Евгения Георгиевна Перова

Ловушка для бабочек

© Перова Е., текст, 2019

© Курбатов С., фотография на обложке, 2019

© Redondo V. R., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Свет мой

Свет мой, смотри, у моей души

прямо по краю расходятся швы,

видишь, прорехи стынут.

Это так страшно – проснуться живым,

тело баюкать, склоняясь над ним,

мучиться, что отнимут…

Елена Касьян

В пять утра Наташа резко проснулась и села в постели, вцепившись руками в одеяло. Сердце колотилось где-то в горле: и приснится же такое! Она отдышалась, встала и босиком пошлепала на кухню. Выпила воды и подошла к окну – сначала рассеянно таращилась на привычный вид, а потом нахмурилась: еще вчера все было в снегу, а сегодня… Никакого снега – сухой асфальт! И светло не по времени. На ветках растущего под окном дерева набухли почки, а градусник и вовсе показывает что-то несусветное для начала марта: плюс семь градусов! Странно.

Она вернулась в комнату, оживила мобильник, на котором высветилось время и дата: «05:04» и… «8 апреля»!

Как – апреля? Не может быть!

Наташа включила ноутбук, который показывал то же самое. И некоторое время ошалело пялилась в экран, недоумевая: когда успело пройти столько времени? А главное – почему она этого не помнила? Куда подевался целый месяц ее жизни? Потом Наташа осознала, что «Рабочий стол» монитора тоже выглядит не как обычно: пустое голубое поле и всплывающая панель управления. А где все ее файлы и ярлыки? Где заставка с котиком? Посреди голубой пустыни монитора висит одинокий значок файла с названием «ПРОЧТИ!»

Наташа дрожащей рукой навела курсор и открыла файл: «Если ты читаешь эти строки…»

Она дочитала до конца (текст был довольно большой) и прикусила губу, глядя в пространство: значит, это был не сон… Так вот почему она не помнила прошедший месяц. Потом Наташа протянула руку, взяла мобильник, открыла фотоальбом и просмотрела несколько снимков одного и того же лица, казавшегося ей смутно знакомым. И снова принялась читать текст, теперь очень внимательно и сосредоточенно: «Если ты читаешь эти строки… Нет, не так. Если я читаю эти строки, значит – я вернулась…»

* * *

Субботним мартовским вечером в одном из баров небольшого провинциального городка сидел молодой человек – высокий, русоволосый, весьма симпатичный. Зашел он туда случайно – переждать внезапный дождь, хотя раньше мог считаться завсегдатаем: бар славился дешевой выпивкой и доступными девушками.

Как раз сейчас Егор – так звали молодого человека – с интересом рассматривал одну из девушек, что сидела у стойки бара. Одета она была скромно: тонкий серый свитерок, простые джинсы, кроссовки. Первым делом Егор оценил ноги: в отличие от приятелей, которые обращали внимание на женский зад или грудь, он считал, что порода определяется именно по ногам – икрам, щиколоткам, ступням. И по рукам – локтям, запястьям и пальцам. К тому же руки – особенно пальцы! – сразу выдают стерву. У этой и с ногами, и с руками все было в полном порядке, так что Егор мысленно поставил ей парочку плюсов. Она очень изящно сидела на неудобном круглом табурете, прямо держа спину. Ну да, осанка тоже важна. Еще плюсик. Линия бедра красивая, и грудь нормальная, небольшая – Егор терпеть не мог модные нынче силиконовые «дыни». Шея длинная, нежная, высокие скулы… Девушка сидела вполоборота, о чем-то разговаривая с барменом, и Егор все ждал, чтобы она повернула голову – надо же и лицо увидеть. Единственным минусом пока что были волосы – Егор любил длинные, а эта так коротко подстрижена! Просто перышки какие-то на голове, и цвет невразумительный.

Тут девушка наконец обернулась и посмотрела прямо на Егора, почувствовав, очевидно, его взгляд. Некоторое время она задумчиво его рассматривала, потом плавно соскользнула с высокого табурета и направилась прямо к его столику. Невысокая! Метр шестьдесят, не больше. Еще один плюс – он не любил дылд. Егора поразила замедленная грация ее движений: неспешно подплыла, кивнула: «Можно?» Егор вскочил, отодвинул ей стул и жадно вгляделся в лицо: почти без косметики, изящные брови, прямой нос, красивый рот.

– Меня зовут Наташа. А вас? – тихо произнесла девушка и улыбнулась.

Это было как удар под дых: улыбка вспыхнула маленьким солнцем, и Егор обомлел, не сразу поняв, о чем она спрашивает, а в его сознании тут же с легким шелестом осыпались все заботливо выставленные плюсы-минусы, которые на самом деле не имели никакого значения – это лишь самообман. Дело было вовсе не в ногах или длине волос – и даже не в глазах или улыбке. Но надо же как-то объяснять друзьям – да и себе самому! – почему ни одна из прежних девушек его не зацепила: подсознательно Егор мечтал о такой же силе взаимного притяжения, которая до сих пор существовала между его родителями.

Наташа ничем не напоминала Егору мать – совершенно другой тип. Другой – но какой? Что-то было в ней… загадочное. Наташа казалась то совсем девочкой, то опытной женщиной. Особенно поражали глаза: огромные, зеленовато-серые, с длинными ресницами – очень печальные, слегка растерянные. И такая ослепляющая улыбка! Егору вдруг во всех красках представилась картинка из глубоководной жизни: рыба-удильщик со светящейся приманкой на конце длинного усика и доверчивая рыбешка, послушно заглотившая приманку и плывущая прямиком в разверстую пасть. Он помотал головой, прогоняя непрошеное видение.

– Вы забыли, как вас зовут? – спросила Наташа.

– Да нет, конечно! Я Егор.

Он смотрел на нее, надеясь на новую улыбку, – Наташа действительно улыбнулась, но никакого солнца не вспыхнуло, просто чуть дернулся уголок рта. Кашлянув – что-то голос сел, – Егор спросил:

– Заказать вам что-нибудь?

– Я бы выпила кофе.

– Капучино, американо?

– Черный, пожалуйста.

– Может быть, пирожное?

– Не хочется, спасибо.

– Вы часто здесь бываете? – спросил Егор, глядя на то, как она рассеянно отпивает глоток кофе и ставит чашечку на блюдце.

– Случайно зашла. Дождь переждать. А вы?

– Бываю иногда. А чем вы занимаетесь, Наташа?

– Я занимаюсь тем, что живу. Это требует приложения массы усилий.

– Но вы работаете?

– Да. Но это скучно. Контракты, счета, договоры. Бумажки, одним словом. А вы?

– Примерно тем же самым.

– Понятно.

Егор торопливо добавил:

– Но у меня есть хобби. Я увлекаюсь скалолазанием.

– Значит, вы альпинист?

– Скалолаз. Это разные вещи. Похожие, конечно. Но у нас снаряжение проще и легче, что немаловажно.

– И где же вы… лазаете?

– Ну, я пока по подготовленным трассам. Но на естественном рельефе! В смысле, на природном. Мечтаю освоить on-sight. Это значит, что я должен пройти трассу с первой попытки, сразу, почти ничего о ней не зная: посмотрел снизу, и все.

– И вам не страшно? Это же опасно.

– Страшно, – честно признался Егор, удивившись сам себе: перед девушками он обычно изображал эдакого супермена, которому сам черт не брат. – Не все время, конечно, но иногда бывает. Поэтому пока и не могу работать solo, а уж free solo и подавно…

– Solo – значит в одиночку?

– Ну да, а free solo – без страховки.

– Нет, я бы не смогла, – подумав, сказала Наташа.

– А вы попробуйте. Недавно в городе открылся скалодром. Такая стена с выступами, можно полазить со страховкой. На Завьялова, за водокачкой – знаете?

– Примерно. Но я высоты боюсь.

Они помолчали, глядя друг на друга, потом Наташа неожиданно спросила:

– А мы с вами раньше не встречались?

– Нет, я вижу вас впервые. А что?

– Ваш голос кажется мне удивительно знакомым. Тембр, интонации…

– Даже не знаю… Может, пересекались где-нибудь – город-то маленький. Но я бы вас запомнил. Такие глаза забыть невозможно. А ваша улыбка… Она потрясающая! Волшебная. Просто сбивает с ног.

– Вы первый, кто мне это говорит.

– Не может быть. Вы знаете, у нас есть один родственник – папин двоюродный брат, очень хороший дядька. А у него жена… Такая неприятная дама. И некрасивая. Я все не понимал, почему он ее выбрал. Спросил у отца, тот ответил: «Она улыбнулась, и он пропал. А потом ему уже некуда было деваться». И я стал ждать, чтобы она улыбнулась – все понять хотел. Но так и не дождался. А теперь вот понял!

Наташа чуть усмехнулась, и Егор, продолжая удивляться собственной неожиданной откровенности, покраснел и торопливо добавил:

– Но я совсем не хотел сказать, что вы неприятная. Наоборот! Вы очень милая и красивая. Просто улыбка затмевает все.

– Я же не нарочно. Я вообще редко улыбаюсь.

Уголок ее рта снова дернулся, и Егор вдруг понял, что это вовсе не усмешка, а что-то вроде легкого тика – непроизвольная гримаска, возникающая от неловкости или смущения. Он приободрился: «О, да она тоже нервничает». Наташа взглянула в окно и сказала:

– Дождь перестал. Может, пойдем? А то здесь так шумно.

– Куда… пойдем?

– К тебе, например. Если хочешь.

– Хочу, конечно. Я поймаю такси.

За всю дорогу Егор даже пальцем к ней не притронулся, хотя обычно… Но сегодня все было не как обычно, – он робел, словно на первом свидании. Когда поднялись в квартиру, Егор вдруг вспомнил, что не обговорил условия: как правило, он делал это еще до такси. Он забормотал, краснея:

– Ты ведь понимаешь, что мы… Ну… В общем, я не поддерживаю длительных отношений, так что… Это все разовое. Пара ночей, максимум неделя…

– Я знаю. Все было понятно с самого начала: «Этот ливень переждать с тобой, гетера, я согласен, но давай-ка без торговли…»

– А?

– Это стихи Бродского.

– Бродского?

– Иосиф Бродский, «Письма римскому другу»:

Нынче ветрено и волны с перехлестом.

Скоро осень, все изменится в округе.

Смена красок этих трогательней, Постум,

чем наряда перемена у подруги.

Дева тешит до известного предела —

дальше локтя не пойдешь или колена.

Сколь же радостней прекрасное вне тела:

ни объятья невозможны, ни измена…

Егор оторопело моргал. Он никак не ожидал. Впрочем, он и сам не знал, чего ожидал. Поломался весь привычный алгоритм, и он занервничал: может, зря пригласил ее домой? Впрочем, это ведь она его пригласила.

– Ты не знаток поэзии. Ясно, – чуть улыбнувшись, сказала Наташа. – Я могу остаться до утра?

– Да, да, конечно.

– Но ты не думай, я действительно случайно зашла в тот бар. Потом только бармен меня просветил. А ты часто снимаешь там девушек?

– Ну-у… Не так чтобы часто… Бывало пару раз.

– Ты не переживай, я все понимаю. Я то-же… один раз… так поступила.

– Сняла девушку?

– Конечно, парня. Ну что, кто первый пойдет в душ?

– Иди ты. Там есть полотенца, можешь взять мой халат.

– Спасибо.

Наташа удалилась, и Егор выдохнул: все-таки она ужасно его напрягала. Как у них вообще все получится, он не представлял. Главное, уже не пойдешь на попятный. Но тут вернулась Наташа – совершенно обнаженная, она прошествовала мимо потрясенного Егора и забралась в постель. Он закрыл рот и отправился в ванную. Увидев себя в зеркале, он поморщился: да что же это такое – щеки и даже уши горят, в глазах растерянность! Явиться нагишом Егор не посмел и стыдливо набросил халат, но, войдя в спальню, засуетился, не зная, как теперь избавиться от этого халата. Свет, что ли погасить? Но Егору хотелось как следует рассмотреть Наташу. Правда, при этом совсем не было желания, чтобы она рассматривала его самого, хотя чего стыдиться? У него сложение нормальное, хорошая мускулатура.

– Погасить свет? – спросил он.

– Если хочешь, оставь. Лишь бы в глаза не бил.

Егор погасил верхний свет, оставив ночник и, покосившись на Наташу, которая старательно смотрела в потолок, решительно скинул халат и юркнул под одеяло. Никогда в жизни он так не трусил. Некоторое время они просто лежали рядышком, словно паиньки, не прикасаясь друг к другу. Потом Наташа взяла Егора за руку, и он растаял от нежности: такие хрупкие, тонкие пальчики! И вдруг Егору представилось, что они с Наташей давно женаты – лет десять, а то и пятнадцать, и где-то в соседней комнате спит их сын, а они, устав за день, прилегли рядышком, держась за руки… И понимают друг друга без слов, и видят одинаковые сны. И вспоминают ту ночь, когда они впервые переплели пальцы своих рук. Егор даже встряхнул головой, чтобы избавиться от этого наваждения. Тут Наташа вдруг тихо спросила:

– А ты знаешь, как спят каланы? Морские выдры?

– Нет! И как?

– Прямо в море. Они лежат на воде и держатся друг за друга передними лапками. Чтобы их не унесло в разные стороны.

– Правда? – удивился Егор. – Забавно.

Он повернулся к Наташе и обнял – вид у нее был взволнованный, а глаза вопросительно смотрели на Егора.

– Знаешь, ты ужасно милая, – сказал Егор и поцеловал ее, очень нежно, а потом спросил: – Почему ты подошла ко мне? Там, в баре?

– Ты так на меня смотрел! И показался знакомым, особенно, когда заговорил.

И тут Наташа опять ослепила его своей необыкновенной улыбкой – у Егора мурашки побежали по коже. Как она это делает? Колдовство какое-то. Волшебная улыбка Наташи мгновенно развеяла все его страхи и сомнения, так что в результате все у них получилось так, как и воображал Егор.

Утром он проснулся первым и долго смотрел на спящую девушку – лицо ее было очень юным и нежным, потом Наташа внезапно открыла глаза, посмотрела прямо на Егора, улыбнулась своей солнечной улыбкой и положила голову ему на плечо, пробормотав полусонно:

– Ты такой хороший…

Егор обнял ее, стараясь не слишком сжимать хрупкое тело – его самого так скрутило от нестерпимой любви и нежности, что он почти не мог дышать. Даже слезы выступили на глазах. Да что ж с ним такое?

– Ты не уйдешь? Останься, – попросил он шепотом, и Наташа ответила:

– Хорошо, я побуду еще немного. Но второй ночи не будет.

«Это мы еще посмотрим!» – подумал Егор и отправился готовить завтрак. Наташа все не шла, и когда Егор заглянул в спальню, она стояла посреди комнаты – взъерошенная и невозможно трогательная в слишком длинном халате, полы которого шлейфом улеглись на полу вокруг ее ног. Наташа обернулась к Егору, и у него болезненно сжалось сердце: столько горького отчаяния было в ее серых глазах! Но она тут же улыбнулась – скупо, уголком рта – и, подобрав полы халата, прошествовала в ванную, а потом на кухню, где отвергла так старательно приготовленную Егором яичницу, которую он, впрочем, с большим аппетитом съел сам. Наташа выпила кофе и рассеянно сжевала парочку печений.

– Ты совсем ничего не ешь, – огорчился Егор.

– Не хочется, – рассеянно ответила Наташа.

Они провели вместе полдня. Общаясь с девушками, коих было немало, Егор никогда раньше не испытывал ничего подобного: он полностью растворился в Наташе, совершенно забыв себя. Словно она была горячим чаем, а он куском сахара. И когда «чай» вдруг весьма решительно собрался и стал прощаться, «сахар» растерялся: они мирно лежали рядышком, Егор рассказывал что-то из своих летних приключений, потихоньку настраиваясь на секс, как вдруг Наташа быстро встала и вышла – он решил, что в туалет. Но через пару минут она позвала его из коридора, и Егор изумился: Наташа была полностью одета и держала в руках сумочку. Привстав на цыпочки, она чмокнула Егора в щеку, улыбнулась и упорхнула.

Егор постоял, нахмурившись: в голове у него не было ни единой связной мысли. Потом неоновым светом засияло слово «телефон» – он же не узнал ее номер! Да и вообще ничего не узнал! Только имя… Вот идиот. Егор заметался по квартире: а вдруг она где-нибудь оставила записку с номером? Одна из его бывших однажды написала номер телефона красной губной помадой прямо на простыне, которую потом пришлось выбросить, потому что помада не отстирывалась. Но в этот раз ни на простыне, ни на зеркале – нигде! – никакого телефона не было.

Как же он теперь найдет Наташу? Почему он не договорился о новом свидании? Егор выскочил из квартиры и помчался вниз по лестнице – она не могла далеко уйти! Он обегал все окрестности, но напрасно – девушка как сквозь землю провалилась. Вечером Егор оправился в тот бар, где они встретились: Наташи там не было, да и бармен работал уже совсем другой. Всю неделю Егор ходил туда, как на работу – поговорил с субботним барменом, но тот сказал, что тогда видел Наташу впервые и ничего про нее не знает: она явно не из тех девушек, что толкутся здесь в поисках партнеров.

– Упустил, что ли? – спросил бармен, наливая Егору водку. – Вы же вроде вместе ушли?

– Да, – ответил Егор, залпом опрокинув стопку.

– Это ты зря. Хорошая девушка. Не то что здешние прошмандовки.

– Хорошая. А какая у нее потрясающая улыбка!

– Разве? Не заметил. Глаза выразительные, это да. Но грустные.

И только к следующей субботе Егора осенило, и он помчался на улицу Завьялова, ни на что особенно не надеясь. Сердце его так и оборвалось, когда он увидел в тренажерном зале знакомую хрупкую фигурку и взъерошенную голову – она здесь! Наташа снимала с себя страховку, а стоящий рядом верзила-инструктор что-то ей говорил, наклонившись.

– Привет, – сказал Егор.

Наташа оглянулась:

– Здравствуй.

Некоторое время они смотрели друг на друга, потом Наташа улыбнулась, и все вокруг словно осветилось. Егор невольно улыбнулся в ответ с волнением произнес:

– Всю неделю тебя искал. Только сегодня догадался сюда прийти.

– А я всю неделю здесь. Каждый вечер. Знаешь, а мне понравилось. Совсем не так страшно, как я думала.

– В зале проще.

– Я понимаю.

Инструктор постоял, глядя на них, потом вздохнул и отошел – ни Наташа, ни Егор не обратили на это внимания.

– Почему ты так стремительно сбежала тогда? – спросил Егор.

– Были причины.

– Я много думал все это время. О тебе. О нас. Понимаешь, оказалось, что ты мне нужна. Очень. Может, попробуем? Встречаться.

– Зачем я тебе нужна? Для секса?

– Нет! То есть – конечно! Но не только. Я имею в виду долгие отношения.

– Насколько долгие?

У Егора все внутри дрожало – он только надеялся, что это незаметно. Он сжал кулаки и глухо произнес:

– На всю жизнь.

– Почему именно я?

– Потому что… – Егор задумался, не зная, как объяснить.

– Ты что, жить без меня не можешь?

В интонации Наташи был какой-то горький вызов, и Егор нахмурился:

– Смогу, наверное… Но… Это будет совсем не та жизнь, что с тобой. Потому что ты – это ты. Потому что мне без тебя не интересно. Я понял, что вовсе не хочу быть по жизни free solo! Это неправильно. Нужно быть в связке. И со страховкой.

– А какая страховка?

– Любовь, – сказал Егор твердо.

– Ты уверен, что любишь меня? После одного раза?

– Уверен. И потом, у нас было больше, чем один раз!

Егор невольно ухмыльнулся. Он уже не так волновался, как в начале разговора, осознав: раз Наташа всю неделю ходила в тренажерный зал, значит, он ей тоже небезразличен. Наташа покачала головой:

– Но ты же меня совсем не знаешь. И я тебя.

– Вот и узнаем. Мои родители поженились, когда им было девятнадцать. И до сих пор любят друг друга – после тридцати лет брака. Я всегда хотел для себя таких же отношений. А эти девушки, с которыми я встречался… Наверное, я просто не там искал. Хотя… Нашел именно там, где уже и не рассчитывал. Я ведь тоже случайно заглянул в тот бар. Давно там не был. Наверно, это судьба.

– Судьба…

Наташа серьезно смотрела на Егора. Они так и стояли посреди тренажерного зала, не замечая, что окружающие прислушиваются к их разговору, а кое-кто даже подошел поближе. Наташа вздохнула:

– Я должна тебе кое-что рассказать. Но сейчас не готова.

– Ты что, замужем?

– Нет!

– Не замужем, но у тебя ребенок?

– Нет…

– Надеюсь, у тебя нет никакой смертельной болезни?

– Нет, насколько мне известно.

– Ну, тогда остается только одно: ты инопланетянка?

Наташа невольно рассмеялась:

– Нет, что ты! Ладно, давай поговорим. Но не здесь.

И они оправились к Наташе домой. Оказалось, она живет совсем недалеко – в пятиэтажках, так что добрались минут за десять, но Егору казалось, что более долгого пути ему преодолевать еще не приходилось. Наташа шла, опустив голову и время от времени вздыхала, а Егор чувствовал все нарастающие тревогу и беспокойство. Наконец они поднялись на второй этаж, вошли в квартиру и присели за маленький кухонный столик напротив друг друга: Егор выжидательно смотрел на Наташу, а она, бросив на него короткий взгляд, потупилась.

– Я не знаю, как об этом рассказывать… – пробормотала она. – Ладно, сначала спрошу: ты веришь в чудеса? Путешествия во времени, параллельные вселенные, всякое такое?

