У нас больше нет растительного масла.

Голос Мари прозвучал, как удар гонга в его черепе, полном тревожных мыслей. Беранже принимается в сотый раз разглядывать полки в поисках полной бутылки.

— Ты слышал, что я тебе только что сказала? — бурчит Мари.

Никакого ответа. Взгляд Беранже продолжает блуждать. Пустые коробки. Пустые корзины. Пустые мешки. Кроме мешков с картофелем.

— Мы даже не можем приготовить омлет, — продолжает Мари. — Яиц тоже больше нет. Остается только суп, — добавляет она отчаявшимся тоном. — Но я могу продать свои драгоценности.

— Нет!

Картофелины, которые она сложила маленькой кучкой посреди стола, разлетаются в разные стороны от обрушившегося на стол сильного удара руки Беранже.

— Мы когда-нибудь придем к этому.

— Никогда!

Мари снова принимается за очистку картофеля, опуская свои плечи. Вновь тишина. Эта отвратительная тишина и нищета, которая наполняет печалью весь дом.

Вскоре запах лука погружает их еще чуточку глубже в отчаяние. Один и тот же запах каждый день на протяжении месяцев. Такой стойкий, что он окончательно пропитал стены, их одежду, их волосы, их кожу. Запах бедности.

В полдень Беранже тихо проглатывает суп, в котором плавают кусочки наломанного им хлеба. Густая дымящаяся жидкость больше не имеет вкуса во рту. Он проглатывает и молчит, даже скупясь на действия. Несмотря на его кажущуюся дряблость, его принципиальный отказ, бурно кипящие мысли продолжают свое ночное путешествие через мрак прошлого к темноте будущего.

Позднее он пьет прокисшее вино в саду вместе с пастухами, живущими в горах, которые рассказывают истории о живых мертвецах, о пугалах, о Папаронье[82]. Такие же одиночки, как и он сам. Он похож на них, но они видят в нем только умного и доброго мужчину, который снова хочет стать их кюре.

— За ваше здоровье, отец мой.

— И за ваше!

— За мадемуазель Мари.

Мари сидит насупившись. Она не любит компанию пастухов. Она ворчит, что Беранже следовало бы их прогнать или воспользоваться их присутствием, чтобы заполучить барашка. Она проходит среди них, следя глазами за их руками, потому что боится, что они начертят дурные знаки на камнях. Эти люди немножко колдуны. Она притворно громко смеется над их шутками, широко раздвигая свои челюсти. Смех у Беранже также фальшивый. Когда его рот раскрывается, чтобы показать во всем их блеске и угрожающем зверином оскале два ряда ненормально здоровых и крупных зубов, так это только для того, чтобы издать язвительный смешок.

Все сплошная фальшь. Их жизнь — это обман. Мари осознает это с каждым днем все чуточку больше. Беранже играет не свойственную ему роль. Дикарь, окруживший себя дикарями, он пытается скрыться от любопытных глаз, замыкаясь в своей тайне. Преследуемый и загнанный в угол на вершине холма, он увязает все больше и больше, ожидая, может быть, прихода своих затаившихся врагов.

«Это не может так дальше продолжаться, — говорит себе Мари. — Господи, сделай что-нибудь, чтобы вывести его из такого состояния».

Приходит вечер. Наступает ночь. Пастухи возвращаются к себе. Беранже и Мари ужинают в молчании, смотря, как умирает огонь в камине. Проходят часы. Беранже засыпает на стуле, положив голову на стол и обхватив ее руками. Мари, измученная, падает в свою кровать, скрипя зубами от ярости и отчаяния. Она снова призывает на помощь Бога.

Вдруг сразу после того, как стенные часы пробили двенадцать ударов полночи, она слышит, как открывается дверь кухни, потом раздаются тихие голоса и шепот нескольких человек, затем она слышит стук закрывающегося сундука и затем голос Беранже.

— Мари!

— Да, — говорит она, показываясь на пороге своей комнатенки.

Перед настежь открытой дверью стоят двое мужчин, которых она не знает, несомненно, крестьян. На них одежда из запачканного бархата и береты.

— Будэ умирает. Я отправляюсь в Акс. Скорей принеси священное масло, достань мои одеяния для церемоний и положи их в большую дорожную сумку вместе с молитвенником.

Мари озадачена: Будэ собирается умирать! Вещь, которая кажется ей необъяснимой, но эта новость успокаивает ее. Она видит в этом перст Божий.

— Мари?

— Я иду уже! Я иду, — отвечает она, отправляясь бегом исполнять приказания Беранже.

Как только весь необходимый багаж собран, Беранже занимает место на двухколесной телеге посетителей, и она исчезает в ночи. Мари остается стоять на пороге дома, испытывая при этом некое притупление всех чувств и одновременно блаженное состояние, которые парализуют работу ее мозга. Потом она направляется в церковь, бросается к подножию креста и с силой вырывает молитвы из своей груди, наполненной надеждой, которая все увеличивается в размерах и готова уже задушить ее.

Акс, 29 марта 1915 года.

Телега медленно продвигается вперед по извилистой дороге. Они должны скоро выбраться из ущелья. Рядом находится река Од, которую они едва слышат, так как звук ее сливается со звуком крутящихся колес и она теряется где-то в глубине ночи, говорит им совсем тихо: «Поторопитесь, поторопитесь, жизнь старого человека утекает быстро».

Они не могут двигаться быстрей. Один из мужчин идет пешком и освещает дорогу своим фонарем, другой управляет лошадьми, которых обычно используют для пахоты. Они вздыхают с облегчением, когда горы смыкаются сзади за ними, потом возобновляют разговор после развилки, ведущей в Акс.

— Он всегда сожалел о своем приходе; он говорил даже: «Я оставил там свою душу», — говорит первый.

— Что до нас, то мы утешали его, как могли. Но мне кажется, что он предпочитал свои книги нашему присутствию, — добавляет второй.

— Он портил свои глаза днем и ночью. Уж это-то мы можем подтвердить! У него были не только христианские книги; вы знаете, такие книги, которые читают наоборот, начиная с конца, написанные так, как бы это получше сказать, словно мухи там нагадили.

— Мне кажется, что ему тогда хотелось, чтобы друзья проведывали его время от времени. Вы были друзьями?

— В былые времена, — глухо отвечает Беранже.

— Однако он потребовал именно вас.

— Он сказал: «Мне нужно увидеться с Соньером».

— А мы даже не знали, кто вы такой.

— Тогда он напомнил нам вашу историю с епископством.

— И мы вспомнили обо всех этих статьях, что печатались в газете «Неделя религии в Каркассоне».

— И обо всех этих россказнях.

— И о миллионах!

— Я похож на миллионера? — спрашивает Беранже.

— Нет, — отвечают разом оба крестьянина.

— Хорошо, этим все будет сказано. А теперь читайте молча «Отче наш», пока мы не доберемся до места.

«Отче наш», повторенного шесть раз, оказалось достаточно, чтобы преодолеть последние тысячи метров, которые отделяли их от дома семейства Будэ, в который священник из Ренн-ле-Бэн удалился, когда наступило время уходить на покой.

Дверь отворяется. Выходят женщины, чтобы встретить их. Тотчас же они окружают Соньера, стискивают его и толкают внутрь дома. Аббат отдает себя в их распоряжение. Общая зала. Около камина столпилось с десяток женщин с малолетними детьми на коленях или на руках. Молчаливые мужчины сидят, положив локти на стол среди беспорядочно стоящих на нем бутылок, стаканов, хлеба и сыров. Вся семья в сборе. Увидев кюре, одна из женщин начинает шевелиться, крестится и шепчет что-то на ухо соседке, которая, в свою очередь, передает услышанное другой. Тотчас же, как только слова были переданы всем присутствующим женщинам, по знаку самой старой из них они встают и начинают суетиться в зале, потом во всем доме, занавешивая зеркала, переворачивая котелки, кастрюли и все блестящие вогнутые предметы. Они выливают все жидкости из сосудов и прячут посуду.

Беранже вздыхает. Из суеверия они боятся, что душа Будэ, покидая его тело, задержится у своего собственного отображения или утонет в какой-либо жидкости.

— Сюда, отец мой, — говорит одна из них.

Она проводит его. Они поднимаются на этаж. Запах медикаментов ударяет ему в нос, когда он входит в комнату умирающего. В какой-то миг он остается стоять неподвижно перед кроватью, освещенной свечами и окруженной бабками, бесконечно перебирающими четки, на концах которых болтаются крестики из воска. Их взволнованный шепот становится все громче при виде Беранже. Кто-то приносит ему его вещи. Он облачается в свой наряд для церемоний и говорит:

— Оставьте нас.

При звуке его голоса шелест юбок и стук сабо раздаются возле кровати: женщины крестятся, всхлипывают, потом выходят.

Беранже проходит вперед. Будэ открывает глаза. Он похож на тряпичную куклу, пожелтевшую с годами и изъеденную молью. Тысячи морщин прибавились к тысячам других, которые одолевали его лицо уже тогда, когда он еще проживал в Ренн-ле-Бэн. Слюна течет вдоль подбородка, глаза блестят, потом тускнеют и снова блестят. Он закрывает их. Потом опять открывает.

— Ну, вот, наконец, и ты, — говорит он голосом, неожиданно сильным для его состояния.

— Вот и я…

— Я боялся, что ты припозднишься. Через несколько часов, несколько минут, может быть, я уже не буду знать, где находятся мои мысли, где находится моя память.

Воспоминание о прошедших годах возвращается к нему, и его глаза принимают выражение жалости к самому себе и к Беранже, который провел все это время бок о бок с ним, разделяя с ним тайны и грехи. Он шевелит губами, взывая еле уловимым голосом о поддержке к Господу. Потом, заметив, что Беранже смотрит на него взглядом, полным соучастия, он продолжает более громким голосом, почти агрессивно:

— К чему плакать над своим прошлым, а, Соньер? Что сделано, то сделано. Хотеть, чтобы тебя немного любили в момент твоей смерти, это понапрасну хотеть вызвать ненужное соучастие, а я не хочу жалости.

