Пьер Алексис Понсон дю Террайль

Маргарита Валуа

Сборник

Прелестная ювелирша

I

Однажды вечером в июле 1572 года два всадника неслись по дороге, соединяющей города По и Нерак. Это были два очень молодых человека, и пушок над их верхней губой говорил о том, что им едва ли идет двадцатый год. Один из них был брюнет, другой — блондин. Первый носил волосы коротко остриженными, у второго на плечи ниспадал целый каскад белокурых кудрей.

Ночь была ясной и темной, одной из тех, какие бывают на юге. Звезды ярко сверкали на темно-синем небе, оставляя землю в глубоком мраке. Слегка повернувшись в седле и склоняясь друг к другу, всадники вполголоса разговаривали.

— Ноэ, милый друг мой, — сказал брюнет, — согласись, что в такую теплую, ясную ночь очаровательно нестись по пустынной, молчаливой дороге!

— А знаете ли, Анри, — смеясь, ответил блондин, — это особенно хорошо тогда, когда покидаешь Нерак с наступлением глубокой ночи, чтобы направиться к хорошенькому замку, в котором имеется одно окно, открывающееся для вас с полуночи!

— Да тише же ты, болтун!

— Э, полно! — продолжал блондин. — Пусть я лишусь чести зваться Амори и пусть мой отец, сир де Ноэ, будет объявлен человеком дурного происхождения, если вы уже целый час не сгораете желанием, чтобы я произнес имя Коризандры, графини де Граммон!

— Ноэ, Ноэ! — пробормотал брюнет. — Ты самый отвратительный доверенный на свете! Ты беззаботно кидаешься именами, которые может подхватить придорожное эхо, а ведь надо же знать, какой тонкий слух у ревнивых мужей!

— А вот тот пункт, к которому именно и хотел прийти я! — сказал блондин.

— То есть как, чудак? Ты хотел бы…

— Я хотел бы, чтобы вы согласились, что вы чересчур отважны, Анри!

— Ну вот еще!

— Два раза нам повезло: один раз вы притаились за занавесом, когда граф неожиданно зашел к жене, а в другой раз вы провели ночь на ветвях ивы…

— Ну что же, это было летом, и я на славу выспался!

— Да, но вы должны знать, что граф, который так же уродлив, как ревнив, прикажет убить вас из-за угла, если у него не хватит решимости всадить вам кинжал в сердце своей рукой!

— Милый Ноэ, — сказал брюнет, — разве тебе не приходилось читать сказки моей бабки, Маргариты Наваррской?

— Конечно да. Ну и что?

— Там имеется одна сказка, в которую вложена интересная мысль о любви. «Любовь, — говорит Маргарита Наваррская, — это очаровательная страна, пока туда приходится добираться трудной, крутой, полной препятствий и капканов дорогой. Но в тот день, когда туда удается проложить отличную прямую дорогу, она превращается в несимпатичную местность, лишенную притягательной силы».

— Вот уж, признаться, я не совсем понимаю это, — наивно сказал Амори де Ноэ.

— А я сейчас разъясню тебе это, — сказал брюнет, пришпоривая коня. — Моя бабка пользовалась риторическими фигурами, чтобы сказать следующее; трудная, крутая дорога — это, видишь ли, ревнивый муж, окно, открывающееся только в полночь, кинжал наемных убийц, поджидающих нас в темном углу, ночь, проведенная верхом на ветви ивы. Ну а хорошо наезженная, большая дорога — это отсутствие всего перечисленного мною: это возлюбленная, которую навещаешь среди бела дня, спокойно оставляя лошадь у дверей, возлюбленная, которая без всякого страха называет тебя своим милым и охотно отдает то, что гораздо приятнее украсть!

— А вы, значит, не любите наезженных дорог?

— Я? — презрительно сказал брюнет. — Да если когда-нибудь черт возьмет этого Граммона и Коризандра широко распахнет предо мной двери своего дома, я велю сказать ей, что не люблю таких помещений, в которые нет надобности проникать через окно, и боюсь навещать свою возлюбленную среди бела дня, так как рискую обнаружить у нее морщину на лбу, а то так и целое бельмо на глазу!

— Аминь! — пробормотал Амори.

— Кстати, знаешь ли ты, что сегодня мы в последний раз отправляемся в Бомануар?

— Разве вы не любите больше Коризандры?

— Да нет… но завтра мы уезжаем отсюда!

— Уезжаем? — с удивлением переспросил Ноэ. — Но куда?

— Это я скажу тебе на обратном пути от Коризандры…

В этот момент лошади сами круто свернули с дороги и направились по боковой тропинке. Видно было, что они уже привыкли к этому пути и знали все его повороты. Действительно, через несколько минут они самостоятельно съехали с тропинки в густой кустарник и остановились там. Брюнет соскочил на землю, отдал повод своему спутнику, затем закутался в плащ, надвинул шляпу глубоко на глаза, проверил, легко ли вынимается из ножен кинжал, подвешенный к поясу, после чего быстро и легко пустился бежать среди молодой поросли.

Через четверть часа он дошел до стен замка. Впрочем, это был скорее деревенский дом, чем замок, так как лишь массивная, дубовая, окованная железом дверь и пара громадных пиренейских собак составляли всю охрану его обитателей, несмотря на то что в те времена были часты гражданские войны и политические смуты.

Брюнет осторожно обошел замок, пока не добрался до деревьев, росших около башенки. Здесь он приложил два пальца к губам и издал протяжный свист, после чего повалился на землю, стараясь, чтобы его не было видно среди густой травы. При этом его взор не отрывался от окон башенки, которые были темны, как и все остальные в этом доме.

Вдруг в одном из окон первого этажа башенки блеснул свет, но сейчас же потух. Молодой человек подошел к башенке. Окно, в котором до этого блеснул свет, открылось, к ногам молодого человека упала шелковая лестница, и он принялся взбираться по ней с ловкостью кошки.

Когда он поравнялся с открытым окном, оттуда протянулись две белоснежные руки и ласково втянули его в комнату, после чего лестница была вновь убрана обратно и окно закрылось.

— Ах, милый Анри, — пролепетал свежий голос, которому вложенная в него любовь придавала несравненную гармонию. — Ах, Анри, как поздно явились вы сегодня!

Товарищ Амори де Ноэ очутился в очаровательном гнездышке, именовавшемся молельней, но служившем в те времена будуаром. Алебастровая лампа излучала таинственный свет, освещая итальянские картины, флорентийскую бронзу, огромный восточный ковер и дубовую мебель двойной резьбы. В одно из этих дубовых кресел и села фея этого жилища, предусмотрительно убрав шелковую лестницу и закрыв окно. Молодой человек встал около нее на колени и взял ее руки в свои.

Это была женщина лет двадцати четырех, белокурая, словно мадонна Рафаэля, и белая, словно лилия, — северный цветок, пересаженный под пламенное южное небо, голубоглазый демон с иронической, насмешливой улыбкой нежных уст. Эту женщину звали Диана-Коризандра д'Андуэн, графиня де Граммон.

— Диана, дорогая моя Диана, — прошептал юноша, целуя белые надушенные руки графини. — Почему вы так сурово сдвигаете свои милые брови и так укоризненно смотрите на меня?

— Но подумай сам, Анри, — улыбаясь, ответила она, — ведь теперь уже почти два часа!

— Это правда, любовь моя. Ноэ попадет от меня за это: он вечно заставляет меня дожидаться его.

— Ты вовсе не думаешь, Анри, о том, что теперь у нас июль месяц, когда в три часа делается уже совершенно светло, — продолжала молодая женщина, сопровождая свои слова нежным взглядом. — Ну подумай только, возлюбленный мой, ведь я погибну, если тебя встретят на заре в окрестностях Бомануара!.. Он убьет меня! — шепотом прибавила она. — Да и тебя он тоже не пощадит. Ведь если у него явится хоть малейшее подозрение, он не задумается убить тебя, хотя бы ты был тысячу раз принцем!

— Ты забываешь, Диана, что нам покровительствует божок всех влюбленных, — с улыбкой ответил Анри и продолжал, как бы подчиняясь внезапному приливу грусти: — Бедная Диана! Так ты не знаешь, что я пришел проститься с тобой по крайней мере на целый месяц?

— Проститься? Да ты с ума сошел, Анри!

— Увы, нет, дорогой друг мой, я уезжаю. Мать желает, чтобы я отправился в Париж ко французскому двору…

— О, не езди туда, Анри, не езди! — с ужасом воскликнула графиня. — Ведь ты — гугенот, мой дорогой принц, и с тобой там случится что-нибудь дурное!

— Глупенькая! — ответил Генрих Наваррский. — Не бойтесь, ведь я еду в Париж инкогнито. Зачем — этого я не знаю. Завтра королева-мать вручит мне запечатанное письмо с инструкциями, но вскрыть его я имею право лишь в Париже!

— Все это крайне странно, — с задумчивым видом сказала графиня. — Не может быть сомнений, что тут имеется какая-то политическая цель, которой мы и не подозреваем.

— Диана, красавица моя! — сказал принц. — Разрешите мне зажать вам рот поцелуем! Ведь в нашем распоряжении имеется всего какой-нибудь час, и жаль было бы потратить его на тщетные догадки!

— Ты прав! — сказала она, обвивая его руками.

Час быстро пролетел; вскоре на горизонте появилась беловатая полоса рассвета, и Генрих Наваррский, подобно Ромео, расстающемуся с Джульеттой, сказал:

— Боже мой! Диана! Вот и день…

Она снова обвила его руками, заставила в сотый раз повторить клятвы вечной любви и потом сказала:

— Слушай-ка, дорогой, ведь ты еще никогда не бывал в Париже?

— Как же! Восьмилетним мальчиком…

— Ну, это все равно как если бы ты и вовсе не был там! Париж полон соблазнами и всяческими ловушками, и тебе необходимо иметь там верного, преданного друга. Для этого я дам тебе письмо к горожанину, с женой которого мы воспитывались вместе на моей родине. Видишь ли, дорогой мой, маленькие люди часто бывают нужнее и полезнее, чем большие, а этот горожанин предан мне всей душой и пойдет за тебя на смерть, если будет знать, что я люблю тебя. А если ты порастрясешь свой кошелек, то он даст тебе и денег, но не под ростовщические проценты, а только из желания оказать услугу.

— Значит, он очень богат?

— Очень. Это ювелир по имени Лорьо.

— Ну так что же, — ответил Генрих, — дай мне это письмо, и я отправлюсь к Лорьо, хотя бы лишь из желания поговорить с ним о тебе!

— Ты когда едешь, Анри?

— Завтра с заходом солнца.

— Вот и отлично, до этого времени я доставлю тебе рекомендательное письмо. А теперь до свидания, голубчик, становится совсем светло!

Графиня осторожно выглянула в окно, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, а затем основательно привязала лестницу. Генрих Наваррский обменялся с нею последним поцелуем и быстро скрылся за окном.

II

Через неделю юный Генрих Наваррский в сопровождении Амори де Ноэ был уже на пути в Париж, снабженный инструкциями своей матери, Жанны д'Альбрэ, и письмом прекрасной Коризандры к подруге ее детства, жене ювелира.

В тот момент, когда наших героев застает этот рассказ, наступала ночь. Всадники ехали с самого утра, рассчитывая добраться до Блуа, где они хотели заночевать. По их расчетам, уже давно должны были показаться кресты блуарского собора, но они ехали и ехали, а все еще не было никаких признаков близости города. Между тем в воздухе чувствовалась гроза и небо было загромождено тяжелыми, черными тучами, которые неминуемо должны были в самом непродолжительном времени просыпаться злейшим ливнем.

— Да ну же, Анри, — сказал Ноэ, — подгоните свою лошадь. Нас сейчас застигнет гроза. Да и какая гроза еще! Моя лошадь уже дрожит подо мной!

— Ну вот еще! — возразил принц. — Ты достаточно хороший наездник, друг Ноэ, и сумеешь справиться с нею!

— Да, но я не люблю промокать…

— Летний дождь только освежает. К тому же наши лошади изнурены и…

Сильный удар грома, заставивший лошадь принца взвиться на дыбы, прервал его речь. В то же время крупные капли дождя забарабанили по дороге.

— Да ведь дело-то в том, — сказал Ноэ, — что, сколько я ни смотрю вперед, я все не вижу ни крыши, ни трубы…

— Зато я вижу какого-то человека, который едет верхом.

— Его вижу и я, да ведь человек не то, что дом: под ним не укроешься от дождя и бури!

— Зато человек может указать, где здесь поблизости имеется кров! — ответил принц, сейчас же обращаясь к проезжавшему с соответствующими расспросами.

Увы, в ответах, которые дал встреченный крестьянин, было мало утешительного. Блуа находилось от этого места по крайней мере в пяти лье, никакой деревушки поблизости не было, ближайшая гостиница была в двух лье.

— Бедный Ноэ! — с комическим сожалением воскликнул принц. — Уж придется тебе промокнуть!

— А если все дело только в том, чтобы укрыться от дождя, — сказал крестьянин, — то в нескольких минутах езды отсюда имеется на берегу Луары большая пещера, в которой вы отлично поместитесь с лошадьми!

Принц кинул крестьянину монету и дал лошади шпоры. Действительно, в последних проблесках вечера они вскоре увидали зиявшее тьмой отверстие большого грота. Сильная молния дала им возможность сориентироваться еще лучше. Ноэ первым въехал в пещеру, не слезая с лошади, и принц последовал его примеру. Почти сейчас же вслед за этим гроза разразилась со страшной силой. Удары грома и вспышки молний следовали друг за другом почти без перерыва, освещая блуарскую долину и будя спящее эхо. Всадники привязали лошадей в дальнем углу пещеры, а сами уселись на кучу сухих листьев, очевидно собранную прежними гостями пещеры.

— Да! — сказал Ноэ. — Этот грот кажется мне прекраснее всех парадных комнат Нерака. Согласитесь, Анри, если бы мы располагали здесь добрым куском дичи и бутылью белого вина, то могли бы просто смеяться над грозой!

— О, я хотел бы лишь держать в своих руках белую ручку Коризандры! — со вздохом ответил принц.

Ноэ насмешлио свистнул, отказываясь разделять любовную тоску принца. Вдруг странные звуки, донесшиеся сквозь вой и грохот бури, заставили молодых людей оторваться от своих дум и броситься к самому краю пещеры И как раз в то время, когда они подбежали к выходу, сильная молния, сейчас же сменившаяся непрерывным рядом других, осветила им такую картину: по дороге неслась всадница, погонявшая свою лошадь ударами хлыста, а за нею летел догонявший ее мужчина, с заметным итальянским акцентом кричавший ей:

— Ну на этот раз ты не уйдешь от меня, красавица!

Молодые люди услыхали крик отчаяния, и в тот же момент всадница обернулась, вытянула руку и выстрелила в нагонявшего ее мужчину из пистолета. Лошадь последнего поднялась на дыбы и сейчас же рухнула на землю, увлекая за собой и всадника. Преследуемая женщина прихлестнула свою лошадь и быстро скрылась во мраке.

Все это произошло так быстро, так неожиданно, что принц и его спутник не успели так или иначе вмешаться. Но когда они увидели, что всадник здравым и невредимым встал из-под трупа убитой под ним лошади, Ноэ не мог удержаться от громкого смеха.

Незнакомец обернулся на этот смех и при новой вспышке молнии увидал пещеру, молодых людей, стоящих у ее входа, и двух лошадей, привязанных в углу.

— Клянусь мадонной! — крикнул он. — Лошади! Это неожиданная удача! — И, не обращая внимания на насмешливый смех молодых людей, он подошел к ним и окинул их пытливым взглядом опытного человека.

Принц и его спутник были одеты более чем просто. По камзолам из грубого сукна, фетровым шляпам без перьев и грубым кожаным сапогам их можно было принять за бедных дворянчиков, едущих в Париж на поиски счастья. Поэтому незнакомец поспешил принять покровительственный вид и надменно сказал:

— А! У вас имеются лошади, плуты вы этакие!

— О да, — не менее надменно ответил принц, — в этом отношении мы счастливее вас!

— Вот что, — продолжал незнакомец, — я во что бы то ни стало должен догнать эту женщину…

— Это будет трудновато, — в тон ответил принц.

— Разве ваши лошади недостаточно хороши?

— О, вполне достаточно! Только мы прибережем их для самих себя!

Наглая улыбка скользнула по дерзкому желтовато-оливковому лицу незнакомца, и он произнес:

— Ну, когда вы узнаете, кто я такой, вы не откажетесь продать мне одну из своих лошадей!

— Ба! Да уж не французский ли вы король? — насмешливо спросил Ноэ.

— Нет, но я гораздо выше короля!

— Выше короля? — рассмеялся Генрих. — В таком случае вы должны быть римским папой, только он выше короля!

— Я не папа, но зато я фаворит королевы Екатерины Медичи!

— Ну это-то будет чуть-чуть поменьше короля! — ответил принц, которого забавляла надменность незнакомца.

— Вот что, милые мои провинциалы, — теряя терпение, заявил незнакомец. — У меня слишком мало времени, чтобы терять его на праздные разговоры. Выбирайте — или вы продадите мне одну из лошадей, за которую я заплачу вам столько, сколько вы пожелаете, или вы наживете во мне такого врага, который в самом непродолжительном времени отправит вас на виселицу! — Генрих и Ноэ ответили громким пренебрежительным смехом. Незнакомец обнажил шпагу и продолжал: — Или вам придется поиграть со мной вот этой игрушкой, господа!

— Батюшки! — ответил принц. — Это дело мне очень подходит! Я уже давно не фехтовал и буду рад поразмяться.

— Простите, Анри, — сказал Ноэ, — начать с этим господином должен я!

— Нет, я, — ответил принц.

— Да ну же, поскорее! — нетерпеливо окрикнул незнакомец молодых людей. — Не спорьте, пожалуйста, хватит на вас обоих, мои задорные петушки! Меня зовут Рене Флорентинец, и должен предупредить вас, что я большой мастер шпаги!

— Ну, и я неплохой ученик, — ответил Генрих.

Флорентинец не лгал, когда назвал себя мастером шпаги, и с первых же моментов сын Жанны д'Альбрэ убедился в этом. Но на стороне Генриха была юная эластичность и подвижность тела, отчаянная храбрость и редкое присутствие духа. Кроме того, отец Генриха, король Антуан Бурбонский, научил его всевозможным итальянским штучкам, и попытки Рене поймать принца на миланские или флорентийские финты сразу потерпели крушение. Рене хотел вызвать своего противника на нападение, в котором легче уловить слабую сторону, но Генрих достаточно знал свои силы и упорно держался оборонительной тактики.

Фаворит королевы Екатерины начинал терять терпение — ведь каждая минута промедления все увеличивала расстояние между ним и женщиной, которую он так страстно хотел догнать, а потому, чтобы покончить со своим противником, он решился на знаменитую глиссаду. Но Генрих знал от отца, что итальянские мастера шпаги всегда прибегают к этому резкому выпаду, стремительность которого зачастую парализует все попытки противника парировать удар, а потому был настороже, и, в то время как шпага Флорентинца прямой молнией сверкнула в воздухе, он успел отклониться в сторону. Шпага Рене встретила пустое пространство, а в это время принц изо всех сил ударил его рукояткой шпаги по голове, прибавив:

— А вот и мой ответ на глиссаду! Ответ недурен, не правда ли?

Итальянец глухо простонал и тяжело рухнул на землю.

Ноэ бросился к нему.

— Не беспокойся, милый мой, — сказал принц, в то время как Ноэ положил сраженному свою руку на сердце, чтобы уловить, бьется ли оно. — Он жив, потому что удар этого рода не убивает, а только оглушает. Он просто в обмороке и через какой-нибудь час придет в себя.

— Анри, — сказал Ноэ, — вы слышали его имя? Ведь это Рене Флорентинец, парфюмер королевы-матери, злодей, смерть которого была бы только угодна Богу!

— Если это так, то я жалею, что не убил его!

— Ну, время еще не потеряно…

— Что такое? — спросил принц.

— Достаточно ткнуть его шпагой… Это могу сделать я, если вы брезгуете…

— Ноэ, Ноэ! Прикончить лежачего?!

— Змею всегда надо приканчивать, раз ее встретишь.

— Возможно! Но змея, на которую наступаешь ногой, может ужалить в пятку, а человек в обмороке даже и этого не может!

— Анри, Анри, — сказал юный Амори де Ноэ, — у меня есть предчувствие, что этот человек сыграет страшную роль в вашей жизни, если вы не убьете его! Поверьте, когда-нибудь вы пожалеете, что не ткнули его шпагой в сердце!

— Ты с ума сошел, Ноэ!

— Her, ваше высочество, нет! Словно завеса отдернулась предо мною, и я как бы читаю в будущем!

— В этом-то и заключается твоя ошибка! Гораздо лучше читать в прошлом, чем в будущем!

— Но почему?

— А потому, что в прошлом ты прочел бы, что меня зовут Генрихом Бурбонским, что я прямой потомок Людовика Святого и что я не из тех людей, которые добьют сами или позволят добить в своем присутствии беззащитного человека!

— Вы правы, — ответил Ноэ, поникнув головой. — Как досадно, что вы не уступили мне первой очереди драться с этим проклятым итальянцем!.. Уж я-то убил бы его!

— Однако гроза проходит, — заметил Генрих. — Едем, голубчик Ноэ! Голод страшно терзает меня!

Они вывели лошадей и помчались, оставив при дороге бесчувственного Рене.

— Мне очень хотелось бы знать, — задумчиво сказал Генрих, — кто была та женщина, которую преследовал этот негодяй. Она так ловко выбила его пистолетным выстрелом из седла! Но красива ли она? Молода ли? Вот что интригует меня!

— Анри, — смеясь, ответил Ноэ, — я хотел бы иметь под рукой гонца, которого можно было бы отправить в Наварру, чтобы передать прекрасной Коризандре, что принц Генрих…

— Да тише ты, несчастный! — остановил его Генрих, и они молча помчались дальше.

III

Под вечер следующего дня юный наваррский принц и его спутник отдыхали в жалкой бедной гостинице «Свидание волхвов», расположенной между Блуа и Божанси. Хозяин гостиницы потрошил у дверей довольно тощего гуся, хозяйка расставляла стол, служанка разводила огонь, а работник чистил скребницей лошадей наших героев, которые сами уселись верхом на большом бревне перед домом, беззастенчиво повернувшись спиной друг к другу. Амори читал какую-то книгу, Генрих Наваррский мечтал о чем-то.

— Черт возьми! — сказал он наконец, поворачиваясь к своему товарищу. — Какая у тебя жажда чтения, милый мой! А что именно ты читаешь, Амори?

— Последнюю книгу аббата Брантома «Жизнь дам, славных любовными делами» [1]. Надо же как-нибудь убить время, тем более что ваше высочество с самого утра не снизошли в разговоре со мной даже и до трех слов. Вот и надо было обойтись как-нибудь своими средствами!

— Независимость твоего характера мне очень нравится, но…

— Но ваше высочество решили снизойти до разговора со мной?

— Как самый обыкновенный смертный! Видишь ли, милый мой, меня крайне интригует одно обстоятельство. Ты знаешь, что Коризандра дала мне письмо к своей подруге детства?

— Знаю. Ну и что же?

— А то, что я был бы очень не прочь узнать, что заключается в этом письме!

— К сожалению, оно перевязано хорошенькой шелковой тесемочкой, которая припечатана голубым воском, и было бы очень неделикатно вскрыть его!

— Ну вот еще! Раз оно написано женщиной, которая тебя любит и… Да и не в том, наконец, дело! Сам бы я не решился взломать печать, но… увы! — Генрих тяжело вздохнул. — Со мной случилось несчастье: сегодня утром я неосторожно оставил письма матери и Коризандры на солнце, было очень жарко, и… воск растаял и стек… Вот смотри!

— Солнце могло растопить воск, — возразил Ноэ, — но развязать узел?…

— Да, но…

— О, я заранее знаю, что вы хотите сказать, Анри. Узел можно потом и завязать опять! Если бы вопрос шел о письме вашей матушки, тогда другое дело, потому что тут только разница во времени: ее величество предписала вскрыть ее письмо по прибытии в Париж, а вы вскроете его немного раньше, только и всего. Но письмо графини де Граммон…

— Раз ты находишь, что это было бы дурно…

Генрих не закончил фразы, так как его внимание отвлек шум, послышавшийся с молчаливой и пустынной дороги. Действительно, к гостинице «Свидание волхвов» подъезжала группа из двух всадников и одной всадницы. Впереди ехал жирный старик, одетый в камзол коричневого сукна, в шляпе без пера и вооруженный аркебузой, подвязанной к его седлу. Все это явно указывало, что он не был дворянином. Сзади него ехал слуга с двумя большими чемоданами. Женщина, замыкавшая кортеж верхом на прелестной белой лошади, тоже была одета не по-дворянски, но казалась такой хорошенькой, несмотря на маску (в те времена женщины по большей части путешествовали в масках), была так изящна и тонка, так ловко сидела в седле, что можно было заподозрить в ней знатную даму, путешествовавшую инкогнито.

— Эй, хозяин! — крикнул горожанин, подъезжая к гостинице.

Трактирщик лениво поднял голову и безразличным тоном спросил:

— Что вам угодно?

— Вот это мне нравится! — крикнул горожанин, соскакивая на землю. — Что мне угодно? Мне угодно поужинать и переночевать здесь.

Вместо ответа трактирщик красноречиво перевел взгляд на Генриха и Ноэ, как бы желая сказать этим, что, раз у него остановились знатные проезжие, он не очень-то дорожит какими-то там мещанишками.

— Эй, хозяин! — заметил ему Генрих. — Да ты никак отказываешься от лишней клиентуры?

— Уж простите, ваша милость, — ответил смущенный хозяин, — но я не рассчитывал, что будет сразу такая масса проезжих, а… — И вместо окончания фразы трактирщик поднял на воздух своего гуся.

— Понимаю! — сказал Генрих. — Этот гусь предназначен нам, и у тебя больше ничего нет. Ну так не велика беда! Мы поделимся гусем с этим господином! — И, повернувшись к незнакомцу, принц приветливо сказал: — Приглашаю вас, любезный, отужинать с нами!

Горожанин поклонился чуть не до земли и пробормотал несколько благодарственных слов. В это время и трактирщик быстро сменил небрежность на самую угодливую услужливость. Он подскочил к молодой женщине, помог ей сойти с седла и крикнул работнику:

— Живо, Нику! Сейчас же расседлать лошадей и дать им через четверть часа двойную порцию овса!

— Ваша милость! — залепетал тем временем горожанин, подходя ближе к принцу. — Я тронут вашей любезностью и вижу, что имею дело с представителем истинной аристократии! Какой-нибудь выскочка, дворянин с вчерашнего дня, нарочно постарался бы съесть гуся целиком!

— Господи, да о чем тут и говорить? — весело ответил Генрих. — Мы съедим гуся вместе и польем его лучшим вином, какое найдется у нашего хозяина!

— О, что касается вина, то у меня с собой мех такого сорта, что…

Но принц не слушал, как горожанин восхвалял достоинства захваченного в дорогу винного запаса. Словно зачарованный, смотрел он на незнакомку, которая, сняв маску, оказалась еще гораздо красивее, чем можно было ожидать по ее фигуре. Ей было лет двадцать пять. Лилейная белизна кожи счастливо оттеняла иссиня-черные волосы, пунцовые губы и голубые, немного печальные глаза. Когда она проходила мимо Генриха, последний так стремительно соскочил с бревна, так почтительно поклонился ей, что Ноэ не мог сдержать усмешки.

«Ого! — подумал он. — Еще сегодня утром принц уверял меня, что его неразговорчивость объясняется думами о Коризандре, ну а теперь… как знать?»

Тем временем горожанин приказал отвести им комнату, подошел к молодой даме, подал ей руку и увел в дом. Генрих мечтательно смотрел им вслед.

— Однако! — сказал Ноэ. — Что вы скажете об этой мещаночке, Анри?

— Она очаровательна, голубчик Ноэ!

— Не хуже Коризандры?

— Ну вот! — недовольно ответил принц, скандализованный подобным сравнением. — Я засмотрелся на нее просто потому, что мне пришла в голову странная мысль: не та ли это женщина, которую прошлой ночью преследовал Рене?

— Возможно, но ведь та была на черной лошади, а эта — на белой…

— Велика важность! Лошадь можно переменить… Но что-то в ее манерах, движениях говорит мне, что это она! Однако… Эй, ты там, поваришка! — крикнул он трактирщику. — Скоро ты покончишь со своей стряпней? Я голоден!

— Анри, Анри, — лукаво шепнул Ноэ, — готов держать пари, что вам не хочется ни есть, ни пить, а просто не терпится повидать поскорее вашу незнакомку!

— Да замолчи ты, глупый человек!

— И я нисколько не буду удивлен, если вы… «втюритесь» в нее, как говорит Брантом.

— Я люблю Коризандру! — пылко возразил принц.

— О, я верю, — ответил Ноэ с насмешливой улыбкой, — но в путешествии отсутствующая возлюбленная точно так же теряет свои права, как муж, уехавший на войну или на охоту!

— Ноэ, ты богохульствуешь! Ты отрицаешь любовь!

— Ничего подобного! Просто я философ, имеющий свои принципы!

— А в чем заключаются эти твои принципы?

— В том, что нет никакого греха снять ризу с иконы святого Петра, если хочешь надеть ризу на икону святого Павла!

— Не понимаю!

— Я говорю, подобно вашей бабке Маргарите Наваррской, языком притч. Риза — любовь, икона — женщина, которую обожаешь. И если риза всегда со мной, а в путешествии мне вместо святого Петра встретился святой Павел, то…

— Милый мой Ноэ, ты просто развращенный вольнодумец! Я отвергаю такие нечестивые принципы!

— Посмотрим, посмотрим! — насмешливо сказал Ноэ.

В этот момент в дверях появился хозяин; он почтительно доложил, что гусь шипит на вертеле, и попросил своих гостей в ожидании соблаговолить отдать честь матлоту из угря, тушеной турской свинине и остатку кабаньего окорока, не пренебрегая парой запыленных бутылок старого вина.

Как раз тут появился и горожанин с молодой женщиной. Генрих любезно подскочил к последней, подал ей руку и усадил на почетное место справа от себя.

Уселись за еду. Горожанин держал себя очень хорошо: он не говорил лишнего, хотя и не отмалчивался, был почтителен без низкопоклонства и угодливости, любезен без навязчивости. Молодая женщина, к которой он обращался на «вы», называя ее Саррой, тоже держалась прелестно: она очень мило отвечала на любезности и галантные шутки принца и его спутника, но при этом ее лицо становилось печальным.

Принц старался рядом ловких расспросов разузнать, кто такие его собеседники. Что старика звали Самуилом, это Генрих узнал из обращения к нему Сарры, но от каких-либо разъяснений Сарра и Самуил решительно уклонялись, ограничившись замечанием, что едут из Тура в Париж. Как только ужин кончился, Сарра ушла к себе в комнату, а Самуил отправился в соседнее помещение, где ему приготовили постель.

— Пойдем подышим свежим ночным воздухом! — сказал принц, увлекая Ноэ на улицу.

— Уж не собираетесь ли вы поговорить со мной о Коризандре?

— Ты все смеешься! — ответил Генрих.

— Ничуть не смеюсь. Просто мои предсказания сбываются, и вы уже «втюрились» в хорошенькую мещаночку.

— Ошибаешься! Меня просто интригует: кем она приходится этому горожанину? Дочерью, женой? И она ли именно та женщина, которую вчера преследовал Рене!

— Ну, все это не так-то легко узнать!

— Если это его дочь…

— Что тогда? — спросил Ноэ принца.

— В таком случае у него очень хорошая дочь, только и всего. Но если это — его жена… о, тогда…

— Ах, бедная Коризандра! — рассмеялся Ноэ.

— У тебя отвратительная манера издеваться! — воскликнул Генрих, кусая губы. — Так я же докажу тебе, что ты ошибаешься, и уйду спать!

Придя к себе в комнату и приказав подать лампу, Генрих не раздеваясь уселся на кровать и глубоко задумался, но не о Коризандре, а о прелестной незнакомке.

— Кажется, Ноэ прав! — пробормотал он. — Я готов забыть Коризандру… Нет, я вижу только одно средство оживить в своей душе ее образ — это вскрыть и прочесть ее письмо, адресованное к подруге детства!

IV

Генрих Наваррский развязал узел шелковой тесемки, развернул письмо Коризандры, подвинул лампу и прочел:

«Дорогая моя Сарра!»

Это имя заставило его вздрогнуть.

«Сарра! — подумал он. — Но ведь так же зовут прелестную незнакомку? Но нет, Коризандра вскользь упомянула, что ее подруга никогда не уезжает из Парижа, так что я наверное застану ее там. Следовательно, это — просто совпадение!»

Успокоив свои сомнения этим размышлением, он продолжал читать:

«Это письмо вручит тебе молодой дворянин мужественного вида и красивой наружности. Этого дворянина, который впервые отправляется в Париж, зовут Генрих Бурбонский, принц Наваррский. Но тебе он представится просто под именем Анри, и ты не должна и вида подавать, что знаешь о нем что-нибудь большее, так как по воле своей матери, королевы Жанны д'Альбрэ, он должен жить в Париже инкогнито. Мой юный принц храбр, смел, остроумен, порядочен, но… ему только двадцать лет! Понимаешь? Нет? Ну так я должна сделать тебе признание: я люблю его, и он любит (или воображает, что любит) меня. Он расстался со мной с самыми священными клятвами вечной любви… Но что такое клятвы двадцатилетнего ребенка? Их уносит первый встречный ветер…»

«Ба, да уж не предвидела ли Коризандра, что я встречу такую прелесть между Блуа и Божанси?» — подумал Генрих, прерывая чтение, а затем продолжал:

«А я очень ревнива, милая Сарра, и сердце сжимается у меня при мысли, что там, в Париже, другая полонит его сердце! Вот поэтому-то я и обращаюсь к тебе, милочка Сарра, поручая тебе своего Анри. Вот что мне пришло в голову. Хотя мы и не видались с тобой пять лет, с тех пор как ты вышла замуж за Лорьо, но я уверена, что ты по-прежнему красива, если только не стала еще лучше. Наверное, большая толпа воздыхателей бродит с наступлением вечера около твоего дома. Ну так пусть же вместе с Анри одним воздыхателем станет больше! Если Анри увидит тебя, он сейчас же влюбится в тебя. Но ты так же красива, как и добродетельна, а к тому же крепко любишь меня. Поэтому ты будешь просто кокетничать с ним, разжигая его страсть, откладывая решительный шаг со дня на день. В пылу увлечения Анри не станет обращать внимания на других женщин и таким образом уцелеет для меня вплоть до своего возвращения домой, где я заставлю его поплатиться за попытки изменить мне! Вот та просьба, которую я имею к тебе, дорогая моя Сарра! До свидания! Вспомни наше милое детство в замке моего отца и продолжай по-прежнему любить меня! Я вкладываю в это письмо еще записочку к твоему старому мужу, который, надеюсь, в случае необходимости предоставит свой кошелек к услугам моего Анри. Еще раз всего хорошего.

Твоя Коризандра».

— Черт возьми! — воскликнул Генрих Наваррский, окончив чтение письма. — Да ведь эта Коризандра просто чудовище! Какое вероломство! Войдите! — крикнул он, услыхав, что в дверь стучатся. — А, вот и ты! — сказал принц, увидев Ноэ.

— Господи! — почтительно ответил юный насмешник. — Надеюсь, что Коризандра не поссорила нас и что…

— Коризандра — предательница! — перебил Генрих. — Читай! — прибавил он, протягивая письмо Ноэ.

Последний взял письмо в руки и принялся читать его у лампы. Ни звука, ни восклицания не вырвалось у него как во время чтения, так и по окончании письма.

— Ну, что ты скажешь? — спросил принц.

— Скажу, что графиня очень ловкая женщина, — спокойно ответил Ноэ.

— И что бы ты сделал на моем месте?

— Прежде всего я опять бы завязал тесемку письма!

— Ну а потом?

— Приехав в Париж, я снес бы письмо по адресу, притворился бы влюбленным в красотку-еврейку и сделал бы ее своей возлюбленной. Таким образом я наказал бы обеих подруг, затеявших такое предательство!

— Все это хорошо, — возразил принц, — но на это нужно время, а мы ведь не знаем, сколько времени нам предстоит жить в Париже и куда мы должны будем отправиться оттуда.

— Но ведь у вас имеется с собой письмо, в котором написаны все инструкции ее величества?

— Это письмо должно быть вскрыто только в Париже!

— А письмо графини вообще не должно быть вскрыто — вами по крайней мере! — заметил Ноэ.

— Ты прав! — сказал принц. — Так давай же познакомимся здесь с содержанием матушкиного письма!

Они вскрыли пакет, достали письмо и прочли следующее:

«Дорогой мой сын! Я не хотела заранее открыть Вам цель Вашего путешествия из боязни, чтобы роковая любовь, привязывающая Вас к графине де Граммон — женщине, красота которой не равняется ее нравственности, — не помешала бы Вам подчиниться моей воле. Но я надеюсь, что по приезде в Париж Вы образумитесь и вспомните об обязанностях будущего короля по отношению к своему народу! В то время как Вы ухаживали за Коризандрой, король Карл IX, наш кузен, вел со мной переговоры относительно Вашего брака с его сестрой Маргаритой де Франс. Вот по поводу этого-то брака я и посылаю Вас в Париж. Но я боюсь мести и интриг королевы Екатерины, а между тем Вам следует сначала лично убедиться, подходит ли Вам в жены принцесса Маргарита. С этой целью по приезде в Париж Вы отправитесь в Лувр и добьетесь возможности переговорить с господином де Пибраком, капитаном лейб-гвардии его величества короля Карла IX. Вы покажете Пибраку кольцо, полученное Вами от меня, и Пибрак сейчас же будет к Вашим услугам. Он представит Вас ко двору в качестве беарнского дворянина, и Вы получите возможность присмотреться к принцессе Маргарите, а так как она очень красива, то Вы скоро забудете об этой интриганке Коризандре. В заключение прибавлю еще, что Вы должны всецело полагаться на Пибрака, которому я дала свои инструкции. Берегитесь также дать заподозрить в себе что-либо иное, кроме бедного беарнского дворянина, мошна которого не отличается толщиной!»

— Ну-с, Ноэ, что ты думаешь об этом? — спросил Генрих, немало удивленный прочитанным.

— Я думаю, — ответил Ноэ, — что ее величество совершенно права, желая женить вас, но… я не думаю, чтобы принцесса Маргарита была как раз той женой, которую вам нужно!

— Но почему же? Разве она некрасива?

— Наоборот, говорят, что она красива на редкость.

— Так она зла, быть может?

— Наоборот, она чересчур добра, так добра, что никому ни в чем не может отказать, и говорят…

— Говорят?

— Ну, мало ли что говорят! — резко оборвал Ноэ. — То, что говорят, меня мало касается. Главное то, что она католичка, а вы гугенот, и мало добра, когда жена отправляется на мессу, а муж — на проповедь! [2]

— Все это правда, Ноэ! — задумчиво ответил принц.

— Но с другой стороны, — продолжал Амори, — ваша матушка слишком искусна в политических вопросах, чтобы не учесть заранее тех возражений, которые мы только что сделали. Следовательно, у нее имеются достаточные основания желать этого брака, и на вашем месте я без дальнейших размышлений последовал бы всем предписаниям ее величества, а пока, не думая ни о принцессе Маргарите, ни о графине Коризандре, улегся бы спать!

Сказав это, Ноэ тут же улегся в постель, и не прошло и четверти часа, как он спал глубоким сном.

Принц потушил лампу, но спать не мог: его продолжал мучить вопрос — жена или дочь этого старика прекрасная Сарра.

Среди этих размышлений он услышал какой-то шум на улице. Похоже было, что к гостинице подбирается большой конный отряд. Подчиняясь охватившему его любопытству, Генрих встал и прижался лицом к вырезу в ставне.

Действительно, он увидал отряд всадников, спешившихся около гостиницы. Один из них подошел к дверям и постучался; хозяин открыл ему, и посетитель исчез в дверях.

В то же время Генрих Наваррский увидал на полу у своей кровати луч света и явственно расслышал голос трактирщика. Так как комната принца находилась как раз над кухней, то Генрих понял, что хозяин зажег лампу, чтобы встретить таинственного посетителя. Тогда Генрих осторожно лег на пол и заглянул в щель, через которую проходил свет. Он увидел, что трактирщик вполголоса говорил с человеком, которого принц сейчас же узнал. Это был Рене Флорентинец.

«Ого! — подумал принц. — Кажется, я сделаю лучше, если разбужу Ноэ! Весьма возможно, что скоро придется пустить в ход оружие!»

V

Принц подошел к кровати Ноэ и тронул его за плечо.

— Кто тут? — спросил Ноэ, вскакивая с постели.

— Тише! Это я, — шепнул Генрих. — Встань без шума и иди со мной!

Не совсем еще проснувшись и не совсем понимая, в чем дело, Ноэ тем не менее повиновался. Когда же Генрих знаком предложил ему заглянуть в щелку, он увидал, что парфюмер королевы Екатерины Медичи Рене Флорентинец сидит в кухне на скамейке, а перед ним с лампой в руках стоит трактирщик.

— Вы не знаете меня? — спросил итальянец.

— Нет, ваша милость.

— Но вам приходилось слыхать о королеве Екатерине Медичи?

— Ах, Господи Иисусе Христе! — вскрикнул трактирщик, кланяясь с выражением величайшего почтения.

— Читать умеете? Да? — продолжал итальянец. — Так прочтите вот это! — И с этими словами Рене развернул перед глазами трактирщика кусок пергамента, на котором было написано: «Предписывается давать предъявителю сего свободный пропуск повсюду и в случае необходимости оказывать ему полное содействие. Екатерина». — Теперь отвечай мне! — продолжал Рене. — Остановился у тебя сегодня кто-нибудь?

— Да, у меня пять постояльцев, ваша честь.

— А среди них нет ли молодой красивой женщины, путешествующей с двумя мужчинами?

— Да, ваша честь, с горожанином и слугой.

— А еще кто стоит у тебя?

— Два молодых дворянина, как видно, приехавших издалека.

— Ах так! — воскликнул Рене, и его глаза загорелись угрозой. — Ну-ка опиши мне, каковы они собою?

Трактирщик дал соответствующее описание.

— Это они! — сказал тогда Рене. — Где они спят?

— В первом этаже.

— А дама?

— В комнате рядом.

— Она одна там?

— Да, но толстый горожанин спит в соседней комнате.

— А слуги?

— В конюшне с конюхом.

— Отлично! — сказал Рене. — А теперь скажи мне еще следующее: очень ли дорожишь ты своей шкурой? Если да и если тебе не очень-то по нутру висеть на одном из ближайших к дому деревьев, то рекомендую тебе разбудить жену и детей, если этот товар у тебя водится, и увести их куда-нибудь подальше от дома. Ночь прекрасна, и вам не грозит простуда, даже если вы доспите на свежем воздухе!

— Но помилуйте, ваша честь, ведь вы прогоняете меня из моего собственного дома! — испуганно пролепетал трактирщик.

— Отнюдь нет! Я просто предлагаю тебе временно покинуть его, а с восходом солнца ты можешь снова вернуться сюда. Ты кажешься мне добрым парнем, и я прикажу моим людям не поджигать твоей гостиницы!

— Но что же вы сами будете делать здесь?

— А это уж мое дело. Только на прощанье дам тебе добрый совет: если по возвращении домой ты найдешь четыре трупа, то сейчас же вырой яму в саду и закопай их туда.

— Но… полиция…

— Полиция ровно ничего не узнает, а если узнает, то шепни ей мое имя. Меня зовут Рене Флорентинец!

Должно быть, это имя было хорошо знакомо трактирщику, так как на его лице сейчас же отразился сильный испуг.

Между тем фаворит королевы-матери встал и прибавил:

— А теперь поторапливайся и улепетывай без оглядки!

Сказав это, он повернулся и направился к дверям, чтобы выйти к ожидавшему его конному отряду. Но не успел он взяться за ручку двери, как на лестнице показался человек с аркебузой в руках, направленной прямо на Рене. Последний от неожиданности выпустил из рук дверную скобу, а человек с аркебузой — это был Генрих Наваррский — сделал три шага по направлению к Рене и сказал:

— Если ты сделаешь хоть одно движение, я убью тебя, как собаку!

У Рене Флорентинца были шпага и кинжал, но у него не было огнестрельного оружия, а он уже достаточно знал теперь своего противника, чтобы не сомневаться в способности того сделать так, как он говорил.

Не опуская дула аркебузы, принц сказал:

— Ноэ, друг мой, подойди к этому господину!

— Ну-с, что надо сделать с этим парфюмером? — насмешливо спросил Ноэ, исполняя приказание принца.

— Прежде всего отобрать у него шпагу!

— Ладно! — ответил Ноэ и продолжал, обращаясь к парфюмеру: — Надо признаться, что для фаворита королевы Екатерины вы не очень-то ловки! Вот уже во второй раз вы попадаетесь в наши руки, словно мышь в мышеловку. Ну-ка отдайте мне добровольно свою шпагу!

Рене бешеным жестом отказался последовать приказанию Ноэ.

— Ноэ, отойди в сторону, я стреляю! — крикнул принц.

Флорентинец побелел от злости, но скрестил руки. Ноэ отстегнул его шпагу, затем кинжал, после чего, по требованию принца, приступил к форменному обыску парфюмера. Он обнаружил толстый кошелек и кусок исписанного пергамента. Увидев все это, принц сказал:

— Эй, трактирщик, возьми себе этот кошелек! Барин забыл заплатить тебе за право убить нас и похитить барыню. Да бери же, болван! — нетерпеливо крикнул он, видя нерешительность трактирщика. — Очень возможно, что этому господину вскоре ровно ничего не понадобится. Да принеси нам хорошую веревку!

Трактирщик принес веревку, на которой сушили белье.

Тогда принц обратился к Рене:

— Мы не собираемся убивать вас, если только вы не сделаете попытки крикнуть. Поэтому дайте спокойно связать вас. Но при первом же крике я прострелю вам голову и отправлю торговать своими маслами и косметиками к самому Сатане!

По знаку принца Ноэ и трактирщик навалились на Рене и быстро скрутили его по рукам и ногам, а затем засунули ему в рот платок.

— А теперь, — сказал принц трактирщику, — ты отнесешь его в погреб и оставишь полежать там некоторое время, ну хоть до завтрашнего вечера, например.

В те времена ход в погреб шел прямо из кухни. Аркебуза принца творила чудеса, и, посматривая на дуло страшного оружия, трактирщик живо взвалил на себя парфюмера и поволок его в погреб.

— Все это очень хорошо, но… вооруженные люди все еще стоят при дороге. Когда они заметят, что их вождя долго нет, они взломают двери, и нам двоим не удастся долго продержаться против них.

— Мне пришла в голову мысль, — сказал Ноэ. — В то время как вы отправитесь будить горожанина и даму…

— Даму — да, но горожанина? Он-то на что? — заметил принц.

— Ах, Анри, — укоризненно сказал Ноэ, — вы караете Рене и сами хотите подражать ему?

— Ну да ладно, ладно! — ответил принц, закусив губы. — Я разбужу горожанина и его даму. Ну а дальше что?

— В гостинице два выхода: один на дорогу, другой на задний двор и сад. Я рассмотрел все это еще днем. Мы отлично можем сесть на лошадей на заднем дворе и отправиться тропинкой, которая выведет нас на дорогу, но вдали от опасного места.

— Ну а вооруженные люди перед гостиницей?

— Это уж предоставьте мне, я с ними справлюсь, — холодно отозвался Ноэ. — Ступайте будить горожанина и его даму!

Генрих ушел.

В это самое время и трактирщик показался из подвала.

— Друг мой, — сказал ему Ноэ, — на улице стоят человек тридцать вооруженных всадников. Через час они начнут беспокоиться, почему их начальник не возвращается, и, заподозрив что-нибудь худое, подожгут гостиницу, а тебя с семьей повесят на ближних ивах!

— Боже мой! Да я погибший человек! — пролепетал испуганный трактирщик.

— Нет, ты не погибнешь, если сделаешь то, что я скажу тебе. Ты подойдешь к всадникам и скажешь им: «Вы ждете здесь господина Рене Флорентинца?» Они скажут, что да. «Ну так вот в чем дело, — подмигивая, скажешь ты. — В эту ночь в вашей помощи надобности не будет. Дама вняла мольбам вашего барина, и он приказывает вам ждать его в Орлеане. А вот эти тридцать пистолей он посылает вам на выпивку».

Сказав это, Ноэ опорожнил кошелек, вынутый у итальянца при обыске, отсчитал тридцать пистолей, положил их обратно в кошелек и сказал:

— Если ты передашь им деньги в кошельке их барина, то им и в голову не придет никаких сомнений. Но помни: если ты замыслишь предательство, то я подожгу твой дом и прострелю голову твоей жене!

Тем временем Генрих поднялся в первый этаж и принялся стучаться в комнату молодой женщины.

— Кто тут? — дрожащим голосом спросила она.

— Отворите, речь идет о вашей жизни! — ответил принц.

Молодая женщина открыла дверь и показалась полуодетой на пороге. В то же время дверь соседней комнаты открылась и появилась фигура перепуганного горожанина.

— Что еще обрушивается на меня? — воскликнула женщина.

— Не преследовал ли вас прошлой ночью кто-нибудь по дороге из Тура в Блуа? — спросил Генрих.

— Да! — бледнея, ответила Сарра.

— Ну так этот человек все еще продолжает вас преследовать; дом окружен его людьми, и, не заметь мы этого, вы погибли бы. Теперь одевайтесь поскорее, не теряйте ни минуты. Я сейчас выведу лошадей, и мы скроемся задами.

Действительно, через четверть часа горожанин, молодая женщина и их слуга садились на лошадей, чтобы отправиться в путь. Горожанин рассыпался в выражениях благодарности и клялся, что никогда не забудет услуги, оказанной ему молодыми людьми. Но когда Генрих предложил ему проводить его до ближайшего города, горожанин ничего не ответил и поспешил уехать.

— Так-с, — пробормотал принц, — теперь я знаю: это — ее муж!

— Который очень ревнив! — добавил Ноэ.

VI

Через три дня после этого приключения Генрих Наваррский и его спутник проходили по мосту Святого Михаила в Париже. Подобно всем парижским мостам того времени, мост Святого Михаила был сплошь усеян лавочками, вывески которых заманчиво говорили о всяких прелестях. Но одна из этих вывесок обратила особенное внимание наших путешественников. Она гласила: «Рене, прозванный Флорентинцем, тосканский дворянин и парфюмер ее величества королевы Екатерины Медичи».

— Как вы думаете, Анри, — сказал Ноэ, — не заглянуть ли нам в эту лавочку? О, не делайте таких удивленных глаз! Во-первых, интересно узнать, вернулся ли итальянец из своего неудачного путешествия, а во-вторых, о мазях и притираниях Рене говорят столько чудес, что я охотно оставлю у него на прилавке золотую монетку!

В лавке, куда они вошли, их встретил юноша лет шестнадцати очень странного вида. Он поражал какой-то бесцветностью, хрупкостью, таинственной грустью.

— Чем могу служить вашей чести? — вежливо спросил он.

— Мы хотим купить кое-что, а кстати и поздороваться с мессиром Рене, — ответил Ноэ.

— А, так вы его знаете? — вздрогнув, спросил приказчик.

— Господи, да мы его лучшие друзья! — ответил Генрих.

— К сожалению, мессира нет дома.

— Он, верно, в Лувре?

— Нет, мессир Рене отправился в деловую поездку.

— А когда его ждут?

— Да мы его ждем уже третий день, и синьорина Паола, его дочь, уже начинает сильно беспокоиться.

Не успел приказчик договорить последнюю фразу, как дверь в глубине лавки открылась и на пороге показалась сама синьорина Паола, дочь Рене Флорентинца.

Это была жгучая красавица, мимо которой нельзя было пройти, не заметив ее. Но ее красота, если и могла увлечь, все-таки производила неприятное, мрачное впечатление: уж слишком много дикой энергии, решительности, вызова было во всей ее фигуре, а лицо, сильно напоминавшее лицо Рене, говорило о жестокости и необузданности. В манерах Паолы тоже было много надменности и честолюбия.

Да, честолюбие было не последней чертой в характере прекрасной Паолы. С детства она мечтала о том, что благодаря влиятельному положению отца будет в состоянии сделать хорошую партию и играть выдающуюся роль при дворе. Но по непонятному ей капризу Рене и слышать не хотел о каких-либо брачных проектах и всеми силами изолировал дочь от возможных встреч и разговоров с придворными щеголями. Девушка скучала, томилась, но воля отца была непреклонной, и в присутствии самого Рене Паола никогда не смела переступить порог лавочки, если там был какой-нибудь покупатель. Отсутствие отца придало ей смелости — вот почему она вышла к нашим героям.

Впечатление, произведенное Паолой и Ноэ друг на друга, было обоюдно выгодным. Ноэ подумал, что девушка красива на редкость, а Паола решила, что Ноэ удивительно шикарный кавалер. Поэтому она слегка покраснела, когда Ноэ учтиво обратился к ней со следующими словами:

— Красавица, примите привет от провинциальных дворян, которые впервые попали в Париж и с первых шагов встречают в вашем лице такого ангела небесного!

— По вашим манерам не скажешь, что вы из провинции, — ответила Паола, вспыхнув от удовольствия. — Но если вы в первый раз приехали в Париж, то откуда вы знаете моего отца, как вы только что упомянули?

— Мы познакомились с ним на дороге между Блуа и Орлеаном, — ответил Ноэ.

Юный Амори не привык терять время даром, а потому тут же принялся ковать железо, пока оно горячо, и, в то время как Генрих выбирал духи и притирания, успел шепнуть девушке, что она рождена не для лавочки, а для придворного блеска, что ее красота могла бы соблазнить даже святого, и многое другое в том же изысканном роде.

Он долго пролюбезничал бы с красавицей-итальянкой, если бы Генрих не окрикнул его:

— Ну, Ноэ, я купил все, что нужно. Пойдем?

— Прекрасная! — сказал Ноэ. — Соблаговолите передать вашему батюшке мой нижайший привет!

— С удовольствием, мессир, — ответила девушка. — А могу ли я узнать ваше имя?

— Ноэ, беарнский дворянин! Буду очень благодарен вам, если вы передадите мой привет своему батюшке, хотя… — тут Амори де Ноэ бросил на девушку убийственный взгляд, — хотя я с удовольствием зашел бы сам, если бы знал, когда буду иметь возможность застать его!

— Отец бывает дома каждый вечер. Приходите, как только будет дан сигнал к тушению огня [3], и вы непременно застанете его.

Ноэ откланялся, взял под руку своего царственного друга, кинул последний взгляд на прекрасную флорентийку и вышел из лавки, говоря Генриху:

— Пойдемте в Лувр. Господин Пибрак, наверное, будет удивлен нашим посещением!

Когда молодые люди ушли, Паола повернулась, чтобы скрыться в комнаты. Но приказчик удержал ее, сказав:

— Синьорина, вы опять нарушили приказ батюшки!

— Тебе-то какое дело, Годольфин! — надменно ответила она.

— Мне дано приказание следить за вами…

— А, так ты разыгрываешь подле меня низкую роль шпиона? — крикнула Паола. — Ты доносишь ему о каждом моем слове и поступке?

При виде разгневанного лица Паолы Годольфин, побледневший еще больше, упал пред ней на колени и с рыданием крикнул, простирая к ней руки:

— О, прости меня, Паола! Прости меня!

— Ты грязный урод, безродный проходимец, подлый лакеишка… — продолжала неистовствовать Паола.

При последнем ее слове Годольфин встал с колен и твердо перебил ее, сказав:

— Я не лакей, Паола, я служащий!

— Ты лакей, потому что мой отец подобрал тебя черт знает где и взял к себе в услужение. Но это неважно!.. Помни одно: если ты не откажешься от мысли шпионить за мной, я подыщу себе какого-нибудь дворянина, который переломает тебе кости так, что впору будет сделать из тебя паштет для собак короля Карла! — И, окинув Годольфина надменным взглядом, Паола вышла из комнаты.

Юноша упал головой на прилавок и с бешенством прошептал:

— О, я ненавижу и люблю ее!.. Я хотел бы убить ее и… отдал бы жизнь за один ее поцелуй!

VII

Тем временем Генрих Наваррский и Ноэ сошли с моста и направились по правому берегу Сены.

— Так что же? — спросил Генрих. — Пойдем мы в Лувр?

— Мне кажется, что это будет очень разумно, — ответил Ноэ, — тем более что…

— Но ты забываешь, что у меня имеется письмо от Коризандры к госпоже Лорьо! — нетерпеливо перебил его принц.

— Те-те-те! — насмешливо протянул Ноэ. — А я-то думал, что Коризандра предательница и что ваше величество изволит питать к ней настолько неприязненные чувства…

— Я не люблю больше Коризандры, — ответил Генрих, — я отомщу ей за ее предательство по твоему же совету, дружище!

— То есть совратив с пути истинного ее приятельницу-ювелиршу? Ну а вернувшись обратно домой, вы смиренно отправитесь к графине и будете клясться ей…

— Постой, милый мой! — перебил его принц. — Да ты, кажется, собираешься читать мне мораль? Ну так и я могу спросить тебя: о каких это важных делах ты шептался с дочерью чудовища Рене?

— О том, что она очень красива. Да, Анри, она очень красива, и я с удовольствием стану другом ее сердца!

— Да ведь это очень опасно, Ноэ!

— Но вы же сами говорили, что любовь без опасностей пресна!

— Благоразумие покинуло тебя, Ноэ, — укоризненно ответил Генрих. — Еще недавно ты упрекал меня в неблагоразумии, а теперь сам…

— Да ведь я-то совсем другое дело! Я ведь не принц, приехавший в Париж, чтобы…

— Тише ты! — остановил его Генрих. — Ну-с, куда мы пойдем?

— В Лувр, если вам угодно!

— Ну, так мне угодно отправиться сначала на Медвежью улицу, где живет госпожа Лорьо! — решительно заявил принц.

Через некоторое время они пришли на Медвежью улицу. Счастье благоприятствовало им: первый человек, к которому они обратились с вопросом, где здесь лавка Лорьо, оказался приказчиком ювелира, Вильгельмом Верконсином, и предупредительно вызвался проводить их, особенно когда узнал, что у незнакомцев имеется письмо от графини де Граммон, подруги детства его хозяйки.

Дом, в котором жили Лорьо, был одноэтажным особнячком. Стены отличались солидной толщиной, окна были заграждены толстыми железными решетками, окованная железом дубовая дверь постоянно оставалась запертой, и, прежде чем впустить гостя, его оглядывали через маленькое оконце.

На стук Верконсина в оконце появилось лицо старого еврея.

— Это я, дедушка Иов, — сказал Вильгельм Верконсин, — со мной двое господ, которые желают видеть барыню.

— Барина нет дома! — буркнул еврей, подозрительно осматривая наших героев.

— Дорогой господин Иов, — нежно сказал Генрих, — нам не нужно вашего барина, так как мы пришли не за деньгами и не собираемся ни занимать, ни закладывать. У нас письмо к госпоже Лорьо от графини Коризандры де Граммон!

— А, это другое дело! — ответил Иов и сейчас же принялся отодвигать бесчисленные засовы и откидывать крючки.

Наконец дверь открылась, и молодые люди вошли в мрачную, темную прихожую. Перед ними была винтовая лестница, ведшая наверх, налево была дверь в мастерскую.

Тщательно заперев входную дверь, старик Иов обратился к молодым людям с униженными поклонами:

— Не соблаговолит ли ваша честь вручить мне письмо графини де Граммон? Я очень извиняюсь, — поспешно сказал он, заметив нетерпеливое движение Генриха, — но госпожа Лорьо никогда никого не принимает без доклада!

Генрих отдал ему письмо, и старик ушел.

— Неужели Лорьо так боится за свои сокровища? — спросил Ноэ.

— О нет, — ответил юный Верконсин, — он не держит дома больших сумм. Просто он ревнив!

В этот момент старый Иов вернулся и с новыми униженными поклонами пригласил молодых людей следовать за ним. Они прошли через мастерскую и остановились на пороге комнаты, убранной с чисто восточной роскошью. Можно было подумать, что это не салон ничтожной мещаночки, а будуар какой-нибудь принцессы.

На венецианской кушетке лежала женщина, перечитывавшая письмо Коризандры. При входе принца она подняла голову, и Генрих увидел пред собой ту самую женщину, которую он и Ноэ еще недавно вырвали из рук Рене Флорентинца.

— Так это вы… вы? — удивленно сказал принц. — Подумать только, что всего два дня тому назад я, не зная этого, сидел за одним столом с подругой Коризандры!

— А я, могла ли я думать, — сильно покраснев, ответила молодая женщина, — что моим спасителем был принц…

— Осторожнее! — остановил ее Генрих. — В Париже меня зовут просто сир де Коарасс! [4]

Обменявшись первыми приветствиями, Генрих уселся подле прекрасной Сарры, тогда как Ноэ сел в стороне от них. Лорьо заговорила опять:

— Я уже давно не видела милой Коризандры, по крайней мере года четыре. Ее отец был моим благодетелем и заменил мне отца. Я выросла под его кровлей, и Коризандра звала меня своей сестрой…

— В таком случае вы должны любить ее так же сильно, как она любит вас, — заметил Ноэ, вкладывая в эти простые слова особый смысл, ускользнувший от Сарры, но не от принца, которого они заставили вспомнить предательское письмо графини.

А ювелирша продолжала:

— Мой муж, Самуил Лорьо, — сын еврея-выкреста, выросшего во владениях сира Андуэна, отца графини. В трудный момент старик Лорьо предоставил все свое состояние в пользование сира Андуэна. Последний выдал меня замуж за его сына.

— Вы кажетесь счастливейшей и наиболее любимой женщиной на свете! — сказал принц, которого мало интересовала генеалогия господ Лорьо.

В ответ на фразу принца Сарра с видимым трудом подавила тяжелый вздох и ничего не сказала.

«Отлично! — подумал Ноэ. — Письмо Коризандры уже произвело свое действие: красотка вытащила первые орудия на окопы и собирается вести атаку на сердце принца в качестве жертвы грубого, ревнивого мужа».

— Коризандра, — продолжал принц, который не догадывался о скептических соображениях своего друга, — очень любит господина Лорьо.

— Да, — ответила Сарра, — мой муж всегда внушал графине большое доверие! — И, сказав это, она еще раз глубоко вздохнула.

Воцарилось короткое молчание, во время которого Сарра бросила беспокойный взгляд на песочные часы.

«Гм!.. — подумал Ноэ. — Выходит так, будто наш визит оказался очень несвоевременным! Нет, решительно у этой женщины имеется любовник, и она ожидает его прихода!» — мысленно воскликнул он, уловив новый взгляд хозяйки, брошенный на часы.

Принц не замечал, насколько Сарра Лорьо казалась встревоженной и обеспокоенной. Он продолжал говорить о Коризандре, о счастливой случайности, позволившей ему прийти на помощь Сарре в трудную минуту. Но с каждой минутой хозяйка становилась все молчаливее и все упорнее смотрела на часы. Ноэ решил прийти ей на помощь.

— Послушайте-ка, Анри, — сказал он, — не забудьте, что с наступлением вечера очень трудно пробраться в Лувр, а часы бегут! — И с этими словами он решительно встал.

Теперь уж принц глубоко вздохнул и взглянул на Сарру; последняя поспешила сказать ему:

— Завтра мой муж будет у вас с визитом!

— Отлично! — рассмеялся принц. — Но мне-то будет позволено еще раз наведаться к вам?

— Ах, ваше высочество! — сказала ювелирша тоном, в котором упрек смешивался с явной насмешкой. — Вы забыли Коризандру, которая так любит вас!

— Нет, — ответил принц, покраснев и потупясь.

Он хотел взять Сарру за руку, но молодая женщина быстро схватила молоточек из черного дерева и ударила им по серебряному колокольчику, стоявшему на столе около нее. На звон явился старый Иов, хозяйка знаком приказала ему проводить гостей.

VIII

Молодые люди молчаливо направились по Медвежьей улице и, свернув на улицу Святого Дионисия, дошли до Сены, по правому берегу которой и направились к Лувру.

— Пибрак видел меня ребенком, — задумчиво сказал Генрих, — готов держать пари, что он сразу узнает меня!