– Все-таки ты инопланетянка, признайся! – воскликнул Егор, но Наташа даже не улыбнулась.

– Ответь, пожалуйста.

– Ну-у… Скорее верю, чем нет. Я вообще люблю всякое фэнтези.

– Фэнтези… – Наташа усмехнулась. – Тогда слушай. Двадцать три дня назад я попала под машину. Отделалась легким испугом, но минут пятнадцать была без сознания. А когда очнулась… Когда очнулась, то не узнала ни подругу, ни улицу, по которой мы с ней шли. И оказалось, что я ничего не помню. Совсем! Даже того, как на меня машина наехала. Город казался мне совсем незнакомым, и я не понимала, как могла сюда попасть. Я ужасно испугалась этого состояния, и подруга поехала со мной в травмопункт. Там меня осмотрели, сделали рентген – никаких переломов, вывихов, следов сотрясения мозга, лишь ушибы, царапины и шишка на голове. Все реакции адекватные, только не помню ничего. Травмопункт был при больнице, и они направили меня на томографию и УЗИ сосудов, а потом вызвали психиатра. В общем, имя свое я знала, какой день недели, месяц и год помнила, но вместо домашнего адреса назвала Кленовый бульвар…

– Кленовый бульвар? Но у нас такого нет!

– Конечно, нет! Это в Москве. Понимаешь, на самом деле я все прекрасно помнила с самого раннего детства, но это оказались какие-то не те воспоминания – не соответствующие окружающей действительности. Психиатру я о своих неправильных воспоминаниях говорить не стала, а сделала вид, что память уже возвращается: не хватало еще, чтобы меня поместили в психушку. Психиатр решил, что моя кратковременная амнезия вызвана стрессом, выписал какие-то лекарства и отпустил. Подруга проводила меня домой. Оставшись одна, я первым делом стала искать документы, потом влезла в компьютер, открыла свои… или не свои… аккаунты. Там оказалось все другое – не то, что у меня. Но фотографии были мои, и вся одежда, которую я обнаружила в гардеробе, пришлась впору, хотя я никогда таких вещей не покупала. И чем больше я пыталась разобраться, тем больше все запутывалось!

Я прекрасно помнила, что я, Наташа Вéлежева, живу в Москве, на Кленовом бульваре вместе с мамой Ольгой Георгиевной – отец от нас ушел три года назад. Мама – экономист, отец – юрист, я тоже окончила юридический и работаю в нотариальной конторе. А получалось, что я, Наташа Вележева, живу в этом городе на Строительной улице! Моя здешняя мама – Ольга Георгиевна Иванова, которая никогда не была замужем за моим отцом – Вележевым Андреем Геннадиевичем! Замуж она вышла два года назад и переехала в райцентр, где открыла собственное ателье – она прекрасная портниха. А я окончила местный пед и работаю в лесной школе, а еще увлекаюсь самодеятельным театром и живописью. Фотографии родителей я тоже нашла – да, это моя мама и мой отец. Отцовская карточка здесь только одна – у нас такая тоже есть: ему там лет тридцать…

В той жизни отец женился на маме, когда узнал, что она беременна. Мама действительно родом из этого города. Отец ее никогда не любил, сейчас я это ясно понимаю. Жили они плохо, все время ругались. Я очень боялась их ссор и всегда была на папиной стороне. Мама очень любила шить, а отец заставил ее учиться, и она всю жизнь работала в каком-то скучном месте, которое ненавидела. Она все время стремилась соответствовать отцу – он известный адвокат. У нее плохо получалось, отец вечно был недоволен, а потом и вовсе ушел. И я выросла такой закомплексованной – послушная девочка, которая боится собственных желаний! А тут все по-другому.

– Так ты не инопланетянка… Ты из параллельного мира… – прошептал потрясенный Егор.

– А какой еще вывод можно сделать? Но была все-таки возможность, что я сошла с ума. Есть такое заболевание – я нашла в Интернете, называется «диссоциативная фуга»: человек внезапно забывает всю информацию о себе, вплоть до имени. Он может переехать в другой город, сочинить себе другое имя, биографию. И даже не будет знать, что болен. Причина – психическая травма. Человек уходит в фугу, чтобы сбежать от своих проблем. Я прочла и задумалась: имя-то я помнила! И вряд ли я выдумала ту мою московскую жизнь, потому что… В общем, я решила проверить и поехала в Москву. Пришла на Кленовый бульвар, поднялась к своей квартире, позвонила… И дверь открыл мой отец. Он… Он так испугался, увидев меня! Выскочил за дверь, схватил меня за руку, потащил на площадку этажом ниже: «Зачем ты приехала? Я же просил! Жена ничего не знает! Что тебе нужно? Денег?» Я посмотрела на него, развернулась и ушла. А потом поехала еще в одно место. Был человек… Он умер. Там, в другой жизни. А здесь он жив. Я увидела его во дворе, на детской площадке. Он гулял с детьми. Мальчик и девочка, совсем еще крохотные. Наверное, погодки. Я подошла – так хотелось на него посмотреть, на живого и здорового! Он мне улыбнулся, а я сказала: «Какие милые малыши. Ваши?» – «Нет, я взял их напрокат, – рассмеялся он. – Конечно, мои». Он меня не узнал. Нет, не так. Он меня не знал. Вообще. Я вернулась обратно в этот город. А куда мне было еще деваться?..

Наташа замолчала, отрешенно глядя в окно.

– Как же это могло случиться? – воскликнул Егор. Он смотрел на Наташу со смешанным чувством восторга и сострадания: девушка из параллельного мира, с ума сойти!

– Не знаю, – вздохнула Наташа. – Наверное, когда я… когда она потеряла сознание, мы каким-то образом поменялись местами. В общем, съездила в Москву, убедилась, что не сумасшедшая. И что мне делать? Одна, в чужом мире, которого не знаю! Еще хорошо, что мамы в этот момент рядом не было. Здешней мамы. Она звонила пару раз, но ничего не заподозрила, к счастью. Я была в таком ужасном состоянии. Бродила по городу, как во сне. Пошел дождь, и я спряталась в том баре, где мы встретились. А когда я увидела тебя… Ты вдруг показался мне таким знакомым, почти родным. Но я не должна была! Не должна была подходить к тебе, разговаривать, ехать к тебе домой. Спать с тобой! Но… мне так хотелось хоть немного тепла. Немного любви. Прости, прости меня. Ты можешь ничего не говорить, можешь сразу уйти – я все пойму… Я не должна была…

И Наташа заплакала, закрыв лицо руками. Егор встал, обошел стол, поднял Наташу за плечи, обнял и повел прочь из кухни.

– Куда ты меня тащишь?

– Найдем местечко поуютнее. Так… Ага, вот сюда. Давай-ка.

Он ловко уложил Наташу на кровать и сам улегся рядом.

– Что ты делаешь?

– А на что это похоже? Пытаюсь тебя утешить…

– Так ты мне веришь?

– Почему-то верю.

– Ты же не думаешь, что я сумасшедшая?

– Не похожа ты на сумасшедшую…

Егор поцеловал ее в губы – короткими нежными поцелуями, потом еще и еще. Наташа ответила, и он почувствовал, что она расслабилась: глубоко вздохнула и крепко обняла его за шею.

– Я так скучал по тебе! – прошептал он, гладя ее спину под футболкой.

– Я тоже, – ответила Наташа и решительно стянула футболку.

Они любили друг друга жадно и нетерпеливо – так изнемогающий от жажды путник припадает к роднику и пьет, не в силах оторваться. Потом долго лежали в молчании, переплетя пальцы рук.

– И что нам теперь делать? – тихо спросила Наташа – она приподнялась и заглянула Егору в лицо.

– Держаться лапками, чтобы волна не растащила, – ответил он, улыбнувшись. – Как каланы.

– Нас все равно растащит, – печально произнесла Наташа и положила голову Егору на грудь.

– Почему ты так думаешь?

– Я чувствую, что должна вернуться. Когда оказалась здесь, я сначала сильно испугалась. Потом… обрадовалась. Потому что там у меня все очень сложно. А здесь… Тихо, спокойно. Я изучила ее – мою – здешнюю жизнь… Интересно! Я всегда мечтала рисовать, а она рисует. Она свободная, сильная. Самодостаточная. Мне не хотелось возвращаться к своим проблемам, понимаешь? Но потом, после Москвы… Я металась по городу и думала, что она не заслуживает того, что сейчас там с ней происходит. Я сама во всем виновата и сама должна разобраться, раз судьба дала мне такой шанс.

– А что там сейчас с ней происходит?

– Не надо тебе этого знать.

– Но… Если ты вернешься в свою прежнюю жизнь, она ведь тоже сюда вернется, правда?

– Думаю, да… – ответила Наташа, но это прозвучало не очень уверенно.

– Ты не хочешь рассказать, что с тобой случилось в прежней жизни?

– Много разного.

– А тот человек, что здесь оказался живым? Что тебя с ним связывало?

– Мы работали вместе. И у нас был роман. Я знала, что Слава женат, но… Он так влюбился, так страдал. Говорил, жить без меня не может. Он мне нравился, но я совсем не собиралась разрушать семью. В общем, это длилось долго, несколько месяцев: я не сдавалась, он настаивал. А потом… Его жена каким-то образом узнала и пришла к нам домой, устроила скандал. Мама стала на ее сторону. Не поверила, что ничего между нами нет. После скандала Слава ушел из дому, снял квартиру. Хотел разводиться. Ну, и я сдалась. Все равно нам никто не верил, так что ж зазря страдать! Мы прожили полгода, а потом его жена попала в больницу. Операция на сердце, инвалидность. А у них сын маленький. И мы решили, что Слава должен вернуться в семью. Расстались. Это было… больно. Очень. И я представила, что он умер. Умер для меня. Решила начать новую жизнь. Пошла с подружками в кафе – день рождения у кого-то был. Выпила там лишнего, подцепила какого-то парня, поехала к нему домой. Ничего не произошло – оба были слишком пьяны. Но мне так стыдно стало! И этот стыд словно приглушил мою боль от разлуки со Славой. А спустя полгода я случайно узнала, что он действительно умер. Сгорел за три месяца от рака. А его жена жива и здорова. Относительно, конечно.

Они долго молчали, потом Егор осторожно спросил:

– И что ты сделала?

– Я не хочу об этом говорить. Но мне надо вернуться и действительно начать новую жизнь. Теперь я знаю, какой могу быть. И чувствую: что-то меня тянет, словно сильное течение! Оно поворачивает, понимаешь? Оно готово меня подхватить и вернуть обратно. Наверное, это произойдет во сне, когда сознание отключено. И еще! У меня теперь есть цель. Я хочу найти там тебя.

– Меня? Ты думаешь, я тоже там есть?

– Конечно. Подумай: персонажи обеих реальностей одни и те же, только биографии разные. И поворотный момент – мое рождение. Дальше – развилка судеб. Возможно, в моей реальности ты так тут и живешь.

Егор задумался:

– А может, и нет! Это двадцать пять лет назад было, да? Развилка судьбы? Мне тогда уже три года исполнилось. И отца позвали на работу в Москву – мама-то москвичка, ее родители там живут. Я всегда зимние каникулы проводил в Москве. Помню, как играл с фонендоскопом – дед с бабкой врачи, и мама тоже. Они, конечно, хотели, чтобы мама осталась с ними и после замужества – квартира большая, все бы уместились. Но отец уперся. И второй раз отказался. Но в той реальности – вдруг он согласился? Тогда я живу в Москве!

– Ты мне расскажешь разные подробности, чтобы я могла тебя найти?

– Ладно. Но я не хочу с тобой расставаться! Еще неизвестно, как у нас с ней сложится…

– Егор, она – это я. Ты даже не почувствуешь разницы.

– Но она же меня не знает.

– Я напишу ей письмо, все расскажу!

– А вдруг я ей вообще не понравлюсь?..

– Я влюбилась в тебя с первого взгляда. Так что – понравишься.

– Правда? С первого взгляда?

– Знаешь, давай мы просто будем жить и радоваться, любить друг друга. Держаться за лапки. А там – как получится.

– Я согласен.

* * *

По длинному коридору одной из московских клиник шел молодой мужчина в белом халате – высокий, русоволосый, симпатичный. Только что часы в ординаторской пробили пять утра – до конца дежурства оставалось еще целых три часа.

Он вполне мог немного подремать – тяжелых больных не было. Но он решил заглянуть в одну палату, где уже четвертую неделю лежала девушка в коме. На самом деле он заглядывал в эту палату так часто, как только мог, и коллеги уже посмеивались, что он влюбился в «спящую принцессу».

«Принцессу» звали Наташа Вележева – девушку перевели в их отделение, когда она стабилизировалась после тяжелейшего отравления: пыталась покончить с собой. Все показатели были в норме, она самостоятельно дышала, но просыпаться не хотела. Тоненькая, хрупкая, коротко стриженная, с огромными серыми глазами, в которых застыло страдание – так вышло, что Наташа открыла глаза как раз в тот момент, когда он был рядом. Открыла, сфокусировала взгляд, увидела стоящего рядом человека в белом халате, потом снова отключилась, а у молодого врача на пару секунд остановилось сердце. С тех пор он все время думал о Наташе, беспокоился – этот случай перестал быть просто работой, а стал… стал главным делом его жизни. Доктор приходил, садился рядом, брал Наташу за руку и рассказывал ей обо всем: о своих больных и своих увлечениях, на которые почти не оставалось времени; о Наташиной маме, которая лежала в той же клинике, только в кардиологическом отделении – она шла на поправку; об отце Наташи – он приходил почти каждый день. И о погоде – весна стремительно набирала силу: на деревьях уже набухли почки.

Он вошел в палату, привычно взглянул на показания приборов, присел рядом с Наташей, поправил простыню, подвинул стоящую на столике склянку с цветами, которые сам вчера и принес, потом перевел взгляд на свою «спящую принцессу» и чуть не подскочил: девушка смотрела на него широко открытыми глазами.

– Господи, ты очнулась! Ты так долго была без сознания.

– Я знаю.

Она вдруг улыбнулась – словно маленькое солнце вспыхнуло, озарив всю палату, и сказала:

– Наклонись ко мне! Пожалуйста…

Он наклонился – Наташа с усилием подняла руку и погладила его по щеке:

– Здравствуй, Егор. Ты же Егор?

– Да… – растерянно сказал он. – Откуда ты знаешь?

Наташа снова улыбнулась и закрыла глаза:

– Как хорошо, что ты здесь. И искать не надо. Теперь надо просто держаться лапками. Чтобы волна не растащила…

Егор ничего не понял, да и вряд ли он был способен сейчас хоть что-то понимать. Он взял Наташину слабую руку, поднес к губам и поцеловал несколько раз тонкие пальцы и теплую ладошку:

– Какое счастье, что ты очнулась.

Вилла «Мираколо»

Прошлой ночью мне приснилось,

что я вернулась в Мандерли…

Дафна Дюморье «Ребекка»

Глава 1

Настя исчезает

Настя сидела на рюкзаке и плакала: что теперь делать? Выскакивая из машины, она не думала о последствиях. Настя знала за собой эту особенность: она долго терпела, а потом резко рвала отношения. Вот и сейчас – она повертела мобильник в руках и снова сунула в карман: нет, не станет она звонить ни Витальке, ни Дашке. Ни за что! А телефона Игната у нее не было.

Эта поездка не задалась с самого начала. Задумывалась она как романтическое путешествие по Италии с любимым человеком, но к тому времени, когда планы стали близки к осуществлению, Настя уже сомневалась и в необходимости самой поездки, и в любимом человеке. Она никак не могла понять: как, каким образом Дашка втерлась к ним в компанию? Впрочем, она всегда это умела. На робкие Настины недоуменные реплики Виталька только смеялся:

– Да пусть Дашка с нами едет, что такого? Она веселая. Ты что, ревнуешь, что ли? Да ладно!

– И как ты себе это представляешь?

– Все будет нормально, не нуди.

Тогда Настя поговорила с подругой – та сделала большие глаза: «Ой, я даже не подумала». Как же, не подумала! Настя с тоской вспомнила несколько случаев, когда лучшая подруга ловко уводила у нее из-под носа понравившегося молодого человека – и ладно бы он был действительно нужен ей, так нет, разрыв потом следовал очень быстро. И вот опять. Дашка явно подбиралась к Витальке! Но подруга в самый последний момент вдруг предъявила им Игната, и они поехали вчетвером. Настя успокоилась, но напрасно – Дашка так и прилипла к Витальке. А Насте с Игнатом пришлось общаться друг с другом.

Приехав из Рима во Флоренцию, они арендовали машину, и Дашка сразу устроилась впереди рядом с Виталькой: «Ой, меня укачивает». Когда за руль садился Игнат, ее мгновенно переставало укачивать и она «благородно» уступала переднее место Насте. Хотя Настя загодя составила план путешествия, чаще всего они ехали туда, куда хотелось Дашке, и Настя расстраивалась: она чувствовала, что проигрывает на фоне беззаботно хохочущей, яркой и раскованной Дарьи. Виталька явно наслаждался жизнью, а Игнат невозмутимо помалкивал. После очередной Дашкиной эскапады Настя не выдержала и сказала Игнату:

– А тебе что – все равно? Твоя девушка вешается на шею другому, а ты молчишь?

– Она не моя девушка, – ответил Игнат. – Мы просто знакомые. Даша пригласила в компанию, а я подумал: почему бы и нет? Я давно мечтал опробовать на практике свой итальянский.

– Не твоя девушка? А я думала…

Настя окончательно расстроилась: значит, Дашка специально позвала Игната! «Позаботилась» о подруге, у которой решила увести жениха. Они с Виталькой еще не заговаривали о свадьбе, но Насте казалось, что все к этому движется. Вот именно – казалось… Игнат сочувственно смотрел на бледную Настю:

– Послушай, не надо так огорчаться! Может, все к лучшему?

– Ты ничего не понимаешь!

Настя сбежала от Игната, свернув в первый попавшийся переулок, и, конечно, тут же потерялась. Нашел ее все тот же Игнат, как и в тот раз, когда она ухитрилась потеряться в Ареццо. Настя совершенно не умела ориентироваться на местности – Виталька всегда смеялся над ее топографическим кретинизмом: блондинка, что с нее взять. Никакая я не блондинка – возмущалась Настя. Ну да, волосы светлые, конечно. Но светло-русые! И бледная кожа, и глаза голубые. А Дашка – смуглая брюнетка с карими глазами.

Почти сразу Настя почувствовала, что нравится Игнату, хотя он никак этого не показывал, просто слегка опекал и защищал, когда Дашка или Виталька развлекались за ее счет. Настю это немного тревожило – она вовсе не собиралась идти на поводу у подруги и заводить роман с Игнатом, пусть даже в отместку неверному Витальке. Но сейчас… Когда она сидит на обочине дороги, одна-одиношенька…

Она была бы так рада Игнату!

И кстати, где, собственно, находится эта самая дорога, на обочине которой она сидит? Разработанный Настей план поездки уже давно полетел к чертям, карты у нее не было, да и чем могла помочь карта, если Настя не очень умела в ней разбираться, а название городка, из которого они выехали, забыла. И куда направлялись, не знала – пропустила мимо ушей, погруженная в свои переживания. Вообще-то ехали они в Перуджу, но Дашка захотела в Сиену и они отклонились от маршрута.

Немного остыв от внезапной ссоры в машине, из-за которой она и выпрыгнула почти на ходу, Настя стала надеяться, что ребята за ней вернутся, но минута шла за минутой, прошло уже чуть не полчаса, а никто и не думал возвращаться. Что же делать? Надо как-то выбираться отсюда! Хорошо еще, что деньги и документы при ней, в рюкзаке. Надо постараться попасть в Рим… А потом улететь домой. Но как? За все время мимо Насти проехал только один старенький грузовичок с какими-то бочками в кузове. Настя огляделась: с одной стороны дороги росли деревья с пышными кронами и высился склон холма, с другой – простирались бесконечные виноградники. Никакого намека на жилье. До городка, откуда они сегодня уехали – далеко. Может, просто пойти вперед? Куда-нибудь дорога да выведет? Настя решительно встала, надела рюкзачок и двинулась в путь. Она успела пройти километра полтора, как вдруг послышался звук приближающегося автомобиля, и открытая красная машина лихо пронеслась мимо – Настя замахала руками, голосуя. Машина, пролетев вперед, затормозила, потом сдала назад, и водитель распахнул перед Настей дверцу: «Prego»[1].

Это был доброжелательный мужчина средних лет – смуглый, усатый, черноволосый и черноглазый, в белом льняном костюме. Итальянец… А кого она хотела встретить в этой Тосканской глуши – русского? Нервно улыбнувшись, Настя села в машину: может, ничего страшного? Автомобиль явно дорогой, мужчина респектабельный, к тому же старый. Хотя все еще вполне привлекательный. И улыбается так приветливо! Вряд ли он окажется маньяком… При ближайшем рассмотрении выяснилось, что глаза у него вовсе не черные, а карие – теплого янтарного оттенка, а в волнистых волосах, собранных в хвост, полно седины. Когда он улыбался, показывая белоснежные зубы, на щеке появлялась ямочка. Но ни ямочка, ни слишком длинные ресницы нисколько не умаляли его мужественности: сильный, сдержанный, надежный, галантный. На шее блестела золотая цепочка с распятием, а на пальце – кольцо с печаткой, тоже золотое.

– Куда направляется юная синьорина? – ласково спросил респектабельный водитель.

– Мне надо в Рим. Или хотя бы во Флоренцию, – выпалила Настя.

Мужчина удивился:

– В Рим? Но это же очень далеко. И совсем в другую сторону. Да и Флоренция не близко. У вас какие-то проблемы?

Проблемы… Не то слово. Но как же она сможет объясниться, зная по-итальянски всего несколько фраз?