Беранже видит, как пятнистые и костлявые руки Будэ хватаются за простыню. Ясные глаза старого человека становятся холодными, сухими, жесткими и быстрыми, подобными двум стальным шарикам, которые обшаривают всю зону тени в комнате.

— Они все ушли? — спрашивает он.

— Да, я могу выслушать твою исповедь.

— Исповедь подождет, то, что мне нужно тебе сказать, гораздо важнее, чем спасение моей души.

Сразу наступает молчание. Беранже ошеломлен. Он наклоняется над белыми простынями, над этими безжалостно смотрящими глазами, пытается различить в них лучик безумства. Но в его глазах нет ничего другого, кроме решительности. Будэ совершенно серьезен.

— Разумно ли так говорить?

Беранже задает этот вопрос с беспокойным любопытством, чувствуя, что аббат поведает ему сейчас о необычайных открытиях, которые снова подвергнут его жизнь опасности.

— Хорошо, Соньер, ты способный ученик. Ты понимаешь быстро. Иди же сюда, приблизься и послушай.

Беранже почти прислоняется к его лицу, ощущая нездоровый жар, исходящий от умирающего, зловонное дыхание, которое вырывается из глубины его тела. Его ухо касается серых губ, которые выступают горбом в нижней части теперь опять напряженного лица.

— Это было весной 1912 года, — шепчет Будэ, — я изучал в тысячный раз манускрипты при свете моей лампы, снова делал подсчеты в тетради, когда вдруг понял. Эти двенадцать тайных врат, которые я безуспешно пытался определить на картах, они были там, перед моими глазами, помеченные буквами. И особенно одни из них, легкодоступные, находятся под Дрожащей скалой, как я и полагал несколькими годами ранее, но не особенно в это веря… Да, Соньер: в нескольких десятках метров ниже, почти заметные для глаза посвященного. Я хотел в этом самостоятельно убедиться и отправился туда на следующий день. Мне бы никогда не следовало этого делать. Никогда, Соньер! Существуют места, недоступные смертным, если только эти смертные не являются избранными и подготовленными к этому. Туда должен был пойти ты, ты и никто другой! Илья там поплатился своей жизнью; а я там оставил свою душу Прежде, чем я открою тебе секрет доступа, обещай мне, что снова свяжешь себя с Богом.

— Но…

— Обещай это мне, иначе ты проклянешь себя и проклянешь нас всех.

— Я обещаю это тебе.

— На кресте?

— На кресте.

— Тогда запоминай хорошо то, что я буду тебе говорить…

30 марта 1915 года.

Все закончилось. Настенные часы остановлены. Кусок черного крепа повешен на балку. Какой-то мужчина забрался на крышу и снял одну черепичину для того, чтобы душа Будэ могла улететь. Плакальщицы разливают ручьями свои слезы и наполняют воздух криками.

Беранже чувствует, как плывет в потоке всех этих приготовлений к похоронам. Никто больше не обращает на него внимания. Примостившись в тени, он неопределенно наблюдает за этой вековой и немного гнусной суетой. Если бы у него в голове не было этой тайны, ему бы больно было смотреть на эти реально происходящие события.

После того как он услышал откровения, он исповедовал его, потом присутствовал возле умирающего, читая молитвы, предназначенные для впавших в агонию, вместе с женщинами, вернувшимися в комнату. Когда Будэ умер, на смену им пришли другие. Более опытные, они вымыли и одели тело. Теперь Будэ покоится на кровати в своих одеждах священника, с четками в руках, золотым крестом на сердце и молитвенником в ногах. Единственный источник света в комнате с закрытыми ставнями — свеча, которую ставят на Сретение, — отбрасывает на его восковое лицо бледный луч, в котором иногда отражаются капли святой воды. В течение долгого времени тени в трауре появляются у его изголовья, потом тонут во мраке, теснимые другими, в то время как их дрожащие руки хватаются за ветвь лаврового дерева, опущенную в святую воду, чтобы окроплять покойника.

Проходят два часа. Запах умершего смешивается с запахами дыхания людей, с затхлостью, с душком пота, выделяемого телами, скопившимися в ограниченном пространстве. А народу все прибывает! Все население Акса толпится в доме семейства Будэ с того момента, как широко раскрытая дверь приглашает их прийти и проститься в последний раз с покойным.

И так как на него смотрят немного странно — он остается чужаком в их глазах, — Беранже чувствует себя вынужденным уйти. Оставляя заботу о похоронах сельскому кюре, он выбирается наружу из душного дома, покидает Акс и бредет вдоль берега Од. Там, встав на колени, он берет свой серебряный крест в руки и сильно обхватывает его вертикальную перекладину, держа его перед собой в качестве щита.

«Этот знак принесет тебе победу».

Будэ рассказал ему о существовании врат, о существовании силы, о существовании того зла, которое он не сможет повергнуть оземь без помощи Бога.

«Ты должен снова связать себя с Богом».

Он долго молится. Как машина. Он знает, что за несколько часов ему не удастся справиться со всей той инертностью, что накопилась в нем. Однако все свершится. Когда Беранже будет готов, он отправится к подножию холма.

Октябрь 1915 года, Лурд.

Это город, который берут приступом, окружают, наводняют, словно огромный вокзал на краю света во время разгрома. Тысячи человек поют там гимны во славу небес, сотни повозок и лошадей перегораживают улицы, из поездов выгружаются целые полки медсестер и раненых, священников и калек, верующих и слепых.

Беранже покидает свое купе и следует за толпой приехавших вместе с ним людей. Идя по свежему воздуху, он снова ощущает окружающую его жизнь, но быстро приходит в разочарование. Зажатый в толпе паломников, он топчется на месте, ступает ногами по листкам грязной жирной бумаги, которые перекатываются по земле, смешавшись с бинтами и с остатками еды. Окруженный массой людей, он чувствует, как она несет его в сторону выхода с вокзала.

На улице собралась целая дивизия. Солдаты, по большей части с ампутированными конечностями и ослепшие после газа, который немцы применили при наступлении, ждут, пока их перенесут на носилках. Это огромное море цвета хаки, серое и голубое, испещренное белыми полосами, полное стонов, призывов и молитв. Беранже чувствует, как у него пересохло в горле от всего этого. Он прибыл сюда, чтобы продавать медальоны раненым, но у него их никогда не окажется в достаточном количестве, как и мужества, чтобы их продавать, по крайней мере, до тех пор, пока он не свяжет себя вновь с Богом. Его терзают сомнения…

«Господи, сжалься надо мной», — думает он, поднимая глаза к небу, слишком голубому и прозрачному, которое простирается над крышами из черепицы и горами.

Он больше не двигается, прочно застряв в этом болоте, которое повинуется звуку таинственных колокольчиков, звенящих вдали. Руки, обожженные пламенем, и сочащиеся культи протягиваются к нему.

— Благословите меня, отец мой.

— Помолитесь за меня, отец мой.

— Я хочу видеть… Здесь есть священник? Где он?

— Ради Бога!

Со слезами на глазах Беранже испытывает стыд, страх, бессильную ярость, скорбь. Его парализовало перед этими половинками людей, которые ожидают от него утешения и чуда.

— Не оставляйте нас, отец мой.

— Я вас не покидаю, дети мои, — говорит он надтреснутым от волнения голосом, кладя свою руку на лоб солдата, у которого больше нет ног.

Впав внезапно в исступление, он принимается раздавать благословения, заверения, что все будет хорошо, цитирует Евангелие. Он испытывает в одно и то же время ощущение падения во что-то ужасное и возвышение своей души. Подобно святому, он переходит от одной группы людей к другой. Безумная вера растет в нем, охватывает его сердце и уносит всю нерешительность. Совершенно потерянный, с безумным взглядом, он пересекает площадь, предоставленную раненым, его уносит поток инвалидов, яростно ковыляющих на своих костылях к святыне. И в изнеможении, так как он чувствует, что его энтузиазм рассыпается в порошок, Беранже принимается молиться громким голосом посреди этого стада заблудших животных с трогающими за душу голосами. С каждой секундой, охваченный пением и видением этих страдающих людей, он снова открывает себя Богу.

— Где мы? — спрашивает, заикаясь, один из слепых.

— Уже почти пришли, почти пришли, малыш, — отвечает какая-то женщина и тянет его вперед за ремень.

— Пещера, мама, пещера, это она? Мама, ты думаешь, что я там снова смогу видеть?

— Все будет хорошо, не терзай себя. Не правда ли, что все будет хорошо, отец мой?

И она хватает за руку Беранже, вымаливая у него согласие. Застигнутый врасплох, он чувствует, как его резко вернули на землю, и начинает снова сомневаться. Он вкладывает в ответ на слова «все будет хорошо» всю тяжесть правды, так как он не верит в данный момент в то, что юноша снова обретет зрение и сможет взглянуть на этот мир:

— Послушай, что сказал Иов, дочь моя: «А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога. Я узрю Его сам; мои глаза, не глаза другого, увидят Его. Истаевает сердце мое в груди моей!» Пусть душа твоего сына томится в ожидании Бога, и он снова узрит.

— А Богоматерь, отец мой, говорят, что она творит чудеса!

— Если чуду будет угодно произойти, то все вернутся назад отсюда исцеленными.

Говоря это, он показывает на сотни калек вокруг них. Комок страха поднимается в его горле; и он читает в глазах женщины видимое беспокойство, страстное ожидание чуда в ответ на все те молитвы, которые она, должно быть, посвящала и днем и ночью Богоматери.

— Да исполнится ваше желание, — говорит юноша, пытаясь прикоснуться к сутане Беранже.

Соньер замечает награду, которую он носит на лацкане своей гимнастерки.

— Он заработал ее на Западном фронте, — гордо говорит его мать, которая проследила за взглядом священника.