— Это очень возможно, — ответил Ноэ, — но надо постараться, чтобы он отнюдь не узнал вас с первого взгляда. Ведь у него может вырваться какое-нибудь неосторожное слово, которое сразу обнаружит ваше инкогнито.

— Ты прав! — согласился принц.

— А поэтому будет лучше, — продолжал Ноэ, — если я отправлюсь в Лувр один. Я повидаю Пибрака и предупрежу его.

— Отлично, — сказал принц. — Ну а я в таком случае подожду тебя здесь! — И он указал на кабачок, вывеска которого гласила: «Свидание беарнцев».

В этом кабачке было пусто, только два ландскнехта играли в кости за грязным, засаленным столом. Когда принц вошел, его встретила на пороге хорошенькая девушка лет двадцати в беарнском чепчике. Она спросила:

— Чем прикажете служить вам, благородный господин?

Юный принц знал, как сладко звучит родной язык в ушах тех, кто живет вдали от родины. Поэтому он ответил по-беарнски:

— Чем угодно, прелестное дитя мое!

Девушка вздрогнула, покраснела от удовольствия и крикнула:

— Эй, дядя, земляк!

На этот крик из глубины зала выбежал маленький человек лет пятидесяти. Протягивая руку принцу, он спросил:

— Вы беарнец?

— Да, хозяин. Я из По.

— Черт возьми! — крикнул трактирщик. — Здесь, в Париже, все земляки — братья мне! По рукам! Эй, Миетта! — обратился он к девушке в красной юбке, продолжая говорить на родном языке. — Принеси-ка нам бутылочку того доброго кларета, который стоит там в углу… Знаешь?

— Еще бы! — смеясь, ответила девушка. — Того самого, которого не полагается ландскнехтам!

— Так же, как и швейцарцам, французам и прочей нечисти, — добавил трактирщик, подводя принца к столику и без церемоний усаживаясь против него. — Простите меня, — продолжал он, — я отлично вижу, что вы — дворянин, тогда как я простой кабатчик. Но в нашей стране дворяне не кичливы, не так ли?

— И все порядочные люди одного происхождения! — ответил принц, крепко пожимая руку трактирщика.

— Странное дело, — сказал последний, в то время как Миетта расставляла на столе оловянные кружки и запыленную бутылку с длинным горлышком, — чем больше я смотрю на вас… Надо вам сказать, что в молодости я пас стада в Пиренеях поблизости от Коарасса и нередко встречал красивого дворянина… Ну а другого такого пойди-ка сыщи!.. Это было лет двадцать тому назад, но я мог бы подумать, что это вы сами и были, если бы…

— А кто же был этот дворянин? — спросил Генрих, который при первых словах трактирщика вздрогнул, а теперь улыбался, овладев собой.

— О, это был большой барин… — При этих словах кабатчик случайно взглянул на правую руку принца и сейчас же встал, почтительно снимая свой берет. — Хотя ваша честь и одета в камзол грубого сукна, словно мелкопоместный дворянин, — продолжал он, — но… это ничего не значит!

Принц беспокойно оглянулся на ландскнехтов, которые продолжали спокойно играть в кости.

Кабатчик, очевидно, понял этот взгляд, потому что сейчас же надел свой берет и снова уселся на место.

— У этого барина было на пальце кольцо, — продолжал он на беарнском наречии. — Однажды в дождь он укрылся в нашей хижине. Вот он и показал это кольцо мне и моему отцу, сказав: «Друзья мои, посмотрите на это кольцо. Я сниму его, только умирая, и тогда отдам сыну. Пусть же всякий житель Гаскони и Наварры признает его по этому кольцу!» — Того барина звали Антуан Бурбонский, ну а так как я запомнил кольцо и вижу его вот на этом самом пальце…

— Молчи, несчастный! — шепнул принц. — Ты узнал меня, это хорошо, но… молчи!

В это время ландскнехты кончили играть и, расплатившись, тяжело вышли из кабачка.

Трактирщик встал и сказал, отвешивая почтительный поклон:

— Ваше высочество, такой принц, как вы, не наденет камзола из грубого сукна и не заберется запросто в простой кабачок без соображений политического свойства. Но будьте спокойны! Я не пророню ни словечка о том, что признал ваше высочество, и это так же верно, как то, что меня зовут Маликаном, и как я дам колесовать себя за члена вашего дома!

— Да сядь же, — сказал ему принц. — Ведь мой отец разрешал тебе сидеть в своем присутствии. Так вот, присядь и давай поговорим. Ты можешь дать мне кое-какие сведения. Приходилось тебе видеть короля?

— Ну еще бы! Ведь Лувр-то совсем близко от моего заведения, только по другую сторону!

— Каков король собою?

— Король-то? Коли говорить откровенно, странный он государь! Всегда нелюдимый вид… Вечно он болен, взволнован… Говорят, что сам-то он очень добрый, но вот… королева-мать доводит его до жестокости и бешенства…

— Ну а… его сестра?

— Принцесса Маргарита? Вот что, ваше высочество: вы уж позвольте мне говорить с вами так же открыто, как приходилось, бывало, с вашим покойным батюшкой! Позволите? Да? Так вот, иной раз мне приходят в голову странные мысли. Вижу я, например, что ваше высочество соблюдает инкогнито, и вспоминаю, как наш земляк, капитан Пибрак, рассказывал вот в этом самом зале другому военному, что в Лувре поговаривают насчет брака Маргариты Валуа и Генриха Наваррского!

— А, так насчет этого говорили?

— Только вчера еще, ваше высочество! Ну так вот мне и пришло в голову, что, по обычаям нашей страны, моему принцу захотелось сначала повидать принцессу Маргариту в неподготовленном виде, прежде чем начать ухаживать за ней!

— Что же, эта мысль не лишена остроумия! — заметил принц, улыбаясь. — У нас говорят, что не следует покупать поросенка в мешке, и если принцесса некрасива…

— Вот уж нет, она хороша, как ангел!

— В таком случае мать была совершенно права, если пожелала видеть ее моей женой!

— Вот уж нет, должен я сказать и тут!

— Это почему?

— Да видите ли, ваше высочество, ваш покойный батюшка любил говорить, что лучше быть угольщиком и жить в своей хижине, чем одеваться в шелка и бархат, но искать приюта под чужой кровлей!

— Это золотые слова, Маликан.

— Конечно, наваррский король повелевает таким маленьким государством, что французский король в сравнении с ним является важным барином. Поэтому французская принцесса крови должна казаться лакомым кусочком для наваррского короля, но…

— Да договаривай же до конца, нелепый человек!

— Но и принцессы крови иной раз подвержены той же участи, что и простые горожанки, а именно: о них слишком много говорят!

— Эй, эй, друг мой! — недовольно сказал Генрих, сердито сдвигая брови. — Начинаешь ты издалека, да кончаешь уж очень близко!

— Простите великодушно, ваше высочество, но ваш покойный батюшка всегда позволял нам говорить с ним совершенно откровенно.

— Ну так говори, черт возьми!

— Так вот, если вашему высочеству придется когда-нибудь побывать в Нанси…

— У моего кузена Генриха де Франс?

— Вот именно. Так герцог Генрих сможет порассказать вам много всякой всячины о принцессе Маргарите!

— Маликан, — сказал Генрих, — ты верный слуга, и возможно, что твои советы и предостережения очень полезны. Но в данный момент я должен повиноваться желанию матери… Тише! — перебил он сам себя, увидев входившего Ноэ.

Маликан сделал вид, будто не замечает, что вошедший ищет принца. Он крикнул Миетту, приказав ей прислужить новому посетителю, а сам ушел за стойку.

— Чем могу служить вам? — спросила Миетта.

— Ровно ничем, красавица, — ответил Ноэ.

Миетта скорчила гримаску и убежала.

Ноэ подошел к принцу и сказал ему:

— Пибрак ждет вас!

— Вот как? — ответил принц. — Как же ты разыскал его?

— Да очень просто. Я отправился в Лувр с самым независимым видом. Часовой остановил меня, но я сослался на то, что хочу видеть капитана Пибрака. Только я назвал его имя, как из кордегардии вышел какой-то мужчина, подошел ко мне и сказал: «Это вы ищете меня? Я вас не знаю, но, судя по произношению, вы должны быть гасконским дворянином, ищущим моей протекции» С этими словами он утащил меня к себе в комнату, где я вручил ему письмо от королевы, вашей матушки. Вид знакомого наваррского герба на печати страшно взволновал Пибрака. Узнав, что вы здесь неподалеку, он приказал мне сейчас же сходить за вами и дал в провожатые пажа, который ждет нас у луврских ворот. На прощанье Пибрак шепнул мне: «Попросите принца поторопиться, потому что я, вероятно, буду иметь возможность показать ему принцессу Маргариту!»

Последняя фраза заставила Генриха вздрогнуть. Он сейчас же встал и, крикнув Маликану: «Покойной ночи, земляк!», взял под руку Ноэ и вышел с ним из кабачка. Впрочем, он не преминул воспользоваться случаем, чтобы ущипнуть Миетту за подбородок, сказав ей подходящий комплимент.

У ворот Лувра Ноэ поджидал прехорошенький паж. Он казался переодетой девушкой — такой был белый и розовый.

— Как вас зовут, милочка? — спросил его принц.

— Рауль, к вашим услугам, месье! — с изящным поклоном ответил мальчик.

Они прошли по целому ряду галерей, коридоров и зал, переполненных солдатами и придворными. Генрих внутренне улыбался, вспоминая простоту нравов наваррского двора.

Наконец перед одной из дверей паж остановился и заявил:

— Здесь частная квартира господина Пибрака!

«Гм!.. — подумал принц. — Старый сир де Пибрак живет в такой лачуге, в которой его сын, вероятно, не захочет держать своих лошадей. Но то в Наварре, а то в Лувре…»

Паж открыл дверь и приподнял портьеру, пропуская принца. Генрих вошел в комнату.

IX

Капитану де Пибраку было около сорока пяти лет. Это был высокий худощавый человек с орлиным носом и маленькими глазами. Он был родом из Гаскони, и его детство прошло под полуразвалившейся крышей убогой хижины отца. Когда Пибраку настал двадцатый год, отец дал ему старую лошадь, заржавевшую шпагу, кошель с пятьюдесятью пистолями и сказал:

— Если у дворянина нет предков, то он сам должен стать своим предком!

Пибрак сразу оценил глубокомысленность этого совета и постарался выдвинуться своими средствами. Еще на родине он отличался выдающимися охотничьими способностями. При дворе французского короля Франциска II охота была в особенном фаворе, и молодой Пибрак сделал все, чтобы заставить говорить о себе. Наконец эти разговоры дошли до слуха короля, он приказал взять гасконца на следующую охоту, и там Пибраку сразу представился блестящий случай отличиться: собаки короля потеряли след зайца и беспомощно кружились на месте. Тогда Пибрак поймал след, довел всю компанию до старого дуплистого дуба, засунул руку в отверстие дупла и вытащил зайца за хвост.

— Клянусь честью, — воскликнул король, — это незаменимый субъект! Я хочу, чтобы он был при мне.

Пибрак был определен в личную гвардию короля и быстро начал подниматься по лестнице отличий. Умер Франциск II, ему наследовал Карл IX, который был еще более страстным охотником, чем старший брат, и очень любил поговорить с Пибраком об охоте. Однажды, когда Карл IX выражал свое восхищение интересным охотничьим эпизодом, рассказанным ему Пибраком, последний сказал:

— Эх, ваше величество, — если бы я был капитаном вашей гвардии, тогда я по долгу службы был бы постоянно около вас и мог бы рассказать вам много интересного!

— Черт возьми! — ответил король. — Ваши сказки становятся слишком дорогими для меня!

— Полно, ваше величество, — невозмутимо возразил Пибрак, — разве для короля может быть дорогим то, что действительно хорошо?

Король рассмеялся, и Пибрак стал капитаном гвардии.

Так совершилась быстрая карьера этого незначительного беарнского дворянчика, которому наваррская королева Жанна Д'Альбрэ поручила теперь своего сына и его спутника.

При входе принца Пибрак с трудом подавил возглас изумления, вызванного разительным сходством Генриха с его покойным отцом. Но тут был паж, а потому Пибрак ограничился любезным приветствием.

— Добро пожаловать, дорогие земляки!

Паж, отпущенный знаком руки Пибрака, ушел.

Тогда капитан сразу переменил обращение.

— Ваше высочество изволили прибыть как нельзя более вовремя, — почтительно сказал он.

— В самом деле? — отозвался принц.

— И если вам угодно, я покажу вам сейчас принцессу так, что она будет не в состоянии видеть вас. Но вам, мой юный друг, — обратился он к Ноэ, — придется подождать нас здесь!

— Жаль! Я тоже с удовольствием взглянул бы на принцессу! — ответил Ноэ.

— Это невозможно, потому что там, куда я поведу его высочество, двоим сразу не поместиться. Ну-с, пожалуйте сюда, — продолжал он, подводя принца к громадному шкафу, наполненному книгами и рукописями. — Это моя охотничья библиотека.

— Уж не собираетесь ли вы показать мне принцессу в обнаженном виде? — улыбнулся Генрих.

— Сейчас увидите, ваше высочество! — ответил Пибрак, открывая дверцу шкафа и раздвигая рукой несколько томов. В образовавшуюся щель он просунул руку, нащупал какую-то пружину, нажал ее, и книжные полки сразу развернулись в противоположную сторону, обнаруживая замаскированный ими проход.

— Однако! — воскликнул принц.

— Это еще одно из самых маленьких луврских чудес, — ответил Пибрак. — Впрочем, если бы королева Екатерина обнаружила, что мне известен этот проход, ей самой еще неизвестный, она давно приказала бы своему верному дружку Рене отправить меня на тот свет!

— Как же вам удалось обнаружить этот тайник?

— Совершенно случайно. Потом-то я вспомнил, что в этой комнате спал когда-то король Генрих Второй, а в комнате принцессы Маргариты жила Диана де Пуатье. Через этот тайник она по ночам навещала короля, о чем королева Екатерина, разумеется, ничего не должна была знать. Но обнаружить этот тайник было еще мало: надо было узнать, в какую часть комнаты принцессы он ведет и как его можно будет использовать. Я ухватился за первый удобный случай, чтобы проникнуть в комнату принцессы и тщательно осмотреть ее. Мне удалось обнаружить, что в резном распятии, помещенном у одной из стен, имеется небольшое отверстие. Исследовав затем тайник, я обнаружил отверстие и там. Оказалось, что тайник приходился как раз позади распятия. Отлично! Я расширил при удобном случае это отверстие и убедился, что через него можно свободно наблюдать за всем, что происходит в комнате принцессы. Конечно, я сейчас же приладил туда пробку, и теперь время от времени я прихожу и вынимаю ее, когда мне это бывает нужно.

— А, так это бывает нужно вам? — с тонкой улыбкой спросил принц.

— Еще бы! Королева часто приходит к принцессе и рассказывает ей о своих планах и делах. Однажды я услышал, как Екатерина выражала твердое намерение подсыпать мне в пищу какого-нибудь снадобья от Рене. Она сердилась на меня за то, что я похвалил двух собак, подаренных королю принцем Конде, злейшим врагом королевы. А король так любит охоту, что подаривший ему хороших собак сразу становится его лучшим другом. Что было делать? На следующий день я перед охотой силком заставил обеих собак надышаться серой, отчего они сразу потеряли нюх. Король обозлился, тут же прострелил головы обеим собакам и резко попросил принца Конде избавить его на будущее время от таких подарков. Дружба с Конде тут же кончилась, зато королева Екатерина стала обращаться со мной как с лучшим другом! Как видите, ваше высочество, это отверстие в распятии — преполезная штука. Ну да вы сами сейчас убедитесь в этом! — С этими словами Пибрак взял принца под руку и повел его по темному коридору, шепнув: — Только, бога ради, не делайте шума! Помните — стены в Лувре обладают большим резонансом. Принцесса в этот момент занимается своим туалетом, вы увидите ее в полном блеске ее божественной красоты.

Затем Пибрак осторожно вытащил пробку — при этом блеснул маленький луч света — и сказал принцу:

— Смотрите!

Генрих прижался глазом к отверстию и замер, ослепленный представившимся ему зрелищем. Маргарита Валуа сидела лицом к принцу перед большим зеркалом полированной стали. Две хорошенькие камеристки причесывали ее. Генрих слышал много рассказов о красоте Маргариты, но то, что он увидел, значительно превосходило все его ожидания. Принцесса показалась ему такой красивой, что в нем одновременно вспыхнуло два желания: одно — стать лицом к лицу с герцогом Генрихом Гизом, имея в руках шпагу, а в зубах кинжал; другое — свернуть шею этому болтуну Маликану, который делал столь компрометирующие намеки на отношения Генриха Гиза с этой дивной красавицей.

Появление нового лица в комнате принцессы отвлекло Генриха от созерцания красоты Маргариты. Этим новым лицом была женщина, которая казалась олицетворением страсти, энергии и властолюбия. То была сама Екатерина Медичи, пред которой, трепеща, склонялась вся Франция.

Видно было, что королева находилась в сквернейшем настроении.

Она кисло сказала дочери:

— Хорошо быть такой молодой и красивой, как вы, милочка! По крайней мере, можно не думать с утра до вечера ни о чем, кроме туалетов!

— Когда я стану королевой, — с очаровательной улыбкой ответила Маргарита, — тогда я буду вмешиваться в политические дела, а пока…

— Ты скоро станешь королевой, дочь моя!

Принцесса вздрогнула, улыбка сразу сбежала с ее лица.

— Но это еще не решено, надеюсь! — сказала она.

— Это решено, — возразила мать. — Так хочет политика!

Принцесса сильно побледнела и взволнованно сказала:

— Значит, мне придется выйти замуж за принца Наваррского? Да ведь это какой-то мужлан, недотепа, пастух, от которого разит чесноком и луком!

— Дурочка! — шепнул Генрих.

— Значит, придется жить в Нераке, — продолжала Маргарита, — в старом, развалившемся замке, где дует изо всех дверей и крыша протекает?

— На те деньги, которые принц получит в виде твоего приданого от короля, — холодно возразила королева, — он будет в состоянии заново перестроить замок!

— Жить в Нераке, среди неотесанного мужичья, слушающего проповеди! — продолжала отчаиваться принцесса.

— Тебе построят там хорошенькую католическую церковь! — возразила королева.

— А главное, я уверена, что этот наваррский остолоп совершенно не понравится мне!

— Ну, не скажи, милая! Если он похож на своего отца, то он очень понравится тебе!

«Черт возьми! — подумал Генрих. — Не хуже же я Генриха Гиза?»

— Я получила письмо от королевы Наваррской, — продолжала Екатерина. — Она пишет, что через пять-шесть недель приедет в Париж с сыном…

— Ваше величество! — сказала Маргарита. — Я подчинюсь политической необходимости, раз мой брак с принцем Наваррским кажется вам таковой. Но я буду очень благодарна, если до той поры вы не будете говорить со мной ни о наваррской королеве, ни о ее сыне, одевающемся, вероятно, в мужицкий камзол грубого сукна!

«Не беспокойся, милочка! — подумал Генрих. — Я разоденусь в шелка, а тогда… посмотрим!»

Дверь открылась, и вошел паж. Это был Рауль, который перед тем провел наших героев к Пибраку.

— Что тебе, крошка? — спросила его королева.

— Ваше величество, — сказал Рауль, — мессир Рене хочет видеть ваше величество.

Угрюмое лицо королевы сразу просветлело.

— Так он приехал? — радостно сказала она. — Веди его сюда, Рауль!

Паж приподнял портьеру, и вошел Флорентинец.

Рене был в ужасном виде: запыленный, истерзанный, весь какой-то помятый.

— О господи! — вскрикнула королева Екатерина. — Что с тобой, Рене? Откуда ты?

— Из тюрьмы, ваше величество!

— Из тюрьмы?

— Да, ваше величество, трудно поверить, что в сорока лье от Парижа два провинциальных дворянина и кабатчик осмеливаются напасть на человека, находящегося под вашим покровительством, осмеливаются свалить его на пол, обыскать, связать по рукам и ногам и бросить в погреб, где он чуть-чуть не умер от голода и жажды!

— Эти господа, вероятно, не знали твоего имени!

— Я назвал им себя, грозил вашим царственным гневом, но они ответили мне презрительным смехом и ударами.

— Ты можешь быть спокоен, Рене, — сказала королева, глаза которой вспыхнули пламенем злобы и ненависти. — Ты будешь отомщен, а эти господа повешены!

Принц не был трусом, но при этом обещании почувствовал, что волосы слегка шевелятся у него на голове.

X

Пибрак не мог даже подумать, что дворянами, о которых говорил Рене, были его гости. Но разговор королевы с Рене все же произвел на него удручающее впечатление, и он поспешил увести принца обратно в комнату.

Увидев их, Ноэ выразил желание полюбоваться в свою очередь на принцессу Маргариту. Пибрак объяснил ему, как надо пройти, и рекомендовал соблюдать величайшую осторожность, а Генрих, смеясь, крикнул вдогонку:

— Смотри повнимательнее, потому что ты увидишь там кое-кого, кто вызовет у тебя не очень-то приятные ощущения.

Пибрак взглядом попросил принца объяснить эти непонятные ему слова.

Тогда Генрих сказал:

— В то время как Ноэ будет любоваться принцессой, я расскажу вам приключение, случившееся с нами три дня тому назад между Блуа и Орлеаном. Дело в том, что этими провинциальными дворянами, о которых рассказывал королеве Рене, были я и Ноэ!

Пибрак даже подскочил от ужаса и изумления:

— Как, ваше высочество? Это были вы?

— Мы самые!

— Господи, да ведь вы пропали теперь! Ведь лучше восстановить против себя электора палатинского, императора германского, английского и испанского королей — всех вместе, чем одного только Рене Флорентинца!

— Полно! — небрежно ответил принц. — Королева Екатерина не обладает достаточной полнотой власти, чтобы повесить наваррского принца. А кроме того, она все же призадумается, прежде чем решится отправить на тот свет будущего супруга ее дочери!

— Все это верно, — упавшим голосом возразил Пибрак, — но только ровно ничего не доказывает…

Их разговор был прерван появлением Ноэ, который сказал:

— Черт! Я видел принцессу Маргариту, но видел также весьма гнусную фигуру, и вы были совершенно правы, Анри, когда сказали, что эта фигура вызовет во мне не очень-то приятные ощущения!

— Что вы наделали, господа! — продолжал Пибрак. — Ведь, имея своим врагом Рене, надо быть готовым ко всему! Если Рене встретит вас, он прикажет вас арестовать, а тогда вам волей-неволей придется раскрыть свое инкогнито!

— Черт! Об этом-то я и не подумал! Так что же вы посоветуете мне, господин Пибрак?

— Я посоветую вам надеть плащ, отправиться поскорее в гостиницу, где вы остановились, приказать оседлать лошадей и мчаться вон из Парижа!

— Значит, вы советуете мне вернуться в Наварру?

— Да, ваше высочество!

Генрих молчал, задумчиво опустив голову. Вдруг он встал, подошел к окну, распахнул его и сказал, показывая рукой на небо:

— Господин Пибрак! Вы второй беарнец, который говорит мне сегодня, что для меня было бы лучше отказаться от тех планов, ради которых я приехал сюда. Но взгляните вот на эту звезду! Я верю, что это моя звезда!

— Она всегда появляется на юго-западе, со стороны Наварры, ваше высочество!

— Да, с Наварры взойдет она на горизонте и засияет над Парижем! — Пибрак и Ноэ удивленно взглянули на принца, не понимая, что хотел сказать он этой фразой. А принц продолжал: — В моей душе слышится таинственный голос, который твердит мне: «Ты должен жениться на Маргарите Валуа не потому, что она прекрасна, не потому, что ты полюбишь ее или будешь любим ею, а потому, что благодаря этому браку великие события осуществятся, несмотря на все препятствия!»

Говоря это, Генрих гордо вскинул голову, и вся его фигура дышала таким царственным величием, что Пибрак и Ноэ были очарованы.

Воцарилось молчание. Первым его нарушил Пибрак.

— Ваше высочество, — произнес он, — мне нечего сказать на ваши слова. Я не знаю, какая судьба ждет вас, но читаю в ваших глазах, что вы будете великим государем. Вы говорите, что это ваша звезда так ярко горит на небе? В таком случае смотрите на нее, следуйте ей, не слушайте ничьих советов, кроме нее, потому что люди, верящие в свою звезду, — сильные, большие люди!

Опять наступило глубокое молчание. Видя, что Пибрак о чем-то глубоко задумался, принц спросил его:

— О чем вы думаете?

— Я стараюсь найти способ обезвредить Рене, — ответил капитан королевской гвардии. — Разумеется, укус змеи не всегда смертелен, но все же причиняет сильную боль. Раз вы не хотите раскрыть свое инкогнито, надо найти способ обуздать Рене.

— Но каким же образом? — спросил Генрих.

— Подлых трусов можно обуздать страхом, — ответил Пибрак. — Рене — фаворит королевы Екатерины, но если бы вы оказались под покровительством короля…

— Господи! — улыбнулся Ноэ. — Это было бы лучше всего! Но как может случиться, что король ни с того ни с сего возьмет под свое покровительство людей, которых не знает?

— Ну, вы должны знать, что у нас на родине счастливые мысли водятся в большем изобилии, чем деньги!

— Это правда, господин Пибрак!

— Вот мне и пришла в голову счастливая мысль. Сейчас вы вернетесь к себе в гостиницу, а через час к вам явится Рауль и доставит парадные придворные костюмы. Сегодня вечером в Лувре чествуют испанского посланника. Бал затянется на всю ночь. Знакома ли вашему высочеству карточная игра, называемая «ломбр» [5]?

— Еще бы! Его высочество считается первоклассным игроком! — ответил Ноэ.

— Тогда все обстоит благополучно. Подробности я сообщу вам вечером. А теперь возвращайтесь к себе домой и ждите.

Принц и Ноэ закутались в плащи, и Пибрак провел их по маленькой лесенке к потерне [6], выходившей к реке.

Отойдя на порядочное расстояние от Лувра, Ноэ сказал:

— Да, Анри, ваша женитьба на принцессе Маргарите грозит большими осложнениями. Почему вы всё настаиваете на этом браке?

— Да ведь принцы не женятся, подобно простым людям, только для того, чтобы иметь свой дом и семью! Мне приходится считаться с политикой, Ноэ!

— Политика — незрелый плод, Анри. Яблоко любви слаще!

— Но я и не отказываюсь от этого фрукта!

— А, так вы все еще думаете о красотке-еврейке?

— Еще бы! А кроме того, мне приходит в голову смешная мысль: хорошо бы влюбить в себя принцессу Маргариту, которая уверяет, будто я — неотесанный мужлан.

Они проходили как раз по мосту Святого Михаила.

— Ба! — сказал Ноэ. — Ночь очень темна, а этот бандит Рене, должно быть, все еще в Лувре. Надо заглянуть к нему в лавочку и повидать прекрасную Паолу!

— Но послушай, Ноэ, — сказал принц, — ты, видно, очень хочешь, чтобы нас повесили? После того как ты запер проклятого итальянца в погребе, ты еще хочешь обольстить его дочь?

— Обязательно, и именно для того, чтобы не быть повешенным, — ответил Ноэ и, не обращая внимания на принца, подошел к лавочке парфюмера.

Мост был погружен во мрак, но лавочка внутри была ярко освещена. Прекрасная Паола сидела за конторкой, перед ней стоял Годольфин в пальто и со шляпой в руках.

— Отойдем в сторону, он сейчас выходит! — шепнул принцу Ноэ.

Действительно, вскоре Годольфин показался на пороге лавочки и сказал дочери Рене:

— Вы сейчас же запрете магазин, Паола!

— Хорошо, — ответила девушка.

— Я скоро вернусь — только возьму от портного парадный камзол мессира Рене!

— Пожалуйста, не торопитесь, — насмешливо ответила девушка, — я не скучаю без вас, красавец Годольфин!

Молодой человек глубоко вздохнул и поспешно ушел.

Выждав, пока шум его шагов затих, Ноэ сказал:

— Вот что, Анри, давайте заключим союз.

— Идет!

— Я помогу вам в ваших шашнях с красоткой-еврейкой! А вы оставите меня сейчас наедине с хорошенькой парфюмершей. Идите в гостиницу, я скоро приду туда!

— Но послушайте, несчастный, — сказал принц, — ведь Рене может вернуться с минуты на минуту!

— Э, велика важность! — ответил Ноэ. — Под мостом течет Сена, в которой можно всегда спастись вплавь!

Паола приотворила дверь лавочки, чтобы подышать свежим воздухом, но, увидев, что к ней идет какой-то мужчина, отскочила назад. Этим и воспользовался Ноэ и смело вошел в оставшуюся незакрытой дверь. Теперь Паола узнала красивого дворянина, ссылавшегося утром на свое знакомство с ее отцом, и покраснела.

— Простите меня, сударыня, — сказал он, — я пришел слишком поздно, но я провинциал и плохо знаком со столичными обычаями… Брррр! Не находите ли вы, что сегодня стало холодно? — И с этими словами Ноэ затворил за собой дверь.

— Однако, месье… — начала девушка.

— Простите меня, — перебил ее Ноэ, — но я забыл здесь кое-что и пришел просить, чтобы вы отдали мне забытое!

— Но что же вы забыли? — растерянно спросила девушка, глядя, как он запирает дверь на засов.

— Свое сердце! — ответил Ноэ.

— Однако… — снова начала было Паола, пытаясь взять строгий тон.

Но Ноэ, не смущаясь, продолжал:

— Быть может, мне еще не скоро придется снова застать вас наедине, а потому я непременно теперь же должен сказать вам, что люблю вас! О, как вы прекрасны!

— Боже мой, — смущенно бормотала Паола, не зная, что ей делать. — Отец может прийти с минуты на минуту… Этого еще недоставало! — с тревогой крикнула она, видя, что Ноэ опускается пред нею на колени. — Ведь на окнах нет ставен, могут увидеть… Так идите хоть сюда! — с отчаянием сказала она, увлекая Ноэ в маленькую комнатку, смежную с лавочкой и обставленную с большой роскошью. — Знаете ли вы, сударь, — продолжала она, стараясь суровым тоном замаскировать ту радость, которая против воли вспыхнула у нее на сердце при виде того, как Ноэ снова опустился пред нею на колени и нежно обвил ее стан, — знаете ли вы, что ваше поведение переходит все границы?

— Я люблю вас! — ответил Ноэ, взяв ее руку.

— Но бегите же прочь, безрассудный! — сказала она, не отнимая, однако, своей руки у Ноэ.

Последний не успел ответить ей что-либо, как в дверь лавочки сильно постучали и чей-то голос крикнул:

— Паола! Годольфин!

— Боже мой! Отец! — растерянно шепнула Паола. — Если он застанет вас здесь, он убьет вас!

Она взволнованно оглядывалась по сторонам, разыскивая какую-нибудь норку, в которую можно было бы спрятать смелого влюбленного. Наконец, когда с улицы вновь послышался отчаянный стук, она втолкнула Ноэ в свою уборную и побежала открывать дверь, шепнув:

— Не шевелитесь, иначе вы погибли!

XI

Если бы Рене не был сам так расстроен, он непременно заметил бы, как бледна и взволнована его дочь. Но теперь он только сердито буркнул:

— Что ты, спала, что ли? Не можешь поторопиться…

— Я не спала, — ответила девушка, — просто я боялась, потому что Годольфина нет дома.

— А куда провалился этот бродяга, нищий?

— Он пошел к портному за вашим парадным платьем.

Рене бросил на прилавок плащ и шляпу и, пройдя в комнату дочери, сердито уселся там в кресло. Паола с бьющимся сердцем подвинула свое кресло к двери уборной.

— Черт знает что такое, — сказал Рене, угрюмо осматривая дочь. — Ты разодета, словно принцесса. Неужели надо разодеваться в пух и прах, чтобы торговать духами?

— Что же мне, нищенкой одеваться, что ли? — недовольно возразила Паола.

— Не нищенкой, но согласно твоему положению!

— Кажется, я — ваша дочь!

— А что я такое? Жалкий торговец парфюмерией.

— Полно, отец! Разве я не знаю, что вы очень богаты, так богаты, что давно могли бы бросить все это и зажить барином в собственном дворце. К тому же вы дворянин. И я совершенно не понимаю, что мешает вам жить согласно своему званию, придворному положению и состоянию, что мешает вам выдать меня замуж за знатного дворянина!

— Проклятие! — крикнул Рене. — Да ты хочешь, видно, убить своего отца, несчастная?

Паола с недоумением взглянула на отца, слова которого казались ей совершенно непонятными.

Рене сейчас же переменил тон и продолжал:

— Прости меня, милая девочка! Я кажусь тебе тираном-отцом, который жертвует счастьем своей дочери по непонятному капризу… А между тем Бог свидетель, что я страстно желал бы видеть тебя женой знатного дворянина, важной дамой, утопающей в довольстве и холе. Ведь ты прекрасна, Паола; кроме тебя, я никого не люблю на свете, и все-таки твое замужество невозможно!

— Но почему?

— Потому что в тот день, когда ты выйдешь замуж за дворянина, я умру! — Флорентинец привлек к себе дочь, посадил ее к себе на колени и спросил: — Веришь ли ты во влияние созвездий, в предсказания гадалок, в волхвование, осуществляемое путем наговоров и волшебных снадобий?

— Разумеется нет, — улыбаясь, ответила Паола. — Ведь я христианка!

— Я тоже христианин, — сказал Рене, — а все же верю в это… В юности я был уличным мальчишкой и зарабатывал свой хлеб разными мелкими поручениями. Спать мне приходилось где попало, прямо под открытым небом. И вот однажды мне пришлось столкнуться со старой цыганкой, которая в благодарность за какую-то мелкую услугу предсказала мне мою судьбу. Она сказала мне, что я буду обладать огромным состоянием, что я буду одновременно и купцом, и знатным барином, что масса людей будет трепетать предо мной. Но у меня будет дочь, и вот в тот момент, когда эта дочь выйдет замуж за дворянина, а я прекращу свою торговлю, я погибну трагической смертью. Теперь ты понимаешь, почему я не могу бросить торговлю и позволить тебе выйти замуж. Предсказание цыганки до сих пор оправдалось во всем, значит, оно оправдается и в этой части!

— Боже мой, боже мой! — с отчаянием сказала Паола.

— Будет хныкать! — крикнул парфюмер, ставший снова грубым и резким. — Ступай, молись и ложись спать!

Сказав это, Рене отправился по лестнице наверх.

Паола подбежала к двери уборной и хотела выпустить Ноэ, но в это время с улицы опять постучали. Это был Годольфин, вернувшийся с платьем Рене. Паола надеялась, что Годольфин поднимется наверх и отнесет платье хозяину, но Рене сам спустился вниз, надел новый камзол, пристегнул шпагу, взял шляпу и плащ и сказал Годольфину:

— Закрой ставни и ложись! На колокольне бьет уже десять часов!

Он ушел, а Годольфин пунктуально выполнил его приказание. Паола убежала к себе, заперла дверь своей комнаты на засов, опустила тяжелую портьеру и поспешила выпустить Ноэ из его тесного убежища.

— Уф! — сказал молодой человек, переводя дух. — Как там душно! Однако, кажется, судьба не хочет, чтобы я так скоро расстался с вами!

— Боже мой, а завтра вернется отец… быть может, он придет еще сегодня ночью… Боже мой, боже мой!

— Не беспокойтесь, — сказал Ноэ, — я выскочу из окна!

— Но вы расшибетесь насмерть!

— А не найдется ли у вас веревки?

— Ну конечно найдется! — с восторгом сказала Паола. — Там в лаборатории… — И быстро, словно вспугнутая козочка, она взбежала по лестнице и вернулась с веревкой.

— Веревка не очень толста, но кажется мне достаточно прочной, — сказал Ноэ.

Паола открыла окно. Молодой человек привязал веревку за болт ставней и произнес:

— А теперь, когда все готово для моего бегства, давайте поговорим!

— Да нет же, — испуганно ответила она, — умоляю вас, спасайтесь скорее! Я боюсь… Разве вы не слышали, что говорил отец? Он страшно суеверен.

— Ну что же, — ответил Ноэ, обнимая и целуя девушку. — Будем любить друг друга втайне, и вы увидите, что ваш батюшка не почувствует себя хуже от этого!

— Но послушайте, месье…

— Ах так! — капризным тоном перебил ее Ноэ. — Ну, так я вам вот что скажу, сударыня: если вы не дадите мне слова, что мы снова увидимся, я выброшусь из окна и разобью себе голову о перила моста!

— Да вы с ума сошли! Это безумие!

— Пусть безумие, но я сделаю так, как говорю: даю вам честное слово!

— Но я не хочу…

— Так вы позволите мне завтра навестить вас?

— Но вы окончательно сходите с ума! Ведь Годольфин будет в лавке!

— Господи, раз я могу выйти через окно, то могу и войти тем же путем! Слушайте: завтра я принесу с собой шелковую лестницу. Когда я буду проезжать в лодке под мостом, вы кинете мне веревку, я привяжу к ее концу лестницу, вы втянете ее наверх, привяжете к окну, и я поднимусь к вам так же просто, словно по луврской парадной лестнице! Ну, согласны вы? Так вы еще колеблетесь? Ну, так я считаю до трех. Если вы за это время не дадите мне своего согласия, я приведу в исполнение угрозу! Раз… два…

— Остановитесь! — с ужасом крикнула Паола. — До завтра!

Ноэ обнял молодую девушку, приник к ней долгим поцелуем, затем вскочил на окно, взялся за веревку и быстро спустился вниз. Достигнув конца веревки, он смело бросился в воду, на несколько секунд скрылся из глаз, затем снова вынырнул и спокойно поплыл к берегу.

— Бррр! — пробормотал он, вылезая на сушу и отряхиваясь. — Вода не очень-то тепла! И, сказав это, он бегом направился к гостинице, где его с нетерпением поджидал Генрих Наваррский.

Принц начинал уже беспокоиться, не случилось ли с Ноэ какого-нибудь несчастья, но в этот момент Амори появился в дверях. Сначала принц даже вскрикнул от радости, а затем не мог удержаться от смеха при виде приятеля, покрытого грязью и тиной.

— Откуда ты? Что с тобой случилось? — спросил он.

— Я купался в Сене. Вода холодна… бррр!

— Он тебя бросил в воду?

— Ну уж нет, черт возьми! Я сам избрал этот путь… Впрочем, разрешите мне сначала переодеться, а потом я расскажу вам все.

Ноэ ушел к себе в комнату переодеваться. Его переодевание заключалось в том, что он сбросил с себя мокрое платье и белье и закутался в одеяло. В этом живописном наряде он вернулся к своему царственному другу, который ждал его уже за накрытым к обеду столом. За едой он рассказал принцу все, что с ним случилось и что ему пришлось подслушать из своего убежища.

— Черт возьми! — сказал Генрих. — Не знаю, какое средство изобрел Пибрак для нашей безопасности, но если Рене действительно так суеверен, то я, кажется, и сам сумею предохранить нас от укуса этой ядовитой гадины!

— А именно?

— Я еще не выяснил себе этого вполне; потом расскажу.

В этот момент в дверь постучали.

— Должно быть, это Рауль, — сказал Генрих. — Войдите!

Но это был не Рауль, а тот самый юный приказчик, который утром проводил их к дому красотки-еврейки. При виде его Генрих почувствовал сильное сердцебиение.

Приказчик низко поклонился, подал принцу письмо, поклонился еще раз и ушел.

— Однако! — сказал Ноэ. — Неужели интрижка вашего высочества окажется такой же удачной, как и моя?

Генрих вскрыл письмо и прочел вслух:

— «Ваше высочество! Человек, который передаст Вам это письмо, предан мне душой и телом, я же настолько рассчитываю на Вашу порядочность, что верю, что это письмо будет сожжено сейчас же после прочтения. Понадобился очень сильный побудительный мотив, чтобы я решилась написать Вам это письмо в такой момент, когда муж может войти ко мне в комнату каждую минуту. Ваше высочество! Графиня де Граммон, поручая Вам письмо ко мне, не знала, какую жалкую жизнь я веду. Мой муж страшно ревнив, несправедлив ко мне, вечно мрачен и резок. Я живу узницей в собственном доме и окружена шпионами, подстерегающими каждый мой шаг. Я даже лишена возможности принимать у себя своих подруг! Вы спасли нас три дня тому назад от опасности худшей, чем смерть. И что же? Когда мы расстались, муж осыпал меня упреками, оскорблениями, ревнивыми подозрениями. Он уже ревновал меня к Вам! Небо было милостиво ко мне и направило Вас ко мне в дом в тот момент, когда мужа не было. Старый Иов постарался описать Вас и Вашего спутника как мог лучше, но муж не узнал Вас по этому описанию. Это еще большое счастье для меня, и я прошу Вас не появляться более на Медвежьей улице — это необходимо для моего спокойствия. Тем не менее мне необходимо сообщить Вам один секрет. Где и как могу я сделать это? Пока еще я не могу сказать Вам этого, но позвольте мне надеяться, что, если я назначу Вам место встречи, будь то днем или ночью, Вы явитесь в указанное место. Остаюсь покорной слугой Вашего высочества!

Сарра».

— Что ты думаешь об этом письме? — спросил принц, окончив чтение.

— Да думаю, что письмо Коризандры уже оказало свое действие.

— Ну вот еще! Неужели ты можешь думать это?

— Я уверен, что Самуил Лорьо вовсе не ревнив, а его жена ловкая особа, которая уже начала потихоньку опутывать наваррского принца тонкой паутиной!

Генрих собирался ответить приятелю что-то очень резкое, но в этот момент в дверь снова постучали.

На этот раз явился Рауль. Юный паж вошел в сопровождении дворцового лакея, несшего большой, тщательно увязанный пакет. Лакей положил свою ношу на стул и удалился по знаку пажа. Тогда паж сказал:

— Одевайтесь, господа! Господин Пибрак ждет вас!

Генрих и Ноэ оделись в мгновение ока, и Рауль, который при первой встрече не без скептицизма окинул взором их грубый провинциальный наряд, теперь должен был согласиться в душе, что знакомые господина Пибрака умеют справляться со всеми тонкостями модного платья и что придворный туалет во всей роскоши шелка, бархата и дорогих кружев далеко не чужд им.

Когда они были готовы, паж сказал:

— Пожалуйте, господа, у меня здесь экипаж.

Они уселись. Рауль громко скомандовал: «В Лувр!» — и это произвело громадное впечатление на хозяина гостиницы, присутствовавшего при отбытии своих постояльцев. Через четверть часа они остановились у ворот королевского дворца.

XII

Проводив Генриха и Ноэ до выхода из потерны, Пибрак вернулся к себе и потом прошел в королевский кабинет.

Карл IX сидел с ногами в кресле, погруженный в чтение трактата о дрессировке ловчих птиц. Услышав шум шагов Пибрака, он поднял голову и сказал:

— А, это вы, мой капитан?

— Это я, ваше величество! — ответил Пибрак с низким поклоном. — Но ваше величество, кажется, заняты, так я спешу удалиться…

— Наоборот, останься, Пибрак! — сказал король. — Нет ли у тебя чего-нибудь новенького?

Карл IX принадлежал к числу тех государей, которые изнывают от скуки и вечно жаждут хоть какого-нибудь развлечения. Поэтому он решительно ко всем обращался с этим вопросом, и положительный ответ приводил его в восторг.

— Пожалуй, есть, ваше величество! — ответил Пибрак.

При этом ответе лицо короля сразу просветлело, и его взгляд засверкал любопытством.

— Ну? Да неужели? — крикнул он, радостно потирая руки. — Присаживайся сюда, дружище Пибрак, и рассказывай!

Пибрак уселся на табурет, указанный ему королем. Таинственная улыбка на его лице еще более разожгла любопытство короля.

— Насколько я знаю, — сказал Пибрак, — ваше величество не очень-то любит Рене?

— Клянусь Богом, — воскликнул король, — Рене — самый отъявленный негодяй, какого только можно представить себе! Я уже давно вздернул бы его на виселицу, если бы он не состоял под покровительством королевы-матери, ну а она так дорожит им, что, повесь я его, она была бы способна поджечь Лувр! Ты хотел рассказать мне что-нибудь о нем, Пибрак? Да? Черт возьми, уж не умер ли проклятый итальянец? Вот было бы славно! Я избавился бы от него и сам был бы тут ни при чем!

— Умереть-то он не умер, ваше величество, но с ним случилось довольно неприятное приключение!

— Ба! А что именно?

— Ему дали порядочную взбучку.

— Кто же именно? Какие-нибудь уличные безобразники?

— Нет, ваше величество, это было в провинциальной гостинице. Парфюмер хотел похитить красивую женщину, а два проезжих провинциальных дворянина избили Рене и заперли его в погреб. Как он выбрался оттуда, я не знаю; знаю только, что сегодня он вернулся в самом отвратительном настроении!

— Однако, — сказал король, принимаясь громко хохотать, — эти господа отличаются незаурядной храбростью!

— Они гасконцы, ваше величество!

— И я с удовольствием посмотрел бы на них, — продолжал король.

— Господи, а я-то хотел просить ваше величество разрешения представить их вам. Одного из них зовут де Ноэ, другого — сир де Коарасс. Последний — очень красивый парень и, вероятно, явился результатом супружеской неверности покойного короля Антуана Бурбонского. Между прочим, сир де Коарасс — отличный игрок в ломбр…

— Черт возьми! — воскликнул король. — Да ведь все окружающие меня прямо-таки сапожники в этой игре! Даже сам принц Конде ни черта не понимает в ломбре, и, кроме тебя и меня, нет настоящих игроков! Непременно приведи ко мне этих гасконцев; сегодня же приведи, а то весь этот бальный шум только утомляет меня!

— О, в таком случае я могу обещать вашему величеству интересную партию! К тому же ваше величество получит возможность доставить проклятому Рене несколько весьма неприятных минут!

— Это каким же образом?

— А вот как! Ведь ваше величество имеет привычку очень поздно показываться на балу. Вы занимаетесь своей игрой, в полночь двери кабинета распахиваются, и приглашенные могут видеть ваше величество за карточным столом… Ну-с, если Рене увидит, что за столом вашего величества сидят те самые дворяне, которых он хотел бы растерзать на клочки, то…

— Понимаю, дружище, понимаю! — весело перебил его король. — Так и будет! Отлично!.. Подать обед! — приказал он камергеру, появившемуся на его звонок. — Не хочешь ли пообедать со мной вместе, Пибрак?

— Ваше величество, вы просто переполняете чашу своих милостей… Но не разрешите ли вы мне удалиться на минуточку?

— Ступай, но приходи поскорее!

Пибрак разыскал Рауля, приказал ему отправиться с платьем к Генриху Наваррскому и Ноэ, а сам поскорее вернулся к королю.

Все шло как по писаному, и это еще более утончило обычное остроумие Пибрака. Он всегда был великолепным рассказчиком, обладавшим весьма большим запасом всевозможных историй, а теперь просто превзошел сам себя. Король непрерывно смеялся, и не раз даже слезы выступали у него на глазах от сильного смеха.

— Однако что это за шум? — спросил вдруг король.

— Должно быть, прибыл испанский посол, ваше величество! Да вот и музыка!.. Бал начинается…

— Да, да, дружище Пибрак, — сказал король, — моя матушка действует так, как если бы меня вообще не было на свете. Без тебя мне и пообедать-то пришлось бы совершенно одному. Ну да ладно! Пошли мне моих пажей, я оденусь, а как придут твои молодчики, так веди их сюда!

Пибрак ушел к себе и стал ждать молодых людей.

Было одиннадцать часов, когда Рауль провел Генриха и Ноэ боковым ходом в помещение Пибрака.

— Рауль, милочка, — сказал Пибрак пажу, — ты окажешь мне огромную услугу, если повертишься в зале и сейчас же скажешь мне, как только на балу появится Рене. Я буду у короля.

— С удовольствием! — ответил паж, сейчас же удаляясь из комнаты.

Затем Пибрак тщательно оглядел молодых людей с ног до головы и, выразив свое удовольствие видом принца, повел их в кабинет короля. На пороге комнаты стоял часовой-швейцарец. Часовой стукнул два раз о пол концом своей алебарды, на этот шум прибежал камергер, и Пибрак сказал ему:

— Доложите его величеству, что пришел Пибрак с двумя родственниками!

Король сидел в кресле и читал свой трактат о ловчих птицах. Но при появлении молодых людей он отбросил книгу в сторону и с любопытством посмотрел на них. Карл IX питал большую слабость к рослым, красивым, хорошо сложенным людям, и Генрих сразу почувствовал, что понравился королю.

— Добро пожаловать, господа! — сказал Карл IX, легким кивком головы отвечая на придворные реверансы молодых людей. — Однако вы, кажется, порядочные скандалисты, господа! Что это вы наделали?

Генрих поднял удивленный взор на Пибрака, но по ободряющей улыбке капитана понял, что королю уже известна их авантюра с Рене и что Карл IX не сердится на них. Поэтому он смело ответил:

— Флорентинец лишь получил тот урок, которого заслуживал, ваше величество!

— Но этот урок может дорого обойтись вам, господа!

— Ну вот еще! — ответил Генрих, догадавшийся, что хотел сказать этим король. Мы просто не будем покупать у него духи, ваше величество, только и всего!

Король разразился громким смехом, довольный, что его сразу поняли, а затем сказал:

— Присаживайтесь, господа! Здесь я не король. Мы с Пибраком — старые друзья, ну а его друзья — и мои тоже. Как вас зовут? — спросил он, внимательно посмотрев на Генриха.

— Анри де Коарасс, ваше величество!

Король слегка подмигнул Пибраку, как бы желая сказать, что догадка капитана о незаконном происхождении молодого дворянина весьма правдоподобна, а затем сказал:

— Вы прибыли в Париж в поисках счастья?

— Вашему величеству, должно быть, известно, что в наших горах водится много камешков и мало денег, — ответил Генрих.

— Ну, деньги становятся редкими повсюду, — возразил король. — Моя матушка, королева Екатерина, уверяет, что я самый бедный дворянин во Франции.

— О, если бы ваше величество позволили мне разделить вашу бедность! — с тонкой улыбкой сказал Генрих.

— Гасконцы обладают большим запасом остроумия! — сказал король с довольной улыбкой.

— И малым запасом денег! — сказал Пибрак.

— Ну, десяток-другой пистолей у вас, наверное, найдется, — улыбаясь, сказал Карл IX. — Предупреждаю вас, сегодня я собираюсь играть крупно! Эй, кто там есть! Готье! Поставь-ка нам стол и принеси карты!

Когда стол был расставлен, король уселся, достал из кармана кошелек, бросил его на стол и сказал:

— Месье де Коарасс, я избираю вас своим партнером.

— Я безмерно польщен этой честью, ваше величество, — ответил Генрих, усаживаясь справа от короля.

Пибрак сел против короля и пригласил Ноэ занять оставшееся место. Склонившись к уху последнего, Пибрак шепнул:

— Мы должны постараться проиграть во что бы то ни стало! Если король выиграет, он всю ночь будет в великолепном расположении духа и Рене будет усмирен!

— Сними, Пибрак, — сказал король, заранее предвкушая удовольствие от любимой игры.

Пибрак снял, и игра началась.

XIII

Незадолго перед тем, как король уселся в своем кабинете за игру, его сестра Маргарита Валуа заканчивала свой бальный туалет при помощи прелестной камеристки, белокурой, словно мадонна, и остроумной, словно чертенок. Одевая свою госпожу, Нанси (так звали камеристку) непрерывно болтала. Но на этот раз шутки и злые выпады девушки насчет видных придворных персонажей не были в состоянии рассеять грусть юной принцессы. Что же было такое с Маргаритой? Какой неисполненный каприз, какая неприятность могли омрачить ее очаровательное личико? Разве не была она красивейшей из красавиц, разве сам пресыщенный нечестивец Дон Жуан не избрал бы ее своим идеалом? Но напрасно старалась Нанси — ничто не могло вызвать улыбку на лице принцессы, ничто не могло пробудить ее из ее грустной апатии. Наконец смелая камеристка решила произнести имя, которое сразу произвело свое действие.

— Если бы герцог Гиз был здесь, — сказала она, — он нашел бы, что ваше высочество еще красивее, чем всегда.

— Да молчи ты, Нанси! — испуганно шепнула Маргарита.

— Ну вот! — сказала Нанси. — Разве запрещено упоминать имя герцога?

— Да говорю тебе: молчи! — окончательно перепугалась принцесса. — В Лувре и у стен имеются уши!

— Но королева-мать уже на балу, так как посланник приехал, а раз королевы нет, то можно смело говорить о герцоге!

— Герцог уехал, — вздыхая, сказала Маргарита. — Он в Нанси.

— Но оттуда только три дня пути!

— Увы, герцог не вернется…

— Вот еще!

— Да разве ты не знаешь, что в Лувре жизнь герцога не была в безопасности? Однажды, когда герцог уходил от меня, к нему в тайном коридоре подошел какой-то замаскированный незнакомец и прямо сказал ему, что я предназначена в жены Генриху Наваррскому и что наша взаимная любовь с герцогом служит слишком большой помехой, чтобы его, герцога, не устранили с пути. Когда же герцог выразил сомнение, чтобы принц Наваррский был способен на убийство из-за угла, замаскированный незнакомец решительно заявил, что убийцы будут подосланы не принцем Наваррским, а другим человеком; но имя последнего незнакомец отказался назвать, заявив, что «бывают имена, которые приносят несчастье уже тем, что их произносят вслух»! Герцог не хотел уезжать, ему это казалось позорной трусостью, но я до тех пор умоляла его скрыться, пока он не согласился. Я говорила ему, что он слишком дорог мне, что нравы Лувра известны достаточно хорошо и что в предупреждении незнакомца слишком много правдоподобного. Вот герцог и уехал! — Принцесса помолчала и затем продолжала с выражением невыразимой горечи: — И вот у меня душа разрывается от боли, а я должна идти на бал… должна улыбаться, танцевать, казаться счастливой…

— И все из-за этого отвратительного принца Наваррского! — сказала Нанси, топая ножкой.

— Я ненавижу его, еще не зная, — сказала Маргарита.

— Но я не понимаю одного, — продолжала Нанси. — Разве герцог Гиз не богаче и не могущественнее этого наваррского королишки? Так почему же ее величество непременно хочет выдать вас не за него, а за наваррского принца?

— Ты ничего не понимаешь в политике, Нанси, — пробормотала Маргарита. — Именно потому, что герцог Гиз влиятельнее, богаче и могущественнее наваррского короля, именно потому, что я вдобавок люблю первого, меня хотят выдать замуж за второго. Король дрожит при одной мысли, что Валуа останутся бездетными, что они умрут насильственной смертью. И если, как думает король, моей рукой герцога Гиза приблизят к трону еще на шаг, то он способен отравить всех Валуа, чтобы занять трон самому. Наваррский принц по родственным связям ближе к трону, но его считают слишком ничтожным и безобидным. К тому же…

Маргарите пришлось прекратить свои разъяснения, так как в дверь постучали. Это был Рене, но уже не в таком несчастном виде, как несколько часов тому назад. Теперь он был одет в богатый костюм важного барина.

— Ваше высочество! — сказал он. — Ее величество королева Екатерина послала меня просить ваше высочество пожаловать на бал, где появление вашего высочества ожидается с живейшим нетерпением. Ведь уже одиннадцать часов!

— Поторопись, Нанси! — сказала принцесса.

— Готово! — ответила камеристка, втыкая последние золотые шпильки в красивую прическу принцессы.

— Ну-с, Рене, — сказала принцесса, натягивая перчатки, — ваша злоба улеглась?

— Немного, ваше высочество.

— И эти дворяне…

— Будут повешены, как только я найду их!

Принцесса была уже совершенно готова.

— Вы разодеты, словно принц, Рене, — сказал она. — У вас вид настоящего дворянина, — со злой насмешкой продолжала она, подчеркивая слово «настоящего». — Я хочу оказать вам честь: я принимаю вашу руку для следования в бальный зал. Что же мой платок, Нанси?

Нанси принесла расшитый кружевной платок. Принцесса взглянула на вышитый в углу его герб и вздрогнула.

— Ваше высочество, — сказал Рене, — вам было бы лучше не брать этого платка. На нем герб Лотарингского дома, а королева-мать относится очень враждебно к нему с тех пор, как герцог Гиз скрылся, не откланявшись ей. Королева и без того сумрачна, так что…

Маргарита надменно окинула парфюмера с ног до головы.

— Герцог Гиз дал мне этот платок, и я очень дорожу им!

Тон, которым были сказаны эти слова, был таков, что Рене оставалось только замолчать. Маргарита положила свою руку на запястье Рене, и выскочка Флорентинец вошел в бальные залы, ведя за руку французскую принцессу крови.

Испанский посол, человек уже немолодой, но истинный рыцарь, сейчас же подошел к Маргарите, презрительно посмотрел на Рене и предложил принцессе руку. Рене отправился на поиски королевы-матери. В этот момент он встретился с пытливым взглядом пажа Рауля, и последний сейчас же скрылся из зала.

Придворные с нетерпением ожидали появления короля, но Карл IX медлил. Уже не раз королева-мать спрашивала:

— Почему король не показывается?

— Король обедал с господином Пибраком, а теперь играет в ломбр, — ответили ей.

— Но ведь в эту игру нельзя играть вдвоем? Кто же еще играет с ними?

— Два дворянина, которых привел месье Пибрак.

— Их имена?

— Не знаю!

— Этот гасконец, — пробормотала королева, когда ей в десятый раз дали тот же ответ, — этот Пибрак пользуется у короля большими привилегиями. По счастью, он не опасен, так как не мешается в политику!

Наконец прозвучали три удара алебарды, которыми обычно извещали о появлении короля. Двери кабинета раскрылись, и присутствующие, сейчас же устремившие свои взоры к этому кабинету, увидали, что король сидит за карточным столом.

— Поди же посмотри, Рене, кто эти господа, с которыми играет король! — сказала королева-мать своему фавориту.

Флорентинец подошел к карточному столу и остановился в полном недоумении, узнав партнера короля, которому Карл как раз говорил в это время:

— Мы выиграли, господин де Коарасс! Вы играете восхитительно, и я желаю иметь вас постоянным партнером.

Генрих поднял голову, увидал бледное, угрожающее лицо Рене и с улыбкой поклонился ему.

— Ба! — насмешливо сказал король. — Да ты знаком с этими господами, Рене?

Рене поклонился и пробормотал что-то непонятное. По улыбке короля он понял, что Карл IX уже знал все случившееся с ним и радовался этому случившемуся. Рене перевел взгляд на Пибрака, но тот сидел с таким невинным видом, что парфюмер подумал: «Болван Пибрак ровно ничего не знает! — Затем он прибавил: — Так вот как, господа? Вы укрылись под защиту короля? Думаете ускользнуть от моей мести? Напрасно! Я подожду… я буду терпелив и все-таки погублю вас!»

Тем временем король встал, сделал три шага вперед и принял приветствие испанского посла, который как раз подводил принцессу Маргариту к ее месту после танца.

— Здравствуй, Марго, — сказал король, — как поживаешь?

— Благодарю вас, ваше величество, очень хорошо.

— Ты все еще по-прежнему любишь танцевать?

— О да, ваше величество!

— В таком случае потанцуй с мессиром Анри де Коарассом. Это гасконский дворянин; я очень люблю его и представляю тебе… Подойдите, господин де Коарасс!

Генрих подошел и поклонился Маргарите.

При взгляде на него принцесса испытала какое-то странное ощущение: она сразу поняла, что этот человек должен сыграть большую роль в ее жизни.

— Я обещала следующий танец господину де Парадальяну, — сказала она Генриху, — а потом настанет ваш черед. Тогда подойдите ко мне!

Рене между тем отошел к королеве Екатерине.

— Ну-с, — сказала она, — кто эти господа?

— Это гасконцы, родственники Пибрака, — ответил Флорентинец. — Одного из них, который сидел по правую руку короля, зовут Коарасс, а другого Ноэ.

— Какое странное имя «Коарасс»! — сказала королева. — Ну а фамилию Ноэ я хорошо знаю: это старинный дворянский род в Беарне. Поди же поговори с ними; надо узнать, зачем они приехали в Париж.

Рене направился к Генриху. Заметив это, последний пошел к нему навстречу. Флорентинец с лицемерной улыбкой приветствовал его и спросил:

— Наверное, вы не ожидали встретить меня во дворце, господин де Коарасс?

— Признаться, не ожидал, — ответил принц. — Я думал, что вы все еще сидите в погребе, и был бы очень рад узнать, как это вам удалось скрыться оттуда!

— О, это случилось совсем просто, — ответил Рене. — Несчастный трактирщик, связавший меня из страха перед вашей аркебузой, подождал, пока вы скроетесь, и сейчас же бросился в погреб, чтобы освободить меня и на коленях вымолить себе прощение!

— Ручаюсь, что вы простили ему! — насмешливо сказал принц.

— Конечно простил, — ответил Рене. — Разве он действовал по своей воле?

— Ну а меня вы тоже готовы простить?

— Разве нуждается в моем прощении человек, который так хорош с королем! — возразил Рене.

— О, признаюсь, для меня дружба короля очень ценна, — ответил принц, — но… но, когда имеешь врагом такого человека, как вы, мессир Рене, вернее всего искать средств защиты в самом себе, и это средство найдено мною!

— Ей-богу, дорогой сир де Коарасс, — насмешливо сказал парфюмер, — мне было бы интересно узнать это средство!

— А вот пойдемте в ту амбразурку, — ответил Генрих, — там мы можем поговорить без помехи! Вы всё еще советуетесь со звездами? — спросил он, когда они укрылись в назначенном месте. — Вас удивляет мой вопрос? Но дело-то в том, что я ехал специально в Париж, чтобы поговорить с вами о некромантии, и вдруг это несчастное приключение поставило нас во враждебную позицию друг к другу. Я много занимался оккультными науками!

— Вы шутите, — сказал Флорентинец.

— Да вовсе нет. Я готов даже дать вам доказательство своих знаний в этой области. Вы не единственный кудесник во Франции, мессир Рене, я тоже кое-что смыслю в этом! Ведь я родился у подножия Пиренейских гор и был воспитан старым испанским пастухом, и он-то посвятил меня в тайны чтения будущего. Да вот дайте мне свою руку, и я прочту всю вашу жизнь как по книге.

— Пожалуйста! — сказал Рене, протягивая правую руку.

Генрих взял эту руку, подумал некоторое время и сказал с видом непоколебимой уверенности:

— Вы боитесь смерти!

— Ну, смерти более или менее боятся все, — ответил парфюмер, вздрогнув против воли.

— Да, но вас этот страх грызет и сжигает, потому что женщина предсказала вам, что вы погибнете из-за другой женщины.

Рене отскочил на шаг, с недоумением посмотрел на принца и спросил:

— Откуда вы знаете это?

— Еще несколько минут тому назад я не знал этого, — ответил принц, снова взяв Рене за руку и принимаясь разглядывать ее с самым важным видом, — но ваша рука посвятила меня в тайны вашего прошлого. И будущее тоже отражено на ней. Предсказание готово сбыться. Впрочем, цыганки редко ошибаются, а это предсказание было сделано вам лет тридцать тому назад в одном из городов Италии цыганкой.

— Кто же та женщина, из-за которой я должен буду погибнуть? — спросил Рене.

— Это ваша дочь!

Рене был окончательно смущен. Ни одному человеку на свете не доверял он до сих пор этой тайны, и даже Паола узнала ее какой-нибудь час тому назад. Откуда же мог узнать все этот чужеземец?

А Генрих продолжал:

— Да, предсказание совершенно верно, но вот эта поперечная линия говорит мне, что существует мужчина, влияние которого может парализовать зловещее влияние женщины.

— Кто же этот мужчина?

Генрих еще ниже склонился к руке парфюмера и сказал с видом крайнего изумления:

— Вот странное дело! Представьте себе, этот человек — я!

XIV

Рене Флорентинец был суеверен, как и большинство его современников. В ту эпоху изучение тайных наук было особенно в ходу, и безвестному человеку было легче всего пробраться в люди именно этим путем. Сам Рене не отличался познаниями в магии и оккультизме. Сначала он прикидывался кудесником только потому, что это было выгодно, но в конце концов он и сам поверил своему гаданию. Но именно в силу малой осведомленности в тайных науках он был способен проникнуться священным трепетом перед человеком, который, подобно принцу Генриху, так разительно отдергивал завесы судьбы.

— Ну-с, — сказал принц, любуясь впечатлением, которое, видимо, произвело его гадание на парфюмера, — разве я сказал вам не чистую правду?