– А вы случайно не говорите по-английски?

– Конечно! – Он свободно перешел на английский, и произношение у него, как с легкой завистью отметила Настя, было отменное. – Я владею французским, английским, немецким, испанским, португальским… арабским…

– А русским?

– К сожалению, нет. Синьорина – русская?

– Да, я из Москвы. И мне надо срочно улететь домой.

Совершенно неожиданно для себя самой Настя вдруг рассказала ему все о крушении планов, о ревности и ссоре – он внимательно смотрел, заинтересованно слушал и явно сочувствовал.

– Бедная девочка, – задумчиво произнес он, поглаживая усы. – Что же нам с вами делать?..

Настя с надеждой взглянула на незнакомца: странная вещь, но рядом с ним она чувствовала себя защищенной. Может, он придумает что-нибудь?

– Позвольте для начала представиться – Бруно Инганаморте, предприниматель, к вашим услугам.

– А я – Настя. Настя Куликова, студентка.

– Настя? Мне кажется, вам не очень подходит это имя – вы такая милая!

– А чем же Настя – плохое имя?

– Вы знаете, что означает «nasty»?[2]

– А, ну да! Что-то неприятное, я помню. Настя – это сокращенное имя, полное – Анастасия.

– Как? – Бруно явно удивился. – Анаста́зи?

– Анастаси́я![3]

Некоторое время он смотрел на нее со странным выражением лица, потом сказал:

– Знаете, Настя, я, кажется, придумал, как нам поступить. Я, конечно, мог бы отвезти вас во Флоренцию, но признаюсь честно: я уже проделал большой путь и несколько устал. Так что я приглашаю вас к себе в гости – моя вилла в получасе езды. Вы отдохнете, а утром, на свежую голову, примете решение – может быть, к тому времени вы поймете, что погорячились, и вернетесь к своим друзьям. Я помогу их разыскать и сам вас отвезу. Как вам такой план?

Настя растерялась.

– Вилла очень красивая и древняя. Правда, со времен античности она несколько раз перестраивалась, но мозаика и фрески частично сохранились. Вокруг виллы – сад, слегка запущенный, но все еще прекрасный, там много роз. Вы будете в полной безопасности – вам не грозит ничего страшнее хорошего ужина и сытного завтрака. Моя Берта – прекрасная кулинарка.

– Это ваша жена? – осторожно спросила Настя.

– О, нет! – рассмеялся Бруно. – Это моя домоправительница. Берта и Карл при мне всю жизнь. Правда, с трудом говорят по-итальянски. Так толком и не выучились. Ну что? Решайтесь.

И Настя решилась. Ей вдруг представилось, как завтра утром она с шиком подъедет к ребятам на этой роскошной машине рядом с не менее роскошным Бруно – и ничего он не старый, лет… лет сорок, наверное? Или пятьдесят? Для Насти, которой только что исполнилось двадцать два, все мужчины старше тридцати пяти казались дряхлыми развалинами. А какое лицо будет у Дашки! И ничего Настя им не расскажет, а будет загадочно молчать всю дорогу – то-то Виталька взбесится! Пожалуй, только Игнату она бы рассказала о своем приключении.

Бруно покосился на нее, чуть усмехнулся и прибавил ходу.

– А какая это машина? Такая красивая! Забавно у нее открываются дверцы – вверх! Словно крылышки у майского жука. Это «Феррари»? Или «Ламборджини»?

– «Lamborghini», – ответил Бруно, опять усмехнулся, покачал головой и еще увеличил скорость, пробормотав себе под нос: «Anastasia! E’un destino»[4].

Настя сидела с закрытыми глазами и улыбалась, отдавшись чувству полета, поэтому не заметила, как навстречу им проскочила та самая арендованная машина, за рулем которой теперь сидел Игнат. Когда она открыла глаза, автомобиль Бруно ехал по какой-то проселочной дороге. Настя огляделась: они съезжали в долину, окруженную со всех сторон высокими холмами и рассекаемую серебряной лентой реки. Посредине долины виднелся еще один заросший деревьями холм, на самой вершине которого что-то белело.

– Мы почти приехали. Вон, видите, моя вилла, – сказал Бруно.

Глава 2

Игнат гоняется за «Ламборджини»

Игнат почти сразу понял, что зря ввязался в эту авантюру, надо было ехать одному, как и планировал. Но Дашка была так красноречива, описывая преимущества и выгоды коллективной поездки, что он поддался. Их мимолетный романчик давно остался в прошлом – расстались они без особых сожалений, продолжая поддерживать приятельские отношения, хотя Игнат быстро раскусил Дашку: хорошенькая, веселая, уверенная в себе, остроумная… лживая и расчетливая маленькая сучка. Сначала он только посмеивался, глядя, как она обхаживает Витальку на глазах у подруги, а потом разозлился. Разозлился на Настю, которая выбирала подобных друзей и позволяла им вытирать о нее ноги. Нет, надо же ей было связаться с таким придурком, как Виталька! Увидев Игната, тот моментально принялся раздувать щеки, демонстрируя изо всех сил, кто здесь альфа-самец. Полное ничтожество, а туда же. Игнату хватило одного дня, чтобы разобраться, что к чему, и он решил при первом же удобном случае сбежать от этой троицы. И через пять дней он… все еще был с ними. А когда осознал, почему не сбегает, снова разозлился, теперь уже на себя.

Игнат знал, что нравится девушкам, и чем ближе он подвигался к тридцатилетию, тем труднее ему становилось уворачиваться от активных красоток, рвущихся замуж – жениться он пока не планировал. Но Настя обращала на него внимания не больше, чем на собственный чемодан, который то и дело забывала в разных неподходящих местах. Конечно, она вся была поглощена переживаниями, но – черт побери! – другая уже давно поняла бы, что это дохлый номер, и послала бы Витальку вместе с Дашкой куда подальше. Искренняя и непосредственная, с удивленно распахнутыми голубыми глазами и сияющей улыбкой, Настя приковывала к себе и взгляды, и мысли Игната. Она почему-то напоминала ему кузнечика – угловато-грациозная, забавная и милая.

Ну как можно сбежать и бросить ее одну с этими крокодилами? Да от нее же одни косточки останутся к концу поездки. Он не сразу сообразил, что нужно уйти вместе с Настей. Конечно, она не захочет – настроилась бороться до последнего, но можно ее умыкнуть. Проще простого! Она везде теряется, Дашка с Виталькой вовсе не расположены ее разыскивать, можно сделать вид, что они оба заблудились и… И через пару дней она забудет своего придурка как страшный сон, – уж Игнат бы постарался!

Именно сегодня он собирался осуществить свой план и обдумывал, как бы половчее это устроить: надо же захватить и многострадальный Настин чемодан. И был совершенно не готов к тому, что Настя так вспылит и выскочит на ходу из машины! Некоторое время он ждал, что Виталька развернется и заберет подругу, но тот и не собирался. Машина летела, наматывая километры, Дашка молчала, сжавшись на сиденье, а Виталька упрямо гнал вперед, изрыгая ругательства.

– Эй, послушай! Надо вернуться за ней, – сказал Игнат, но в ответ получил еще одно ругательство.

Сидя сзади, он совершенно ничего не мог поделать и, только когда Виталька остановился на ратушной площади небольшого городка, высказал все, что накипело. Его неожиданно поддержала Дарья, которая чувствовала, что перегнула палку:

– Нет, правда, Виталь, давай вернемся, а? Что она будет делать одна? Ну, Виталь!

– Вам надо, вы и возвращайтесь. А я жрать хочу. Она мне весь мозг вынесла, ваша Настя. Ничего, пусть подумает над своим поведением.

И хотя Игнату больше всего хотелось как следует врезать этому козлу, он сдержался и довольно спокойно сказал:

– Хорошо, вы обедайте, а я съезжу за Настей. Ждите меня здесь, у фонтанчика.

Внутри у него все просто кипело от ярости и нетерпения, тем более что он не сразу смог выехать на нужную дорогу, запутавшись в узких улицах с односторонним движением. Наконец его вынесло куда надо, и он помчался вниз по дороге, внимательно поглядывая на обочину и редкие встречные машины. Игната утешало только то, что у дороги не было никаких ответвлений. Ничего, похожего на жилье, тоже не попадалось им на пути, так что Настя, скорее всего, либо сидела, пригорюнившись, где-нибудь под оливой, либо плелась пешком. Он надеялся, что Насте не пришло в голову остановить случайную машину, и сейчас ее не увозят в неизвестном направлении какие-нибудь злодеи…

Так, спокойно!

Мимо пролетела открытая красная машина – Игнат успел увидеть, как взметнулись на ветру светлые волосы сидящей рядом с водителем девушки – Настя! Он резко развернулся и пошел на полной скорости, прекрасно понимая, что не на этой колымаге гоняться за «Ламборджини», но что делать! Отрыв небольшой, можно догнать. Или хотя бы повиснуть на хвосте. Игнат стрелой проскочил весь обратный до ратушной площади путь и лихо затормозил у фонтанчика, где сидели Виталька с Дашкой, довольно мрачные с виду.

– Куда поехала красная машина? – спросил он, не глуша мотор.

– Какая машина? – Виталька нехотя подошел поближе, за ним Дашка.

– «Ламборджини»! Куда? Там Настя!

– Да ладно! Настя, скажешь тоже! Ничего похожего на «Ламборджини» тут не проезжало.

– Как не проезжало?

Въезд в городок только один, машина просто не могла миновать его! Куда ж она делась? Игнат вылез, открыл багажник, вынул Дашкин чемодан и сумку Виталия – оба вытаращились на него в полном недоумении, поставил багаж на асфальт и снова сел за руль.

– Счастливо оставаться. Я буду искать Настю. А вы как хотите.

– Эй, а машина? – возмущенно завопил Виталька.

– Ах да, – Игнат вытащил из кошелька несколько бумажек: – Вот ваша с Дашей доля за машину. Пока!

– Игнат! – Дашка уцепилась за окно. – Возьми меня с собой! Пожалуйста!

– Нет! Ciao, ragazzi![5]

Отъезжая на большой скорости от фонтана, он с легким злорадством думал о Даше, которая, похоже, получила то, за что боролась, но вовсе этому не рада. Так ей и надо. Он представил дальнейшие злоключения этой сладкой парочки, так славно существовавшей все это время за его широкой спиной: они же двух слов не могли связать по-итальянски! И по-английски еле-еле, да английский тут был и не в ходу. А доморощенный итальянский Игната оказался настолько хорош, что его порой принимали за местного, несмотря на ярко выраженную, как казалось Игнату, славянскую внешность. Глаза, конечно, у него карие, это да. Он довольно быстро «настроил» свое произношение, тонко чувствуя интонации и мелодику речи, и научился жестикулировать не хуже любого уроженца Флоренции. Мама начала заниматься с ним итальянским очень рано – практически он заговорил на двух языках сразу. Мама была переводчицей и знала кучу языков, но для него выбрала почему-то итальянский. Теперь-то он знал почему. Господи, как невозможно говорить о маме – «была»…

Игнат вздохнул. Так, не расслабляйся, приятель. Главное сейчас – найти Настю. Он ехал теперь медленнее и пристально вглядывался в дорогу. Добравшись до того места, где выскочила Настя, он развернулся и совсем тихо пополз по дороге вверх, пытаясь определить, где именно его обогнала красная машина. Деревья вдоль дороги росли то реже, то гуще – пирамидальные кипарисы, оливы и еще какие-то буйно-лиственные. Вдруг ему что-то привиделось в одном месте, особенно густо заросшем. Игнат остановил машину и решил пешком исследовать подозрительный участок: и точно, там был съезд на боковую дорогу, совершенно не различимый за низко опущенными ветвями.

Игнат вернулся в машину и направил ее к еле заметному проему в листве – счастье, что ехал медленно, потому что дорога резко сворачивала сначала налево и вниз, потом направо и вверх, так что он чудом избежал столкновения с деревом. Дальше Игнат полз очень осторожно, и не напрасно – еще несколько подобных ловушек подстерегало на пути. Потом дорога более-менее выровнялась, но поворотов, пусть и не таких крутых, все равно хватало, как и спусков-подъемов. Наконец перед Игнатом открылся великолепный вид на долину, которая вместе с окружающими ее холмами образовывала идеально-округлую зеленую чашу. По дну «чаши» змеилась, сверкая серебром, река, огибавшая центральный более низкий холм.

Игнат достал фотоаппарат и стал исследовать долину через объектив, поставив на самое большое увеличение, но ничего красного не попалось ему на глаза – на одном из склонов лепилась деревушка в окружении разноцветных квадратиков полей и огородов, на двух других – ровные ряды виноградников и серебряные облачка оливковых рощиц. Но на вершине центрального холма явно что-то белело – какое-то здание? Присмотревшись, Игнат разглядел среди зелени несколько участков подъездной дороги.

Подумав, он решил начать с центрального холма – дорога привела его к ажурным чугунным воротам, которые выглядели так, словно не открывались лет сто. «IL MIRACOLO» – прочел он надпись вверху. «Мираколо»?[6] Какое странное название для виллы! Он подошел к воротам поближе, но ничего, кроме запущенного сада, не было видно. Игнат несколько раз посигналил, но только распугал птиц – даже большая сова сорвалась с ветки и перелетела на другое дерево, по пути описав над ним полукруг. «Ладно, сгоняю в деревню», – решил он и отъехал, с трудом развернувшись на крохотном пятачке перед воротами. Он так и не заметил коренастого мрачного человека в надвинутой на глаза шляпе, который наблюдал за ним из-за кустов, а когда Игнат отъехал, тот подошел к ажурной решетке и стал смотреть вслед, пока машина не скрылась за деревьями.

В деревне Игнату не удалось ничего толком выяснить. Редкие прохожие шарахались, а продавцы в лавчонках говорили на каком-то странном диалекте. Больше всего ему повезло в крошечном магазинчике, напоминающем сельпо в российской глубинке – Игнат с изумлением оглядел богатый выбор кос и топоров, среди которых сверкали эмалью веселенькие кастрюльки. «Косу, что ль, купить? Или топор?» – подумал он. Продавец – худощавый субъект неопределенного возраста с жидкой бороденкой – оказался более словоохотливым, чем остальные аборигены. Хотя его невнятная речь больше походила на итальянский, Игнат все равно ничего не понял, кроме того, что на вершине холма есть вилла, но это он и так знал.

– Красная машина? Есть у владельца виллы красная машина?

– Красная?

– Ну да, красная! Вот как эта кастрюлька! Шикарная красная машина!

– Есть, есть красная! – И продавец, широко улыбаясь щербатым ртом, попытался всучить ему сначала красную кастрюльку в белый горошек, а потом – белую в красный.

Игнат плюнул и сдался. Он вернулся в тот городишко, где бросил Витальку с Дашкой, надеясь, что сладкая парочка уже унесла оттуда ноги. Крошечный городок носил звучное название Монте-Кьянчано: население, как выяснил Игнат в Интернете, составляло всего 3253 человека, площадь – 26 квадратных километров, покровитель – святой Иоанн Креститель. Да, не густо.

Игнат снял номер в маленькой гостинице и первым делом открыл Настин чемодан. Некоторое время он просто смотрел на разноцветные вещички, потом не выдержал – взял зеленую футболку и прижал к лицу. Плечи у него задрожали: Настя, где ты? Справившись с волнением, он осмотрел остальные вещи, но не обнаружил никаких документов: паспорт, билеты и кредитки явно были у нее в рюкзаке. Потом Игнат, поморщившись, набрал номер Витальки, а вдруг Настя как-то проявилась? Оказалось, что никак. Тут в разговор вклинилась Дашка и заверещала, что она сама несколько раз звонила Насте и слала эсэмэски, но ответа не получила и телефон был вне зоны действия сети.

– Да ладно, что ты паришься! – вернул себе мобильник Виталька. – Она небось уже давно в Москве.

В Москве! Вот идиот! Она вряд ли могла добраться дальше Ареццо или Сиены…

Игнат вытряс из них номер мобильника, фамилию и отчество Насти – лучшая подруга с трудом вспомнила, как зовут Настиного отца; и взял с них обещание позвонить, если Настя вдруг объявится. Потом позвонил ей сам – ни ответа, ни привета. Тогда Игнат послал еще эсэмэс, на всякий случай. И улегся на кровать, подумать. Куда же ты пропала Куликова Анастасия Григорьевна? Может, он обознался, и Настя действительно сейчас гуляет по Сиене? Или даже по Флоренции? Но Игнат знал, что не обознался и был уверен, что Настя там, на этой вилле «Мираколо». Что же делать? Заявить в полицию? Или в консульство? Но еще даже суток не прошло… Да и где это консульство? Наверняка ближайшее во Флоренции. А вдруг она завтра найдется? Подождать до утра?

Игнат почувствовал, что зверски проголодался – на разъезды ушло гораздо больше времени, чем он предполагал – часы в номере показывали половину девятого. Ничего себе! Он поужинал в ресторанчике, где было всего четыре столика, потом разговорился с портье – молодым веселым парнем, который изо всех сил старался выглядеть представительно, но то и дело сбивался с тона и улыбался во весь рот, сверкая великолепными зубами. Звали его Вико. На осторожные расспросы Игната Вико не смог рассказать ничего вразумительного: хотя таинственная деревня располагалась совсем рядом с Монте-Кьянчано, он даже не слышал о ее существовании. Но синьора на «Ламборджини» он знал – тот порой заезжал в городок.

– Как же его?.. Синьор Бруно… Фамилию я забыл. Она странная и длинная.

Вот и все, что Игнату удалось выяснить. Что же делать? Все-таки обратиться в полицию? Он представил, как объясняется с местным полицейским чином – ну да, как же! Сейчас они все бросят и начнут искать русскую туристку! Игнат подозревал, что вся полиция Италии, пусть и самая многочисленная в Европе, не поможет найти Настю. Но и одному не справиться. Как, например, он сможет выяснить, не останавливалась ли Настя в какой-нибудь гостинице Флоренции или Рима? Улетела ли она в Москву? И не находится ли, не дай бог, в больнице? Он вздохнул: да, делать нечего. Придется обращаться за помощью. К единственному человеку в мире, от которого Игнат никогда не желал никакой помощи. К отцу.

Глава 3

Настя наслаждается жизнью

Машина Бруно резво взлетела на вершину холма и притормозила перед ажурными чугунными воротами, над которыми вилась надпись: «IL MIRACOLO». Коренастый угрюмый человек приподнял шляпу, поклонился и стал медленно отворять тяжелые створки.

– Мираколо? Какое странное название! Что означает это слово – мираж? – спросила Настя.

– Примерно, – ответил Бруно и повернулся к приблизившемуся привратнику – тот выслушал указания хозяина и кивнул, покосившись на Настю.

Привратник ее слегка напугал. И на каком языке, интересно, они общались? На немецком, что ли? Или это голландский?

– Ну вот, вы познакомились с Карлом, – сказал Бруно. – Он мрачноват с виду, но мне предан.

На ступенях среди колонн их встретила приземистая женщина, присевшая в церемонном реверансе, – Настя с трудом удержалась, чтобы тоже не сделать какой-нибудь книксен.

– А это Берта, жена Карла. Она сейчас приготовит вам комнату.

– Жена? Надо же, они так похожи, прямо как брат с сестрой! Такие геометрические черты лица у обоих…

– Геометрические?

– Ну да: прямой нос, прямые брови, рот тоже… перпендикулярно носу… черточкой. Только у Карла брови гуще.

– И правда. А я привык и уже не вижу сходства.

Войдя в дом, Настя онемела и в изумлении стала таращить глаза по сторонам – такую роскошь она видела только в кино! У нее даже голова закружилась от высоты расписных потолков, блеска золоченой мебели, бесчисленных гобеленов, картин и мраморных скульптур, которые посматривали на нее, казалось, весьма высокомерно. Это были довольно странные интерьеры, в которых античность соседствовала с рококо, а Восток прекрасно уживался с готикой, образуя в результате что-то среднее между музеем и антикварной лавкой.

– Ну вот, это ваша комната. Надеюсь, вам будет тут удобно. Устраивайтесь, отдыхайте, а минут через сорок я жду вас к ужину. Берта зайдет за вами и проводит. Мои апартаменты по коридору направо.

Бессловесная Берта, стелившая постель, опять поклонилась. Когда хозяин со служанкой удалились, Настя рухнула в кресло и в восторге задрыгала ногами – а-а! С ума сойти! Куда она попала – в сказку? Открыв дверь ванной комнаты, Настя опять завизжала: огромная мраморная чаша на золоченых львиных лапах стояла прямо посреди комнаты в квадрате солнечного света, льющегося из окна…

Настя успела и понежиться в ванне, и поваляться в постели – простыни слегка отдавали лавандой, и рассмотреть обстановку. Прежде чем выйти к обеду, Настя решила переодеться – выбирать, правда, особенно было не из чего: ее основной багаж остался в машине Витальки, но, к счастью, кое-что из вещей нашлось в рюкзаке. Настя достала и встряхнула свою незаменимую жатую юбку – чем больше ее скручиваешь и мнешь, тем лучше она выглядит. Легкая длинная юбка, чистая голубая футболочка, на плечи – новый шарф, купленный во Флоренции. Волосы Настя заплела в косу. Ну вот, она и готова выйти к обеду.

Хотя… Бруно же сказал – ужин? Настя, наконец, догадалась посмотреть на затейливые фарфоровые часы с пастухом и пастушкой – те показывали… половину девятого. Не может быть! Сколько же они ехали? Настя поссорилась с Виталькой… когда же? В час? Или в два? Неужели с тех пор прошло столько времени? Или она незаметно для себя заснула в машине Бруно?

Она достала мобильник, чтобы проверить – тот никак не откликнулся. Настя с недоумением посмотрела на темный экранчик, потыкала в разные кнопки… Наверное, совсем разрядился. Когда же она заряжала телефон последний раз?