— Замолчи, мама! Они мне ее дали, эти мерзавцы из командования. Они хотят, чтобы совесть у них осталась чистой. Да, отец мой; они раздают медали, как некоторые среди вас раздают индульгенции. Они душат наши жалобы и свои угрызения под дождем наград даже тогда, когда ты не сделал ни единого выстрела из своего оружия.

— Анри! — гневно возмущается его мать.

— Мама, я прошу тебя, позволь мне говорить. Я даже не сидел в окопах, я находился в арьергарде, моя рота была в запасе. Мы видели, как другие начали падать, когда боши пустили газ. Среди них были и те, кому удавалось бежать, но, надышавшись этими мерзкими желтыми испарениями, они подыхали у нас на руках в течение нескольких минут. Эта подлая война! У меня еще сохранились в памяти их почерневшие лица, и я вижу кровь, которой они харкали. Мне тогда следовало бежать, уйти оттуда подальше, но там были эти проклятые офицеры, которые приказывали нам контратаковать и угрожали нам расстрелом в случае неисполнения приказа. Тогда мы все повылезали из своих дыр и побежали по направлению к газам, которые начали расползаться вокруг. Вечером те, кого еще не скосили пулеметы, ослепли. И я был среди них, пытаясь найти свой путь, трогая на ощупь колючую проволоку, грязь и трупы. Вот история героя, отец мой.

— Мой малыш, мой малыш, успокойся, — говорит мать, целуя его, нежно прикасаясь к повязке, маскирующей мертвый взгляд своего сына.

Беранже чувствует, что волнение берет над ним верх. Он удерживается от слов из страха, что нотки в голосе выдадут его смятение или из глаз польются слезы, хотя аббат принял решение не допустить их появления до тех пор, пока он будет находиться среди всех этих безнадежных калек. Он не имеет на это права, так как они ждут от него, как и от всех представителей Церкви, уверенности, силы, поддержки, встречи с Богом через сострадание. Тогда он удаляется от этой пары и бежит в самый центр боли.

Толпа, без конца увеличивающаяся в размерах, приливает волнами, которые ударяются о края большой эспланады перед гротом. Поверх потоков людских голов дети, взобравшиеся на плечи своих родителей, широко раскрывают глаза при виде статуи Богоматери, стоящей в белом одеянии и с короной на голове, воплощающей непорочное зачатие, и смотрящей на это море с высоты своей ниши, выдолбленной в скале. Беранже замечает ее в свою очередь. Это удивительная статуя, излучающая свое сияние в данный момент над Лурдом.

Все поднимают к ней свои кресты, четки, руки и молят ее. Иногда они приобщают к мольбам имена своих почитаемых святых или имена тех, кого любят. Они отказываются от грехов, перестают думать, оставляя целину в своем мозгу. Как можно быстрей они читают молитвы, боясь, что у них снова появятся дурные мысли.

Беранже молится вместе с ними, но всевозможные побочные чувства занимают его. Он думает об откровениях Будэ, о Ковчеге, о человеке с волчьей головой, о Мари, об Эмме, об Илье… Однако он прибыл сюда, чтобы снова связать себя с Богом, с Богоматерью. Он хочет этого, он желает причаститься, принять частичку тела Христа в полном спокойствии, так как ему кажется, что это излечит его.

Да придут небеса ему на помощь. Пусть никогда больше муки неуверенности не заставляли вздыматься его грудь. Он падает на колени, ударяет себя в грудь против сердца и ждет.

Он ждет день за днем. В каждом слове и в каждом своем действии одновременно. В молитве, в посте, в обращении к Богу, стоя, сидя, на коленях, лежа на полу со скрещенными руками. Это вошло уже в привычку. Раненые являются частью окружающего его мира. Беранже облегчает их страдания; и раз уж они его просят об этом, он им продает, немного неохотно, освященные медальоны с изображением Богоматери. Те деньги, что ему удается за них выручить, он должен привезти Мари, которая ждет его в деревне, загнанная в нищету по его вине.

На десятый день, когда Беранже бродит между носилками и ощущает, как его охватывает жалость при виде этих жалких лиц и тел, выброшенных на свалку человечества, он замечает странное поведение одного мужчины, которого заметил еще накануне. Этот мужчина двигается вперед, когда он двигается вперед, останавливается, когда он сам останавливается, меняет направление движения, когда он сам возвращается назад. Это невысокий южанин с усами в турецком стиле, одетый в неброский костюм и с котелком на голове, у него немного длинные волосы со стороны шеи, а губы такие красные, словно свежая говядина.

«Он преследует меня, это точно, — говорит себе Беранже, покидая эспланаду, чтобы направиться к базилике. — Я сейчас быстренько узнаю, в чем тут дело».

Беранже ускоряет свой шаг, протискивается между тремя цепочками сестер и исчезает внутри здания вместе с группой каталонских священников. Удивленный и обеспокоенный, коротышка перешагивает через носилки, расталкивает сестер и устремляется вслед за Беранже. Он проникает в базилику, начинает работать своими локтями, приподнимается на цыпочки, чтобы заметить крупную фигуру кюре из Ренна. Напрасно. Кюре исчез, подхваченный верующими, которые устремляются потоком в глубину храма. Он ударяет себя по бедру и шепчет непристойность, возвращаясь назад. И именно в этот момент он чувствует, как его тянут за плечи.

— Да что за Дьявол!

— Никакого Дьявола здесь нет! — говорит Соньер, закрывая ему рот рукой, в то время как другой рукой он запирает его в исповедальне.

— Ты следил за мной, а?

— Нет, — бормочет мужчина сквозь слегка ослабленные пальцы Беранже.

— Ты следил за мной, говорю тебе, — повторяет Беранже, слишком крепко сжимая его плечо.

— Это неправда. Я вас не знаю. Я болен. Я приехал сюда, чтобы исцелиться.

Беранже пытается найти на его лице следы какой-либо ужасной болезни: стигматы, бубоны, волдыри. Он не видит ничего другого, кроме двух полных щек, круглого носа, надушенных усов и двух сузившихся глаз, ставших двумя непроницаемыми для взора щелями. Глаз лжеца.

— Ты лжешь, голубчик, и я тебя сейчас убью.

— На…

Рука Беранже снова сильно зажимает его рот и душит слово «помощь!»

— Еще один крик, и я тебе тотчас же переломлю позвонки, — говорит он, тихо убирая назад свою руку.

— Вы не посмеете…

— Разве я похож на кого-нибудь, кто говорит неправду? — отвечает Беранже, кладя свои пальцы на затылок мужчины.

— Нет, я уверен, что нет.

Их головы находятся близко друг от друга. Беранже ощущает, как плохо пахнет изо рта у коротышки.

— Послушай-ка хорошенько то, что я тебе сейчас скажу.

— Да, да.

— Ты это повторишь своему хозяину.

— Я повторю все, что вы захотите.

— Через сорок дней, в местечке, называющемся Кресло Дьявола, я буду ждать его. Пусть он приходит вместе со своей бандой отребья или же один. В этот день мои кости, может быть, будут белеть у подножия горы, но и его кости тоже. А теперь пошел прочь. Отправляйся к своему хозяину, мразь!

Подобно пружине, коротышка бросился вон из исповедальни и выскочил из базилики. На лице Беранже изобразилось подобие улыбки. В первый раз за все эти годы он чувствует себя прекрасно. Он пускается в преследование; и ему не требуется много времени, чтобы обнаружить карлика, который оставляет святые места так быстро, словно за ним по пятам гонится сам Сатана. Он поднимается вверх по улице, останавливается у какого-то особняка и садится на заднее сиденье автомобиля белого цвета, где уже сидит другой человек.

«Поручение выполнено, — говорит себе Беранже, прячась за платаном. — Теперь остается только молиться. У меня сорок дней, чтобы набраться боевого духа».

Сорок дней. После этого он спустится во мрак, проглатывая свои молитвы и проклятия. И тогда он узнает, движет ли им любовь Бога или его подталкивает рука Дьявола.

Глава 36

25 октября 1915 года, Ренн-ле-Бэн.

Услышав за спиной хруст ветки, Беранже смотрит через свое плечо и видит, как двое мужчин углубляются в заросли остролиста.

«Они остаются верны своим привычкам», — говорит он себе, продолжая идти дальше.

Ему кажется глупым то, что они предпочитают продвигаться вперед под прикрытием. Так они всю свою жизнь проведут, играя в прятки. Пусть продолжают в том же духе.

Хотя время уже близится к полудню, окружающий воздух кажется темным, странным образом густым, похожим на зимний день в Англии. Ренн-ле-Бэн остался у Беранже позади. Пустынная дорога следует вдоль реки Бланк, в точности повторяя своими изгибами все повороты реки. Горы переплетают свои вершины в тумане. Иногда солнце вспыхивает, словно оранжевый глаз, в этом небе, которое навевает мысль о насилии. Рыжий свет ударяет по деревьям и скалам, и периодически головы выныривают из пятен тени. Эти движения не ускользают от Беранже, который продолжает оставаться настороже и пытается немного опередить преследователей, ускоряя свой шаг.

«Они ничего собой не представляют, я не должен испытывать страх».

Он замедляет свой шаг. Пусть подойдут поближе, приблизятся к нему. Надо притвориться отдыхающим. Затем снова уйти вперед, следуя вдоль берега светлой, вяло перекатывающей свои воды реки, протекающей сквозь ущелья. А вот и Кресло Дьявола, скала, расположенная на берегу реки Бланк, которая привлекает к себе много любопытных и последователей черных магии. Он останавливается возле скалы, кладет саквояж Ильи и смотрит на огромного бездомного пса с темной шерстью, который только что появился между деревьев на другом берегу.

Беранже ни на минуту не прекращал молиться с самого своего отъезда из Ренна. Он перекрестился, подойдя ближе к Креслу Дьявола. Может быть, это-то и заставило появиться из темноты этого мощного дога. Предупреждение, посланное снизу, из другого мира, который он ощущает таким близким отсюда.