— В том, что касается моего прошлого, да, но что касается будущего, то… я не знаю…

— Ну, уж это ваше дело, — продолжал Генрих, — во всяком случае, меня это мало беспокоит. Если я способен парализовать зловещее влияние женщины на вашу судьбу, то мое влияние действительно только до той поры, пока я жив. А это наводит меня на некоторые размышления. Я видел взгляд, который вы бросили на меня, увидев меня играющим с королем, и понял, что вы мой смертельный враг, поклявшийся добиться моей гибели… Да ну же, признайтесь, что это так! Будьте откровенны хоть раз в жизни!

— Что же, не скрою: я ненавижу вас, — ответил Флорентинец. — Я ненавижу вас за то, что вы унизили меня, и я поклялся рано или поздно отомстить за себя.

— Это ваше право, — беззаботно ответил принц. — Только меня-то ваши мстительные планы мало трогают, потому что я не умру неотмщенным: ведь ваша смерть последует сейчас же вслед за моей. Ну а что она будет много трагичнее и ужаснее моей, это уже само собой разумеется. Однако оркестр приступает к новому танцу! Я вынужден покинуть вас, так как должен танцевать с принцессой Маргаритой.

Принц кивнул головой парфюмеру и с поклоном подошел к принцессе. Маргарита встала, подала ему руку, и они вступили в число танцующих пар. Танцевали они оба просто на удивление, и мало-помалу танцующие останавливались, чтобы полюбоваться красивой парочкой, так что вскоре Генрих и Маргарита оказались единственными танцорами.

Танцуя, они обменялись нижеследующими фразами.

— Давно ли вы в Париже, месье? — спросила принцесса.

— Со вчерашнего дня, ваше высочество.

— А надолго ли?

— Я приехал искать счастья, ваше высочество!

— Но, кажется, вы начали очень удачно!

— До такой степени удачно, принцесса, что по временам сомневаюсь, не сплю ли я!

— Ну, иногда и сны осуществляются…

— Но бывают и неосуществимые! — ответил Генрих, бросая на Маргариту нежный взгляд, досказавший остальное.

«Однако этот гасконец смел! — подумала она. — Но он прелестен…»

Танец кончился. Генрих медленно вел принцессу к ее месту. Она сказала:

— Я очень люблю ваших земляков, месье!

— Вы слишком добры, принцесса!

— У них мало денег, зато много ума и находчивости!

— Ресурсы не из важных, принцесса!

— Для трактирщиков — может быть, но для государей…

— Однако не находите ли вы, что здесь очень жарко? Пойдемте в кабинет короля, там меньше народа и мы можем поговорить.

Под градом завистливых взглядов придворных, находивших, что для мелкого дворянина слишком непростительное счастье стать с первой минуты фаворитом короля и кавалером принцессы, Генрих проводил свою даму в кабинет.

Маргарита усадила его там подле себя и сказала:

— Простите меня, господин де Коарасс, но я любопытна, как простая мещанка. Мне хотелось бы узнать от вас кое-что.

— Я весь к услугам вашего высочества, — ответил Генрих.

— Ведь вы, кажется, беарнец? Откуда именно? Из По? О, в таком случае вы можете дать мне ценные сведения. Ведь вы, вероятно, слышали, что поднят вопрос о моем замужестве с принцем Наваррским?

По удивлению, отразившемуся на лице принца, можно было подумать, что он в первый раз услыхал об этом. Он посмотрел на Маргариту с такой смелостью, которая ей далеко не понравилась, и сказал:

— Неужели моя бедная родина достойна счастья иметь такую юную, прекрасную королеву?

— Вы просто льстец, господин де Коарасс, — улыбаясь, ответила принцесса.

— О нет! Я просто не умею держать язык на привязи, когда мое сердце потрясено! — ответил Генрих.

Нет женщины, которая способна оставаться равнодушной к восхищению, вызываемому ею. Маргарита не была исключением.

— Господин де Коарасс, — сказала она, чувствуя, что смелый гасконец окончательно завоевывает ее симпатии, — я хотела бы иметь от вас сведения о неракском дворе.

— Там очень скучают, принцесса!

— Ну что же, это совсем как в Лувре! А принц?

— Мне очень неприятно говорить это, но не могу скрыть от вашего высочества, что принц Генрих просто неотесанный мужлан!

— Неужели предчувствие не обмануло меня? — вздрогнув, сказала Маргарита.

— Он проводит все свое время на охоте, в обществе людей низкого звания, с погонщиками и пастухами.

— А как он обыкновенно одевается?

— Да так же, как мелкий дворянин из горного захолустья. Обыкновенно на нем надеты камзол грубого сукна и смазные сапоги.

— Какой ужас! — воскликнула Маргарита.

— Белье на нем всегда мятое и поношенное, борода нечесаная, всклокоченная…

— Умен ли он?

— В уме ему нельзя отказать, но это грубый, мужицкий ум!

— Бывали ли у него интрижки?

— Самого низкого разбора: с камеристками, служанками, женами пастухов…

— Но мне рассказывали что-то о графине де Граммон!

— О, принцесса, это просто смехотворная история. Если угодно, я расскажу вам ее!

Принц хотел уже приступить к рассказу, но в этот момент Маргарита увидела, что королева Екатерина подходит к дверям кабинета, и с оттенком испуга сказала:

— Мать! Оставим историю графини де Граммон до более удобного времени, а теперь я должна покинуть вас — мать в дурном расположении духа…

Маргарита встала и пошла навстречу матери. Но по дороге она обернулась и бросила Генриху такой взгляд, который заставил усиленно забиться его сердце.

«Однако! — подумал принц. — Уж не завоевал ли я сердца принцессы своими рассказами о себе самом? Вот было бы забавным обманывать с женщиной самого себя!»

Когда принцесса отошла от принца, Ноэ поспешил подойти к Генриху и спросил:

— Ну, как дела?

— Я нарисовал принцессе портрет ее будущего супруга. Портрет вышел настолько удачным, что если она и прежде была в душе против этого брака, то теперь пришла в полное отчаяние и совершенно безутешна!

— Вы просто смеетесь надо мной, Анри! — сказал Ноэ.

— Да нисколько! Вот послушай! — И Генрих передал приятелю весь свой разговор с Маргаритой.

— Это очень рискованная проделка, Анри! — сказал тот.

— Вот еще!

— Ну подумайте сами: теперь принцесса пустит в ход все усилия, чтобы избавиться от предстоящего брака!

— У меня, видишь ли, явилась смешная мысль: мне хочется обмануть принца Наваррского!

— Ничего не понимаю! — сказал Ноэ.

— А это так просто! Принц Наваррский в Нераке, сир де Коарасс в Париже. У сира де Коарасса удачная внешность, которая произвела отличное впечатление на принцессу, тем более что гасконец попал в счастливый момент: герцог Гиз уехал, и принцесса ищет развлечений. Сир де Коарасс начинает ухаживать за принцессой и, для того чтобы быть ей приятным, изо всех сил злословит о ее будущем супруге!

— Оригинальная тактика!

— И она произведет свое действие!

— Значит, вы, ваше высочество, хотите во что бы то ни стало влюбить в себя принцессу Маргариту?

— Разумеется!

— Ну а… Сарра?

— О, не беспокойся, дружок! — смеясь, ответил Генрих. — Сын моего отца такой человек, что сумеет одновременно вести интрижки на два фронта! Однако уже четыре часа! Не отправиться ли нам спать?

— Вполне согласен! Кстати, что сказал вам Рене?

— Об этом потом! Ба, да вот он и сам! Что скажете, мессир Рене? — обратился он к парфюмеру, который шел к нему с самой предупредительной улыбкой. — Не хотите ли, чтобы я опять погадал вам?

— Если позволите, да! Мне хотелось бы знать, сколько времени я проживу еще, если все же решусь избавиться от вас?

— В будущем написано, что я умру на неделю раньше вас, — ответил принц, серьезно разглядывая руку парфюмера. — Мне двадцать лет, я обладаю крепким здоровьем, и если не случится ничего особенного, то я могу прожить до глубокой старости. Покойной ночи!

У выходных дверей он встретил Рауля, который остановил их.

— Мы идем спать, покойной ночи, месье Рауль! — сказал Ноэ.

— Простите, — ответил паж, — у меня имеется поручение к господину де Коарассу!

— Вот как? — удивленно спросил Генрих. — В чем же дело?

— Вас желает видеть мадемуазель Нанси!

— А кто эта мадемуазель Нанси?

— Очень хорошенькая девушка! — с глубоким вздохом сказал паж.

— А кроме того?

— Камеристка принцессы Маргариты.

Принц вздрогнул и быстро обернулся назад, окидывая взглядом зал: принцессы уже там не было!

— Ну что же, — сказал он, — где же эта мадемуазель Нанси?

— Идите за мной, — сказал паж и повел молодых людей не по большой лестнице, а по коридору налево.

Шагах в тридцати они встретили Нанси, закутавшуюся в плащ.

— Вы господин де Коарасс? — спросила она принца.

— Черт возьми, хорошенькая девушка! — пробормотал Генрих достаточно громко, чтобы камеристка могла слышать.

— Месье, — сказала Нанси, — каждый сам знает, чего он стоит, и комплиментов никто не ищет. Это вы господин де Коарасс?

— Я, прелестное дитя!

— Ну так отойдем в сторону, так как я должна передать вам два слова.

Генрих поклоном выразил согласие.

Нанси взяла его под руку и отвела на несколько шагов в сторону, после чего сказала:

— Принцесса Маргарита поручила мне напомнить вам, что вы еще должны рассказать ей историю Генриха Наваррского и графини де Граммон!

— Я готов хоть сейчас рассказать эту историю, — ответил Генрих. — Но где я могу встретиться с ее высочеством?

— Однако! — сказала Нанси, покатываясь со смеху. — Вы сильно торопитесь, мой красавчик! Это будет не сегодня, а завтра. Около девяти часов вечера гуляйте по набережной и ждите. А пока покойной ночи! — И Нанси удалилась.

Рауль и Ноэ подошли теперь к Генриху. Паж сказал:

— Мне тоже нужно сказать вам два слова по секрету!

— Ба! А от кого, милочка?

— От самого себя!

— Отлично! — ответил принц, заметивший, что голос пажа слегка дрожит. — Возьмите меня под руку, дружок, и проводите немного!

Рауль взял Генриха под руку, Ноэ пошел сзади них. Когда они вышли через потерну на берег Сены, Рауль сказал:

— Господин де Коарасс, вы нашли Нанси хорошенькой?

— Очаровательной!

Рауль протяжно вздохнул.

— Ах, понимаю, что вы хотите сказать мне! Вы любите Нанси и…

— Да, я ревную ее к вам! — откровенно произнес паж.

— Не ревнуйте! — сказал принц. — Раз я знаю, что вы любите ее, я уже не буду любить ее!

— О, спасибо, месье! — радостно воскликнул паж.

— Ну а теперь поговорим, — продолжал Генрих. — Вы любите Нанси; но любит ли она вас?

— Не знаю, — грустно ответил паж. — Бывают дни, когда мне кажется, что да, и бывают такие, когда я совершенно отчаиваюсь!

— Я видел ее всего несколько секунд, но уже составил себе ясное представление об этой юной особе, друг мой: Нанси — кокетка, она любит посмеяться, но у нее, должно быть, золотое сердце!

— И… вы… думаете…

— Вот что, милый Рауль: вы прелестный парень, но не знаете женщин! Имеете вы ко мне доверие? Да? Ну так я услужу вам, и не пройдет и двух недель, как я вам скажу в точности, любит ли вас Нанси или нет.

— Благодарю вас, господин де Коарасс! — сказал обрадованный паж, прощаясь с Генрихом.

Затем он повернул обратно, а Генрих взял под руку Ноэ и отправился с ним дальше.

Проходя мимо лавочек, окружавших Лувр, они увидали, что одна из дверей открыта и оттуда виднеется свет. На пороге стоял какой-то мужчина, чистивший свой камзол.

— Гляди-ка! — сказал принц. — Да это наш земляк Маликан открывает свой кабачок, а мы только собираемся ложиться спать! Покойной ночи, Маликан!

Беарнец узнал их и радостно воскликнул:

— Само небо посылает вас! Войдите скорее ко мне, я должен сообщить вам нечто важное!

Принц и Ноэ согласились.

Он впустил молодых людей в зал, который в этот ранний час был еще совершенно пуст, тщательно запер дверь и сказал:

— Только недавно еще я говорил о герцоге Гизе, а теперь у меня есть кое-что новенькое. Ночью прибыл всадник от герцога и сказал мне: «Спрячь меня, потому что в Лувре меня знают. Но постарайся передать сегодня вечером или завтра утром эту записку девице Нанси, камеристке принцессы Маргариты».

— Ну и что ты сделал с запиской?

— А вот она! — ответил Маликан, доставая из кармана записку и подавая ее принцу.

— Черт возьми! Она запечатана! — сказал Генрих.

— Так что же из этого? — отозвался Ноэ. — Раз принцесса Маргарита должна стать вашей супругой, то вы имеете право знать, что ей пишут!

— Пожалуй, ты прав! — ответил Генрих и без дальних размышлений вскрыл записку.

XV

Письмо, которое привез посланный от герцога Гиза, было без подписи и заключало только нижеследующее:

«Земляк девицы Нанси спешит уведомить ее, что он не перестает думать о ней и постарается повидаться с нею в ближайшие дни».

Генрих перечел письмо вдоль и поперек и сказал:

— Тут имеется какой-то тайный смысл. Но какой?

Ноэ подошел и тоже взглянул на письмо. Случайно оно оказалось как раз перед пламенем свечки, и Ноэ заметил, что между написанными строками слабо виднеются какие-то черточки.

— Эге! — сказал он. — Так вот в чем дело!

С этим словами он взял письмо из рук принца и поднес его к камину, в котором горел яркий огонь.

— Что ты делаешь? — крикнул принц.

— Не беспокойтесь, я не сожгу письма! — ответил Ноэ. — Я только проверяю свои подозрения!

Он стал нагревать письмо на пламени камина, и вскоре прежние строки стали бледнеть и пропадать, а вместо них между прежними строками проступили новые.

— Что это? — с удивлением спросил принц.

— Это доказательство, что герцог пользуется симпатическими чернилами, только и всего! — ответил Ноэ. — Вот, пожалуйте, Анри, читайте теперь!

Генри снова взял записку в руки и прочел:

«Дорогая моя! Вы потребовали моего отъезда, и я уехал. Но жизнь вдали от Вас кажется мне невыносимой долее: я испытываю адские муки… Одно только слово от Вас, и я вернусь в Париж. На коленях молю, чтобы Вы сказали это слово! Я жду его и надеюсь.

Генрих».

— Ну что же, — сказал принц, — раз герцога Гиза зовут тоже Генрихом, то принцессе будет очень легко привыкнуть ко мне. Она даже не заметит перемены! — Он хотел бросить письмо в огонь, но вместо этого сложил его и спрятал в карман, а затем обратился к Маликану: — Как ты собирался передать это письмо?

— Это было бы нетрудно: я посылаю иногда провизию и вино в кордегардию швейцарцев, а там часто вертится молодой паж Рауль, который в большой дружбе с Нанси… Но что мне сказать, когда посланный проснется?

— Тебе нечего ждать, пока он проснется. Ты пойдешь и сам разбудишь его, сказав: «Записка отправлена по адресу. Велено передать земляку девицы Нанси, что его ждут не ранее как через десять дней. Дело идет о чьей-то жизни, так что он, посланный, должен сейчас же уехать!»

Маликан поднялся наверх и вскоре спустился обратно.

— Сделано! — сказал он. — Он сейчас едет.

— До свидания, Маликан, — сказал принц, пожимая руку беарнцу, — спасибо тебе! — И он ушел с Ноэ домой.

Было уже совершенно светло, когда они подходили к своей гостинице. У дверей на скамейке сидел человек, вид которого заставил принца удивленно остановиться. Ведь в последние двадцать четыре часа он уже в третий раз встречал Вильгельма Верконсина, приказчика ювелира Лорьо!

— Что вы делаете здесь? — спросил он.

— Поджидаю вас, сударь.

— Так! Вы опять с письмом?

— Нет, сударь, я пришел просить вас последовать за мной!

— Куда?

— Этого я не могу сказать вам, сударь!

— Гм! — буркнул принц. — Что-то уж слишком таинственно!.. Ну да что поделаешь! Подожди меня, Ноэ, я, вероятно, скоро буду обратно! Идем, милый мой! — обратился он к Вильгельму.

Ноэ не раздеваясь бросился на постель и проспал до полудня. Когда он проснулся, принца все еще не было. Ноэ приказал подать себе поесть, но беспокойство лишало его аппетита.

Шло время, а Генриха все еще не было. Беспокойство Ноэ все возрастало. Вот уж и вечер наступил.

Легкий стук в дверь вывел Ноэ из его тревожной задумчивости.

— Войдите! — крикнул он.

Это опять-таки был Вильгельм Верконсин; он с самым беззаботным видом достал из кармана письмо и подал его Ноэ. В письме было написано:

«Не беспокойся обо мне, дорогой друг, я должен быть узником вплоть до наступления ночи, а так как у меня есть еще дело в Лувре, то не знаю, когда мы с тобой увидимся. Поэтому можешь располагать собой, как хочешь.

Генрих».

— Узник? — удивленно спросил Ноэ. — Не можешь ли ты объяснить мне, как это случилось? Да ты не бойся, — прибавил он, заметив смущение приказчика, — у меня с ним нет никаких секретов друг от друга! Вот присаживайся и рассказывай!

— Подробности я все-таки не могу вам рассказать, — ответил Вильгельм, усаживаясь. — Скажу только следующее: дом моего хозяина имеет два выхода. С одним вы уже знакомы — это явный выход. Но есть еще тайный, который ведет в лавку суконщика. Всем известно, что Лорьо богаче самого короля. Но известно также, что суконщик беднее церковной мыши. А на самом деле этот суконщик просто агент Лорьо. В тюках с сукном, которые прибывают в лавку или отправляются из нее, зашиты золотые слитки и драгоценные камни. Таким образом, у себя в доме Лорьо не держит драгоценностей больше чем на пару тысяч экю, но никто не может догадаться, где именно скрыты все его богатства…

— Но я спрашивал не о богатствах Лорьо, до которых мне нет никакого дела, а о том, каким образом мой друг стал узником?

— А вот как. Суконщик не живет в этом доме, а является открывать свою лавку в семь часов утра. Я отвел вашего друга через лавку в то время, когда суконщика еще не было там, а теперь…

— Теперь приходится ждать, когда он уйдет к себе домой?

— Вот-вот!

— Понимаю! Ну а все-таки где же мой друг?

— Ну уж этого, простите, я вам сказать не могу!

«Ну что же, — подумал Ноэ, когда Верконсин ушел, отвесив глубокий поклон, — Анри сам расскажет мне детали своего приключения. А теперь, раз беспокоиться нечего, можно пообедать да и заняться собственными любовными делишками!»

Ноэ пообедал с аппетитом и отправился к мосту Святого Михаила.

Было так темно, что в трех шагах ничего нельзя было разглядеть. Ноэ воспользовался этой темнотой для того, чтобы пройти мимо лавочки Рене и заглянуть туда. В магазине не было ни Рене, ни Паолы. Зато Ноэ заметил Годольфина, который готовил себе постель. Заглянув сбоку, он убедился, что окно комнаты Паолы освещено.

— Она ждет меня! Поторопимся! — сказал он и торопливо сбежал к реке, где на причале стояли лодки.

Воспользовавшись одной из них, Ноэ подъехал к тому пролету, который, как он высчитал еще накануне, приходился как раз под окном Паолы. Он тщательно привязал лодку и пополз по балке к тому месту, где, по его расчетам, должна была приходиться веревка. Действительно, она была там. Ноэ достал из кармана тоненькую шелковую лестницу и дернул за веревку. Сейчас же лестница с веревкой стала подниматься вверх. Ноэ выждал несколько минут, а затем, подергав за лестницу и убедившись, что она привязана, стал быстро подниматься.

XVI

Вернемся теперь несколько назад, к Генриху Наваррскому, который рано утром ушел к дому Лорьо с Вильгельмом Верконсином.

Сначала принц думал, что Вильгельм ведет его на Медвежью улицу, но ее они миновали и направились по улице Святого Диониса. Тут Вильгельм остановился перед запертой еще лавочкой торговца сукном, отпер дверь имевшимся при нем ключом, ввел принца в лавочку и снова запер дверь на ключ за собой.

Казалось, вся лавка состояла лишь из одной только комнаты, но Вильгельм подошел к лежавшим в углу трем тюкам сукна, сдвинул их в сторону, и под ними оказался трап; через него-то Верконсин и повел Генриха, предусмотрительно взяв его за руку, так как в проходе была страшная тьма.

Им пришлось идти довольно запутанными ходами, и Генрих не раз задавался вопросом, уж не попал ли он в западню, расставленную ревнивым мужем? Но его страхи были напрасны, и когда они наконец из тьмы вышли к свету, то принц с удивлением заметил, что находится в мастерской Самуила Лорьо.

Теперь Вильгельм рассказал принцу все то, что читатели уже знают из предыдущей главы; только он пояснил еще вдобавок, что о существовании тайного хода должны знать лишь четыре лица: сам Лорьо, старый Иов, суконщик и он, Вильгельм, и что Самуил не догадывается о посвящении в эту тайну также и Сарры. Объясняя все это шепотом и прерывая свои объяснения мольбами быть как можно осторожнее и не шуметь, Вильгельм довел принца до комнаты Сарры, в которой принц видел молодую женщину в первое свое посещение дома Лорьо.

Как и тогда, Сарра сидела на диване, но теперь она не улыбалась, не покраснела при виде Генриха, а грустно сказала, отвечая на его поклон:

— Присядьте, ваше высочество! Только говорите как можно тише, умоляю вас!

Принц сел и взял Сарру за руку, чтобы поцеловать.

Но Сарра сейчас же отдернула руку и продолжала:

— Мое поведение должно показаться вам по крайней мере странным, и я была бы очень смущена своей смелостью, если бы не находила опоры в чистой совести честной женщины. Кроме того, я так одинока, так беззащитна! Однажды вы уже спасли меня от страшного несчастья, и вот я подумала, что, быть может, вы и теперь поможете мне!

— О, разумеется! — горячо отозвался принц.

— Графиня де Граммон и не подозревает, как несчастно сложилась моя жизнь! Она, наверное, говорила вам о моем муже и описала его как лучшего из людей? Да? Ну, так я скажу вам, что Самуил Лорьо подлый убийца!

— Что вы говорите! — удивленно воскликнул принц.

— Правду, только правду, ваше высочество! — ответила красотка-еврейка. — Но я должна рассказать вам всю свою историю, и тогда вы поймете меня!

— Я слушаю вас!

— Самуил Лорьо, — начала рассказывать молодая женщина, — был давнишним слугой сира д'Андуэна, отца Коризандры. Мне было пятнадцать лет, когда я впервые увидела того, кому суждено было стать моим мужем. Он пленился мною, а я, кроме отвращения, ничего не чувствовала к нему. И немудрено: во-первых, Лорьо был немолод, уродлив и страшно жаден, во-вторых, мое сердце было уже отдано всецело конюшему сира. Мы старались держать нашу любовь в страшной тайне, так как по непонятному ослеплению Гонтран (как звали моего милого) боялся, что сир д'Андуэн не отдаст меня за него. Ведь Гонтрану было только восемнадцать лет, а его отец, мелкопоместный, но очень гордый дворянин, отдавая его к д'Андуэну, сказал, что сын останется у него до двадцати лет, когда может получить полную свободу действий. Гонтран боялся, что мой благодетель не возьмет на себя такого важного вопроса, напишет его отцу, а тот наверное откажет сыну в разрешении вступить в брак с такой незначительной особой, как я. Разумеется, мы ошибались. Если бы мы пали в ноги сиру д'Андуэну, он, наверное, благословил бы нас, так как был очень добр и любил меня и Гонтрана. Но, как я уже говорила, мы не решались на признание, а между тем наши отношения зашли слишком далеко, и приблизился час, когда последствия нашего увлечения уже нельзя было бы скрыть… И вот однажды Гонтран ушел на охоту да и не вернулся обратно. Отправились искать его и наконец нашли с размозженной головой. Он по неосторожности упал с отвесного холма на камни — так, по крайней мере, объяснили себе происшедшее. Вы можете представить себе глубину моего отчаяния. Меня ждал позор. Вот в такую-то минуту ко мне и пришел Самуил Лорьо. Он с первых слов сообщил мне, что знает все, что он сам очень любил Гонтрана и потрясен его смертью и хотел бы сделать доброе дело в память ею. Таким добрым делом будет предложение мне руки и имени Лорьо. У него все равно нет ни одной близкой души, а тут у него сразу появится семья, так как мой сын станет его сыном. Слова этого человека показались мне якорем спасения. Конечно, я поспешила согласиться, мой благодетель тоже не отказал в своем согласии, и через полтора месяца я стала женой Самуила Лорьо. Никто не знал о моей ошибке, а когда настало время родов, Лорьо сумел обставить все так хорошо, что ребенок родился в полной тайне. Кроме старого Иова и верного Вильгельма никто даже не был посвящен во все происшедшее! Одно только с первой же минуты рождения ребенка отравило мне счастье материнства. Доктор заявил, будто я слишком слаба для того, чтобы самой кормить ребенка, и муж сказал, что отвезет мальчика к кормилице. Больше я и не видала ребенка, и все попытки добиться от мужа сведений относительно моего мальчика не приводили ни к чему. Однажды ночью — о, никогда не забуду я этих страшных минут! — Самуил вернулся с какого-то банкета совершенно пьяным. Надеясь, что вино развяжет ему язык, я ласково спросила его, где мой ребенок. «…Ваш ребенок? — с бешенством переспросил он. — Вы хотите знать, где ваш ребенок? Ну так это я не могу сказать вам!» «Но почему?» — спросила я. «Потому что не знаю, в аду ли он или в раю…» «Как? Он умер?» — крикнула я. «Да, я убил его, как убил и его отца! — ответил он мне со злобным смехом и продолжал: — Ведь я любил и люблю тебя, Сарра, я поклялся, что ты будешь принадлежать мне».

— Негодяй! — крикнул принц.

Сарра помолчала некоторое время, так как рыдания душили ее, и Генрих не решался обратиться к ней с банальными утешениями, которые раздражают гораздо больше, чем успокаивают.

— Простите меня, принц, что я рассказала вам эту ужасную историю, — сказала наконец еврейка, несколько успокоившись, — однако во все время, в течение которого я связана с этим отвратительным чудовищем, я еще никому, кроме вас, не рассказывала этого. Но вам я верю, верю, что вы — мой друг…

— И буду им всю жизнь! — пылко сказал Генрих. — Приказывайте, я весь к вашим услугам!

— Но я и сама не знаю, что делать! Ведь это чудовище — мой муж и повелитель, я принадлежу ему, хотя бы только по имени, и законы на его стороне… Однако я еще не закончила, принц, и вы должны знать все!

— Я слушаю вас!

— В первый раз вы увидели меня при свете молнии, когда я спасалась от преследования Рене Флорентинца.

— А, так вы знали его?

— Я узнала его имя перед самым приключением, свидетелем которого вы были. Случилось все это так. Муж каждый год два раза ездит в Тюренн с двойной целью: продает ювелирные изделия и собирает доходы с некоторых поместий, данных мне в приданое сиром д'Андуэном. Конечно, я всегда должна ездить с ним, так как Самуил слишком ревнив, чтобы оставить меня в Париже на такое долгое время. Когда мы в последний раз отправлялись в путь, на мосту Святого Михаила случилось маленькое приключение, которое повело к большим последствиям. Надо вам сказать, что муж требовал, чтобы на мне всегда была маска во время этих поездок. Ну вот, моя лошадь испугалась чего-то на мосту и взвилась на дыбы. Пока я справлялась с нею, маска развязалась и упала. Какой-то элегантно одетый мужчина, стоявший на пороге одной из лавочек, подбежал, чтобы подать мне упавшую маску, и заглянул в лицо. «Что за красавица!» — воскликнул он. Муж ничего не слыхал: он ехал впереди, а незначительное приключение заняло слишком мало времени. Я снова надела маску, знаком руки поблагодарила любезного кавалера и отправилась дальше. Через две недели после этого мы выезжали из Тура, чтобы направиться обратно в Париж; в этот момент нам повстречался всадник, въезжавший в город. Это был услужливый кавалер, поднявший мне маску на мосту Святого Михаила. Проезжая мимо меня, он поклонился мне, но так осторожно, что муж ровно ничего не заметил. А часа через два нас догнал какой-то человек, бешено мчавшийся вслед за нами. Он назвался служкой сомюрского епископа и сказал, что епископ, узнав о пребывании в Туре такого искусного ювелира, как Самуил Лорьо, хочет во что бы то ни стало поручить ему исправление утвари домовой церкви епископского дворца; заказ большой, очень выгодный, но нужно, чтобы Самуил Лорьо сам пожаловал в Сомюр. Самуил, не подозревая никакой ловушки, сейчас же согласился и приказал мне ехать со слугой дальше до Блуа, где я должна была остановиться в гостинице «Белый единорог». Он выбрал эту гостиницу потому, что она была за городскими укреплениями и я не рисковала встретить там галантных молодых людей, а этого только и боялся ревнивец.

Я отправилась дальше. Не прошло и получаса, как издали послышался топот копыт быстро мчавшейся лошади. Я оглянулась и увидала все того же услужливого кавалера, которого видела дважды — на мосту Святого Михаила и при выезде из Тура…

Дойдя до этого момента своего рассказа, красавица на минуту остановилась.

XVII

Генрих Наваррский очень заинтересовался рассказом красотки-еврейки и с видимым нетерпением ждал продолжения.

Наконец Сарра заговорила:

— Догнав меня, этот всадник сдержал лошадь, поклонился мне и даже заговорил со мной. «Прекрасная амазонка, — сказал он, — хотя вы и в маске, но я отлично знаю вас. Вы — та самая женщина, у которой упала маска на мосту Святого Михаила и которой я поклонился сегодня при въезде в Тур. Вы поразительно красивы, и с того момента, как я увидел вас, мое бедное сердце не знает покоя!» — «Мессир, — ответила ему я, невольно краснея, — я честная женщина и не привыкла к такому тону!» — «Полно! — ответил он. — Ведь вы еще не знаете, кто я такой! Я очень могущественный человек, и не одна придворная красавица была бы счастлива обратить на себя мое внимание! Но все они обратились для меня в ничто с того момента, как я услыхал, как народ говорил на мосту: „Вот и Самуил Лорьо отправляется с красавицей женой в Тур“; когда же я вслед за этим увидел ваше лицо, обнаженное упавшей маской, я сейчас же решил последовать за вами в Тур!» Пока он говорил все это, я с ужасом заметила, что тьма все сгущается и тяжелые грозовые тучи всползают на небо. Дорога была совершенно пустынна, помощи было трудно ждать… А всадник продолжал: «Но вы не будете так жестоки ко мне, когда узнаете, с кем имеете дело. Меня зовут — Рене Флорентинец, и я твердо решился…» Услыхав это ненавистное для всей Франции имя, я пришла окончательно в ужас, тем более что нахал уже наклонился ко мне и протягивал руку, чтобы обнять меня за талию. Не дав ему договорить, я обернулась к слуге, ехавшему в двух шагах позади нас, и отчаянно крикнула: «Ко мне! Ко мне!» Слуга пришпорил коня и бросился ко мне на подмогу. Тогда Рене обернулся, спокойно нацелился в него из пистолета и спустил курок. Я увидела, как слуга рухнул с лошадью прямо на дорогу. В ужасе я дала шпоры лошади, и она понесла меня вперед полным карьером. Сначала я немного опередила Рене, но его лошадь была свежее моей, которая начала понемногу сдавать. Видя, что мне грозит неминуемая беда, я вспомнила, что в седле у меня имеется заряженный пистолет. Я дождалась вспышки молнии и выстрелила в лошадь Рене. Лошадь упала, увлекая за собой всадника. Тогда я принялась бешено нахлестывать своего коня, и он домчал меня до гостиницы «Белый единорог». Через несколько часов приехал муж. Оказалось, что он был жертвой умышленной мистификации: епископ был уже целый месяц в Анжере и не мог вызывать его к себе. А вскоре пришел и лакей: оказалось, что пуля Рене убила лишь лошадь и бедняга отделался только сильным сотрясением от падения. На другой день мы продолжали наш путь… Остальное вы знаете.

Генрих внимательно выслушал рассказ Сарры и, когда она закончила, с чувством сказал:

— Вы обращаетесь ко мне как к покровителю и заступнику, и я докажу вам, что вы сделали это не напрасно. Клянусь Богом, я вырву вас — вырву даже бегством, если понадобится, — из тирании этого негодяя Лорьо!

— Бежать? — сказала она. — Но куда? Как?

— Не беспокойтесь, — ответил Генрих, — я сумею спрятать вас в таком надежном убежище, где вас никто не найдет.

Только около девяти часов вечера принцу удалось скрыться из дома ювелира. Разумеется, он прямо отправился к набережной около Лувра, где ему предстояло встретиться с Нанси.

Шел мелкий дождь, было очень темно.

«Однако! — думал принц, направляясь к месту свидания. — Как ни велики лучистые глазки прелестной Нанси, они все же не будут в состоянии достаточно осветить ее задорное личико, чтобы я мог узнать его в этой туманной мгле! Э-ге-ге! — продолжал он. — А что это белеет вот там? Ведь это может быть платьем красавицы Нанси!»

Генрих дал женщине, накинувшей плащ поверх светлого платья, поравняться с собой и кашлянул. Женщина прошла мимо, но сейчас же повернула обратно и, вновь поравнявшись с ним, тоже кашлянула. Кашлянул и Генрих. Тогда женщина спросила слегка насмешливым голосом:

— Сколько времени, месье?

— Девять часов, мадемуазель.

— Отлично! Кажется, я узнаю ваш голос!

— Так же, как и я ваш!

— Ведь вы сир де Коарасс?

— А вы — прелестная Нанси?

— Тише! — шепнула Нанси и, взяв принца за руку, повела его, говоря: — Надеюсь, вы умеете ходить в темноте и не носите таких ботфортов, как принц Наваррский, от которых, как говорят, трещат все лестницы и полы в неракском дворце?

— Ну, принц — просто увалень! — с тонкой усмешкой ответил Генрих.

Нанси провела его к потерне. У последней дежурил часовой-швейцарец, но он был, должно быть, предупрежден, так как сделал вид, будто не замечает проходящих.

«Эге! — подумал принц. — Можно подумать, что мой двоюродный братец герцог Гиз частенько хаживал этой дорогой!»

Нанси осторожно вела Генриха полутемными коридорами, пока они не дошли до двери, из которой вырвался сноп света, когда камеристка распахнула ее. Теперь принц очутился в той самой комнате, которую накануне рассматривал через потайное смотровое отверстие Пибрака.

XVIII

В то время как Генрих Наваррский входил в комнату Маргариты Валуа, Ноэ быстро поднимался по шелковой лестнице в комнату Паолы. Мост был высок, лестница тонка и длинна, и это путешествие было небезопасным. Но у Ноэ были твердая рука и храбрость влюбленных, да кроме того, ночь была так темна…

Свет, который он видел прежде из окна Паолы, теперь погас, и Ноэ, поднимая голову, видел только темное отверстие, из которого спускалась его гибкая лестница. Когда же он добрался до конца, две атласные голые руки обняли его и нежно притянули к подоконнику.

«Ба! — подумал он. — Это выходит совсем как у Анри с Коризандрой!»

Сделав этот вывод, он вскарабкался на подоконник и бесшумно соскочил на пол комнаты, в которой царила полная тьма. Но прелестные руки по-прежнему держали его, ароматное дыхание обвевало его лицо, и все тело девушки так плотно прильнуло к нему, что Ноэ казалось, будто он слышит порывистое биение ее сердца. Не говоря ни слова, она увлекла его к оттоманке, стоявшей в конце комнаты, заставила присесть, а сама вернулась к окну, чтобы втянуть лестницу. Сделав это, она подошла к Ноэ и шепнула:

— Ах, боже мой, как я боялась! Я очень крепко привязала лестницу и все же придерживала ее рукой!

— Милая Паола…

— А когда я видела, что вы качаетесь в воздухе, мне показалось вдруг, что лестница лопнет, и у меня закружилась голова.

— Какая вы глупенькая!

Так как в комнате было совершенно темно, то Ноэ обнял и поцеловал девушку. Но Паола мягко вывернулась, встала, тщательно опустила толстую портьеру, драпировавшую дверь в лавочку, и принялась добывать огонь.

— Что вы делаете? — спросил Ноэ.

— Зажигаю лампу.

— Зачем?

— Но… чтобы было видно…

— Дорогая моя! У слов нет цвета! Так к чему огонь?

— Ну хорошо, — сказала Паола, — но вы должны обещать, что будете вести себя хорошо.

— Да я и так…

— И не будете… меня… целовать…

— Но я люблю вас!

— Это ровно ничего не значит.

— Господи! — сказал Ноэ. — А я, наоборот, всегда думал, что это значит очень многое!

— В таком случае я зажгу огонь!

— Не надо! Я буду умником!

— Ну то-то же!

— И все-таки я очень люблю вас!

— Если бы я не верила этому, разве вы были бы здесь?

— Ну а вы?

Паола вздохнула, помолчала и затем сказала:

— Знаете ли вы, что мне уже за двадцать?

— Но этого не может быть! — возразил Ноэ, который отлично знал законы галантного обращения. — Вас обманули, вам не может быть более шестнадцати!

— И не думаете ли вы, льстец, что я должна быть очень несчастной?

— Но отчего же, собственно?

— Да оттого, что отец не хочет выдавать меня замуж!

«Черт возьми! — подумал Ноэ. — Красавица-то, видно, особа серьезная! Ей говорят о любви, а она о браке!»

Между тем Паола продолжала:

— Известно ли вам, что мой отец страшно богат и, если бы он захотел, мог бы дать мне княжеское приданое?

«Вот был бы отличный случай, — подумал Ноэ, — подновить немного позолоту на моем старом гербе! Но, к сожалению, у меня имеются известные предрассудки относительно неравных браков».

— Приданое? — уже громко ответил он. — Полно вам, дорогая! Вы слишком красивы, чтобы вам понадобилось приданое для замужества!

«Он любит меня!» — подумала Паола и спросила вслух:

— Вы в самом деле думаете так?

— Господи, думаю ли я так! — ответил Ноэ. — Но ведь…

Однако судьба помешала его дальнейшим уверениям: в соседней комнате, то есть в самой лавочке, послышался шум, заставивший его насторожиться. Паола сейчас же встала и прижалась ухом к двери.

— Это пустяки, — сказала она. — Годольфин видит сны…

— Что такое? Он видит сны «вслух»?

— Да, он спит и расхаживает по комнате. Годольфин лунатик, — ответила Паола.

— Лунатик? Что это значит?

— Лунатиками называют людей, которые обладают способностью ходить и разговаривать во сне, совершенно не сознавая этого. При этом у некоторых развивается особая способность видеть скрытое от всех других глаз. Так, например, три года тому назад Годольфин открыл отцу во сне, что гугеноты образовали заговор против королевы-матери. Отец передал это королеве, вожаков арестовали, и следствие подтвердило справедливость того, что пригрезилось лунатику Годольфину. Только отец не сказал королеве, каким образом он узнал о существовании заговора, а объяснил это астрологическими выкладками. Вообще отец нередко открывает с поразительной верностью разные секреты, отыскивает спрятанные или украденные вещи и т. п. Обыкновенно он уверяет, будто прочел ответ в звездах, но на самом деле все это он узнает из ночных разговоров Годольфина.

— И он никогда не ошибается?

— Нет, бывает, что и ошибается, хотя по большей части его предсказания сбываются.

— Где же откопал Рене это странное существо?

Паола вздрогнула и медлила с ответом. Новый шум, послышавшийся в лавочке, избавил ее от необходимости ответить на этот вопрос Ноэ.

— Это мой отец! — сказала она.

— Мне опять нужно спрятаться в уборной?

— О нет, в такой поздний час отец никогда не заходит ко мне в комнату. Он и домой-то приходит очень редко в это время, так как обыкновенно ночует в Лувре. Его позднее посещение объясняется желанием выведать что-либо у Годольфина… Давайте послушаем, это интересно!

Паола указала Ноэ на маленькую щелочку, через которую можно было видеть и слышать все, что делалось в лавочке. Ноэ приник к этой щелочке и увидал, что Рене высекал огонь, чтобы зажечь лампу. Затем он запер дверь, задвинул все засовы и обернулся к Годольфину. Юноша гулял в одной рубашке по комнате и говорил что-то с большой горячностью. Рене подошел к нему, осторожно положил обе руки на его плечи и заставил сесть на одну из скамеек. Затем он положил руку на лоб Годольфина и сказал:

— Продолжай спать, приказываю тебе!

— Я сплю! — покорно ответил Годольфин.

— Годольфин, я люблю женщину!

— Я знаю это… я вижу ее…

— Где она?

— Она едет по мосту, — сказал Годольфин, который нередко смешивал прошлое с настоящим и будущим, что и бывало причиной ошибок Рене.

— Следуй за ней!

— Она перестает плакать… Входит толстый старик… Он выходит от нее… Идет по улице, спускается к реке.

— Это муж?

— Да, это муж!

— Что будет завтра с этим человеком?

— Я вижу, как он направляется к реке… идет по мосту…

— По какому?

— По тому, на котором находимся сейчас мы!

— Куда он идет?

— Не знаю… не вижу!

— Ладно! Возвратись к жене. Что с ней будет через три дня?

— Я вижу вооруженных людей… Они силой проникли в дом… Кровь! — с отчаянием выговорил Годольфин и поник головой, словно сломленный непосильным напряжением.

Тогда Рене взял его на руки, отнес на кровать и задумчиво сказал:

— Годольфин угадал, что я задумал! Мой проект удастся, и я буду обладать красоткой-еврейкой! Однако надо возвращаться в Лувр, королева ждет меня!

Рене потушил лампу, завернулся плотнее в плащ и вышел из лавочки.

— Не правда ли, все это очень странно? — шепнула Паола.

— Да-да, действительно «странно», — ответил Ноэ. — Это самое подходящее слово в данном случае!

Услышанное спугнуло его влюбленное настроение, и он скоро ушел, спустившись по лестнице на облюбованную мостовую перекладину. При этом он думал:

«Хорошо было бы повидать как можно скорее Генриха! Мне кажется, что его евреечка подвергается серьезной опасности!»

XIX

Незадолго перед тем, как Генрих Наваррский вошел в комнату Маргариты, принцесса сидела наедине с Нанси. Она была грустна, задумчива и, видимо, терзалась жесточайшей меланхолией. Нанси, посматривая на нее, думала:

«Бедная принцесса, ей так необходима любовь, что она способна изобрести себе дружка, если он не найдется!»

Маргарита резко тряхнула головой и сказала:

— А знаешь ли, Нанси, он уже давно уехал, между тем от него нет ни малейшей весточки!

— Мужчины забывчивы, — ответила камеристка, — и на вашем месте, принцесса, я отплатила бы той же монетой.

— Бедная Нанси, — грустно сказала Маргарита, — вот и видно, что ты никогда не любила!

— Как знать, — слегка краснея, ответила Нанси.

— Что такое? — полушутливо сказала Маргарита, всматриваясь в лицо своей камеристки. — Ты любишь и ничего не говоришь мне? Так у вас завелись секреты?

— Ах, господи, — еще более краснея, ответила Нанси, — но разве я сама знаю? Ведь любовь подходит незаметно… Сначала смеешься, шутишь, а потом настает момент, когда шутки замирают на устах…

— А ну-ка, скажи, милочка! Кажется, я угадала? Существует такой хорошенький паж, у которого темные волосы, черные глаза, красные губы и который становится пунцовым при встрече с тобой…

— Я знаю, ваше высочество, что Рауль любит меня, но могу ли я сказать то же самое и о себе?…

— Можешь, крошка моя, можешь! Недаром ты все краснеешь и краснеешь!

— Ну, если это так, — с капризным, решительным видом ответила камеристка, — если это так, то обещаю вашему высочеству, что Рауль не скоро разлюбит меня!

— Кокетка!

— Я знаю для того отличное средство, и если бы вы, ваше высочество, применили это средство к герцогу Гизу, то…

— Тише! Лучше скажи, какое это средство?

— Это средство любить, не говоря об этом и не выказывая этого. Чем хуже обращаются с милым дружком, тем сильнее любит он… Но — увы! — когда зло совершено, его уже не поправишь!

— Знаешь, что я тебе скажу, Нанси, — заметила принцесса, — для девушки семнадцати лет ты удивительно опытна!

— О нет, ваше высочество, опыта мне еще не хватает, но я чутьем угадываю!

— И ты чутьем угадала, что зло, о котором ты говоришь, непоправимо?

— Нет, простите, ваше высочество, я говорю это не в том смысле. Впрочем, если вы разрешите мне прибегнуть к метафоре, то я сумею лучше развить свою мысль.

— Ладно! Выкладывай свою метафору!

— Представьте себе, ваше высочество, что я приношу вам к завтраку целое блюдо остендских устриц. Вы знаете, что это очаровательное лакомство, но только, вскрывая раковину, надо стараться не проткнуть маленькой сумочки, наполненной горьким, как желчь, соком.

— Постой, да куда ты клонишь?

— Разрешите продолжать, ваше высочество. Так вот, представьте себе, что, неудачно вскрыв первую раковину, вы берете в рот ее содержимое и тут же делаете гримасу отвращения. Может ли это послужить уважительной причиной для отказа попробовать вторую устрицу?

— Разумеется нет!

— Ну так вот, я сравниваю с этой первой устрицей мужчину, которому его милая слишком открыто выказала свою любовь. Такой устрицей был для вашего высочества тот самый человек, имя которого вы запрещаете мне упоминать. Но разве это мешает приступить к следующей раковине?

— Милая Нанси, — ответила принцесса, — вы дерзки!

— Боже мой, я в отчаянии, если рассердила ваше высочество, но мне показалось, что… этот беарнский дворянин… — при этих словах Маргарита заметно покраснела, — очень мил и остроумен!

— Ты с ума сошла, Нанси!

— И ваше высочество, наверное, не забыли, что в девять часов я должна привести его сюда, так как вашему высочеству угодно узнать кое-какие подробности относительно жизни при наваррском дворе!

— Ну что же, — ответила Маргарита, — я раздумала; я нахожу его слишком смелым.

— Но, ваше высочество, разве вы предпочли бы, чтобы он оказался таким же неуклюжим, как и наваррский принц?

— Конечно нет, но…

— Да ведь я уже назначила ему место и час свиданья!

— Так и ступай туда за свой собственный счет!

— О нет! А Рауль-то как же?

— Ну, так не ходи совсем!

— Ах, ваше высочество, — соболезнующим тоном сказала Нанси, — подумать только! Так мистифицировать молодого человека, заставлять его ждать понапрасну…

— В сущности говоря, — сказала после недолгого молчания Маргарита, поколебленная доводами ловкой камеристки, — я действительно хотела бы разузнать подробности о жизни в Нераке… Ну что же, ступай, пожалуй, за ним!

«Мне кажется, что моя притча об устрицах несколько подвинула дела юного гасконца!» — думала Нанси, поспешно отправляясь на свидание с принцем Генрихом.

Оставшись одна, Маргарита поправила прическу, пониже опустила абажур лампы и снова уселась в кресло у стола. Поэтому, когда Генрих вошел в комнату, она казалась глубоко погруженной в чтение.

— Ах, простите, месье, — сказала Маргарита, когда Генрих в нерешительности остановился в двух шагах от нее, — я так зачиталась, что даже не заметила, как вы вошли! Присядьте сюда, около меня. Простите, что я взяла на себя смелость пригласить вас сюда, но мне хотелось бы иметь от вас самые точные сведения о наваррском дворе. Кроме того, мне показалось, что вы обладаете очень тонким умом и будете интересным собеседником!

— О, мне кажется, что во Франции много умных людей! — ответил Генрих, низко кланяясь принцессе.

— Ошибаетесь! Я знаю только двоих: Пибрака и аббата Брантома, автора «Жизнеописания славных любовными делами дам».

— Он бывает у вашего высочества?

— Да, прежде я принимала его очень часто и находила большое удовольствие в его разговорах, но… он так стар и уродлив…

— А вы, принцесса, чувствуете большое отвращение к старости и уродству?

— Далеко нет, если только человек сам сознает это и держит себя в нужных границах… А этот урод… Знаете ли, однажды он пришел ко мне и прочел мне главу из своей книги, где говорится о существовавшем при дворе Франциска Первого обычае посылать пару шелковых чулок даме своего сердца.

— Как же, помню! Там говорится далее, что, когда дама носила семь — десять дней эти чулки, кавалер посылал за ними и сам носил их в свою очередь.

— Вот именно. Однажды Брантом дошел до такого экстаза, что упал к моим ногам, а на следующий день мне подают маленький ящик редкого дерева, и в этом ящике я нахожу… пару шелковых чулок!

— Однако аббат Брантом более чем смел! — с хорошо разыгранным негодованием сказал Генрих.

Говоря это, он впился в принцессу таким взглядом, который был не настолько почтителен, насколько можно было ждать от мелкого беарнского дворянина.

Принцесса снова покраснела, но не мешала молодому человеку любоваться собой. А Генрих тут же ухватился за удобную тему.

— Конечно, — продолжал он, — Брантом вел себя настоящим нахалом, но его поступок можно объяснить охватившим его безумием, и согласитесь, если ваша божественная красота способна вскружить голову такому старому, опытному человеку, как он…

— Господин де Коарасс, вы ужасный льстец!

— Простите меня, принцесса, но я просто откровенный провинциал!

— Надеюсь, по крайней мере, что вы не пришлете мне завтра чулок по примеру Брантома!

— Счастье хоть изредка видеть ваше высочество является для меня венцом всех моих грез, принцесса! — нежно ответил Генрих.

Маргарита нашла, что сир де Коарасс слишком горячо приступает к делу, и сочла нужным переменить тему.

— Знаете ли вы, господин де Коарасс, — сказала она, — что король сразу полюбил вас?

— Его величество превознес меня свыше меры!

— Вы родственник Пибрака?

— Да, ваше высочество.

— Он очень умен.

— О, без сомнения! — ответил Генрих и тут же решил вновь вернуть разговор к первоначальной теме, от которой, видимо, увиливала Маргарита. — Кстати, разве мессир де Брантом не извинился перед вами?

— Нет, чтобы излечиться от своего безумия, он удалился в свое аббатство.

— Бедный человек!

— Как, да вы жалеете его? — спросила Маргарита.

— Да как же мне не жалеть его, принцесса, если я понимаю, как он должен был страдать! — ответил Генрих.

На этот раз намек отличался излишней прозрачностью.

— Вы отличаетесь настоящей гасконской смелостью! — заметила Маргарита.

— Бога ради, простите, принцесса, но я так смущен…

Генрих так тонко разыграл сконфуженного, что Маргарита была тронута смущением беарнца.

— Сколько вам лет? — спросила она.

— Двадцать.

— В таком случае я прощаю вас! — сказала она, протягивая ему руку.

Генрих взял эту руку, осмелился поднести ее к губам и сделал движение, собираясь опуститься на колени перед Маргаритой, но в этот момент в дверь постучали.

— Кто там? — испуганно спросила принцесса.

— Ваше высочество, — ответил юный голос, — королева-мать послала меня за вами!

— Хорошо, милый Рауль, — ответила Маргарита, узнав пажа по голосу, — скажи королеве, что я собиралась лечь спать, но я оденусь и приду. — Затем она подбежала к маленькой боковой двери и тихо крикнула: — Нанси!

Не прошло и двух секунд, как в коридоре послышалось шуршание шелкового платья Нанси, и камеристка вошла в комнату.

— Как видите, — сказала принцесса Генриху, — я принуждена расстаться с вами!

— Увы! — вздохнул Генрих.

— А я-то так хотела узнать от вас все подробности относительно наваррского двора!

— Но я всегда к услугам вашего высочества!

— Ну что же, приходите завтра опять!.. — И с этими словами Маргарита дала принцу руку для поцелуя и приказала Нанси проводить его.

Через несколько минут Генрих уже проходил мимо кабачка Маликана. Рассеянно заглянув туда, он увидал какого-то человека, спокойно гревшегося у камина. Это был Ноэ.

— А, это вы, Анри? — сказал последний. — А я только потому и зашел сюда, что рассчитывал встретиться с вами!

— Ты так расстроен? — шепотом спросил Генрих приятеля. — Уж не пришлось ли тебе добираться сюда вплавь прямым сообщением от моста Святого Михаила?

— Нет, — ответил Ноэ, — я обеспокоен за вас!

— За меня? Это почему?

— Вы провели целый день у красавицы Сарры?

— Ах черт, а ведь я совершенно забыл о ней! Странное дело: у Сарры я забываю о существовании принцессы Маргариты, у Маргариты — о существовании красотки-еврейки!

— Так! Как видно, память у вас находится в добром согласии с сердцем!

— Но принцесса так красива!

— Ах, так вы ее любите?

— Это я пока еще не могу сказать.

— Так, значит, вы любите ювелиршу?

— Не знаю, ничего не знаю! Она тоже удивительно красива и к тому же так несчастна! Ведь этот Лорьо, которого мы считали таким честным и порядочным, на самом деле просто негодяй, разбойник, убийца!

— Вот как? — сказал Ноэ. — А я-то собирался спасти его от большой опасности! Да, мне кажется, что его немножко прирежут. Ну, теперь я не стану мешаться в это дело, но его жену непременно надо будет спасти!

— Да что ты говоришь? — взволнованно спросил принц. — Они оба подвергаются опасности? Расскажи мне скорее, в чем дело!

XX

В то время как Генрих Наваррский был еще у принцессы Маргариты, Рене шел в Лувр, объятый думами, навеянными на него откровениями Годольфина.

Он имел право свободного доступа к королеве во всякое время. Екатерина не могла и дня прожить без своего парфюмера, и Флорентинец знал больше государственных тайн, чем сам король. Когда он вошел в комнату королевы, она как раз дочитывала объемистое письмо младшего сына, герцога Анжуйского, который писал ей из Анжера о бунтовщическом движении среди гугенотов.

— Ну, погоди только! — со злобой пробормотала она. — Я заставлю короля, несмотря на всю его слабость, издать хорошенький указ против этих поклонников проповеди! А, это ты, Рене? — сказала она, увидев парфюмера. — Ты очень кстати!

— Я нужен вашему величеству?

— Да. Ты напишешь под мою диктовку письмо герцогу Анжуйскому. Я должна, наконец, покончить с гугенотами!

— Совершенно согласен с вашим величеством!

— Герцог пишет мне, что гугеноты опять начинают затевать что-то. Но что мне ответить ему? Посоветуй, Рене!

— Я прочел в звездах, что гугеноты погубят монархию! — важно сказал он. — Конечно, это еще не окончательно, — стал он сбиваться с тона, заметив, как побледнела Екатерина, — это зависит от того, поставят ли их на свое место… Словом, я не знаю, но совершенно ясно, что опасность есть и монархию будет защищать женщина…

— И… эта женщина?

— Это вы, ваше величество!

— А восторжествует она?

— О да, но лишь ценой потоков крови!

— Кровь! — сказала Екатерина, с суеверным почтением прислушиваясь к изречениям Рене. — Да, кровь должна будет пролиться, и опять меня будут винить в жестокости, кровожадности, нетерпимости. А между тем, видит Бог, в моем сердце нет и следа фанатической нетерпимости к иноверцам. Я, дочь герцогов Медичи, воспитанная лучшими профессорами Флоренции, могу ли быть настолько умственно ограниченной, чтобы преследовать людей лишь за то, что они предпочитают проповедь мессе? Но дело в том, что за религиозными убеждениями у гугенотов скрываются мятежные политические надежды. Они восстают против пышности и великолепия трона и его ближайших помощников, готовы разграбить монастыри, — словом, хотят ниспровергнуть весь тот порядок вещей, на котором уже столько лет зиждется величие Франции… Гугеноты — враги монархии и трона, а потому должны погибнуть!.. Однако писать, Рене, писать! — спохватилась она.

Екатерина продиктовала парфюмеру письмо герцогу Анжуйскому. В этом письме она ссылалась на болезнь короля, которая мешает в данный момент предпринять что-либо решительное, но, по ее мнению, у герцога как губернатора Анжера достаточно власти, чтобы сажать в тюрьмы и вешать всех тех, кто будет уличен в антимонархической деятельности. Поэтому она усиленно рекомендовала сыну суровую непреклонность и строжайшие меры.

— Ваше величество, — сказал Рене, поднося королеве письмо для подписи, — вы предписываете спасительную строгость по отношению к провинциальным гугенотам. Ну а парижские?

— До них дело дойдет потом, — ответила королева.

— Да я вот почему говорю, — настаивал Рене. — Есть тут один субъект, у которого много денег. Это страшный лицемер; он притворяется, будто ходит к обедне, а на самом деле поддерживает своими деньгами еретиков.

— Ну что же! — ответила Екатерина. — Когда я буду сводить счеты с парижскими гугенотами, напомни мне его имя!

— Но было бы желательно, чтобы с ним было покончено ранее… Мало ли что может случиться? Пьяный рейтар…

— Ты что-то слишком одушевлен мыслью послужить монархии, друг мой Рене! — перебила его королева, устремляя на него пытливый взгляд. — Этот человек — враг тебе, или же он богат, и ты хочешь ограбить его! Нет, милый мой, я уже достаточно прощала тебе, не могу же я дать тебе отравить или зарезать все население королевства!

— Ваше величество, — с важным видом ответил Рене, — я прочел в звездах, что смерть этого человека послужит на благо монархии!

— Рене, Рене, — пробормотала королева, — между нами существует столько страшных тайн, что мне не приходится торговаться с тобой из-за жизни одного человека. Делай что хочешь, я даже не желаю знать имя этой новой жертвы… Но берегись! Настанет день, когда король проснется в дурном расположении, и вот как ты сейчас требуешь от меня человеческой жизни, так от него могут потребовать твоей! Ну а теперь ступай и пошли мне моих фрейлин!

Рене ушел с видом тигра, уносящего свою жертву. Королева подарила ему жизнь Самуила Лорьо!

Вместо того чтобы вернуться в свои комнаты, которые Рене занимал в верхнем этаже Лувра, он вышел во двор и направился в кордегардию ландскнехтов. Большинство уже спали. Один еще сидел и грелся у очага. Завидев Рене, он сейчас же встал и вышел к нему.

— Ведь ты стар и жирен, Теобальд, — сказал Рене. — В твоем возрасте следует бояться апоплексии, и ты делаешь большую ошибку, что так греешься. Лучше пойдем со мной, прогуляемся по набережной!

— Да ведь сегодня холодно! — сказал Теобальд.

— Холод только полезен тебе.

— А моему кошельку он тоже будет полезен?

— Может быть.

Рене взял ландскнехта под руку и увлек его к набережной. Там он сказал солдату:

— Друг мой Теобальд, ты старый друг, и мы с тобой уже не раз…

— Да-да, не раз, — ворчливо перебил Теобальд, — я-то служил вам не раз, а что вы платили за это? Пятьдесят пистолей за убийство дворянина! Да ведь это курам на смех!

— Теперь тяжелые времена, — ответил Рене. — А потом, в данном случае речь идет не о дворянине, а о самом обыкновенном горожанине!

— Так он, верно, богат?

— Это совершенно неизвестно.

— Да ведь и то сказать: полиция не дремлет, и будь то дворянин или горожанин…

— Не бойся, дружок, королева подарила его мне!

— Ну, если королева вмешивается в такие дела, значит, горожанин должен чего-нибудь стоить!

— Дело не в нем, а в его жене, которую я люблю!

— Что? — изумленно спросил Теобальд. — Да разве вы вообще этим занимаетесь? Разве вы можете кого-нибудь любить?

— Это в первый раз…

— Но вы могли бы взять жену, не убивая мужа!

— Не могу, потому что хочу жениться на ней!

— Вот как? — вскрикнул Теобальд. — Ну, теперь я вижу, что вы стараетесь втереть мне очки! Этот горожанин, должно быть, очень богат, если вы хотите жениться на его вдове!

— Ну вот что! — кусая губы, сказал Рене. — Поведем дело без дальних разговоров. Я даю тебе сто пистолей!

— Отлично! Прибавьте еще пятьдесят, и дело сделано!

— Идет!

— Ну а где мне найти этого несчастного?

— Не беспокойся, я сам помогу тебе справиться с этим делом. Будь завтра в девять часов вечера на мосту Святого Михаила!

— Ладно, буду! Покойной ночи!

— Быть может, я делаю ошибку, — бормотал Рене, направляясь к себе в лавочку. — Ведь Годольфин достаточно ясно сказал, что все это должно произойти через три дня, а я собираюсь поторопиться… Нет, лучше всего еще раз выспросить его!

В тот самый момент, когда он уже собирался вступить на мост, он услыхал сзади себя шум чьих-то шагов, настойчиво преследовавших его по пятам.

— Кто там? — крикнул он, оборачиваясь назад.

Ответом ему был сначала взрыв громкого хохота, потом знакомый насмешливый голос сказал:

— Ба, да ведь это наш друг Рене!

С этими словами незнакомцы подошли к парфюмеру, и Рене с некоторым трепетом увидел, что это были сир де Коарасс и Ноэ.

— Нет, вам положительно не везет, — сказал Генрих. — Нас двое, а вы один… К тому же мы в очень пустынном месте. Сена вздулась и быстро мчит свои темные воды…

Рене положил руку на рукоятку шпаги.

— А моему другу сиру де Коарассу, — продолжал в свою очередь Ноэ, — чрезвычайно хочется ткнуть вас шпагой и бросить в воду!

— Ко мне! На помощь! — закричал Рене, обнажая шпагу.

Генрих продолжал смеяться, а затем сказал:

— Полно! Я предпочитаю не убивать вас, а поупражняться в искусстве предсказания будущего!

— Простите мне это первое движение самозащиты, господа, — ответил Рене. — Я понимаю, что такие люди, как вы, не занимаются убийством из-за угла.

— Ну еще бы! — отозвался Ноэ.

— А потом, — продолжал Генрих, — я рассчитываю оказать вам столько услуг, что вы кончите тем, что полюбите меня. Так вот, если хотите, я опять погадаю вам, только спрячьте сначала свою шпагу в ножны! Однако здесь ужасно темно! Пойдемте к самому мосту, там у фонаря можно будет разглядеть получше линии руки.

Они подошли к фонарю.

Здесь Генрих принялся с важным видом рассматривать протянутую руку парфюмера и сказал:

— Господин Рене, у вас в голове имеется некий замысел, посредством которого вы собираетесь одновременно удовлетворить две страстишки: к понравившейся вам женщине и к ее богатству!

Рене вздрогнул и с трудом подавил крик.

— Как? — сказал он. — Так вы и это… знаете?

— Господи, как же мне не знать, если у будущего нет тайн от меня! — ответил Генрих. — Только вот что еще: по-моему, вам следует немного подождать с исполнением своего замысла!

— Сколько же времени мне надо ждать? — спросил Рене.

— Три дня! — ответил Генрих.

— Да что вы — сам дьявол в образе человеческом, что ли? — крикнул Рене, бледнея как смерть.

— Как знать! — ответил Генрих.

И молодым людям пришлось видеть, как гроза всей Франции, страшный Рене, дрожал, словно испуганный ребенок.

XXI

Читатель легко догадается, что наши герои встретили Рене по выходе из кабачка Маликана, где Ноэ подробно рассказал обо всех тех чудесах, которые ему пришлось видеть и слышать у Рене Флорентинца. Генрих слушал его, чувствуя, как его пробирает пот.

— Хотя бы мне пришлось убить для этого Рене, но ему не удастся похитить Сарру! — пылко произнес он, когда Ноэ окончил свой подробный рассказ.

— Да, но возможно, что он не один возьмется за это дело и нам придется противостоять по крайней мере дюжине вооруженных людей, — заметил Ноэ.

— Ну так мы и будем иметь с ними дело! — пламенно крикнул рыцарски настроенный принц.

— Ну, мы могли бы придумать что-нибудь получше, — смеясь, возразил Ноэ. — Скажите, Анри, вы не очень заботитесь о спасении этого субъекта?

— Лорьо? Да разумеется нет! Пусть этот негодяй понесет заслуженное наказание!

— Ну так давайте похитим красотку-еврейку!

— Отличная мысль! — смеясь, подтвердил Генрих. — Но где мы припрячем ее?