Бруно тоже переоделся к ужину – свободные темно-бордовые брюки, белая рубашка старинного покроя с кружевами… Он больше не казался Насте старым, хотя и выглядел слегка старомодно, словно сошел с одного из многочисленных портретов, которые она еще толком не разглядела. Бруно с легкой улыбкой наблюдал за Настей, которая наивно удивлялась каждому предмету сервировки и каждому блюду – особенно ее поразила закуска: шарики из дыни, завернутые в тончайшие полоски пармской ветчины. Дыня – и с ветчиной, надо же! После пиццы и кока-колы, которыми они с ребятами пробавлялись все эти дни, изысканный ужин казался ей райской трапезой, к тому же Настя страшно проголодалась – ведь завтрак был так давно! Настя чувствовала, что ведет себя неприлично, но не могла остановиться и сметала с тарелок все подчистую. Сам Бруно ел очень мало. Он медленно потягивал красное вино, поглаживал усы и любовался девушкой: щеки ее пылали, глаза сияли – еще немного, и, казалось, она замурлычет от удовольствия, как кошка. А увидев выражение ее лица при виде десерта, Бруно рассмеялся. Настя восхищенно произнесла:

– Какая красота! А я не могу больше съесть ни крошки!

– Ничего, ваш десерт от вас не уйдет. Давайте прогуляемся по дому и саду, а Берта отнесет это к вам в комнату. Полакомитесь на ночь. Берта будет счастлива, что вам так понравилась ее стряпня. От меня ей мало проку.

Настя так наелась, что с трудом вникала в то, что говорил Бруно, показывая дом, а до сада они так и не добрались. Хозяин заметил, что гостья засыпает на ходу, и проводил Настю в ее комнату.

– Увидимся с вами за завтраком. Рекомендую опустить сетки на лоджии – москитов тут нет, но могут залетать летучие мыши.

– Летучие мыши?

– Они совершенно безобидны. Но при близком общении, конечно, выглядят слегка неприятно. И еще – если услышите посреди ночи странные звуки в саду, не пугайтесь, это сова.

– Сова?

– Да, и не забудьте задернуть шторы – сегодня полнолуние. Неприятно, когда луна светит прямо в лицо.

– Полнолуние…

– И вы можете запереть свою дверь, если хотите, видите, щеколда? Но я вам гарантирую полную безопасность.

Бруно с нежной улыбкой смотрел на слегка ошеломленную Настю.

– Да вы совсем спите… Спокойной ночи! – И повторил по-итальянски: – Buona notte, cara![7]

Он наклонился и быстро поцеловал ее в щеку, кольнув усами и едва прикоснувшись губами. Настя почувствовала его запах: такой… мужской, такой… тревожащий, что ее словно обдало теплой волной.

Когда Бруно ушел, Настя повернула золотую завитушку защелки и заперла дверь. Но потом подумала – и открыла. А после еще пару раз повернула защелку туда-сюда и в конце концов оставила дверь незапертой. Заснула она сразу, едва ее голова коснулась подушки, но проснулась довольно скоро: лунное сияние заливало всю комнату. Полнолуние – вспомнила Настя.

А десерт? Мысль о несъеденной сладости преследовала ее и во сне. Она вскочила и осмотрелась – куда же Берта дела этот десерт? Открыла несколько шкафов и обнаружила холодильник, в котором рядом с бутылками воды стояла хрустальная вазочка с изысканным угощением. Настя вышла на лоджию, села в кресло и с наслаждением уплела десерт, так и не поняв, что же такое она съела. Она опознала по вкусу свежую малину и взбитые сливки, а еще что-то неведомое хрустело и таяло на языке… Ммм!

Настя облизала ложечку, попила немного воды, улеглась в постель, вздохнула от счастья и снова крепко заснула. Ей снилось, что большая сова бесшумно залетела в комнату и присела на резную спинку кровати – посидела немножко, разглядывая спящую девушку, и улетела обратно в сад. Больше Настю ничто не беспокоило до самого утра: ни луна, ни москиты с летучими мышами, ни совы. Впрочем, назвать «утром» время ее пробуждения можно было с большой натяжкой – фарфоровые часы показывали двенадцать. Ничего себе… Настя быстренько приняла ванну, нацепила шорты с кофточкой, кое-как причесалась – и тут раздался тихий стук в дверь.

Это была Берта. Войдя в комнату, домоправительница поклонилась и, изобразив что-то вроде улыбки, отрывисто произнесла:

– Добрый день. Завтрак внизу. Письмо синьорине. От хозяина, – подала она Насте серебряный подносик, на котором лежало сложенное письмо и маленькая белая роза.

– Спасибо…

Настя побрела за Бертой, на ходу читая письмо. Цветок она воткнула себе в волосы. За завтраком она перечитала письмо и задумалась. Бруно писал: «Дорогая синьорина! К моему великому сожалению, я был вынужден уехать сегодня рано утром по неожиданно срочному делу. Сожалею, что пришлось оставить вас в одиночестве. Я предлагаю вам воспользоваться моим гостеприимством еще пару дней. Берта и Карл к вашим услугам. Карл немного говорит по-английски. Сад и дом в полном вашем распоряжении – вы можете осматривать все незапертые комнаты. В доме есть библиотека. Я распорядился, чтобы Карл подготовил для вас бассейн, – я обычно им не пользуюсь. Если вам захочется спуститься в деревню, Карл или Берта составят вам компанию – я не рекомендовал бы вам ходить туда одной: местные живут очень замкнуто и не любят приезжих. Я постараюсь вернуться как можно быстрее, в любом случае – не позднее завтрашнего вечера. Потом я сразу же отвезу вас, куда пожелаете. Приятного отдыха, cara. Dolce far niente[8] – что может быть лучше!»

А почему бы и нет?

Насте совсем не хотелось уезжать – солнце светило так ласково, завтрак был такой вкусный… Розы благоухали, листья шелестели, птицы чирикали… И дом она толком не рассмотрела. А где-то там наполняется бассейн! Когда ей еще доведется так пожить? И Настя, блаженно улыбнувшись, налила еще одну чашку кофе со сливками и намазала джем на хрустящий рогалик.

– Brava ragazza, – сказала Берта, поощрительно кивнув. – Buon appetito[9].

– Спасибо. Все очень вкусно. А что это такое волшебное было вчера на десерт? Не понимаете меня, да? Десерт. Вчера. С малиной? Что это?

Но Берта только важно кивала. После завтрака Настя отправилась осматривать дом, который снаружи вовсе не выглядел таким уж большим, но изнутри оказался просто огромным. Сейчас, при ярком свете дня, Настя заметила, что роскошь виллы уже слегка обветшала: по потолкам, стенам и мраморным полам змеились трещины, позолота потускнела, а ткань гобеленов, штор и обивки выцвела. Апартаменты Бруно, как и следовало ожидать, были закрыты, но Насте хватило первого этажа, – она уже мечтала выбраться в сад.

Потом она попала в длинную светлую галерею, на стенах которой висели многочисленные картины и даже фрески. На одной было изображено какое-то пиршество с возлияниями и плясками, от другой остались только фрагменты, но и этих разрозненных картинок хватило, чтобы Настя залилась краской, – смутившись, она все же с трудом оторвала взгляд от сплетенных в любовных объятиях фигур. Разглядев остальные сюжеты, Настя поняла, что картины подобраны специально: в основном пикантные сцены и обнаженные красавицы в смелых ракурсах. Среди моделей почему-то попадалось много рыжеволосых, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это все одна и та же женщина, только в разных нарядах, а чаще и вообще без них. Великолепную фигуру этой рыжеволосой красавицы Настя разглядывала с завистью. На свое собственное тело она старалась смотреть поменьше – стройненькое, конечно, но какое-то… угловатое! И грудь совсем маленькая, и попка… никакая, как говорил Виталька.

Вспомнив Витальку, Настя расстроилась…

Неожиданно между колонн возник Карл и с легким поклоном сообщил:

– Бассейн готов, синьорина. Я покажу.

Голубоватая прохладная вода бассейна окончательно смыла все Настины грустные мысли. Потом Берта позвала Настю обедать, после чего можно было только завалиться спать, что она и сделала, рухнув на лавандовые простыни. Вечером Настя исследовала сад и обнаружила там белок, которые нисколько ее не боялись и брали орехи прямо из рук. После ужина она опять купалась, любовалась звездами и заснула совершенно счастливой, даже не вспомнив про разрядившийся телефон.

Глава 4

Игнат встречается с отцом и узнает о безумном Клоде

Первый раз Игнат увидел своего отца в двадцать три года. Он никогда особенно не страдал от его отсутствия – им с мамой было очень хорошо вместе. Мама… Веселая, очень живая и красивая, была для Игната лучшим другом. Выглядела она на удивление молодо – Юлю всегда принимали за сестру, а то и за подружку Игната.

У Юли было множество друзей, которые любили гостеприимный дом Крыловых, поэтому Игнат не удивился, когда в один из осенних дней, вернувшись домой из института, он увидел крупного черноволосого мужчину, который пытался подняться из-за маленького кухонного столика, чтобы поздороваться. Мужчина явно волновался, впрочем, как и мама.

– Игнатушка, познакомься, это твой отец. Его зовут Гвидо Теста, – сказала она дрожащим голосом.

Игнат окаменел.

– Прости, мальчик, я должна была давно тебе рассказать, но… Так получилось, что… Дело в том…

Гвидо открыл было рот, но мама сказала, нервно улыбнувшись:

– Дорогой, учти, твой сын прекрасно говорит по-итальянски!

Дорогой? Игнат выскочил из кухни и убежал к себе в комнату. Дорогой! Откуда он взялся, этот Гвидо? И зачем приперся?

В дверь поскреблась мама:

– Игнаша, выйди к нам, пожалуйста. Надо поговорить. Я тебя очень прошу, мальчик.

К нам! Игната просто бесило, что мама тут же переметнулась на сторону этого неизвестно где пропадавшего Гвидо. Выходит, на самом деле он… Игнат Гвидович, что ли? Или Гвидонович? Да еще «Тесто»!

Мама села на диван, а Игнат и гость – на стулья.

– Игнатушка, ничего, если я буду говорить по-итальянски? – спросила мама. – Гвидо плохо понимает по-русски.

Игнат пожал плечами. На маму он смотреть не мог, на отца тем более и уставился в пол. Юля сильно переживала, поэтому говорила быстро, так что Игнат едва успевал за ее взволнованной речью. Собственно, и рассказывать-то было особенно нечего: итальянский предприниматель, приехавший в Москву налаживать деловые контакты, влюбился в очаровательную переводчицу и…

– И на свет появился ты. Понимаешь, он был женат и не мог оставить семью. Да я и не настаивала. Но теперь… его жена скончалась… и Гвидо хотел бы…

– Чего он хочет? Увезти тебя в Италию и сделать, наконец, честной женщиной?

Мама побледнела и закрыла лицо руками, а Гвидо вскочил и, схватив Игната за рукав, вытащил его в коридор.

– Как ты смеешь? – произнес он шепотом. – Как ты смеешь, мальчишка, так разговаривать с матерью? Джулия больна, смертельно больна. Я приехал, как только узнал. Я готов забрать ее в Рим, но она не хочет. Я готов на все для Джулии. На все…

– Как… больна… Почему она мне не сказала?

Оттолкнув Гвидо, Игнат выбежал за дверь. Он метался по улицам часа два, пытаясь осмыслить все, что так внезапно на него свалилось. Потом побрел домой в полном отчаянии. В квартире остро пахло лекарствами, и он испугался. Мама лежала на диване, Гвидо сидел рядом и держал ее за руку. Увидев сына, он поднялся и, коротко кивнув ему, ушел. Игнат постоял, растерянно моргая, потом кинулся к матери – встал на колени и уткнулся ей в плечо. Мама погладила его по голове:

– Не плачь, мальчик. Что делать?

Но он заплакал:

– Прости меня, мамочка, дорогая, прости. Прости… Только не умирай…

Юлия умерла через полгода. Гвидо приезжал так часто, как мог – на два-три дня, а последнюю неделю прожил у них дома. Игнат сознавал, что не справился бы без Гвидо и его денег, но, как ни старался, не чувствовал никакой благодарности, только обиду и ревность.

– Он так, пожалуй, разорится, твой царь Гвидон! – сказал Игнат матери после третьего приезда Гвидо.

– Царь Гвидон… Ему подходит. Не разорится, он очень состоятельный человек. Игнатушка, он хотел бы… усыновить тебя… официально. Как ты на это посмотришь? Он всегда мечтал о сыне.

– А почему он сразу этого не сделал? Почему он не развелся и не женился на тебе?

– Мальчик мой, он католик. Католики не разводятся.

– Ага! Разводиться, значит, нельзя, а грешить на стороне можно? – крикнул в запальчивости Игнат и тут же испугался. – Мама, прости.

– Ничего, я же все понимаю. Ты обижен, а зря. Гвидо все это время нам помогал. Он хороший человек. И это был вовсе не грех, а любовь. Когда-нибудь ты поймешь. Он ведь женился довольно рано – на дочери партнера отца. Брак по расчету, в деловых интересах. Его семья не поняла бы и не приняла развод, особенно мать. Она очень властная женщина. Была. Умерла не так давно. Дочери выросли, у них свои дети. Мы всегда мечтали, что когда-нибудь будем вместе. Но Гвидо старше меня на пятнадцать лет, и он боялся, что… Но вышло по-другому.

Это было четыре года назад. После смерти матери отец часто звонил, приезжал в Москву, звал Игната в Рим, несколько раз заводил разговор об усыновлении, но Игнат ничего не мог с собой поделать, так ожесточился сердцем. И вот теперь… Даже себе самому Игнат не признавался, что приехал в Италию, чтобы повидаться с отцом. Он ухватился за первый же повод, и сам поразился своему волнению. Решившись, Игнат набрал отцовский номер. Низкий баритон, так похожий на его собственный, радостно воскликнул:

– Игнацио?

– Да. Я в Италии. И у меня проблемы.

– Где именно в Италии и какие именно проблемы? Я могу помочь?

– В Монте-Кьянчано. И мне нужна твоя помощь.

– Боже, где это – Монте-Кьянчано?

– Тоскана. Провинция Сиена. Километров сто пятьдесят от Флоренции.

– Приезжай ко мне в Рим.

– Я не могу. Мои проблемы находятся здесь.

– Так… Но я смогу добраться туда… только к завтрашнему вечеру, не раньше.

– Нет, тебе совсем не надо сюда ехать! Но… Если бы ты смог прилететь завтра во Флоренцию…

– Хорошо. Я перезвоню тебе и скажу, когда буду во Флоренции. Я остановлюсь в отеле «Торнабуони», как всегда. А какого рода проблемы? Тебе, наверное, нужны деньги?

– Скорее, советы.

– Я рад помочь тебе, ты же знаешь. Увидимся завтра, сынок!

– Увидимся! И… спасибо… папа.

Прикинув время, Игнат подумал, что утром он, пожалуй, сможет еще раз съездить к вилле «Мираколо» – вдруг все-таки удастся что-нибудь разузнать?

Тут в дверь тихонько постучали – это оказался Вико:

– Не спишь? Слушай, я поговорил с дедом про эту виллу! Он сказал, тебе надо пообщаться с Безумным Клодом!

– Это еще кто такой?

– Вообще-то он француз. Прожил у нас лет сорок, а может, и больше. Работал в местном архиве. Я его помню – странный такой тип. Сейчас перебрался в Монтепульчано. Знаешь, там проходили съемки фильма «Сумерки». Видел «Новолуние»? Замок Вольтури – это и есть Монтепульчано. Там такие палаццо! Красивый город и побольше нашего. Теперь еще и с вампирской славой. Конечно, туристы так и валят туда…

Вико был пламенным патриотом родного Монте-Кьянчано и мечтал, чтобы на его узких улицах появились толпы туристов.

– А что, тут у вас и правда есть вампиры?

– Я тебя умоляю! Какие вампиры в наше время?

– Скажи, а не мог бы я для начала поговорить с твоим дедом?

– О, он будет счастлив! Можно прямо сейчас, он наверняка еще сидит у Джузеппе. Только смотри, не верь всему, что расскажет, – он всегда был выдумщиком, каких свет не видал.

Дед Рикардо, которому совсем недавно стукнуло девяносто три года, в компании таких же долгожителей приятно проводил время в кабачке Джузеппе, и оживился, когда Игнат поставил всем выпивку. Игнат довольно долго просидел со стариками. Те поведали ему множество разных историй, причем большинство из них не имели никакого отношения ни к загадочной вилле, ни к еще более загадочной деревне. Провожая Рикардо домой, Игнат обдумывал стариковские россказни, если отбросить все несущественное, получалось вот что: долину с деревней и виллой местные называли Запретной и избегали туда соваться – по преданиям, там можно было «увязнуть во времени».

– Как это? – удивился Игнат.

– Да очень просто. Тебе покажется, что ты там всего ничего, а вернешься – если вообще вернешься! – увидишь, что прошла неделя, а то и две.

Игнат задумался: а ведь и правда – расстояние, которое он сегодня проехал, никак не соответствовало потраченному времени…

Самый старый из собеседников помнил, что жители деревни когда-то поднимались в Монте-Кьянчано по рыночным дням. Теперь же из деревенских здесь бывал только Беззубый, в этом персонаже Игнат легко опознал продавца кастрюлек. Никто не знал, на каком языке изъясняются мрачные аборигены, откуда вообще тут взялись и каким богам молятся. Один из прежних кюре пытался было наставить их на путь истинный, да отступился. Гораздо больше знали долгожители о владельце виллы: «А, синьор Инганаморте! Этот нечестивец!» – взволновались старики.

– Инганаморте? – Игнат вдруг вспомнил, что Беззубый тоже несколько раз повторил слово «морте», но тогда он не понял, к чему.

– Понимаешь, что означает его фамилия? Победивший смерть!

– Обманувший смерть, – поправил другой старик.

– Обманувший смерть? Вы намекаете, что он?..

– Намекай не намекай, а так и выходит. Этот Бруно появился здесь лет эдак… пятьдесят назад, и тогда выглядел точно так же, как сейчас. Если он действительно сын Алоизо, почему никто никогда не видел их вместе? И никто никогда не видел ни одного из Инганаморте в детском, юношеском или дряхлом возрасте. Меняются имена, усы, бороды и прически, но рожа-то одна и та же!

– Но как это возможно?

– Говорят, он продал душу дьяволу.

– Но зачем дьяволу его душа, если он никогда не умрет?

– Э-э… И то правда… Но так рассказывали старики: во времена Великой чумы он совершил сделку с дьяволом, чтобы сохранить жизнь себе и своей женщине. По слухам, на вилле живет какая-то рыжеволосая красавица…

– Когда это было-то? Чума?

– Черная смерть? Да лет семьсот тому назад. Ну, может, он и не бессмертный, но точно зажился на этом свете.

– Еще про женщин расскажи, – подсказал один из стариков.

Эта история Игнату и вовсе не понравилась: время от времени в окрестностях бесследно пропадали молодые женщины, особенно часто – во времена Алоизо, отца Бруно. Последний раз, лет сорок назад, уже при Бруно, была громкая история, когда пропали четыре девушки подряд. Последняя – француженка, на ней все и закончилось. Шуму было много: пропавшие местные девушки славились своим легкомысленным поведением, поэтому их особенно и не искали, но муж француженки поднял на ноги всю полицию округа.

– Поговори с ним, сынок! Он, конечно, чокнутый – да и кто бы не чокнулся на его месте. Но Клод жизнь положил на разгадку тайны этих проклятых Инганаморте!

– Безумный Клод…

Игнат и Рикардо медленно брели по темным улочкам, старик тяжело опирался о руку молодого человека, но шел довольно бодро. У самого дома он остановился и, повернувшись к Игнату, произнес:

– Еще кое-что расскажу. Только тебе. Никому никогда не рассказывал. Я ведь бывал там, у виллы. И кое-что видел. Меня мой дед настропалил. Лет пятнадцать мне было, когда он до печенок пробрал меня этой историей. Совсем еще пацаном он как-то оказался на вилле «Мираколо» – заблудился, разыскивая козу. Из любопытства он перелез через забор…

– Да разве через такой забор перелезешь? Я ж видел!

– Ты не перебивай, а то все забуду. Вроде как он по ветке дерева смог перебраться. Ну, походил там везде, потом вышел к дому и увидел женщину необыкновенной красоты, рыжую. А он никогда до этого рыжих не встречал. Она его заметила, подошла. Увидела, что обалдел совсем, – засмеялась: «Что, мальчик? Нравлюсь? Это ты не все еще видел!» И распахнула перед ним одежду – так он чуть сознание не потерял. Ему лет семьдесят было, когда мне рассказывал, и то весь трясся. Такая, говорил, роскошная! Все при ней! Кожа золотая, гладкая, груди торчком, волосы гривой! И вся рыжая, везде – там тоже, понимаешь? Потом запахнулась и позвала слугу. Дальше дед как-то юлил, но мне кажется, что навалял ему тот слуга по первое число. Я так впечатлился, что тоже к этой вилле поперся. Не сразу сообразил, что с тех пор куча времени прошла, и эта красотка должна уже в бабку превратиться. Ну, просидел там три дня в засаде с биноклем – через забор не полез. И увидел! Ранним утром вышла она в сад, точно такая, как дед описывал: рыжая, гладкая, груди торчком! Голая вышла. Там у них бассейн, поплавать с утречка решила. И как это может быть, прикинь, а? Сколько лет прошло, а женщина не постарела! А когда я домой вернулся, оказалось дней десять прошло. Попало мне по первое число!

– А вы сами-то что обо всем этом думаете?