А вот и первый признак, предвещающий о прибытии его врагов: какой-то камешек покатился по склону. Потом он улавливает почти неуловимый шелест раздвигаемых руками листьев. Они уже здесь. Человек с волчьей головой, его пособники, эти твари. Не очень далеко впереди него. Он поднимается во весь рост и оказывается лицом к ним. Все глаза устремились на него, даже глаза собаки, красноватые и глядящие с вызовом.

Словно зов, пришедший из глубин ада, вой собаки внезапно наполняет долину. Беранже смотрит на нее с ужасом. Это животное не принадлежит этому миру, он теперь в этом уверен. Собака воет еще раз и кидается к реке, проносясь совсем близко от Корветти и его банды. В этот момент Беранже наслаждается страхом, который он читает на всех лицах. И такой же страх пробегает по лицу главаря, так как тот быстро и с риском для себя использует лезвие, встроенное в свою трость, чтобы нанести удар по зверю. Но он промахивается мимо своей цели. Лезвие издает зловещий звон, ударяясь о каменную глыбу. А собака уже далеко, она несется со всей скоростью в сторону Дрожащей Скалы.

— Ты готов, аббат? — кричит Корветти.

— Я готов!

— Тогда веди нас к нужному месту, и покончим с этим.

— Надо, чтобы ты пошел один.

— Не тебе мне отдавать распоряжения, и мне нужны руки, чтобы транспортировать то, что мы найдем.

— Как тебе будет угодно, — говорит Соньер, поднимая саквояж, который он привязывает веревкой к небольшому заплечному мешку у себя за спиной. Сделав это, он перепрыгивает с одной каменной глыбы на другую, пока не оказывается на дороге, где принимается бежать.

— Он сейчас удерет от нас! — орет Корветти. — Бегите следом за ним!

Его люди бросаются вдогонку за Соньером, но священник уже начал взбираться на холм.

Беранже углубляется в лесную поросль, потом исчезает.

Слышно, как они зовут друг друга. Они подбадривают друг друга криками. Через мгновение Беранже догадывается, что вся свора покажется в конце дорожки, но которой он осторожно продвигается вперед. Только один раз он снова замечает пса, выше, на крутом спуске. Сзади него кто-то восклицает: «Вот он! Сюда!»

Он не оборачивается. Изо всех сил он направляется к вершине. От куста к кусту, все выше и выше, перенапрягая свое сердце, он уводит за собой своих преследователей. Дорожка закончилась. Только самое начало заброшенной тропинки. Именно здесь он решает не следовать по легкому пути, указанному ему Будэ. Он узнает старое бородавчатое дерево, на стволе которого выгравирован разорванный круг. Он находится недалеко от входа. Погоня скоро будет опасной. Он хочет, чтобы она стала такой. Малейшая оплошность — и их ждет головокружительное падение в пропасть. Вся эта толпа, которая горланит у него сзади за спиной, сейчас подвергнется суровому испытанию.

Путь по краю бездны. Разбежавшись, он прыгает на один из выступов и начинает карабкаться вверх. Пучок растительности и щель в скале дают ему возможность уцепиться. Он хватается за первый и просовывает пальцы во вторую. Удерживаясь таким образом, он отклоняется назад и смотрит вверх над собой. Отвесная скала, состоящая из красных и серых камней, раздроблена, изъедена эрозией, растрескалась таким образом, что ловкий человек имеет возможность взобраться но ней до самой вершины, затерянной в плотных белых облаках. Он не будет подниматься так высоко. Его цель находится где-то в тридцати метрах, замаскированная густой растительностью, которая захватила обширную площадку Прежний путь, по которому он не захотел идти, выходит именно туда. Он спрашивает себя, каким образом Будэ смог его разыскать. Прорубленный прямо в скалах, ставший неприметным из-за обвалов камней и колючих кустарников, он стал совершенно невидимым.

— Он мой!

Беранже оборачивается на крик. Он видит того, кто только что прокричал эти слова: молодой человек с торжествующей улыбкой на губах, который уверенно взбирается вверх. Другие уже на подходе, следом за ними Корветти.

— Я хочу его живым! — приказывает он, не рискуя карабкаться вверх.

Беранже напрягает мышцы и приподнимается на окованных железом кончиках своих ботинок. Его пальцы нащупывают корни, округлые формы какого-то камня, примостившегося на выступе. Он тянет к себе руку, завладевает камнем и бросает его в молодого человека, который подобрался уже совсем близко. Брошенный с силой камень ударяет его в лоб. Преследователь резко вскрикивает и ослабляет хватку. В течение нескольких мгновений сообщники видят, как сначала он падает, и тело его подпрыгивает на выступах скалы, потом он ломает себе шею о ствол какого-то дерева. Мужчины делают остановку и перекидываются взглядами до тех пор, пока какая-то угроза их главаря не заставляет их снова прижаться к отвесной стене. Они опять принимаются медленно взбираться вверх.

В это время Беранже разместился на выступе. Он дает себе короткую передышку и отдыхает, грудь его тяжело вздымается, он до дурноты осознает предел своих физических возможностей. Возраст сказывается на его мышцах. Он потратил слишком много сил, и все происходило так быстро.

«Я должен пойти туда!»

Вход уже близок. Он чувствует это. Это вибрация, которая рождается в чреве горы и угрожает ему. Он продвигается еще на два метра, на три, на четыре, останавливается, поправляет саквояж и мешок на спине, снова начинает карабкаться и выбирается, наконец, на старый путь, где валится с ног, лицом к земле. Он ослеп, глаза его заливает пот, в ушах звенит, в горле полыхает огонь, все тело ломит от только что проделанных усилий, он просит милости у Господа. Потом он пытается вспомнить слова Будэ: «Ты увидишь камень, на котором выбит знак солнечного даймона».

— Солнечный даймон… — бормочет он, с трудом поднимаясь на ноги.

Пошатываясь, он исследует камни на своем пути. Через тридцать метров тропинка выводит его к широкой площадке. Он бегло осматривает ее. Ничего. За ее пределами находится только гладкая обрывистая скала. Отчаявшись, он возвращается назад.

Преследователи почти уже настигли его. Беранже слышит их. Он продолжает лихорадочно искать. Однако вход уже где-то близко. В его голове раздаются странные звуки. Вдруг он вскрикивает от радости: за отодвинутым в сторону пучком травы он видит даймон, выгравированный на камне, — сферу, откуда выходит горизонтальная линия, которая преломляется и снова выпрямляется, чтобы образовать угол в сорок пять градусов, прежде чем распасться на два крохотных рожка. Он движется вдоль отвесной стены, оккупированной кустами. Крошечная тень. Какое-то отверстие, достаточно широкое, чтобы в него мог проникнуть человек. Он бледнеет. До него доносится вой собаки, исходящий из глубины прохода. Он в нерешительности. Появление одного из его преследователей, чье лицо искажено гримасой, толкает его вперед.

Пыль. Беранже проваливается по самые лодыжки. Делая резкие движения, он вытаскивает лампу из своего мешка, зажигает ее и осматривает место, в которое он попал. Это, вероятно, не тот путь, по которому вестготы доставили свои сокровища к центру холма. Проход кажется созданным природой. С легким уклоном он незаметно ведет его вглубь. Эта пыль, которая так заинтриговала его, рассыпана только в пределах Пятидесяти метров от входа. Его ноги вскоре ступают по гладкой почве, в которой иногда встречается ступеньки, возможно, сделанные человеком. Он хмурит брови. Его лампа становится бесполезной. Это странно. Стены и свод люминесцируют. Он не заметил ничего подобного под горой Пик…

— Соньер, тебе не удастся скрыться от меня!

Беранже вздрагивает: голос Корветти отражается эхом в извилистом проходе. Он, должно быть, у входа.

Беранже бежит. Сначала с постоянной скоростью. Но, по мере того как он спускается и проход увеличивается в размерах, соединившись с другим проходом, что-то в нем начинает выходить из строя. Красные полоски мелькают у него перед глазами, и кровь барабанит все сильней и сильней в ушах, словно он собирается вот-вот закипеть. Задыхаясь, замедляя свой бег, потом начиная прихрамывать, он вдыхает густой воздух, с трудом и сильно хрипя при этом.

— Воздух… Воздух… — хрипит Соньер.

И тотчас после этого он падает на колени.

Вся шайка добралась до входа. При помощи двух крепких парней и веревок человек с волчьей головой также добрался до него. Потом, первым пробравшись внутрь, он прокричал эти слова: «Соньер, тебе не удастся скрыться от меня!» Теперь они все проникают в проход, зажигают лампы и вытаскивают свое оружие.

— Самое главное — не стреляйте в него, — говорит Корветти, вставая во главе колонны.

Страх показывается на лицах людей. В этой пещере что-то есть, и это что-то говорит им: «Оставайтесь там, где вы есть, не ходите дальше!» Против своей воли они начинают движение. Они в строгом порядке, колонной, двигаются следом за своим главарем так, что их глаза без труда могут заметить его шрам, который пересекает затылок. Они все еще доверяют ему, и он внушает им страх, еще больший, чем это место.

Едва они преодолели тридцать метров, как звук несущейся галопом группы всадников, доносящийся из глубины ночи, начинает беспокоить двоих из них.

— Что это такое? — говорит один.

— Что? Что такое? — спрашивает Корветти, оборачиваясь к ним, чтобы испепелить их взглядом.

— Вы не слышите? — говорит второй.

— Нет.

Остальные смотрят на них с недоверием. Оба мужчины отступают назад, в испуге.

— Что с вами? — сердито спрашивает Корветти.

— Уходите прочь! Уходите прочь! — начинают кричать оба мужчины, закрывая рукой свои глаза.