— Это, конечно, труднее, чем похитить, ну да там увидим…

Принц подошел к стойке, за которой мирно дремал Маликан, и разбудил его.

— Ты нам нужен! — сказал он. — Ну-ка, Ноэ, расскажи Маликану все, что ты только что говорил мне!

Ноэ передал суть дела кабатчику.

Тогда принц добавил:

— Так вот видишь, Маликан, красавицу надо непременно укрыть где-нибудь!

— Легко сказать! — отозвался Маликан, почесывая за ухом. — Париж, конечно, велик, но у Рене Флорентинца сто глаз и столько же ушей, как у великанов доброго старого времени… Вот разве что! Скажите, она брюнетка или блондинка?

— У нее темные волосы.

— А ростом как?

— Да не больше Миетты.

— А нет ли у нее пушка над верхней губой, как это часто бывает у жгучих брюнеток восточного типа?

— Да, есть! — ответил принц.

— Ну так мне пришла в голову блестящая мысль! У меня на родине имеется племянник пятнадцати лет, которого я уже давно жду сюда, в Париж. Давайте оденем вашу дамочку беарнским пареньком, и пусть меня черт возьмет, если Рене явится сюда искать пропавшую красотку!

— Это великолепная мысль, Маликан, — сказал принц. — Но теперь возникает второе затруднение: как похитим красотку-еврейку? Ведь ее надо уведомить, а как это сделаешь, раз старый Лорьо бережет ее вроде мифического дракона?

— А не могла ли бы помочь вам в этом Миетта? — спросил Маликан. — Пусть она, например, явится в своем беарнском наряде и скажет, что приехала в Париж искать место и что де Граммон направила ее к госпоже Лорьо?

— Маликан, — ответил принц, — ты умнейший человек на свете!

Маликан поклонился.

— Но этот чудак способен поторопиться и не выждать трех дней! — сказал Ноэ и, заметив, как вздрогнул Генрих при этих словах, мысленно прибавил: «Ай-ай! Да вы, кажется, здорово врезались в красотку-еврейку, мой принц!»

— Вот что, Маликан, — сказал Генрих, — завтра же пошли Миетту к нам в гостиницу на улице Святого Иакова.

— Ладно, она придет, ваше высочество!

— Покойной ночи и спасибо, Маликан!

Молодые люди вышли из кабачка и вскоре догнали Рене. Близ моста между ними произошел разговор, описанный в предыдущей главе, и, как уже знает читатель, принц щегольнул перед растерявшимся парфюмером таким проникновением в его сокровенные тайны, что Рене дрожал от ужаса.

Заметив это, принц громко расхохотался и сказал:

— Вот видите, дорогой месье Рене, вам не приходится таить против меня злобу за шутку, сыгранную с вами в гостинице, и за несколько часов ареста в погребе. Вы нуждаетесь во мне гораздо больше, чем я в вас!

— Я должен признаться, что вы действительно обладаете необычайным ясновидением! — ответил Рене.

— Значит, вы мне верите и подождете три дня?

— Подожду.

— Не хотите ли вы узнать еще что-либо? Давайте руку! Однако, несмотря на то что тучи стали совершенно закрывать звезды, я замечаю что-то зловещее, собирающееся около вас!

— Что же это именно?

— Вследствие того что тучи скрывают звезды, я не могу сказать вам достаточно определенно. Я вижу только, что что-то угрожает вашему сверхъестественному могуществу, а следовательно, и влиянию на королеву-мать… Впрочем, более подробно я могу открыть вам все это лишь завтра… Вы будете завтра около двенадцати часов дня в Лувре?

— Буду!

— Ну так я увижусь с вами там!

— Хорошо! — И с этим парфюмер повернул обратно к Лувру: ему уже не к чему было советоваться с Годольфином об интересовавшем его вопросе.

XXII

Когда парфюмер скрылся во мраке, Генрих и Ноэ не могли удержаться от смеха.

— Надеюсь, теперь нам нечего бояться его! — сказал принц.

— Теперь нет, — ответил Ноэ, — но в тот день, когда он увидит, что стал жертвой мистификации, когда он, например, обнаружит мою интрижку с Паолой, он станет беспощаднее тигра! Кстати, не объясните ли вы мне, что вы предполагали, когда говорили, что его могуществу что-то угрожает?

— А ты веришь в это могущество?

— Господи, да ведь я говорил вам, что Годольфин…

— Хорошо, хорошо! Оставим Годольфина в покое. Но веришь ли ты, что Рене умеет читать в звездах?

— Ну, это, конечно, нет!

— Значит, если убрать подальше Годольфина…

— Это было бы прекрасно. Но Паола?

— А почему бы нам не прихватить и ее?

— Да потому, что эта крошка забрала себе в голову мысль о браке!

— А, ну это совсем другое дело! Никогда не надо похищать женщин, которые носятся с мыслью о браке! Это слишком опасно… Но от Годольфина надо непременно избавиться, потому что если он действительно обладает даром ясновидения, то куда бы мы ни спрятали Сарру, он все равно откроет ее убежище Рене! Ну да утро вечера мудренее; мы еще подумаем, как справиться с этим делом. А теперь, благо мы уже подошли к нашей гостинице, стучись скорее.

Не успели наши герои улечься в постель, как уже заснули богатырским сном. Но их очень рано разбудил чей-то стук в дверь.

— Кто там? — спросил принц.

— Землячка пришла навестить земляков! — ответил из-за двери свежий, веселый голос.

— Это Миетта! — сказал Ноэ.

Он и принц поскорее оделись и открыли дверь хорошенькой племяннице Маликана.

— Знаешь ли, крошка, — сказал ей Ноэ, — ты на диво хороша!

— Если бы вы были человеком моего круга, месье, — краснея, ответила Миетта, — тогда ваши слова доставили бы мне удовольствие, а так вам даже и не след говорить мне это!

— Ну конечно, — важно заметил Генрих, — если бы ты был простым горожанином и мог бы предложить Миетте руку и сердце.

— Дядя рассказал мне все, что я должна буду сделать, — перебила его Миетта, которой хотелось избежать продолжения обсуждения этой рискованной темы. — Я отправлюсь к госпоже Лорьо, скажу, что наша землячка, графиня де Граммон, направила меня к ней и что я была бы рада, если бы она взяла меня на службу к себе. Ну а дальше что?

— Дальше вот что! Возьми это колечко, — Генрих снял с пальца кольцо с шифром Коризандры, которое еще накануне привлекло внимание Сарры, — и покажи его госпоже Лорьо. Если она будет не одна в то время, когда ты придешь, то она поймет, что ты пришла от моего имени. Когда же ты останешься с нею наедине, скажи: «Сударыня, друг Коризандры, человек, который заботится о вас, умоляет вас всецело довериться мне и сделать все, что я скажу вам!»

— Хорошо! — сказала Миетта.

— Если же она будет колебаться, то прибавь: «Вы подвергаетесь опасности, и вас хотят спасти от Рене!»

— Хорошо, ну а когда я скажу ей все это, тогда что?

— Тогда ты скажешь, что отправишься за своими вещами и подождешь нас около полудня у твоего дяди.

Миетта взяла кольцо, поклонилась молодым людям и выпорхнула из комнаты.

— Красивая девушка! — пробормотал Ноэ. — Право, она даже лучше Паолы.

— Возможно, но все же очень хорошо, что Паола немножко вскружила тебе голову! Если бы этого не случилось, мы не знали бы всего того, что знаем теперь… Ну а теперь пойдем завтракать, милый мой, да и в Лувр. Пибрак ждет нас до двенадцати!

Принц и Ноэ оделись в нарядные платья, плотно позавтракали и отправились в Лувр. Во дворе Лувра к ним направился молодой паж. Это был темнокудрый Рауль, сумевший найти дорогу к сердцу красавицы Нанси.

XXIII

Рауль встретил Генриха улыбкой.

— Я вас ждал, господин де Коарасс, — сказал он, — у меня имеется для вас письмо от… Нанси!

Рауль покраснел, произнося это имя.

— Давайте сюда это письмо, месье Рауль, — сказал Генрих, протягивая руку, и сейчас же вскрыл его.

«Господин де Коарасс, — гласило письмо, — я не могу быть вечером на условленном месте, потому что особа, которая ждет вашего рассказа, не будет иметь возможности принять Вас. Но завтра в тот же час ждите меня. Похоже на то, что Вы вели себя молодцом: о Вас говорят, и я поймала уже не один вздох!»

— Вот что, голубчик, — обратился Генрих к пажу, — я настоящий провинциал и могу заблудиться в Лувре. Так не проводишь ли ты нас?

— А куда вы хотите пройти?

— К Пибраку.

— Отлично, так я проведу вас боковой лестницей!

Пибрак встретил принца с выражением почтения и преданности.

— Полно, кузен! — смеясь, сказал ему Генрих. — Освобождаю вас от всех этих китайских церемоний! Я просто зашел к вам с дружеским визитом, только и всего. А мне даже и сказать вам нечего!

— Неужели? — явно насмешливым гоном спросил Пибрак.

— Но зато у вас, наверное, найдется что порассказать, про короля например?

— Вы очень нравитесь королю. Он вчера говорил мне это на охоте и прибавил, что вы произвели очень хорошее впечатление на принцессу.

— Не может быть! — воскликнул Генрих с таким наивным видом, что Пибрак не мог удержаться от смеха.

— У вашего высочества плохая память! — сказал он.

— То есть? — спросил принц.

Вместо ответа Пибрак указал рукой на книжный шкаф.

— Ну? — нетерпеливо спросил Генрих.

— Но вы, ваше высочество, очевидно, забыли, каким образом и где видели в первый раз принцессу!

— Ах, черт возьми, — воскликнул принц, — а я и забыл! Готов держать пари, что вчера часов в девять-десять вы опять смотрели в дырочку! Ну знаете ли, если вы не дадите мне обещание уважать мои часы, мне придется попросить у вас ключ от книжного шкафа!

— Но соблаговолите только сообщить мне свои часы, и я буду сообразовываться с ними! — ответил капитан гвардии.

— Ну так вот! Завтра… от девяти часов… А теперь, раз вы настолько в курсе всей этой истории, не соблаговолите ли вы сказать мне, что предполагает принцесса делать сегодня?

— Не знаю, ваше высочество!

— Странно! — ответил Генрих, пожимая плечами. — А ведь вы, кажется, отлично знаете все, что происходит при дворе!

— Да что же, собственно, я знаю? — сказал Пибрак. — Что я знал, то и сказал вам. Может быть, вам интересны подробности моего разговора с королем? Так вот они! Король, который отлично знает свою сестрицу, сказал мне. «Знаете ли, Пибрак, этот Коарасс окончательно вскружил голову Марго». «Неужели, ваше высочество?» — наивно спросил я. «Ба! — ответил король. — Я, во всяком случае, скорее предпочитаю этого паренька, который мне очень нравится, чем кузена де Гиза, которого я терпеть не могу. Тем хуже для другого кузена, принца Наваррского!»

— Благодарю! — улыбаясь, сказал Генрих.

— Зато, — продолжал Пибрак, — если король уже любит вас, ваше высочество, то королева очень скоро возненавидит!

— Она-то за что?

— Во-первых, за то, что вас любит король, а она всегда ненавидит тех, кого король любит. Во-вторых, королева поставила теперь своей задачей беречь принцессу пуще глаза для ее будущего супруга, принца Наваррского, ну а вы в ее глазах еще долго будете ничтожным сиром де Коарассом!

— Это правда. Что же делать?

— Быть осторожнее! Кстати, совсем забыл! Король поручил мне пригласить вас завтра на охоту!

— Великолепно. Будем!

Молодые люди поговорили еще немного с Пибраком и ушли от него, как только луврский колокол стал отбивать двенадцать ударов.

— У меня назначено свидание с Рене, — сказал Генрих, — но я думаю, что, прежде чем идти к нему, надо зайти к Маликану; может быть, Миетта уже вернулась!

Действительно, Миетта поджидала их на пороге кабачка.

— Ну-с, крошка? — спросил Генрих.

— Дело сделано, — ответила девушка. — Она увидала кольцо, покраснела, и я сразу поняла, что она любит вас! — У Генриха сильно-сильно забилось сердце. — Но в это время в комнату вошел какой-то толстый старик со злым лицом, — продолжала Миетта. — Это был сам Лорьо, и барыня сказала мне: «Раз вы пришли от Коризандры, дитя мое, то добро пожаловать, я охотно беру вас к себе на службу!» Как только Лорьо услыхал эту фразу, он сейчас же ушел, ворча себе что-то под нос. Оставшись со мной наедине, Сарра сказала: «Я сделаю все, чего захочет друг Коризандры!» Ну а теперь что я должна делать? — спросила Миетта принца.

— Подожди, ты это сейчас же узнаешь, — ответил Генрих.

Он оставил Ноэ в кабачке в обществе Маликана и хорошенькой Миетты, а сам вернулся в Лувр. Он как раз спрашивал у часового, как пройти в помещение Рене, когда во дворе показался сам парфюмер.

— А, вы здесь, мессир, — сказал Генрих, — а я как раз справлялся, как пройти к вам!

— Я спустился во двор, чтобы подождать вас, — ответил Рене со слабой улыбкой. — Но если вы хотите подняться ко мне…

— Да нет, к чему же? Во дворе никого нет… Так вот, как вы помните, мы расстались с вами сегодня в очень дурную погоду. Небо было совершенно закрыто тучами, и звезд не было видно. Но около трех часов утра небо прояснилось, и я мог с большей точностью заняться вашей судьбой И должен сказать вам, что звезды сообщили мне очень странные вещи!

— Неужели? — ответил Рене, пытаясь улыбнуться.

— Дело в том, что вчера я ошибся. Из-за тумана и туч я не мог руководствоваться расположением звезд для сличения их с линиями руки. Теперь звезды сообщили мне, что вы должны не откладывать свой проект на три дня, а привести его в исполнение как можно скорее. В особенности удобен для этого сегодняшний день. Ведь сегодня суббота и третье число. Число три — самое каббалистическое из всех нечетных, а суббота — день шабаша!

— Ну что же, — ответил Рене, — сегодня так сегодня… Но вы говорили мне о том, что что-то угрожает моему могуществу.

— Сейчас я не могу сообщить вам подробности, — ответил принц, — но завтра я к вашим услугам! До свидания, месье Рене!

Когда принц вышел из ворот, Рене, оставшийся на том же месте, словно оглушенный, пробормотал:

— Сколько лет уже я смеюсь над легковерными парижанами, заставляя их верить, будто в звездах можно что-нибудь прочитать. Я сам не верил этому и пользовался откровениями лунатика Годольфина… И вдруг является человек, который доказывает мне, что звезды действительно могут открывать нам тайны будущего!

Весь день Рене был задумчив и встревожен. Около девяти часов вечера он вернулся к себе в магазин. Его встретила Паола, но он лишь рассеянно поцеловал ее в лоб.

— Покойной ночи, отец, — сказала девушка. — У меня страшная головная боль, и я попытаюсь заснуть.

— Покойной ночи! — ответил Рене, которому было не до дочери и ее боли.

Когда Паола ушла, Флорентинец сказал Годольфину:

— Годольфин, ступай и погуляй часок по набережной. Сюда придут люди, которых ты не должен видеть. Можешь запереть лавку, у меня с собой второй ключ. Когда на Сен-Жермен-д'Оксерруа пробьет десять часов, возвращайся домой спать!

Годольфин покорно закрыл ставни, надел шляпу, плащ и вышел, захватив с собой ключ от двери. Это был далеко не обыкновенный ключ: выкованный в Милане, он обладал большим количеством хитроумных нарезок, бороздок и фестонов, благодаря чему к замку двери совершенно невозможно было подобрать другой ключ. Ключ, бывший у Рене, представлял собою точную копию первого.

Через несколько минут после ухода Годольфина в дверь лавки постучали. Это был Теобальд, которого Рене узнал лишь по его фигуре, так как ландскнехт явился в маске.

— Ну-с, ты готов? — спросил его Рене. — В таком случае за дело!

— Простите, — ответил тот, — нам надо сначала урегулировать счеты. Вы обещали мне полтораста пистолей, не правда ли? Ну, так я решил теперь, что этого мало. Вы дадите мне двести, и притом половину сейчас на руки!

У Рене не было времени, чтобы вступать теперь в торг. Он достал кошелек и отсчитал Теобальду требуемую сумму.

Затем он надел маску, выпустил Теобальда и вышел вслед за ним. Прихлопнув дверь, он подергал за ручку, чтобы убедиться, захлопнулся ли замок и в безопасности ли спящая Паола. Затем он взял ландскнехта под руку и пошел с ним по мосту к левому берегу Сены.

А в это время Годольфин, дрожа от холода, прогуливался по правому берегу реки. Наконец пробило десять часов. Он направился домой. У самой лавочки перед ним внезапно выросли из тьмы две фигуры. Кто-то схватил его за горло, другой приставил ему к сердцу кинжал, говоря:

— Одно слово, одно движение — и ты будешь убит!

Годольфин хотел оказать сопротивление, но ему сунули в рот платок, связали руки и ноги. Затем один из напавших взвалил его к себе на плечи, тогда как другой сказал:

— Поспешим! Нельзя терять ни минуты! А теперь посмотрим, как будет мессир Рене читать в звездах тайны будущего!

XXIV

У Самуила Лорьо ужинали в половине восьмого, и ровно в восемь часов с едой было кончено. По знаку, данному хозяином, мастера и подмастерья встали, поклонились и ушли в сопровождении двоих слуг, так как во всем доме, кроме самого Лорьо и Сарры, на ночь оставались лишь старая служанка и Иов; Вильгельм Верконсин спал в лавке суконщика. Впрочем, на этот раз в доме прибавилось еще одно новое лицо, оставшееся ночевать. Это была новая горничная Миетта, которую Сарра категорически отказалась отпустить.

Когда мастера и рабочие ушли, Лорьо приказал служанке идти спать. Не дожидаясь такого же приказания, Сарра сама встала и ушла с Миеттой к себе. Лорьо проводил ее до дверей ее комнаты и запер снаружи на засов. Старый ревнивец не только превратил дом в крепость, но и внутри этой крепости бедная Сарра жила настоящей узницей.

Затем Лорьо при помощи Иова и Верконсина перетаскал в лавку суконщика свертки с золотыми и серебряными слитками и драгоценными камнями и, сделав это, сказал:

— Сегодня я вернусь поздно. Я непременно хочу покончить сегодня же с покупкой жемчуга. Навертывается очень выгодное дельце!

Иов старательно запер за хозяином дверь, потом постлал себе в коридоре тюфячок и сейчас же заснул.

Когда по всему дому стал разноситься его сочный храп, потайная дверь из погреба открылась и показался Вильгельм Верконсин. Он на цыпочках направился к коридору, бесшумно открыл дверь в мастерскую, подошел к дверям комнаты Сарры, отодвинул задвижку и осторожно стукнул два раза в дверь. Последняя сейчас же открылась, пропуская сначала Миетту, а за ней хорошенького мальчика в беарнском колпаке, в котором довольно трудно было узнать красавицу Сарру.

Вильгельм взял их за руки, и вскоре все трое исчезли в тайнике. Сарра была спасена!

А сам Лорьо шел тем временем, ничего не подозревая, по улицам спящего Парижа. Он перешел через мост Святого Михаила и направился к Шапельской площади. Но не успел он дойти до нее, как его остановили два замаскированных незнакомца.

Лорьо достал из-за пазухи пистолет и щелкнул курком. Однако этот звук совершенно не испугал незнакомцев; они лишь весело рассмеялись.

— Ну-ну, месье Лорьо, — сказал один из них, — вы должны были бы уже по платью видеть, что имеете дело с дворянами, а не с какими-нибудь ночными грабителями!

— Как, вы знаете меня? — удивился ювелир.

— Ну конечно, и вы должны быть очень благодарны Провидению, что случайно встретили нас сегодня, а то завтра могло быть уже слишком поздно!

— Да в чем дело, господа? — растерянно спросил Лорьо. — Не соблаговолите ли сообщить мне, с кем я имею честь…

— Нет, дело, о котором мы хотим поговорить, слишком важно, — ответил незнакомец, — мы и так рискуем головой ради вас, а если назовем еще свои имена… Вы послушайте только: помните ли вы, что недавно между Туром и Блуа какой-то всадник преследовал вашу жену? Ей удалось спастись от него, но этот всадник твердо решил не выпускать своей жертвы.

— Его имя? — прохрипел Лорьо.

— Это имя таково, что его можно сообщить только шепотом на ухо. Наклонитесь ко мне! — сказал незнакомец.

Лорьо наклонился к незнакомцу. Тот обхватил его за шею, как бы желая притянуть поближе, но в этот момент другой замаскированный со всего размаха всадил ему кинжал между лопаток. Лорьо со стоном рухнул на землю.

— Вот это был мастерский удар, друг Теобальд! — сказал Рене. — Болван убит на месте! Обыщи его! Если найдешь деньги, можешь взять их себе, а мне отдай только ключ от дома, который должен быть при старом дураке!

Ландскнехт обыскал Лорьо, сунул себе в карман кошелек, а Рене подал ключ.

— Ну а теперь, — сказал парфюмер, — сволоки-ка мне эту падаль в воду!

Ландскнехт охватил труп своими сильными руками, поднял и швырнул в Сену. Затем они отправились назад, прошли по мосту Святого Михаила, площади Шатле и по улице Святого Диониса направились к Медвежьей улице.

Ключом, взятым у убитого Лорьо, Рене отпер дверь, и они вошли.

В этот момент из коридора послышался старческий голос, спросивший:

— Это вы, хозяин?

Вслед за этим окриком в дверях показалась фигура старого Иова, который пытался высечь из огнива огонь. Увидев двух замаскированных незнакомцев, он поднял крик, но в этот момент Теобальд бросился на старика и одним ударом положил его на месте, а затем сказал своему спутнику:

— Можете идти! У меня верная рука. Старик мертв!

Затем он ощупью нашел огниво и зажег свечу, стоявшую около постели убитого Иова.

С этой свечой они прошли в дом, причем Рене успел снять с пояса Иова маленький ключик, о значении которого парфюмер сейчас же догадался.

Они пошли по комнатам, но везде их встречали пустота и молчание. В глубине мастерской они заметили полуоткрытую дверь. Рене устремился туда и сразу догадался, что это должна была быть комната Сарры. Он кинулся к кровати, откинул полог и… отскочил с криком изумления и бешенства: кровать была не только совершенно пуста, но даже не смята!

В бешенстве Рене принялся носиться по всему дому. На шум выбежала старая Марта, но и с ней Теобальд покончил одним ударом. Однако Сарры нигде не было!

Когда первый приступ бешенства прошел, он подумал: «Ну что же, красотка-еврейка временно потеряна для меня, но зато сокровища ее мужа на месте!»

В углу мастерской стоял большой стальной шкаф с маленькой замочной скважиной. Рене примерил ключ, взятый им с трупа Иова, — ключ как раз подходил к скважине.

Теобальд тоже подошел к шкафу и с блестящими глазами ждал, когда Рене откроет дверцу. Этот взгляд навел парфюмера на размышления.

«Придется делиться!» — подумал он и сказал вслух:

— Ну-ка, попробуй отпереть ты, Теобальд. У меня силы не хватает!

Ландскнехт подошел к шкафу и взялся за ключ. В тот же момент Рене взмахнул кинжалом и ударил Теобальда между плеч, как недавно ландскнехт ударил Самуила Лорьо.

Теобальд вскрикнул и упал на пол.

— У меня тоже верная рука, — хихикнул Рене, — благодаря этому я сэкономил более трехсот пистолей!

Он оттолкнул труп и сам взялся за ключ. Замок щелкнул, но едва дверь медленно повернулась на петлях, как Флорентинец вскрикнул и отскочил в ужасе. Шкаф был совершенно пуст!

XXV

Рене долго простоял с открытым ртом перед денежным шкафом, в котором не было ничего, кроме двух мешочков с медью и серебром.

«Но если Лорьо не прятал здесь своих сокровищ, — думал он, — то где же он прятал их? А может быть, она ограбила мужа и сбежала?»

Однако ему пришлось сейчас же отказаться от этого предположения. Ключ был на теле старого Иова, а если бы последний был соучастником Сарры, он тоже скрылся бы вместе с нею. Значит, этого нельзя было предположить, и, вероятно, у ювелира был какой-нибудь тайник, где хранилось все его добро. Но где этот тайник?

Объятый жаждой золота Рене принялся неистово искать тайник. Он переставил всю мебель, не заботясь даже, что шум может привлечь любопытство полиции или соседей. Он простучал и исследовал весь пол и стены, но нигде не было и следа какого-нибудь замаскированного хранилища.

Вдруг свеча в его руках погасла, и из щели закрытых ставен блеснул дневной луч. Тогда только Рене опомнился и поспешил поскорее скрыться из дома. Отворив дверь, он осторожно выглянул на улицу и, убедившись, что она по-прежнему пустынна, бросился бежать, даже не позаботясь закрыть дверь. До моста Святого Михаила он дошел без всяких инцидентов и, только подойдя к дверям своей лавочки, вдруг вспомнил, что ключ вместе с кинжалом остался на стуле в комнате Сарры. Он бросил их тогда в бешенстве, о чем во время поисков тайника совершенно забыл, да так и убежал…

Что же делать теперь? Вернуться обратно? Но становилось все светлее, и если его застанут там, в доме, то это будет уже совсем неопровержимой уликой!

«Ну да ничего, — решил он, — Годольфин откроет мне!»

Он постучал, но никто не отпирал. Это удивило Рене, потому что обыкновенно Годольфин спал очень чутко.

Флорентинец постучал еще — ответом ему было молчание. А тут еще опять стал накрапывать дождь…

В бешенстве Рене принялся барабанить в дверь что было силы. Тогда в первом этаже открылось окно, и показалась прелестная головка Паолы.

— Это вы, папа? — спросила она.

— Я, — ответил Рене. — Это животное Годольфин спит сегодня как зарезанный.

— Разве ключ не у вас?

— Я оставил его в Лувре!

— Подождите, я сейчас открою.

Паола накинула на себя платье и спустилась в лавочку, и Рене с улицы услышал, как она удивленно вскрикнула.

— Что ты кричишь? — спросил он, когда девушка впустила его в лавку.

— Папа, да ведь Годольфина нет! — ответила Паола, показывая на то место, где Годольфин обыкновенно стлал свой матрац.

Очевидно, приказчик так и не возвращался с той поры, как Рене отправил его прогуляться!

Парфюмер в ужасе бросился на скамейку и пробормотал:

— Годольфин исчез! Боже мой, но ведь если я не найду его, что же станет с моим влиянием и положением?

И ему пришло в голову туманное предсказание гасконского дворянина…

Любовница короля Наваррского

I

В этот день король Карл IX охотился в Сен-Жермене. К концу охоты король собственноручно заполевал волка и, как страстный любитель этого рода спорта, не мог отказать себе в удовольствии избавить несчастное животное от мучительной агонии и всадить ему в голову пулю в тот самый момент, когда свора уже наседала на волка и собиралась растерзать его в клочки.

— В самом деле! — с довольным видом воскликнул король. — Марго, которая так любит охоту, сделала большую ошибку, что не поехала с нами сегодня. Что вы скажете на это, господин де Коарасс? Ведь такая чудная погода!

— В самом деле, ваше величество, погода чудная, — ответил Генрих Наваррский.

— И Марго отлично позабавилась бы! — продолжал король, бросая хитрый взгляд на юного принца.

— А разве ее высочество чувствовала себя недостаточно хорошо сегодня? — спросил Генрих, без смущения выдерживая королевский взгляд.

— Да, у Марго мигрень.

— Это очень неприятная болезнь, ваше величество!

— Ну, у женщин всегда бывает мигрень, когда они не хотят что-нибудь делать, — ответил король, пожимая плечами. — Готов держать пари, но, если бы Марго знала о вашем присутствии на охоте, она непременно отправилась бы тоже!

— О ваше величество! Вам угодно смеяться надо мной! — сказал Генрих, будучи на этот раз не в силах удержаться от румянца замешательства.

Но король и сам понял, что зашел слишком далеко, и просто ответил:

— Да я вовсе не шучу. С тех пор как Марго знает, что ей придется выйти замуж за принца Наваррского, она бегает за всеми беарнцами, чтобы узнать у них что-нибудь о своем будущем супруге… Да, — продолжал он, — день был действительно очень удачным, и я уверен, что буду обедать сегодня с большим аппетитом!

— Тем лучше для вас, ваше величество! — заметил Пибрак. — Когда король кушает, его подданные чувствуют голод!

— В таком случае приглашаю вас отобедать со мной, Пибрак! — улыбаясь, сказал король.

— Это такая честь для меня, ваше величество…

— И ваших кузенов тоже!

Генрих Наваррский и Ноэ поклонились, и король Карл IX дал сигнал к возвращению в Париж.

Перед Лувром он сказал Пибраку:

— Сходите к моей сестре, узнайте, не лучше ли ей. Пригласите ее отобедать со мной!

Пибрак отправился исполнять это приказание и, вскоре вернувшись, доложил:

— Ваше величество, ее высочество лежит в постели — боль не унимается!

«Черт возьми! — подумал Генрих. — А как же будет с назначенным мне свиданием?»

За стол король сел вместе с Пибраком, обоими молодыми людьми, слывшими за кузенов последнего, с Крильоном, полковником дворцовой гвардии, и двумя другими придворными, участвовавшими в охоте.

— У меня волчий голод, — сказал он. — Вот то-то я поем!

Но король не учел возможного вмешательства случая, способного прогнать самый сильный аппетит какой-нибудь дурной новостью. Не успел он поесть знаменитый суп из свиного сала и пососать крылышки фазана, как ему доложили:

— Ваше величество, городской голова на коленях умоляет принять его немедленно!

— К черту городского голову! — буркнул король.

— Но, ваше величество, голова уверяет, что должен доложить вашему величеству о выдающемся преступлении!

— Ах вот как? — сказал король, обрадованный, что сейчас узнает что-нибудь интересное. — Ну, пусть войдет!

Через минуту дверь открылась, и в комнату вошел величественный старец с благородными манерами и полной достоинства осанкой. Это был городской голова Жозеф Мирон, брат королевского лейб-медика.

— Господин городской голова, — сказал король, протягивая согласно обычаю руку для поцелуя, — уж не охватил ли огонь весь город с четырех сторон? Или, может быть, все мосты снесены внезапным половодьем в Сене? Нет? Так что же могло случиться достаточно важного, чтобы дать вам право беспокоить несчастного короля, умирающего от голода?

— Ваше величество, — не смущаясь, ответил голова, — я явился с требованием правосудия. Этой ночью ограблен и убит парижский горожанин, и народная молва обвиняет в преступлении лиц, близких к вашему величеству!

— Однако, господин городской голова! — сказал король, роняя из рук нож. — Я не держу при себе убийц и грабителей! Потрудитесь объясниться!

— На Медвежьей улице жил ювелир по имени Самуил Лорьо, — спокойно начал рассказывать Жозеф Мирон, не смущаясь королевским гневом. — Он был очень богат и женат на молодой, очень красивой женщине. И вот жена Лорьо исчезла!

— Одна?

— Это осталось неизвестным.

— А муж?

— Сегодня утром соседи Лорьо с удивлением заметили, что дверь в его квартиру открыта, хотя обыкновенно он тщательно запирался. Из любопытства кое-кто зашел туда, но уже с первых шагов им пришлось натолкнуться на труп, лежавший в коридоре…

— На труп самого Лорьо?

— Нет, ваше величество, на труп старого приказчика Иова. В следующей комнате у открытого и совершенно пустого денежного шкафа нашли второй труп…

— Муж на этот раз?

— Нет, ваше величество, это был труп ландскнехта, которого еще несколько дней тому назад видели на часах у луврских ворот.

— Черт возьми! — буркнул король, нахмуривая брови.

— Наконец, в верхнем этаже нашли труп старой служанки.

— Ну а… муж?

— Мужа прибило течением к Нельскому парому. Он был убит ударом кинжала и сброшен в воду.

— Однако, господин городской голова, — крикнул король, — это составляет четыре убийства сразу!

— Четыре, ваше величество!

— Но как попал ландскнехт в эту компанию?

— Ваше величество! Следствие, произведенное по горячим следам, установило, что Лорьо был убит не дома, а около реки. Убит он был ударом кинжала в спину. Хирург, приглашенный мною для осмотра трупа, установил, что смерть последовала моментально и что рана была нанесена тем же кинжалом, которым были убиты старик Иов и служанка. Это был обыкновенный французский кинжал с треугольным лезвием. А ландскнехт убит итальянским стилетом, оставляющим овальную, еле заметную рану.

— Значит, убийца переменил оружие? — спросил король.

— Нет, ваше величество, тем более что кинжал, найденный при ландскнехте, как раз подходит к первым трем ранам. И по всей очевидности, картина преступления такова: неизвестный убийца и ландскнехт подстерегли Лорьо, убили его, ограбили. Ключом, нашедшимся при ювелире, они отперли дверь дома, проникли туда и расправились с приказчиком и служанкой, а когда дело дошло до дележа сокровищ, обнаруженных в денежном шкафу, то соучастник убил ландскнехта, чтобы завладеть одному всем!

— Но нашли ли вы какие-нибудь указания, способные обнаружить личность второго грабителя?

— Да, ваше величество, и эти указания настолько серьезны, что я умоляю ваше величество выслушать меня наедине!

Король встал и недовольно буркнул:

— Как нарочно, право! Один раз в году случается, что я чувствую аппетит, так именно в этот раз мне непременно должны помешать! Идите сюда, я слушаю вас! — сказал он, отходя с Мироном в дальний угол комнаты.

II

— В доме несчастного ювелира, — сказал Жозеф Мирон, отойдя с королем в угол, — нашли итальянский стилет, которым, очевидно, был убит ландскнехт. Вот он этот стилет, ваше величество!

Взяв в руки поданное ему Мироном оружие, король не мог сдержать возглас удивления: этот самый стилет он не раз видел у Рене и любовался художественной кружевной отделкой рукоятки.

— Кроме стилета, — продолжал голова, — убийца забыл ключ от дома. Этот ключ тоже поражает тонкостью работы. Вот он, ваше величество! Согласитесь, что во Франции таких не делают и что только итальянец…

— Господин Мирон, — резко перебил король голову, — совершенно не к чему произносить имена, которые сами напрашиваются на язык. Ступайте с Богом! Даю вам мое королевское слово, что правосудие сделает свое дело.

— Вполне полагаюсь на это! — с достоинством ответил Мирон, уходя.

Король вернулся к столу. Теперь он стал есть очень нехотя и казался мрачным и задумчивым. Гости удивленно переглядывались. Только Генрих и Ноэ не поднимали головы. Наконец король встал и сказал приглашенным:

— До свиданья, господа! А вы, Пибрак, подите к королеве-матери и предупредите ее, что я сейчас буду у нее. Кстати, господа, потрудитесь никому ничего не рассказывать о том, что слышали здесь. Я хочу расследовать это дело, прежде чем слух о нем разнесется!

Приглашенные стали расходиться. Пибрак, проходя мимо Генриха, успел шепнуть ему:

— Подождите меня в приемной!

Генрих и Ноэ остались в приемной. Там к ним вскоре подошел Рауль.

— Господин де Коарасс, — сказал он Генриху, отведя его в сторону, — у меня имеется поручение к вам от Нанси!

— Ну-с, что же ей угодно?

— Она поручила мне сказать вам, что бывает мигрень и мигрень и что иная мигрень проходит от того, что в десять часов погуляешь по набережной!

— Спасибо, друг мой! Это все?

— Не совсем, месье! Я хотел бы спросить, как… ну, вы мне обещали… узнать…

— А! Поговорить с Нанси о вас? Не беспокойтесь, я займусь этим!

В этот момент Пибрак вновь прошел через приемную к королю, и молодые люди слышали, как он доложил:

— Ее величество ожидает ваше величество!

— Королева у себя?

— Нет, ее величество находится у ее высочества принцессы!

— Ну так я тоже пойду к Марго!

Пибрак вышел из кабинета и быстро увел молодых людей к себе.

«Гм! — думал Генрих, — наверное, Пибрак сообразил, что мы знаем кое-что поподробнее о всей этой истории!»

Но принц ошибался: Пибрак имел в виду совершенно другое.

— Ваше высочество, — сказал он, когда они вошли в комнату капитана гвардии, — король отправился говорить с королевой по поводу убийства, о котором рассказал ему Мирон. Я уверен, что вам, как и мне, будет интересно узнать, о чем это они шептались в углу. Должно быть, король извлек из этого разговора что-нибудь очень неприятное для королевы Екатерины. Ну что же, послушаем через наш тайничок и узнаем весь секрет!

— Да неужели вы еще не догадались, кто именно убил старика Лорьо? — воскликнул Генрих.

— Господи, где же у меня голова была! — ответил Пибрак. — Но ведь это его жену вы вырвали из когтей Рене? Значит, на этот раз Рене удалось похитить красавицу?

— Нет, — ответил принц, — он убил мужа. Но жена находится в безопасном месте. — И он рассказал Пибраку все, что читатели уже знают из предыдущего романа.

— Ваше высочество, ваше высочество! — сказал Пибрак. — Вы играете в опасную игру! Конечно, отступать теперь было бы поздно, но будьте настолько же осторожны, насколько вы смелы, иначе вы погибли! И раз все это так, то вам тем более важно узнать, о чем будет говорить король с королевой!

— Ну, так пойдем к тайнику! — ответил Генрих.

Ноэ остался в комнате, а Генрих с Пибраком прошли на цыпочках в потайной ход. Там принц приник глазом к дырочке, проверченной в распятии.

Маргарита и королева-мать были еще одни. Маргарита как раз в этот момент промолвила:

— Рассказывают, будто король сегодня удивительно хорошо настроен. Но что ему могло понадобиться у нас в этот час?

Королева не успела ответить, потому что в этот момент камергер распахнул дверь и провозгласил:

— Его величество король!

— Здравствуй, Марго! — сказал Карл IX, целуя руку сестры. — Доброго вечера, ваше величество! — обратился он к королеве-матери с сухим поклоном. — Я пришел, чтобы предупредить вас, что завтра будет заседание парламента, на котором прошу вас присутствовать, так как будут судить важного преступника! Этого преступника присудят к колесованию, что и будет исполнено не далее как через три дня!

— Но я не понимаю, о каком преступнике говорите вы, ваше величество! — ответила королева. — Вероятно, о каком-нибудь принце или важном синьоре, составившем заговор на целость и благо монархии?

— Истинными врагами монархии являются те негодяи, которые втираются в доверие королей, чтобы убивать и грабить честных горожан!

Теперь Екатерина Медичи поняла все: ведь еще накануне Рене испрашивал у нее жизнь горожанина! Но сдаваться она не хотела.

— А разве вы, ваше величество, оказали покровительство такому негодяю? — спросила она.

— Я-то нет, а вот вы — да! — ответил король.

— Я? — с негодованием переспросила Екатерина.

Но король не дал себе поддаться, как обыкновенно, величественным манерам матери, а твердо сказал:

— Потрудитесь выслушать меня, ваше величество! На Медвежьей улице убили ювелира Лорьо…

— Гугенота?

— Парижского горожанина, ваше величество!

— Ну и что же?

— А то, что убийца забыл на месте преступления вот этот самый кинжал и ключ! Вы узнаете их, конечно?…

«О, неосторожный!» — подумала Екатерина и прибавила вслух:

— Но как же вы хотите, чтобы я…

— Полно, ваше величество, полно! Посмотрите-ка хорошенько! На клинке имеется шифр, и этот шифр принадлежит вашему любимчику, Рене Флорентинцу!

— Если Рене совершил это преступление, — мрачно сказала побледневшая королева, — я примерно накажу его!

— О, простите, ваше величество! — возразил король. — Это вас уже совершенно не касается! Это дело парламента, а потом — палача!

— Но помилуйте, ваше величество, ведь Рене преданный слуга… он оказал уже столько услуг… Он спас монархию от угрожавшего ей заговора… И из-за какого-то горожанина…

— Из-за горожанина? — крикнул Карл IX. — Да ведь горожане разнесут в щепки мой трон, если я позволю какому-нибудь Рене резать и грабить их! Не пройдет недели, как Рене будет колесован!

Сказав это, король в гневе удалился. Екатерина и Маргарита переглянулись.

— Рене — просто негодяй, — сказала королева, — кончится дело тем, что он поссорит меня с королем. Но он полезен, а потому я спасу его! — И королева быстро удалилась.

Генрих и Пибрак тоже вышли из тайного коридора и вернулись в комнату, где Ноэ многозначительно посмотрел на них: король говорил настолько громко, что его слова долетали и до комнаты.

— Ну-с, — сказал Генрих, — дело-то, кажется, пахнет для Рене очень скверно!

— Король остается королем, — ответил Пибрак, пожимая плечами, — но единственным хозяином положения по-прежнему является королева! Поэтому весьма возможно, что парламент оправдает Рене, если только дело дойдет до этого, — закончил Пибрак. — По-моему, его не посмеют даже арестовать!

— Однако! — спохватился принц, взглянув на часы — Скоро десять, и я должен идти. Покорнейше прошу вас, Пибрак, не пользоваться сегодня вечером вашим тайником! Ну, пойдем, Ноэ!

С этими словами Генрих ушел, невольно размышляя над словами Пибрака: «Рене не осмелятся даже арестовать».

«Неужели Пибрак прав?» — думал он.

На самом деле в этой части предсказания Пибрак оказался неправым. Вернувшись к себе, король велел позвать герцога Крильона, славившегося своей прямотой и неустрашимостью: ведь для того чтобы арестовать фаворита мстительной Екатерины Медичи, да еще такого фаворита, как Рене, нужно было действительно обладать незаурядным геройством!

— Герцог! — сказал ему король. — Ступайте и арестуйте Рене Флорентинца, парфюмера королевы-матери!

— Сто тысяч ведьм! — воскликнул бесстрашный Крильон. — Ваше величество еще ни разу не давали мне такого приятного поручения!

— Ну так ступайте! — мрачно ответил король.

III

Выйдя из Лувра, Генрих и Ноэ повстречались на набережной с каким-то человеком, который быстрым шагом направлялся ко дворцу.

— Ба, да это наш друг Рене! — сказал принц, узнав парфюмера при свете луны, и обратился к Флорентинцу: — Куда вы так торопитесь?

— Простите, господа, — ответил Рене, — но я очень спешу. Мне надо в Лувр, к королеве-матери.

— Но почему вы так бледны, мессир? Удался ли ваш проект?

— Не вполне… вернее, даже нет!

— Да, да! Это весьма возможно! Ведь я говорил вам, что какое-то враждебное влияние сказывается на вашей судьбе! Если бы вы дали мне тогда возможность погадать вам как следует, мне, быть может, удалось бы выяснить, как парализовать это влияние…

— Так вы, может быть, погадаете мне теперь? — с бледной усмешкой сказал Рене.

— Что же, сегодня ночь очень ясна! Дайте свою руку! — сказал Генрих и принялся с важным видом рассматривать руку Рене. Вдруг он вздрогнул и тихо вскрикнул, после чего спросил: — Вы, кажется, сказали, что идете в Лувр? Так не ходите туда!

— Но почему?

— Не знаю, но там с вами приключится какое-то несчастье!

— Но королева ждет меня!

— Не потеряли ли вы чего-нибудь в прошлую ночь? Я не вижу достаточно ясно, что это такое, но это два каких-то предмета, потерянные или забытые вами, и они являются источником вашего несчастья! Не ходите туда!

Тон, которым Генрих произнес эти слова, произвел на Рене огромное впечатление. В первый момент он даже подумал, не будет ли и в самом деле лучше повернуть обратно? Но если вся Франция трепетала перед Рене, то одно движение бровей Екатерины Медичи заставляло трепетать Флорентинца, а ведь королева всегда ждала его в этот час!

— Я должен идти! — сказал он. — Если моя звезда погасла, то пусть судьбы идут своим чередом! Покойной ночи, господа! — И с этими словами он пошел дальше.

Дойдя до Лувра, Флорентинец прошел в него через потерну и поднялся по узкой лестнице в апартаменты королевы.

Но Екатерины не было в комнате. Когда король гневно вышел из комнаты Маргариты, королева побежала за ним следом. Она хотел войти в кабинет короля, но алебардист преградил ей дорогу, сказав:

— Король никого не принимает!

— Ну, меня-то он примет! — ответила королева.

— Приказ только что отдан, и именно по отношению к вашему величеству! — ответил часовой.

Королеве пришлось вернуться обратно, хотя бешенство душило ее. Рене пришел как раз в то время, когда ей пришлось перенести эту оскорбительную неудачу, и, когда Екатерина, вернувшись к себе, застала своего фаворита, ему первому предстояло вынести на себе бурю ее гнева.

— А, вот и ты! — сказала она. — А я хотела рассказать тебе интересную историю! Вчера ночью на Медвежьей улице нашли убитыми несколько человек, и убийца оставил там ключ и кинжал. И знаешь ли ты, чей это кинжал? Твой, негодяй!

— Но, ваше величество, — пробормотал испуганный Рене, — ведь вы же… позволили…

— Молчи, подлец! — крикнула королева. — На этот раз я отказываю тебе в своем покровительстве! Ты будешь арестован, судим и колесован! — Сказав это, королева взглянула на своего фаворита. Но недаром она еще накануне упомянула, что между ней и Рене слишком много секретов; ей опять стало жалко его… — Единственное, что я могу посоветовать тебе, — сказала она, — это бежать, и как можно скорее!

Она показала Флорентинцу на дверь, и на ее лице отразился такой искренний испуг, что Рене понял, насколько неблагоразумно раздумывать над данным ему советом.

Он накинул плащ и подошел, чтобы поцеловать руку королевы.

— Прочь, убийца! — крикнула она, отталкивая его.

Рене поник головой и, выйдя, направился коридором к той потерне, которой он обыкновенно проникал во дворец.

Однако часовой, только что беспрепятственно впустивший его, отказался теперь выпустить обратно, сославшись на приказ короля. Окончательно перепуганный Рене решил попытать счастья на главной лестнице. Часовые, стоявшие у первых ступенек, беспрепятственно пропустили его. То же самое было и с часовыми, стоявшими в низу лестницы.

«Я спасен! — радостно подумал Рене. — Сюда приказ еще не успел дойти!»

Он дошел до главных ворот. Это было последним и притом самым маленьким препятствием. Наряд часовых обыкновенно сидел в кордегардии у ворот, и достаточно было постучаться, чтобы после опроса ворота раскрылись.

Рене постучался.

— Кто идет? — спросил часовой.

— Рене! — ответил парфюмер.

Он думал, что теперь ворота беспрепятственно откроются, но вместо этого из кордегардии вышел Крильон и крикнул:

— Эй, пост, сюда!

— Ваша светлость, — дрожащим голосом спросил итальянец, — кажется, вы не узнали меня? Ведь я Рене Флорентинец!

— Арестуйте мне этого болвана и отберите у него шпагу! — приказал Крильон, не удостаивая парфюмера ответом.

Один из солдат взял у Рене шпагу и подал ее Крильону. Герцог обнажил ее, далеко отбросил ножны и переломил шпагу о колено, причем воскликнул:

— Вот как поступают с проходимцами, которые корчат из себя дворян и только бросают тень па верных слуг короля! Связать этого убийцу!

Рене связали и отправили в Шатле [7]. Крильон решил сопровождать его.

В то время губернатором Шатле был старый сир де Фуррон, ненавидевший всех иностранцев-авантюристов, а следовательно, и королеву-мать. Сир де Фуррон по верности долгу и бесстрашию был своего рода маленьким Крильоном.

— Месье, — сказал ему герцог, — видите ли вы этого субъекта? Это Рене Флорентинец, убийца, которого скоро казнят колесованием!

— Давно бы следовало! — ответил губернатор.

— Вы отвечаете мне за него своей головой!

— Отвечаю! — спокойно согласился Фуррон.

Когда на Рене надели кандалы и втащили его в камеру, он понял, что теперь ему уже нечего ждать.

«Ах! — подумал он. — Почему я не послушал сира Коарасса, этого проклятого беарнца, который читает будущее в звездах?!»

А тем временем, когда Рене поминал сира де Коарасса, последний сидел с Ноэ на набережной, выжидая, когда на колокольне пробьет десять часов.

— Ну-с, голубчик Ноэ, — сказал он, — как, по-твоему, я справился с ролью астролога-предсказателя?

— Очень хорошо! Но я думаю, что Пибрак прав и что Рене скоро освободят, и так как рано или поздно он поймет, что мы попросту мистифицировали его, то…

— Знаешь тогда что, Ноэ? Тебе надо похитить Паолу!

— Но ведь вы сами недавно согласились, что это опасно!

— Да, но теперь я думаю устроить это иначе. Если Паола согласится добровольно оставаться твоей узницей, то мы можем поместить ее вместе с Годольфином, и его уже не надо будет держать на запоре. А Паола будет нам отличной заложницей!

— Что же, — сказал Ноэ, — это, пожалуй, хорошая идея, и я подумаю о ней. А пока я пойду позондирую почву в этом направлении!

— Ну а я пойду злословить о принце Наваррском! — смеясь, сказал Генрих.

Десять ударов колокола гулко понеслись в воздух. Когда Генрих подошел к потерне, Нанси уже поджидала его. Она взяла его за руку и повела по темной лестнице.

— Однако! — сказал принц. — Почему это мне кажется, что сегодня мы поднимаемся выше?

— Так оно и есть!

— Значит, Лувр подрос в эту ночь?

— Разумеется нет!

— В таком случае принцесса переселилась этажом выше?

— Тоже нет!

— Но… тогда…

— Разве вы не слыхали, что короли иной раз венчаются через уполномоченных ими на это лиц? — шепнула Нанси.

— Разумеется слыхал!

— Ну, так сегодня и принцесса поступает так же!

— То есть?

— То есть на свидании буду я!

Сказав это, Нанси открыла дверь и ввела принца в очаровательную комнатку.

— Здесь я живу, — сказала Нанси. — Можете броситься к моим ногам; все, что вы мне скажете, будет добросовестно передано по назначению доверительнице! — Она принялась хохотать словно сумасшедшая, закрыла дверь, задвинула засов и продолжала: — Да ну же, бросайтесь к моим ногам!

Генрих взглянул на нее: Нанси была очаровательна.

IV

Генриху было около двадцати лет, Нанси — не более шестнадцати. Если камеристка была насмешлива, то Генрих отличался смелостью. Белокурые волосы и голубые глаза Нанси сразу вскружили ему голову и заставили забыть и о принцессе Маргарите, и о красотке-еврейке. По своему обычаю, принц сейчас же приступил к решительным действиям. Он протянул руку, чтобы обнять Нанси за талию, но девушка ужом вывернулась из его объятий и, насмешливо улыбаясь, заметила:

— Моя доверенность не простирается так широко!

— То есть… как это? — спросил Генрих.

— Да ведь вы же знаете, что я олицетворяю здесь собой особу принцессы! — смеясь, ответила Нанси.

— Ну вот еще! — возразил Генрих. — Я не думаю ни о ком, кроме вас. Вы очаровательны!

— Это мне уже не раз говорили!

— И если бы вы захотели полюбить меня…

— Ну уж нет, красавчик мой, этого я не могу!

— Но почему?

— Почему? Да потому, что такая мелкопоместная дворянка, как я, у которой нет ничего, кроме смазливенького личика, ищет мужа, а не чего-нибудь другого!

— Ну, мы могли бы столковаться…

— Что же, из вас вышел бы славный муж, — сказала Нанси, еще раз оглядев Генриха. — Но я не хочу вас по трем причинам. Во-первых, девушке, не имеющей другого приданого, кроме приятной наружности, не следует выходить замуж за мужчину, все состояние которого заключается лишь в его шпаге. Из двух камней масла не выжмешь!

— Но я имею в виду кое-какое наследство…

— Воображаю! Какая-нибудь лачуга в Испании или клочок виноградника на берегу Гаронны!

— Ну-с, а вторая причина? — улыбаясь, спросил принц.

— Я не люблю охотиться в чужих землях!

— Но ведь браконьерство имеет свою прелесть!

— Возможно, но в этом отношении я держусь взгляда угольщика, который хочет быть полным хозяином у себя в лачуге!

— Отлично! Теперь третья причина.

— А третья… она гораздо серьезнее, и… я предпочитаю не сообщать ее вам!

— Та-та-та! Это отступление, красавица!

— Ну, если вы так принимаете это, то я вам скажу… Я… не свободна, господин де Коарасс!

— Боже мой! — воскликнул принц. — А я-то еще обещал Раулю… Бедный Рауль!

Нанси сильно покраснела, и насмешливая улыбка сбежала с ее лица. Генрих взял ее за руку и сказал:

— Простите меня! Можно с удовольствием обманывать женщину, которой не любишь, и еще с большим удовольствием ту, которую любишь…

— Славная мораль, нечего сказать!

— Но нарушать данное слово нельзя, а вы такая прелесть, что я совсем забыл обещание, данное Раулю.

— Но ведь я не говорила вам, что это Рауль!

— Нет, не говорили, но ваше лицо стало таким серьезным, что сомнений быть уже не могло.

— Ну так по крайней мере не говорите ему этого! — сказала Нанси, опуская голову.

— Будьте спокойны, не скажу! Но все-таки как жаль, что я так неосторожно дал это обещание!..

— Господин де Коарасс, — сказала камеристка, поднимая голову, — знаете ли, вы ужасно ветреный субъект!

— Ба! Вы находите?

— Господи! Сколько времени мы уже сидим здесь, а вы все еще не поинтересовались узнать, почему вы находитесь у меня.

— А в самом деле?

— Принцесса не могла предвидеть, что случится это убийство на Медвежьей улице, которое поставит вверх дном весь дворец. Король в гневе, а королева в бешенстве, особенно с той поры, как арестовали Рене…

— А, так его все-таки арестовали?

— Да, минут пятнадцать тому назад. Ну вот королева-мать и бегает из своих комнат в комнаты принцессы Маргариты.

— Понимаю теперь! Ну а скажи, крошка, вчера почему…

— Вы уж слишком любопытны, — смеясь, ответила Нанси. Но если вы уже знаете мой секрет, мне придется подружиться с вами. Так вот, вчера принцесса ровно ничем не была занята и никакой мигрени у нее не было.

— Так почему же?

— Почему у женщин бывают капризы? Принцесса внезапно почувствовала страх…

— Перед кем?

— Да перед вами! Ведь сердце женщины полно самых странных причуд и противоречий, а сердце ее высочества — и подавно! Три дня тому назад, перед тем как вы впервые встретились с принцессой, она даже не хотела идти на бал и все время плакала…

— Она плакала, обратив взоры к Лотарингии! — заметил Генрих, привыкший понимать все с полуслова.

— Возможно! Ну а после бала, на котором вы танцевали с нею, она уже не плакала, хотя и была задумчива… Вы обещали ей рассказать интересные истории о жизни при неракском дворе и вполне сдержали свое слово… Даже чересчур, пожалуй! — улыбнулась Нанси.

— Может быть, я чем-нибудь оскорбил принцессу?

— Господи, что за наивный народ эти мужчины! Если бы вы оскорбили ее, разве вы были бы здесь?

— Но в таком случае почему… вчера…

— Надо же было отдать должное угрызениям совести. Ну а Лотарингия, которая чувствовала себя утопающей, ухватилась за веточку.

— И что же эта веточка?

— Она сломалась! — ответила остроумная камеристка.

Генрих покраснел, словно школьник.

Нанси не упустила случая посмеяться.

— Вот не угодно ли! — сказала она. — Хороша бы я была, если бы поверила в вашу испанскую лачугу или клочок виноградника… Ведь вы уже любите принцессу Маргариту, и она тоже любит вас.

— Милая Нанси, — сказал принц, взяв девушку за руку, — раз я ваш друг и больше ничем стать не могу, то скажите мне, долго ли мне ждать здесь?

— До тех пор, пока королева Екатерина не соблаговолит уйти к себе.

— А как только это совершится, вы проводите меня к принцессе?

— Да, конечно! Я совершенно не имею намерения держать вас целую вечность в своей комнате!

— А я бы не прочь… — пробормотал принц, который не мог не заметить, что волосы Нанси отличаются очаровательным оттенком.

— Смотрите! — сказала Нанси, погрозив ему пальцем. — Вот я пожалуюсь Раулю, и он… — Она не договорила и стала прислушиваться. — Королева ушла к себе! — сказала она затем. — Пойдемте!

Она опять взяла принца за руку и повела его этажом ниже. Они спустились по полутемной лестнице. Затем Нанси толкнула какую-то дверь, и Генрих очутился в комнате Маргариты.

Заметив его, принцесса слегка покраснела и рукой приказала Нанси удалиться.

— Ах, господин де Коарасс! — сказала она затем, протягивая Генриху руку для поцелуя. — Как вы счастливы, что не родились принцем!

— Я хотел бы быть принцем… — пробормотал Генрих, с трудом подавляя улыбку вздохом.

— Не желайте! — возразила Маргарита. — Это отвратительное положение. С утра мне морочат голову политикой, и королева-мать ни на минуту не оставляла меня в покое со своими страхами за судьбу своего милого Рене. Ну да теперь авось никто не придет тревожить меня! Присаживайтесь поближе ко мне и рассказывайте историю графини де Граммон и принца Наваррского. Вы сказали тогда на балу, что это очень смешная история.

— Ну, не то чтобы смешная, но… Да вот судите сами, принцесса. Принцу пришлось долго ухаживать за графиней, пока она обратила на него свое милостивое внимание. В конце концов она полюбила его, но зато принц стал к ней равнодушен!

— Как? Так принц не любит больше своей Коризандры?

— Нет, ваше высочество!

— С каких же это пор?

— С тех пор, как полюбил другую!

— Кто же эта другая?

— Это… его будущая супруга, принцесса!

— Да что вы говорите, месье! Как же он мог… полюбить… меня?

— Он видел ваш портрет, принцесса! Ну а ему двадцать лет, и в нашем краю люди легко воспламеняются.

С этими словами Генрих бросил на Маргариту такой нежный взгляд, что она снова покраснела.

— Хотела бы я видеть портрет этого мужлана! — сказала она.

— Я могу описать его вам, принцесса!

— Нет, бог с ним! Вернемся к графине. Вероятно, она была в большом отчаянии?

— Не могу вам сказать этого, принцесса, потому что я уехал из Нерака как раз в тот момент, когда между ними случился разрыв.

Наступила короткая пауза.

— А знаете ли, господин де Коарасс, — сказала Маргарита, — ведь теперь довольно-таки поздно?

Генрих покраснел и встал со скамеечки, на которой сидел у ног принцессы.

— Если ваше высочество пожелает, — сказал он, — я мог бы завтра заняться описанием наружности принца Наваррского.

— Завтра? — краснея, сказала Маргарита. — Ну что же… приходите завтра!..

Генрих взял ее руку и заметил, что эта рука дрожит. Он поднес руку к своим устам, и рука затрепетала еще сильнее, тогда он опустился на колени.

— Да уходите же! — взволнованным голосом крикнула Маргарита, вырывая у него свою руку. — Нанси! Нанси!

Принц встал с колен, Нанси вошла, взяла принца под руку и увела.

«Нанси сказала правду, — думал принц, идя по темной лестнице. — Маргарита любит меня! Гм… Пожалуй, в данный момент я предпочел бы не быть принцем Наваррским!»

V

Отправляясь на свидание с Паолой, Ноэ все же зашел предварительно в кабачок Маликана. Там в этот час всегда была масса народа. Сам Маликан и Миетта с ног сбились, услуживая гостям, но у них был еще помощник, хорошенький мальчуган, которого Маликан звал Нуну и выдавал за своего племянника.

Увидев Ноэ, Миетта подбежала к нему.

— А вот и вы, господин Ноэ! — сказала она, стараясь улыбкой скрыть охватившее ее радостное смущение.

— Да, — ответил Амори, — я зашел узнать, как она чувствует себя здесь.

— Ну, вы видите сами, что здесь ей отлично! В этом наряде ее никто не узнает!

— Но я боюсь, как бы она сама себя не выдала! Когда она узнает, что произошло на Медвежьей улице…

— А что особенное могло произойти там? — возразила Миетта, которая еще не была в курсе происшедшего. — Ее муж, наверное, был очень взбешен?

— Увы! Старик Лорьо даже не узнал о бегстве жены, потому что его успели убить раньше этого!

— Его убили те, кто хотел похитить Сарру?

— Вот именно!

— Но в таком случае надо предупредить ее!

— Я ради этого и пришел, Миетта!

Однако Ноэ и Миетта спохватились слишком поздно. В одном из углов зала вокруг швейцарца собралась густая толпа слушателей, к которым примкнул и молодой беарнец Нуну. Швейцарец рассказывал о преступлении, совершенном на Медвежьей улице, и, по мере того как он рассказывал, Нуну все бледнел и бледнел. В конце рассказа его бледность дошла до такой степени, что можно было бояться, что он сейчас свалится в обморок. Но слушатели, заинтересованные рассказом солдата, не обращали внимания на паренька. К тому же Ноэ и Миетта успели подойти к нему и взять мальчика под руки, причем Ноэ шепнул ему:

— Овладейте собою! Осторожнее!

Миетта поступила еще решительнее.

— Вот что, кузен, — сказала она, — пойдемте со мной наверх, вы мне поможете там!

Нуну, или, вернее, Сарра, волнение которой дошло до высшего предела, покорно поднялась с Миеттой по лестнице. Ноэ пошел за ними следом.

Наверху с Саррой сделался сильнейший нервный припадок.

Миетте и Ноэ пришлось довольно долго повозиться с нею, и наконец Амори ушел, обещав Сарре, что завтра придет принц, который расскажет ей все подробности. Во всяком случае, бояться нечего: Рене арестован и посажен в тюрьму по приказанию короля!

Уходя, Ноэ думал:

«Черт знает что такое! Миетта просто завораживает меня своими глазенками, и в ее присутствии я забываю о Паоле… А между тем Паола мне очень нравится, да и надо же узнать от нее какие-нибудь подробности!»

Когда он спустился вниз, кабачок был уже пуст.

— Ну, что поделывает наш узник? — спросил Ноэ Маликана.

— Он по-прежнему плачет, отказывается есть и грозит уморить себя голодом!

— Гм! — пробурчал Ноэ. — Он, пожалуй, способен на это! Нечего делать, придется пойти образумить его! Дай-ка Мне твой фонарь, Маликан!

Трактирщик дал Ноэ фонарь и приподнял люк погреба, куда молодой человек и спустился. Пройдя через ряд помещений, он наконец добрался до чуланчика, где на соломе лежал узник — Годольфин. Услыхав, что дверь отворяется, Годольфин вскочил и с ненавистью сказал:

— А! Опять вы! Что вам нужно от меня?

— Я пришел поговорить с вами, милый Годольфин, — ласково ответил Ноэ, не обращая внимания на вызывающий тон узника.

— Нам не о чем говорить, я не знаю вас! — крикнул тот.

— Зато я отлично знаю вас! Вы — раб, жертва Рене Флорентинца, обожающий своего палача!

— Неправда! — крикнул Годольфин. — Я ненавижу Рене, зато я…

— Зато вы любите Паолу? — мягко договорил Ноэ.

Годольфин молчал, закрыв лицо руками.

— Ну давайте же поговорим, милый Годольфин! — продолжал Ноэ. — Может быть, мы и столкуемся в чем-нибудь. Итак, вы любите Паолу?

— Я был бы счастлив умереть за нее! — ответил несчастный.

— Но на что же вы рассчитываете? Чего вы ждете от своей любви?

— Ничего, ровно ничего! Я просто счастлив, когда нахожусь возле Паолы! Пусть она ругает меня, отталкивает, презирает — все равно, лишь бы мне дышать одним воздухом с нею… И только из-за нее я остался жить в доме Рене, которого ненавижу от всей души!

— Значит, если бы Паола ушла от отца…

— Я последовал бы за ней, не задумавшись бросить Рене!

— И если бы Паола вздумала бежать от отцовской тирании, а вам поручили следить за ней так же, как вы следили, живя у Рене…

— О, я ничего больше и не пожелал бы! Быть около нее, видеть ее, дышать одним воздухом с нею!

— И вы не вздумали бы выдать Рене ее убежище?

— Да ведь я ненавижу Рене! Однако к чему эти расспросы?

— К тому, что все это весьма возможно, и если вы будете вести себя как следует, если вы не будете морить себя голодом, то я обещаю вам дать возможность жить вместе с Паолой. Но сначала вам надо успокоиться! Так покойной ночи, милый мой, подумайте о моих словах!