– То и думаем.

И старик, хитро подмигнув, отправился, пошатываясь, домой, а Игнат поплелся к гостинице, чувствуя, что слегка одурел от россказней деда Рикардо и его приятелей. Да можно ли вообще им верить? Он долго не мог заснуть: перед глазами все кружились в гротескном хороводе голые рыжие красавицы, зловещие Алоизо с Бруно, мрачные жители деревни, хитро подмигивающий Рикардо, Беззубый с топором в руке… красная машина… чугунные ворота… эмалированные кастрюльки… И бесшумно летала большая рыжевато-серая сова, сверкая зелеными глазами. А где-то в туманной, плохо различимой дали сиял бледным светом образ Насти – она сидела, болтая ногами, на каменном парапете и ела мороженое, которое принес ей Игнат. Он с замиранием сердца смотрел, как она, жмурясь от удовольствия, слизывает тающее фисташковое мороженое, а когда Настя подняла на него глаза – отвернулся…

Утром Игнат обнаружил, что его арендованная машина изуродована: стекла разбиты, сиденья порезаны, шины проколоты, мотор поврежден.

– И часто у вас такое происходит? – спросил он у Вико.

Тот даже оскорбился:

– Нет. Никогда. У нас живут приличные люди.

Интересно… Очень интересно. Может, неспроста ему снился Беззубый с топором? Так что Игнату все-таки пришлось пообщаться с местной полицией – вместо комического усатого толстячка, как он почему-то ожидал, перед ним предстал вполне современный молодой человек, чуть постарше его самого, приятель Вико по имени Марко. Он составил акт, слегка приподняв брови при виде паспорта Игната, потом помог отправить машину в мастерскую. А Игнат вдруг решился и рассказал Марко о пропаже Насти. Тот подумал некоторое время, рассеянно покусывая нижнюю губу, потом спросил:

– А почему ты так хорошо говоришь по-итальянски? Я решил, ты из Болоньи или Венеции.

– Мой отец итальянец. Гвидо Теста.

– А! Но ты ж понимаешь, что еще и суток не прошло? Может, она…

– Может. Но я уверен, что она там, на вилле. Этот ваш Бруно Инганаморте очень подозрительный тип. Ты же не станешь отрицать, что у вас пропадали девушки?

– На моей памяти этого не было. У нас тут людей не похищают, это тебе не Сицилия. А ты явно наслушался местных сказок.

– А как же пропавшая сорок лет назад француженка? Жена Безумного Клода?

– Сорок лет назад… Ну да, что-то такое вроде было. Жаль, отца нет в живых, он тогда был полицейским. А так надо смотреть в архивах.

– Послушай, а не мог бы ты узнать? Ну, вдруг действительно вчера тут где-нибудь была авария или еще что? И Настя в больнице! И в гостиницах – может, она в Сиене остановилась или в этом вашем… как его… Монтепульчано?

– Что-то ты слишком много хочешь! Ну ладно, попробую. – Марко записал Настины данные и скинул себе ее фотографию – не с первого раза, потому что компьютер все время зависал. – Вот, видишь как мы работаем?

– Спасибо. А я постараюсь узнать, не улетела ли она домой и не остановилась ли где во Флоренции или Риме.

– И как ты это сделаешь?

– Ну, у меня… У отца есть связи. Я надеюсь.

– Ага! Послушай, а твои связи не помогут раздобыть нам новый компьютер?

– Если Настя найдется, я сам куплю вам хоть три компьютера!

– Ловлю на слове. Ну ладно, так и быть, давай я отвезу тебя в Монтепульчано, заодно зайду там в архив. Вернее, в Кьюзи, оттуда доедешь до Флоренции на поезде. А ты знаешь, что в Монтепульчано снимали…

– Знаю-знаю, вампирскую сагу.

– И еще там делают роскошное вино.

– Хорошо, с меня бутылка.

– Нет, это я тебя угощу! Когда получу компьютеры.

Игнат невольно рассмеялся: после разговора с Марко ему стало гораздо легче на душе. По пути в Кьюзо они завернули в Запретную долину и некоторое время постояли на холме, разглядывая деревню и виллу – Марко в бинокль, а Игнат опять через объектив фотоаппарата.

– Без ордера меня даже за ворота не пустят, – задумчиво произнес Марко, опуская бинокль. – Ну что, едем?

– Подожди… Я, кажется, что-то вижу… Нет, показалось.

А минут через двадцать после их отъезда из кустов на дорожку, ведущую в деревню, вышла небольшая процессия: две коренастые фигуры в шляпах и одна тоненькая с развевающимися светлыми волосами. Молодые люди в это время уже подъезжали к Кьюзо.

Глава 5

Настя погружается в dolce far niente

На следующий день Настя проснулась опять к полудню. Причесываясь, она покосилась на безжизненный телефон – надо бы зарядить… Ах! Зарядка же осталась в машине у Витальки! Может, в деревне удастся купить новую зарядку? Или новый мобильник. А вообще, есть у них тут телефон, интересно? То, что на вилле нет Интернета и даже телевизора, Настя уже знала. За завтраком она попыталась выяснить у Берты про телефон в доме – оказалось, есть. Но тут Настя осознала, что не помнит ни одного номера – все они хранились в адресной книге мобильника. Да и как звонить с местного телефона на мобильник, она представляла плохо – нужны же какие-то коды? Или нет? «Точно, я настоящая блондинка», – с досадой подумала Настя.

Можно, конечно, позвонить в Москву. Но стоит ли? Бабушка, вырастившая Настю, умерла полтора года назад, а родители давно состояли в разводе и мало вникали в жизнь дочери, занятые собственными проблемами: отец занимался бизнесом, мать меняла мужей. Настя вспомнила бабушкины плюшки с корицей, вкуснее которых не было ничего на свете, и вздохнула. «Никому я не нужна», – огорчилась она, и тут же перед ее глазами возник образ Игната – высокий, крупный, слегка медлительный и молчаливый, он интересовал Настю, чего уж теперь скрывать. А как он порой смотрел! Настя вздохнула: Игнат был далеко. И Бруно, который интересовал ее ничуть не меньше, тоже куда-то пропал…

– Мне хочется пойти в деревню, можно? – спросила она у Берты, которая переварила ее вопрос и важно кивнула:

– Можно. Карл пойдет. Скоро.

Потом оглядела Настю и нахмурилась:

– Так не годится!

Она ткнула пальцем в Настины шорты, потом потрясла своей юбкой:

– Надо такое.

Надо – так надо: Настя облачилась в юбку и, подумав, надела блузку с длинными рукавами, а то кто их знает, этих местных, может, и с голыми руками нельзя. Пестрая блузка никак не подходила к юбке по цвету, а после того, как Берта еще выдала ей легкую косынку на голову, Настя почувствовала себя полным чучелом. Да еще в кроссовках! Карл предупредил, что тропа каменистая. Они долго спускались с холма – впереди Карл и Берта, оба в шляпах, с палками и корзинками в руках.

Деревня удивила Настю – они с ребятами уже неделю катались по Италии и насмотрелись на местную жизнь, но здесь и сами дома, и их обитатели совсем не походили на все виденное раньше. Суровые и неразговорчивые жители деревни сильно отличались от экспансивных и жизнерадостных итальянцев, и говорили – когда вообще разговаривали – на каком-то совершенно непонятном Насте диалекте. Но Карл и Берта свободно объяснялись с ними, покупая в небольших лавчонках необходимые продукты.

Настя все приставала к Карлу с телефоном, и он завел ее в крошечный магазинчик, где было все на свете от угрожающего вида кос до веселеньких эмалированных кастрюль. Все, но никаких зарядок к мобильникам, не говоря уж о самих телефонах. Продавец вытаращился на Настин мобильник так, словно никогда в жизни не видел подобной штуки. Ну ладно, придется ждать возвращения Бруно. Насте вдруг стало очень грустно, прямо до слез. Берта, переглянувшись с Карлом, заторопилась домой и, чем выше они поднимались по холму к вилле, тем легче делалось у Насти на душе – там, наверху, сияло солнце, пели птицы, шныряли шустрые белки…

А после обеда Настя и вовсе забыла печалиться и отдалась самому приятному времяпрепровождению – dolce far niente, даже не обратив внимания, что Бруно вечером так и не вернулся. Дневной сон настолько сбивал ее с толку, что Настя довольно скоро потеряла счет дням и часам. Так хорошо, как на вилле «Мираколо», ей не бывало ни разу в жизни: необычайной красоты виды; ночное небо, полное звезд; белки и птицы, с которыми Настя никогда не общалась так близко; роскошь внутреннего убранства дома, любопытные безделушки, попадающиеся на каждом шагу, и библиотека, полная книг, по большей части старинных. Настя взяла парочку романов Джейн Остин и даже начала читать «Нортенгерское аббатство». А что уж говорить о приготовленных Бертой завтраках, обедах и ужинах, которым Настя отдавала должное, вычищая тарелки до зеркального блеска. Так что ничего удивительно не было в том, что как-то утром она с трудом застегнула молнию на шортах. «Ничего себе, разъелась!» – упрекнула себя Настя и хотела было побегать по садовым дорожкам, но заленилась.

Как андерсеновская Герда в заколдованном саду, Настя почти не задумывалась о странности происходящего, но иногда ее все же обдавало холодной волной паники: «Какое сегодня число? Что я тут делаю? Почему не уезжаю?» Она вполне могла бы попытаться вызвать себе такси и доехать до первой же железнодорожной станции или до остановки автобуса. Есть же тут такси? Но… Бруно ведь обещал сам ее отвезти… Надо его дождаться… Или не надо?

Чаще всего паника нападала, когда она вспоминала Игната. Насте казалось, что их соединяет тонкая, но прочная нить, и когда Игнат думает о ней и тревожится, она чувствует это. А он, судя по всему, тревожился все сильнее и сильнее. И хотя эти всплески страха со временем делались более острыми, длились они короче, и Настя тут же забывала о них, целиком отдаваясь блаженству своего существования: никогда еще она так полно не ощущала радость бытия!

Пение птиц, стрекот цикад, шум ветра; медленно плывущие по небу облака, стремительно падающие с темного неба звезды; теплый ветер, ласкающий кожу; ароматы роз, лаванды, мяты, чабреца и базилика; вкус только что сорванного с дерева персика или молодого грецкого ореха… красное вино, нагретое на солнце… запеченная в углях рыба… малина со взбитыми сливками… Бесконечный день в райском саду все длился и длился. Настя наслаждалась красками, звуками, вкусами и ароматами окружающего мира, но сознание ее в этом как-то совсем не участвовало, пребывая в сонном забытьи.

Чтение у нее так и не пошло: она не понимала половины слов, хотя неплохо знала английский. Она честно пыталась чем-нибудь заняться: то помогала Карлу обрезать кусты, то перебирала фасоль с Бертой, но через некоторое время садовые ножницы и тазик с фасолью валились у нее из рук: «Riposi, ragazza, riposi!»[10] – снисходительно говорили слуги, и Настя послушно брела к креслу-качалке. Так что все время, не занятое едой, сном и бассейном, она предавалась томному созерцанию и безобидным детским занятиям: часами разглядывала облака или звезды, запускала воздушного змея, которого ей сделал Карл, играла с белками, наблюдала за птицами, бабочками и шмелями, а то просто сидела на лоджии, прикрыв глаза, и слушала нежные перезвоны трех музыкальных шкатулок, заводя их по очереди.

Шкатулки она обнаружила в комнатах и снесла к себе, как и двух богато наряженных старинных кукол: маленькие платьица, панталончики, туфельки, чулочки, перчатки и шляпки поражали тщательностью изысканной отделки. У одной красавицы было даже ожерелье из настоящих крошечных жемчужин. Во время прогулок по комнатам, Настя заглядывала в шкафы и видела много драгоценностей и красивых нарядов. Берта сказала, что она может брать, что угодно, и Настя как-то вынесла в садовую беседку шкатулку с украшениями – долго их рассматривала, любовалась игрой разноцветных кристаллов и затейливой отделкой оправ, но ей даже в голову не пришло примерить ожерелье с темно-синими непрозрачными камнями, напоминающими жуков, или витой браслет-змейку. Проходивший мимо Карл увидел, как Настя рассматривает на просвет подвеску с большим темно-фиолетовым кристаллом и приостановился.

– Ничего, что я взяла это посмотреть? Берта сказала – можно. Я все положу на место.

– Можно. Нравится?

– Да. Такое все прекрасное!

– Этот аметист принадлежал когда-то папе Клименту Пятому… Или Шестому? Вечно их путаю.

– Аметист?

Карл поднялся к ней в беседку и наклонился над шкатулкой:

– Рубинами владела одна из самых известных куртизанок Венеции, а вот эта двойная подвеска и запястья – древнейшие из всех драгоценностей.

– Драгоценностей? Это что – все настоящее?

– Конечно! – Карл даже как-то обиделся. – Вот сапфир, изумруды…

– А подвеска? Она что… золотая?

– Золото. Благородный металл. А это – платина и желтые бриллианты, – Карл осторожно поднял брошь в форме совы, – в его корявых пальцах изящная вещица выглядела особенно хрупкой.

– Бриллианты? А я думала…

Настя с испугом сунула шкатулку с драгоценностями Карлу:

– Возьмите! Я не знала. Я думала, это просто так… красивые штучки.

– Мне убрать это, синьорина?

– Да, да, пожалуйста!

«И почему я такая дура? – сокрушалась Настя. – С чего я решила, что это простые безделушки? Нет, лучше проводить время в саду, хватит бродить по комнатам».

И она отправилась к заброшенному фонтану с облезлым амурчиком, около которого устроила кормушку для птиц. Настя долго сидела там в задумчивости, но если бы кто-то спросил, чем заняты ее мысли, она не смогла бы ответить. Легкий ветерок шелестел листвой, щебетали и суетились птицы, Настя рассеянно смотрела на розовый куст, вокруг которого кружили пчелы, и не замечала, что в дупле дерева сидит большая сова с рыжевато-серым оперением и внимательно ее разглядывает. А когда Настя встала и побрела к дому, сова последовала за ней, бесшумно перелетая с ветки на ветку.

Глава 6

Игнат знакомится с безумным Клодом и идет на разведку

Во Флоренцию Игнат добрался только в середине дня. Отец занимал роскошный номер с видом на целое море красной флорентийской черепицы. Оба волновались – Игнат зажался, а Гвидо суетился больше обычного, предлагая то вино, то фрукты, то кофе. Он внимательно выслушал рассказ сына и задумался.

– Значит, уже почти сутки, как от нее нет известий? Ладно, я попробую что-нибудь разузнать. У тебя нет фотографии девушки?

– Есть! – Игнат часто тайком фотографировал Настю. – Я не успел распечатать, но скинул на флешку. И на планшете могу показать.

Игнат открыл файл с лучшей Настиной фотографией, сделанной как раз во Флоренции, на смотровой площадке: Настя стояла у парапета на фоне прекрасного древнего города… волосы развевались на ветру… она улыбалась… У Игната защемило сердце. Он сидел, опустив голову, но чувствовал, что отец смотрит на него.

– Она так похожа на юную Джулию! – произнес Гвидо и обнял сына за плечи.

Игнат, не выдержав, повернулся и тоже обнял отца.

– Ничего, ничего, мальчик. Мы найдем ее, обещаю.

Справившись, наконец, с собой, Игнат отстранился и, глядя на отца покрасневшими глазами, произнес:

– Прости меня. Только теперь я понимаю… вас с мамой.

В Монте-Кьянчано Игнат вернулся лишь на следующий день – на новой машине. Машина, впрочем, была подержанной. Игнат настоял, а то отец был готов купить ему самую модную и навороченную. Подержанная, но мощная и быстрая «Лянча» вполне устраивала Игната. Гвидо вообще развил бурную деятельность и полдня провисел на телефоне. Он довольно быстро выяснил, что ни в аэропорту, ни в гостиницах Флоренции Куликова Настя не регистрировалась. С Римом было сложнее, но Игнат помнил адрес хостела, где они провели ночь, – скорее всего, Настя отправилась бы именно туда, в знакомое место. Игнат переночевал в номере отца, а утром, проводив Гвидо, улетавшего обратно в Рим, нашел российское консульство, потом потратил еще немного отцовских денег и помчался в Монтепульчано, чтобы поговорить наконец с Безумным Клодом.

Игнату пришлось довольно долго колотить в дверь тяжелым чугунным кольцом, свисающим из львиной пасти. Клод – субтильный, длинноносый и слегка косящий человечек – не сразу впустил нежданного посетителя, разглядывая его с подозрением, но когда Игнат произнес фамилию Инганаморте, схватил молодого человека за рукав и быстро втащил внутрь. Они проговорили несколько часов, распив пару бутылок местного вина, которое Игнат предусмотрительно захватил с собой. Соскучившись по собеседнику, Клод тараторил, не переставая, так что Игнат с трудом мог вклиниться со своими вопросами и все больше убеждался, что бедный старик на самом деле не в своем уме.

Пропавшую жену Клода звали Жаннин. Игнат долго вглядывался в свадебную фотографию: из-за пышной фаты и челки разглядеть черты лица невесты было решительно невозможно, а сам Клод изменился мало, только как-то усох. Он перескакивал с одного на другое, совал Игнату, у которого голова шла кругом, какие-то книжки и картинки, а на прощание сказал:

– Будь осторожен, парень. Это страшный человек. Страшный. Если он вообще человек…

А в Монте-Кьянчано Игната ждал Марко. Он не нашел Настю ни в каких местных гостиницах, больницах и моргах, зато раздобыл в архиве копию полицейского отчета о деле сорокалетней давности. Пока Игнат читал отчет, Марко слушал рассказ Клода, записанный Игнатом на диктофон, и листал ветхую тетрадку, заполненную его мало разборчивыми заметками и выцветшими вырезками.

– Да-а… Что же со всем этим бредом делать? Бедный старик… Ты ему веришь?

– Не знаю. Но жена-то его действительно пропала!

– Верно.

– В общем, я собираюсь завтра с утра пораньше поехать туда и провести разведку на местности. Посижу в кустах, понаблюдаю, вокруг поброжу. Вдруг…

– Слушай, ты только осторожней там. В случае чего – сразу звони. И напиши заявление, я дело открою.

Лежа в кустах на склоне холма, Игнат разглядывал виллу в мощный бинокль и в который раз прокручивал в голове историю Безумного Клода: он представлял пустынную дорогу на Монте-Кьянчано, расчерченную четкими полосками теней от кипарисов; маленькую, взятую напрокат машинку, заглохшую ни с того ни с сего, и парочку молодоженов, стоящих около поднятого капота, – хорошенькая брюнетка и худощавый молодой человек со слегка косящим левым глазом. Учитель истории из Бордо решил показать своей юной жене Тоскану. Около них тормозит шикарная машина, и респектабельный синьор предлагает свои услуги растерянным французам. В результате они оказываются на вилле «Мираколо», где их угощают изысканным ужином и… Собственно, это и все, что помнил Клод о том злосчастном дне. Глядя в лицо Игнату, он почти кричал, брызгая слюной, а его левый глаз косил все больше и больше:

– Не помню! Ничего не помню! Мы сели за стол, хозяин все время говорил, что вот-вот появится его супруга… Угощение было знатное, вино лилось рекой, а мы проголодались. Потом вдруг в окно влетела большая сова и села на спинку кресла Бруно… Жаннин вскрикнула от испуга, а хозяин рассмеялся и…

– Сова? Я видел большую сову за воротами виллы!

– Сова… Да, сова. Это важно! Символ мудрости и просвещения, но также мрака и смерти, – горячечно забормотал Клод, уставившись в пространство, а Игнату стало как-то не по себе. – Сова сопровождает Афину, а птицы Афродиты – голуби и воробьи… Но Иштар! На ее барельефе – совы! Для римлян крик совы предвещал беду, в Индии ее прозвали «дьявольской птицей», у кельтов – «трупной»… Иудеи считали, что в сову перевоплощается Лилит – демон ночи! Спутница ведьм, олицетворение трех смертных грexoв: чревоугодия, похоти и лени…

Очнулся Клод в темном подвале. На его крики пришел хмурый слуга – при свете фонарика Клод смог заметить какие-то ужасающего или непристойного вида изваяния и барельефы на стенах. Хозяин, столь любезный вчера, сегодня был настроен сурово: по его словам, Клод зверски напился за ужином, оскорбил хозяйку и поссорился с женой, которая посреди ночи прибежала к Бруно вся в слезах и с синяком под глазом, так что слугам пришлось запереть впавшего в буйство Клода в подвале. А Жаннин рано утром попросила хозяина вызвать такси и уехала.

– И я ему поверил, идиот! Я так растерялся, что поверил в эту ахинею! Я совсем не пью. – Клод покосился на ополовиненную бутылку вина и поправился: – Тогда не пил. Ну, мог выпить немного вина, но ни разу в жизни не напивался. А уж поднять руку на Жаннин… Я обожал ее! Просто обожал! Я принялся извиняться, унижался перед… перед этим монстром.

Клода выдворили за ворота, где стояла его машина – как она туда попала? В полной прострации сел он за руль и поехал в гостиницу, где они с Жаннин остановились. Там он с изумлением узнал, что прошла ровно неделя с того дня, как они с женой уехали, их номер уже сдан, а вещи у портье. Жаннин в гостиницу не возвращалась. Не вернулась она и в Бордо.

Игнат вдруг насторожился – в небе над виллой что-то летало – опять сова? Нет, не похоже… Воздушный змей! Он перевел бинокль ниже, пытаясь обнаружить, кто запускает змея, и в просветах среди ветвей увидел тоненькую фигурку с развевающимися волосами, в шортах и голубой маечке. Настя! Игнат схватился за телефон, но тот не работал. Тогда он полез по склону выше и на самом верху, наконец, поймал сигнал:

– Марко! Она здесь! – закричал он в мобильник. – Я видел ее!