В панике они оставляют колонну и бегут к выходу. В этот момент они не слышат больше Корветти, который приказывает им вернуться, а слышат только мощное дыхание этих ужасных созданий, несущихся за ними по пятам. Они чувствуют, как их хватают какие-то руки, они падают, стреляют из револьверов, дико кричат, когда их животы разрываются. Прежде чем умереть, они видят только какие-то рыжие пряди, свернувшиеся кольцами над их разверзшейся плотью.

— Двигайтесь вперед, эй вы, остальные! — приказывает Корветти. — Быстрее! Быстрее!

— Хозяин, вы видели!

— Умолкни!

— Ведь ничего же не было, однако их как языком слизало.

— Это галлюцинация. Двигайтесь вперед!

— Уйдем из этого места. Хозяин, сжальтесь! — продолжает мужчина, чьи глаза растерянно обыскивают все темные закоулки.

— Двигайся вперед!

— Нет… Я…

Слова застревают у него в горле. Трость-шпага пронзает насквозь его грудь. Он падает, и кровь разливается по пыли.

— Есть тут кто-нибудь еще, кто желает отправиться назад?

Последние пятеро оставшихся застывают на месте в оцепенении. Невозможно выскользнуть из-под влияния человека с волчьей головой. Они могли бы воспользоваться своим оружием и покончить с ним, но какая-то сила мешает им сделать это.

— Следуйте за мной, — спокойно говорит Корветти, снова начиная продвигаться вглубь.

Они подчиняются его приказанию. Кроме одного, который застыл, не двигаясь. Он стоит так неподвижно, что можно подумать, будто он превратился в статую. Его неподвижные глаза продолжают следить за Корветти, удаляющимся вместе со своими спутниками. Всего один изгиб подземной галереи — и они уже исчезли из вида. Они не заметили его отсутствия. Удача! «Уф, я сейчас смогу выбраться назад из этой заколдованной дыры», — говорит он себе, делая шаг назад.

На его лице играет улыбка, которая тотчас же исчезает. Нехорошее ощущение пронзает его насквозь. Прежде чем он даже понял, откуда ему грозит опасность, его взгляд цепляется за пришедшую в движение почву. Поднимается пыль. На стенах и в полу начинают появляться трещины. Какие-то языки обвиваются вокруг его ног.

Уйти! Убежать! Броситься вон! Вырваться из этого плена, из этой сладкой неги. Он становится бледным, делает едва заметное движение вперед, но ему не удается оторвать свои ноги от земли. Непонятный кислый запах поднимается из пыли и скользит по его лицу. Он чувствует, как почва хрустит под его подметками. Хруст яичной скорлупы. Если только это не его собственные кости! Он дико орет, когда тиски сдавливают его череп… Потом его звенящий скелет, подвергшийся неимоверной нагрузке, на мгновение замирает, прежде чем рухнуть на землю.

Остальные не услышали этого. Все произошло как будто бы на очень большом расстоянии от них. Они же добрались до места, где можно погасить лампы.

«А если я умру прежде, чем выполню начатое мною дело?»

Беранже страдает, угрюмый, он соскальзывает в небытие и начинает бредить, пытаясь уцепиться за жизнь: «…Я в наше время являюсь тем, кем Соломон явился в свое время… Хаос… После меня хаос… Угасание рода человеческого… Я спаситель мира…» Несмотря на боль, он смеется: спаситель мира! Беранже Соньер, мифический образ. Все это выглядит как причудливое бахвальство. Он ударяет о землю обоими кулаками.

«Что происходит? Неужели это сердце играет со мной шутки, или судьба повергает меня на землю? Саквояж. Скорее, пятиконечная звезда Марса».

С глазами, помутневшими от слез, он принимается искать металлическую пластинку с изображенным в ее середине символом «Испытания и Богоматери», древнееврейской буквой vau, окруженной lamed, hé и aleph. Она здесь. Она сверкает. Он хватает ее и произносит священные слова. Через несколько секунд он вновь обретает силы и встает во весь рост, вытягивая перед собой пятиконечник.

«Господи, дай мне мужество безбоязненно встретиться лицом к лицу с твоими врагами».

Сила, она ему необходима. Асмодей ждет его. Он знает, что он будет там, на самом дне. И нужно будет померяться с ним силами и отразить его нападение. Отправить его туда, откуда он пришел, так как ни одно человеческое существо не в состоянии сразить стража Храма. Он не знает, будет ли он способен на это, но ему необходимо попробовать.

В пятистах или тысяче метров дальше — у него больше нет понятия о расстояниях — путь ему преграждает тяжелая деревянная дверь. Он пытается открыть ее, но она заперта изнутри. Тогда он ударяет по ней ногой со всей силой, на которую способен.

Она падает с грохотом.

Корветти один. Все его люди были уничтожены в ловушках, оставленных колдунами и чародеями прошлого. Он так думает. То, что он еще жив, совсем не удивляет его. Он верит в свою звезду, в свою судьбу, в защиту Бога, которой он пользуется благодаря своим связям с Церковью Иоанна, с Папами, с кардиналом де Кабриером, который вручил ему облатку, освященную Пием X перед тем, как он отправился в свою миссию. Эту облатку он носит всегда с собой, прямо у сердца. Она является гарантом его успеха.

«Ковчег предназначен для меня, — говорит он себе. — Для меня одного!»

Перед ним предстает картина, такая же, как в его видениях: коридор, статуи древних богов, поставленные варварами в ряд с одной и с другой стороны от дороги. Повсюду разбросаны скелеты, как и в прошлый раз под горой Пик, застывшие и разломанные, в своих сгнивших одеждах, с заржавевшим смехотворным оружием, зажатым в побелевших фалангах.

Беранже не делает больше ни одного шага. Теперь он должен дождаться девятого часа.

А еще только первый час: в единении демоны поют хвалу Богу, они теряют свое лукавство и гнев[83].

«Беранже Соньер, наконец-то!» При виде аббата Корветти не издает триумфального крика, а произносит звук, отдаленно напоминающий квохтанье, сопровождаемое радостным вздохом. Он достает из ножен свой клинок. Это момент, которого он ожидал тридцать лет. Вместо глаз у него два темно-красных отверстия, щелки, смотрящие с жестокостью на аббата. Поравнявшись с Беранже, он весь собирается в комок, чтобы продырявить его в резком выпаде.

— Я прекрасно знал, что в конце концов доберусь до тебя, — рычит он.

Но под взглядом Беранже он делает шаг назад. У аббата такой устрашающий и непобедимый вид, что сомнение овладевает Корветти.

— Чего ты здесь ждешь? — пронзительно кричит он, размахивая своим клинком.

— Когда наступит час.

— А! А! Тебе страшно, вот где правда.

— Мне страшно.

— Тогда оставайся здесь и трясись в своем углу, я предпочитаю видеть тебя таким, нежели мертвым. Когда я вернусь, ты упадешь ниц у моих ног, так как теперь я собираюсь добиться власти.

— Ты больше не любишь жизнь?

— Напротив! Больше, чем ты себе это представляешь…

Корветти прыскает со смеху и входит в широкий коридор, скорее зал, вытянутый в длину, бросая вызывающие взгляды всем каменным богам, смотрящим на него своими холодными глазами: Меркурий, Митра, Зерван, Дагон, Юпитер, Сатурн, Изис, Собек, Морриган, Ваал-Белит и многие другие еще, привезенные из Рима, который подчинил их своим законам так же, как он покорил народы, поклонявшиеся им.

Беранже видит, как он уходит. Он догадывается об опасности; он представляет себе, что из-за этих богов могут появиться ужасающие существа, против которых человек с волчьей головой ничего не сможет сделать. Сам он ничего не может. Пока еще. Он не имеет для этого средств, он еще беспомощен. Да, это страх, заслуженный страх, последнее испытание, которому он должен подвергнуться молча. Вдруг он вздрагивает. Что-то крадется у самой земли. Корветти ничего не заметил.

Это дог.

— Осторожно! — кричит Беранже своему врагу.

Тот выставил вперед свою трость-шпагу. Дог делает прыжок, словно тихо выпущенная стрела, и одним движением челюстей вырывает у него оружие. Корветти пятится. Его нога подворачивается, и он падает, вытянувшись во весь рост. Тотчас же клыки зверя вгрызаются в его горло. Облатка… Он нащупывает ее в своем кармане. Она должна защитить его. Он теряет сознание прежде, чем ему удается извлечь ее.

Корветти мертв. У Беранже складывается странное впечатление, будто бы у него отобрали часть самого себя. Собака продолжает завывать. Беранже вздрагивает, хватает саквояж и спрашивает себя о том, что же он сможет противопоставить этому монстру. Но собака отправляется туда, откуда пришла.

Тем не менее он, не откладывая, принимается за изучение содержимого своего багажа.

Третий час: змеи кадуцея Гермеса переплетаются три раза, Цербер разевает свою тройную пасть и пламя поет хвалу Богу тремя своими огненными языками.

Четвертый час: в четвертом часу душа отправляется, чтобы проведать могилы, и это момент, когда зажигаются волшебные лампы в четырех углах круга, это час волшебства и очарования.

Все это проходит не так легко для Соньера. Находясь на границе миров, где теперь поднимается тяжелая жара, полная миазмов и паров, которые опускаются, подобно савану, на богов, Беранже, дыша ртом, снимает с себя сутану. Вокруг него летают всевозможные предметы, раздается звон металла, шипение, смех, голоса, которые мучают его своими насмешками.

Проходят часы. Иногда скалистый свод внезапно целиком озаряется вспышками молний, и кажется, что статуи качаются. Однако нет грома, слышно только потрескивание.

Девятый час: число, которое нельзя никому называть в откровении.

«Господь дает человеку заповеди».

Это же голос Ильи, который он только что услышал.

— Илья! — кричит Беранже.

Тишина.

— Илья, что я должен делать?