Поднявшись наверх, Ноэ застал в кабачке одну Миетту.

— А где же твой дядя, крошка? — спросил он.

— Отправился навестить госпожу Лорьо!

— Ну так пожелай ему от меня спокойной ночи!

— Как? — слегка дрожащим голосом спросила Миетта. — Вы уже уходите?

— Но ведь поздно, — ответил он. — Уже прозвонил сигнал к тушению огня!

— Ну что же, дверь не заперта!

— А потом, я не спал всю прошлую ночь…

— И я тоже, — тоном упрека сказала Миетта.

— Но я приду завтра утром! Покойной ночи, красавица-землячка! — И Ноэ обнял девушку, расцеловал и ушел, оставляя ее очень сконфуженной.

«Честное слово! — думал он, выходя на улицу. — Похоже, что мое сердце подвергается серьезной опасности у Маликана. Эта славная девушка в конце концов вскружит мне голову! Гм… Гм… Принц находит, что было бы очень дурно соблазнить племянницу человека, рискующего для нас жизнью… Но можно рассудить и так: Маликан действительно прелестный человек, но разве он рискует жизнью за меня, а не за Генриха? И разве я люблю Сарру, а не Генрих? Фу! — сейчас же перебил он себя. — Какие подлые мысли! Нет, надо бежать скорее к Паоле, так как в ее объятиях я забываю обо всех остальных!»

Молодой человек ускорил шаг и вскоре дошел до моста Святого Михаила. Здесь ему пришло в голову: «Рене сидит в тюрьме, Годольфин — в погребе у Маликана. К чему же я буду рисковать своей шеей и взбираться по шелковой лестнице, когда можно пройти самым обычным путем?»

Ноэ подошел к лавочке Рене Флорентинца и постучал.

VI

Некоторое время в ответ на стук Ноэ никто не отвечал. Наконец девичий голос робко спросил:

— Кто здесь?

— Это я, Паола! Откройте, не бойтесь!

Паола открыла дверь, Ноэ скользнул в лавочку, и девушка поспешила запереть за ним дверь.

— Но как вы решились стучать прямо в дверь? — спросила она, увлекая молодого человека к себе в комнату.

— Я знал, что вы одна, — ответил Ноэ. — Я прямо из Лувра и должен сообщить вам ужасные вещи!

— Ах, боже мой! — со страхом отозвалась девушка.

Ноэ уселся рядом с нею, взял ее за руку и сказал:

— Ведь, кажется, я уже говорил вам, что я родственник господина Пибрака, капитана королевской гвардии? Ну так вот, благодаря ему мне пришлось сегодня обедать с королем!

— Вы должны были понравиться ему, Амори, — с гордостью сказала Паола, — ведь вы такой милый!

— Вы мне льстите! — нежно заметил Ноэ, целуя ее руку. — Итак, во время обеда к королю явился городской голова Жозеф Мирон и потребовал от короля правосудия, так как обнаружено возмутительное злодеяние.

Прерываемый возгласами ужаса девушки, Ноэ рассказал Паоле, как было обнаружено убийство на Медвежьей улице и как неопровержимыми уликами было доказано, что убийцей был Рене.

— И самое ужасное в этом то, что нам теперь придется расстаться! — закончил он.

— Расстаться? — крикнула Паола. — Но это невозможно!

— Паола, — грустно возразил ей Ноэ, — ваш отец оказался негодяем, и вам нужно выбирать между ним и мною. Но это ваш отец, вы любите его… а потому… прощайте, Паола!

Ноэ хотел встать, но Паола бросилась к нему, обвила его шею своими руками и крикнула:

— Нет! Нет! Лучше умереть!

— Так вы готовы последовать за мной? — спросил Ноэ, взволнованный искренней страстью девушки.

— Хоть на край света!

— И если я потребую, чтобы вы бросили отца…

— Я брошу его!

— Но вам никогда не придется увидеть его!

— Так я не увижу его! Я люблю тебя!

— В таком случае до завтра, Паола… до завтра, возлюбленная моя!

— Ты возьмешь меня с собой?

— Да, завтра с наступлением вечера я заеду за тобой!

Паола проводила его до дверей и, когда он ушел, залилась слезами.

— Быть дочерью убийцы! — шептала она. — Какой позор!

А Ноэ, направляясь к своей гостинице, думал: «До известной степени Генрих прав: дочь Рене будет отличным залогом против покушений Рене. Но вот я-то что стану с ней делать? Жениться на ней я не могу и не хочу, а как бы красива ни была любимая женщина, рано или поздно настанет час разлуки… А потом, люблю ли я ее? Паола очень красива, но… Миетта?»

В этом раздумье он дошел до дверей гостиницы, где его уже ожидал человек, игравший не последнюю роль в событиях предыдущей ночи, а именно Вильгельм Верконсин.

— Ах, сударь, сударь! — сказал Вильгельм, бросаясь к нему. — Знаете ли вы, что случилось?

— Конечно знаю, — ответил Ноэ.

— А я-то в это время помогал госпоже Лорьо бежать! Если бы я был там в это время…

— Так и тебя тоже убили бы, только и всего! — договорил Ноэ.

Этот аргумент произвел свое действие на Верконсина.

— Но как же ты узнал обо всем этом? — спросил Ноэ. — Ведь ты хотел укрыться у какой-то тетки, потому что после бегства госпожи Лорьо тебе нельзя было показываться на глаза хозяину!

— Да видите ли, господин Ноэ, тетка попросила меня сходить получить причитающуюся ей ренту, и я не мог отказать ей в этом, так как она очень хорошо относится ко мне. Ну, вот…

— Постой! — под влиянием внезапно мелькнувшего соображения остановил его Ноэ. — Ты, кажется, говорил, что у твоей тетки собственный дом?

— Да, сударь, в Шайльо.

— И ты с ней очень хорош?

— Еще бы! Ведь она считает меня своим наследником!

— Ну, это обыкновенно бывает достаточным мотивом для совершенно обратного отношения!

— А вот тетка и теперь говорит, что я могу смотреть на ее дом и состояние как на свои собственные!

В этот момент послышался шум чьих-то шагов: это возвращался домой счастливый Генрих Наваррский, забывший в своих грезах обо всем на свете и, конечно, о Вильгельме Верконсине. Поэтому немудрено, что его очень удивило присутствие приказчика покойного ювелира.

— Ба, что вы делаете здесь? — спросил он.

— Тише! — ответил ему Ноэ, увлекая за собой в дверь Вильгельма. — Мы поговорим обо всем в комнате! Вильгельм окажет нам серьезную услугу! — шепнул он принцу.

Все прошли в комнату Ноэ.

Тут он спросил Вильгельма:

— Велик ли дом твоей тетки? То есть смогут ли поместиться там еще двое?

— О, конечно, сударь!

— Понимаешь ли, еще двое таких, которые прячутся и не хотят, чтобы их нашли?

— Да ведь не в Шайльо ищут тех, кто скрывается! — ответил Вильгельм.

— Еще недавно, — сказал затем Ноэ, обращаясь к принцу, — вы вторично советовали мне, Анри, приберечь Паолу в качестве заложницы! Ну так Паола выразила мне полное согласие последовать за мной хоть на край света…

— Но ведь ты говорил о двоих! — заметил Генрих. — Кто же второй?

— А Годольфин?

— Как? Ты хочешь поместить их вместе?

— А почему бы и нет? Годольфин ненавидит Рене и обожает платонически Паолу, и если мы поместим их вдвоем, то он и не подумает вернуться к Рене!

— Что же, ты, пожалуй, прав, — ответил Генрих. — К тому же нам еще, пожалуй, удастся узнать что-нибудь от Годольфина!

VII

В то время как Ноэ занимался с принцем Наваррским вопросом о наиболее безопасном помещении Паолы и Годольфина, Крильон входил к королю для доклада.

— Приказания вашего величества в точности исполнены, — доложил он. — Рене арестован по выходе от ее величества королевы-матери.

— А! — сказал король нахмурясь. — Значит, придется выдержать еще натиск с ее стороны! Она не отдаст нам даром своего любимчика, предстоит упорная борьба!

— Ну, ваше величество, — ответил Крильон, — когда король хочет чего-либо, с ним не борются!

— Я буду непоколебим, друг мой Крильон! Ей меня не разжалобить!

В этот момент в дверь тихо постучали.

— Что нужно? — крикнул король.

Вошел Рауль, красивый паж.

— Ее величество королева-мать умоляет ваше величество разрешить ей прийти к вашему величеству. Ее величество пыталась уже пройти к вашему величеству, но часовые…

— Хорошо, пусть она войдет! — сказал король. — Да оставайтесь здесь, герцог! — сказал он Крильону, заметив, что тот встал. — Вы увидите, по крайней мере, король ли я, когда я хочу этого!

Вошла Екатерина Медичи. Она была грустна и одета во все черное.

— Ваше величество, — сказала она, обращаясь к сыну, — я пришла по очень важному делу!

— Я слушаю вас, ваше величество!

Не отвечая, Екатерина бросила на Крильона взгляд, как бы говоривший: «Чего торчит здесь этот нахал?»

— Говорите, ваше величество, говорите! — продолжал король. — В присутствии Крильона можно говорить о чем угодно: самое имя «Крильон» равносильно понятию о порядочности!

— Ваше величество, — сказала тогда королева, досадливо закусив губы, — я пришла просить вас освободить человека, оказавшего большие услуги монархии!

— Монархия не имеет привычки сажать в тюрьму своих слуг! — холодно возразил король.

— Этот человек открыл важный заговор!

— Так его, должно быть, уже вознаградили за это!

— Я почтила этого человека своей дружбой и доверием, а его схватили и отвели в тюрьму!

— Уж не говорите ли вы о Рене Флорентинце, ваше величество?

— Да, ваше величество, я говорю о нем.

— Ну, так ваши сведения вполне точны: герцог только что исполнил это дело!

— А, так это герцог? — сказала королева, бросая на Крильона убийственный взгляд.

Крильон только поклонился в ответ.

— Неужели это было сделано по приказанию вашего величества? — продолжала королева со слезами в голосе.

— Ваше величество, — ответил король, — я уже давно предупреждал вас, что Рене подлый убийца и восстановит против меня весь Париж.

— Но Рене безвинно оклеветали!

— Ну, уж в этом пусть разбирается суд!

— Как? Его будут судить? — воскликнула королева.

— Я уже докладывал вам об этом вечером, — холодно ответил король. — Его будут судить и… осудят, надеюсь!

— Но, ваше величество, Рене — необходимый человек…

— Для вас, может быть.

— Нет, для трона, для монархии! Он проникает в тайны прошлого и будущего, раскрывает заговоры…

— Позвольте, значит, он — колдун?

— Если хотите, пожалуй, да…

— Так зачем ему ваше заступничество? Если он обладает сверхъестественной силой, его не удержат в тюрьме никакие запоры! Нет, довольно, ваше величество! Я достаточно долго снисходил к вашему заступничеству, больше я не желаю терпеть такое безобразие. Рене будет судим и менее чем через неделю покончит свою подлую жизнь на Гревской площади, а для того чтобы это было вернее, я поручаю ведение дела Крильону. Герцог! Назначаю вас королевским верховным судьей в этом процессе и приказываю довести до конца следствие по делу об убийстве Самуила Лорьо, для чего в ближайший присутственный день вами должно быть созвано заседание парламента. Если выяснится, что Рене виноват — в этом я ни на минуту не сомневаюсь, — он должен быть колесован живым и потом четвертован на Гревской площади!

— О, пощадите, ваше величество, пощадите! — крикнула Екатерина, бросаясь к ногам короля.

— Полно вам, — ответил король, поднимая ее, — я не могу щадить такого негодяя!

— Так вы отказываете мне?

— Отказываю!

Это было сказано таким тоном, что настаивать было невозможно. Королева ушла, с трудом сдерживая рыдания, но это не помешало ей бросить на Крильона убийственный взгляд.

— Ну-с, — сказал король, когда Екатерина ушла, — доволен ты мной, герцог?

— Очень доволен, ваше величество! Вы были непоколебимы! Я хотел бы только узнать, облекаете ли вы меня полной властью в этом деле?

— Разумеется!

— Так что я могу отстранить тех членов парламента, которые покажутся мне слишком трусливыми, чтобы осудить Рене?

— Можешь, герцог!

— В таком случае ваше величество может уже приказать заняться постройкой королевской трибуны на Гревской площади, потому что не пройдет и недели, как Рене будет казнен!

В дверь опять постучали, и снова вошел Рауль.

— Что еще? — спросил король.

— Ее высочество принцесса Маргарита желает видеть короля!

Карл IX не успел ответить что-либо, как в дверях показалась хорошенькая принцесса.

— А, это ты, Марго? — сказал король. Готов биться об заклад, что знаю, зачем ты пришла! Наверно, ты видела королеву-мать, и она натравила тебя на меня, чтобы просить за Рене?

— Не совсем так, ваше величество: королева только хотела бы повидать этого несчастного!

— Ну уж нет, Марго!

— Но, ваше величество, только повидать!

— Ей-богу, ваше величество, — вмешался Крильон, — если вы поручите мне сопровождать ее величество, то я ручаюсь вам, что ей не удастся подкупить ни губернатора, ни тюремщика, ни меня!

— Ну что же, пусть! — согласился Карл IX. — Можешь передать матери, Марго, что я разрешаю ей посетить завтра Рене в тюрьме, но с тем, чтобы ее сопровождал герцог Крильон.

— Благодарю вас, ваше величество, — ответила принцесса, — я пойду сообщить королеве эту добрую весть!

Король ласково поцеловал ее руку и сказал с улыбкой:

— Кстати, знаешь ли, этот гасконский дворянчик, сир де Коарасс, танцует просто на удивленье!

— Неужели? — сказала Маргарита, слегка краснея.

— И он очень умен!

— В самом деле?

— Ну-ну! Ты это знаешь не хуже меня, милая Марго! Ступай! Мы еще поговорим с тобой об этом!

Маргарита ушла, сильно смущенная, а король, пришедший в отличное расположение духа от проявленной им твердости, принялся хохотать.

— Бедная Марго! — сказал он. — Нет, решительно наш кузен, герцог Гиз, сделал большую ошибку, уехав в Нанси!..

А в это время Рене, не смыкая глаз, лежал на соломе в углу своей камеры. С болезненной яркостью вспоминалось ему все, что пришлось испытать со времени ареста… Грубое обращение Крильона, встреча с губернатором, затем внушение, сделанное Крильоном тюремщику: «Этот негодяй будет соблазнять тебя золотом и милостью королевы-матери, но помни, что я сверну тебе шею, если ты не исполнишь своего долга!»

Сколько унижений, о, сколько унижений! Все погибло! Да, Годольфин исчез! Его похитили, чтобы овладеть Паолой…

И Флорентинцу вспомнилось предсказание цыганки… Неужели Паолу соблазнил какой-нибудь дворянин? Ведь тогда все кончено! Тогда конец его могуществу, его влиянию…

А ведь беарнец предсказывал, что зловещие силы грозят его положению! Нет, видно, все погибло! Видно, нет уж ему спасения!

В таких думах провел Рене всю ночь и часть утра. Затем он немного забылся, но вдруг знакомый голос, послышавшийся за дверью, вывел его из этой моральной летаргии.

— Боже мой, боже мой! — говорил этот знакомый голос. — Как можно было поместить бедного Рене в это ужасное место!

— Это отделение для убийц, ваше величество! — ответил голос Крильона.

— Герцог, клянусь вам, что он невиновен!

Рене вскочил и сделал безумную попытку разорвать свои оковы: он узнал голос Екатерины Медичи. Действительно, королева-мать снизошла до самоличного посещения зловещих подземелий, желая навестить своего дорогого Рене.

Послышался скрип отпираемого замка, и в камеру вошел тюремщик, который воткнул горящий факел в специально для этого устроенный крючок на стене. И тогда Рене увидел, что в камеру входит королева, показавшаяся ему ангелом-избавителем.

— Мой бедный Рене! — взволнованным голосом сказала она, растроганная бедственным состоянием своего фаворита. — Разве нельзя снять с него кандалы, герцог? — обратилась она к Крильону.

— Увы, нет, ваше величество! — ответил тот.

— Герцог, берегитесь! — злобно крикнула Екатерина.

— Ваше величество, — почтительно, но с полным достоинством ответил Крильон, — я подчиняюсь лишь королю, моему единственному повелителю!

— Ваше величество, ваше величество! — взмолился Рене. — Дайте мне возможность выйти отсюда! Разве вы не королева? Разве вы недостаточно могущественны для этого?

— Моего могущества не хватает даже на то, чтобы заставить снять с тебя кандалы! — ответила Екатерина. — Король, мой сын, обращается со мной хуже, чем с последним из своих подданных! Герцог! — снова обратилась она к Крильону. — Я не буду просить вас расковать этого несчастного, только дайте мне возможность поговорить с ним наедине!

— Это невозможно, ваше величество, — твердо ответил герцог, — я должен присутствовать при вашем свидании — так приказал король!

— Ну, это уже слишком! — крикнула Екатерина и, наклонившись к Рене, сказала ему по-итальянски: — Говори вполголоса!

— Тысяча ведьм! — буркнул Крильон. — Меня обошли: по-итальянски я не понимаю!

— Я тщетно молила о твоем освобождении, — сказала Екатерина, — король непоколебим! В понедельник соберется парламент, и тебя подвергнут пытке. Но все же я не теряю надежды! — Рене взглянул на нее, и в его взоре блеснула радость. — Тебя будут допрашивать с пристрастием [8], но, если ты настоящий мужчина, ты выдержишь пытку и ни в чем не признаешься.

— И что тогда?

— Тогда, быть может, мне удастся спасти тебя. Я не могу ручаться, но попытаюсь, во всяком случае!

— Ах, — вздохнул Рене, — я заранее знаю, что погибну, и цыганка сказала правду!

— Цыганка?

— Да, ваше величество, еще в детстве мне предсказала цыганка, что у меня будет дочь, которая станет причиной моей смерти, и это случится тогда, когда она полюбит дворянина. Для того чтобы избегнуть этой участи, я поставил ее под надзор молодого человека, который хранил ее, словно легендарный дракон. И вот у меня похитили этого молодого человека! Это сделано, очевидно, для того, чтобы соблазнить дочь…

— Но может быть, ты ошибаешься, и все это произошло совсем не так, Рене, — сказала Екатерина. — Ведь и цыганка могла ошибиться.

— Но беарнец сказал мне то же самое! — грустно ответил Рене. — А он умеет читать в звездах тайну будущего…

— Беарнец? О каком беарнце ты говоришь?

— О господине де Коарассе.

— О том самом, который посадил тебя в погреб, который так нравится королю, но внушает мне большую антипатию?… И ты говоришь, что он…

— Он сказал мне такие вещи, о которых на всем свете мог знать только я один. Еще вчера только он предсказал мне, что случится со мной…

«Однако! — подумала королева. — Надо будет познакомиться поближе с Коарассом, если это так!» — и затем спросила:

— Что же именно он предсказал тебе?

Рене в общих чертах познакомил королеву с сущностью предсказаний беарнца.

VIII

Некоторое время королева задумчиво молчала.

— А уверен ли ты в том молодом человеке, который должен был охранять твою дочь? — спросила она потом. — Может быть, он попросту предал тебя?

Холодный пот выступил у Рене на лбу при этом предположении, но он сейчас же вспомнил, что Годольфин говорил о его делах лишь во сне, а просыпаясь, забывает обо всем. Кроме того, Годольфин ровно ничего не знал о том, что открыл беарнец в прошлом Рене.

— Нет, ваше величество, — сказал он, — даже Годольфин не знал того, что узнал гаданием сир де Коарасс!

— Это очень странно! — пробормотала королева.

— Ваше величество, умоляю вас — возьмите под свою защиту мою дочь! Заприте ее, лишите мужчин возможности видеть и говорить с ней! Иначе я пропащий человек!

— Обещаю тебе, что сделаю все. Я возьму твою дочь в Лувр и буду следить за ней.

— И прикажете найти Годольфина?

— Его найдут! — сказала королева.

Луч надежды мелькнул во взоре Флорентинца.

— Не теряй бодрости духа! — продолжала королева. — Я постараюсь доказать твою невиновность. Пусть у них имеются улики против тебя, лишь бы ты сам выдержал допрос и не выдал себя. Но если ты признаешься, тогда ты погибнешь! А сегодня вечером, — продолжала она, наклоняясь к его уху, — потребуй священника. Ни одному преступнику не отказывают, раз он желает исповедаться. Этот исповедник принесет тебе мои инструкции! — Королева встала и сказала Крильону: — Герцог, я готова! До свидания, бедный Рене!

Крильон постучал рукояткой шпаги в дверь, и сторож сейчас же отпер ее. Герцог, как истинный рыцарь, предложил королеве кисть своей руки — таков был в то время обычай, что дама опиралась на протянутую руку кавалера, — но королева холодно и надменно отказалась от его помощи.

Когда они вышли из подземелья, Екатерина взглянула на герцога, и ей пришла в голову мысль сделать попытку склонить в свою сторону непоколебимого, честного Крильона.

— Герцог, — сказала она, — мечтали ли вы когда-нибудь о шпаге коннетабля?

— Конечно мечтал, ваше величество!

— О! — протянула Екатерина, бросая на Крильона взгляд, полный самых заманчивых обещаний.

— Только я никогда не мечтал, — прибавил с обычной грубоватой откровенностью Крильон, — о возможности получить шпагу коннетабля путем предательства, помогая, например, бегству преступника, доверенного моей порядочности!

— Какие громкие фразы! — бледнея от злости, сказала королева. — Ну и… любезностью вы не отличаетесь!

— Меня зовут Крильон, — просто ответил герцог.

«Хорошо же! — подумала Екатерина. — Настанет день, когда я раздавлю тебя!»

Носилки [9] королевы-матери стояли у ворот Шатле. Екатерина движением руки простилась с Крильоном и не пригласила его сесть в ее экипаж, а усевшись сама, сказала камергеру:

— На остров Святого Людовика, в улицу того же имени!

Носилки направились по берегу Сены до Малого моста и перешли на остров Святого Людовика. На улице того же имени перед большим старым домом королева приказала остановиться, вышла и собственноручно ударила в молоток, висевший у дворовой калитки. Дверь открылась. Королева вошла в большой запущенный двор. Старой служанке, вышедшей навстречу королеве, Екатерина сказала:

— Мне нужно видеть президента Ренодэна!

— Идите за мной! — ответила та.

Екатерина поднялась по лестнице в верхний этаж и, по указанию служанки, прошла в кабинет, где за письменным столом работал какой-то человек, одетый во все черное. Это был президент суда Ренодэн. Он был еще молод, но его лоб покрывала сеть морщин — следствие долгих, неустанных трудов. Его взгляд отличался ясностью и подвижностью, тонкие губы придавали лицу выражение злобы и бессердечности.

Он с удивлением смотрел на посетительницу, лицо которой было скрыто густой вуалью; когда же служанка ушла, затворив за собой дверь, Екатерина подняла вуаль, и президент не мог удержаться от почтительного изумления:

— Как? Вы… здесь… ваше величество!

— Ренодэн, — сказала королева, — вы стали президентом благодаря мне, помните это!

— Ваше величество осыпали меня своими милостями, и признательность моя безгранична! — ответил судейский крючок.

— Я пришла, чтобы испытать, велика ли эта признательность, — ответила королева и без всяких недомолвок рассказала президенту всю историю с убийством Самуила Лорьо. — Что же сделать, чтобы спасти Рене? — спросила она, окончив свой рассказ.

— Ваше величество, — ответил Ренодэн, — я президент Шатле, но не парламента!

— Не пройдет и трех месяцев, как вы будете президентом парламента, — холодно ответила Екатерина, — но до тех пор…

— До тех пор надо спасти Рене! Но ведь парламент неподкупен. К тому же ваш фаворит заслужил такую единодушную ненависть, что парламент осудит его с особенным удовольствием!

— Да, но допросом заведуете вы, и если Рене ни в чем не сознается…

— Но ведь даже невинные признаются в чем угодно под пыткой, — улыбаясь, возразил Ренодэн. — Конечно, будь я один с палачом, то можно было бы смягчить допрос, но мне соприсутствуют двое судей, отличающихся неподкупностью.

— Рене вытерпит и ни в чем не признается.

— Но это не помешает судить его, так как кинжал и ключ явятся совершенно достаточными доказательствами!

— Это правда! — пробормотала королева, пораженная вескостью довода.

— Вы упомянули, ваше величество, что у Рене перед самым преступлением исчез приказчик. Вот если бы можно было разыскать его, то мы уж заставили бы его взять вину Рене на себя!

— Это отличная мысль, — ответила Екатерина. — Но где найти пропавшего?

— Или же… да, да! — задумчиво продолжал президент. — Мне кажется, что я найду способ спасти Рене. Но он должен вынести пытку и ни в чем не признаваться!

— Он выдержит!

— Не могли бы вы, ваше величество, принять меня сегодня вечером в Лувре?

— Хорошо! Будьте в девять часов около потерны, выходящей на набережную. К вам подойдет человек, который проведет вас ко мне.

— Хорошо, я буду вовремя, ваше величество!

— Значит, до вечера, Ренодэн! — сказала королева, уходя из кабинета, и, сев в носилки, приказала нести ее на мост Святого Михаила.

Перед лавочкой Рене она застала довольно большую толпу соседей и кумушек, оживленно говоривших о чем-то. На королеву никто не обратил особого внимания, так как густая вуаль мешала узнать ее, что же касалось носилок, то они были без гербов и могли принадлежать любой из дам высшего общества, в изобилии посещавших парфюмера королевы.

Екатерина постучалась в запертую дверь, но ей никто не ответил. Она постучала еще сильнее, но по-прежнему одно молчание было ответом ей. Тогда она обратилась к группе соседей, разговаривавших о чем-то около лавочки.

— Скажите, пожалуйста, друзья мои, — спросила она, — ведь это лавка Рене Флорентинца?

— Да, сударыня.

— Разве его нет дома?

— Говорят, что он в тюрьме! — весело сказала хорошенькая торговка.

— Ну а его дочь?

— А вам она нужна?

— Да, нужна.

— Ну так вы пришли слишком поздно, сударыня, потому что птичка уже вылетела из гнезда!

— То есть… как? — с ужасом спросила королева.

— А так! С четверть часа тому назад к лавке подъехали носилки, сопровождаемые двумя замаскированными всадниками. Судя по их наряду, это должны были быть очень важные господа! Один из них постучал в дверь, красавица Паола вышла — мы узнали ее, хотя она тоже нацепила маску. Дочку парфюмера посадили в носилки, захлопнули дверцу и… поехали!

Екатерина слушала этот рассказ с чувством невыразимого ужаса. Ей вспомнилось все, что только что рассказывал Рене. Неужели цыганка не ошиблась и парфюмеру действительно грозит неизбежная беда?

IX

В то время как королева Екатерина слушала рассказ о похищении Паолы, последняя ехала в носилках по другому берегу реки. Кортеж, сопровождаемый двумя замаскированными всадниками, в которых читатель, наверное, уже угадал Генриха Наваррского и Ноэ, доехал до ворот Святого Антония. Выехав за городскую черту, носилки остановились.

— А теперь, — сказал Ноэ, — дело сделано. Выходите, милая Паола! Если даже кто-нибудь и вздумает выследить, куда направились носилки, от этого будет мало толку. А вы, мои друзья, — обратился он к носильщикам, — можете идти! Вы нам больше не нужны!

Носильщики, получив следуемую им плату, вернулись обратно в город. Тогда Ноэ схватил Паолу за талию и ловким движением посадил ее на лошадь позади себя. Затем они быстрым галопом направились к Шарантону, но, проехав с четверть часа по этой дороге, резко изменили направление, свернув на тропинку, которая вела к северу вдоль укреплений, окаймлявших Париж. У Монмартрской заставы они остановились. Паола соскочила на землю, Генрих слез с лошади, подставил колено, и, опершись на него, Паола легко вскочила в седло уступленной ей принцем лошади. — До вечера! — сказал Генрих Ноэ.

Ноэ и Паола галопом направились дальше, а Генрих Наваррский снял маску, спрятал ее в карман, вошел в Париж через Монмартрскую заставу и самым спокойным образом направился пешком к Лувру. Как раз в тот момент, когда он поравнялся с потерной, его обогнали носилки, из окна которых показалась голова какой-то женщины. Генрих взглянул и сейчас же отвесил низкий поклон: это была королева Екатерина.

Он хотел пройти дальше, но Екатерина махнула ему платком и окликнула по имени. Генрих подошел к носилкам.

— Вы идете в Лувр, господин де Коарасс? — спросила она.

— Да, ваше величество!

— К королю?

— О, вашему величеству угодно смеяться надо мной! — скромно ответил Генрих. — Я слишком бедный, незначительный дворянин, чтобы запросто навещать короля. Нет, я просто иду к своему кузену Пибраку.

— Вот как? — сказала королева, внимательно наблюдая за Генрихом и находя, что у него удивительно простодушный, правдивый вид. — Ну так я прошу вас побыть у Пибрака и не уходить, так как я пошлю за вами. Мне нужно видеть вас!

— Меня, ваше величество?

— Да, вас. Я только что видела Рене, и он рассказал мне, что вы обладаете выдающимся даром читать в будущем и прошедшем. Правда это?

— О, ваше величество, — застенчиво ответил принц. — Правда, иной раз мне удается отгадать что-нибудь, но я очень часто ошибаюсь. Я еще так мало посвящен в тайные науки!

— Но Рене вы все же предсказали сущую истину! — возразила Екатерина. — Ступайте к Пибраку, я сейчас же пошлю за вами туда; я только зайду на минутку к принцессе Маргарите!

Генрих стремглав бросился в Лувр. Встретив Пибрака, проверявшего посты, он взял его под руку и шепнул:

— Мне необходимо сейчас же быть у вас в комнате! — Пибрак тотчас провел его к себе. Тогда Генрих сказал ему: — Заприте двери и не впускайте никого!

Затем он поспешно открыл книжный шкаф, нажал пружину и скользнул в открывшийся тайный проход.

Когда он прижался глазом к смотровой дырочке, королевы еще не было у принцессы. Маргарита сидела с Нанси и говорила ей:

— Быть принцем или принцессой — самое печальное дело! Мы — рабы политического интереса и не смеем иметь свою волю!

— Ваше высочество слишком преувеличивает! — ответила камеристка.

— Да нисколько! Поверь, если бы я была госпожой своей судьбы, я предпочла бы быть самой обыкновенной дворянкой вроде тебя, чтобы иметь право вложить свою руку в его руку и не думать ни о каком наваррском мужлане!

В этот момент в комнату вошла королева. По знаку ее руки Нанси вышла, а Маргарита подошла к матери и почтительно подвела ее к креслу.

В сущности говоря, из всех детей Екатерина больше всего любила младшего сына, герцога Франсуа, а к Маргарите была довольно холодна. Но теперь, когда Франсуа был в Анжере, Генрих — в Польше, когда несчастный оборот дела Рене не только лишил ее возможности непрестанно общаться с этим поверенным ее тайн, но и поссорил с королем-сыном, Екатерина чувствовала себя слишком одинокой и должна была хоть с кем-нибудь поделиться своими мыслями. Поэтому-то она и навещала теперь так часто дочь, которая к тому же была умна и ласкова.

— Ну что, ваше величество? — спросила Маргарита, по ходатайству которой Екатерине было разрешено навестить Рене.

— Ах, это ужасно! — со вздохом ответила королева. — Его посадили на цепь в ужасающем подземелье, где можно задохнуться от сырости и зловония. С ним ужасно обращаются и очень стерегут его! Но я все же надеюсь спасти его!

— В самом деле?

— Но тут как раз случилось очень странное происшествие, которое чрезвычайно потрясло меня!

— Что такое?

Екатерина рассказала дочери свой разговор с Рене относительно зловещих предсказаний, сделанных ему в юности цыганкой, а недавно сиром де Коарассом. Если бы королева не была сама так взволнована, она заметила бы, как взволновал принцессу ее рассказ: Маргарита то краснела, то бледнела.

— Сначала я предположила, — продолжала Екатерина, — что хитрый гасконец просто плутует, но оказалось, что он сообщил такие вещи, которые были известны лишь Рене и больше никому!

— В самом деле? — пролепетала принцесса, теряясь все больше.

— Не зная ничего о предсказании цыганки, — продолжала королева, — Коарасс тоже предсказал Рене, что если его дочь полюбит дворянина, то это послужит причиной его гибели. Под влиянием этого предсказания он обратился ко мне со слезной мольбой взять Паолу под свое покровительство. Я обещала ему сделать это и решила сейчас же заехать за девушкой, чтобы взять ее в Лувр. Но сначала я хотела поговорить с президентом Ренодэном, который будет вести допрос Рене. От Ренодэна я направилась на мост Святого Михаила, но, когда подъехала к лавочке Рене, оказалось, что четверть часа тому назад двое замаскированных всадников усадили дочь Рене в носилки и увезли ее.

— Это странно! — пробормотала Маргарита.

— Тогда мне пришло в голову подозрение: ведь у сира Коарасса имеется товарищ, у обоих существуют старые счеты с Рене, а похитителей как раз двое. Почему не предположить, что один из гасконцев увлек Паолу и что она выбалтывала ему во время ласк и объятий все тайны отца? Тогда легко объясняется таинственная способность Коарасса так хорошо разбираться в прошлом Рене! К тому же сам Коарасс — красивый юноша и легко мог увлечь Паолу!

— Что за идея! — пробормотала Маргарита, сердце которой разрывалось под действием ревнивых подозрений.

— Да, это была очень странная идея, — согласилась королева, — и вскоре я убедилась, что мои подозрения совершенно неосновательны!

— Неужели? — сказала Маргарита, облегченно переводя дух.

— Да! Я проследила носилки, в которых похитили Паолу, до ворот Святого Антония. Я даже встретила носильщиков, но носилки были пусты: оказалось, что один из похитителей посадил девушку к себе в седло и все трое поехали дальше. Мои люди уже выбились из сил. Было бы безумием преследовать в носилках людей, едущих на свежих лошадях. Поэтому я была вынуждена вернуться обратно в Лувр.

— Но из чего вы заключили, что одним из этих похитителей не мог быть сир де Коарасс? — спросила принцесса.

— Я встретила его у луврских ворот. Он шел пешком и направлялся к своему кузену Пибраку. — Теперь лицо Маргариты окончательно просветлело. — И вышло так, что гасконец предсказал Рене сущую правду в тот день, когда его дочь похищена, Рене угрожает смертельная опасность. Но я все же надеюсь на президента Ренодэна. Он слишком многим обязан мне!

— Но Ренодэн не парламент! — возразила принцесса.

— Нет, но он обещал пустить в ход верное средство, чтобы спасти Рене!

— Какое средство?

— Я сама еще не знаю Он сообщит мне его сегодня вечером в девять часов. Он придет для этого в Лувр…

— Ну что же, Ренодэн умный человек, он непременно придумает что-нибудь, — успокоительно сказала Маргарита.

— А пока в ожидании его я хочу испытать Коарасса, действительно ли он так искусен в волхвовании. Эй, Нанси! — Девушка вошла в комнату. — Слушай, милая, — сказала ей королева, — иди сейчас к Пибраку, там у него сидит его кузен, сир де Коарасс; ну так ты проведи его в мой кабинет!

— Слушаюсь, ваше величество! — сказала Нанси и выпорхнула из комнаты.

Тогда Генрих поспешно покинул тайник, вернулся в комнату, запер книжный шкаф и сказал Пибраку:

— Отоприте дверь, сейчас сюда придут! — Пибрак с изумлением посмотрел на принца. — Потом я вам все расскажу, а сейчас некогда: за мной идут! — сказал Генрих.

Действительно, не успел Пибрак подойти к двери, как в нее постучались. Он отпер. Вошла Нанси и сказала:

— Благоволите следовать за мной, господин де Коарасс!

— А куда вы собираетесь вести меня, красавица?

— К ее величеству!

— К королеве? — испуганно крикнул Пибрак, с беспокойством посмотрев на Генриха.

— Ее величество изволили проведать, что я немного занимаюсь волхвованием! — улыбаясь, пояснил тот, уходя.

В большом зале, помещавшемся перед апартаментами Пибрака, Генрих сказал Нанси, пользуясь тем, что никого, кроме них, там не было:

— Милочка Нанси! Ведь мы друзья?…

— И союзники, господин де Коарасс!

— Ты знаешь немало моих секретов…

— А вы знаете… мой!

— Поэтому я могу довериться тебе. Ты не разболтаешь того, что я скажу тебе сейчас?

— Я буду нема как могила!

— Потому что, видишь ли, женщины…

— Разве вы собираетесь доверить мне какую-нибудь страшную тайну, месье?

— О да! Ну так вот! Ступай сейчас же к принцессе Маргарите и скажи ей следующее: «Ваше высочество! Генрих де Коарасс умоляет вас не верить ни единому слову, относящемуся к его дару волхвования! Он не более колдун, чем вы и я, — скажешь ты, — но он умоляет ваше высочество обождать до вечера, когда он все объяснит вам!»

— Отлично! — сказала Нанси.

— Но не забудь прибавить: «Тайна, которую я передаю вам, принцесса, очень опасна, так как, доверяясь вам, сир де Коарасс ставит на карту свою голову».

— Да что вы болтаете!

— Половину правды, милочка! Но ты мой друг, а потому преподнесешь эту половинку правды за целую.

— Ладно!

— Тогда принцесса будет молчать и… примет меня сегодня.

— Понимаю! — ответила Нанси, хитро подмигивая принцу.

В кабинете королевы, куда Нанси привела Генриха, никого не было, но королева вскоре пришла.

— Присядьте, месье де Коарасс, — ласково сказала она.

— Осмелюсь ли я… в присутствии вашего величества…

— Полноте, месье, — грустно сказала королева, — при чем здесь мое «величество»! Вы колдун, а я несчастная женщина, которая хочет узнать свою судьбу!

Говоря это, она уставилась пытливым взглядом в лицо Генриха, как бы желая проникнуть в его душу.

— Итак, — сказала Екатерина, — вы читаете в звездах?

— О, очень несовершенно, ваше величество!

— Вы предсказываете будущее?

— И часто ошибаюсь.

— Но вы извлекаете из тумана прошлого минувшие события?

— Это гораздо легче, ваше величество! С помощью некоторых каббалистических приготовлений мне иногда удается восстановить прошлое, особенно если события, о которых хотят узнать, произошли не очень давно!

— А, вот как? — сказала королева. — Господин де Коарасс, вы только что встретили меня около Лувра. Можете вы сказать мне, откуда я ехала и что я делала в это время?

— Я попытаюсь, ваше величество!

— Я должна дать вам свою руку?

— Да, ваше величество, но сначала… — Генрих встал и принялся осматривать комнату. — Что это такое? — спросил он, указывая на пузырек с бесцветной жидкостью, стоявший на камине.

— Это симпатические чернила!

Генрих взял пузырек и поставил его на стол, у которого сидела королева.

— А теперь умоляю ваше величество разрешить мне зажечь вот эту свечу и опустить шторы!

— Делайте, что нужно, — сказала королева.

Генрих опустил шторы, зажег свечу и сел у стола.

— Вот теперь прошу ваше величество дать мне левую руку!

Генрих важно взял протянутую ему руку, а другой рукой поднял флакон и стал смотреть сквозь него на пламя свечи.

X

Генрих великолепно разыгрывал колдуна, но все же другая, менее суеверная, чем королева, женщина едва ли попалась бы на такую дешевую удочку.

Принц долго и внимательно разглядывал поочередно то флакон с чернилами, то руку королевы.

— Я вижу, — сказал он наконец, — что ваше величество входит в какое-то подземелье…

— Где это подземелье? — спросила королева.

— Нет могу сказать наверное, но где-то около воды…

— Это так! Дальше?

— Я вижу, как ваше величество входит в душную, зловонную камеру, в углу которой на соломе валяется человек…

— И это так.

— Вы оживленно говорите что-то сопровождающему вас мужчине, но он качает головой и усаживается невдалеке от вас…

— Кто этот мужчина?

— Не вижу… его лицо в тени… Но вот пламя факелов покачнулось от движения воздуха… Ба! Да это Крильон!

— И опять верно! Ну а кто тот человек, который лежит на соломе?

— Это… это… Рене! — ответил принц после недолгого внимательного разглядывания флакона.

— Правда! — сказала пораженная Екатерина. — Что я говорю Рене?

— Вы говорите с ним о ком-то, кого я знаю…

— Кто же этот «кто-то»?…

— Не знаю! Постойте… Господи! Да ведь это я, и Рене говорит обо мне с ужасом!

— А я?

— Вы не верите ему… вы… вы считаете меня просто шарлатаном!

Если у королевы и оставалась еще хоть тень сомнения, то при последних словах принца всякое сомнение должно было исчезнуть. Действительно, могла ли она предположить, что принц лишь повторяет ей все то, что она только что рассказывала Маргарите, которой жаловалась на дерзость Крильона и на ужасные условия заключения Рене? Ведь она не знала о существовании тайника и смотрового отверстия, как же могла она допустить мысль, что сир де Коарасс просто подслушал ее рассказ принцессе, а не разгадал прошедшее благодаря своим познаниям в тайных науках?

— И что всего страннее, — продолжал Генрих, — вы говорите с Рене на таком языке, которого я не понимаю. Если бы мне пришлось присутствовать при этом разговоре, я не уловил бы ни слова, но теперь пузырек передает мне смысл ваших слов!

Королева изумлялась все больше и больше. Никогда еще шарлатанство Рене не приводило к таким результатам!

— Странно! — сказала она. — Ну а что я говорю дальше Рене?

— Вы даете ему обещание.

— Какое обещание?

— Спасти его!

— Как вы думаете, удастся ли мне сдержать это обещание?

— О да, ваше величество! — уверенно ответил Генрих, подумавший: «Это можно всегда обещать, а если я и ошибусь, то тем лучше!»

— В самом деле? Так я сдержу это обещание? — сказала королева, облегченно переводя дух. — Ну а каким образом удастся мне сделать это?

Казалось, что этот вопрос привел колдуна в замешательство. Он закрыл глаза, как бы совещаясь с невидимым миром, потом раскрыл их снова и пытливо впился во флакон пламенным взглядом.

— Я вижу, как вы едете по мосту, — сказал он. — Вот вы входите в какой-то дом, с вами говорит человек…

— Каков он собою?

— Он одет в судейское платье… Да, это судья!

— Что делает теперь этот судья?

— Он идет куда-то…

— Куда?

— Сюда.

— Зачем?

— Чтобы дать вам возможность сдержать обещание, данное Рене!

— Когда он придет?

— Между девятью и десятью часами!

Екатерина была поражена точностью всех этих откровений и захотела с помощью колдуна узнать судьбу Паолы.

— Теперь вызовите перед собой мост Святого Михаила и скажите, что там произошло! — приказала она.

Генрих опять взял пузырек с симпатическими чернилами и принялся рассматривать его.

— Я вижу, что на мосту перед лавочкой Рене собралась большая толпа народа! — сказал он.

— Дальше!

— Вот подъезжают носилки, сопровождаемые двумя замаскированными всадниками… Из дома выходит женщина, садится в носилки, которые трогаются в путь…

— Следуйте за ними!

— Носилки двигаются по берегу Сены… Вот они выезжают за город… Но что это? Женщина выходит из носилок, один из всадников сажает ее в седло позади себя, и все трое быстрым галопом мчатся дальше.

— Куда они едут?

— По берегу Сены… Наступают сумерки… Я не вижу!

— Посмотрите хорошенько! — настаивала королева.

— Темно… не вижу… устал! — пробормотал Генрих, бессильно откидываясь на спинку стула.

— Но я хотела бы узнать от вас еще одну вещь, господин де Коарасс, — сказала королева.

— Спрашивайте, ваше величество! Быть может, я еще буду в силах ответить вам!

— Вы сказали, что предсказание цыганки сбудется, но в то же время говорите, что судья найдет средство спасти Рене. Как же совместить то и другое?

— Должно быть, всадник, похитивший Паолу, не женится на ней и не обольстит девушку.

— Найдет ли Рене дочь?

Генрих взял лист бумаги и покрыл его рядом каббалистических знаков и цифр.

— Да! — ответил он.

— А когда это будет?

— Через месяц! — ответил Генрих, вновь проделав комедию с вычислениями. — А теперь умоляю ваше величество отпустить меня! Я устал и могу легко ошибиться.

— Хорошо, идите, — сказала королева, — но завтра я жду вас! Я опять хочу о многом расспросить вас!

— Завтра я к вашим услугам! — ответил Генрих, целуя протянутую ему руку королевы и с почтительным поклоном выходя из кабинета.

Отсюда он направился прямо в комнату к Нанси, которая уже поджидала его.

— А, вот и вы наконец! — сказала она. — Идите скорее, принцессу страшно взволновали ваши загадочные слова!

Она взяла Генриха за руку и провела обычным путем к Маргарите, которая действительно волновалась: это было видно уже по той нервности, с которой она встретила Генриха.

— Вот вам и колдун! — смеясь, сказала Нанси и вышла из комнаты.

— В чем же дело, сударь? — спросила Маргарита.

— Ваше высочество, — ответил Генрих, — я сейчас сделаю вам такое признание, которое может стоить мне головы, если о нем проведает королева-мать!

— Боже мой! — воскликнула Маргарита, вздрогнув. — Но вы правы, доверяясь мне. — Я ваш друг и не выдам вас… в каких бы ужасах вы ни признались мне!

— О, не беспокойтесь, ваше высочество, я не совершил ничего такого, что сделало бы меня недостойным вашей дружбы! — сказал Генрих.

— Так говорите!

Тогда Генрих рассказал Маргарите, как ему и Ноэ пришлось встретить Рене на дороге между Блуа и Божанси.

— Боже мой! — воскликнула принцесса. — Так это вы с Ноэ были теми двумя дворянами, которых клялся повесить Рене?

— Да, ваше высочество! — подтвердил Генрих.

В дальнейшем рассказе он откровенно признался Маргарите во всем. Он умолчал только о трех вещах, а именно: что чувствует серьезное влечение к красотке-еврейке, что между апартаментами принцессы и комнатой Пибрака имеется тайник и что он, Генрих, не сир де Коарасс, а принц Наваррский.

Слушая его рассказ о том, как Ноэ пробрался к Паоле, как им удалось подслушать важные тайны, как Генрих смело и ловко разыгрывал роль кудесника, принцесса просто не верила своим ушам.

— Бедный друг мой, — сказала наконец Маргарита, — вы были совершенно правы, когда сказали, что эта тайна может стоить вам головы, если королева узнает о ней!

— Но она не узнает!

— Да, до сих пор все шло отлично, но будущее страшит меня… Как будете вы в состоянии продолжать эту опасную роль?

— Это будет трудновато… Ну да как-нибудь вывернусь!

— Я тоже доверю вам одну тайну, — сказала Маргарита, подумав. — Должна вам сказать, что прежде я жила совсем в другом конце коридора. Но вот однажды я заметила, что в стене имеется отверстие, через которое королева постоянно шпионит за мной. Тогда я пошла к ней и заявила, что отправлюсь с жалобой к королю, если она не даст мне клятвы, что меня сейчас же переведут в другое помещение, где за мной не будут следить. Королеве было неудобно в тот момент ссориться с Карлом, она дала мне требуемую клятву, а так как она страшно суеверна, то эту клятву сдержала!

— Это очень хорошо, — сказал Генрих. — Но… я не понимаю…

— Сейчас поймем! Хотя королева и сдержала свою клятву, но ввиду некоторых обстоятельств… Я, видите ли, немного занималась политикой… — «То есть любезничала с кузеном Гизом!» — мысленно перевел ее слова догадливый принц. — И принимала у себя таких лиц, которых королева не любила, — продолжала принцесса. — А королева имела неудобную манеру входить ко мне невзначай и без всякого предупреждения. Тогда я устроилась так. Воспользовавшись тем, что королева уехала на месяц в Амбуаз, я приказала провернуть в полу комнаты Нанси секретную дырочку. Комната Нанси приходится как раз над кабинетом королевы, и через смотровую дырочку можно было видеть все, что там делается. Когда ко мне приходил… кто-нибудь, Нанси становилась на стражу, и стоило королеве встать и направиться к дверям, как Нанси принималась дергать за шнурок звонка, придерживая рукой самый звонок. От ее дергания кисть звонка, находившаяся в моей комнате, начинала плясать, и тогда я сейчас же выпроваживала посетителя боковым ходом.

— Это было очень остроумно придумано! — сказал Генрих.

— Не правда ли? Но с тех пор как я перестала… заниматься политикой…

— Смотровое отверстие стало бесполезным?

— На некоторое время — да, но в данный момент, например, Нанси стоит на страже, так как… вы у меня… Так что бы вы сказали, если бы я предложила вам воспользоваться этим отверстием? Вы могли бы видеть все, что происходит у королевы, что скажет ей Ренодэн, и…

— Завтра «отгадать» ей это?

— Вот именно! Таким путем вы будете в состоянии поддержать свою репутацию кудесника!

Сказав это, принцесса дернула за сонетку.

Через несколько секунд в комнату вошла Нанси.

— Вот что, милочка, — сказала ей Маргарита, — теперь девять часов, так ты отведи господина де Коарасса в твою комнату!

— А зачем, ваше высочество?

— Ты покажешь ему смотровое отверстие, через которое он сможет подслушать все, что будет делаться у королевы!

— А, понимаю! — сказала хорошенькая камеристка. — Ну так пойдемте скорее, потому что президент Ренодэн только что пришел!

Генрих поцеловал руку принцессы и быстро последовал за Нанси в ее комнату. Там было совершенно темно, и только из пола виднелся луч яркого света. Генрих лег плашмя на пол, приник глазом к отверстию и увидал тот самый стол, за которым он только что проделывал свои каббалистические штуки. У стола сидела королева, а против нее — президент Ренодэн. Генрих насторожился и стал прислушиваться, чтобы не пропустить ни слова из их разговора.

XI

Тем временем Рене в смертельном страхе валялся на соломе в углу своей ужасной темницы. Слова королевы вселили слабую надежду в его душу, но все же ему предстояло вынести пытку, а Рене слишком боялся боли и страданий, чтобы радоваться спасению, достававшемуся такой дорогой ценой. К тому же он еще боялся, что королеве не удастся сдержать свое обещание и что он только понапрасну подвергнет себя страданиям, от которых можно было бы избавиться откровенным признанием.

В таких размышлениях прошло много часов, пока дверь камеры не открылась. Это пришел сторож, принесший ужин.

Рене вспомнил наказ Екатерины.

— Друг мой, — сказал он тюремщику, — не можете ли вы оказать мне услугу?

— С удовольствием, — ответил тот, — если только мой долг позволит это!

— Мне хочется исповедаться в своих грехах!

— Да ведь я не поп!

— Но ты мог бы привести мне священника!

— Если позволит губернатор, то я с удовольствием. Только господина де Фуррона сейчас нет в Шатле; он в Лувре у короля.

— Ну так я подожду, пока он вернется. А ты не забудешь передать ему мою просьбу?

— Не забуду, будьте покойны!

Губернатор вернулся в Шатле только около десяти часов вечера. Тюремщик немедленно доложил ему о желании заключенного исповедаться в своих грехах.

— Черт! — буркнул губернатор. — Теперь уже поздно, и попы спят… Но мы не можем отказать ему в этом желании, а потому пойди и попытайся раздобыть ему духовника.

Тюремщик отправился на розыски. Ему повезло: едва только он переступил порог тюрьмы, как натолкнулся на монаха, просившего подаяния.

— Э, батюшка, — радостно сказал тюремщик, — не иеромонах ли вы?

— Да.

— В таком случае вы можете исповедовать? Отлично! Ступайте за мной!

Монах покорно пошел вслед за тюремщиком в камеру Рене, а когда остался наедине с узником, сказал последнему:

— Я пришел от королевы!

— Я так и ждал! — ответил Рене.

— Королева старается спасти вас. Завтра вам придется выдержать пытку, но если вы не поддадитесь, то будете спасены!

— Да ведь мне переломают кости!

— Вам причинят боль, но не нанесут никаких повреждений! А боль надо непременно перетерпеть, и тогда вы будете спасены!

— Да ведь кинжал и ключ все равно выдали меня с головой! — простонал Рене.

— Нет, потому что вы скажете, что в вечер совершения преступления вы работали в Лувре с королевой, а кинжал и ключ остались у вас дома… Кинжал вы отдали Годольфину, чтобы он отнес его к оружейнику… Пока до свидания! Больше я ничего не могу сказать вам. Но берегитесь! Если у вас вырвется под пыткой хоть одно признание, вы погибнете и королеве не удастся спасти вас!

— Я отопрусь от всего! — сказал Рене.

Монах постучал в дверь камеры, и тюремщик выпустил его. Опять Рене остался в страшном одиночестве тюрьмы, предоставленный своим тяжелым мыслям.

Ночь прошла без сна. Когда же в подземелье пробрались первые дневные лучи, Рене принялся дрожать всем телом: страшный час близился!

Он чуть не упал в обморок, когда в коридоре за дверью послышался звук чьих-то шагов. Это был сам губернатор, пришедший за узником.

— Рене, — сказал сир де Фуррон, — сейчас вы отправитесь в тюремную церковь и выслушаете обедню, а потом будете допрошены под пыткой, если, разумеется, не предпочтете добровольно признаться в преступлении.

— Я невиновен, — ответил Рене.

Фуррон молча пожал плечами. Рене расковали и отвели в церковь. Как хотелось несчастному парфюмеру, чтобы обедня шла долго-долго, целую вечность! Но и обедня кончилась, как кончается все в этом мире, и Рене пришлось из церкви отправиться в камеру пыток.

Когда дверь этой камеры открылась, парфюмер чуть не упал в обморок при виде человека, одетого в красное платье, который раздувал огонь на жаровне. Это был Господин Парижский, как его называли, то есть палач. Около него стояли два помощника, одетых тоже во все красное, но без изображения черной лестницы на спине: эта лестница отличала палача от помощников.

Дрожа от страха, Рене увидел лежанку, на которой раскладывали допрашиваемого для пытки водой. Затем он перевел взгляд на жаровни, где будут жечь ему одну руку за другой, на клинья, которые будут вгонять ему под ногти, на испанский башмак, которым ему раздробят кости ног…

Тут открылась другая дверь, и на ее пороге появился человек, при виде которого отчаяние Рене дошло до последней степени: это был сам король, пожелавший присутствовать при допросе! За королем шли Крильон, губернатор и судья Ренодэн. Королю придвинули кресло, и, усевшись, он сказал:

— Судья Ренодэн, приступите к допросу!

— Рене! — сказал судья, строго взглянув на Флорентинца. — Может быть, ты добровольно признаешься в преступлении?

— Я невиновен! — с отчаянием ответил Рене.

Тогда Ренодэн дал знак палачу. Тот схватил Рене, уложил его на лежанке, связал ему руки и ноги, после чего один из помощников принес огромную воронку. Палач вставил воронку в рот и влил туда первую пинту воды, затем вторую, третью… Рене отчаянно извивался и старался разорвать свои узы, но не признавался. На десятой пинте палач сказал:

— Дальше идти нельзя, он может умереть!

Рене отвязали и посадили к стене. Несчастный дико вращал глазами, и из его горла потоками лилась вода.

— Перейдите к испанскому башмаку! — приказал судья. Палач снова уложил Рене и надел ему на правую ногу страшную колодку. После первого же поворота винта Рене отчаянно вскрикнул.

— Лучше признайся, Рене! — повторял судья, в то время как палач все поворачивал и поворачивал винт.

Одно мгновение боль показалась Рене настолько невыносимой, что он совсем было решился признаться. Ну тут перед ним вырисовалась страшная картина. Ему представилось, как его везут на эшафот, как палач ломает ему все кости тяжелым железным бруском, как ржут лошади, к которым его привяжут затем за руки и за ноги…

— Я невиновен! Я невиновен! — зарычал он.

Винт развинтили, и с ноги Рене сняли ужасный инструмент. Нога была окровавлена. Когда Рене хотел встать и идти, он снова отчаянно крикнул и сел на лежанку.

— Нога сломана? — спросил король.

— Нет, ваше величество, но Рене придется долго хромать!

— В таком случае он будет хромать всю жизнь, потому что жить ему осталось уже недолго! — ответил Карл IX. — Перейдите к следующему номеру!

Один из помощников принялся раздувать мехами жаровню. При виде страшного огня Рене опять подумал, что лучше всего будет для него признаться. Но тут его взгляд встретился со взглядом судьи Ренодэна, и он вздрогнул: глаза судьи открыто приказывали ему молчать, тогда как строгий тон голоса уговаривал признаться! Ренодэн даже осмелился сделать Рене успокоительный знак!

Когда огонь был разведен, помощники палача взяли Рене на руки и поднесли к жаровне. Тогда палач схватил его за левую руку и поднес ее к пламени жаровни. Хотя огонь и не касался руки, но ожог был очень сильным.

Рене же, ободряемый взглядами Ренодэна, рычал:

— Пощады! Пощады! Я невиновен! Я работал в Лувре с ее величеством! Пощады, ваше величество, пощады!

Палач выпустил руку Рене, помощники опустили его на пол. Тогда несчастный подполз на коленях к королю и стал с рыданиями молить о пощаде, уверяя в своей невиновности.

— Господин Парижский, — холодно спросил король, — какую руку вы сожгли сейчас?

— Левую, ваше величество!

— А, ну теперь сожгите правую! Это самая виновная, ею негодяй убил Лорьо!

Помощники палача снова взяли Рене на руки. Но не успел жар коснуться руки, как Рене в последний раз крикнул и упал в обморок. Тогда судья сказал:

— Ваше величество, мне кажется, что следует отложить пытку до завтрашнего дня. Рене может долго пробыть в обморочном состоянии, и обморок может легко перейти в смерть.

— Ну что же, пусть! — согласился король. — Завтра перейдем к пытке клиньями. Да уберите вы от меня эту падаль! — крикнул он, указывая на бесчувственное тело Рене. — От него несет вонью! Ну, пойдем завтракать, Крильон, я умираю с голоду!

Когда король ушел, Ренодэн подумал со слабой усмешкой: «Я начинаю верить, что Рене не будет казнен!»

И в то время как выносили бесчувственное тело Рене, судья спустился в камеру воришки-рецидивиста, приговоренного главным судьей к смертной казни через повешение.

XII

Для таких высокопоставленных преступников, как, например, Рене, приходилось созывать парламент и обращаться к помощи пыток, но для простого воришки достаточно было приговора главного судьи, и несчастного попросту вешали при первом удобном случае, когда у Господина Парижского бывало дело на Гревской площади. Только в самых редких случаях палач беспокоил свою высокую особу из-за какого-нибудь мелкого преступника. Обыкновенно воришка должен был ждать, когда в руки палача попадал высокопоставленный клиент. Тогда на эшафоте, где предстояло колесовать важного барина, устраивали виселицу для воришки, которого вешали в первую голову: это было своего рода закуской, долженствовавшей возбудить у толпы аппетит к лакомому блюду казни высокопоставленного преступника.

Как раз в тот день, когда Крильон по приказанию короля арестовал Рене, полиция арестовала воришку, хорошо известного парижанам под именем Гаскариля.

Гаскариль был ужасом горожан. Предшественник Картуша, он соблазнял жен, дубасил мужей, грабил и воровал. Он был атаманом банды грабителей, главная квартира которых находилась возле Двора Чудес [10]. С этой шайкой Гаскариль проделывал всякие чудеса, но на убийство пускался крайне редко, почти никогда, и нужны были очень убедительные мотивы, чтобы заставить его пролить чью-нибудь кровь…

Полицейский, арестовавший Гаскариля, отвел его прямо к главному судье. А у того расправа была коротка.

— Вчера арестован мессир Рене, обвиненный в убийстве горожанина Лорьо на Медвежьей улице, — сказал судья Гаскарилю. — Надо полагать, что мессир будет присужден к колесованию. Если это так и случится, то ты будешь повешен в день его казни; это для тебя большая честь!

Гаскариль едва ли разделял мнение судьи относительно чести быть казненным, хотя бы одновременно с Рене, но противоречить он не решился и стал ждать, когда его призовут к ответу.

К этому-то Гаскарилю и направился президент Ренодэн по окончании допроса Рене.

Гаскариль принял президента не очень-то вежливо.

— Раз уж я осужден и вы собираетесь повесить меня, то можно было бы, кажется, оставить меня в покое! — сказал он.

— Друг мой Гаскариль! — ответил Ренодэн. — Ты страшно неблагодарен к правосудию!

— А чем это меня правосудие так облагодетельствовало? — возразил воришка. — Все равно меня повесят!

— Да, но тебя могли присудить к колесованию, а это гораздо мучительнее!

— Я никого не убил, а ведь колесование…

— Так-то так, да больно у тебя репутация плоха! И вообще ты не прав, что принимаешь меня так нелюбезно! Я хочу тебе добра.

— Что такое? — спросил воришка.

Ренодэн без всякой брезгливости уселся на грязную солому, служившую ложем для скованного по рукам и ногам преступника, и спросил:

— Есть у тебя дети?

— Слава богу, нет! — ответил Гаскариль.

— Ты женат?

— Тоже нет!

— Но, наверное, у тебя найдется человек, которым ты интересуешься?

При этом вопросе Гаскариль побледнел, покраснел и с замешательством сказал:

— Зачем вам знать это?

— Да ты только ответь!

— Ну конечно есть! Это Фаринетта, которую я увижу только один раз в жизни, да и то во время казни: наверное, она придет посмотреть, как меня будут вешать! — вздыхая, ответил взволнованный воришка.

— Ты любишь ее?

— Только одну ее я и люблю на всем свете! И меня душит бешенство при мысли, что вот я умру, а другой… Ведь ей только восемнадцать лет! Она красавица, ну а с глаз долой — из сердца вон… И когда меня повесят…

— Она помянула бы тебя добром, если бы ты оставил ей что-нибудь в наследство!

— Но у меня ничего нет!

— Ну а у Фаринетты?

— Тоже ничего, кроме голубых глаз да белых зубов! Этого еще мало!

— Для Парижа достаточно! — со злой улыбкой возразил судья.

— Да замолчите же вы наконец! — крикнул рассерженный Гаскариль. — Могли бы, кажется, дать мне умереть спокойно!

— Постой, друг мой, — спокойно перебил его судья, — ты только дослушай до конца! В самом непродолжительном времени ты умрешь. Если бы ты мог оставить своей Фаринетте кругленькую сумму в… ну, хотя бы в двести золотых экю, то она из благодарности осталась бы верна твоей памяти. А такую сумму ты мог бы заработать!

— Двести золотых экю для Фаринетты! — крикнул бедный воришка, ослепленный этой суммой. — Дорогая Фаринетта! Но что нужно сделать для этого?

— А вот я сейчас расскажу тебе это! Ты осужден, тебя повесят…

— Боюсь, что вы говорите сущую правду!

— Ну а умирают лишь один раз, и, вешают ли тебя за два преступления или за десяток, от лишнего преступления веревка не стягивает сильнее горла!

— Понимаю! Вы хотите, чтобы я принял на себя чужую вину!

— Вот именно!

— А что, собственно, я должен взвалить на себя еще?

— Убийство на Медвежьей улице.

— Так вот как? Значит, хотят спасти за мой счет мессира Рене!

— А тебе не все равно?

— Нет! Ведь за убийство колесуют, а не вешают!

— Обещаю тебе, что ты все равно будешь повешен, а вдобавок Фаринетта получит двести золотых экю!

— Бедная Фаринетта! — вздохнул воришка, который, видимо, склонялся к тому, чтобы принять предложение, но вдруг, неожиданно для президента, он тряхнул головой и категорически заявил: — Нет, я не согласен!

— Но почему?!

— А потому что раз Фаринетта разбогатеет, она сейчас же забудет меня, ну а я буду слишком мучиться на том свете, если Фаринетта устроится с другим!

— Дурак!

— Не спорю! А только я не согласен!

— Что же ты хочешь за согласие взять на себя вину Рене?

— Чтобы меня отпустили на свободу!

— Ты хочешь невозможного! — ответил Ренодэн, подумав. — Но… не падай духом, мой мальчик! Мы увидимся сегодня вечером и тогда поговорим.

С этими словами Ренодэн вышел из камеры Гаскариля и отправился к себе домой. Там он принялся за работу. Через некоторое время он взглянул на часы, затем подошел к окошку и увидал, что к его воротам как раз подъезжают носилки.

— Королева отличается точностью! — пробормотал он, отправляясь навстречу замаскированной даме, выходившей из скромных, лишенных всяких гербов и украшений носилок.