– Послушай, – сказал Марко, выслушав Игната. – А тебе не приходило в голову, что Настя вовсе не хочет, чтобы ее нашли? Ты сам говоришь – запускает воздушного змея. Не похоже, чтобы она была в опасности.

– Но почему она не отвечает на звонки и СМС?

– Ты же сам сказал, что в долине сигнал не ловится.

– Но… Она могла бы подняться на холм… Она же должна понимать, что мы ее ищем!

– Кроме тебя, ее никто не ищет.

– Нет! Нет, Марко, я чувствую – дело нечисто. Я, конечно, не очень верю Безумному Клоду, но все же. Его жена исчезла именно на этой вилле.

– Ну да, правда. Я, пожалуй, все-таки приеду туда с обыском.

– Мне кажется, это ничего не даст. Давай, я еще немного поразведаю и позвоню тебе, ладно?

– Только не увлекайся. И не лезь на рожон! Где ты ночевал – в машине?

– Ночевал? – изумился Игнат. – Да я же только сегодня утром сюда приехал!

– Тебя нет два дня, – мрачно ответил Марко. – Мы уже волновались.

Два дня?

Похоже, он, и правда, увяз во времени…

Неужели все эти байки – правда?

Сорок лет назад полиция, у которой сумасшедший француз уже сидел в печенках, проводила обыск на вилле – никого, кроме любезного хозяина, его роскошной супруги и четы слуг там не оказалось. Бруно признал, что знаком с Клодом, и преподнес полиции свою версию произошедшего: он пригласил молодоженов на ужин, пока его слуга чинил им машину. Выпив лишнего, Клод якобы приревновал свою жену к хозяину и оскорбил хозяйку, госпожу Анастази. Разыгралась дикая ссора, Бруно выставил французов за дверь: Клод был в ярости, а Жаннин горько рыдала. Больше он их не видел.

Все складывалось против несчастного Клода! Полиция предпочитала верить богатому синьору, а не сумасшедшему иностранцу, к тому же Клод никак не мог объяснить, где пропадал целую неделю, так что его тут же задержали по подозрению в убийстве собственной жены, но вскоре отпустили за недоказанностью обвинения. Тело Жаннин так и не было обнаружено, хотя полиция прочесала все окрестности и даже вызывала водолаза, чтобы обследовать реку в долине. Местные, сочувствовавшие Клоду, советовали ему возвращаться во Францию – от греха подальше, но он никак не мог успокоиться и решил сам пробраться на виллу. Закончилось это печально: его поймал слуга…

Игнат даже поежился, вспоминая рассказ Клода, тот совершенно вышел из себя и почти рыдал:

– Он смеялся надо мной! Проклятый Бруно! Смеялся! А я на коленях умолял вернуть мне Жаннин! И тогда…

И тогда Бруно спросил:

– А на что ты готов, чтобы вернуть Жаннин?

– На все! – закричал Клод.

Слуга отвел дрожащего Клода в тот самый подвал – в светильниках горел огонь, и в пляшущем свете пламени он увидел изображение какой-то древней богини со змеями вместо волос и когтистыми птичьими лапами вместо ног. Две больших угрожающего вида совы сопровождали богиню. Вошел Бруно и сел в кресло, за ним появилась Анастази. Выглядела она недовольной и раздраженно произнесла:

– Зачем это представление?

– Дорогая, мы просто немножко развлечемся и все. Ну что, герой, ты готов? Карл, начинай!

Появился хмурый слуга с большим ножом в руках, и Клод задрожал еще сильнее – все происходящее казалось ему совершенно нереальным. Карл связал ему руки за спиной и подтолкнул вперед, к большой каменной чаше. Слуга заставил Клода опуститься на колени и нагнул его голову к чаше.

– Что вы хотите со мной делать? – завопил перепуганный Клод, почувствовав прикосновение холодной и острой стали к коже. Бруно ласково ответил:

– Чтобы боги отпустили твою женщину, требуется жертва. Сейчас Карл перережет тебе горло, и ты умрешь.

– Нет! Нет, не надо! Нет! – забился в истерике Клод.

А Бруно захохотал:

– Я так и думал! Выкинь его за ворота, Карл.

Очнулся Клод в палате психиатрической больницы Сиены, проезжающий автомобилист увидел на шоссе абсолютно голого человека, безумного с виду, и вызвал полицию…

Игнат мрачно разглядывал виллу в бинокль и размышлял, как туда попасть. Потом встал, потихоньку спустился с холма, пересек долину и стал подниматься к вилле. Дойдя до ажурного забора, он двинулся в обход, стараясь не слишком шуметь и вглядываясь в заросшие кустами склоны. Ограда выглядела совершенно неприступной, никаких деревьев, чьи ветви свисали бы в сад, тоже пока не попадалось. Вдруг он услышал какое-то квохтанье и прислушался: да это же куры! Звонкий крик петуха послужил подтверждением.

Игнат прижался к решетке ограды и замер, глядя вверх по склону – прямо на него из-за куста вышла Настя! Он окликнул ее громким шепотом, девушка завертела головой, не понимая, откуда раздался зов. Он позвал еще раз, но тут на склоне появился какой-то коренастый мужчина и увел девушку, хотя она упиралась и оглядывалась, наверное, слуга. Разглядев Настю, Игнат похолодел: это была не совсем та Настя, которую он помнил: хрупкая, бледная, нежная, как стебелек, а гораздо ярче и крепче с виду. Может, она просто хорошо загорела? А волосы казались рыжими от солнца? Но Игнат не забыл рассказ Клода, некоторые подробности которого сначала показались ему совсем уж безумными, а теперь заставляли задуматься.

Тогда, утром, Клод хотел попросить прощения у хозяйки виллы, но она не желала видеть неучтивого гостя. Потом все-таки смилостивилась, и тут произошла очень странная вещь: открылась дверь, и в первый момент Клоду показалось, что входит Жаннин. Этот обман зрения длился не дольше доли секунды, и он решил: померещилось от волнения. Ничего общего! Рыжеволосая красавица была и постарше, и повыше, чем его молодая жена. Он залепетал какие-то слова извинения, хозяйка слегка усмехнулась, потом протянула руку для поцелуя. И Клод вдруг с ужасом увидел на этой руке маленький шрамик на нижней фаланге указательного пальца – точно такой был у Жаннин. Он столько раз его целовал! Клод с недоумением поднял голову и снова поразился: глаза рыжеволосой женщины, только что бывшие карими – тоже, как у Жаннин! – теперь сверкали зеленым огнем, а когда он снова взглянул на шрамик, того и в помине не было.

Неужели Клод вовсе не так и безумен, каким кажется?

Игнат еще раз оглядел забор: если зацепить веревку за эти острые пики, удастся ли перелезть? Забор был устроен таким образом, что ни схватиться толком, ни ногу поставить, и возвышался метра на три. Игнат понимал, что надо найти другое место для проникновения – здесь явно слишком близко хозяйственные службы. Поэтому он двинулся дальше, высматривая удобный подход к забору.

Он совершенно не представлял, что будет делать, когда попадет на виллу, и собирался импровизировать, надеясь на собственную силу – он же не субтильный Клод. Игнату представлялось, что он просто возьмет Настю за руку и уведет, – ну, в крайнем случае, вызовет на помощь Марко. Во всю эту колдовскую ахинею Игнату верить не хотелось. Но слова, сказанные Марко по телефону, его как-то смутили: действительно, почему он так уверен, что Настя обрадуется? Может, она вовсе и не вспоминает о нем? И не жаждет освобождения? Да нет, она же оглядывалась и упрямилась, когда слуга ее уводил. Ладно, главное – попасть внутрь, а там разберемся.

Глава 7

Настя совершает страшные открытия

Настя только что вылезла из ванны и одевалась, томно потягиваясь. Но втиснуться в шорты ей так и не удалось. Ничего себе! Ну ладно, буду в юбке, решила она. Юбка тоже сидела как-то непривычно, и Настя повернулась к огромному зеркалу, от которого обычно отворачивалась. Зеркало показывало что-то странное, и Настя растерянно вгляделась в собственное отражение: выросла я, что ли?

Юбка доходила ей только до щиколоток, а не до пят, как раньше. Настя сняла юбку и уставилась на себя – она явно вываливалась из купальника: трусики неприятно резали бедра, а лифчик едва прикрывал грудь. Настя стащила купальник и провела руками по телу, неужели она до такой степени поправилась? Хотя… чего она еще ожидала, так наваливаясь на еду? Настя придвинулась к зеркалу: надо же, как здорово загорела! Раньше ее бледная кожа всегда покрывалась красными пятнами, а сейчас – ровный золотистый загар с белыми полосками от купальника. А волосы? Что с ними такое? Они как-то порыжели… Наверное, выгорели. А вьются, потому что здесь очень мягкая вода. Настя еще внимательнее уставилась в зеркало и встретилась взглядом с собственным отражением – а глаза? Они всегда были голубые! А теперь… какие-то… зеленые? Да нет, это так падает свет…

Через некоторое время она отвела взгляд, усмехнулась, и вышла из комнаты. Обнаженная, медленно шла она по дому и саду к бассейну. Наплававшись вволю, улеглась в шезлонг и задремала. Кто-то кашлянул рядом и, не открывая глаз, она сказала повелительным тоном:

– Карл, скажи Берте, чтобы нашла мне одежду. Да, и обедать я буду в саду.

– Повинуюсь, госпожа. – Карл низко поклонился, и если бы Настя могла видеть его лицо, она поразилась бы: Карл улыбался. Краше от этого он, правда, не стал.

Сидя под развесистым деревом за маленьким, уставленным всяческими яствами столиком, с бокалом вина в руке, Настя медленно приходила в себя. Она никак не могла понять, что заставило ее валяться совершенно голой около бассейна, спасибо, Берта догадалась принести платье! Простое белое платье изо льна, напоминающее тунику, чрезвычайно нравилось Насте.

Но ни платье, ни превосходный обед с непременным малиновым десертом не могли избавить Настю от мучительного внутреннего беспокойства, которое будоражило и не давало погрузиться в привычную сонную оторопь. Ее чрезвычайно тревожило собственное странное отражение, так не похожее на всегдашнее. Тревожило и… явно кого-то напоминало. Настя вскочила и побежала в картинную галерею – так и есть: обнаженная рыжеволосая женщина, которой Настя недавно любовалась! Сходство было неоспоримым. Настя постояла, со страхом глядя на картины – что же это такое? Как странно… Может ей примерещилось спросонок? Наверняка.

Настя вышла прямо в сад через французское окно, прошла чуть вперед и вдруг заметила маленькую деревянную дверь в стене, за которой обнаружился спуск вниз. Настя заглянула – темно, но на первой ступеньке, как нарочно, лежал фонарик. Лезть туда или нет? Но Бруно же написал: можно везде, где открыто! Она зажгла фонарик и начала храбро спускаться по винтовой лестнице. Спускаться пришлось довольно глубоко, и Настя уже пожалела о своем поступке: нет, не доведет меня до добра любопытство! Наконец она оказалась в полукруглом помещении с каменным полом и стенами. Рассмотреть все целиком было трудно: луч фонарика выхватывал из темноты лишь отдельные детали интерьера – грубую скамью, висящий на цепях светильник, каменную чашу…

– А-а! – Настя отскочила назад и уронила фонарик: со стены на нее смотрела страшная рожа – выпученные глаза, черный провал разинутого рта с обломками зубов и змеи вместо волос. С испугу Насте даже показалось, что змеи шевелятся! Она подобрала фонарик и еще раз посветила на стену: конечно же, там ничто не шевелилось. Но какая страшная, брр! Настя шагнула назад и наткнулась спиной на какую-то торчащую палку, а когда обернулась и поняла, что это за палка, то ахнула: это было скульптурное изображение отвратительного обнаженного мужчины – у изваяния не хватало одной ноги, половины левой руки и части носа, но огромный фаллос сохранился прекрасно и выглядел очень вызывающе. У Насти загорелись щеки, и она поспешно направила луч фонарика в другую сторону, на рельеф с изображением какого-то странного существа… или божества? Настя поворачивала фонарик, освещая камень с разных сторон – свет и тени создавали причудливою игру на поверхности рельефа: существо казалось то злобным, то веселым, а черты физиономии напоминали то собачий оскал, то птичий клюв…

– Синьорина!

– Ой! – Настя подпрыгнула.

Это был Карл:

– Не следует синьорине тут находиться. Темно, сыро. Прошу наверх.

– Как вы меня напугали. – Настя уцепилась за корявую руку Карла и побрела за ним по лестнице к свету и теплу летнего дня. Она совершенно забыла о том, как выглядит, поэтому снова вздрогнула, увидев свое отражение в большом зеркале одной из гостиных: рыжие волосы, белое платье, золотой загар… Что же с ней такое происходит?

Обед несколько примирил ее с жизнью, но, повалявшись в полуденной истоме на постели, заснуть Настя так и не смогла. Она отправилась бродить по саду и неожиданно вышла к каким-то хозяйственным постройкам: смотри-ка, они держат кур! Настя постояла немного, наблюдая за пестрыми курами и ярким горластым петухом, потом свернула еще куда-то и обнаружила гараж, в котором стояли три машины, в том числе – «Ламборджини» красного цвета. Или надо говорить «Ламборгини»? Настя помнила, как непривычно для ее слуха произнес это слово Бруно. На чем же он уехал, интересно – все машины на месте. Или… Или он вовсе не уезжал? Вдруг он все это время был в доме? А она расхаживала голышом! Нет, нет! Он просто вызвал такси. Наверняка.

И успокоив себя таким образом, Настя двинулась дальше, хотя неприятный осадок на душе остался. Здесь сад был совсем запущенный и скорее напоминал лес. Вдруг Настя остановилась и оглянулась по сторонам – послышалось, кто-то зовет ее громким шепотом. Вот опять: «Настя!» – она вгляделась в кусты, которые росли прямо за чугунной оградой. Кажется ей или там и правда кто-то есть? Но только она занесла ногу, чтобы полезть по склону вниз, ближе к ограде, как ее действительно окликнули:

– Синьорина!

Это снова был Карл. Следит он за ней, что ли? Карл довольно бесцеремонно взял Настю за руку и повел обратно:

Нельзя там ходить. Опасно. Можно упасть. Колючие кусты.

И сколько Настя ни пыталась объяснить, что видела кого-то за оградой, Карл делал вид, что не понимает. А вдруг… А вдруг это был… Игнат?

После всех дневных переживаний Насте приснился очень странный сон: будто к ней снова прилетела сова – посидела на спинке кровати, тараща зеленые глаза, а потом мягко спланировала, расправив огромные крылья, прямо на Настю…

Было раннее утро, когда она резко села в постели и некоторое время смотрела в пространство, нахмурив брови. Потом встала и вышла из комнаты, повернув за дверью направо, к апартаментам Бруно – там было открыто. Через гостиную и кабинет она прошла в его спальню и замерла, прислушиваясь.

– Распахни шторы, – сказал Бруно. – Я хочу на тебя посмотреть.

Мягкий утренний свет озарил стройную обнаженную фигуру с распущенными рыжими волосами.

– Иди ко мне. – Бруно откинул простыню и приглашающе похлопал ладонью по кровати.

Она подошла поближе и с удовольствием оглядела его сильное, загорелое и возбужденное тело.

– Ну, давай же, Анастази!

– Ты думаешь, это хорошая идея? Ты же сам видишь – метаморфоза не завершена, она еще здесь. Она сопротивляется – и сильно.

– Да сколько там осталось – пара дней? Не страшно. Иди, дорогая! Или… Неужели ты стесняешься этой девочки?

– Она такая невинная.

– Она уже не девственница!

– У нее чистая душа.

– Просто ты плохо знаешь современную молодежь.

– Нет, правда…

– Тогда зачем ты пришла?

– А зачем ты отпер дверь?

Улыбаясь, смотрели они друг на друга, и Анастази сделала еще шаг к постели Бруно.

– Ничего, ей понравится. Ну, давай же, любовь моя!

– Ах ты, старый греховодник…

Анастази прыгнула в постель и склонилась к Бруно, который жадно привлек ее к себе, одной рукой сжав грудь, а другой лаская ягодицы. Они поцеловались, потом Анастази села на Бруно сверху и закинула руки за голову. Она мерно двигала бедрами, наращивая темп – гибкая, сильная, горячая. Бруно застонал…

Настя резко проснулась и некоторое время лежала без движения, глядя в потолок, испещренный трещинами, солнечными пятнами и тенями от колышущихся ветвей. Это был не ее потолок! В смысле, потолок не ее спальни. И лежать ей было неудобно – что-то давило на живот. Она посмотрела и похолодела – поперек ее голого живота покоилась смуглая мужская рука. Настя осторожно повернула голову – рядом спал Бруно, уткнувшись в подушку. Настя задрожала – изнутри готов был вырваться истерический вопль. Она вспомнила, что снилось ей этой ночью! А может, вовсе и не снилось? Мужская рука вдруг ожила и переместилась с живота на грудь. Настя жалобно пискнула и попыталась освободиться, но не тут-то было. Бруно проснулся, повернулся к Насте и внимательно в нее вгляделся. Потом вздохнул и разочарованно сказал:

– А, это ты…

Взглянул еще раз и усмехнулся:

– Впрочем, это может быть интересно…

– Только попробуй! – воскликнула Анастази. – Даже не думай, проклятый развратник!

– Да я просто дразнил тебя! Я же знал, ты тут же покажешься! Моя тигрица…

– Подожди… Все-таки мне кажется – зря мы.

– Перестань, два дня ничего не решают.

– Не знаю. Что-то у меня плохое предчувствие.

– Что с тобой? Ты никогда не была такой паникершей.

Анастази вздохнула:

– Наверное, старею…

– Ну конечно!

Бруно обнял ее, но в этот момент в дверь забарабанил верный Карл:

– Господин! Простите, господин, но у нас неприятности! Лучше бы вам выйти!

Бруно нахмурился и, накинув халат, вышел за дверь, а Анастази потянулась, зевнула и устроилась поудобней – после таких бурных утех нужно подольше поваляться в постели. И почему она теперь так устает?.. Просто чудовищно… Смертельно… Но отдохнуть ей не удалось: сознание Насти, задвинутое в самый потаенный уголок, сопротивлялось и трепетало словно пойманная на крючок рыба. Насте же казалось, что она никак не может проснуться: медленно и неотвратимо погружается на дно глубокого колодца, тонет в густой и вязкой тьме. Со светом ее связывал только тоненький лучик, который дрожал, тревожно звенел и будоражил точно сквозь сон: не спи, борись!

– Настя! – послышался ей зов Игната, и Настя изо всей силы рванулась из опутывающей ее тьмы.

Анастази вздрогнула и села на постели. Потом поднялась и медленно побрела по комнатам, время от времени останавливаясь и глубоко дыша. Ее пошатывало, а голова кружилась. Спустившись в подвал, Анастази налила немного ароматического масла на дно большой каменной чаши, стоящей перед изображением змееволосой богини, и подожгла – масло загорелось зеленоватым огнем с едко пахнущим дымком. Анастази встала на колени и стала молиться – пожалуй, никто из ныне живущих не опознал бы язык ее молитвы. Закончив, она подняла голову и вгляделась в барельеф, который вдруг ожил: зашипели, извиваясь, змеи; поджались и распрямились когтистые лапы; совы взмахнули крыльями – богиня смеялась. Сам собой потух огонь в чаше. Анастази постояла, бессильно уронив руки и с тоской глядя в лицо вновь окаменевшей богини, потом горько вздохнула и медленно побрела наверх.

Глава 8

Игнат проникает на виллу

В одном из нижних покоев виллы собрались трое мужчин: в большом резном кресле вольготно расселся Бруно, облаченный в вишневый бархатный халат, напротив него на полу сидел Игнат со связанными за спиной руками, а рядом стоял Карл, вооруженный кинжалом. Впрочем, Игнат не столько сидел, сколько валялся без сознания: только что Карл с силой врезал ему по голове, потому что его хозяину надоело слушать, как Игнат зовет Настю.

– Я что тебе велел? – грозно спросил Бруно, поднимаясь с места.

– Заткнуть его, господин! – подобострастно ответил Карл.

– А ты что сделал? Ты убил его! Ты испортил нам все веселье!

– Он дышит, господин. Дышит.

– Дышит, – проворчал Бруно, склоняясь к Игнату и вглядываясь в его лицо. Потом выпрямился и крикнул: – Берта! Принеси воды!

Прибежала Берта с большим кувшином воды и с размаху вылила ее на Игната – тот дернулся и закашлялся. Бруно снова наклонился к Игнату и ласково сказал:

– Если ты еще раз так заорешь, Карл заткнет тебе глотку своим вонючим носком, понял? В этом доме только я имею право повышать голос.

– Понял, – мрачно ответил Игнат, покосившись на ноги Карла, обутые в какие-то странные башмаки, чрезвычайно грязные с виду. Нет, надо же было ему так по-дурацки влипнуть! Еще вчера он нашел подходящее место у забора, где склон возвышался менее отвесно и росло удобное дерево с раскидистыми толстыми ветвями, достававшими до забора. Он съездил в Монте-Кьянчано, переночевал там, обсудил свою затею с Марко – тот вооружил его баллончиком со слезоточивым газом и полицейской рацией, строжайше приказав не делать глупостей, а в случае опасности вызывать подкрепление. На рассвете Игнат уже стоял в облюбованном месте и прилаживал веревку. Ему удалось удачно залезть на забор, набросив на верхние пики куртку, а вниз он просто свалился и некоторое время лежал, затаившись.