В ответ ему слышится смех. Потом плач. Потом детские голоса. Потом звук воды, падающей с головокружительной высоты. Потом крики «ура» армии теней. Потом чудовищный звук галопа…

Что делать? Он достает из саквояжа различные предметы, которые должны его защитить. Только пятиконечная звезда Сатурна кажется ему необходимой. За прошедшее время он придумал план сражения, подкрепленный молитвами, в котором ни один из методов, способных заставить Асмодея отступить назад, не был позабыт: ни анафема, ни сила, ни соблазн, ни внезапность, ни мольба, ни возможность альянса с другими демонами и духами.

— Я не боюсь. Выйди ко мне! — взывает он, двигаясь вперед решительным шагом. Выйди ко мне! Кто бы ты ни был!

Сначала на его призыв отзывается дог. Прорывая черную водную завесу между двух статуй, он внезапно появляется перед Беранже. Оскалив пасть, он показывает свои клыки. Земля начинает дрожать, голова Меркурия отлетает, как пробка от шампанского, за ней следует появление огненного гейзера.

«Это всего лишь галлюцинации, — думает Беранже. — Я не должен бояться. Мне не страшно… Мне не страшно!»

Он стоит, повернувшись лицом к псу, и держит пятиконечную звезду Сатурна большим и указательным пальцами правой руки.

— Ну же, иди! Чего ты ждешь?

Дог колеблется, очевидно, он чувствует, что его не боятся. Земля все еще продолжает дрожать. Где-то слышно, как хлопают бичи. Беранже продолжает поглядывать одним глазом на своего противника и на статуи, которые опасно раскачиваются.

— Ну что? Прыгай, мерзкая тварь!

Галлюцинации продолжаются: слышится голос Эммы, исполняющей мотив «Хоровода золотого тельца» в опере «Фауст», топорно вылепленные лица без глаз, неожиданное появление вращающихся сфер… Кто-то хочет отвлечь его внимание. Его окутывает волна тепла, он видит, как закипает почва. Он задыхается и закрывает на миг глаза. Когда он открывает их снова, над ним уже нависла пасть дога. Напрягаясь изо всех сил, он уклоняется от нападения зверя и слегка прикасается к нему пятиконечной звездой.

Раздается вой зверя. Попискивание. Зверь бьется в конвульсиях, истекает слюной, его бок представляет собой сплошную рану, и в ней копошится что-то зеленое. Потом он ползет к черной зияющей бездне, которая только что материализовалась в нескольких метрах от него, и начинает в ней растворяться.

Снова возвращается тишина. Коридор приобретает свой первоначальный вид. У Меркурия вновь на плечах оказывается его голова. Беранже продолжает свой путь, и вскоре перед ним предстает Ковчег, отбрасывающий свои желтые лучи на золото сокровищ, сваленных кучей вокруг него. Он находится посередине огромной пещеры, вероятно, расположенной недалеко от той, где он обнаружил священный подсвечник с семью ветвями и Менорой из Храма Соломона. Колонны образуют огромные тени в глубине, на таком расстоянии, которое ему даже трудно оценить. Перед ним дорожка бежит прямо посреди военных трофеев, неотчетливо видных корон, грубо выплавленных слитков, оружия из серебра, брошенного на кучи из драгоценных камней. Это самое восхитительное из сокровищ, найденное за все время.

Беранже рисует едва уловимый знак креста в воздухе, и тень, прячущаяся позади колонн, отвечает ему: рычание, раздирающий душу вой. Он ощущает запах. Вероятно, он медленно проник в его сознание, но он почувствовал этот слабый, хотя и неопровержимый запах гнили сразу после того, как услышал предупреждающий рев тени.

— Я ТЕБЯ ЖДАЛ.

Кто издал этот ужасающий крик? Беранже чувствует, как у него волосы встают дыбом на голове.

— ПОДОЙДИ БЛИЖЕ!

Он пытается определить, откуда исходит голос; у него складывается впечатление, что этот голос находится одновременно повсюду в окружающем его пространстве и у него в черепе. Приняв решение дойти до самого конца, он медленно двигается вперед, устремив свой неподвижный взгляд на Ковчег. Он выглядит так же, как и в его грезах, так же, как об этом сказано в писаниях. Он состоит из трех частей. Ацилут, Ецира и Брия. Три мира Каббалы. Ближе, еще ближе. Он видит основание сундука, к которому прикреплены четыре кольца для поднятия Ковчега, похожие на те, что есть на колоннах в храме: Якин и Боаз. Внутри находятся четыре буквы божественной тетраграммы, абсолютная власть, бессмертие. Заключенные в него на протяжении трех тысяч лет цветущий жезл Аарона, гомор, содержащий манну небесную, и две таблички с Законом ожидают избранного.

За исключением тени, которая шумно дает о себе знать в глубине пещеры, Беранже не испытывает никакого страха. Ковчег притягивает его, морально поддерживает. Оказавшись в трех метрах от него, он неподвижно замирает в его сиянии. Счастливый и удовлетворенный, он думает о том, что теперь может спокойно умереть. Согласно легенде, ему достаточно попробовать открыть его в тот момент, когда высшие силы проявят себя.

«Я недостоин его», — говорит он себе, падая на колени.

И перед этим огнем, который освещает пещеру, ему кажется, что он видит с полной ясностью свою душу, приниженную всеми этими годами, проведенными среди людей. Время удлиняется. Его чувства ослабевают. Стоя на коленях, ослепший и оглохший, он раскаивается и говорит себе, что уже слишком поздно, что это слишком легко, что таким образом нельзя в последний момент, когда твоя жизнь держится всего лишь на одном волоске, обрести спасение. Его сомнения увеличиваются; понемногу рычание тени становится громче, а адские огни заполняют все поле его зрения.

— Боже мой! — говорит он, тряся головой, чтобы прогнать этот принимающий форму кошмар.

Полностью освещенный светом, с рогами, торчащими на его голове, Асмодей встает на дыбы. Его бронзовое тело извивается в конвульсиях под железными доспехами, укрепленными на уродливом туловище. Он выше Беранже на целый метр. Его глаза улавливают лучи и словно бы проглатывают их. Он поворачивает их к ошеломленному мужчине.

И Беранже теряется в этих зрачках, переливающихся фиолетовым и желтым цветами, языками пламени.

— ТОТ ЛИ ТЫ, КОГО Я ЖДАЛ?

Рот монстра открылся, и языки пламени, вылетевшие вместе со словами, заставили Беранже отойти назад. Страж трясет своей рыжей гривой из волосков, которые покрывают его спину, в то время как целая толпа демонов спускается со свода и собирается кучей позади него.

Асмодей разражается страшным смехом и вытягивает свои когти в направлении аббата, делая ярче золотые лучи Ковчега.

«Мне все это только кажется, — говорит себе Беранже. — Он не существует. Он не может существовать. Это я создаю его в своем мозгу».

Пытаясь успокоить себя, он направляется к стражу. Коготь взлетает и прикасается к нему. Он ощущает жжение в плече. Тотчас какой-то яд разливается по его венам. Ему ужасно больно, и он кричит от страха, когда лапа снова пытается нанести ему рану.

Асмодей самый что ни на есть реальный. Он раскачивается на своих мощных кривых лапах. Они такие же узловатые, как стволы тысячелетних оливковых деревьев. Он рассекает воздух своими когтями, еще и еще, оттесняя Беранже к Ковчегу.

— ТОТ ЛИ ТЫ, КОГО Я ЖДАЛ?

Вопрос звучит все сильней и сильней, приковывая Беранже к земле, отбрасывая адский народец в зону тени. Когда монстр начинает перемещаться, земля трещит и раскалывается. Вместе с ним повсюду распространяется ужасный запах.

Беранже с трудом удерживается на ногах. Обезумев, он цепляется за саквояж Ильи и, делая усилие, чтобы сконцентрироваться, ищет способ защититься. Его руки погружаются в сумку и вытаскивают из нее две уже использованные ранее пятиконечные звезды. У него нет времени, чтобы размышлять над эффективностью других предметов. С отчаянной решимостью он направляется нетвердой походкой к Асмодею и протягивает вперед талисманы.

Раздается смех. Ощущается зловонное дыхание. Крючковатые пальцы монстра хватают его за плечо и приподнимают. Беранже бледнеет: талисманы разрушаются в его руках, превращаются в две кучки песка.

— ТОТ ЛИ ТЫ, КОГО Я ЖДАЛ?

В третий раз вопрос взрывается в голове Беранже. Другой рукой Асмодей ударяет его прямо в грудь. И он теряет сознание, когда Дьявол отшвыривает его прямо на Ковчег.

Золотой источник. Он плавно опускается в него. Он пересекает врата, которые отделяют его от других миров, и попадает в другую вселенную: Архангелы, Начала, Власти, Силы, Троны, Херувимы и Серафимы, он ощущает себя по существу связанным с ними, в самом низу их иерархий. У него больше нет тела, и он парит. Ковчег является кораблем для душ; он везет его. Не смерть ли это? В конце туннеля из света, на гигантской руке, в которой мерцают миллиарды звезд, на краю дворца, где шумит толпа невидимых судей, на дне темного и молчаливого колодца, в конце времени, перед ним предстает существо, чьи контуры он не может различить, чье лицо он не может разглядеть. Впрочем, есть ли оно у него? Оно зовет его по имени и говорит ему:

«Беранже, что хочешь ты услышать и увидеть, узнать и понять?»

Беранже ищет то, что он должен ответить, и ничего не находит. Ему не удается даже разобраться в том, что происходит в нем и вокруг него. Все, что он испытывает, — это радость от ощущения того, что он находится здесь, и от необходимости остаться здесь… Да, все слышать и все видеть, лишь бы не возвращаться на землю.

«Нет, Беранже, ты не принадлежишь еще этому миру. Твоя душа тяжела. Ты отправишься снова вниз, туда, где ты еще раз послушаешься голоса змея-искусителя. Ты должен реализовать себя. Ковчег открывает свои врата в нижние и в верхние миры; он является творением и разрушением; он имеет отношение и к добру, и к злу. Храни его в течение того времени, которое тебе осталось еще прожить, он даст тебе власть после смерти».