Когда Ренодэн ввел Екатерину к себе в кабинет, королева сказала:

— Ну что?

Эти два слова ярче ряда трескучих фраз свидетельствовали о ее беспокойстве и волнении.

— Рене вынес пытку, не выронив ни слова, — ответил президент. — Беда только в том, что воришка, на которого я рассчитывал, не соглашается!

— Но почему же? Чего он хочет? — спросила королева, и взор ее, засверкавший было радостью, снова потускнел.

— Он хочет свободы, и я обещал ему, что он получит ее, — ответил Ренодэн.

— Да вы с ума сошли! — крикнула королева.

— Нет, но у меня свои соображения, — ответил судья. — Надо полагать, что Рене безумно зол на палача…

— Господи, Рене не из тех, которые прощают! — заметила королева.

— И весьма возможно, что, если мы спасем Флорентинца, он непременно захочет сыграть дурную шутку с ним!

— Тем хуже для Кабоша!

— Но если Кабошу обещать, что Рене простит ему, палач согласится проделать одну штучку, которую лет пять тому назад он уже устроил с одним солдатом. У того была сильная протекция, и палач, вместо того чтобы связать петлю мертвым узлом, попросту закрепил ее неподвижной петлей. Затем, когда ему нужно было схватить преступника за плечи, чтобы собственным весом ускорить стягивание петли и удушение, Кабош ухватился за канат, которым подвязывают под мышки преступника. И так как тоненькая веревка, которую надевают на горло, была завязана не мертвой петлей, а крепким узлом, то солдат лишь испытал некоторую неприятность, но не более…

— И не умер? — спросила королева.

— Отнюдь нет! — ответил Ренодэн. — Ночью палач снял его с петли, и солдат отделался лишь тем, что у него шея окривела!

— И вы хотите, чтобы Кабош проделал то же самое над Гаскарилем? Это опасно, потому что Жан Кабош способен выдать нас с головой королю!

— Черт возьми!

— Но я дам вам хорошую мысль: обещайте Гаскарилю, что с ним поступят именно таким образом, ну а там… посмотрим!

Сказав это, Екатерина встала. Но Ренодэн остановил ее.

— Еще одно слово, ваше величество! — сказал он. — Гаскариль не поверит мне на слово, если у меня не будет в руках доказательств в виде собственноручно вашим величеством написанной записки с обещанием помилования!

— Но ведь… такая бумага… может попасть в руки… короля! — испуганно пробормотала королева.

— Я отвечаю за то, что этого не случится! — ответил судья. — Но иначе я ничего не могу сделать для Рене.

— Иначе говоря, вы требуете гарантию? — сказала королева.

— Для Гаскариля — да!

— Ну, и… для себя тоже!

Ренодэн ничего не ответил. Екатерина подумала: «Он во что бы то ни стало хочет попасть в парламент!» И, усевшись за столом президента, написала на куске пергамента: «Я помилую Гаскариля. Екатерина», — приложила печать вырезанным на печатке перстня королевским гербом и подала бумагу Ренодэну.

Когда королева ушла, президент снова отправился в Шатле и, войдя в камеру Гаскариля, сказал:

— Ну-с, ты останешься жив!

На вопрос воришки президент рассказал ему, как несколько лет тому назад Кабош спас от верной смерти приговоренного к казни солдата. Но Гаскариль не был простаком.

— А где доказательства, что это так и будет? — спросил он.

Президент показал ему записку королевы.

— В самом деле! — пробормотал Гаскариль. — Ведь королеве очень важно спасти своего Рене! Ну-с, а если я возьму вину Флорентинца на себя, получу ли я те двести экю, которые вы хотели дать Фаринетте?

— Получишь!

— Гм!.. Но хорошо ли с моей стороны грабить такую бедную девушку, как Фаринетта?

Ренодэн рассмеялся, а затем произнес:

— Мы дадим ей другие двести экю! Ну, согласен?

Гаскариль насмешливо посмотрел на Ренодэна и сказал:

— Что-то вы уж очень щедры, господин президент! Можно подумать, что вешать собираются не меня, а вас!

— При чем же здесь я? — ответил судья. — Ты сам понимаешь, что в спасении того лица, вину которого ты должен взять на себя, принимают участие такие особы, которые могут и умеют быть щедрыми! Я — лишь исполнитель чужих желаний.

— И обещаний, не так ли? — насмешливо спросил Гаскариль. — Э, нет, глубокоуважаемый господин президент, это дело обставляется так хитро, что нашему брату надо быть осторожным. Ну а я ровно ни в чем не вижу гарантий, что обещания, которые вы дадите мне, будут действительно соблюдены!

— Как! — патетически крикнул Ренодэн. — Я представил тебе записку ее величества…

— Тэ-тэ-тэ, господин Ренодэн, прежде всего, я еще не знаю, подлинная ли эта записка…

— Дурак!

— Весьма возможно! Кроме того, меня смущает еще и то, что, в сущности говоря, эта записка… остается у вас, и если меня все-таки повесят, то…

— Мне некогда! — недовольно перебил его Ренодэн. — Говори же прямо и без недомолвок, чего ты хочешь?

— Да весьма немногого, господин президент: гарантий, что обещания не останутся лишь на словах!

— Значит, ты боишься, что королева захочет сэкономить те несколько сотен экю, которые я обещаю тебе от ее имени?

— О нет! Скорее я боюсь как раз обратного!

— Ты бредишь?

— К сожалению, нет! Я боюсь, что королева прикажет опустить в мою могилу не двести, а тысячу золотых экю и что мне с того света будет очень тяжело сознавать невозможность воспользоваться такой большой суммой. Так вот я хочу гарантий, что мне подарят в добавление к золоту еще и жизнь!

— Но ведь я…

— Слова, глубокоуважаемый президент, слова!

— Так чего же ты хочешь, черт возьми! Может быть, ты потребуешь, чтобы к тебе пришла сама королева и…

— Ну вот еще! Королева! Что мне с нею делать? Нет, вот если бы ко мне пришла Фаринетта!

— Я вижу, — с досадой сказал Ренодэн, — что с тобой действительно бесполезно говорить! Чем дальше в лес, тем больше дров. С каждой минутой ты ставишь все новые и новые условия, исполнимые все меньше и меньше. Словом — тебе хочется быть повешенным? Ну и отлично! Это можно будет устроить хотя бы завтра утром, ну а на твое место мы найдем кого-нибудь посговорчивее!

— Поговорим откровенно и серьезно, президент Ренодэн, — ответил Гаскариль. — Ведь вы просто не хотите понять меня. Я не боюсь казни, потому что едва ли мне так или иначе избежать ее; не теперь — так потом… Знаете ли, в моей деятельности надо быть готовым ко всему! Но я уже говорил вам, что не доверяю верности Фаринетты мертвому Гаскарилю, и мне было бы очень тяжело думать, что на честно заработанные мною денежки она приобретет себе шикарного дружка. Вы вот говорите, что королева обещала помиловать меня. Правда, ее величество так и пишет в своей записке. А что, если это помилование не состоится помимо ее воли? Что, если Кабош ошибется и повесит меня самым заправским образом? Говорю вам откровенно: в данном случае меня пугает то, что останется жить Фаринетта, да еще с деньгами! Вот поэтому-то я и говорю, что могу дать окончательный ответ только тогда, когда поговорю с Фаринеттой. Она — девушка честная, и если что обещает, то сдержит. И тогда я буду в состоянии рискнуть, тем более что не один я буду знать о нашем сговоре…

В то время когда Гаскариль говорил все это, в уме Ренодэна с молниеносной быстротой проносился ряд самых противоположных соображений. Он думал о том. что осталось слишком мало времени для инсценировки комедии признания с участием не Гаскариля, а другого лица. Вместе с тем исполнить требование Гаскариля представлялось почти невозможным. Трудно уже провести в камеру заключенного постороннее лицо. Правда, эту трудность еще можно побороть. А вот разумно ли посвящать в сговор третьих лиц? Ведь положа руку на сердце можно смело сказать, что королева отнюдь не намерена сдерживать обещание. «Обещайте Гаскарилю, что с ним будет поступлено именно таким образом, а там… посмотрим!» — это были подлинные слова Екатерины Медичи, и если Гаскариля все-таки повесят, то ему, Ренодэну, придется ведаться с бандой со Двора Чудес!

А почему ведаться придется именно ему, Ренодэну? Разве в случае чего он не может сказать, что Рене приказал палачу повесить Гаскариля по-настоящему, чтобы не осталось живой улики? Вероломство и жестокость парфюмера королевы известны всем, как известно и то, что он, Ренодэн, — человек маленький, подневольный. Ведь никто не поверит, что всю эту историю со всеми обещаниями он, президент, затеял от своего имени и на свой страх и риск? Значит, считаться и мстить будут не ему, а тем, кто действительно виноват в нарушении данного обещания!

Это — одно. А другое — то, что для него, Ренодэна, в данный момент важно лишь исполнить желание королевы и выручить Рене. Что будет потом, это другое дело, но если он не заставит Гаскариля принять на себя вину в убийстве Лорьо, если Рене не будет спасен, то королева примет это за недостаток желания с его стороны. Ну а если от мести банды Двора Чудес еще можно как-нибудь отвертеться, то от мести Екатерины Медичи не уйдешь никуда. Значит, раздумывать нечего, и…

Гаскариль перестал говорить и выжидательно уставился на судью. Помолчав немного, Ренодэн сказал:

— Ты упомянул, друг мой Гаскариль, что я не хочу понять тебя. Нет, я-то отлично понимаю тебя, а вот ты действительно не хочешь понять меня! Ты просишь привести Фаринетту. Отлично! Допустим, что я приведу ее к тебе. Но подумай сам: сначала ты довольствовался тем, что Фаринетте дадут двести экю; затем ты потребовал жизни, затем к помилованию тебе понадобилось еще двести экю для тебя; а когда тебе обещали все это, ты находишь, чго мы слишком щедры, и требуешь свидания с Фаринеттой. Устроить это свидание трудно, но все же возможно. Но где же у меня гарантии, что потом ты не потребуешь еще чего-нибудь? А так ведь дело затянется до бесконечности!

— Нет, господин президент, — обрадованно подхватил воришка, — можете быть спокойны, больше я ничего не потребую. Если я поговорю с Фаринеттой и она даст мне кое-какие обещания, я буду спокоен. Тогда я буду уверен, что вы не собираетесь обмануть меня, а если и произойдет какая-нибудь ошибочка, то Фаринетта останется верной моей памяти. Только и всего, господин Ренодэн!

— Ну, хорошо, — сказал судья, — я буду милостив до конца и приведу тебе твою милочку. Только помни: это — последняя поблажка, и больше ты от меня ничего не выторгуешь. Теперь скажи мне, где я могу найти эту знатную даму?

— Это совсем не трудно, господин президент! — весело ответил Гаскариль. — Видите, у меня в левом ухе болтается сережка? Отстегните ее первым делом! Вот так! Теперь ступайте к церкви Нотр-Дам-де-Виктуар. Около Двора Чудес вы увидите ряд действительно чудесных превращений. Безногий и безрукий калека, например, у ворот Двора Чудес вдруг превратится в здоровенного парня… Очень возможно, что, завидя вас, чудесно выздоровевший больной вновь сразу заболеет и подползет к вам за милостыней. Тогда вы скажете ему: «Я пришел повидать Фаринетту от имени Гаскариля. Вот — серьга друга Фаринетты!» Этого будет достаточно: Фаринетта сейчас же выбежит к вам. По серьге, которую она же мне и подарила, моя милочка поймет, что вы пришли от меня, и последует за вами!

— Хорошо! — сказал Ренодэн. — Жди меня: я приведу к тебе Фаринетту. Но помни, это — последняя поблажка!

Он вышел из камеры, ворчливо думая: «Нечего сказать, в хорошую кашу мне пришлось замешаться из-за этого негодяя Рене! Буду даже рад, если ему свернут шею за Гаскариля, который мне несравненно симпатичнее, чем королева и ее приспешник. Но… земные блага исходят не от Гаскариля и ему подобных, а от королевы, и потому…»

Он плотнее закутался в плащ и быстро зашагал по направлению к Двору Чудес.

XIII

Вернемся к Генриху Наваррскому, которого мы оставили на полу в комнате Нанси наблюдать через смотровое отверстие за происходящим в комнате королевы Екатерины совещанием королевы с президентом Ренодэном.

Когда Ренодэн ушел, Генрих осторожно поставил на место кусок паркета, замаскировывавший проверченное отверстие, и направился к сонетке, проведенной из комнаты принцессы Маргариты. Он дернул за веревку снизу вверх, так что звонок не зазвонил, и через некоторое время Нанси, запершая дверь снаружи, пришла выпустить принца.

— Пойдемте, господин де Коарасс, — сказала она.

— Принцесса ждет меня? — спросил он.

— Однако! — сказала Нанси. — Вы ненасытны, сударь!

— Но почему?

— Да ведь вы уже видели ее сегодня?

— Ну, видел.

— А принцесса имеет дурную привычку ложиться спать хоть раз в сутки! — с иронической улыбкой сказала насмешливая камеристка. — Ну-с, куда вы хотите направиться теперь?

— Я хотел бы видеть господина Пибрака.

Нанси довела его до той лестницы, по которой паж Рауль уже столько раз водил принца в апартаменты Пибрака, и сказала:

— Ну а теперь вы и сами знаете дорогу! До свиданья!

— Постой, крошка, одно слово! — сказал Генрих, удерживая девушку. — Ну а завтра в котором часу?

— Вам ничего не сказали?

— Нет!

— Ну так на всякий случай приходите к девяти часам, как и всегда!

Нанси убежала обратно, а Генрих постучался в комнату капитана гвардии, который в большом волнении поджидал его.

— Боже мой, наконец-то! — сказал он, увидев принца.

— Вы беспокоились?

— Страшно!

— Ну так успокойтесь: все идет отлично.

— Да что с вами случилось?

— Я вам скажу это через несколько минут, а сейчас я должен разузнать еще кое о чем!

Сказав это, Генрих открыл книжный шкаф и снова скользнул в тайник.

«Черт возьми! — подумал он, заглядывая в смотровое отверстие. — Я попал некстати: ее высочество ложится спать!»

И принц стал дерзко смотреть в отверстие.

Действительно, принцесса при помощи Нанси совершала свой ночной туалет.

— Знаете, ваше высочество, — сказала Нанси, — этот бедный господин де Коарасс, который так хорошо читает в звездах и сумел уверить ее величество, будто он чародей, сам стал жертвой чар!

— Ты думаешь?

— Он безумно влюблен в вас!

Генрих увидел, что лицо Маргариты покраснело, словно у девочки.

— Вы только представьте себе, принцесса, он хотел вернуться сюда! — продолжала камеристка.

— Сюда?

— Именно сюда!

— Теперь? Сейчас?

— Ну да! — И у Нанси появилась хитрая улыбка. — Ведь он знал, что завтра…

— Завтра? Но ведь я ничего не сказала…

— Так что же из этого? Я взяла на себя смелость назначить ему час свиданья!

— Однако…

— О господи! — с лицемерным смирением сказала Нанси. — Если ваше высочество не пожелает видеть его, то я успею предупредить…

— Ну, мы там посмотрим, — ответила принцесса, видимо взволнованная.

— В конце концов, этот мальчик просто прелестен! — снова начала Нанси.

— Ты находишь?

— И если бы я была принцессой…

— Дерзкая!

— Раз уж вашему высочеству предстоит стать королевой Наваррской, то было бы хорошо дать сиру де Коарассу какую-нибудь придворную должность. Ведь в Нераке так скучно!

— Знаешь что, крошка моя, я начинаю думать, что сир де Коарасс принадлежит к числу твоих друзей! Ты с ним в заговоре и хочешь заставить меня во что бы то ни стало полюбить его!

— О, что касается этого, ваше высочество, — ответила Нанси, в то время как принц задрожал от радости в своем тайнике, — то мне кажется, что ваше высочество несколько поощрили меня к такому заговору!

— Молчи, сумасшедшая, — сказала принцесса, — и ступай! Я хочу спать!

Нанси погасила свет и ушла из комнаты. И тогда принц услыхал, как с губ Маргариты сорвалось тихим шепотом:

— Господи, Господи! Как я люблю его!

«Еще бы! — подумал принц. — Я это и так заметил!»

Он осторожно вышел из тайника и сказал Пибраку:

— Милый Пибрак, если вы хотите добиться какой-либо милости по моей протекции, то начинайте!

— Что вы хотите сказать этим, ваше высочество?

— То, что я пользуюсь любовью короля и вошел в милость королевы Екатерины. Я занял место Рене!

Пибрак широко открыл глаза.

— Ваше высочество торгует парфюмерным товаром?

— Нет, но зато я читаю в звездах прошлое и будущее!

Удивление Пибрака дошло до апогея. Тогда принц рассказал капитану гвардии все, что произошло в последнее время и что читатели уже знают.

Пибрак с хмурым видом выслушал сообщение Генриха и наконец сказал:

— Ваше высочество, я могу лишь повторить слова принцессы Маргариты: вы играете в опасную игру!

— Друг мой Пибрак, вы любите волноваться из-за пустяков.

— Я знаю королеву!

— Да и я тоже!

— И знаю Рене, а это еще важнее.

— О, что касается Флорентинца, то его жизнь в моих руках. Мне достаточно отправиться к королю и рассказать ему все!

— Боже сохрани ваше высочество от этого! — крикнул Пибрак.

— Это почему?

— А потому что хотя бы король приказал перевести Рене в Бастилию, выпустить на свободу Гаскариля и объявить вину Рене доказанной — все равно Флорентинец казнен не будет!

— Да полно вам!

— Королева-мать скорее поднимет революцию во Франции, чем поступится своим Рене!

— Значит, вы думаете…

— Думаю, что король ничего не должен знать. Пусть Рене изворачивается из лап палача, вашему высочеству следует лишь продолжать взятую на себя роль кудесника. Ведь королева любит Рене только потому, что верит в его сверхъестественные способности.

— Только из-за этого?

— Ну, прибавьте сюда еще некоторую долю привычки, только и всего. И в тот день, когда королева уверится, что ей удалось найти колдуна, превосходящего силой и знаниями Рене, песенка проклятого парфюмера будет спета. А такой результат будет несравненно лучше, чем если Рене будет осужден парламентом. Предоставим королю, королеве и Рене устраиваться между собой как они знают, вы же, если вы по-прежнему хотите жениться на принцессе Маргарите…

— Но конечно хочу, друг мой! Принцесса очаровательна, хотя… мне совсем не нужно стать ее мужем, для того чтобы получить доступ в ее спальню!

— Но тогда… к чему?

— На это у меня имеются причины политического характера. Ну-с, а теперь, когда мы с вами столковались, я ухожу.

— Вы идете домой?

— Нет, у меня еще есть дельце, которое надо обделать этой ночью.

Выйдя из Лувра, Генрих прямым путем направился в кабачок Маликана. Кабачок был уже закрыт, но сквозь щели ставен виднелся свет. Принц осторожно постучал.

— Кто там? — послышался свеженький голосок Миетты.

— Земляк землячки! — ответил принц на беарнском наречии.

Миетта поспешила открыть дверь. Войдя в кабачок, принц увидал Ноэ и красотку-еврейку. Последняя по-прежнему была в одежде беарнского мальчика.

Ноэ пришел в кабачок после того, как сдал Паолу на попечение Вильгельма Верконсина. Он вернулся берегом реки и, войдя в кабачок и поцеловав Миетту, сказал:

— Я умираю от голода, милочка, и ты будешь умницей, если дашь мне поесть!

В тот момент, когда пришел принц, Ноэ ужинал, разговаривая с обеими женщинами.

— Черт возьми! — сказал Генрих. — Теперь я понимаю, почему я чувствовал себя все время так не по себе: я не обедал!

Он уселся против Ноэ и первым делом налил себе того старого доброго вина, которое Маликан приберегал лишь для земляков.

Генрих и Ноэ поужинали с великолепным аппетитом. Утолив первый голод, принц, весь вечер находившийся под действием чар принцессы, принялся смотреть на красотку-еврейку.

Даже и в костюме беарнского мальчика Сарра продолжала оставаться очень хорошенькой. Генрих с удовольствием смотрел на нее, и под его взглядом молодая женщина густо покраснела.

«Как странно! — подумал принц. — Я никогда не думал, что можно любить одновременно двух женщин, а между тем это так: я ослеплен красотой принцессы, а теперь дрожу от одного взгляда глаз Сарры. Какая странная вещь — сердце мужчины!»

— Ваше высочество, — сказала Сарра, нежно взяв принца за руку, — вы не собираетесь в скором времени вернуться в Наварру?

— Нет, милочка.

Сарра тяжело вздохнула.

— Почему вы спрашиваете меня об этом? — спросил принц.

— Но потому… что я… сама хотела бы отправиться туда…

— Вы?

— Ну да, я нашла бы приют у Коризандры…

Имя Коризандры заставило Генриха вздрогнуть.

«Черт возьми! — подумал он. — Я все забываю, что Коризандра и Сарра — все равно что два пальца одной руки!»

— Если вы хотите отправиться в Наварру, то это очень просто… — сказал он еврейке.

— Вы поедете со мной? — быстро спросила она.

— Нет, но…

Сарра сильно побледнела и промолвила:

— В таком случае я тоже не поеду. Вы спасли мне жизнь, и какой-то внутренний голос говорит мне, что мне тоже придется вырвать вас из страшной опасности.

«Однако! — подумал принц. — Решительно весь мир превратился в кабинет чародея. Все наперебой рвутся предсказывать будущее, начиная от принца Наваррского и кончая госпожой Лорьо».

Во время этих размышлений принц не переставал смотреть на красотку-еврейку. Сарра была печальна, и меланхолия, чувствовавшаяся во взгляде ее влажных глаз, заставляла предполагать, что что-то терзает ее.

«Она любит меня!» — подумал принц и, опять забыв Маргариту, взял в свои руки руку Сарры.

Тем временем Ноэ болтал с хорошенькой Миеттой на другом конце стола. И как, глядя на Сарру, Генрих забывал Маргариту, так, глядя на Миетту, Ноэ переставал думать о Паоле. А Миетта совершенно так же смотрела на Ноэ, как Сарра — на принца.

В этот момент на колокольне пробило двенадцать часов.

— Однако, — сказал принц, — не думаешь ли ты, милый Ноэ, что нам пора подумать о Годольфине?

— Это правда, — согласился Ноэ.

— Что вы хотите делать с этим несчастным? — спросила Миетта. — Он плачет все ночи и дни напролет. Каждый раз, когда я спускаюсь к нему в погреб, у меня сердце разрывается. Что вы хотите от него?

— Мы хотим утешить его, крошка, — ответил принц. — А теперь, красавицы, вы хорошо сделали бы, если бы отправились спать. Будьте покойны, мы ничего не утащим!

— Ну, раз вы хотите остаться одни, так оставайтесь, — ответила Миетта. — Покойной ночи!

— Покойной ночи, крошка, — сказал Ноэ и поцеловал девушку.

— Покойной ночи, сударыня, — сказал принц, прижимаясь губами к руке Сарры.

Обе женщины поднялись по лестнице в свою комнату и оставили молодых людей одних в нижнем этаже. Когда они скрылись, Генрих и Ноэ переглянулись.

— Честное слово! — сказал последний, — мне кажется, Анри, что вы более, чем когда-либо, увлечены Саррой!

— Мне это тоже кажется!

— Значит, вы уже разлюбили принцессу?

— Отнюдь нет. Я люблю ее больше прежнего.

— Ну уж это…

— Постой, — перебил принц. — Ты-то сам любишь Паолу?

— Конечно да!

— Так к чему же эти нежные взгляды на Миетту?

— Гм… В сущности говоря, это правда…

— Значит, ты любишь их обеих?

— Весьма возможно!

— Берегись! Миетта находится под моим покровительством, и я не допущу…

— Берегитесь, ваше высочество, — в свою очередь сказал Ноэ, — Сарра по-прежнему остается другом Коризандры, и вы можете стать жертвой веселенькой шутки!

Генрих прикусил язык и через несколько секунд молчания сказал:

— Быть может, ты и прав! Оставим в покое обеих очаровательниц и займемся Годольфином. Твоя лошадь в конюшне?

— Да. Я возьму Годольфина к себе на седло, как только что вез Паолу!

Генрих взял свечу и спустился с Ноэ в погреб. Годольфин, по-прежнему связанный по рукам и ногам, лежал на соломе. При виде Ноэ он вскрикнул от радости и спросил:

— Вы пришли освободить меня, как обещали, не правда ли?

— Это зависит от того, можно ли положиться на тебя, — ответил Ноэ.

— Я еще никогда не нарушал данного слова.

— И если я отвезу тебя к Паоле, ты не будешь пытаться бежать?

— От Паолы? Я буду пытаться бежать от Паолы? Ведь быть возле нее… это рай!

— Но быть может, тебе захочется повидать Рене? — спросил Генрих.

— Рене! — крикнул Годольфин. — Я ненавижу его!

— В таком случае пойдем!

Ноэ освободил Годольфина от его пут, с помощью принца вынес его из погреба и усадил на лошадь. Через несколько минут они уже выезжали из ворот кабачка. У Годольфина была повязка на глазах, но он успел в момент отъезда сдвинуть ее на минутку с глаз и заметил, что перед ним виднелся фасад Лувра.

XIV

На следующий день королева Екатерина поджидала сира де Коарасса, которому назначила прийти в пять часов для нового сеанса. Генрих явился в Лувр за несколько минут до назначенного срока и прошел прямо в комнату Нанси.

— А знаете ли, — сказала принцу хорошенькая камеристка, — ваша идея стать колдуном отвратительна.

— Почему же это, дитя мое?

— Потому что теперь мне приходится целыми днями сидеть в своей комнате, чтобы знать все, что делает королева!

— Ну что же, — ответил Генрих, — когда-нибудь и я отплачу вам за все добро.

— Чем же это?

— Я пошлю к вам Рауля…

— Это для чего еще? — спросила девушка, краснея до ушей.

— Чтобы вам не было скучно!

Природный юмор Нанси взял верх над смущением.

— Ба! — сказала она. — В такой услуге я не нуждаюсь.

— Уж будто бы?

— Ну да, потому что Рауль… только что вышел отсюда!

— Ого!

— А почему бы и нет? — насмешливо спросила девушка. — Ведь вы же пришли сюда?

— Ну, я другое дело, я… ваш друг!

— Рауль тоже!

— Гм!

— И даже больше: он мой помощник на службе вам!

— То есть как же это?

— А вот как! Королева провела очень беспокойную ночь. До утра у нее горел свет, и однажды я услыхала, как она пробормогала: «Никогда еще Рене в самые удачные часы прорицания не открывал мне таких вещей, как этот гасконец!» Из других отрывистых слов, которые вырывались у нее, я поняла, что ее волнует мысль о том, как Рене перенесет пытку. На другой день, то есть сегодня утром, она уже послала пажа Рено узнать, что с Флорентинцем. Но Рено удалось узнать лишь, что тот был унесен в бесчувственном состоянии. Тогда, около двенадцати часов, королева приказала подать носилки без гербов и выехала из дворца. Я подумала, что вам будет очень полезно узнать, куда именно ездила королева, и кликнула Рауля… О, господин Коарасс, согласитесь, что я — хороший друг, потому что только из-за вас…

— Что такое?

— Я не пустила бы иначе Рауля в свою комнату!

— Но ведь он любит вас.

— Вот поэтому-то его и следует держать на расстоянии, но…

— Э, да тут есть продолжение!

— Рауль дерзок, как настоящий паж! Он осмелился… потребовать платы за услугу! Я попросила его выследить, куда именно поедет королева, а он ответил мне, что согласен сделать это на одном условии. Вы понимаете, что я нахмурилась. Этот мальчишка смеет ставить мне условия!

— А каковы это были условия?

— Он требовал, чтобы я позволила ему поцеловать меня в левую щеку… Ну, вы понимаете: это было нужно для вас… и… Рауль поцеловал меня.

— Ну-с, затем он отправился?

— То-то и дело что нет!

— Как нет? Значит, он изменил своему слову?

— Нет, но он заявил мне: «Я обещал вам выследить королеву и сделаю это. Но я не давал вам обещания не говорить ей, что слежу за ней по вашему приказанию». — «Как? — крикнула я. — Ты способен выдать меня?» — «А почему бы и нет? — ответил негодяй-мальчишка. — Впрочем, вы можете купить мое молчание: это будет стоить всего только два поцелуя в правую щечку!»

— И вы купили его молчание? — спросил принц.

— Что же было делать? — вздохнула Нанси. — Ведь это… для вас!

— Милая Нанси! — сказал принц, обнимая девушку и пытаясь последовать примеру Рауля.

— Нет, уж извините! — кинула девушка, освобождаясь из его объятий. — Мне-то не приходится покупать ваше молчание!

— Ты права! — ответил принц. — Ну-с, так Рауль проследил королеву. Куда же она отправилась?

— На улицу Святого Людовика, к президенту Ренодэну.

— Да, но неизвестно, о чем они там говорили!

— Ну вот еще, — возразила Нанси, — раз уж мы взяли на себя роль волшебников, то следует доиграть ее до конца!

— Как! Вы знаете?

— Вернувшись, королева сказала принцессе: «Рене ни в чем не признался. Ренодэн нашел другого человека, который возьмет на себя его вину. Это известный вор по имени Гаскариль. Ему пришлось обещать помилование, то есть Ренодэн постарается спеться с палачом, чтобы Гаскариля повесили не по-настоящему. Ну а если даже это окажется неудобным, то…» Королева при этих словах сделала многозначительный знак рукой и злобно усмехнулась. Однако, — спохватилась Нанси, — ведь она ждет вас! Ступайте играть свою роль!

— Я вас увижу еще сегодня?

— Разумеется.

— А где?

— Здесь.

— Вы подождете меня?

— Нет, сейчас я иду к принцессе.

Генрих поцеловал руку Нанси и спустился с нею в нижний этаж. Там они разошлись в разные стороны, и Генрих направился к апартаментам королевы Екатерины.

В приемной он встретил пажа Рауля.

— Здравствуйте, господин де Коарасс, — сказал юноша. — Вы хотите видеть ее величество?

— Королева ждет меня.

— Ого! — сказал паж, пораженный милостью, в которую попал этот бедный провинциальный дворянчик.

— Кстати, знаете ли, Рауль, вы — просто ростовщик!

— Что такое?

— Вы и шага даром не хотите сделать!

— Я не понимаю, что вы говорите, — отозвался мальчик, покраснев до ушей.

— Поцелуй за услугу и два за молчание!

— Это просто даром, и раз Нанси жалуется, то в следующий раз она заплатит двойную цену.

— Вы очень остроумны, — сказал принц. — Доложите обо мне!

Екатерина очень ласково встретила сира де Коарасса. Она была бледна, но ее глаза сверкали дикой радостью.

— Знаете ли, вы сильно заинтриговали меня! — сказала она.

— Я знаю это! — ответил Генрих. — Вы не спали всю ночь и думали обо мне! — У королевы вырвался жест изумления. Генрих продолжал: — Я надеюсь, что вы, ваше величество, не будете на этот раз спрашивать меня о таких заурядных вещах, как вчера, — о чем вы думали, что вы делали…

— Нет, — ответила Екатерина, — по временам я все еще сомневаюсь, и мне хотелось бы окончательно убедиться в ваших знаниях.

— В таком случае спрашивайте!

— Где я была сегодня?

— Ваше величество, — сказал Генрих, — мне тем легче ответить на ваши вопросы, что, ожидая их, я заранее уже занялся гаданием.

— Как же это?

— Да у себя в комнате.

— Но ведь у вас не было флакона с симпатическими чернилами!

— Это не обязательно. Я воспользовался графином с чистой водой.

— И этого было достаточно?

— Совершенно!

— Странно! Ну, так расскажите мне, что случилось со мной после того, как вы ушли от меня?

— К вашему величеству пришел судья, который сказал, что для своего спасения Рене Флорентинец должен выдержать пытку и ни в чем не признаваться.

— Отлично. Потом?

— Судья обещал подыскать какого-нибудь осужденного на смерть преступника, который возьмет на себя вину в убийстве на Медвежьей улице.

— И это правда.

— Когда судья ушел, вы, ваше величество, остались в страшном волнении и беспокойстве. Вы не могли спать и несколько раз повторили мое имя!

Королева была поражена.

— Еще одно слово, господин де Коарасс, и я поверю в вас как в оракула. Куда я ездила сегодня?

— К судье.

— Что он сказал мне?

— Что он нашел преступника, который возьмет на себя вину Рене.

— А что это за преступник?

— Это — вор.

— Не можете ли вы сказать мне его имя?

— Вот уж это, ваше величество, гораздо труднее, потому что мне не пришло в голову заранее узнать об этом.

— Так узнайте сейчас.

Генрих взял в руки флакон с симпатическими чернилами и, глядя сквозь него, сказал:

— Не соблаговолите ли вы, ваше величество, последовательно назвать мне все буквы алфавита.

Когда королева дошла до буквы «Г», принц сказал:

— Это первая буква его имени. Теперь начните сначала, и я скажу вам остальные.

— Этого не нужно, — ответила Екатерина, — я вполне убедилась в вашем знании настоящего и прошедшею… Но… будущее?

— Ваше величество, — сказал Генрих, — я уже почтительнейше предупреждал вас, что часто ошибаюсь, но все же попытаюсь. Что именно угодно вам знать?

— Прежде всего, будет ли Рене спасен?

— Будет, ваше величество, но…

— А, так тут есть свое «но»?

— Но Рене не вернет своего сверхъестественного могущества.

— Почему?

— Потому что Рене никогда не умел читать в звездах. У него был юноша, обладавший способностью в состоянии сомнамбулического транса видеть прошедшее и будущее. Рене пользовался этой способностью своего приказчика, чтобы делать вам свои предсказания. Но с тех пор как Годольфин исчез, Рене стал бессилен.

— Значит, Рене был просто обманщиком!

— И да, и нет. Он обманывал, когда уверял, что узнает будущее по звездам, но его предсказания были верными, так как юноша действительно обладал этой способностью.

— И Рене больше не будет в состоянии предсказывать?

— Нет, потому что Годольфин умер.

Королева строго посмотрела на Генриха.

— Уж не замешаны ли вы в этом деле? — спросила она.

— Нет, ваше величество, — спокойно ответил Генрих, стойко выдерживая пытливый взгляд королевы.

— Кто же убил его?

— Дворянин, похитивший Паолу.

— Понесет ли он наказание?

— Да. На другой день после свадьбы принца Наваррского с принцессой Маргаритой.

— А! — воскликнула Екатерина, которую эта фраза навела на совершенно другие мысли. — Значит, этот брак все же состоится?

— Да, и очень скоро, ваше величество.

— Без всяких препятствий?

— Нет, я вижу препятствия с той стороны! — И при этом принц показал рукой на запад.

Екатерина подумала, что в той стороне лежит Лотарингия, и, помолчав немного, спросила:

— Но все же это препятствие будет устранено?

— Без всякого сомнения.

— Кто же поможет устранить это препятствие?

Генрих внимательно всмотрелся во флакон и произнес:

— Вот странно! Человек, который устранит все препятствия и поможет осуществиться браку, это я!

— Вы? Но каким же образом?

— Не могу сказать вам это сейчас, ваше величество!

— Но постарайтесь узнать!

— Не могу… я устал…

— Когда же вы будете в состоянии сказать мне это?

— Не ранее как через месяц, — ответил Генрих, снова внимательно посмотрев на флакон.

«Странный субъект!» — подумала Екатерина, окончательно пораженная.

— Сегодня ваше величество не имеет ко мне больше вопросов? — спросил Генрих.

— Нет, можете идти, но приходите завтра опять: я хочу посоветоваться с вами относительно гугенотов.

Генрих почтительно поцеловал руку королевы и вышел. В приемной его остановил Рауль, который сказал ему:

— Сир де Коарасс, вас хочет видеть господин Пибрак.

— А, вот как! — сказал принц. — Иду!

Не успел он выйти из приемной, как сейчас же столкнулся с самим капитаном гвардии.

— Ваше высочество, — шепнул ему Пибрак, — у меня к вам поручение от короля.

— Ого! А что его величеству угодно от меня?

— Король сегодня в отличном расположении духа и хочет играть в ломбр.

— Его величество желает иметь меня партнером?

— Вот именно. А пока не сделаете ли вы мне чести откушать со мной?

— С удовольствием, только подарите мне две минутки.

— Сколько будет угодно вашему высочеству!

Генрих поднялся к Нанси в комнату.

— Милочка, — сказал он, — я попал в очень затруднительное положение!

— Почему?

— Король пригласил меня на партию, а…

— А принцесса ждет вас!

— Вот именно. Как быть?

— С любовью всегда можно вступить в соглашение, — улыбаясь, ответила Нанси. — Когда нужно, можно лечь и попозже… Положитесь на меня и желаю вам успеха!

XV

Генрих застал Пибрака за отлично накрытым столом, поставленным вблизи камина, в котором был разведен веселый огонь.

— Черт возьми! — сказал принц осматриваясь. Между двумя бутылками старого вина дымилось сальми из куропаток. Около сальми красовались кусок говядины, сваренной в собственном соку, и голова дикого вепря. Вокруг были расставлены всякие лакомства вроде ломтиков поджаренной турской ветчины, тройских сосисок, маринованной скумбрии, сардин в масле и т. п. — Черт возьми! — повторил принц. — Да откуда у вас столько прелестей, дорогой Пибрак?

— От короля. Я столковался с поваром его величества и, как видите, устроился не так уж плохо.

Генрих уселся и пообедал с отличным аппетитом.

— Король играет у королевы, — сказал Пибрак по окончании обеда.

— Что такое? — удивился принц. — Но ведь если это так, то, значит, король опять помирился с королевой Екатериной!

— Вы ошибаетесь, ваше высочество!

— Но после ареста Рене, пытки и…

— Все Валуа отличаются такой же жестокостью, как и слабостью, — перебил его Пибрак. — Король настолько гордится непривычной для него твердостью, которую он проявил по отношению к делу Рене, что теперь хочет довести свою энергию до прямой жестокости. Он идет к королеве для того, чтобы поиздеваться над нею.

— Ну, если кто-нибудь из них обоих будет одурачен, то уж никак не королева, — с улыбкой ответил Генрих.

— Я сам так думаю, но ведь королю неизвестно то, что известно нам с вами, а потому он и торжествует! Ну а теперь нам пора!

Пибрак повел принца к королю. При виде его Карл IX с приветливой радостью воскликнул:

— А, вот по крайней мере серьезный партнер!.. Здравствуйте, господин де Коарасс, вы очень хорошо играете в ломбр!

— Ваше величество слишком милостивы…

— У нас будет сегодня вечером славная партийка, — прибавил Карл IX.

— Если ваше величество изберет меня своим партнером…

— Но как же, как же, господин де Коарасс! Это решено заранее! Мы будем играть с вами вместе и не побоимся целого света!

Генрих улыбнулся и промолчал.

Король, кончавший как раз обедать, вытер салфеткой усы и сказал:

— Господин де Коарасс, не желаете ли исполнить мое поручение?

— Я к услугам вашего величества.

— Ступайте к королеве…

— К королеве-матери?

— Да, конечно! Предупредите ее, что я буду очень счастлив поиграть у нее в карты сегодня вечером.

Генрих поклонился.

— Вы там и подождите меня, — прибавил король.

Принц отправился к королеве Екатерине. Обыкновенно каждый вечер в ее салон от девяти до одиннадцати часов вечера собирались придворные кавалеры и дамы. Там играли в карты, занимались магическими опытами, а иной раз аббат Брантом приходил туда читать отрывки из своих новых произведений. Но арест Рене и отчаяние королевы нарушили этот установившийся порядок. Действительно, придворные были в недоумении относительно того, как вести себя теперь. Разделять отчаяние королевы по поводу ареста Рене — значило рисковать милостью короля, а радоваться постигшей его судьбе было равносильно бравированию гневом Екатерины. Поэтому хитрые придворные предпочитали оставаться у себя, выжидая дальнейших событий.

Вследствие такого решения придворных королева-мать была одна в своем салоне, когда Генрих вошел. Она была грустна. Правда, она твердо надеялась на спасение Рене, но это было в первый раз, что король проявил твердую волю, а такой поворот настроения ее сына не мог не огорчать ее.

Увидев де Коарасса, она выказала немалое удивление.

— Ваше величество, — с изящным поклоном сказал Генрих. — Я пришел не за тем, чтобы заниматься колдовством. Я колдую лишь в свое время!

— Так какой же добрый ветер занес вас ко мне? — с милостивой улыбкой спросила Екатерина.

— Я послан его величеством королем!

— А, вот как! — сказала королева нахмуриваясь.

— Но это вышло совершенно случайно, — поспешил прибавить Генрих, который отлично понимал, что человек, бывший в милости у короля, тем самым навлекает на себя немилость королевы.

— Как же это так?

Я обедал у своего кузена Пибрака, его величество случайно узнал об этом, а так как ему нравится моя игра, то его величеству пришло желание поиграть сегодня вечером в ломбр.

— Вот он вас и позвал? Но ведь для ломбра требуются четыре партнера?

— Вот поэтому-то его величество и послал меня к вам!

— Понимаю, — иронически сказала Екатерина, — значит, я понадобилась ему в качестве четвертого партнера?

— Его величество просит ваше величество принять его у себя сегодня вечером!

— У меня больше не играют, — сухо ответила королева.

— О, если бы я смел дать совет вашему величеству! — сказал Генрих.

— То каков был бы этот совет, господин де Коарасс?

— Я посоветовал бы непременно исполнить желание короля. Как знать? Быть может, его величеству самому больно, что он высказал такую непреклонность по отношению к вам! Быть может, это посещение способно изменить все!

— Вы совершенно правы, — ответила королева.

Она взяла молоточек из черного дерева и три раза ударила им по звонку. На звонок явился месье Нансей, один из офицеров свиты королевы.

— Нансей, — сказала Екатерина, — прикажите зажечь свечи, поставить столы и предупредить кавалеров и дам, что его величество играет у меня сегодня вечером.

Лицо Нансея просияло, и он с веселой поспешностью вышел, чтобы исполнить желание королевы.

— Вот видите, ваше величество. — заметил Генрих, — очевидно, и месье Нансей того же мнения, как и я, что король хочет примириться с вами!

— Господин де Коарасс, — поспешно сказала королева, — король придет не ранее как через четверть часа. Вы слишком хорошо читаете в будущем, чтобы я не воспользовалась случаем узнать от вас о намерении короля. Пройдите со мной сюда! — И, взяв Генриха за руку, она провела его в соседнюю комнатку.

— Ваше величество, — сказал принц, — боюсь, что мои пророческие способности ослабли и я не буду в силах ответить на ваш вопрос!

— Ну а я уверена, что вы отлично сумеете, — ответила королева. — Что вам нужно? Флакон с симпатическими чернилами?

— Нет, только вашу руку!

Екатерина протянула ему руку, Генрих затушил свечи, и комната погрузилась во мрак. Но королева уже привыкла к странностям колдунов, а потому не выразила ни малейшего испуга или удивления.

Генрих взял руку королевы, сжал ее своими руками и некоторое время молчал.

— Ваше величество, — сказал он наконец, — король придумал эту карточную игру из каких-то злобных побуждений. Я не знаю, что он собирается сделать или сказать, но он постарается побольнее уколоть ваше величество.

В этот момент в соседней комнате послышался голос короля:

— А где же моя матушка?

— Король! — шепнула Екатерина.

Она ощупью нашла крючок двери, открыла последнюю и шепнула Генриху:

— Идите туда! Королю не к чему знать, что мы занимаемся гаданием. Эта дверь выходит в коридор. В конце коридора вы встретите другую дверь, которая ведет в комнаты принцессы Маргариты. Вы постучите, вам откроют. Вы скажете Марго, что король играет у меня и что я прошу ее тоже пожаловать сюда.

Генрих ушел, и королева закрыла за ним дверь. Попав в коридор, он подумал: «Не наивно ли со стороны королевы указывать мне путь, который я и без того хорошо знаю!»

Когда он постучался в дверь комнаты принцессы, голос Маргариты спросил:

— Кто там?

— Колдун! — ответил Генрих.

Принцесса открыла дверь, узнала Генриха и покраснела.

— Как? — сказала она. — Вы осмелились…

— Меня послала королева, — ответил принц и рассказал Маргарите все, что только что произошло.

Принцесса позвала Нанси и приказала дать одеться.

— Вы будете присутствовать при моем туалете, — сказала она Генриху.

Принц с трепетом радости уселся около венецианского зеркала, перед которым Маргарита занялась туалетом, а через четверть часа после этого она торжественно входила в салон королевы-матери, опираясь на кисть руки сира де Коарасса.

У королевы уже было довольно много народу. Благодаря Нансею весть о посещении Екатерины королем быстро разнеслась по Лувру, и так как большинство решили, что это означает примирение между сыном и матерью, то все поспешили прийти. Пришел даже сам Крильон. Но так как герцог отнюдь не был придворным, то, надо полагать, он явился по специальному приказанию короля.

Карл IX уселся за игорный стол. Видимо, он был в отличнейшем расположении духа.

— А вот и мой партнер! — сказал он, увидав Генриха. — Идите, господин де Коарасс, идите! Доброго вечера, Марго!

Принцесса поклонилась ему.

Король взял карты и начал тасовать. Вдруг он положил колоду на стол и сказал, обращаясь к матери:

— Кстати, я хотел сообщить вашему величеству новость!

Уловив иронический оттенок в голосе короля, Екатерина вздрогнула, но тотчас подавила волнение и ответила:

— Я слушаю, ваше величество.

— Ваш фаворит Рене выдержал cегодня пытку и не признался ни в чем.

— Это мне известно, — спокойно ответила Екатерина.

Король повернулся к обступавшим стол придворным.

— Этого чудака, — продолжал он, — заставили проглотить десять пинт воды, ему надевали на ногу испанский башмак, ему поджаривали левую руку…

— Он невиновен, ваше величество, — заметила королева.

— Я и сам так начинаю думать, ваше величество! — ответил король.

Екатерина вздрогнула.

— И завтра я вынесу окончательное суждение по этому поводу.

— Завтра? — взволнованно переспросила Екатерина.

— Да, ваше величество. Завтра испанский башмак будет приложен к другой ноге, не обидят и правую руку, которую тоже поджарят!

— Какая жестокость, ваше величество! — воскликнула королева.

— Если же он будет упорствовать и далее, — спокойно продолжал король, — то попробуем добиться признания знаменитыми клиньями!

— Но ведь он невиновен! — крикнула Екатерина, побледнев как смерть.

— А вот мы и узнаем, так ли это! Если он действительно невиновен, то палачу придется остаться без работы!

— Но, ваше величество, клинья ломают кости!

— Это было бы очень досадно, так как если это случится, то придется нести Рене к эшафоту на руках, — холодно отозвался король.

— Но если он действительно невиновен, — настаивала королева, — что же будет делать несчастный с переломанными ногами и искалеченными руками?

— Я уже подумал об этом, — ответил король. — Если Рене виновен, он будет колесован, если же невиновен, я сделаю для него что-нибудь.

Король выдержал паузу. Гости королевы Екатерины с любопытством ждали, что скажет он далее.

— Вчера вечером как раз умер нищий, имевший патент на сбор подаяния на паперти Святого Евстафия. Если Рене окажется невиновным, я дам это вакантное место вашему фавориту! — произнес Карл IX и опять взялся за карты. — Вам сдавать, господин де Коарасс, — сказал он затем принцу и продолжал, обращаясь ко всем придворным: — Господа, приглашаю вас присутствовать завтра в Шатле при пытке Рене. И вы тоже, ваше величество, благоволите прибыть туда!

— Хорошо! — сказала королева, поникая головой.

XVI

На следующий день король Карл IX проснулся ровно в восемь часов утра. На звонок его вошел паж Готье.

— Кто из придворных находится сейчас в приемной? — спросил король.

— Господин де Пибрак, герцог Крильон и шталмейстер свиты ее величества Нансей.

— Пусть эти господа войдут!

Готье приподнял портьеру и провозгласил:

— Господа, король принимает.

Крильон вошел первым.

— А, это вы, дорогой герцог? — сказал король. — Знаете, эту ночь я спал как убитый! Две сотни пистолей, которые мы выиграли пополам с гасконским дворянчиком, принесли мне счастье. Я обыкновенно сплю, как король, то есть на один глаз; сегодня же ночью я храпел, как последний из моих подданных!

— А как вы думаете, ваше величество, — спросил Крильон, — так же ли хорошо спала королева-мать, проигравшая вчера?

— Не думаю, — ответил Карл IX.

— А между тем ее величество — отличный игрок! Королева проигрывает не моргнув глазом!

— Да, но только тогда, когда играет в паре со своим милым Рене, — с дурной усмешкой ответил Карл IX. — Вчера Рене не было, и королева играла очень плохо. Маленькие подробности, которые я рассказал ей о предстоящей на сегодня пытке, так расстроили ее, что она делала ошибку за ошибкой: она играла словно конторщик, впервые взявший в руки карты!

— Кстати, по поводу пытки, — спросил Крильон. — Значит, и сегодня тоже вы угостите нас этим зрелищем, ваше величество?

— Ну конечно! — ответил король. — А сколько времени теперь, герцог?

— Восемь часов, ваше величество.

— Черт возьми! Надо вставать! Ведь я велел вызвать Господина Парижского к девяти часам!

— Ваше величество, — сказал Пибрак, — ведь вам известно, что я ужасно нервен!

— Еще что!

— Я страшно впечатлителен…

— Поди ты!..

— И если в сражении я так же спокоен, как и всякий другой, то…

— То, присутствуя при пытке, вы рискуете упасть в обморок?

— Вот именно, ваше величество. Я уже заранее дрожу при мысли, что мне придется быть свидетелем этой сцены, и если бы вашему величеству было благоугодно избавить меня…

— Боже сохрани! — ответил король. — Ведь вы, Пибрак, — капитан моей гвардии, и я не хочу идти в Шатле без охраны!

Пибрак молча поклонился и подумал: «Нансей слышал, что я старался уклониться от присутствия при пытке Рене. Он передаст это королеве, и больше мне ничего не нужно».

— Обыкновенно я бываю очень добродушным королем, — продолжал Карл IX, — но вот что я вам скажу: вчера я пригласил всех присутствовавших на игре у королевы быть сегодня на пытке Рене, и, если хоть один из них не придет, я… прикажу повесить его словно простолюдина, пренебрегая правом дворянина быть обезглавленным.

Король уже не шутил и не смеялся.

— Ваше величество… — несмело начал Нансей.

— А, это вы, Нансей! Вы от королевы?

— Да, ваше величество.

— Ручаюсь, что королева послала вас просить меня, чтобы я избавил ее от присутствия на пытках?

— Ее величество боится, что слабое здоровье не позволит ей…

— Ну что же, я согласен, Нансей, но предлагаю ей на выбор: или присутствовать сегодня при допросе Рене, или сейчас же отправиться в Амбуаз, где я посоветую ей подождать, пока у меня поседеют волосы: тогда она получит возможность вернуться в Лувр.

— Однако, ваше величество, — буркнул Крильон, — у вас сегодня что ни удар, так в цель!

— Вы находите, герцог?

— И я уверен, что ее величество предпочтет лучше самой подвергнуться пытке, чем отправиться в ссылку.

Нансей скользнул за спину Крильона.

— Герцог, — шепнул он, — вы играете в опасную игру! Рене умеет отравлять герцогов так же легко, как простых смертных!

— В таком случае посоветуйте ему отравить палача Кабоша: это будет ему несравненно полезнее!

В то время как Крильон и Нансей обменивались этими фразами, король одевался.

— Пришел ли господин де Коарасс? — спросил наконец он.

— Он у меня, ваше величество, вместе с другим моим кузеном, Амори де Ноэ, — ответил Пибрак.

— Отлично! — сказал король. — Ну-с, — обратился он к Нансею, — ступайте передайте королеве мой ответ!

— Слушаю-с, ваше величество!

— И вернитесь сказать мне, что она решит!

Нансей отправился к Екатерине.

Королева-мать заканчивала свой туалет в присутствии принцессы Маргариты. В ее руках был клочок белой бумаги, переданный ей пажом, которому эту бумажку сунул какой-то незнакомец. Но королева, должно быть, ждала письма, так как то обстоятельство, что на бумажке ничего не было написано, отнюдь не смутило ее. Она велела Маргарите зажечь свечу, и, когда записка нагрелась на пламени, на бумаге выступили коричневые буквы, гласившие: «Необходимо, чтобы королева присутствовала на пытке. Быть может, от этого будет зависеть участь Рене».

В этот момент Нансей передал Екатерине ответ короля.

— Хорошо, — спокойно сказала она, — передайте его величеству, что его воля — закон для меня. По дороге велите подать мои носилки.

Карл IX был уже совершенно одет, когда Нансей вернулся.

— Ну что? — спросил он.

— Королева приказала подать ей носилки, ваше величество!

— Чтобы ехать в Амбуаз?

— Нет, чтобы ехать с вашим величеством в Шатле, — улыбаясь, ответил Нансей.

— Слава богу! — воскликнул король. — Наконец-то моя матушка стала рассудительнее! Ну, раз она так покорна, то я хочу оказать ей милость. Не надо носилок для королевы: я уступлю ей местечко возле себя!

Нансей поклонился и вышел.

— Господа, — сказал король, подойдя к окну и взглянув на двор, — мне кажется, что на мое приглашение отозвались решительно все: двор полон народа! Ну, едем!

Король вышел из комнаты, прошел через парадные апартаменты, похлопал по щеке пажа Готье, которого очень любил, сошел по лестнице, напевая веселую охотничью песенку, и спустился во двор. Там он посмотрел на небо.

Стояла превосходная погода: небо, лазурь которого не омрачалась ни одной тучкой, было залито лучами солнца. Тогда король повернулся к Крильону и сказал ему:

— Герцог, мы запоздали на три дня!

— Как это, ваше величество?

— Ну да, если бы все это случилось дня на два, на три раньше, то, вместо того чтобы ехать сейчас в Шатле, мы ехали бы теперь на Гревскую площадь. Сегодня дивная погода, ну а я боюсь, что в тот день, когда Рене будут колесовать, пойдет дождь.

В это время на лестнице показалась королева Екатерина, опиравшаяся на руку Маргариты. Король подошел к ним.

— Ах, ваше величество, — прошептала королева, — вы так жестоки!

Король ничего не ответил. Он подал матери руку и проводил ее к носилкам.

По дороге Карл IX по-прежнему был в отличнейшем расположении духа, и его шуточки причиняли немалую боль Екатерине.

Наконец носилки остановились у Шатле. У дверей этого мрачного здания показался губернатор Фуррон, а сзади него трое людей, вид которых достаточно ясно говорил об их профессии. Это был палач Кабош с помощниками.

— Ваше величество, — сказал Карл IX матери, — представляю вам исповедников вашего любимчика Рене!

Королева не могла подавить дрожь, охватившую ее. Но ее волнение сейчас же успокоилось, когда из-за красных одежд палачей показалась черная мантия Ренодэна. Последний бросил на королеву многозначительный взгляд, и тот вернул ей уверенность.

В пыточной камере по приказанию короля еще накануне вечером были установлены скамьи и стулья. Усевшись в приготовленное для него кресло, Карл IX сказал:

— Господа, можете сесть; я предполагаю, что представление затянется.

Генрих ухитрился поместиться сзади принцессы Маргариты. Почувствовав его близость, она обернулась и шепнула:

— Смотрите, как волнуется мать! Она не волновалась бы так, если бы собирались пытать ее родных детей!

— Однако она вполне уверена, что ей удастся спасти его, — заметил Генрих.

— Ренодэн обещал ей это.

— И он сдержит свое обещание, будьте покойны!

— Да, но Рене будут пытать, Ренодэн не будет иметь возможности помешать этому!

— Как знать! — ответил Генрих.

В этот момент король сказал:

— Сир де Фуррон, прикажите ввести обвиняемого.

Губернатор подал знак одному из ландскнехтов, стоявших на часах у дверей, и тот троекратно стукнул алебардой о пол. Тогда дверь раскрылась, и появился Рене между двух солдат. Его руки были связаны за спиной, а цепь, сковывавшая ноги, позволяла переступать лишь мелкими шажками. Он был очень бледен и едва держался на ногах. При виде короля он проявил сильный испуг, но, заметив королеву, несколько успокоился.

— Положите обвиняемого на лежанку, Господин Парижский, — распорядился президент Ренодэн. — Мы опять начнем с пытки водой.

Палачи схватили несчастного парфюмера, а Ренодэн уселся за стол и взял в руки перо, чтобы записывать показания Рене, который неистово кричал:

— Я невиновен! Я невиновен!

— Да ну же, приступайте к делу, Господин Парижский! — нетерпеливо сказал король. — Заставьте похлебать водички этого чудака, который кричит заранее!

Один из помощников палача прижал голову Рене к изголовью, а другой ввел ему в рот воронку.

Екатерина взволнованно отвернулась и пробормотала:

— Какое варварство!

— Но почему же? — отозвался король. — Это сенская вода, ее профильтровали, и она очень чиста.

Придворные не могли удержаться и рассмеялись.

Рене извивался так, что лежанка плясала под ним, и старался перекусить трубочку воронки зубами.

— Ваше величество, — сказал палач, — вода не вырвет у него признания, но огонь…

— Ну так что же, Кабош, — милостиво согласился Карл IX, — в таком случае поджарьте ему правую руку!

Но в то время как палачи отвязывали Рене от ложа, заговорил президент Ренодэн.

— Ваше величество, — сказал он, — раз Рене так энергично отпирается, то, быть может, надо добраться до истины другим путем.

— Ну-ну!

— У Рене были соучастники…

— Вы откуда знаете это? — спросил король.

— Несколько дней тому назад арестовали вора по имени Гаскариль, — продолжал с невинным видом президент, — и главный судья приговорил его к повешению. К нему в камеру посадили «барана»… «Бараном», — пояснил он, заметив недоумевающий взгляд короля, — у нас называют агента сыскной полиции, который садится в одну камеру с каким-нибудь преступником, притворяется тоже арестантом и в разговоре по душам выпытывает у преступника все его секреты. Так вот, Гаскариль сказал этому «барану» следующее: «Бедный мессир Рене Флорентинец! Не везет ему! Меня-то повесят, а его колесуют».

— А! — сказал король. — Так, значит, Гаскариль — соучастник Рене?

— Да, так оно выходит, ваше величество!

— В таком случае надо поджарить Рене правую руку. Если он не признается — пустить в ход клинья. Ну а если он устоит и здесь, тогда можно попытать счастья в пытке калеными щипцами! А тогда уж можно будет допросить и Гаскариля.

Екатерина смертельно побледнела, Рене оглядывался по сторонам с видом затравленного зверя.

— Не разрешите ли вы мне, ваше величество, высказать кое-какие соображения по этому поводу? — спросил Ренодэн.

— Говорите!

— Если Рене в конце концов сознается или — что то же самое — если истину мы узнаем от Гаскариля, то парламент для суда над Рене соберется сегодня же?

— Разумеется! Что же из этого?

— Если ему сожгут и правую руку, то как же он будет держать свечу, отправляясь на эшафот?

— Вы правы, — согласился король. — Ну, так приступите прямо к клиньям.

— Но если Рене будет осужден сегодня, то его будут казнить завтра?

— Разумеется.

— Для народа, который возмущен убийством на Медвежьей улице, будет отличным примером, если осужденный перед казнью пройдет по улицам босым со свечой в руках и, перед тем как взойти на эшафот, принесет покаяние на паперти собора Богоматери.

— Вполне согласен с вами, господин президент!

— Но если мы пустим в ход клинья, он не будет в состоянии ходить!

— Ах, черт! — буркнул король. — Ну, так в таком случае позовите Гаскариля!

Екатерина и Рене перевели дух. Крильон наклонился к уху Пибрака и сказал:

— Король попался в ловушку. Этот судья кажется мне порядочной бестией и…

Крильон не договорил: он посмотрел на Екатерину и заметил, что ее взор сверкает затаенной радостью.

«Короля провели!» — подумал он.

XVII

Придворные, присутствовавшие на пытке, считали Рене окончательно погибшим, а потому держали себя довольно непринужденно и перекидывались улыбками и усмешками. Если бы они только могли предположить, что у Флорентинца имеется хоть какой-либо шанс на спасение, они были бы много осторожнее. Но гибель Рене казалась несомненной, особенно теперь, когда допрос Гаскариля должен был окончательно доказать вину Флорентинца.

Один только Крильон не разделял этой уверенности остальных непосвященных. Сидя около короля, он что-то бормотал сквозь зубы.

— Что вы бормочете, герцог? — спросил король.

— Я говорю, что хотел бы быть королем на часок! — ответил Крильон.

— А для чего, собственно?

— Для того, чтобы оставить Гаскариля самым спокойным образом в его темнице!

— А что же выйдет из того, что Гаскариль останется в своей камере?

— Тогда не обманутся ожидания всех парижан. Я рассуждаю так, ваше величество: если у меня к обеду имеется такое лакомое блюдо, как, например, филе из дичи, седло дикой козы, голова дикого вепря или что-нибудь другое еще в этом же роде, то я не подумаю о том, чтобы взяться за плошку чечевицы или бобов!

— Э, да вы гастроном, герцог! — сказал король.

— Для меня, как и для всех парижан, — продолжал герцог, — Рене представляет собою филе из дичи, а Гаскариль — вареную чечевицу.

Король громко расхохотался, а за ним расхохотались также все придворные.

— Однако, — шепнул Генрих на ухо Маргарите, — этот упрямец способен расстроить все хитрые комбинации королевы с Ренодэном!

Того же мнения держались, должно быть, и заинтересованные лица, потому что королева была бледнее смерти, волосы Рене встали дыбом, да и президент Ренодэн явно чувствовал себя не в своей тарелке. Если Гаскариля не допросят сейчас же — Рене погибнет.

— Ну-с, доканчивайте свою мысль, герцог, — сказал король.

— Так вот, ваше величество, если бы я был королем, я угостил бы парижан филе из дичи и не портил бы им аппетита вареной чечевицей. Иначе говоря, я сначала расправился бы с Рене, а потом уже стал бы думать, нужно ли или нет возиться с Гаскарилем.

— Одно другому не мешает, — ответил король. — Гаскариля мы все-таки допросим, а потом видно будет. Рене мы повесим в первую голову, и парижане получат свое филе из дичи, ну а через несколько дней они удовольствуются и чечевицей!

— Как угодно вашему величеству! — мрачно буркнул Крильон.

Дверь снова отворилась, и в камеру пыток ввели Гаскариля. Рене и королева перевели дух, президент Ренодэн почувствовал большое успокоение. Гаскариль был высоким парнем лет двадцати восьми, отлично сложенным, с умным лицом и смелым взглядом.

Королю он понравился.

— Черт возьми! Согласитесь, друг мой Крильон, что парижане получат очень добропорядочную чечевицу! — сказал он герцогу, затем, посмотрев снова на Гаскариля, произнес, обращаясь к нему: — Ну-ка ты, чудак! Видишь эту лежанку, клинья, жаровню, испанский башмак? Что ты скажешь об этом?

— Все это я уже давно знаю, ваше величество, — ответил Гаскариль. — Я уже подвергался пытке в Орлеане года четыре тому назад.

— И надеюсь, признался во всем?

— То есть ни единого словечка не проронил, ваше величество! Если я нахожу это нужным, то даю признание по доброй воле. Но пусть господин Кабош, — он любезно поклонился палачу, — сожжет мне обе руки, перебьет кости, истерзает мне тело калеными щипцами, а я не скажу ни слова, если вобью себе в голову, что говорить не надо!

— Вот как? — сказал король.

— Гаскариль! — строго прикрикнул президент Ренодэн. — Ты забываешь, что говоришь с самим королем!

— Боже сохрани забыть! — ответил Гаскариль. — Но только раз уж мне все равно умирать, так могу я хоть говорить что думаю?

— Пусть говорит! — сказал король. — Хладнокровие этого чудака нравится мне!

— Ваше величество, — сказал Гаскариль, бросая насмешливый взгляд на Рене, — я догадываюсь, чему обязан честью находиться в вашем присутствии!

— А, так ты догадываешься?

— Ко мне посадили «барана», и вы хотите узнать что-нибудь о деле на Медвежьей улице?

— Вот именно, паренек, и, чтобы заставить тебя рассказать нам всю правду, мы вольем тебе в горло несколько пинт воды.

— Это совершенно бесполезно, ваше величество! — ответил Гаскариль.