Игнат осторожно двинулся в обход дома, заглядывая в окна, в одном из которых увидел служанку у плиты и быстро ретировался. Ничего интересного больше не обнаружив, Игнат решил попробовать забраться в дом и осмотреть второй этаж, где могли располагаться спальни. Он нашел приоткрытое французское окно и вошел в галерею – картины впечатлили его еще больше, чем Настю. Рыжеволосая красавица явно соответствовала описанию и Клода, и деда Рикардо: золотая гладкая кожа, груди торчком… Ну-ка, не увлекайся, приятель!

Игнат тихо поднялся на второй этаж и, заглянув в один из коридоров, успел увидеть женщину, повернувшую за угол. Незнакомка была рыжей. Игнат подождал, потом заглянул в комнату, из которой она вышла, осмотрелся там, проверяя все шкафы, – так и есть! Вот он, Настин рюкзак! Паспорт, кредитки и билеты Игнат переложил в один из многочисленных карманов своих брюк – там, кроме баллончика и рации, которая, впрочем, тут тоже не действовала, был припрятан еще и охотничий нож в чехле. Но ни нож, ни баллончик, ни рация ему не понадобились: как только он направился к выходу из комнаты, кто-то весьма решительно сбил его с ног. Хотя напавший на Игната слуга был чуть не в два раза ниже ростом, силищи ему было не занимать. К тому же он очень ловко уворачивался от кулаков Игната, так что тот, в конце концов, был повержен и препровожден к хозяину дома.

– Ну, хорошо, продолжим, – сказал Бруно, опять усаживаясь в кресло.

– Да, продолжим! – Игнат постарался выпрямиться, как мог. – Вы немедленно возвращаете мне мою невесту, и мы с ней уходим, иначе…

– Невесту? Как смело с вашей стороны называть невестой девушку, с которой вы знакомы… неделю? Десять дней?

– Настя – моя невеста! – твердо повторил Игнат.

– Да вы сами в этом не уверены, молодой человек! – рассмеялся Бруно. – И не кажется ли вам, что вы не в том положении, чтобы выдвигать какие бы то ни было требования? Вы вломились в частное владение, подозреваю – с целью грабежа…

– Не выйдет. Полиция предупреждена, что Настя здесь. И если я через пару часов не вернусь с ней…

– Через пару часов? И сколько же сейчас, по-вашему, времени? – тут же большие напольные часы услужливо отбили четверть девятого. – О! А в Монте-Кьянчано сейчас, между прочим, уже вечер. Обожаю эту долину. Так приятно иметь собственное время. Ну, и где же ваша полиция?

– Послушайте, мы все о вас знаем. Клод рассказал, что вы сделали с его женой.

– Этот сумасшедший француз? Да кто ему верит!

– Полиция заново открыла то дело. И они вот-вот будут здесь. Так что сейчас же позовите Настю!

– Ах, как мы испугались! Да, Карл? – Карл выразительно хмыкнул, а Берта поджала губы и покачала головой. – Мы просто позеленели от страха. И что же, по-вашему, мы сделали с его женой? Кстати! Клод рассказал вам о своей трусости? Он же рыдал, как ребенок! Умолял на коленях: «Только не убивайте меня!» И про жену забыл!

– Я не стану умолять.

– Да ну? Вы готовы принести себя в жертву ради девчонки, которую почти не знаете? И в чувствах которой не уверены?

– Готов.

– О, да вы безумец почище Клода!

– Но у меня есть одно условие…

– Опять? Я же ясно сказал: условия здесь выдвигаю только я.

– Я должен увидеть Настю и убедиться, что вы ее отпустили.

– А в противном случае?

– Я дорого продам свою жизнь! Как вы собираетесь вести меня в это ваше… капище? Силой? Я буду сопротивляться!

– Ну вот! Только что он был готов на все, а теперь… Но нам совершенно необязательно вести вас… Как вы сказали? Капище? Какое интересное слово. Совершенно необязательно! – Бруно одним рывком вскочил из кресла, ринулся к Игнату, схватил его за грудки и зарычал прямо в лицо: – Мы убьем тебя прямо здесь и сейчас. Карл!

Глаза Бруно налились кровью – он оскалился, как хищный зверь. Игнат заорал:

– Настя! Я хочу видеть Настю!

– Ты ее увидишь, – произнес низкий женский голос. В дверях стояла Анастази – вид у нее был суровый. Бруно выпрямился и отошел к стене, с тревогой глядя на супругу. Анастази приблизилась к Игнату – глаза ее все время меняли свой цвет, словно голубая волна пробегала по изумрудной зелени.

– Настя… Настя, это ты, я знаю, – прошептал Игнат, и Анастази усмехнулась, потом обернулась к Карлу:

– Развяжи его. И подай мне кинжал.

– Повинуюсь, госпожа!

Игнат выдохнул и поднялся, растирая затекшие руки.

– Дорогая! – воскликнул пораженный Бруно.

– Все кончено, любимый. Я устала и ослабела. Каждое новое воплощение дается мне все труднее. И времени занимает больше. Твои Боги отвернулись от нас. А может, и умерли. Они не дают мне жизненной силы. Ты сам видишь, вокруг одно запустение и тлен.

– Боги не умирают!

– Но они уходят. И возвращаются, когда захотят. Кому это знать, как не жрице. Она настигла нас. Великая Иштарет.

– Иштарет? Я думал, она забыла о нас за эти годы! За эти сотни лет…

– Боги злопамятны. И у них в запасе вечность.

– Но мы же можем… как-то… умилостивить ее? Принести жертву? Вот, я как раз хотел…

– Мы принесем жертву. И ты знаешь какую. Помнишь ее пророчество? Твоя любовь убьет тебя.

Бруно побледнел и прислонился к стене, простонав:

– О, нет… Анастази, нет…

Она повернулась к слугам:

– Властью, данной мне Великой Иштарет, Повелительницей Всего Живущего, я отпускаю вас. Вы свободны.

Игнат ахнул: Берта и Карл вдруг как-то обмякли, а потом просто исчезли, оставив на полу две кучки грязной одежды – только синеватый дымок поднялся к потолку и рассеялся. Анастази повернулась к бледному, как мел, Бруно. Они долго смотрели друг другу в глаза, потом женщина спросила:

– Ты не хочешь покаяться перед тем Богом, которого предал? Говорят, он умеет прощать.

Бруно рванул с шеи цепочку с распятием:

– Нет! Может, я и попаду в Чистилище, но тебя-то там не будет! Пусть Иштарет заберет нас обоих. – Он скинул с плеч халат и протянул руки: – Иди ко мне! Я готов, любимая!

Анастази шагнула к обнаженному Бруно:

– Властью, данной мне Великой Иштарет, Повелительницей Всего Живущего, я дарую тебе, возлюбленный мой, легкую смерть!

Она страстно поцеловала Бруно, одновременно вонзив ему прямо в сердце острое лезвие, потом отшатнулась – по щекам ее текли слезы. Тело Бруно осело на пол и вдруг начало стремительно стареть, пока не превратилось в высохший скелет, рассыпавшийся в прах. Глухо звякнул упавший кинжал. Игнат стоял, открыв рот от изумления. Анастази повернулась к нему, и он напрягся.

– Мы уходим, – сказала она. – Иштарет отпускает тебя и твою девушку. Великая Иштарет любит героев и презирает трусов.

На ступенях Анастази приостановилась, повернулась к дому и печально произнесла, поклонившись:

– О, Великая Иштарет, Повелительница Всего Живущего! Я, твоя неверная и раскаявшаяся жрица, покидаю это священное место навсегда. Прими мою душу с миром!

Потом издала негромкий ухающий звук, тотчас из сада прилетела сова и села к ней на плечо.

– Идем. Самое главное начнется за воротами. Держи меня крепче! Нет, не меня. Это буду уже не я, а твоя девушка. Ей придется трудно. Будь готов к тому, что она не сразу тебя вспомнит. И не сразу обретет свой привычный облик.

Взявшись за руки, они медленно прошли по саду за ворота, спустились по тропе вниз, пересекли долину и стали подниматься по склону вверх, когда Анастази вдруг остановилась и вздрогнула всем телом:

– Держи! Обними меня… ее! Скорее!

Игнат судорожно сжал тело Анастази в объятиях, сова вспорхнула с ее плеча и стремительно понеслась ввысь. Тут же из листвы деревьев с криками взлетели какие-то мелкие птицы и погнались за совой, но догнать не смогли. Сова поднималась по спирали – все выше и выше, прямо к солнцу, но вдруг вспыхнула и исчезла, рассыпавшись ворохом искр и перьев, одно из которых мягко спланировало прямо на голову девушке. Игнат взглянул на безжизненное тело в своих объятиях: уже не Анастази, но еще не Настя, она еле дышала и чуть слышно стонала.

– Настя, пожалуйста, очнись!

Настя вдруг вздрогнула и забилась в конвульсиях, потом конвульсии перешли в дрожь, наконец она пришла в себя и открыла полные слез глаза, совершенно голубые.

– Это я?

– Это ты! – Игнат и сам чуть не плакал.

– Как ты меня нашел?

– Это долгая история.

– Посмотри, посмотри на меня внимательно: это правда я? Совсем я? Прежняя?

– Боюсь, мы никогда уже не станем прежними. Но это ты! Любимая… Кузнечик мой…

– Почему – кузнечик? – Настя улыбалась и гладила лицо Игната дрожащими пальцами.

– Потому что ты кузнечик. Пойдем? У меня там машина.

– Что-то я не могу идти…

– Ничего, я донесу тебя.

– Подожди… Я не хочу больше в этом платье.

И она начала через голову снимать белое платье Анастази, запачканное кровью. Игнат зачарованно смотрел на это, потом, опомнившись, стянул футболку и протянул Насте:

– Вот, надень пока.

Она посмотрела на покрасневшего Игната и вдруг обняла его:

– Ты знаешь, похоже, во мне еще кое-что осталось от Анастази.

– Ну да, – дрогнувшим голосом произнес Игнат. – У тебя все еще рыжие волосы…

– Я не это имела в виду, глупый! – засмеялась Настя и поцеловала Игната, привстав на цыпочки.

Только что обретенная свобода, пережитая опасность, радость встречи – обуревавшие обоих чувства сделали этот поцелуй таким пылким, что Настя с Игнатом даже не удивились, когда у них под ногами задрожала земля. Но раздавшийся гул и грохот заставил молодых людей все же оторваться друг от друга – земля ходила ходуном, деревья вокруг шатались… Что это? Землетрясение? Они обернулись к долине и увидели, как дрожит и качается белая вилла на вершине холма, как осыпаются камни облицовки, рушится крыша и, наконец, все здание проваливается в образовавшуюся гигантскую воронку, взметнув клубы пыли. А потом и сам холм осел и рассыпался, и в образовавшуюся впадину хлынула вода из реки. Настя с Игнатом, обомлев, смотрели на катаклизм, а на другом берегу образовавшегося озера так же наблюдали за происходящим жители деревни.

Наконец настала тишина. Через некоторое время долина снова ожила: голосили птицы, показались из кустов любопытные белки и даже осторожная лань, вытянув шею, принюхалась к еще волнующейся воде. Небольшой кусок земли с легким плеском свалился в озеро, и лань отпрянула. Игнат переглянулся с Настей, подхватил ее на руки и побрел по склону вверх, к дороге, а деревенские жители в мрачном молчании разошлись по домам.

Глава 9

Настя собирает себя по кусочкам

Игнат подошел к двери и прислушался: что можно так долго делать в ванной? Настя и вчера раза три принимала душ – теперь-то он знал почему. Сначала она была довольно бодра духом, особенно после поцелуя, но потом… Когда они добрались до гостиницы, Настя уже находилась в полуобморочном состоянии. Бокал красного вина не сильно помог делу, но она хотя бы пришла в себя. Глядя, как Игнат расправляется с пиццей, она рассеянно сказала:

– Ты знаешь, я никак не могу собраться… Такое странное состояние…

– Тебе надо поесть, кузнечик.

– Не хочется. Вот картошки я бы съела. Жареной картошки с грибами. Ты любишь ходить за грибами?

– Не знаю, никогда не ходил.

– Никогда? А мы с бабушкой так любили! По выходным ездили с ней за город – с корзинками. Она знала тайные места. И ножички у нас были специальные, грибные…

Настя вдруг заплакала. Игнат кинулся к ней, обнял:

– Не плачь, милая. Мы с тобой обязательно пойдем за грибами. Ты же помнишь, куда надо ехать, правда? Ну вот! Наберем полные корзины, пожарим…

– Мне так страшно, – всхлипнула Настя. – Там я совсем не боялась. Ну, почти. А сейчас… Я боюсь засыпать. Вдруг… Проснусь, а это не я?

– Кузнечик, все кончено. Ты же видела – даже вилла рухнула. Их никого больше нет. Мы свободны. Все будет хорошо.

Настя улыбнулась сквозь слезы:

– Ну почему, почему я Кузнечик?

– Потому что ты Кузнечик. И Буратинка.

– Буратинка? Разве у меня длинный нос? Или что… ты думаешь, я деревянная?

– Нет… Ты совсем не деревянная… – Голос его звучал глухо, обнимая Настю, Игнат просто сгорал от желания. Нынешняя Настя нравилась ему гораздо больше прежней: в ней словно прибавилось яркости и таинственной женственной манкости – даже случайные прикосновения ее маленьких рук невероятно его возбуждали. Вот и сейчас: Настина рука невинно лежала у него на плече, а Игнат с трудом справлялся с собой. Настя вдруг вывернулась из его объятий и ринулась в ванную:

– Сейчас… Мне надо… Прости…

Они все-таки улеглись потом в постель, не раздеваясь, прямо на покрывало. Настя боялась спать одна, и боялась спать с Игнатом, и снов боялась, и пробуждения – всего на свете. Наконец, она призналась еле слышным шепотом:

– Я тоже тебя хочу! Но… Я не могу.

– Почему, милая? Что не так? Ты же помнишь, как мы целовались?

– Я же спала с ним, с этим проклятым Бруно. Сегодня утром.

– Это была не ты.

– Но тело-то мое! Такое ощущение, что мы занимались этим втроем. И теперь… Мне кажется, я грязная, понимаешь? Отвратительная, грязная…

– Нет, это не так! Ты прекрасная! Самая желанная… Ты просто сводишь меня с ума…

У Насти вырвалось короткое рыдание, и она обняла Игната. Он взял ее, как осажденную крепость – какие, к черту, прелюдии? Вихрь отброшенных одежд, судорожные объятия, яростный натиск, рычание и стоны…

– Ты жива? – спросил он, едва отдышавшись. – Прости, что так вышло. Тебе не было больно?

Настя только томно вздохнула и потеснее прижалась к Игнату.

– Ты знаешь, – сказала она, нежно проводя пальцами по его щеке, заросшей щетиной. – Я так на тебя сердилась сначала…

– За что же?

– Ты слишком хорошо все понимал и жалел меня. А мне было стыдно, что я такая идиотка. Этот Виталька… Как я могла с ним отношения завести, сама не понимаю. Такой придурок. А потом я начала мечтать о тебе. Мне ужасно хотелось, чтобы ты меня спас. Из этой кошмарной ситуации. Взял бы за руку и увел.

– И ты бы пошла?

– Да.

– Я собирался, но не успел. Какой же я дурак!

– Я тоже не сразу поняла. Помнишь, ты мне мороженое принес? Фисташковое? Где это было – в Ареццо?

– Ну да, ты потерялась.

– Да я не терялась вообще-то. Я просто уходила, потому что не могла выносить их вдвоем.

– Так ты специально?

– Конечно. И вот я сижу там, такая несчастная, и вдруг такое счастье нахлынуло. А это ты идешь с мороженым. Ну, тут даже до меня дошло…

– Кузнечик…

– Давай уедем поскорее домой, в Москву.

– Ладно, только сначала я тебя кое-кому представлю.

– Кому это?

– Моему отцу. Должен же он увидеть свою будущую невестку.

– Ты это серьезно?

– Да. Потом все будет, как надо – кольцо, всякое такое. Но я спрошу прямо сейчас: ты выйдешь за меня? – Игнат, улыбаясь, смотрел на сияющую Настю.

– Да!

– Ура! Ну вот, про отъезд: завтра нам предстоит встреча с друзьями, а потом…

– С какими друзьями? Виталька с Дашкой приедут? Я не хочу.

– Нет, это местные. У тебя тут много поклонников, вот увидишь. А потом мы поедем в Рим, к моему отцу. Ты представляешь, я впервые познакомился с ним четыре года назад. Встретил его в штыки…

– Почему?

– А, глупый был.

Они проговорили чуть не всю ночь. Впрочем, разговоры не были основным их занятием: крепость сдалась сразу, и можно было, не торопясь, исследовать все ее закоулки и тайны. И вот теперь, когда им уже пора было выходить, Настя опять застряла в ванной!

– Буратинка, ты там что – утопилась?

Настя открыла дверь, и Игнат втиснулся в крошечную ванную. Настя с унылым видом стояла перед зеркалом с феном в руках:

– Почему? – Она раздраженно дернула себя за еще влажную прядь волос. – Почему они до сих пор рыжие? Меня это пугает. И вьются! Никак не расчешу.

– Давай, я тебя причешу. Успокойся, милая. Бояться больше нечего.

– Я хочу свои волосы!

– Мне кажется, Кузнечик, это тебе такой подарок от Анастази. Ты ей понравилась.

– Вот уж спасибо! Не нужные мне ее…

– Послушай! Мы должны быть благодарны. Ведь на самом-то деле я ничего не сделал для твоего освобождения. Если бы не она! Ты же помнишь, что она убила Бруно? Или ты этого не видела?

– Видела. Как во сне. Я была уже близко. А почему она нас отпустила, как ты думаешь?

– Не знаю. Она сказала Бруно, что все кончено. Может, богиня ей велела – как ее? Иштрат?

– Иштарет. Знаешь, что было главным? – Настя очень серьезно посмотрела в глаза Игнату. – Ты был готов умереть за меня. Это и решило нашу участь. Великая Иштарет любит героев и презирает трусов.

– Ты думаешь?

– Я знаю.

Глава 10

Вопросы и ответы

Вернувшись в гостиницу из Запретной долины, Игнат первым делом связался с отцом. Гвидо просто сходил с ума от волнения: сын затеял опасное дело и не отвечает на звонки! Когда Игнат позвонил, он был вне себя от радости, что и сын, и Настя нашлись. И теперь он с нетерпением ожидал, когда дети доберутся до Рима. Но Игнат не мог уехать из Монте-Кьянчано, не рассказав о своих приключениях новым друзьям.

К тому времени, когда они с Настей спустились в ресторанчик, закрытый по такому случаю для посторонней публики, в Запретной долине с образовавшимся озером успели побывать и Марко с Клодом, и Вико с дедом. Мужчины поднялись при виде засмущавшейся Насти – Марко, видевший Настины фото, удивленно поднял брови, а Клод задумчиво сказал:

– Вы не говорили мне, что девушка рыжая…

Четыре столика сдвинули вместе, и компания расселась в кружок, приготовившись слушать. Для начала Марко кратко пересказал историю Клода – француз был не против:

– Да, да, конечно, говорите вы, а то я излишне многословен!

Потом Настя, слегка стесняясь, поведала о своих приключениях на вилле, даже не заикнувшись об утренних развлечениях с Бруно. И, наконец, Игнат красочно описал конец виллы «Мираколо», опустив тему жертвоприношения, чтобы не расстраивать Клода. Некоторое время все молчали, переваривая услышанное.

– И все равно ничего не понятно! – воскликнул Вико. – Что это было? Кто они такие – Бруно и Анастази? А деревня? И вообще – что за место эта долина? Почему там время течет иначе?

– Насчет времени ничего не могу сказать, а вот про деревню и Бруно у меня кое-что есть, – вступил Клод. – Хотя… Возможно, деревня потому и сохранилась, что время… Там явно что-то есть, в этой долине…

– Инопланетяне! – оживился Вико. – Точно вам говорю: инопланетяне оставили там машину времени!

Глаза у него горели: какие открываются перспективы для развития туризма – инопланетяне рядом с Монте-Кьянчано.

– Возможно, – рассеянно ответил Клод. – Я не догадался обратиться к уфологам, но общался с историком. Очень милая дама из Флоренции. Я сводил ее в деревню, и она считает, что эти люди – прямые потомки умбров.

– Кого?

– Умбров. Это древний народ, который жил в Северной Италии в бронзовом веке.

– А! Умбрия – это из-за них такое название?

– Верно. Потом умбров выжили этруски, но, похоже, что какая-то часть осела здесь и… как-то законсервировалась.

– На них воздействовала машина инопланетян!

– Вико, уймись ты! – сказал Марко, подливая всем вина. – Все равно их никого больше не осталось.

– Как не осталось? – удивился Игнат. – Мы видели деревенских! Они стояли на том берегу, когда разлилось озеро. Правда, Насть?

– Больше не стоят. Мы с помощником пробрались туда по холмам – дорога затоплена, и с нашей стороны не подойти. Деревня пустая. Ни одного человека не нашли.

– Куда ж они делись? Утопились, что ли, с горя?

– Непонятно. Все брошено, как есть: у кого-то даже обед на столе, стирка в корыте. Куры бесхозные бродят, козы. И все.

– Вот это да! Это же… Это же просто «Мария Селеста»[11], только на суше! – Вико не терял энтузиазма.

– Ну ладно, бог с ними, умбрами, вы смогли хоть что-нибудь выяснить про Бруно Инганаморте?

– О да! – Клод открыл папочку и показал слушателям лист с отксеренной картинкой. – Наконец я нашел эту гравюру! Она поздняя – конца пятнадцатого века, но сделана по старинному рисунку. Смотрите – никого не напоминает?

На картинке был изображен человек в средневековой одежде с совой на плече.