И это бесконечное существо направляет на него свое дыхание…

Ковчег, пещера. Он снова находится под холмом. В теле нет больше яда, а его раны заросли. Асмодей смотрит на него, не отрываясь. Его вылезшие из орбит глаза не в силах больше испугать его.

— НЕ ТЫ ЛИ ИЗБРАННЫЙ?

— Я являюсь избранным, — отвечает спокойно Беранже, чертя знак креста в воздухе.

Едва лишь он закончил свой жест, как демон растворяется в воздухе.

«У меня получилось… У меня получилось… Я видел мироздание… Я говорил с Господом… Мне удалось победить Асмодея».

Беранже не в силах оценить то, что с ним происходит. Со страхом он прикасается к Ковчегу, который вибрирует. Никогда он не осмелится воспользоваться им. Неограниченная власть пугает его. Он всего лишь человек. Остается золото. Сокровища. И он слышит в глубине себя голос змея…

Глава 37

Ренн-ле-Шато, 14 января 1917 года.

Беранже продал немного золота в Тулузе и в Бордо. Покупателей пришлось искать долго. К счастью, он смог войти в контакт с бывшими друзьями Ильи Йезоло, но скрыл от них существование Ковчега. Впрочем, никто из них, по всей вероятности, даже не слышал о нем; и они оказали Беранже радушный прием, так как в это тяжелое военное время золото стало редким товаром.

И в один октябрьский день 1916 года он вернулся в деревню с крупными купюрами. Мари сразу же поняла, что речь шла о деньгах Дьявола. Когда он вручил ей конверт, содержащий тридцать тысяч франков, она воскликнула: «Я не хочу их! Они отправятся прямиком в огонь». Чуть позже она спрятала их в доме Бетани.

«Тогда приготовься разжечь много костров», — ответил он ей с загадочной улыбкой.

У него на этот счет была своя мысль. Он хотел сыграть по-крупному. До сих пор он вел себя осмотрительно, отсрочивая даже возмещение займа в 6000 франков в банк Земельного кредита.

В своей башне Магдала, где он проводит шестнадцать часов в день, когда не находится под холмом, Соньер изучает планы. Вот уже целый месяц при помощи своего старого сообщника, предпринимателя Эли Бота, он чертит с энтузиазмом линии своей будущей постройки. Он в запальчивости стирает, с усердием изменяет, переделывает, увеличивает, проделывая все это с искрой безумства во взгляде. И одновременно с тем самым рвением, которое охватывает его при появлении каждого нового увлечения, он создает то, что явится одним из самых необычайных памятников этого века: Вавилонскую башню[84].

В его первом проекте она была высотой в восемьдесят метров, но теперь он думает, что башня должна достичь ста двадцати метров, скорее ста пятидесяти. У него для этого есть средства. У него есть средства, чтобы восстановить Вавилон, Рим и Луксор…

— Я помещу туда все книги на земле, — говорит он вслух.

Божий гнев рассеял всех строителей и перепутал их языки; он явится сверхчеловеком — строителем, объединителем языков.

И он впадает в безумие.

И он теряет понятие о добре и зле.

И он слушает голос змея, который он принимает за голос Бога.

Он позабыл, что тот, кто строит башню, чтобы заменить своим творением откровение, снизошедшее с небес, будет поражен Божьим гневом.

Вокруг него все в огне и в крови, миллионы людей умирают в траншеях, а он хочет подчинить этот мир своим желаниям.

«Я воспользуюсь Ковчегом, я буду командовать армиями, короли упадут на колени у моих ног и возле моей башни, возведенной на холме, я распространю свое влияние на народы».

Думая о своем царствовании, он приходит в возбуждение, разражается смехом и гримасничает. И вдруг — словно железная рука сдавила его сердце. Он падает, сраженный сердечным приступом.

Чернота. Ночь. Дрожит огонек пламени. Беранже открывает глаза и слушает шепот. Это всего лишь ночное бдение с молитвами, которые читают Мари и четыре старые женщины, стоящие на коленях у его изголовья.

Что он делает в кровати? Слабая боль в груди напоминает ему о его сердечном недомогании.

— Я скоро умру, — говорит он Мари.

— Я попросила предупредить доктора Роше. Он будет здесь с минуты на минуту.

Мари принимается рыдать. Ее бледное лицо наклоняется все больше и больше над кроватью, как завядший цветок лилии, который медленно оседает.

— Обещай мне… — тихо говорит Беранже.

— Да…

— Обещай мне, что никогда не раскроешь тайну холма.

— Я обещаю тебе это. Беранже, не оставляй меня!

Вдруг руки мужчины, которого она любит, подхватывают ее резко опускающееся лицо. Они приняли форму чаши, в которую стекают ее слезы. Эти руки еще полны силы, тепла, в них чувствуется затрудненное биение его сердца.

— Мне надо исповедоваться.

— Нет, еще слишком рано… Я хочу, чтобы ты попытался еще уцепиться за жизнь.

— Пусть сходят за отцом Ривьером д’Эспераза.

Съежившийся в глубине своей кровати Беранже видит, как быстро вздымается грудь его друга Ривьера, как впадают его щеки и лоб покрывается морщинами, пока он исповедуется в своих прегрешениях. Потом во взгляде пришедшего появляется паника, когда Соньер раскрывает ему тайну. Беранже не знает больше в эти мгновения, принадлежит ли он Богу или Дьяволу. Он послушался голоса змея. Он связал свою душу с силами мрака, желая построить Вавилонскую башню. Да, он захотел быть равным Богу.

Над кроватью, уже плохо различимая в тени, только фигурка Христа из слоновой кости остается освещенной слабым светом двух свечей. Ривьер в смятении.

Он не может отпустить ему грехи.

Аббат чувствует, как откровения Беранже обжигают его изнутри. Он молится изо всех своих сил, отдавая себя всего, чтобы искупить грехи.

А Соньер ждет, молит его взглядом.

Ривьер продолжает молиться. Он весь дрожит, возмущенный в своей душе и в своей плоти, мучающийся в нерешительности. Имеет ли он власть простить?

— Ривьер… Быстрей. Не обрекай меня на то, чтобы я оставался под холмом до скончания времен.

Ривьер внезапно замечает, что Беранже очень сильно сдавливает ему кисть. Он опускает голову очень медленным движением, которое означает: «Да».

В конечном счете, аббат Ривьер д’Эспераза провел обряд соборования своему собрату, которого отстранили от должности священника[85]. И в пять часов утра 22 января 1917 года он закрыл ему глаза. И тогда крики Мари стали слышны во всем доме. Потом ее плач. Когда она одевала его, то не позволила никому другому прикасаться к этому телу, которое еще принадлежало ей. Затем она прикрыла его толстым покрывалом с помпонами.

И только после этого все жители Ренн-ле-Шато пришли проститься с ним в последний раз. Проходя молча мимо него, каждый отрывал помпон, чтобы унести его с собой в качестве сувенира.

17 января 1987 года. А история продолжается.

Небольшой пергамент, обнаруженный Соньером

«Притча о колосьях и субботе»

1. В субботу, первую по втором дне Пасхи, случилось Ему проходить засеянными полями, и ученики Его срывали колосья и ели, растирая руками.

2. Некоторые же из фарисеев сказали им: зачем вы делаете то, чего не должно делать в субботы?

3. Иисус сказал им в ответ: разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним?

4. Как он вошел в дом Божий, взял хлебы предложения, которых не должно было есть никому, кроме одних священников, и ел, и дал бывшим с ним?

5. И сказал им: Сын Человеческий есть господин и субботы.

Лука, 6, ст. 1–5

Список Великих Магистров Приората Сиона

с 1188 года до наших дней:

Jean de Gisors

Marie de Saint-Clair

Guillaume de Gisors

Edouard de Bar

Jeanne de Bar

Jean de Saint-Clair

Blanche d’Evreux

Nicolas Flamel

René d’Anjou

Iolande de Bar

Botticelli

Léonard de Vinci

Charles de Montpensier, connetable de

Bourbon

Ferdinand de Gonzague

Louis de Nevers

Robert Fludd

Johann Valentin André

Robert Boyle

Isaac Newton

Charles Radclyffe

Charles de Lorraine

Charles Nodier

Victor Hugo

Claude Debussy

Jean Cocteau

A. P…

Примечания

1

«У него дурной глаз». Диалектное.

2

Прим. авт.: Любовники Сиона (Havevei Sion) были одними из первых в России, кто задумал эмиграцию в Палестину с 1881 года.

3

См. приложение в конце книги.

4

«Прощай, бедный Понс, [его предшественник] ты уходишь, а я остаюсь, дурачина».

5

Диал.: колдун.

6

Орган, в чьи обязанности входит управление имуществом прихода.

7

В конечном итоге республиканцы победят во время второго тура и займут 383 кресла против 201 у консерваторов.

8

В обязанности сельского кормчего входило установление связей с душами умерших.

9

«Все еще пердишь, а не говоришь».

10

Письмо от 2 декабря 1885 года.

11

Пугало, жупел, предмет особой ненависти.

12

Дар графа де Шамбора.

13

«Неси свой нож, Рене, сейчас мы пустим кровь».

14

В 1875 году под предводительством преподобного отца Древона было решено превратить Парэ в эзотерический центр христиан.

15

В июле 1889 года священники больше уже не будут освобождены от воинской службы.

16

Названия различных колокольчиков.

17

Эдуард Дрюмон (1844–1917): избран депутатом от Алжира в 1898 году. Известен своими антисемитскими выступлениями.

18

Дословно: «Здесь покоится Мари де Негр Дарль Дама Дотпуль Де Бланшфор в возрасте 67 лет, скончавшаяся 17 января 1681 года. Requies catin pace».

19

Талисман, который позволяет вызывать воинственных духов созвездия Козерога.

20

Сионский протокол циркулировал с 1894 года.

21

Или король молодых людей. Он получает этот титул на год после того, как преподнесет церкви огромную свечу из германского воска (до пяти метров высотой), которая выставляется на аукцион в начале года.