— Почему? Разве ты решил говорить по доброй воле?

— Гм… Это зависит…

— От чего?

— Я присужден к повешению и уже примирился с мыслью о смерти. Мне придется пережить один неприятный момент, но он короток. А вот если я признаюсь в убийстве на Медвежьей улице, меня будут колесовать.

— Значит, ты не хочешь сознаваться?

— Нет, я этого не сказал, но только, если ваше величество прикажет подвергнуть меня пытке, я не вымолвлю ни слова, а вот если мне кое-что обещают…

— Ручаюсь, что этот чудак хочет испросить помилования! — смеясь, заметил король.

— Я вовсе не настолько честолюбив, — с улыбкой ответил Гаскариль, — да, кроме того, уже примирился со своей судьбой. Так вот, если вы, ваше величество, обещаете мне, что в каком бы преступлении я ни сознался, меня все равно повесят, а не колесуют, то я расскажу все!

Король повернулся к Крильону и сказал ему:

— Видно, парижанам придется удовольствоваться чечевицей на прованском масле, а не на коровьем!

— Ваше величество, — ответил Крильон, — я из страны прованского масла и отношусь к коровьему с большим пренебрежением.

— Благодари герцога Крильона, — сказал король Гаскарилю, — он подал голос за тебя. Ты будешь повешен!

— Что бы ни случилось и в чем бы я ни признался?

— Да, — ответил король, — даю тебе в этом свое дворянское слово.

— В таком случае вашему высочеству остается лишь отпустить господина Кабоша: нам он не нужен!

— Говори!

Гаскариль уверенно оглянулся по сторонам и начал:

— Я расскажу вам, как случилось это дельце на Медвежьей улице. Мессир Рене был в любовной связи с госпожой Лорьо, женой убитого…

Рене едва удержался от жеста изумления, а Генрих подавил в себе крик ярости. Но президент Ренодэн строго посмотрел на Рене, и тот понял все.

Гаскариль продолжал:

— Рене был знаком с ландскнехтом Теобальдом, который был также и моим другом. Мы с Теобальдом устроили не одно изрядное дельце. Ну и Рене Флорентинцу Теобальд тоже услуживал, а когда Рене бывал у госпожи Лорьо, то он сторожил на улице. Однажды Теобальд сказал мне: «Лорьо богат, как король. Нельзя ли запустить руку в его сундук?» «Это трудновато», — ответил я. «Да ведь он выходит каждый вечер из дома, а в это время к нему забирается Рене». — «Так нам придется иметь дело с Рене?» — «Нет, потому что сегодня вечером Рене похищает ювелиршу». — «Так что же ты хочешь сделать?» — «По-моему, надо убить ювелира, когда он будет проходить по мосту Святого Михаила, и отобрать у него домовый ключ. Ну, а раз ювелирши и Рене не будет там…» — «Да уверен ли ты, что это так?» — «Мне сказал об этом Годольфин, приемный сын Рене…»

— Ну, дальше, дальше! — нетерпеливо сказал король.

— Годольфин около десяти часов вечера вышел из лавки, — продолжал Гаскариль. — Мы встретили его и прошли с ним небольшую часть пути. Годольфин рассказал нам, что он несет кинжал Рене в починку оружейнику, а от последнего должен пройти к ювелирше и предупредить ее, что сегодня вечером похищение не состоится, так как Рене должен работать у королевы, а будет ждать ее там-то и тогда-то. Для того чтобы Годольфин мог тайно попасть к ювелирше, Рене дал ему ключ, который сам получил от красавицы Сарры. Ну, мы с Теобальдом живо сообразили, что нам нужно делать, схватили Годольфина за горло, придушили и бросили его в воду, отобрав кинжал и ключ. Вскоре после этого мы встретили самого Лорьо и убили его…

— Постой! — перебил его король. — А Рене?

— О Рене дело еще впереди, ваше величество, — спокойно ответил Гаскариль и продолжал: — Мы с Теобальдом решили сказать госпоже Лорьо, что пришли от Рене; мы были готовы убить в случае чего и ее, но ее не оказалось дома: не зная, что Рене перенес день бегства на другое число, она ушла на условленное место. Так вот, с помощью ключа, который мы взяли у Годольфина, мы проникли в дом. Но старый жид не хотел добром пропустить нас, и мы прикончили его. Так же мы разделались и со служанкой. Но каково же было наше разочарование, когда мы добрались до сундука: он был совершенно пуст, и только в углу лежала кучка пистолей. Делиться такими пустяками не было смысла, и я убил Теобальда кинжалом Рене.

— Но что же делал сам Рене в это время? — крикнул король, бледнея от злости.

— Должно быть, работал в Лувре с королевой, как говорил Годольфин, — спокойно ответил Гаскариль.

— Это правда! — крикнула королева.

— Значит, Рене невиновен?

— В этом деле невиновен, — ответил Гаскариль.

Все замерло в камере пыток, лица придворных побледнели. Сам король казался пораженным столбняком.

— Так… значит… он… невиновен? — заикаясь, повторил Карл IX.

— Невиновен, — словно эхо отозвался Гаскариль.

Крильон, зеленый от бешенства, яростно кусал кончики усов. Придворные были в полном отчаянии.

Король бросил недобрый взгляд на Екатерину и мрачно сказал:

— Ваше величество, если Рене невиновен, то это страшное несчастье, если же он все-таки виновен, то вы хорошо сыграли вашу партию. Но… я еще возьму реванш! — Король в бешенстве встал с кресла, крикнул придворным: «За мной, господа!» — и дошел уже до порога, но тут обернулся и сказал Ренодэну: — Раз этот господин невиновен, раскуйте его и отпустите, ну а того, другого, прикажите сейчас же повесить без всякого отлагательства.

Через час палач вел уже Гаскариля на Гревскую площадь. Гаскариль, полагаясь на обещание президента и королевы, был уверен, что ему ничего не грозит, и шел за палачом с видом жениха, отправляющегося на свадьбу, или племянника, шествующего за гробом дяди, от которого ожидается крупное наследство.

В момент выхода из Шатле к нему подошел президент Ренодэн и сунул ему сверток золота в карман.

— Ты снесешь эти деньги сам своей Фаринетте, — сказал он при этом, — Кабош подкуплен мной, будь спокоен!

И Гаскариль с самым веселым видом шел к Гревской площади.

Парижане не ждали казни, а потому Гревская площадь была почти совершенно пуста; собралось только несколько человек зевак.

— Эх, парень! — сказал палач. — Не везет тебе! Вся эта история разыграется почти лишь среди своих!

— Шутник! — ответил воришка.

Кабош обвязал его тело веревкой.

— Прочна ли эта веревка? — поинтересовался Гаскариль.

— Очень прочна! — успокоил его палач. — Ну, поднимайся теперь на лестницу!

Гаскариль быстро поднялся на самый верх. Кабош взобрался следом за ним и стал завязывать петлю в тоненькой веревочке.

— Готово! — сказал он, надевая петлю на шею осужденного.

— Да что вы делаете? — крикнул Гаскариль. — Вы с ума сошли?

— Что ты поешь тут, паренек?

— Да ведь это мертвая петля! Узел не закреплен!

— Ну да! Но как же ты хочешь, чтобы я удавил тебя, если петля не будет мертвой?

— Да ведь вы же знаете…

— Ровно ничего не знаю!

— Но ведь вы должны были повесить меня лишь в шутку.

— Что такое? — насмешливо сказал палач. — Кто это тебе напел такую глупость?

Сказав это, он толкнул несчастного и схватился за его плечи. Гаскариль оказался повешенным самым заправским образом, и королева не сдержала своего слова…

XVIII

Целый день в Лувре все ходили как ошалелые. Необычайная развязка дела Рене погрузила всех придворных в состояние страшного трепета: ведь теперь Рене станет еще страшнее, еще опаснее, так как пылает жаждой мести; на короля плоха надежда: вся эта комедия с Гаскарилем достаточно ясно показала, насколько он бессилен!

Королева вернулась в Лувр с высоко поднятой головой, а Карл IX сейчас же заперся у себя в кабинете.

Через час после возвращения из Шатле Пибрак встретил на луврском дворе герцога Крильона. Крильон был страшно взбешен и говорил, что отщелкает Рене по щекам, чтобы заставить парфюмера драться с ним на дуэли.

— Герцог! — сказал капитан гвардии. — Я хочу дать вам хороший совет!

— Именно?

— У вас отличные земли в Провансе и дом в Авиньоне, о котором рассказывают чудеса!

— Ну-с?

— На вашем месте я сейчас же отправился бы посмотреть, хороши ли виды на урожай и не требует ли дом ремонта…

— Вы смеетесь надо мной?

— Дикий зверь спущен с цепи…

— Ну что же, — ответил герцог, — если этот зверь наскочит на меня, я сверну ему шею!

— Не забудьте, что сам король не мог ничего поделать!

— Ну а я…

— А вы? Вы, ручаюсь вам, менее чем через три дня проглотите что-нибудь такое, от чего умрете в страшных мучениях!

— В предупреждение этого я принесу в вашем присутствии обет: клянусь не пить в Париже ничего, кроме воды, и не есть ничего, кроме свежих яиц, до тех пор пока не сверну шею Рене!

Пибрак только покачал головой.

— Ну да ладно, черт возьми! — продолжал Крильон. — Я отправлюсь сейчас к королю и выскажу ему прямо в лицо, что думаю обо всем этом.

— Берегитесь!

— Чего именно?

— Королева-мать находится у его величества.

— Ну так что же? Мне-то что!

С этими словами бесстрашный Крильон направился к кабинету короля. В приемной сидел паж Рауль.

— Король никого не принимает! — заявил он.

— Ну меня-то он примет!

— Я пойду скажу его величеству, что вы желаете видеть его!

Рауль ушел в кабинет, откуда сейчас же до Крильона донесся желчный голос Карла IX, крикнувшего:

— Скажи герцогу, что у меня болит голова и я не могу принять его!

— А, так королева действительно предупредила меня! — с бешенством буркнул герцог.

Он был вне себя и опять спустился во двор, чтобы привести в исполнение дикую идею, пришедшую ему в голову. Он хотел дождаться, когда Рене явится в Лувр, и, как говорил герцог, «свернуть шею парфюмеру сатаны».

Через некоторое время к нему опять подошел Пибрак.

— А, — сказал герцог, — вы пришли за мной от короля?

— Нет, герцог.

— В чем же дело?

— У меня к вам поручение.

— А именно?

— Король просит вас сесть на лошадь и отправиться в Авиньон, где вы подождете новых распоряжений.

— Но ведь это немилость! — крикнул Крильон.

— Нет, это уже ссылка, — печально ответил Пибрак. — Согласитесь, герцог, что я только что давал вам очень хороший совет!

— Черт возьми! — крикнул Крильон. — Раз король ссылает меня, я уеду, но ранее того я сверну Рене шею!

— Увы, вы лишены даже и этого удовольствия, герцог, так как король поручил мне взять с вас честное слово, что вы сейчас же уедете!

— А если я не дам честного слова?

— Тогда я должен буду попросить вас вручить мне шпагу!

Бешенство Крильона сразу упало.

— Вы были правы, мой милый друг, — сказал он, — воздух Парижа действительно вреден мне теперь. Мне нечего делать при дворе такого слабого, неустойчивого короля, и возвращение к себе домой будет действительно лучше всего. Солнце Прованса греет больше, чем луврское… Бедный король! — И, не думая больше о Рене, Крильон ушел собираться в путь.

Пибрак задумчиво шел по двору.

— Эй, Пибрак! — крикнул в этот момент Генрих Наваррский, которого капитан гвардии не заметил.

Теперь он обернулся и, направившись к принцу, сказал ему:

— Ваше высочество, только что я давал Крильону хороший совет отправиться подышать чистым воздухом юга…

— А зачем?

— Да затем же, зачем и вам говорю: ваше высочество, сейчас отличное время для охоты; если бы вы отправились в наши родные горы…

— Милый Пибрак, — смеясь, ответил Генрих, — ведь только я и Крильон не боимся Рене, а все вы остальные…

— Вы делаете большую ошибку, ваше высочество.

— Но Рене нуждается во мне больше, чем в королеве, и вы увидите, кто из нас должен бояться!

— На поддержку короля больше нельзя рассчитывать!

— Ну вот еще!

— Королева Екатерина снова забрала его в свои руки, и вот уже и результат: Крильон сослан!

— Ну, это уж чересчур! — пробормотал Генрих.

— И я начинаю думать, что Рене и на самом деле колдун!

— Ну, вы увидите, что я больше колдун, чем Рене! — ответил принц. — До свидания, Пибрак!

— Куда же вы идете?

— К королеве-матери.

— Она у короля.

— Ну так я подожду ее.

У Генриха была своя мысль. Он хотел предупредить Рене и не потерять своего реноме искусного колдуна. Он рассуждал так: «Ее величество все поставила на карту, чтобы спасти Рене, но она должна быть очень раздражена против него за те волнения и беспокойства, которые ей пришлось испытать по его милости. Спасение Рене было равносильно для нее возврату власти и влияния над королем. Поэтому она будет жестоко преследовать всех, кто был на стороне короля против Рене. Но к самому Рене она будет, особенно на первых порах, относиться не очень-то милостиво, а так как все мои предсказания оправдались наилучшим способом, то положение Рене при королеве на первое время останется за мной!»

Думая все это, Генрих шел к королеве-матери. Как и сказал ему Пибрак, Екатерины не было, но в салоне принц застал Нансея, сиявшего как человек, партия которого одержала верх.

Ввиду того что королева всегда с готовностью принимала сира де Коарасса, Нансей считал и его членом партии королевы, а потому принял его более чем любезно и выказал явную склонность поболтать с ним по душам.

«Гм! — подумал Генрих. — Самое лучшее средство узнать у болтуна всю подноготную — это молчать и ничего не спрашивать. Попытаемся применить тот же метод к господину Нансею!»

— Откуда вы сейчас, господин де Коарасс? — спросил Нансей.

— Из своей гостиницы.

— Значит, вы ничего не знаете?

— Что?

— Да что здесь произошло.

— Нет, не знаю.

— Король опять примирился с королевой Екатериной!

— Разве?

— И знаете, как это случилось?

— Нет.

— Из Анжера прибыл на рысях всадник с каким-то важным известием от герцога Франсуа, губернатора Анжера. Не зная ничего о здешних событиях, этот всадник — зовут его Дюра — направился прямо к королеве, думая, что она по-прежнему правит здесь всем. Насколько я понял, известие, привезенное господином Дюра, касалось открытия нового заговора среди гугенотов. Королеве пришлось чуть не силой вломиться к королю, так как сначала он не хотел впустить ее. Но… в самом непродолжительном времени Крильону было передано от имени короля, чтобы он отправлялся в свои поместья. Отсюда можно заключить, что королева вновь овладела волей короля. Да оно и понятно: разве король умеет править? И раз открылся заговор, он сам увидал, что без матери он не может ничего поделать. Таким образом, теперь мы сильнее, чем когда-либо прежде!

Не успел Нансей договорить последние слова, как в комнату вошла Екатерина. Она сияла гордостью и торжеством.

— Это очень хорошо, что вас надоумило прийти сюда как раз в этот момент, господин де Коарасс! — сказала она, протягивая Генриху руку для поцелуя. — Я только что хотела послать за вами, так как вы мне нужны!

«Черт возьми! — подумал принц, целуя руку королеве. — Как-то я теперь выпутаюсь?»

XIX

В то время когда в Лувре происходила эта перемена позиций, Рене выходил из Шатле. Президент Ренодэн и палач с помощниками были по-прежнему в камере пыток. В первый момент, когда король вышел, отдав приказание освободить парфюмера, эта неожиданная развязка так поразила всех, что некоторое время палачи стояли, разинув рты.

— Развяжите же господина Рене! — сказал им президент Ренодэн. — Да смотрите, обращайтесь с ним поосторожнее: он и без того пострадал достаточно!

Рене, в каком-то отупении стоявший у стены, встрепенулся при этих словах, поднял голову и странным взглядом посмотрел на президента. Затем он перевел взор на палачей, и этот взгляд был настолько красноречив, что палачи, развязывавшие его узлы, невольно вздрогнули.

— О, мессир Рене! — испуганно пробормотал Кабош. — Вы, должно быть, очень сердиты на меня, а между тем я немало сделал для вас! Ведь я два раза заявлял королю, что вы не можете выносить долее пытку, без этого вы были бы мертвы!

— В свое время я все это припомню, бедный Кабош, — ответил Рене с такой жестокой иронией, что у палача на голове зашевелились волосы.

Чтобы отвлечь свои мысли от ожидаемых бед, Кабош отправился вздергивать на виселицу несчастного Гаскариля.

Тогда Рене, прихрамывая, подошел к столу Ренодэна и спросил:

— Вы заметили тех, которые смеялись?

— Да.

— А! Ну так они попомнят это! А Крильон?…

— Берегитесь, господин Рене, Крильон такой человек, который способен свернуть вам шею!

Рене улыбнулся с видом голодной гиены.

— О, я нападу на него не с кинжалом в руках… Ну да это мой секрет! — И он пошел к выходу, отчаянно хромая и размахивая сожженной, покрытой перевязками левой рукой.

— Волк спущен с цепи! — со злым смехом сказал Ренодэн.

Из тюрьмы Рене отправился прямо к себе в магазин. Он понимал, что Екатерина должна сердиться на него, и потому решил прождать дома столько времени, пока она сама не позовет его.

Его появление на мосту вызвало большую сенсацию среди соседей, которые были уверены, что парфюмеру несдобровать. Рене с горделивым достоинством отвечал на их униженные поклоны и спокойно принялся отпирать дверь своего дома ключом, который вместе с кинжалом вернул ему президент Ренодэн. Рене не поражало, что магазин заперт: ведь Паола должна была, как обещала королева, находиться в Лувре!

У себя дома он первым делом прошел в лабораторию. Он достаточно занимался химией и знал секреты разных целительных мазей; поэтому он первым делом осмотрел свою опаленную руку и буркнул:

— Через неделю она будет совершенно здорова!

Затем он достал ряд снадобий, приготовил из них мазь и втер ее в обожженную руку. Перевязав последнюю, он занялся ногой.

Кости ноги не были тронуты, испанский башмак лишь повредил мускулы и некоторые сосуды.

— С ногой придется повозиться дольше, чем с рукой, — пробормотал Рене, — но, как бы я ни хромал и как бы ни были быстры на ноги мои враги, я достану их в свое время!

Затем он приготовил лекарство для ноги, перевязал ее, нашел достаточно просторную обувь и спустился в магазин.

Первым, что поразило его там, была желтая перчатка, лежавшая на прилавке. Значит, кто-нибудь был в лавке без него?

Сначала Рене подумал, что в лавочке побывали воры; но все стояло на местах, а в денежном ящике лежала довольно значительная сумма: значит, обладатель этой перчатки приходил совсем по другому поводу.

У Рене даже голова закружилась от мрачных предположений.

«Если Паола в Лувре, — думал он, ковыляя в комнату дочери, — то она должна была взять с собой свои платья и белье!»

Он подошел к шкафу дочери, открыл его и отчаянно вскрикнул: он прямо наткнулся на шелковую лестницу, по которой Ноэ забирался в комнату Паолы!

В этот момент в дверь лавочки тихо постучали. Рене поспешил к двери, питая слабую надежду, что это вернулась Паола. Но на пороге показалась та самая хорошенькая лавочница, которая два дня тому назад отвечала королеве Екатерине на расспросы об исчезновении Паолы.

— Что вам нужно? — грубо спросил парфюмер.

— Я хотела рассказать вам о вашей дочери, господин Рене! — ответила кумушка.

— О моей дочери? — крикнул парфюмер. — Так вы знаете, где она?

— Этого я как раз не знаю, но зато видела, как дня два тому назад она уезжала.

— В носилках? За ней приезжала дама?

— В носилках-то в носилках, да дама, которая приезжала, опоздала: ваша дочка за четверть часа до этого уехала с двумя замаскированными кавалерами.

Рене в полубесчувственном состоянии упал на скамейку. У него был такой ужасный, подавленный, несчастный вид, что злейший враг мог бы сжалиться над ним в эту минуту. Сжалилась и соседка и поспешно разыскала и подала ему стакан воды.

Когда Рене несколько пришел в себя, кумушка продолжала:

— Да ведь этого надо было ждать, господин Рене! Ведь ваша дочка-то уже давно…

— Как? Давно? Да что вы можете знать об этом?

— Как же не знать, когда по вечерам к ней приходил красивый дворянчик?… — И лавочница рассказала, как однажды вечером этот кавалер постучался в лавочку и был впущен Паолой.

— Когда это было? — спросил Рене.

— Да в четверг.

Рене вспомнил, что как раз в четверг Крильон арестовал его и отправил в Шатле, и, закрыв лицо руками, заплакал, словно обиженный ребенок. Теперь все кончено для него! Этот проклятый колдун, сир де Коарасс, напророчил ему сущую правду…

А тем временем соперник Рене в отгадывании тайн прошлого и будущего сидел у королевы-матери в кабинете.

— Господин де Коарасс, — сказала королева, — я так твердо уверилась в ваших знаниях, что вам придется частенько захаживать ко мне!

— Я весь к услугам вашего величества, — ответил Генрих.

— В данный момент вы мне очень нужны, — продолжала Екатерина. — Мой сын, герцог Франсуа, открыл опасный заговор на целость монархии среди гугенотов Анжера и Нанта, но не сообщает мне ровно никаких деталей. Вот я и подумала, что вы сможете открыть мне кое-какие подробности этого заговора.

Наш герой почувствовал себя в затруднительном положении.

— Ваше величество, — сказал он, — я никогда не занимался политикой, а потому мне придется попросить ваше величество дать мне для ответа несколько часов.

— Но почему несколько часов?

— Потому что я должен посоветоваться с более серьезным оракулом, чем обыкновенно! Теперь два часа пополудни; в восемь часов я вернусь и сообщу вашему величеству все подробности!

Выражение лица принца было настолько серьезным, что Екатерина ни на минуту не могла допустить мысль, что над ней просто смеются.

— Ступайте, — сказала она ему, — я буду ждать вас.

Генрих поцеловал ей руку и ушел, но, вместо того чтобы выйти из Лувра, отправился в комнату Нанси.

Девушка, спокойнейшим образом подслушивавшая через потайное отверстие, встретила его с насмешливой улыбкой.

— Бедный друг мой, — сказала она, — боюсь, что теперь вы в большом затруднении!

— Так себе! — ответил Генрих.

— Ведь не можете же вы, в самом деле, в течение шести часов побывать в Анжере и вернуться обратно!

— Это было бы трудновато!

— Так что я совершенно не знаю, мой бедный друг, как вы устроитесь, чтобы поддержать свою славу ловкого колдуна!

— Я тоже не знаю этого!

— Но почему вы не поступаете подобно Рене?

— То есть почему я не пущу в ход сомнамбулические способности Годольфина? А знаете ли что? Это отличная идея!

— Ну, так ступайте, а тем временем я послушаю да посмотрю — может быть, что-нибудь и пригодится!

Из Лувра Генрих отправился в гостиницу в надежде найти там Ноэ, но того там не было; зато во дворе гостиницы стояли две взмыленные лошади, которые своим измученным видом обратили на себя внимание принца.

— Чьи это лошади? — спросил он Лестокада, хозяина гостиницы.

— А это лошади каких-то господ из Анжера; они остановились в тринадцатом номере, — ответил трактирщик.

— Куда они едут?

— В Нанси.

Генрих вздрогнул и подумал:

«Гм! Господа, приезжающие из Анжера на взмыленных лошадях и отправляющиеся в Нанси… От этого пахнет заговором!»

Генрих поспешил в свою комнату, которая была как раз по соседству с номером тринадцатым и отделялась от него лишь очень тоненькой перегородкой. К этой-то перегородке принц и приник ухом.

Должно быть, он услыхал что-нибудь очень важное, так как через несколько минут он встал и постучался к соседям.

XX

В ответ на стук принца Наваррского из комнаты крикнули:

— Войдите!

Генрих вошел и увидал двух мужчин, из которых один был очень стар, а другой совсем молод. Костюм обоих сразу выдавал в них провинциальных дворян. Они с удивлением посмотрели на принца, не понимая, что могло понадобиться от них этому изящному придворному кавалеру.

— Сударь, — обратился к Генриху старик, — не соблаговолите ли вы сказать нам…

— Мое имя? Меня зовут Генрих де Коарасс. Я беарнский дворянин и кузен господина Пибрака, капитана гвардии короля Карла Девятого. Что касается вас, то вам нет надобности называть себя. Вы, сударь, — обратился он к старику, — менский дворянин сир де Барбедьен…

— Вы знаете мое имя? — с удивлением воскликнул тот.

— А вы, — продолжал Генрих, — племянник господина де Барбедьена, и зовут вас Гектор де Бошам.

— Но позвольте, сударь…

— Вы стояли во главе заговора гугенотов вместе с маркизом де Беллефоном…

— Позвольте, сударь, — перебил его сир де Барбедьен, — ввиду того что я имею честь впервые видеть вас, позвольте мне выразить свое крайнее удивление тем, что вы знаете такие подробности!

— Видите ли, я немножко колдун! — ответил Генрих.

— Какие пустяки!

— А вот я вам докажу сейчас, что это не пустяки! Вы вместе с маркизом де Беллефоном были арестованы и препровождены в Анжерский замок. Вам удалось бежать оттуда, и если вы попадетесь в руки властей, то парламент присудит вас к колесованию!

Старик побледнел и уставился подозрительным взглядом на Генриха. Молодой положил руку на эфес шпаги.

Генрих, от которого не ускользнуло враждебное движение обоих заговорщиков, с улыбкой продолжал:

— Позвольте мне обратить ваше внимание на то, что, если бы я хотел предать вас, я не пришел бы к вам с одной лишь шпагой, а взял бы у кузена Пибрака полдюжины швейцарцев да и арестовал бы вас без дальних слов. Но я пришел лишь затем, чтобы дать вам добрый совет: прикажите поскорее накормить своих лошадей и отправляйтесь сейчас же в путь. Ведь вы едете в Лотарингию, не так ли?

— Как? Вы и это знаете? — вскрикнул пораженный Барбедьен.

— Но ведь я уже сказал вам, что я немножно колдун! — ответил принц.

— Однако, сударь, — нахмурившись, сказал молодой Бошам, — мы все-таки хотели бы…

— Сейчас я все объясню вам, господа, — перебил его Генрих Наваррский, — только позвольте мне сначала затворить дверь!

Старик встал, запер дверь и подвинул принцу стул.

— Господа, — начал Генрих, усевшись, — не смущайтесь моим родством с капитаном королевской гвардии. Я не состою на службе у короля Карла Девятого, а еще менее — у королевы Екатерины или герцога Франсуа, которого я от души ненавижу. Раз уж мне приходится открыться вам, то смотрите…

Генрих сделал рукой знак, посредством которого гугеноты узнавали друг друга. Увидав этот знак, сир де Барбедьен и юный Бошам просветлели и сейчас же протянули руки юному принцу.

Генрих пожал протянутые ему руки и сказал:

— А теперь вы можете выручить меня из очень неприятного положения, рассказав мне детали своего бегства!

Лица анжерских дворян снова вытянулись.

— Ей-богу! — сказал Генрих. — Видно, мне придется открыть вам свое настоящее имя!

— Ваше… настоящее имя? — воскликнули те.

— Ну да, тогда, по крайней мере, вы не будете сомневаться во мне! Знакомо ли вам это кольцо? — спросил принц, доставая из кармана отцовский перстень.

Сир де Барбедьен вздрогнул.

— Меня зовут Генрих Бурбонский, принц Наваррский! — произнес принц.

Барбедьен и Бошам вскочили и хотели броситься на колени.

— Тише, господа, — остановил их Генрих, — не забывайте, что в Париже меня зовут просто сир де Коарасс и что я кузен Пибрака, капитана королевской гвардии. Садитесь и поговорим, господа!

Они проговорили целый час, после чего беглецы велели подать себе лошадей.

На прощанье принц пожал им руки и дал нижеследующую странную инструкцию:

— Вы отправитесь прямо в Шарантон и остановитесь у дверей гостиницы с вывеской: «Гостиница короля Франциска Первого».

— Хорошо, — сказал сир де Барбедьен.

— Вы кликнете хозяина и скажете ему: «Дайте нам по стакану вина».

— Отлично!

— Выпив вино, вы спросите о дороге на Мелён и скажете, что едете на Лион.

— Но наша дорога…

— Постойте! За вино и указание вы дадите трактирщику экю с изображением наваррского короля… вот этот самый! — И с этими словами Генрих достал из кармана экю и острием кинжала нацарапал на нем крест. — Выехав из Шарантона, вы дадите лошадям шпоры, опишете крюк Венсенским лесом, доберетесь до Бонди и направитесь Мессенской дорогой.

Сир де Барбедьен взял экю, простился с принцем и уехал со своим юным спутником. Генрих же вернулся в Лувр, думая: «Нет, решительно сегодня вечером я окажусь колдуном из колдунов!»

Было всего только шесть часов, а королева-мать поджидала его к восьми. Поэтому Генрих отправился в комнату к Нанси.

Последняя так и не отходила от смотрового отверстия. Увидав вошедшего Генриха, она знаком показала ему держаться как можно тише.

— Подите сюда и посмотрите! — шепнула она ему.

Генрих подошел, камеристка уступила ему свое место. Тогда принц увидал, что королева сидит в кабинете перед рабочим столом, а пред ней в самой подобострастно-робкой позе стоит Рене Флорентинец.

«Так-так! — подумал принц. — Кажется, мое пророчество сбылось: похоже на то, что мессир Рене далеко уже не пользуется прежним благоволением своей державной покровительницы».

Действительно, выражение лица королевы свидетельствовало о сильном гневе.

— Как? — заговорила она как раз в тот момент, когда принц приник к смотровому отверстию. — Так ты все еще не ушел, негодяй? А ведь я вполне категорически заявила тебе, что не желаю более видеть тебя. Уезжай к себе в Италию!

— Ваше величество! — умоляющим тоном ответил Флорентинец. — Я на коленах молю вас о прощении! — И Рене действительно встал на колени.

Екатерина повела плечами и воскликнула:

— Ну да! Стоит мне простить тебя, как ты опять начнешь грабить и разбойничать сколько хватит сил!

— Я раскаялся… Бог — свидетель… — пролепетал Рене.

— Молчи, подлец!

— Ах, ваше величество, — рыдающим голосом пробормотал Рене, — у меня украли дочь, и если вы, ваше величество, отступаетесь от меня, то что же мне еще останется в этом мире?

— Твою дочь найдут, — сказала королева. — Господин де Коарасс обещал мне это, ну а он гораздо лучше тебя читает в звездах!

— Ну положим! — кинул Рене, охваченный жестокой ревностью к другому за свое могущество.

— А вот я сейчас подвергну тебя маленькому испытанию! — сказала королева. — Пойми, что не могу же я иметь дружеские чувства к такому подлому отравителю, отвратительному убийце, как ты, и если я спасла тебя, то лишь потому, что ты был полезен мне.

Рене внутренне вздохнул: у него не было Годольфина, при помощи которого он мог бы выдержать предстоящее ему испытание!

Королева продолжала:

— Сегодня ко мне прибыл вестник, привезший мне важную новость. Раз ты колдун, ты можешь сказать мне, в чем заключалось это известие?

Рене побледнел. Но он хотел использовать свою счастливую звезду и попытался взять смелостью. Поэтому он открыл ставень и принялся долго всматриваться в звездное небо. Королева насмешливо следила за ним.

Через несколько минут Рене заговорил:

— Ваше величество, мне неизвестно, какими способами пользуется этот сир де Коарасс, чародейством которого вы так довольны, но у меня к услугам имеется лишь один способ — чтение в звездах. Вот поэтому-то в тюрьме я был бессилен разобраться в будущем. Зато теперь, когда я снова вижу звезды…

Рене улыбнулся с самодовольным видом.

— Ну-с? — сказала королева. — Так в чем же заключается та важная новость, которую я получила?

Рене с полным спокойствием ответил:

— Вам сообщили о близком прибытии принца…

Екатерина даже бровью не повела.

— Дальше?

— Это — принц Наваррский…

— Так!

— Он едет в Париж, чтобы жениться на принцессе Маргарите.

— Очень хорошо! Не можешь ли ты сказать мне, откуда именно явился этот вестник?

— Из Нерака. Королева Жанна как раз там в данную минуту… Я вижу, как она гуляет по парку и разговаривает с каким-то мужчиной, которого я не знаю, но который, может быть…

Королева перебила Рене взрывом насмешливого хохота и воскликнула:

— Звезды смеются над тобой, а ты осмеливаешься смеяться над своей государыней! Пошел вон, негодяй!

Королева сопроводила последние слова таким энергичным жестом, таким взрывом негодования, что Флорентинец пригнулся и выскользнул из комнаты, не пытаясь более умилостивить рассерженную повелительницу.

— Однако! — шепнула Нанси. — Стоило королеве вырвать Рене из лап палача, чтобы сейчас же раздавить его своей немилостью!

Но Генрих ничего не ответил на это справедливое замечание. Он быстро встал и выбежал из комнаты.

«Куда его понесло?» — подумала изумленная Нанси.

А принц, знавший теперь коридоры и переходы Лувра не хуже самой королевы-матери, бросился сломя голову по маленькой лестнице и вышел из Лувра по потерне на улицу Святого Гонория. Затем он, не уменьшая быстроты бега, обогнул угол дворца и вышел на берег Сены. Здесь он с видом гуляющего человека направился к главному входу во дворец и увидал Рене, выходившего из прибрежной потерны.

Флорентинец был бледен и очень подавлен. Он еле плелся, по временам поворачивая голову и с тоской ожидания осматриваясь.

«Болван! — подумал Генрих. — Он воображает, что королева кинется догонять его!»

Оглядываясь поминутно назад, Рене плохо видел, что делается спереди, а потому натолкнулся на Генриха.

— Ба, да это вы, мессир Рене? — с удивлением сказал Генрих. — Простите, что я толкнул вас! Но ночь так хороша, и я занялся наблюдениями…

Рене тоже узнал своего соперника по колдовству, и в его сердце бурно вспыхнула ревнивая злоба. Он хотел пройти дальше, ничего не отвечая, но принц взял его за руку и дружелюбно сказал:

— Позвольте мне поздравить вас! Сегодня утром вы счастливо избежали большой опасности. Я помню момент, когда этот проклятый Крильон…

— Не будем говорить об этом, господин де Коарасс, — мрачно остановил его парфюмер.

— Вы совершенно правы, господин Рене! Вы из Лувра?

— Да.

— А я как раз иду туда. Я собираюсь переночевать у своего кузена Пибрака. Но как вы бледны, мессир Рене!

— Мне нездоровится…

Рене опять хотел пройти дальше, но Генрих удержал его и сказал, покачивая головой:

— Ах, очень нехорошо, что вы делаете!

— То есть?

— Ну да, у вас, без сомнения, большое горе…

— Я много выстрадал.

— О, дело вовсе не в этом! С вами случилось еще что-то, и, вместо того чтобы поделиться со мной своим горем, посоветоваться со мной…

— Но позвольте, сударь!

— Ах, полно вам! Ведь вы же знаете, что я — друг вам: я это уже не раз доказывал, и если бы вы следовали моим советам…

— Но клянусь вам…

— Да полно вам! — насмешливо сказал Генрих — Вы забываете, что я тоже умею читать в прошедшем и будущем, и мне достаточно посмотреть только на вашу ладонь, чтобы узнать все случившееся с вами!

— Ну, того, что со мной только что случилось, не узнать! Уж за это я ручаюсь! — с нервным смешком ответил Рене, протягивая руку.

Генрих наклонился к руке и стал рассматривать ее линии при слабом свете звезд. Рене был словно на угольях. Его не столько страшила постигшая его немилость, как последствия этой немилости: ведь Рене страшен только до тех пор, пока мог прятаться за спину королевы, а теперь любому когда-нибудь обиженному им дворянину может прийти в голову желание свести с ним старые счеты. Для того чтобы этого не случилось, необходимо было до поры до времени скрыть постигшее его лишение милости Екатерины. Но как тут скроешь, если этот проклятый колдун берется отгадать? И Рене страшно волновал вопрос, отгадает Коарасс случившееся или нет.

После внимательного рассматривания Генрих выпрямился и сказал:

— Однако! Королева только что прогнала вас от себя!

Флорентинец вскрикнул и, дрожа от испуга, отскочил от принца.

XXI

Генрих Наваррский положительно имел неслыханное счастье в принятой им на себя роли колдуна! Рене, выйдя от королевы, встретил его идущим в Лувр; ясно, что никакими естественными средствами беарнец не мог узнать о случившемся. Но если он все-таки узнал, значит, от него действительно ничто не скрыто!

— Ну что же, — сказал Рене, пытаясь улыбнуться, — допустим, что вы сказали правду и что я… впал… в немилость…

— Вот именно!

— Но эта немилость скоро кончится…

— Вы думаете? Ну а я еще не знаю, так ли это. Я должен сначала справиться с линиями вашей руки! — И Генрих снова принялся рассматривать ладонь парфюмера.

— У вас существует страшный враг, который хочет бороться изо всех сил, чтобы помешать вам вернуть прежнюю милость королевы! — сказал он.

— Кто же этот враг?

— Это — вы сами, мессир Рене!

— Я? Но вы просто шутите!

— Отнюдь нет! Что вы думали сделать прежде всего по возвращении домой? Вы хотели написать королеве длинное письмо с мольбами и просьбами о прощении…

— Вы правы!

— А завтра хотели снова вернуться сюда, чтобы подстеречь выход ее величества!

— Но…

— В следующие дни вы стали бы действовать так же, и в конце концов королева не только не сжалилась бы над вами, а попросту возненавидела бы вас! Что касается придворных, которые смеялись сегодня утром при ваших мучениях и прикусили язычки после вашего освобождения, то они теперь опять начнут досаждать вам!

— Но позвольте…

— Вы все еще не доверяете мне? А между тем я уже доказал вам, что я ваш друг! Ведь я отлично знал, что на самом деле вы убили Лорьо…

— Сударь!

— Тише, тише! Это между нами… Знал я также и то, что Гаскариль подкуплен за двести экю взять вашу вину на себя, за что ему обещали повесить его не по-настоящему…

— Но молчите, ради бога! — испуганно шепнул Рене.

— Не бойтесь, мы одни. Так вот, я все это знал, и стоило мне утром сказать королю хоть одно слово, как Гаскариль не был бы допрошен, а вас прямо отправили бы на Гревскую площадь. Но раз я не сделал этого, разве это не доказывает, что я ваш друг? Поэтому раз я хочу дать вам теперь совет, то вы можете поверить в его искренность!

— А какой именно совет хотите вы дать мне?

— В течение некоторого времени не показывайте признаков жизни. Уезжайте в провинцию или запритесь у себя в магазине. Тогда все те молодчики, которые радовались вашему несчастью, не видя вас, станут беспокоиться, подумав, что вы, наверное, уехали куда-нибудь по поручению королевы.

— А ведь это идея, господин Коарасс! — перебил его Рене.

— И хорошая идея, мессир! Для вас важнее всего, чтобы слух о королевской немилости к вам не распространился во дворце, ну а сама королева не пойдет хвастаться тем, что выставила вас за дверь. Ее величество знает, что свое грязное белье надо стирать в семейном кругу!

— Но если королева не будет видеть меня, то она быстро забудет! — сказал Рене.

— Наоборот! Не видя вас, королева смягчится. Через некоторое время, когда ее гнев окончательно упадет, она будет изумлена, почему вы так легко примирились с ее немилостью к вам и не пытаетесь даже вернуть прежнее, а так как ее самолюбие почувствует себя уколотым, то она пошлет за вами сама!

— А сколько времени будет это продолжаться?

— Приблизительно неделю. В течение этого времени я заменю вас при королеве. Но вы не бойтесь, — со смехом сказал Генрих, заметив недоверчивый взгляд Флорентинца, — я не собираюсь навсегда заменить вас. Я колдун-любитель, да и дела призывают меня на родину. Таким образом, я лишь окажу вам услугу тем, что не дам в это время занять ваше место другому человеку, способному прочно вцепиться и не допустить потом вас! Ну, пока всего лучшего, господин Рене! Следуйте моим советам, и все будет хорошо!

Генрих простился с парфюмером королевы и направился прибрежной потерной в Лувр. Екатерина ждала его с большим нетерпением.

— Ну-с? — спросила она. — Узнали вы что-нибудь?

— Ваше величество, — ответил Генрих, — мне кажется, что звезды просто смеются надо мной. Они сообщили мне очень странные вещи, которые кажутся мне невероятными… Соблаговолите положить на стол полученное вами письмо от его высочества… Да, да, раскрывать его не нужно! Положите левую руку на письмо, а правую дайте мне.

Екатерина так и сделала. Взяв ее за руку, Генрих подумал: «Она никогда в жизни не простит мне этого, когда я стану ее зятем и когда она узнает, что я не колдун, а принц Наваррский… Ну да была не была!»

Он взял в другую руку флакон с симпатическими чернилами и заговорил:

— Его высочеству посчастливилось захватить в свои руки маркиза де Беллефона, сира де Барбедьена и сира де Бошама. Все они опаснейшие гугеноты!

— О да, это отчаянные головы, — сказала Екатерина, — и я надеюсь, что парламент приговорит их к смертной казни!

— Приговор парламента коснется одного лишь маркиза де Беллефона, — сказал Генрих.

— А те двое?

— Им удалось вырваться из рук герцога Франсуа!

Екатерина вскрикнула с гневом и удивлением.

— Я никогда не видал сира де Барбедьена, как не видал и его племянника Бошама, и все же в данный момент я вижу их… Сир де Барбедьен — старик, сир де Бошам — совсем юноша. Они арестованы и сидят на чердаке какой-то башни Анжерского замка. У башни внизу раскинулись сады… Стоит ночь… темная, беззвездная ночь… Арестованные сидят без огня, и я не вижу, что они делают, а только слышу какой-то странный звук, похожий на шум раздираемого полотна. Кто-то из узников, очевидно, разрывает простыни на узенькие полоски. Другой узник — это сир де Барбедьен — старательно перепиливает решетку…

Генрих на минутку замолк.

— Ну, а дальше? Дальше?! — с лихорадочным нетерпением сказала королева.

— Ночную тьму и тишину, — продолжал Генрих, — прорезал звук дальнего свистка, потом закричала ночная птица. Но это не птица: кто-то подражает совиному крику, и этот «кто-то» — стройный юноша с замаскированным лицом…

— Дальше!

— Сир де Барбедьен кончил перепиливать решетку и спустил из окна веревку, связанную его племянником из полосок простыни… Но внизу у башни стоит часовой…

— Надеюсь, он поднимает тревогу?

— Ему не дали времени для этого! Замаскированный подкрался к башне и из тьмы тигром кинулся на дремавшего солдата. Я слышу слабый крик… Солдат упал…

— Дальше, бога ради, дальше!

— Замаскированный привязывает к концу полотняной веревки маленький пакет. Барбедьен втаскивает этот пакет наверх, развязывает его… Это веревочная лестница!

— И они оба убежали?

— Да, ваше величество! Узники один за другим спускаются по лестнице и бегут за замаскированным к стене; они перелезают через нее, попадают в узенькую улочку, где уже приготовлены три оседланные лошади… Они вскакивают в седла и расстаются: замаскированный берет направо, а беглецы — налево… Я слышу стук копыт… Но я ничего не вижу более! — И Генрих закрыл глаза, словно объятый непреодолимой усталостью.

— О, господин де Коарасс! — взмолилась королева. — Умоляю вас, напрягите все свои силы и посмотрите, куда они направляются!

Генрих снова взял королеву за руку, но в этот момент в приемной послышался какой-то шум.

— Постойте! — сказала королева. — В чем дело, Нансей? — спросила она вошедшего шталмейстера.

— Ваше величество, прибыл гонец от его высочества. Гонец везет письмо. Он сейчас будет здесь.

— Впустите его! — сказала королева и продолжала, обращаясь к Генриху: — Сейчас мы увидим, господин де Коарасс, не ошиблись ли вы!

В кабинет вошел гонец, страшно запыленный и чуть не падающий от усталости. Он низко поклонился королеве и подал ей письмо, обвязанное голубой шелковинкой и запечатанное печатью с гербом герцога Франсуа.

Королева вскрыла письмо, прочла его не моргнув и спокойно подала письмо Генриху. Тот прочел:

«Ваше Величество! Двое из моих узников — сир де Барбедьен и сир де Бошам, его племянник, убежали этой ночью. Часовой оказался убитым ударом кинжала. Все заставляет думать, что это бегство, обнаруженное лишь сию минуту, совершилось между девятью и десятью часами ночи. Я имею основание предполагать, что беглецы направились в Париж. Спешу уведомить Ваше Величество об этом, чтобы можно было сейчас же принять нужные меры».

— Нансей, уведи с собой гонца и оставь меня с господином де Коарассом, но будь готов по первому приказанию сесть на лошадь!

Нансей поклонился и вышел с гонцом.

Тогда Екатерина сказала Генриху:

— Вы непременно должны найти, куда скрылись беглецы!

— Но, ваше величество, не ручаюсь, что мне это удастся. Ведь у них полсуток в выигрыше, и в это время они могли давно перебраться через границу. Но все же я попытаюсь проследить их путь.

Генрих опять принялся серьезно рассматривать флакон с симпатическими чернилами.

— А! — вдруг воскликнул он. — Я вижу их! Они остановились у дверей какой-то гостиницы и, не слезая с седла, допивают вино, которое им подал трактирщик…

— Что это за гостиница?

— Она в незнакомой мне местности, но это где-то недалеко от Парижа… Позвольте! Я вижу вывеску «Гостиница короля Франциска Первого!»

— Это в Шарантоне! — сказала королева.

— Дорога делает там крутой поворот и спускается к реке.

— Вот-вот!

— Старик произносит слово «Лион» и дает трактирщику экю. Какой странный экю! Это беарнский, с портретом короля Антуана Бурбонского, помеченный знаком креста… Так! Вот они опять пустились в путь. Я слышу стук копыт их лошадей… Но их самих я больше не вижу! — Генрих искусно изображал всем своим видом и каждым словом страшную усталость. — А! — сказал он затем. — Вот я и снова вижу их! Они в другом городе у берега реки… Они останавливаются в гостинице и располагаются там на ночлег!

— Это Мелён! — сказала королева. — Они ночуют в Мелёне. Мы еще успеем захватить их!

Она позвонила.

На звонок прибежал Нансей.

— Голубчик Нансей, — сказала королева, — садись сейчас же на лошадь, возьми с собой тридцать гвардейцев и поезжай в Шарантон. Там ты спросишь у хозяина «Гостиницы короля Франциска Первого», не проезжали ли два путешественника — старик и молодой… Да вот что: возьми с собой гонца: он знает их в лицо и узнает по описанию.

— Слушаю-с, ваше величество!

— Затем ты пошлешь этого беднягу, который падает от усталости, обратно сюда, а сам полным карьером понесешься в Мелён, обыщешь там все гостиницы, найдешь беглецов и привезешь сюда связанными по рукам и ногам.

— Слушаю-с, ваше величество! — повторил Нансей, поклонился и вышел из комнаты.

Генрих с видом полного изнеможения откинулся на спинку стула.

— Ах, ваше величество, — пробормотал он, — как жалею я о тех, кому приходится заниматься колдовством из-за хлеба насущного! Какая это тяжелая профессия! Я устал и разбит больше, чем если бы проскакал пятьдесят верст верхом!

— Ну что же, господин де Коарасс, — сказала Екатерина, — в вознаграждение за ваши труды я приглашаю вас ужинать!

— О, ваше величество, это — такая честь…

— Да не у меня, а у принцессы Маргариты. Она угощает меня сегодня. Я была бы очень признательна вам, если бы вы отправились сейчас же к принцессе и предупредили ее о том, что я иду вслед за вами!

Королева позвала своих камеристок, чтобы они занялись ее туалетом, а Генрих с полным счастья сердцем вышел из кабинета.

По дороге он встретил Нанси. Девушка, улыбаясь так, что Генрих увидал сразу все ее хорошенькие зубки, сказала:

— Знаете ли, мой бедный друг, королева, наверное, предложит вам занять место Рене… Я все видела и слышала!

— Вот как?

— И вы отлично сделаете, если примете это место.

— Почему?

— Господи, но ведь тогда вы будете жить в Лувре, и вам не надобно будет каждый вечер ходить по берегу реки, несмотря ни на какую погоду…

Говоря это, насмешница открыла дверцу, которая вела в апартаменты принцессы, и толкнула принца к ногам Маргариты. Та, зарумянившись, встала ему навстречу.

XXII

Мы расстались с юным Амори де Ноэ в тот момент, когда он посадил к себе в седло Годольфина и увез его туда же, где была спрятана Паола. Если читатель помнит, Годольфин успел в момент отъезда приподнять край повязки, закрывавшей его глаза. Таким образом, он составил себе некоторое представление о месте своего заключения.

Доставив Годольфина к тетке Вильгельма Верконсина, Ноэ решил пожить там несколько дней, чтобы вполне отдаться своей любви к Паоле. Но прошел день, два, а на третий в его душе поселилось чувство какого-то смутного беспокойства, усталости, и все сильнее стало тянуть обратно в Париж.

— Дорогой друг мой, — сказал он Паоле, — вот уже более двух суток, как я не видал своего друга, сира де Коарасса. Надеюсь, что вы признаете совершенно естественным мое желание повидаться с ним!

— А когда вы вернетесь? — спросила Паола.

— Завтра.

— Рано?

— К завтраку я буду наверное!

Ноэ поцеловал Паолу и отправился в Париж.

Вплоть до городской черты он думал о Паоле, но стоило ему проехать заставу, взглянуть на Сену и увидать издали фасад Лувра, его охватила легкая дрожь.

«Как странно! — подумал он. — Похоже, будто я рад возвращению в Париж. Но почему?»

На первых порах Ноэ казалось, что этот вопрос совершенно неразрешим, но все-таки он продолжал свой путь, не теряя из виду башенок Лувра. Сделав около половины пути до Лувра, он внезапно хлопнул себя по лбу и сказал:

— Кажется, теперь я понимаю, почему я уехал из Шайльо с таким облегчением. Генрих когда-то говорил мне, что его бабка, Маргарита Наваррская, в одной из своих сказочек уверяла, что любовь хороша только до тех пор, пока сопряжена с препятствиями… Конечно, Паола красива на редкость; но она казалась мне еще красивее, когда мне приходилось лазить к ней по утлой лестнице под страхом быть каждую секунду застигнутым и убитым. Теперь мне нечего бояться, и вот я уже рвусь от нее!

Раздумывая таким образом, Ноэ проехал мимо фасада Лувра и даже не остановился, чтобы осведомиться, нет ли там его царственного друга. Это было явным доказательством того, что не интерес и любовь к Генриху заставили его покинуть Паолу. Но когда перед Амори показался кабачок Маликана, сердце юноши принялось взволнованно трепетать.

Лошадь сама по себе остановилась у дверей кабачка.

«Ладно! — подумал Ноэ. — Похоже, что животные умнее людей. Я не знал, куда еду, а вот моя лошадь знала!»

На пороге кабачка стояла хорошенькая Миетта. При виде ее сердце Ноэ забилось еще сильнее, но он постарался замаскировать свое волнение небрежным, фатовским покручиванием белокурых усов.

Миетта сильно покраснела, но заставила себя улыбнуться и сделала вид, будто равнодушно оправляет на себе передник.

— Здравствуй, милочка! — сказал Ноэ.

— Здравствуйте, господин де Ноэ, — ответила девушка.

Голос Ноэ дрожал слегка, голос же Миетты — очень сильно.

— Где твой дядя?

— Он вышел, господин де Ноэ. Сегодня у нас будут ужинать швейцарцы, и надо достать свежей рыбы!

Ноэ слез с лошади и вошел в кабачок. Там никого не было. Сарра занималась рукоделием в верхнем этаже, и Миетта одна поджидала клиентов, которых пока еще не было.

Ноэ уселся.

— Чем служить вам, мессир? — спросила Миетта из-за стойки, на которой горела ярко начищенная медная посуда.

— Мне ничего не нужно!

— А!

Это «А!» в переводе на обычный язык значило: «Я знаю, зачем ты пришел, но считаю нужным не подавать виду, что знаю».

— Вы, наверное, хотели поговорить с дядюшкой? — сказала девушка.

— Нет!

— А!

Второе восклицание Миетты вышло еще более многозначительным, чем первое.

Она уселась за конторку, и Ноэ стал смотреть на нее с тайным обожанием. Так прошло несколько минут. Под взглядом молодого человека девушка все ниже опускала глаза.

«Вот странно! — подумал Ноэ. — Я стал робок и застенчив, словно школьник, а между тем…»

Миетта ничего не думала, только ее сердце отчаянно билось.

Наконец Ноэ встал. Видя, что он подходит к конторке, Миетта почувствовала, что ее сердце забилось с удвоенной силой.

С каждым шагом, который делал Ноэ, он чувствовал, что его воля слабеет и члены отказываются повиноваться ему. Тем не менее он дошел до конторки и облокотился на нее. Миетте хотелось убежать, но силы совершенно покинули ее. И вдруг под наплывом смелости Ноэ взял девушку за руку.

— Что вы делаете, господин де Ноэ? — вскрикнула она.

— Я и сам не знаю, — наивно ответил юноша.

Она хотела вырвать руку, но не могла освободить ее.

— Миетта! — взволнованным голосом шепнул Ноэ. — Разве вы не видите, что я люблю вас?

Миетта вскрикнула и испуганно обернулась к двери. Там никого не было, они были одни!

— Да, я люблю вас! — повторил Ноэ.

— Ах, ужасно дурно то, что вы говорите мне, господин де Ноэ! — со страданием ответила девушка, которой удалось наконец освободить свою руку. — Это ужасно дурно, потому что я… простая бедная девушка… и…

Она не договорила, так как волнение душило ее.

Ноэ хотел броситься пред ней на колени, но тут послышался шум чьих-то шагов.

— Сударь! Сударь! — умоляюще шепнула Миетта.

Ноэ, испуганный собственной смелостью, вернулся на свое место, а Миетта наклонилась так низко, словно хотела поднять какой-то упавший предмет.

В этот момент с порога послышался насмешливый голос: это Генрих возвращался из Лувра.

— Черт возьми! — сказал он. — Похоже на то, что я накрыл воркующих голубков. Но я ваш друг, а потому не бойтесь!

Генрих сиял от счастья: наверное, в Лувре с ним случилось что-нибудь очень приятное…

XXIII

Когда Ноэ уезжал из Шайльо в Париж, Паола следила за ним любящим взором из окна. Ее глаза были полны слез, какая-то неясная тревога терзала ее.

Ночь она провела совершенно без сна, с нетерпением поджидая возвращения Ноэ, ведь он обещал вернуться к завтраку. Но прошел час завтрака, прошли и следующие, миновал весь день, а Ноэ все не было!

Паола принялась плакать, а Годольфин со скорбью смотрел, как рыдает любимая им девушка. Так прошел еще день. Много передумала Паола в это время, и много сомнений, тревог и опасений терзало ее. Она не знала, как помочь себе в этой беде, как разузнать, что сталось с Амори. Она думала сама отправиться на поиски, хотела послать Годольфина, но это было бы опасно. И вдруг ей пришла в голову новая мысль.

— Годольфин, — сказала она, — что делал отец, когда хотел узнать что-нибудь через тебя?

— Он усыплял меня пристальным взглядом.

— Ну так вот, я тоже хочу узнать от тебя кое-что и буду смотреть на тебя. И ты должен заснуть, слышишь?

Итальянка произнесла эти слова с такой лихорадочной энергией, ее глаза засверкали такой властной силой, что Годольфин задрожал и вскрикнул:

— О, не смотрите так на меня!.. У вас глаза мессира Рене!

— Спи! Я хочу этого! — настойчиво повторила Паола.

Молодой человек опустился на стул, и его воля мало-помалу таяла, подчиняясь более сильной чужой воле. Сначала он боролся с одолевавшей его дремотой, но борьба была напрасной, и вскоре его веки сомкнулись.

— Ты спишь? — спросила тогда Паола.

— Сплю, — ответил Годольфин.

— Ты будешь отвечать мне?

— Спрашивайте!

— Скажи мне, где Ноэ!

Годольфин некоторое время не отвечал, но на его лице отразились беспокойство и напряжение.

— Я вижу его! — сказал он наконец.

— Ты видишь его? Где же он?

— В Париже!

— Он ранен… умер, может быть? Или в тюрьме?

— Он свободен.

— Почему же он не идет?

— Потому что у ног другой забыл вас… Он около нее стоит на коленях… жмет ее руку… Она так красива!

— О, я убью его! — крикнула Паола, хватаясь за кинжал, висевший у ее пояса.

— У нее черные волосы, красные губы, а ее лицо белее лилии. Он обожает ее…

Сильный припадок дикого бешенства сменился у Паолы злобным спокойствием.

— Где все это происходит?

— В доме, где меня держали под арестом.

— А где этот дом?

— Около Лувра.

— Ты сведешь меня туда?

— Не сейчас… вечером… Он будет у ее ног…

Паола задумалась: «Может быть, он притворяется спящим и из ревности обманывает меня? Хорошо же, сегодня вечером я выясню все это! Если Годольфин солгал, я убью его, если же он сказал правду — берегись тогда, Амори де Ноэ!»

Она разбудила Годольфина. Тот взглянул на нее и изумился ее виду.

— Что я сказал вам такого ужасного? — участливо спросил он, проснувшись. — Вы бледны как смерть!

— Ты уговорил меня совершить небольшое путешествие! — ответила она.

— Как? Вы хотите уехать и оставить меня одного?

— Нет, ты поедешь со мной.

— Куда?

— Не знаешь ли ты, где именно держали тебя под арестом?

— Точно мне не известно; я знаю только, что это, по всем признакам, был кабачок и что он помещается где-то около Лувра.

— Отлично! Найди возможность незаметно уйти и достать лошадей к вечеру. Пусть они будут наготове у ворот. Вот тебе деньги!

Она подала Годольфину свой кошелек, и юноша ушел.

Вернувшись через час, Годольфин сказал:

— В восемь часов вечера лошади будут у ворот!

Весь день Паола надеялась, что Ноэ все-таки придет. Но наступила темнота, а его все еще не было.

— Ну, едем! — сказала она и пробормотала: — Месть должна быть быстрой, как молния!

XXIV

В то время как Паола в сопровождении Годольфина скакала в Париж с жаждой мести, по правому берегу Сены ехал какой-то молодой всадник. По костюму его можно было бы принять за мелкого дворянина, приехавшего в Париж в поисках местечка при богатом важном барине, но осторожность, с которой он осматривался по сторонам, тщательность, с которой он старался избежать встреч с полицейскими чинами или часовыми, давала основание подозревать, что этот костюм являлся только маской.

Так доехал он до моста Шанж и остановился там в раздумье, видимо, не зная, куда лучше направить свой путь.

Посредине моста стоял фонарь и освещал задумавшегося всадника. Вдруг налетел ветер, распахнул плащ всадника и откинул низко опущенные поля шляпы.

В этот момент по мосту проходил какой-то пешеход; он взглянул на всадника, затем подошел к нему и сказал:

— Доброго вечера, ваше высочество!

— Рене! — буркнул всадник, узнав прохожего.

Невольным движением он сунул руку в карман, чтобы достать пистолет и размозжить голову Флорентинцу, но тот, заметив это движение, только грустно покачал головой.

Тогда всадник внимательно присмотрелся к нему и со смехом сказал:

— Да ты никак в немилости, чертов слуга?

— Да, ваше высочество.

— В таком случае ты можешь приютить меня у себя?

— Очень буду рад, ваше высочество.

— Я знаю, что ты предатель на натуре, но сумею держать тебя в границах. Поворачивай назад и веди меня в свою лавчонку. И помни: при малейшем подозрительном движении я прострелю тебе башку!

Рене заковылял как мог быстрее. Через несколько минут всадник и пешеход дошли до моста Святого Михаила.

— Пожалуйста, ваше высочество!

— Отопри лавочку! — приказал всадник.

Рене повиновался. Тогда всадник спешился, привязал лошадь к кольцу, приделанному для этой цели у стены, и отправился за Флорентинцем в комнаты, предварительно заперев за собой дверь. Рене высек огонь, зажег свечку и почтительно подставил посетителю кресло.

— Знаешь, Рене, — заговорил гость, — я предпочел бы встретиться с самим дьяволом, чем с тобой! Ведь ты душой и телом предан королеве-матери, ну а ее величество способна приказать заколоть меня, если узнает, что я в Париже.

— Не беспокойтесь, выше высочество, королева ничего не узнает!

— Скажи, ты очень любишь принца Наваррского?

— Я никогда не видал его, но инстинктивно он внушает мне ненависть, так как он — беарнец, а я ненавижу всех беарнцев!

— Что же тебе сделали беарнцы?

— Очень много зла, ваше высочество! Благодаря беарнцу я потерял милость королевы и… даже заменен беарнцем, который лучше моего читает по звездам. Это какой-то сир де Коарасс!

— Как? — с громким смехом спросил гость. — Королева-мать нашла лучшего астролога, чем ты?

— Да, ваше высочество.

— И ты в немилости?

— Не только в немилости, но я еле-еле избежал казни!

На этот раз гость с изумлением посмотрел на парфюмера, Рене рассказал ему все с ним случившееся.

— Неужели все это правда? — спросил гость, когда Флорентинец кончил свой рассказ.

— Клянусь честью, правда!

— Нет уж, поклянись чем-нибудь другим!

— Клянусь головой!

— Вот это так! Голова-то у тебя, по крайней мере, действительно имеется! Ну-с, рассказ о твоих злоключениях несколько изменяет положение дела. Теперь я могу сказать тебе, что ты избежал большой опасности. Признаюсь тебе, что, когда я шел сюда, я был твердо намерен порыться в твоем сердце вот этим самым инструментом! — И с этими словами гость показал на шпагу. — Ведь ты из породы тех диких животных, которых следует без жалости и колебаний убивать при первой же встрече!

— Премного благодарен вашему высочеству! — с кривой улыбкой сказал Рене.

— Но раз ты впал в немилость, то ты можешь пригодиться мне. Теперь тебе нет ни малейшего смысла продолжать служить королеве, а потому я беру тебя на службу к себе. На первых порах ты будешь моим посланником любви.

— А, я догадываюсь! — сказал Рене. — Ваше высочество изволили прибыть в Париж с единственной целью еще разок повидаться…

— Хорошо, хорошо! — перебил его гость. — Так вот, ты должен отправиться в Лувр…

— Но меня не пустят!

— Э, что за пустяки! Как бы ни охранялся Лувр, а ловкий человек всегда сумеет пробраться туда. Во всяком случае, ты должен во что бы то ни стало увидать ее, а если это никак не удастся, то хоть Нанси. И ты скажешь, что я вернулся в Париж только для того, чтобы во что бы то ни стало помешать ее браку с Генрихом Наваррским, и что я готов наделать всяких безумств, перевернуть вверх дном весь мир… Она должна принять меня сегодня же вечером!

— Но, ваше высочество, если вы вступите в Лувр, вас сейчас же узнают, и королева велит втихомолку прирезать вас!

— Ну так пусть она придет сюда! — крикнул гость. — Или ты думаешь, что она не захочет?

— Гм!.. — сказал Рене. — Как знать? Конечно, ночь темна и не так-то просто выбраться незаметно из дворца… Но принцесса поймет, что вы рискуете большим, если сами пойдете в Лувр, и это заставит ее решиться! Я иду, ваше высочество, и через час принцесса будет здесь!

— Но ты только что так боялся идти в Лувр!

— А теперь я вспомнил, что есть средство сделать это вполне безопасно!

— Какое средство?

— Это уж мой секрет, ваше высочество! — ответил Рене подмигивая. — Вот вам книги об охоте; займитесь ими, чтобы не было так скучно ждать, и я очень скоро вернусь!

Рене так быстро, как только позволяла ему больная нога, вышел из лавочки, запер дверь и заковылял к Лувру.

«Хотя королева и выгнала меня, — думал он по дороге, — но в глубине ее сердца все же осталась часть прежней симпатии, и стоит мне только оказать ей серьезную услугу, как милость вернется ко мне во всем прежнем объеме. Случай пришел ко мне на помощь: у меня в лавочке сидит такой красный зверь, как сам Генрих Гиз, и, если я отдам его в руки королевы, между мной и ею восстановится мир!»