22

Танец, близкий к гавоту.

23

Трехрожковая масляная лампа.

24

Прим. перев. Доисторический памятник в форме вертикально стоящего камня овальной формы.

25

В это время Приоратом Сиона руководит нотонье («перевозчик»), три «принца ноахита Нотр-Дамских» и девять «крестоносцев святого Иоанна». Он также насчитывает 723 члена, распределенных по четырем другим званиям; в 1950 году 1093 члена; в 1956 году 9841 член; в 1986 году более 15 000 членов.

26

Старая фея, терроризирующая детей.

27

Сокращенно bâtiment des voyageurs — «здание для пассажиров».

28

Позднее Эмиль Оффэ станет официальным представителем модернизма.

29

«К Мадемуазель***» в сборнике «Параллельно» Верлена.

Твое вызывающее тело,

Прикрытое коротким нарядом,

Вздернутые и тяжелые

Твои груди выставлены вперед,

Твои гордые икры,

Твой манящий бюст,

Игривый и также бесстыдный,

Твой крепкий и толстый зад,

Они впрыскивают нам в кровь

Бесшабашный и приятный огонь,

Который сводит нас всех с ума,

Этот круп, поясница и твой вид сбоку.

(Перевод переводчика).

30

Анри Кэн оставил нам портреты герцога Орлеанского и такие живописные полотна, как «Предсмертное причащение в полях», «Триумф Лауры» и т. д.

Жюль Буа опубликовал около 40 томов по оккультизму.

31

Вертер Масне.

32

«Дорогой Жан» является известным критиком Жаном Лоррэном. Приведен отрывок из его письма, датируемого ноябрем 1892 года.

33

«Что он будет мил нашему Господу, мил моему сердцу и моей душе».

34

Написана Мопассаном.

35

Когда супруг предавал ее смерти,

Она издала три вскрика от страха.

С первым криком, изданным ею,

Она произнесла имя брата:

Тотчас он пробудился и увидел полет

Трех голубок с перебитыми крыльями.

Со вторым криком, изданным ею,

Она произнесла имя отца своего:

Он мигом раскрыл окно и увидел

Полет трех окровавленных лебедей.

С последним ее криком

Она позвала своего любовника:

Тотчас он отворил дверь ее замка

видит он, как уносятся вдаль три ворона.

Дословный перевод переводчика).

36

«Я запрещаю вам продолжать дальше».

37

Смотрите протоколы заседаний Старейшин Сиона, Berstein (H.), The Truth about «The Protocols», New York, 1935.

38

Две первых являются широко принятыми версиями, третья является расшифровкой автора при помощи специалистов шифровальной службы министерства Национальной Обороны.

39

Эти фразы можно приблизительно перевести следующим образом:

ПАСТУШКА НИКАКОГО ИСКУШЕНИЯ КОТОРОЕ ПУССЕН ТЕНЬЕ

РАНЯТ КЛЮЧ МИР 681 год КРЕСТОМ И

ЭТА ЛОШАДЬ БОГА Я УБИВАЮ ЭТОГО ДЕМОНА

СТРАЖНИКА

В ПОЛДЕНЬ СИНИЕ ЯБЛОКИ

ДАГОБЕРУ II КОРОЛЮ И СИОНУ ПРИНАДЛЕЖИТ ЭТО СОКРОВИЩЕ И

ОНО ЕСТЬ СМЕРТЬ

35 ПАСТУХ НЕ ИСКУШАЕТ КОРОЛЕВУ С ХРЕБТА

БЕЗ СОЛИ И КРЕСТА ДЕМОН БАЛА ТАМ НАТЯНУЛ ЛУК

Прим. переводчика).

40

С 1892 года семья Марии разместилась в обновленных служебных пристройках пасторского дома. Мать работает в церкви. Отец и брат являются рабочими в Эсперазе. Их зарплаты объединены в общую кассу с деньгами Беранже.

41

«Надо вставать».

42

Бронзовый медальон Максиминуса II, кесаря с 305 по 308 год после рождества Христова.

43

Древнееврейские буквы. В Каббале они символизируют фортуну и насильственную смерть.

44

«Бедный Беранже, с приходом южного ветра зимой ты отправляешься через поля, чтобы отслужить обедню по заднице Мари».

45

Беранже попросил изготовить достаточно реалистичную копию этой статуи, которую мы можем увидеть сегодня в церкви в Ренн-ле-Шато.

46

«Тряпичник, заячьи шкуры, кроличьи шкуры».

47

Комок из перьев, используемый в колдовстве.

48

Христос, Божий Агнец, принесенный в жертву во имя спасения мира, сжальтесь над моей душой и моим телом. Божий Агнец, с помощью которого были спасены все верующие…

49

Клод Дебюсси (см. также «Искушения аббата Соньера», 1986 г.)

50

См. сборник стихотворений В. Гюго «Легенды веков», драма «Эвираднус».

Чтобы увидеть подобных в тени, нужно спать;

Их как будто поглотили бесформенные чехлы;

Рыцари холодны, спокойны, серьезны, вооружены;

Страшны; кулаки их мрачно сжаты;

И, если вдруг ад раскроет эти призрачные руки,

Мы увидим на их ладонях какой-нибудь страшный знак.

(Перевод переводчика).

51

Решение муниципального совета от 20 июля 1895 года вынесено против аббата Соньера, которому предписано снова перебраться в пасторский дом, чтобы освободить цистерну, а помещение отныне будет использоваться для кладбищенских нужд.

52

Эли Бот был продавцом прохладительных напитков (кроме всего прочего) в Люк-сюр-Од. Беранже давал ему кров в течение многих лет.

53

Они воспроизведены в нормальном положении, такими, какими они начертаны на маленьком манускрипте.

54

Сегодня не существует.

55

Скорее всего, после этого эпизода начали говорить о его таинственном богатстве.

56

…Там, там, есть два мостка:

Один широкий, другой узкий.

Избранные по ним пройдут,

А проклятые не смогут.

(Перевод переводчика).

57

Кто знать будет слово Божие,

Трижды в день его произнесет,

Кто знает его и не учит ему,

Кто слышит его и не учит его

В день Страшного Суда

Муку сильную испытает.

Боже, смилуйся надо мной,

Позволь мне достойно прожить

И достойно умереть.

(Перевод переводчика).

58

Племянник был признан невиновным. На самом деле в тот вечер он находился в Люк-сюр-Од.

59

Нужно закрыть все дыры от волка-оборотня.

60

Сапожные гвозди.

61

Амэймон, адское божество, посланник Велиала.

62

Ассоциация, объединявшая в свое время артистов, журналистов и политических деятелей.

63

Слова Эммы, которые отметил журналист Анри Лапоз, присутствовавший при этой сцене.

64

…В былые времена с этих голых плато, где парит гриф,

С этих горных утесов, грозных и ревнивых стражей,

Какой-нибудь дикарь пастух, несомненно, бросил бы

Камешек или оклик вашему каравану.

Сегодня же, поющий славу пастухам и скоту,

Руэргский Кадет, находясь в плену и вдали от вас,

Дарит вам в своих строках эхо минувших праздников

И кладет на ваши лавры простую ветку остролиста.

(Перевод переводчика).

65

Собственные слова Эммы, см. Анри Лапоз, в книге Клода Жирара «Эмма Кальве».

66

«Триумф республики».

67

Грамматик и каббалист, 1489–1549 гг.

68

Змей-разрушитель, посланный Яхве.

69

Другие завещания были составлены в 1906, 1907, 1909 гг.

70

Кабриер, епископ из Монпелье, ставший кардиналом в 1911 году, был прозван «епископом оборванцев» после того, как открыл двери церквей для тысяч виноградарей, объединившихся в 1907 году.

71

Неужели нужно, чтобы я любила его так сильно,

Когда в его взгляде я ощущаю смерть?

(Перевод переводчика).

72

«Туда, туда».

73

Март 1909 года.

74

См. Pierre Jarnac, Histoire du trésor de Rennes-le-Château).

75

Приблизительно 5300 000 франков в 1987 году.

76

Документы будут оформлены 14 февраля 1913 года. Банк выделит 6000 франков, которые будут быстро потрачены.

77

«Положи меня, как печать, на сердце твое,

Как перстень, на руку твою:

Ибо крепка, как смерть, любовь; …

Стрелы ее — стрелы огненные;

Она — пламень весьма сильный».

(Книга Песни Песней Соломона, глава 8, стих 6)

78

4 февраля 1911 года.

79

Эмма Кальве будет петь в роли Геммы в ноябре 1913 года в Ницце.

80

Однажды вечером, помнится, вы появились…

Как я, весь Париж вас тогда увидал.

Вы казались звездою, сорванною с небес,

И чей блеск вызывал восхищение всех.

(Перевод переводчика).

81

Ах! Как вы прекрасны были, о Кальве! Незнакомка,

Возникшая из грез, где спит воображение,

Представшая прекрасной, взволнованной в душе,

Она слова бросала любви и восхищенья.

Вы были столь прекрасною тогда… И в душе

Уже горели пламенем божественным,

И нотки тайные в ней трепетали, которым суждено ожить однажды.

Соединив в себе и Красоту и Гений,

Вы стали, вся пылая благозвучьем,

Той феей с пеньем обжигающим и нежностью и страстью.

(Перевод переводчика).

82

Paparaunha, Папаронья является монахом-привидением, который питается людьми.

83

Нуктемерон, высшая ассирийская магия.

84

Первая смета (единственная известная нам) будет рассчитана на сумму в 85 миллионов франков 1987 года.

85

Никто в этом не уверен. Шесть месяцев спустя Ривьер д’Эспераза сошел с ума.

Content

Жан-Мишель Тибо

Тайна аббата Соньера

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Небольшой пергамент, обнаруженный Соньером

Список Великих Магистров Приората Сиона с 1188 года до наших дней:

Примечания