Рене был уже совсем близко от Лувра, когда вдруг услыхал заглушенный женский крик, причем голос показался ему знакомым. В этот момент темноту прорезал луч света: это открылась дверь кабачка Маликана. Рене замер в ожидании. Из двери показались два человека; в тот же момент он услыхал знакомый голос, говоривший:

— Не беспокойся, друг Ноэ, это какой-нибудь воришка ограбил зазевавшегося прохожего. Не будем мешаться в чужие дела, друг Ноэ!

Дверь закрылась, и луч света скрылся. Рене направился по направлению услышанного им крика. Подойдя ближе, он увидал какие-то две тени: молодой человек склонился к женщине, упавшей в обморок, и пытался поднять ее.

Рене подошел к ним.

— Кто вы и что вы здесь делаете? — спросил он.

— Мессир Рене!

— Годольфин!

Они крикнули так громко, что женщина очнулась.

— Отец! — слабо простонала она.

Рене, объятый сильным волнением, приник к дочери, а Паола сказала ему:

— Прости меня, отец, и отомсти за меня!

XXV

В то время как Рене так нежданно-негаданно нашел дочь, герцог Генрих Гиз по прозванию Балафре (что значит «покрытый рубцами») поджидал в лавочке парфюмера возвращения своего вестника.

Герцог по-прежнему был без памяти влюблен в принцессу Маргариту Валуа и делал уже не одну попытку вступить с нею в письменные сношения. Читатель помнит, как Генрих Наваррский однажды перехватил его записку, предназначавшуюся принцессе. В первое время после этого герцог хотел терпеливо выжидать, но любовное нетерпение победило благоразумие, и он кинулся в Париж, где, как мы только что видели, натолкнулся на Рене.

Оставшись один, герцог некоторое время занимался тем, что рассеянно перелистывал врученные ему парфюмером книги. Затем он стал беспокоиться, почему Рене так долго не возвращается. Ведь до Лувра близко. Уж не замыслил ли Рене что-нибудь скверное?

Герцог встал и вышел в лавочку. Там он убедился, что выходная дверь заперта.

— Э! — сказал он. — Похоже на то, что я попросту попал в ловушку! Пожалуй, чего доброго, еще прирежут здесь!

Герцог решил скрыться из этого опасного места. Прежде всего он тщательно осмотрел дверь, но, как помнит читатель, ее замок отличался совершенной неприступностью. Тогда герцог стал осматривать окна. Окно комнаты Паолы выходило на воду, и Гиз решил воспользоваться им. Он стал искать какую-нибудь веревку и внезапно напал на шелковую лестницу, оставленную в комнате Паолы.

— Ну что же, — сказал Гиз, — лучше принять холодную ванну, чем дать изрешетить себя пулями и кинжалами!

Он привязал лестницу к решетке окна, спустился к воде, прыгнул в Сену и доплыл до берега. Затем он опять взобрался на мост, отвязал лошадь, сел в седло и помчался к площади Мобер, где помещалась гостиница, в которой обыкновенно останавливались небогатые дворяне.

Хозяин этой гостиницы, некто Мальтравер, был ревностным католиком и отчаянно ненавидел гугенотов. Это не мешало ему делать большое различие между бедным католиком и богатым гугенотом не в пользу первого, и скромно одетый Генрих Гиз был встречен им более чем небрежно, что нисколько не удивило слуг. Но это и было лишь комедией, предназначенной для слуг, и, когда герцог уселся в зале перед жарко растопленным камином, Мальтравер сейчас же подбежал к нему, почтительно шепнув:

— Не нужен ли я на что-нибудь вашему высочеству?

— Да, нужен, — ответил Гиз. — Нет ли у тебя под рукой какого-нибудь паренька, который был бы одновременно смел и ловок?

— А вот рекомендую вам своего сына. Ему пятнадцать лет, он учится в Сорбонне, а временно состоит в хоре церкви Святой Женевьевы. Он хитер и ловок, как обезьяна.

— Позови мне его!

Вскоре хозяин явился вместе с сыном, Гаргуйлем, типичным парижским уличным мальчишкой.

Герцог взял его за ухо и спросил:

— Знаешь ли ты Рене Флорентинца?

— Как же мне его не знать, сударь? — ответил мальчишка. — Однажды я назвал его на улице отравителем, так он меня догнал и здорово поколотил. Я очень радовался, когда его хотели колесовать, да что-то не вышло с этим делом!

Герцог внутренне вздрогнул: значит, Рене не соврал ему, когда говорил о постигшей его немилости.

— Ну так вот. Ты отправишься на мост Святого Михаила и будешь гулять около лавочки Рене. Потом придешь и доложишь мне, что там случится.

— А если ничего не случится?

— Тогда так и скажешь.

— Странное поручение!

— Если тебе его мало, могу дать тебе второе. Приходилось ли тебе бывать в Лувре?

— Как же! Я отлично знаю пажа Рауля… Мне частенько приходится носить ему вино.

— Значит, тебе известно, где его комната, и ты можешь свести меня туда?

— Хоть с закрытыми глазами! — сказал Гаргуйль.

— Ну, так сначала проводи меня ко мне в комнату, — ответил герцог, которому внезапно пришла в голову оригинальная мысль.

Гаргуйль взял свечу и повел герцога в отведенную ему комнату. Там Генрих Гиз сказал:

— Сколько вина ты обыкновенно носишь Раулю?

— О, целую корзину в шесть бутылок.

— Ну так сегодня ты отнесешь ему две корзины!

— Но мне этого не снести, пожалуй!

— Одну из корзин понесу я сам.

— Вы? — удивленно крикнул Гаргуйль.

— Да, я, и ты дашь мне для этого жилет и нитяной колпак, какие носят слуги в гостиницах.

— А, понимаю! — сказал Гаргуйль. — Я знаю, что вам нужно! — И он убежал и сейчас же вернулся с одеждой конюха.

Принц поспешно переоделся и стал неузнаваем.

Было уже довольно поздно, когда сын трактирщика и его мнимый слуга пришли к рогатке Лувра. Часовые даже не хотели пускать их на первых порах, но Гаргуйль пустил в ход все свое красноречие, и имя пажа Рауля победило сомнения швейцарцев. Теперь дальнейший путь был уже совершенно свободен. Гаргуйль поднялся по одной из боковых лестниц и постучался в дверь комнаты Рауля.

Красивый паж накануне был дежурным, а потому в этот вечер заблаговременно улегся спать. Когда Гаргуйль постучал, паж сначала никак не мог проснуться. Наконец он вскочил, открыл дверь и остановился в удивлении, увидав, что мальчишка пришел не один.

— Я привел к вам барина, которому нужно поговорить с вами! — сказал Гаргуйль.

Мнимый слуга подошел к Раулю и слегка сдвинул со лба колпак.

— Ваше высочество! — чуть слышно вскрикнул Рауль.

— Тише! — остановил его герцог и сказал, обращаясь к Гаргуйлю: — Можешь идти, Рауль приютит меня на эту ночь. Вот тебе!

Гаргуйль ушел, весело позванивая полученными тремя пистолями. Рауль, который никак не мог оправиться от изумления, не находил слов.

— Милый Рауль, — сказал герцог, — ты дворянин, а потому не способен выдать меня!

— О да, ваше высочество!

— Ты все еще по-прежнему любишь Нанси?

Рауль вместо ответа густо зарумянился.

— А Нанси душой и телом предана принцессе Маргарите?

— О да, ваше высочество!

— Ты знаешь, что я люблю принцессу!

— Да, я знаю это, ваше высочество!

— И что принцесса любит меня!

На этот раз Рауль промолчал.

— Ну вот. Я обращаюсь к тебе, чтобы ты помог мне пробраться к ней. Поди и позови мне Нанси!

Имя любимой девушки немного успокоило замешательство пажа.

«Нанси лучше меня сумеет объяснить его высочеству создавшееся положение!» — подумал он и выразил согласие отправиться за камеристкой принцессы.

Хорошенькая Нанси была как раз у себя в комнате и наблюдала через проделанное в полу отверстие за тем, что творилось в кабинете королевы-матери. А там, должно быть, творилось что-нибудь особенное, потому что Нанси была бледна и выказала большой испуг.

— Ах, бедный сир де Коарасс! — бормотала она.

Надо было полагать, что принц Наваррский подвергался в этот момент какой-нибудь страшной опасности.

XXVI

Для того чтобы понять причину испуга Нанси и представить себе степень опасности, которой подвергался Генрих Наваррский, нам придется вернуться к тому моменту, когда Паола отправилась вместе с Годольфином в Париж, терзаемая ревностью и жаждой мести.

Вспомнив, что кабачок, в котором его держали пленником, находится против Лувра, Годольфин легко отыскал заведение Маликана. Кабачок был уже заперт, но луч света, просачивавшийся из-под двери, свидетельствовал, что там еще сидят посетители. Только эти посетители, должно быть, были очень молчаливы, так как ни малейшего шума не слышалось из кабачка.

Обойдя вокруг дома, Годольфин наконец увидал место, откуда можно было что-нибудь видеть: это была плохо заделанная старая замочная скважина. Годольфин приложился к ней глазом и, должно быть, увидал что-нибудь интересное, так как сейчас же пустил на свое место Паолу.

Дочь Флорентинца посмотрела, пронзительно вскрикнула и покачнулась, теряя сознание: она увидала, что Ноэ сидит с Миеттой, держит ее за руки, и оба они с глубокой любовью смотрят в глаза друг другу; в другом углу сидел принц Генрих с красоткой-еврейкой, по-прежнему одетой беарнским пареньком.

Годольфин не отличался силой, но сознание опасности и страх за любимую девушку на мгновение сделали его Геркулесом, так что он успел оттащить полубесчувственную Паолу шагов на десять от дома в тень. Поэтому, когда Генрих и Ноэ вышли на крик из двери, они никого не увидали. Но этот же крик выдал их присутствие Рене, и таким образом парфюмер нежданно нашел свою дочь.

Читатель помнит, что первыми словами Паолы были:

— Прости меня, отец, и отомсти за меня!

— Отомстить за тебя? — с волнением крикнул Рене.

— Да, отец, отомсти за меня! Там… в этом доме… сидит человек, которого я… любила и который изменил мне!

Не дожидаясь дальнейших объяснений, Рене подбежал к дверям указанного ему дома и заглянул в замочную скважину. Вдруг он вздрогнул и почувствовал, как пот крупными каплями выступил у него на лбу. Он увидал Ноэ, затем Коарасса. Потом его внимание привлекло лицо беарнского мальчика. Рене пригляделся и узнал Сарру.

Флорентинец был слишком осторожен, чтобы кинуться в кабачок Маликана. Поэтому он вернулся к дочери, молчаливо взял ее за руку и отвел к самому берегу.

— Теперь скажи мне, — спросил он затем, — кто из тех двух мужчин изменил тебе?

— Ноэ.

— А, так это тот… тот…

— Тот, который похитил меня и Годольфина.

— Хорошо! — сказал Рене. — А теперь расскажи мне все как было, дитя мое!

Хотя Рене и был сердит, но понимал, что упреки теперь ни к чему и что в данный момент нечего сводить счеты с дочерью. Прежде всего надо было все узнать.

Тогда Паола рассказала отцу всю историю своего знакомства с Ноэ, ничего не умалчивая и не пропуская ни одного свидания и ни одной подробности. Мало-помалу Рене становилось понятным, каким образом сир де Коарасс мог разыгрывать так удачно роль колдуна!

— Успокойся, дитя мое, — сказал он, когда Паола кончила свой рассказ, — ты будешь отомщена, да и… я тоже!

Рене видел красотку-еврейку и теперь понял значительную часть истины. Коарасс побил его его же оружием.

— Теперь пойдем в Лувр! — сказал он дочери. — Ты расскажешь королеве!

— Ну а о принцессе Маргарите ей тоже следует рассказать?

— А при чем тут принцесса?

— Да ведь я тебе ничего не рассказала об этом! Принцесса любит сира де Коарасса и каждый день по вечерам принимает его у себя!

— Ты уверена в этом? — со злой радостью спросил Рене.

— Но как же, отец, конечно уверена!

— Ну, так моя месть будет полной! — сказал Рене. — Но королеве тебе ни к чему говорить об этом. Мы сделаем это иначе. Ну а теперь идем в Лувр! А ты, — продолжал он, обращаясь к Годольфину, — ступай в лавочку! Вот тебе ключ, отопри дверь и иди в комнату Паолы. Ты увидишь там барина, очень плохо одетого. Но не обращай внимания на внешность, будь с ним почтителен и титулуй «монсиньор»! Ты попросишь его следовать за тобой и приведешь вот на это самое место. Ты попросишь его обождать меня.

Годольфин ушел по направлению к лавочке. Читатель уже знает, что герцог Гиз скрылся в это время, и, таким образом, поймет, что Годольфин никого не нашел дома. Открытое окно и привязанная лестница объяснили ему путь исчезновения неизвестного ему важного гостя…

А Рене с Паолой направился прямо в апартаменты королевы-матери. Екатерина сидела за письменным столом и работала. Вдруг в маленькую боковую дверь постучали, и королева, вздрогнув, подняла голову. Вслед за стуком дверь открылась, и на пороге показалась Паола, а за ней Рене.

Королева была достаточно хорошей физиономисткой, чтобы сразу понять положение вещей: выражение лица Рене говорило о том, что ему удалось открыть нечто такое важное, перед чем окончательно рассеется и исчезнет ее гнев на провинившегося фаворита.

— А! — сказала она. — Так ты нашел свою дочь?

— Да, ваше величество.

— В объятиях какого-нибудь красавчика?

— В обществе Годольфина и как раз вовремя, чтобы предупредить ваше величество о мистификации, жертвой которой сделалась высокая особа вашего величества!

— Что это значит, господин Рене? — крикнула королева.

— Благоволите, ваше величество, расспросить Паолу, и вы тогда все поймете.

Королева с холодным равнодушием выслушала рассказ Паолы, а затем промолвила:

— Ну-с, я все-таки не понимаю, почему это должно касаться меня?

— Но, ваше величество, совершенно ясно, что этот обманщик отнюдь не умеет читать в звездах, а просто…

— Постой! Весьма возможно, что сир де Коарасс рассказал тебе кучу разных вещей, подслушанных его приятелем из комнаты твоей дочери. Но мне-то он открыл ряд поразительных секретов! Вот, например… — И королева рассказала, как сир де Коарасс открыл способ бегства заговорщиков-гугенотов, хотя об этом никто в Париже не мог знать; как он указал их путь и дал подробное описание их остановки в Шарантоне и как все подтвердилось.

— Так это доказывает, что он был соучастником этих заговорщиков! — с уверенностью сказал Рене.

— О, если это так, — сказала королева с мгновенно заблестевшим взором, — то сиру де Коарассу придется посчитаться со мной!

— Ваше величество, дайте мне одни сутки, и я докажу, что это именно так!

Королева не успела ответить, так как в кабинет вошел паж и доложил:

— Господин Нансей прибыл из Мелена!

— Пусть войдет! — с жаром сказала королева и продолжала, обращаясь к Рене: — Если сир де Коарасс их соучастник, тогда Нансей не найдет беглецов в Мелёне…

Вошел Нансей.

— Ну что? — спросила Екатерина.

— Ваше величество, — ответил шталмейстер, — сир де Коарасс ошибся: за Шарантоном никто не видал этих двух господ. Я обыскал в Мелёне все гостиницы, опросил всех; я проехал до Монтро, и нигде никто не мог сказать мне ни слова о беглецах!

— А, так! — крикнула королева. — Ну так берегитесь же теперь, господин Коарасс!

Теперь можно понять, почему Нанси, подслушивавшая весь этот разговор, была так испугана. Увидав, что в комнату входит Рауль, она поспешила закрыть ему рот своей розовой рукой, приказывая, таким образом, соблюдать тишину.

— Что с вами? — шепотом спросил Рауль. — Вы так бледны.

— Сиру де Коарассу грозит страшная опасность!

— Ну да, я знаю это, — ответил Рауль.

— Как? Что же ты знаешь?

— Да как же не знать, если я из-за этого пришел к вам. Он здесь!

— Кто? Сир де Коарасс?

— Да нет! Герцог Гиз.

И без того бледная, Нанси окончательно помертвела.

— Господи, этого еще не хватало! — сказала она. — Герцог здесь, в Лувре…

— Да, он в моей комнате и ждет вас.

Нанси подозрительно посмотрела на Рауля: уж не сошел ли, чего доброго, с ума ее обожатель?

— Герцог пробрался в Лувр переодетым в костюм слуги из трактира, — продолжал Рауль. — Он сделал вид, будто принес мне вина. Затем он приказал мне сходить за вами, а сам остался в моей комнате.

Нанси показала пальцем на дырочку, просверленную в полу, и сказала:

— Ложись на пол, смотри, слушай и подожди меня здесь! Дай только мне ключ от твоей комнаты. Ну вот!

Нанси взяла ключ от комнаты Рауля, заперла свою комнату и ушла. По дороге она успела несколько справиться со своим волнением. Приходилось защищать друга ее обожаемой госпожи от грозивших ему со всех сторон опасностей!

Герцог был несколько неприятно поражен появлением Нанси. Хотя он сам послал за ней Рауля, но ему почему-то казалось, что придет не камеристка, а сама госпожа. Но Нанси в первых же словах сообщила ему, что принцесса ничего не знает о его прибытии в Париж и появлении в Лувре, да и нельзя ей никак сообщить об этом теперь.

— Как нельзя? — вскрикнул герцог. — А я так рассчитывал повидаться с нею!

— Но, ваше высочество, это совершенно невозможно…

— Да почему?

— Потому что королева сейчас у принцессы…

— Но она выйдет от нее когда-нибудь!

— Не ранее завтрашнего утра… Дело в том, что королеву в последнее время стали одолевать видения, и она боится спать одна. Поэтому ее величеству стелют постель в комнате принцессы…

Нанси лгала с самозабвением, но герцог даже не вдумывался в правдоподобие ее слов: его сердце острой болью пронизывала мысль, что не придется повидать ту, ради свидания с которой он так рисковал!

— Но неужели ни сегодня, ни завтра мне не удастся увидеть ее! — воскликнул он.

— О, завтра другое дело, — ответила Нанси, которой было важно спровадить герцога. — Завтра я постараюсь как-нибудь устроить это. Но теперь, бога ради, уходите поскорее, ваше высочество! Ведь достаточно, чтобы вас встретил кто-нибудь, как поднимется страшная тревога. Теперь, ввиду брака принцессы с принцем Наваррским, ее высочество так стерегут, что, узнай кто-нибудь о вашем присутствии здесь, и принцессу посадят за семь замков в какую-нибудь башню. Неужели вы хотите ее несчастья?

Этот аргумент подействовал; герцог, не боявшийся за свою жизнь, испугался, как бы не причинить страдания любимой девушке. Он натянул колпак на голову и сказал:

— Ну, хорошо, я пойду, но черт меня побери, если в этом костюме кто-нибудь узнает во мне герцога Гиза!

— Этим не следует даже и рисковать, — рассудительно ответила Нанси. — Пойдемте, я провожу вас потерной, где стоит преданный часовой. Достаточно три раза кашлянуть, и часовой делается глухим и немым!

Нанси провела герцога к потерне и с облегчением перевела дух, когда Гиз скрылся из виду.

Выйдя из потерны, Генрих задумчиво направился берегом реки. Не успел он пройти несколько шагов, как на него наткнулся какой-то закутанный в плащ субъект.

— Невежа! — крикнул герцог, забыв, что он в неподходящем для подобного окрика костюме.

Но окликнутый насмешливо сказал:

— Я был уверен, что встречу ваше высочество по выходе из Лувра, а потому вот уже добрых четверть часа поджидаю вас!

— Рене! — крикнул герцог.

— Да, ваше высочество, он самый. Но как нехорошо с вашей стороны до такой степени не доверять мне! Вы убежали от меня через окно, тогда как я более, чем когда-либо, предан вам!

— Но ты запер меня!

— Да, для безопасности.

— Ну, я знаю, что ты не задумаешься продать меня за грош, да и не меня одного, а кого угодно…

— Ваше высочество, я пробыл целый час у королевы-матери, и пусть меня Бог поразит вот на этом самом месте, если я обмолвился хоть словом о пребывании вашего высочества в Париже!

— А, так ты был у королевы-матери! Значит, ты видел и принцессу Маргариту тоже?

— Нет, принцессы я не видал, но…

— Постой, милый друг, как же ты мог не видать Маргариты, раз королева ночует теперь у дочери?

— Да кто вам рассказал такую ерунду?

— Нанси.

— Нанси — дура, которая позволила себе посмеяться над вашим высочеством!

— Рене!

— Да посмотрите сами вот на те окна. Видите, как сквозь ставни льются полоски света? Вы сами должны знать, что эти окна принадлежат к апартаментам королевы-матери. Так почему же они освещены, если королева не находится у себя?

— Но что же все это значит, Рене?

— Это значит, что другой человек вытеснил из сердца принцессы ваш образ!

— Ты лжешь! Я убью тебя, подлый клеветник!

— А между тем такой человек существует на самом деле! Каждый вечер он прокрадывается к принцессе и уходит от нее лишь после двенадцати…

— Так покажи мне его! Скажи, кто это! — крикнул герцог, дико вращая глазами и хватаясь за пояс, где должна бы висеть шпага.

— Вот, ваше высочество, наденьте мою шляпу и плащ и прицепите себе мою шпагу…

— Давай!

— Затем идите туда: видите, там светится слабый огонек? Это — кабачок Маликана. Там сидит ваш соперник. Его зовут сир де Коарасс!

Герцог схватил шляпу и шпагу и бросился к кабачку.

«Этот человек заплатит мне своей жизнью!» — думал он.

XXVII

Генрих и Ноэ занимались воркованием — первый с Саррой, второй — с Миеттой, когда в дверь кабачка кто-то сильно постучал. По характеру стука можно было сразу понять, что это стучит не какой-либо запоздавший пьяница, а человек, сознающий за собой право стучать во всякое время. И Ноэ встал, чтобы открыть дверь.

В комнату вошел бледный человек с горящим взором. Он остановился посредине зала, посмотрел на обоих молодых людей, на Сарру, которую он принял за мальчика, и на Миетту. Затем он сказал:

— Господа, кто из вас сир де Коарасс?

Генрих встал, сделал шаг навстречу незнакомцу и сказал с учтивым поклоном:

— Это я!

Герцог тоже сделал шаг ему навстречу, поклонился с изяществом человека хорошей породы и сказал:

— Я не имею чести быть известным вам, но уверен, что вы кое-что слышали обо мне!

— Не могу ли я узнать ваше имя, сударь?

— Я скажу вам его только с глазу на глаз.

— В таком случае выйдем на улицу, сударь, — ответил принц, который сразу понял, что дело идет о вызове на дуэль.

Он взял свою шляпу и мимоходом кинул ободряющую улыбку маленькому беарнскому пареньку, который сильно побледнел при этой сцене. Ноэ хотел встать и выйти вместе с принцем, но Генрих сказал ему:

— Оставайся на месте! Если ты понадобишься мне, я кликну тебя!

Генрих вежливо пропустил герцога вперед и вышел вслед за ним на улицу. Ночь была очень темной, но в нескольких шагах от кабачка стоял зажженный фонарь; туда и повел лотарингский принц своего соперника.

Принц Наваррский последовал за незнакомцем и остановился вслед за ним в кругу света, бросаемом фонарем. Тогда принц Лотарингский обернулся и сказал:

— Меня зовут Генрих Лотарингский, герцог Гиз!

От неожиданности Генрих Наваррский даже отступил на шаг. Но он сейчас же справился со своим волнением и, вежливо поклонившись, сказал:

— Приветствую вас, ваше высочество!

— Сударь, — продолжал герцог, — правда ли, что вы каждый день ходите в покои принцессы Маргариты и пользуетесь ее взаимностью?

— Ваше высочество, — ответил Генрих, — согласитесь, что этот вопрос несколько неожидан…

— Отвечайте! — крикнул герцог Гиз.

— А если я отвечу, тогда что?

— Если мне соврали, я накажу лгуна; если мне не соврали, я накажу вас!

— Простите, ваше высочество, — спокойно ответил Генрих Наваррский, — я нахожу, что вы принимаете со мной слишком высокомерный тон!

— Что такое-е?

— Вы воображаете, что говорите с каким-нибудь мелким дворянчиком, и позволяете себе возвышать голос!

Герцог Гиз дерзко рассмеялся в глаза Генриху.

— Тысяча извинений! — насмешливо сказал он. — Я не знал, что Коарассы принадлежат к числу принцев крови.

— Разрешите мне предложить весьма естественный вопрос: под каким именем скрываетесь вы в Париже?

— А вам какое дело?

— Мне большое дело. Судя по всему, нам придется вступить в бой. Так вот представьте себе, что мне удастся тяжело ранить вас. Так что же, прикажете мне постучать в соседний дом и сказать: «Там лежит раненый герцог Гиз, подберите его»?

— Сударь! — поспешно сказал герцог. — Я думаю, что имею дело с человеком чести! Но я только тогда дам вам доказательство своего уважения, которое заключается в том, чтобы скрестить с вами шпагу, если вы клятвенно обещаете мне не выдавать моего инкогнито!

— Даю вам честное слово: что ни случится, я не назову вашего имени!

— Отлично! — сказал герцог, становясь в позицию.

— Одну минутку, ваше высочество! Я тоже должен попросить вас дать мне такое же обещание!

— Разве в Париже вас зовут не сиром Коарассом, а иначе?

— Нет, в Париже-то меня именно и зовут так, но это не настоящее имя. И чтобы доказать вам, что для меня не такая уж большая честь скрестить с вами шпагу, я должен иметь ваше слово, чтобы потом раскрыть вам, кто я такой.

— Сударь! — ответил герцог. — Какое бы имя вы ни носили, клянусь не раскрывать его никому!

— Отлично! — улыбаясь, сказал Генрих. — В таком случае начинайте, братец!

— Что такое? Ваш… братец?

— Ну да, двоюродный, разумеется! Меня зовут Генрих Бурбонский, и я рассчитываю стать королем Наварры! — медленно сказал Генрих, принимая осанку знатного человека, имеющего дело с человеком низшего ранга.

— Так вот как! — сказал герцог. — Значит, мы с вами еще более враги, чем я предполагал, кузен!

— О да, — ответил Генрих Наваррский, — у нас соперничество простирается на многое: на любовь, политику и религию!

— Следовательно, — ответил герцог, становясь в позицию, — у нас достаточно оснований помериться силами!

— Я в восторге, что мне представился случай к этому! — ответил Генрих, обнажая шпагу и тоже становясь в позицию.

Казалось, что у обоих Генрихов был один учитель фехтования, так как оба они восхитительно обращались с оружием. Они бились уже более четверти часа, и никто из них не был ранен. Но, фехтуя, они не забывали, подобно героям Гомера, и словесного поединка, обмениваясь следующими фразами.

— Не понимаю вас, дорогой братец, — сказал Генрих Наваррский, — вы любите принцессу Маргариту и хотите сделать из нее какую-то герцогиню!

— Это только временно, дорогой братец, — с ироническим смехом ответил Генрих Гиз, шпага которого извивалась подобно змее, — а в будущем — посмотрим!

— А я вот непременно хочу сделать ее королевой! — продолжал Генрих.

— Да ведь ваше королевство меньше моего герцогства…

— О, оно еще увеличится, братец!

— За счет Франции или за счет Испании?

— За счет и Франции, и Испании, может быть.

— Однако, братец, у вас изрядный аппетит! — сказал герцог. — Я не удивлюсь, если в один прекрасный день вы начнете подумывать о моем добром городе Нанси!

— Да я и так о нем подумываю! — ледяным тоном ответил Генрих Наваррский.

В тоне его голоса было что-то, заставившее герцога вздрогнуть, и в этот момент Генрих Наваррский прямым ударом ранил его в плечо. Герцог яростно вскрикнул и ответил квартой, которой ранил Генриха Наваррского в предплечье.

— Есть еще человек, который тоже будет подумывать о городе Нанси, братец! — ядовито заметил герцог Гиз.

— Разве? Кто же это?

— Наваррская королева, братец!

Генрих вспыхнул, бешенство овладело им. И этот момент стал роковым для исхода поединка: он открыл грудь, и шпага герцога молнией поразила его.

Принц вскрикнул и упал на землю.

— Если он умер, тем хуже для него, — пробормотал герцог Гиз. — Если только ранен — тем хуже для меня. Но принц Лотарингский никогда еще в жизни не бил лежачего! — И герцог направился к кабачку Маликана.

Обе женщины и Ноэ пугливо и тревожно ждали возвращения Генриха.

— Сир де Коарасс убит или тяжело ранен, — сказал герцог, входя в зал. — Он лежит там, под фонарем! — И, сказав это, он быстро скрылся во тьме.

Рене поджидал герцога в стороне. Он был слишком осторожен, чтобы преждевременно скомпрометировать себя. Если Коарасс убьет Гиза, к чему знать первому, что это он, Рене, натравил их друг на друга? Но когда герцог окликнул его по имени, Рене сейчас же вышел из тени.

— Как дела, ваше высочество? — спросил он.

— Думаю, что он убит.

— Как, вы не уверены в этом?

— Нет, далеко не уверен!

— Но помилуйте, ваше высочество, ведь…

— Рене! — резко оборвал его герцог. — В другой раз я подробнее отвечу тебе, а теперь мне некогда!

— Да куда вы, ваше высочество?

— В Лувр.

— Как? В этот час? Да подумайте…

— Я обо всем подумал. Покойной ночи!

Герцог направился к той самой потерне, через которую его недавно еще выпустила Нанси. Троекратный кашель обеспечил его впуск, и герцог уверенно двинулся по переходам и коридорам Лувра, пока не дошел до дверей апартаментов Маргариты.

— Войдите! — ответил голос, заставивший его вздрогнуть.

Герцог толкнул дверь и предстал пред Маргаритой, которая разговаривала с Нанси и никак не ожидала этого появления. Перед ней был герцог Гиз, весь в крови!

XXVIII

Герцог Гиз был бледен, как мраморная статуя. Несмотря на это, его губы были искривлены нервной улыбкой и насмешливый взгляд полон горечи.

Не сознавая, что она делает, Маргарита пронзительно вскрикнула и бросилась к нему, но, увидев, что он весь в крови, с ужасом остановилась.

— Боже мой! Что это? — простонала она. — Что с вами случилось, Генрих?

— Ваше высочество, — с напускным хладнокровием ответил герцог, — не беспокойтесь и не вздумайте падать в обморок. Я легко ранен — это просто удар шпаги в плечо.

— Генрих! — пробормотала Маргарита вне себя. — Вы дрались на дуэли? — И в ее душе зашевелились мрачные предчувствия.

— Ваше высочество, — прежним тоном продолжал Генрих Гиз, — я явился в Париж, пренебрегая опасностью быть убитым из-за угла наемными убийцами вашей матери. Сделал я это лишь для того, чтобы спросить вас: помните ли вы те клятвы, которыми мы еще так недавно обменивались перед моим отъездом?

— О, Генрих, Генрих, — ответила взволнованная принцесса, — но к чему теперь вспоминать об этом? Вы ранены, нуждаетесь в уходе…

— Я еще раз повторяю вам, что я ранен очень легко. Да и не в моей ране тут дело. Я спрашиваю вас: любите ли вы меня еще?

— Генрих!

— Потрудитесь ответить!

— Однако каким тоном вы позволяете себе говорить со мной! — сказала Маргарита, овладевая собой. — К чему эти бешеные молнии взгляда? Эти скрытые угрозы? Откуда все это?

— Ах, так вы еще не знаете? — иронически переспросил герцог. — Ну, так я сейчас все поясню вам! Когда час тому назад я просил Нанси проводить меня к вам, она ответила, будто королева-мать теперь постоянно спит в вашей комнате. Нанси лгала. Почему она лгала?

Нанси потупилась. Маргарита не знала, что ей ответить.

— Я поверил словам Нанси, — продолжал герцог, — и согласился уйти из Лувра. Но когда я вышел, я встретил человека, которого вы хорошо знаете: это Рене Флорентинец. Он сказал мне: «Королева Екатерина никогда не ложится спать в покоях принцессы. Нанси солгала вам, и знаете почему? Потому что принцесса изменила вам!» Правду ли сказал Рене? — с силой крикнул он.

— Я не желаю отвечать на такой дерзкий вопрос! — гордо сказала Маргарита.

Герцог язвительно засмеялся.

— Рене сказал мне еще. «Она не любит вас больше, она полюбила другого…»

— Боже мой! Теперь я все поняла! — крикнула Нанси.

— «И вашего соперника, — прибавил Рене, — зовут сир де Коарасс!»

Маргарита вскрикнула и упала в кресло, из которого она вскочила при неожиданном появлении герцога.

— Ваше высочество! — продолжал герцог. — Я отыскал этого сира де Коарасса в кабачке Маликана. Мы дрались на шпагах при свете фонаря. Он ранил меня, а я уложил его на землю. Не знаю, убит ли он, но…

Герцог не договорил.

Подобно львице, которая дремлет на теплом песке пустыни и вдруг вскакивает, разбуженная стоном детеныша, Маргарита вскрикнула, оттолкнула герцога в сторону и бросилась к двери.

— За мной, Нанси, за мной! — крикнула она.

Герцог, который до этой минуты издевался, герцог, у которого были молнии во взгляде и угрозы на устах, теперь, оставшись один, покачнулся и закрыл лицо обеими руками.

— Как она любит его, Боже мой! — простонал он.

В то время как герцог Гиз исчезал во мраке ночи, сообщив друзьям Генриха Наваррского страшную весть, Ноэ и Миетта кинулись к фонарю, у которого, согласно указаниям герцога, происходила дуэль.

Генрих лежал на земле. Он дышал еще, но из его груди бежал целый поток крови.

Ноэ взял принца на руки, Миетта, выбежавшая вслед за ним, помогла ему, и они вдвоем кое-как дотащили бесчувственного Генриха до кабачка. Сарры не было там: при страшном известии она словно сноп рухнула на землю.

Когда Ноэ и Миетта втащили в зал кабачка бесчувственное тело Генриха, сверху стремглав сбежал кое-как одетый Маликан, разбуженный всей этой суматохой.

— Проклятие! — рявкнул он. — Моего принца убили!

— Нет, — ответил Ноэ, — принц не умер, он дышит. Да вот, глядите: он открывает глаза.

Действительно, Генрих слабо открыл глаза и удивленным, блуждающим взором обвел комнату.

Маликан бросился к себе, притащил складную кровать и принялся устраивать ее, в то время как Ноэ разрезал камзол на Генрихе и исследовал его рану.

Маликан был родом из беарнских пастухов, а они умеют помогать себе собственными средствами. Осмотрев рану принца, он сказал, что она вовсе не глубока и только вызвала сильное кровотечение, которое и явилось причиной потери сознания. Но рана отнюдь не смертельна!

Генрих почти совсем пришел в себя и спокойно переводил взгляд с Ноэ на Миетту и потом на Маликана. Казалось, что он ищет кого-то. Действительно, он искал красотку-еврейку.

— Где же она? — спросил он наконец.

Только тогда Миетта и Ноэ заметили, что Сарра исчезла.

— Когда я сходил вниз, — сказал Маликан, — я услыхал полузадушенный крик, но, когда я спустился, в зале не было никого!

Ноэ и принц переглянулись, но не успели обменяться ни единым словом, как входная дверь распахнулась и в объятия принца бросилась бледная, растрепанная женщина.

Это была принцесса Маргарита!

XXIX

Через два дня после того, как разыгралась трогательная сцена, которую мы только что описали, король Карл IX, уже чувствовавший приступы болезни сердца, а потому обычно плохо спавший, проснулся после необыкновенно спокойно и хорошо проведенной ночи раньше обыкновенного и в исключительно хорошем настроении. Это хорошее настроение стало еще крепче, когда он узнал от пажа, что в этот день стоит особенно хорошая погода и что, следовательно, возможна удачная охота. Поэтому он приказал позвать Пибрака.

— Пибрак, друг мой, — сказал король, — вы должны обложить для меня оленя!

Пибрак поклонился.

— Который теперь час? — спросил Карл IX.

— Семь часов, ваше величество!

— Ну, так я отправлюсь на охоту в десять.

— Я сейчас же отдам распоряжения, ваше величество!

— И предупредите ваших кузенов, Ноэ и Коарасса…

— Ах, ваше величество, — грустно сказал Пибрак, — что касается Ноэ, то это легко, но вот что касается Коарасса…

— Разве с ним случилось какое-нибудь несчастье? — с удивлением спросил король.

— Да, ваше величество, он опасно ранен в грудь.

— Кто же ранил его?

— Пока это еще тайна, ваше величество!

— Для короля не существует тайн, Пибрак! — надменно ответил Карл IX.

— Но я не колдун, ваше величество, и раз мне самому ничего не сказали…

— Но знаете ли вы, по крайней мере, как это произошло?

— Да, знаю. Сир де Коарасс сидел с Ноэ в кабачке беарнца Маликана, от которого я и узнал все это. Ноэ и Коарасс мирно беседовали за бутылкой муската, когда в зал вошел какой-то мужчина. Это был никому не известный дворянин, державшийся очень надменно. Неизвестный попросил сира де Коарасса следовать за ним, они вышли, а через десять минут неизвестный вернулся в зал и заявил, что де Коарасс тяжело ранен. Затем он исчез.

— Странно, — пробормотал король.

— Сира де Коарасса внесли в кабачок. Через несколько минут туда прибежали две женщины. Одна разливалась слезами, другая, которая лишь сопровождала первую, тоже была глубоко взволнована происшедшим.

— Значит, бедный Коарасс лежит в кабачке?

— Нет, ваше величество.

— А куда перенесли его?

— Не знаю, ваше величество.

— То есть как это вы не знаете?

— Неизвестная дама послала за носилками и уехала с раненым в сопровождении Ноэ.

— И у вас нет никаких известий о бедном Коарассе?

— Ни малейших, ваше величество.

— Вы знаете, Пибрак, что я трудно привязываюсь к людям, — задумчиво сказал король, — но этого молодца я сразу полюбил, и мне очень хотелось бы разыскать его убийцу, чтобы отправить его на Гревскую площадь…

— Но, ваше величество, раз мы не знаем причин поединка…

— Э, о причинах и сомневаться нечего! Совершенно ясно, что причиной была та самая неизвестная нам женщина… Черт возьми! — перебил король сам себя. — Мне пришла в голову странная идея, друг мой Пибрак!

— Какая, ваше величество?

— Мне кажется, что я догадываюсь, кто эта женщина!

— Ну да, — наивно сказал Пибрак, — Коарасс был ловким парнем и мог завести интрижку с какой-нибудь придворной дамой…

— Ну нет, поднимай выше, Пибрак! — сказал король, хитро подмигивая. — Помнишь ли ты, как отчаивалась и горевала принцесса Маргарита, когда герцог Гиз уехал в Нанси? Твой кузен в первый же вечер прогнал ее тоску и заставил улыбаться… Ну а я хорошо знаю мою Маргариту…

Не успел король договорить, как в дверь постучались. Это явился Рауль, красивый паж.

— Что тебе, милый? — спросил Карл IX.

— Меня послала к вашему величеству принцесса Маргарита, — ответил Рауль.

— Ага! — ответил король. — Когда говорят о волке, показываются кончики его ушей… Ну-с, так что же угодно принцессе от меня?

— Ее высочество поручила мне узнать, проснулись ли вы, ваше величество.

— Как видишь, да!

— Кроме того, ее высочество интересуется, как ваше величество изволили почивать…

— Очень хорошо.

— И как настроение вашего величества.

— Я очень грустен, потому что с бедным сиром де Коарассом приключилась беда, а я очень любил этого молодого человека, который так хорошо понимал в охоте и великолепно играл в ломбр. Передай Марго это известие.

— Ее высочество поручила мне испросить для нее аудиенцию у вашего величества!

— Ну что же, скажи, что я готов принять ее. Готье! Одеваться! А вы, Пибрак, отправляйтесь в Сен-Жермен и займитесь там подготовкой охоты.

— Слушаю-с, ваше величество! — ответил Пибрак и вышел из комнаты. А Карл IX занялся своим туалетом.

«Да, — думал он, осматриваясь в зеркала, — дело так и обстоит, это совершенно ясно. Марго легко увлекается, и это, наверное, была именно она. Ну, а что касается счастливого победителя, то… Господи, но ведь это отлично мог быть братец Гиз! Я это узнаю!»

В приемной послышался шелест шелкового платья, и в комнату вошла принцесса Маргарита.

— С добрым утром, Марго! — сказал король, галантно целуя руку сестры.

— Доброго утра, ваше величество!

Карл IX подвинул сестре кресло и, знаком руки приказав пажу Готье уйти, сказал:

— Как ты бледна и взволнована, милая Марго!

— У меня есть от чего волноваться, ваше величество!

— И потому ты пришла к своему брату Карлу, так как знаешь, что он любит тебя и готов исполнить каждое твое желание!

— Ах, ваше величество, вы так добры…

— Для тебя — да, потому что из всей семьи только от тебя одной я никогда не видел предательства!

— Ваше величество, — сказала Маргарита, — я пришла к вам, потому что вы мой брат и любите меня; я пришла к вам, потому что вы король и все можете; я пришла к вам, потому что у меня разбито сердце и я должна признаться вам в совершенной ошибке!

Король собирался быть дипломатом и хотел позабавиться смущением и замешательством сестры. Но он увидал в ней такое искреннее горе, такое страдание, что забыл о своих намерениях и, ласково обняв Маргариту, произнес:

— Я догадываюсь о признании, которое ты хочешь сделать мне, дитя мое! Ты любишь, и твой возлюбленный в опасности…

— Да, это так! — с благородной простотой ответила Маргарита.

— И ты пришла просить меня отомстить за него?

— Сначала защитить его, ваше величество.

— Что такое? Но мне казалось, что сир де Коарасс…

Маргарита густо покраснела при этом имени и сказала:

— Да, ваше величество, это он. Сир де Коарасс ранен неопасно, но все же находится в смертельной опасности.

— Откуда же грозит ему эта опасность? Уж не со стороны ли…

— Нет, ваше величество, герцог уехал. Я вижу, что вы догадались обо всем!

— Так он уехал?

— Да, вчера утром. Он не вернется больше, и не с его стороны грозит опасность.

— Да кто же тогда может быть опасным для сира Коарасса?

— Прежде всего Рене, ваше величество.

— Рене? — с гневом крикнул король. — Но ведь это просто смешно, наконец! Решительно все, кто окружает меня, трясутся от страха перед этим негодяем!

— А потом, большая опасность грозит также и со стороны королевы-матери…

Карл IX нахмурился и воскликнул:

— О, вот это значительно усложняет дело. Но какие же счеты могут быть у сира де Коарасса с Рене и королевой?

— Я должна рассказать вам целую историю, ваше величество, и тогда вы все поймете!

— Говори, дитя мое, я слушаю!

Маргарита рассказала королю, как Генриху пришло в голову разыграть из себя колдуна, чтобы избежать таким образом мести со стороны Рене. Затем она рассказала ему всю гнусную комедию, проделанную королевой при помощи президента Ренодэна для спасения Рене. Рассказывая это, она била наверняка: король, рассерженный обманом, должен будет решительно взять сторону сира де Коарасса!

Она не ошиблась.

— Так вот как! — крикнул Карл IX. — Ну ладно же, я устрою всем им праздник!

— Нет, ваше величество, теперь уж это ни к чему не приведет. Да и не поможет все это ни вам, ни бедному сиру де Коарассу. Нет, ваше величество, возьмите только раненого под свою защиту! Пока что я поместила его в доме преданного мне горожанина, но его могут выследить и…

— А знаешь, Марго, мне пришла в голову гениальная мысль! Не перенести ли нам твоего Коарасса в Лувр? Мирон, мой лейб-медик, очень предан мне. К тому же он очень знающий врач и выходит тебе сира де Коарасса, словно короля Франции.

— Но… королева-мать, ваше величество?

— Мы сыграем с ней веселую шутку, милочка. Я собираюсь сегодня охотиться в Сен-Жермене, вот я и приглашу на охоту королеву. Я буду с ней крайне любезен… Ну, а тем временем ты перевезешь в носилках сира де Коарасса в Лувр, и если ты внесешь его через боковой вход, то ровно никто ничего не увидит.

— Это великолепно! Но куда же мне поместить моего Анри?

— В мою комнату! — ответил король.

Маргарита с изумлением посмотрела на брата.

— А вот, — продолжал король, — в этом кабинетике ему поставят кровать, и, если Рене или королева Екатерина придут искать его здесь, значит, я уже перестал быть королем Франции!

— Ах, ваше величество, — воскликнула принцесса, — вы так добры, так великодушны!

— Я люблю тебя, милая Марго, и люблю всех, кого ты любишь! — ответил король, целуя сестру.

Сир де Коарасс был спасен; по крайней мере, Маргарита надеялась на это!

XXX

Когда Маргарита с Нанси вбежали в кабачок Маликана, где лежал раненый Генрих, то после первых взрывов отчаяния они стали думать о том, где скрыть несчастного. Оставить его в кабачке было невозможно, так как Рене, бесспорно, воспользовался бы беспомощностью раненого и прирезал бы его без зазрения совести. С этой неизбежностью должен был согласиться и Ноэ, когда Нанси сообщила ему по секрету все, что ей удалось подсмотреть через потайное отверстие. Таким образом, Ноэ знал, что Рене стала известна вся махинация и что к прежним счетам примешивается еще жажда мести за обиду, нанесенную Паоле. Следовательно, медлить было нечего и нужно было как можно скорее припрятать раненого где-нибудь, где Рене хоть не сразу найдет его.

У принцессы был преданный ей горожанин Йодель. Когда-то он в припадке бешенства убил ненавистную сварливую жену, и его осудили на смертную казнь. Случайно вышло так, что Маргарита встретила его на пути к виселице. Тронутая его честным видом и отчаянием, она расспросила, в чем дело, и успела вымолить у короля помилование осужденному. За это-то Йодель и был бесконечно признателен ей.

Вот к Йоделю и решила принцесса Маргарита перенести своего друга сердца, раненного отверженным соперником. Через два дня после дуэли мы застаем Генриха на пути к выздоровлению в доме горожанина Йоделя.

В эти дни больного не раз навещала Нанси, а однажды приходила даже и сама принцесса. Она не могла бывать так часто у раненого, как бы ей этого хотелось, так как принцесса понимала, что, желая найти, где лежит Генрих, Рене и королева будут теперь следить именно за ней. Ей даже показалось, что в тот раз, когда она навещала раненого, какой-то замаскированный человек выслеживал ее. Она подумала, уж не Рене ли это, и вот эта-то мысль заставила ее на другое утро повиниться во всем королю.

В тот день, о котором мы говорим, принцу было уже совсем хорошо. Ноэ сидел у его изголовья, и они мирно разговаривали.

— Знаешь, Ноэ, — сказал Генрих, — я уверен, что кузен Гиз в страшном отчаянии, что не убил меня!

— Ну вот еще! — ответил Ноэ. — С того момента, когда он заметил, что принцесса больше не любит его, он должен был отказаться от мысли сделать ее герцогиней Лотарингской.

— У меня с герцогом Гизом, — сказал Генрих, таинственно улыбаясь, — много пунктов соперничества!

— Это каким же образом?

— А вот потом узнаешь. Сейчас еще не приспел час для объяснения. Но куда все-таки делась Сарра! — сказал он, резко меняя тему разговора.

— Просто не понимаю, — ответил Ноэ. — Когда герцог вернулся, чтобы объявить нам о своей победе, Сарра была с нами. Мы с Миеттой кинулись к вам на помощь и были уверены, что и она бежит с нами. Но когда мы вернулись, неся вас, Сарры уже не было!

— Да куда же она могла деваться?

Ноэ только пожал плечами. Воцарилось короткое молчание. Потом Генрих спросил:

— Ведь это Рене рассказал герцогу обо всем?

— Да. По крайней мере, Нанси уверяет, что это так.

— Паолы уже нет в Шайльо?

— Она уехала оттуда третьего дня с Годольфином, и Рене все знает.

— Так! Раз на наш след герцога натравил Рене, то весьма возможно, что, в то время как я бился с кузеном, этот добрый парфюмер бродил где-нибудь поблизости.

— Наверное, это так и было!

— Ну вот он и воспользовался моментом сумятицы, поднявшейся при известии о моем поражении, схватил Сарру в охапку да и убежал с нею!

— Но она стала бы кричать!

— Может быть, она и кричала, да ты не слыхал, а может быть, она была в обмороке.

— Проклятие! — буркнул Ноэ. — Если бы я знал это, я ткнул бы его кинжалом прямо в сердце! Ну да придет еще час, когда я спущу с него всю кожу!

— Все приходит в свое время для тех, кто умеет ждать! — сентенциозно заметил Генрих. — Но пока необходимо заняться розысками Сарры.

Принц не успел еще договорить последние слова, как дверь распахнулась и на пороге показалась взволнованная, но счастливо улыбавшаяся Сарра.

XXXI

Мы выпустили из виду Рене Флорентинца в тот момент, когда герцог Гиз, сообщив ему о поражении сира де Коарасса, кинулся во дворец. Так как герцог сам не знал, насколько серьезна рана, нанесенная им сопернику, Рене решил осторожно подобраться к месту происшествия. Он подошел, держась в тени, почти к самому кабачку, заметил, что Ноэ и Миетта хлопочут около раненого, а красотка-еврейка в полубесчувственном состоянии прислонилась к косяку дверей, и сейчас же принял решение.

«Ну, на этот раз ты не уйдешь от меня, хотя бы ты десять раз переодевалась!» — подумал он.

Когда перед Саррой вдруг предстала фигура ее врага, она пронзительно вскрикнула (этот крик и слышал Маликан) и окончательно потеряла сознание. Тогда Рене схватил ее в охапку, взвалил на плечо и бегом понес по молчаливым, пустынным улицам. У дверей старого одноэтажного дома он стукнул три раза. Очнувшаяся Сарра принялась кричать и отбиваться, но дверь дома вскоре открылась, и на пороге показался человек весьма подозрительного вида.

Это был Грибуйль, канатный плясун днем и грабитель ночью. За десять экю он готов был убить кого угодно, и Рене частенько пользовался его услугами.

— Грибуйль, — сказал ему Флорентинец, — я оставлю эту женщину у тебя. Смотри, ты отвечаешь мне за нее головой!

Грибуйль только улыбнулся в ответ и повел Рене с его жертвой в дом.

Рене, войдя вместе с Саррой в низкую комнату с закрытыми железными решетками окнами, сказал еврейке:

— Прошу вас простить меня, но вам придется провести ночь в этой убогой обстановке. Однако поверьте, уже завтра у вас будет более приличное помещение, во всех отношениях достойное возлюбленной такого человека, как я!

— Уйди прочь, негодяй! — презрительно ответила ему Сарра. — Я в твоих руках, и ты можешь меня убить, но в твоей власти только моя жизнь, и больше ты ничем не воспользуешься от меня!

Рене презрительно рассмеялся. Но тут Сарра заметила острый каталонский нож, лежавший на столике у кровати, не задумываясь, прыгнула, словно дикая кошка, и через секунду нож был уже в ее руках. Рене хотел броситься на нее и отнять опасное оружие, но Сарра приставила нож острием к своему сердцу и крикнула:

— Еще один шаг, и я убью себя!

Взор Сарры дышал такой решимостью, что Флорентинец сразу понял серьезность ее намерения.

— Ну хорошо, хорошо, красавица! — сказал он с наглой усмешкой. — Я уйду и дам вам отдохнуть и отоспаться! Покойной ночи! Желаю вам набраться разума для завтрашнего утра и понять свою собственную выгоду. Я так люблю вас, что готов даже жениться на вас! Покойной ночи!

Рене ушел. Сарра слышала, как загремели засовы и замки за дверью ее комнаты.

Не выпуская ножа из рук, она бросилась на кровать, чтобы хоть немного отдохнуть и собраться с мыслями. И вдруг она сразу успокоилась: ведь Рене ищет главным образом ее богатства. Ну, так… И красотка-еврейка стала с нетерпением дожидаться наступления следующего дня.

Но наступило утро, день, вечер, а Рене не было. Сарра чрезвычайно волновалась, так как в силу пришедшего ей на ум решения появление Рене должно было принести ей свободу, а последняя была особенно нужна ей теперь, когда она так волновалась за жизнь своего принца Генриха!

Наконец прошла вторая томительная ночь, наступило утро, и засовы заскрипели, отпирая дверь. Вошел Рене.

— Ну-с, красавица, — сказал он, — набрались ли вы благоразумия?

— Назад, негодяй, ни шагу дальше, или я проткну себе сердце ножом! — крикнула Сарра. — Мы еще можем столковаться, но вы не должны ни на шаг приближаться ко мне!

«Она потребует, чтобы я женился на ней»! — подумал Рене и, опустившись на стул у дверей, произнес:

— Ну-с, я слушаю вас!

— Мы здесь одни, — начала Сарра, — нас никто не подслушивает, поэтому мы можем говорить откровенно. Вы убили моего мужа Самуила Лорьо…

— Сударыня! — крикнул Рене бледнея.

— Да, это вы убили его! — спокойно продолжала Сарра. — Вы сделали это с двойной целью, а именно — чтобы похитить меня и забрать себе сокровища покойного.

— Берегитесь! — с бешенством крикнул Рене.

— Ну-с, а на самом деле вы не нашли ни женщины, ни сокровищ. Я только одна знаю тайну, где они помещаются. Ввиду того что я предпочитаю даже смерть бесславию вашей любви, я согласна купить свободу за эти сокровища!

— Полно! — с наглой усмешкой ответил Рене. — Я женюсь на вас и получу и женщину, и сокровища!

— Ошибаетесь! — ответила красотка-еврейка. — Достаточно вам тут же на месте не прийти к определенному решению или отказаться от предлагаемого мною торга, как я на ваших же глазах убью себя, и тогда у вас не будет ни того ни другого! Ну, я жду!

Рене видел, что Сарра способна сдержать свое слово и что ему предстоит выбор между тем, отказаться от всего или только от части, иначе говоря, отказаться ли и от женщины, и от сокровищ или только от женщины. Поэтому, окинув всю красивую фигуру Сарры взором сожаления, парфюмер королевы сказал:

— Ладно! Я принимаю ваше предложение!

— Мне этого мало! — сказала Сарра, когда услыхала согласие Рене на ее предложение. — Я честная женщина и никогда не лгала ни Богу, ни людям, и если я дала обещание, то слепо сдержу его. Но ты, Рене Флорентинец, Рене-отравитель, Рене-убийца, ты жонглируешь клятвами и обещаниями, и я не могу поверить лишь одному твоему слову. Поэтому я клянусь тебе, что передам тебе тайну своих сокровищ лишь в тот момент, когда ступлю в Наварру, где я буду в безопасности от твоих козней. Пусть в этом путешествии меня сопровождает избранный тобою человек. В тот момент, когда я переступлю французскую границу, я передам ему письмо для тебя, и в этом письме будет все сказано!

— Но вы можете и обмануть меня! — сказал Рене.

— Я еще никогда не изменяла данному слову.

Рене задумался.

— Да поймите, — продолжала Сарра, — что Самуил Лорьо скопил просто бесценные сокровища на сказочную сумму! Все это запрятано так хорошо, что ищите вы эти сокровища хоть сто лет, вы не найдете ничего! Но пустите меня на свободу, дайте мне добраться до Наварры — и богатство станет вашим!

В тоне Сарры было столько искренности, что Рене в конце концов поборол свою нерешительность.

— Пусть будет так! — сказал он. — Вы свободны!

Он открыл дверь и отступил на шаг.

— Дальше от дверей! — крикнула Сарра.

Рене отступил еще дальше. Тогда, не отнимая кинжала от груди, красавица-еврейка вышла из дверей на улицу.

Теперь она была свободна и стремглав кинулась бежать к кабачку Маликана.

Там ее встретила Миетта.

— Боже мой! — крикнула девушка. — Откуда вы? Что с вами случилось? Где вы были?

Сарра нашла в себе силы сказать лишь одно слово:

— Генрих?

— Спасен, спасен! — ответила Миетта. — Его рана оказалась неопасной, он останется жив!

— Я хочу видеть его! Где он?

— Он в безопасном месте, но сейчас идти туда рискованно: ведь вас может выследить Рене!

— О, теперь я не боюсь Рене, — ответила Сарра, — потом я объясню тебе все, а сейчас, бога ради, бежим туда!

Так и случилось, что Сарра появилась в комнате принца.

На вопросы Генриха и Ноэ, изумленных ее неожиданным появлением, она рассказала все, что с ней случилось.

— Черт возьми! — крикнул Ноэ. — Рене совершил небезвыгодное дельце!

— Да что же мне было делать с сокровищами Самуила Лорьо? — ответила Сарра.

— Ну, положим, — пробормотал Генрих, — для таких вещей всегда можно найти применение!

— Мой ребенок умер! — ответила Сарра, покачав головой.

— Все равно, чтобы меня черт побрал! — рявкнул Ноэ. — Все равно, я не допущу, чтобы Рене вступил во владение этими сокровищами!

— Я поклялась! — заметила Сарра.

— И мадам Лорьо совершенно права, — сказал Генрих, хитро подмигивая в то же время товарищу, как бы желая сказать: «Ты уж не беспокойся, мы все это устроим!».

Миетта скромно сидела в углу комнаты и потупилась, так как чувствовала на себе страстные взгляды Ноэ.

Амори уступил свое место у кровати Генриха Сарре, подошел к окну, выходившему на улицу, затем стал подзывать девушку знаками к себе и наконец тихо произнес:

— Миетта!

Девушка покраснела, но подошла и опустилась рядом с Ноэ на подоконник.

— Милая Миетточка, — сказал Ноэ, — я очень рад, что с Саррой не приключилось никакой беды…

— О, разумеется! — ответила Миетта.

— Но клянусь тебе, что вместе с тем я был бы очень доволен, если бы ее сейчас не было здесь!

— Но почему? — изумленно спросила Миетта.

— Неужели ты не понимаешь? А ведь это так просто!

— Ах, поняла! — сказала вдруг Миетта. — С минуты на минуту может приехать принцесса Маргарита. Или, по крайней мере, Нанси. И она увидит Сарру… А Сарра любит принца.

— Еще бы!

— Но и принцесса тоже любит его!

— А он любит их обеих!

— Ну вот! — сказала Миетта, скандализованная сказанным Ноэ. — Как же это возможно любить одновременно двух женщин?

— Я не говорил, что он любит их одновременно; он любит их по очереди. Но дело не в том, как это возможно, а в том, что сейчас нашей единственной покровительницей является принцесса Маргарита, и если она встретит здесь соперницу, то, будучи оскорблена в своей любви, может перейти на сторону наших врагов!

— Это совершенная правда! — в ужасе сказала Миетта. — Сарра непременно должна уйти отсюда! Пойду попробую как-нибудь удалить ее!

Ноэ и Миетта отошли от окна и подошли к принцу, который нежно держал в своих руках руку Сарры. Надо полагать, что Миетта придумала что-нибудь очень гениальное, но что именно — это так и осталось неизвестным, потому что не успела она открыть рта, как в дверь постучались и на пороге появилась камеристка принцессы Маргариты.

Увидев, что Генрих держит в своих руках руку Сарры, Нанси недовольно сморщила брови, хотя Сарра по-прежнему была одета в костюм беарнского мальчика.

Заметив недовольный взгляд Нанси, Миетта и Ноэ почувствовали, что их пробирает легкая дрожь.

XXXII

Мы оставили герцога Гиза в комнате принцессы Маргариты. Долго простоял герцог в состоянии полного отчаяния, пока наконец не понял, что ему окончательно нечего здесь делать. Он в последний раз оглядел комнату, в которой столько раз был счастлив прежде, а затем, подойдя к столу принцессы и отыскав там перо и кусок пергамента, набросал следующие строки:

«Прощайте, принцесса! Возвращаю Вам Ваши клятвы… Любите кого любится. Я прощаю Вас!

Генрих».

Положив записку на видное место, он вышел из комнаты, подавляя последний вздох.

Из Лувра он прямо отправился в лавочку Рене. Герцог был очень бледен той нервной бледностью, за которой скрывается сильное бешенство, но его взгляд был спокоен, и губы кривила грустная улыбка.

— Рене! — сказал он. — Я уезжаю из Парижа и хотел бы повидать тебя перед отъездом.

— Ваше высочество, поверьте…

— Я хотел видеть тебя, потому что скоро, как я и надеюсь, события объединят нас так же, как они объединили нас в этот вечер… Сир де Коарасс едва ли умрет; он молод…

— Черт! — с яростью крикнул Рене.

— Да, он не умрет, и потому должен настать день, когда мы с ним встретимся лицом к лицу…

— Господи! — с глубочайшим презрением сказал Рене. — Какой-то Коарасс, провинциальный дворянчик…

Герцог сморщил брови, а затем, желая как-нибудь объяснить, почему именно сир де Коарасс казался ему, герцогу, достойным противником, и при этом не выдать тайны действительного имени мнимого «мелкого дворянчика», сказал:

— Он беарнец и олицетворяет в моих глазах Наварру. Выслушай меня как следует, Рене! Наступит час, когда католики и гугеноты разделятся на две враждебные партии. Я не знаю, кто будет вождем последних, но клянусь тебе, что с сегодняшнего дня я проникаюсь непреклонной ненавистью к кальвинистам и стану их безжалостным истребителем!

Не желая вступать в дальнейшие объяснения, герцог пожал руку Рене, переступил порог лавочки и исчез в ночном мраке.

Через час после этого он скакал по направлению к городу Нанси, унося в глубине своего сердца смертельную ненависть к Генриху, будущему королю Наварры, добившемуся любви Маргариты, которую он, Генрих Гиз, так любил.

Примечания

1

Пьер де Бурдейль, аббат и синьор де Брантом, был известным французским писателем XVI века (1527–1614), прославившимся, кроме указанного произведения, еще «Жизнеописанием великих военачальников». В этих произведениях автор дает очень верную и точную картину нравов своего времени, но наивное бесстыдство выражений, щекотливость затрагиваемых тем и непристойная трактовка последних делает их абсолютно нецензурными и неудобочитаемыми для нашего времени.

2

Нам придется еще раз встретиться с этим противопоставлением мессы (т. е. католической обедни) и проповеди. Так, например, противники гугенотов будут кричать: «Да здравствует месса, долой проповедь!» Поэтому скажем теперь несколько слов о том, что означало это выражение. У католиков, равно как и у православных, богослужение совершается по заранее установленному чину и проповедь не является обязательной частью службы. Наоборот, у протестантов (гугенотов) проповедь является главной частью богослужения, для которого не существует никакого определенного чина. Таким образом и произошло, что под наименованиями «месса» и «проповедь» на самом деле понимались католическая и протестантская религии.

3

Одной из противопожарных мер доброго старого времени было ограничение часов, когда можно было зажигать огни. В определенный час ударяли в колокол, и после этого сигнала никто не имел права держать дома огонь. Нечего говорить, что это правило было действительно только для низших, а никак не для высших слоев населения.

4

Замок, принадлежавший семье Генриха, который провел там свое детство.

5

Карточная игра испанского происхождения. Ее название по-французски происходит от слова, означающего «тень». Ломбр был в большом распространении до XVIII века. От этой-то игры карточные столы до сих пор называются «ломберными».

6

Подземный выход из крепости.

7

Очевидно, автор имеет в виду так называемое «Малое Шатле». В старом Париже существовали две крепости, имевшие это имя: «Большое Шатле», расположенное на правом берегу Сены, было средоточием административно-юридических органов управления; «Малое», помещавшееся на левом берегу рядом с богадельней, служило тюрьмой.

8

Переводчик пользуется аналогичным французскому старинным русским термином. «Пристрастие» в данном случае надо понимать не в современном смысле, т е. не как «несправедливость», а как производное от глагола «стращать», «пристрастить», иначе говоря, корнем этого слова является не страсть — влечение, а страсть — страх. «Пристрастием» или острасткой называли пытку, внушавшую страх и понуждавшую к искренности признания.

9

Носилки, или портшез, — экипаж той эпохи. Иногда носилки устанавливались на лошадях, иногда их несли специальные носильщики.

10

Так назывался в старом Париже квартал возле Нотр-Дам-де-Виктуар, который служил верным убежищем нищим и бродягам. Двор Чудес отличался образцовой организацией, и полиция, например, не решалась забираться туда.

Content

Пьер Алексис Понсон дю Террайль
Маргарита Валуа
Сборник

Прелестная ювелирша

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Любовница короля Наваррского

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

Примечания