– Да это же Бруно! – изумился Игнат, а Настя, только взглянув, тут же отвернулась. Но кивнула, подтверждая: да, Бруно.

– Но как это может быть? – спросил Марко. – Он что, создал эликсир бессмертия? Или действительно продал душу дьяволу?

– Какое-то липовое бессмертие, – хихикнул Вико. – Он же рассыпался в прах!

– То-то дьявол обрадовался! – поддержал его дед Рикардо.

– Я не знаю всех подробностей, – продолжил Клод. – Но история такова: жил один человек, у которого было три сына. Младшего он решил направить на служение Богу, чтобы у семьи был заступник. Хотя молодой человек не слишком рвался на это поприще, деваться ему было некуда: пойти против воли семьи он не посмел…

Так Бруно, которого тогда звали Никколо ди Бонавентура, оказался в монашеском ордене камальдулиан[12], в монастыре неподалеку от Ареццо. Молодому человеку, наделенному пытливым умом и жаждой развлечений, был не по нраву суровый устав ордена и его аскетическая жизнь, так что в один прекрасный день он попросту сбежал из монастыря и отправился путешествовать по миру, прихватив с собой часть монастырской казны: несмотря на аскетизм и суровость, камальдулиане успели накопить значительные богатства.

Дальше след его теряется вплоть до 1347 года, когда власти Сиены завели судебное дело по обвинению беглого монаха и отступника Никколо ди Бонавентуры в колдовстве и распространении чумы[13]. Но Никколо каким-то образом удалось скрыться от следствия, утверждали, что тому способствовал сам дьявол. Зачем Бруно-Никколо вообще вернулся на родину, не ясно. Но возможно, его как раз и привлекала таинственная долина, о волшебных свойствах которой он знал. Разгоравшаяся все больше эпидемия чумы остановила все судебные разбирательства, и судьба беглого монаха перестала интересовать кого бы то ни было. Но память о нем сохранилась в местных преданиях – и в архивах, где Клоду удалось обнаружить ветхий лист пергамента и несколько оттисков более поздних гравюр, изображающих нечестивого Никколо ди Бонавентура с совой на плече, которого продолжали встречать в этой местности на протяжении чуть ли не двух столетий! Говорили, что с этой птицей он не расставался никогда.

В следующий раз личность Бруно появляется в документах только в 1564 году – синьор Джакомо Инганаморте, проживающий неподалеку от Монте-Кьянчано, заказал местному художнику портрет своей жены, синьоры Анастази. Изображение не сохранилось, зато в галерее Уффици есть двойной портрет Микеле Инганаморте и супруги его – тоже Анастази, выполненный в 1677 году флорентийским художником Томмазо Реди. И это, несомненно, все тот же «Бруно» – сходство неоспоримо. Семья Инганаморте все эти годы жила чрезвычайно уединенно, но слухи об их несметном богатстве множились. Так же, как и о пропадающих в окрестностях виллы «Мираколо» девушках. Все были уверены, что Инганаморте и есть Никколо ди Бонавентура, продавший душу дьяволу…

Клод замолчал, но все продолжали на него смотреть, ожидая продолжения.

– Это все, – произнес он, растерянно оглядывая компанию.

– Как все? А при чем тут сова? – заговорили все одновременно. – Откуда взялась эта Анастази? И зачем им нужны были девушки?

– Ну, девушки уже понятно зачем, – сказал Игнат.

– А я так и не понял! – возмутился Вико.

– Настя же рассказала, что с ней было: в нее вселилась душа Анастази, заключенная до этого в сове. Для того и девушки! Чтобы Анастази могла воплощаться. Захватив чужое тело, она перестраивала его, восстанавливая свое собственное.

– А куда же девалась девушка? Ну, что там от нее оставалось. Или ничего не оставалось?

– Душа девушки засыпала навсегда. А тело… Внешность Анастази – это была только видимость. Тело, очевидно старело естественным порядком, могло и заболеть. Поэтому им и требовались все время новые женщины.

– Ужас какой-то! И где он только откопал эту Анастази? Кто она вообще такая?

– Анастази – жрица какой-то древней богини. Как они называли ее, деточка? – обратился Клод к Насте.

– Иштарет…

– Странно! Никогда не встречал такого имени… Возможно, Иштар? Или Ашторет?

– Нет, я тоже слышал – Иштарет, – подтвердил Игнат.

– Интересно, как она выглядела? Похоже, сова – один из ее атрибутов. Там, в подвале, был барельеф – змееволосая богиня в окружении сов. Тоже ни на что не похоже! При чем тут змеи? – Клод бормотал, уставившись в пространство. – Она, конечно, слегка напоминает известное изображение Иштар – в Британском музее. Там тоже совы, и лапы у Иштар птичьи, но никаких змей. Крылья за спиной. А тут никаких крыльев! Странно. Какой-то неизвестный науке культ…

– Клод!

– Да-да! Боюсь, нам теперь уже не узнать никогда, откуда взялась Анастази.

– Я знаю. – Настя медленно встала и замерла с широко открытыми глазами, словно бы устремленными внутрь. – Я откуда-то это знаю… Анастази! Это она оставила мне знание. Она была жрицей в храме богини Иштарет… Давно… Очень давно!

– А где это было? – спросил Клод, жадно слушавший сомнабулически вещавшую Настю.

– Я не могу сказать. Я знаю место, но не понимаю, где это. Где-то на Востоке, мне кажется…

– Месопотамия?

– Не знаю… В горах… Маленькая община, бедный храм. Тайный культ. А ее имя означает «дважды рожденная», потому что девушка, становясь жрицей, начинала новую жизнь. И она… Она отдавалась мужчинам в храме! За деньги!

– Ничего себе храм! – скептически воскликнул Вико. – Это бордель какой-то!

– Неужели? Храмовая проституция! Значит, я правильно догадался, – взволновался Клод. – Я знаю, что это за богиня. Какая жалость, что все кануло в воду, там же наверняка были ценные артефакты!

– И что это за богиня?

– О, это великая богиня! – воскликнул Клод. – У нее много имен: Венера, Афродита, Иштар – богиня любви и войны, «куртизанка богов»; Истар, Астарта, Анунит, Ашторет! Ассирийцы называли ее Милиттой, что означает «владычица». У шумеров она – Инанна, вооруженная знаками владычества и суда, а еще – волшебной сетью, имя которой: «Ко мне, мужчины, ко мне!» Ее изваяния всегда украшали ожерельем из лазурита, двойной золотой подвеской и запястьями, лентой «Прелесть чела» и повязкой «Одеяние владычиц»…

– Из лазурита? Это такой синий камень? – дрожащим голоском спросила Настя. – Я видела на вилле такое ожерелье! Камни в виде жуков! И подвеска была, и запястья.

– А, я прав! Это она. Суть ее двойственная – она созидает и разрушает, поднимает ввысь и низводит, убивает и возрождает, награждает любовью и разжигает страсть. Прокл Диадох, античный философ, говорил, что ее эротическое дыхание пронизывает все сущее. Она заставляет воспарить души к высшей красоте. У нее много ипостасей: мрачная Меланида и Морфа, дающая красоту; губительница Андрофонос и обольстительная Пейто; обманщица Дола и Мухейа, богиня тайных убежищ; Дарцетос – покровительница праздной лени и Кастния – поощряющая бесстыдства. И вот еще ипостась, с которой мы столкнулись – Иштарет!

– А что это за храмовая проституция?

– Об этом еще Геродот писал. Причем занимались этим не только жрицы – каждая девушка раз в жизни должна была отдаться в храме любому чужестранцу, лишь только он бросит ей деньги в подол и скажет: «Призываю тебя на служение богине Милитте!» Отказаться она не могла – деньги эти священные. Но ни за какие сокровища нельзя овладеть ею во второй раз.

– Да! В этом-то и дело! – воскликнула Настя, и все обернулись к ней. – Так и случилось! Бруно каким-то образом попал в этот храм, и Анастази отдалась ему. Но они влюбились друг в друга и решили бежать. Бруно… Бруно убил главную жрицу…

После убийства влюбленные взяли храмовые деньги и скрылись, но Иштарет настигла их и превратила Анастази в сову, а с Бруно не смогла ничего сделать, потому что он находился под защитой какого-то более могущественного бога, обещавшего ему бессмертие в обмен на служение. Но Иштарет сказала: «Ничто не длится вечно. Бессмертие – удел богов. А ты будешь жить лишь до тех пор, пока твоя любовь не убьет тебя».

Два отступника долго скитались по миру, потом вернулись на родину Бруно, поселившись в Запретной долине, где некогда был храм местного божества. Бруно сумел овладеть многими тайными знаниями, обращаясь к любым богам, которые ему откликались, и собрал у себя множество их священных изображений. Он исполнял все необходимые магические ритуалы и однажды ему, наконец, удалось переселить душу Анастази в тело деревенской девушки. Сначала девушки умирали от этого, но Анастази не нравилось жить в мертвом теле – слишком много энергии уходило на поддержание жизни, и постепенно Бруно смог добиться, чтобы девушки оставались в живых…

– А эта долина… Вернее, холм с виллой. Анастази не могла уйти оттуда, – взволнованно продолжала Настя. – Сначала они еще пытались, но девушки, в которых она воплощалась, умирали. Анастази стала пленницей Запретной долины. Я и сама это почувствовала, когда мы ходили в деревню. Первый раз еще ничего, а второй, когда во мне было больше от Анастази… В общем, мне стало плохо, и пришлось тут же вернуться. А наверху, у виллы, я сразу пришла в себя.

Настя замолчала, Игнат обнял ее. В полной тишине все пытались осмыслить услышанное. И если Настю больше занимала история любви, длившейся столетия, то мужчины тут же предались фантазиям о рыжеволосой красавице, отдающейся в храме любому желающему. Жалко, что только один раз.

– Да ну, ерунда какая-то! – воскликнул Вико. – Бессмертие, переселение душ. Никогда не поверю.

– А в инопланетян ты веришь? И в машину времени?

– Ну, это совсем другое дело!

– Конечно!

– Слушайте, а этот Бруно – он неплохо устроился! – сказал Марко. – Сам-то разъезжал, где хотел, вовсю наслаждался жизнью, а Анастази, как собачка на цепи, тосковала в этой глуши.

– Пожалел бедную Анастази, да? – рассмеялся Игнат. – Видел бы ты, как она убила Бруно! Не моргнув глазом!

Они долго прощались. Парни хлопали друг друга по плечам и обнимались, а Настя позволила деду Рикардо и Клоду поцеловать ее в щечку – Марко с Вико только завистливо вздохнули. Как ни отбивался Игнат, ему натащили местного вина, сыра, вяленых помидоров и оливок, забив багажник под завязку. Арендованную машину обещал вернуть во Флоренцию Вико. Игнат вспомнил:

– Да, Марко! Я договорился, отец пришлет вам компьютеры.

– С ума сошел? Это ж была шутка!

– Все, они уже заказаны.

Наконец Игнат с Настей отъехали под улюлюканье Вико, который ухитрился привязать к заднему бамперу пару жестянок – ну, вы почти новобрачные! На подъезде к Флоренции вдруг зазвонил мобильник Игната – Настин лежал теперь на дне нового озера. Это оказалась Дашка. Игнат отдал Насте мобильник и, улыбаясь, слушал сдержанные ответы Насти на Дашкино верещанье:

– Да все нормально. Ничего особенного не случилось. Ну да, потерялась, как всегда. Вы поссорились? Жалко. А мы прекрасно провели время. Да, кстати! Мы собираемся пожениться. Так что – спасибо тебе, дорогая, за Игната.

Настя отключила телефон и рассмеялась, вслед за ней и Игнат. А что? Действительно, прекрасно провели время! Чем больше они удалялись от Монте-Кьянчано и Запретной долины, тем нереальнее казалось им пережитое. Да и было ли это все вообще? Существовала ли на самом деле вилла «Мираколо» с ее обитателями? Может, все это им просто приснилось?

– Слушай, – сказал Игнат, покосившись на Настю. – А хочешь, мы поженимся прямо в Риме?

– А можно?

– Я думаю, можно. Почему бы и нет? Отец будет счастлив.

– Давай.

– Ура! – заорал Игнат, съехал на обочину и притормозил, такое решение надо было немедленно закрепить поцелуем, что они и сделали, не заметив, на ветке пинии большую сову, которая разглядывала их зелеными глазами. Сова знала все наперед: Игнат с Настей поженятся в Риме, а потом еще раз – в Москве, проживут вместе долгую счастливую жизнь в окружении многочисленных детей, а потом и внуков.

И у всех их потомков будут рыжие волосы. Как у Анастази.

Призрак любви

Посвящается памяти Алана Рикмана[14]

Часть 1

Кроличья нора

– А что это за звуки вон там? – спросила Алиса.

– А это чудеса, – равнодушно пояснил Чеширский Кот.

– И что же они там делают?

– Как и положено, – Кот зевнул. – Случаются…

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Все! Все было не так! С самого начала все не заладилось. Вылет из Рима задержали на восемь часов, так что Рику пришлось ночевать в отеле, а когда он позвонил Мюриель, та вдруг закричала, чтобы он не приезжал:

– Слышишь меня? У нас тут непогода, бурю обещают. Не приезжай, мой мальчик, не надо.

– Да я уже здесь! – заорал он в полной ярости.

Машина, которую он взял напрокат, то и дело барахлила, дождь лил, не переставая, и в довершение всего он заблудился, хотя вроде бы знал дорогу к Мюриель как свои пять пальцев. Если быть честным, все не заладилось гораздо раньше. Последний фильм провалился в прокате, а ведь Рику так хотелось поддержать начинающего режиссера, который к тому же был его собственным сыном. Да и сценарий вроде бы совсем не плох. Такой… концептуальный. И сыграл он добротно. Хорошее слово – добротно. Что бы там ни говорил сын.

А может, еще раньше? Когда он ушел из сериала? Агент просто лез на стену, продюсеры рвали и метали, когда он уперся и отказался продлевать контракт на девятый сезон. Им таки пришлось прикончить Донована – Рик невольно хихикнул, вспомнив финальную сцену сериала. А как он сыграл! Это был шедевр. Выложился по полной – даже операторы рыдали. Как же ему надоел этот Донован, провались он! Десять лет жизни… Или сколько? Рик быстро посчитал: восемь с половиной.

Сначала Донован был персонажем второстепенным, но неожиданно этот саркастичный, умный, обаятельный и одинокий патологоанатом полюбился зрителям гораздо больше, чем брутальный и победительный детектив, тем более что детектива пришлось сменить уже после первого сезона – актера переманили в более успешный проект. Так оно и шло восемь сезонов подряд: детективы менялись, а Донован оставался, делаясь все более саркастичным и обаятельным.

Сколько всего уместилось в эти восемь лет! Смерть отца, очередной развод… Примирение с сыном… Примирение! Да они только и делают, что ссорятся. Вот и накануне… Черт возьми! Рик невольно поморщился, вспомнив эпический скандал, из-за которого он и уехал из дома сына под самое Рождество. И вот, вместо того, чтобы сидеть за праздничным столом в кругу семьи, он едет в ночи, сквозь бурю! И судя по всему, едет совсем не к Мюриель.

Рик вздохнул. Ну и где мы теперь? В полной заднице. Он попытался разглядеть хоть что-нибудь в кромешной мгле. Дождь хлестал косыми тугими струями, ветер крепчал. Буря, Мюриель? Похоже на то. Рик в раздражении саданул кулаком по рулю, машина загудела, а дворники вдруг перестали работать и застыли посреди лобового стекла. Вот дерьмо! И в ту же секунду откуда-то из темноты вдруг со страшной скоростью полетела на Рика огромная фура, он крутанул руль – а-а, не в ту сторону! Совсем отвык от левостороннего движения! Резко повернул руль в другую сторону, его повело, фура задела боком, и машина, вертясь, понеслась по дороге. Рик жал на тормоза. Наконец машина остановилась, мотор заглох. Фура умчалась. Даже не остановился, гад! Рика трясло. Или это дрожала машина? Грохот дождя и завывание ветра обрушились на него со всей силой. В машине что-то поскрипывало и дребезжало. Он осторожно вылез наружу из неустойчивой машины и тут же промок насквозь. Черт, черт! Рик пнул машину, и она, покачнувшись, вдруг покатилась вниз по довольно крутому склону, сверкая фарами. Да что б тебе! Что ж это такое? Он чуть не плакал. Оскальзываясь и оступаясь, Рик полез в овраг на свет фар. Машина лежала пузом кверху с распахнутыми дверцами – словно беспомощный жук. Ее остановил большой ствол поваленного дерева. Фары помигали и погасли. Просто конец света…

Рик попытался найти портфель на заднем сиденье. Но портфеля не было. Вывалился, наверное. Что ж делать-то, а? С огромным трудом Рик вылез обратно на дорогу. Подождал, все больше замерзая. Никто никуда не ехал. И не поедет. Все уже сидят и празднуют. Все нормальные люди. До Рождества осталось всего ничего. Сколько там… Так, часы разбились. Как это он ухитрился? Мобильник! Мобильник тоже где-то в машине. Или уже не в машине? Рождество? И это, по-вашему, Рождество?

Рик огляделся. Темь, дождь, ветер. Холодно, черт побери! Вдалеке на холме вроде что-то слабо светилось… да, точно, свет! Рик пару раз упал на крутом склоне, съезжая вниз, наконец, выбрался и, дрожа от холода, побрел к свету. Брести пришлось долго – расстояние оказалось обманчивым. Свет лился из окон небольшого коттеджа. На покосившемся указателе, под которым торчал почтовый ящик, было написано: «Кроличья нора». Рик даже не удивился. Он позвонил, потом постучал. Представляя, как выглядит, он мрачно подумал: «Твое счастье, если просто вызовут полицию. Молись, чтоб сразу не пристрелили».

– Кто там? – женский голос звучал испуганно.

– Простите! Не бойтесь! Моя машина потерпела аварию. Мне бы позвонить. Вы позволите?

– Стойте, где стоите. И чтобы я видела ваши руки. Учтите, у меня газовый баллончик!

Рик покорно поднял руки, чувствуя полную нереальность происходящего. На секунду ему показалось, что это киносъемка, и сейчас режиссер крикнет: «Снято!» Женщина открыла дверь, и Рик зажмурился от яркого света, хлынувшего из дома.

– Заходите, – сказала женщина, после того, как около минуты внимательно разглядывала гостя.

Рик зашел.

– Стойте.

– Стою.

– Выверните карманы.

– Да нет там ничего. Как их вывернуть? Все мокрое!

– Давайте, давайте!

– Ну вот. Это все.

На пол упала размокшая зеленая пачка мятной жвачки.

– Что с вами случилось?

– Авария. Я же сказал. Машина перевернулась.

– Вы ранены? Нужен врач?

– Нет, не ранен. Со мной-то все в порядке, а вот машина…

– Да уж, вижу. Пойдемте. Вам надо принять ванну.

Оставляя грязные следы на полу, он побрел за хозяйкой.

– Сейчас я принесу вам что-нибудь сухое.

– Спасибо, вы – ангел.

С трудом стянув мокрую одежду, Рик с наслаждением влез в ванну с горячей водой. В приоткрытую дверь протянулась рука с полотенцем.

– Вот, возьмите.

– Простите, не могли бы вы… Я уже…

Она вошла, не глядя положила полотенце и одежду.

– Спасибо.

Черт, как неловко… Брюки были Рику длинны, так что пришлось подвернуть, а на футболке красовался портрет его вечного конкурента – доктора Хауса. Ухмылялся Хаус весьма язвительно. Кошмар. Пытаясь как-то пригладить непослушную прядь на макушке – вечно она торчит! – Рик посмотрел на себя в зеркало и мрачно подумал: «Выгляжу кошмарно. А все это идиотское происшествие напоминает плохой сценарий, написанный по мерзкому дамскому роману. Мюриель обожает такие. Просто нарочно не придумаешь». Наконец он выполз в гостиную.

– Садитесь, выпейте чаю, – сказала хозяйка.

– Я же говорил – вы ангел.

Женщина села напротив, и по тому, как она, опустив глаза, скорбно помешивала ложечкой у себя в чашке, Рик понял: узнала. К тому же она оказалась гораздо моложе, чем ему представлялось.

– Меня зовут Элис.

– Очень приятно. – Он покашлял. – А я…

– Я знаю, кто вы.

– Хм. Вот и познакомились, – пробормотал он. – Алиса, это Пудинг! Пудинг, это Алиса.

– Что-что?

– Это из «Алисы».

– А, ну да. Вы же этого озвучивали… кролика?

– Кролика.

Рик заметил, что пока он отмокал в ванне, Элис переоделась – вместо зеленого махрового халата на ней теперь был пестренький свитер и свободные брюки. Светлые вьющиеся волосы она собрала в хвост. Ба, да она и подкрасилась!

– Вы хотели позвонить? – спросила Элис. – В полицию? Но все равно телефон не работает.

– А мобильник у вас есть?

– Мобильник сломался. Я… уронила его. В общем, тоже не работает.

– Ах ты…

– Да уж.

– Не знаю, что и делать.

– Оставайтесь. А утром посмотрим.

– Как я вам благодарен! Вы просто ангел!

– Вы третий раз это говорите.

– Я не устану повторять это до скончания века.

– Аминь.

– Кстати, а сколько времени?

– Почти одиннадцать. Ах да, Рождество же!

– Хорошенькое Рождество! Я как раз ехал к Мюриель…

– Мюриель?

– Это моя родственница. Ей девяносто два, представляете?

– Ого!

– Да и она сама – ого-го!

Некоторое время они молча разглядывали друг друга.

– Так странно, – Элис слегка покраснела, – я как раз смотрела ваш фильм. И прямо на заключительных титрах – звонок в дверь.

– Да, мне тоже кажется, что все это как-то странно. А что именно вы смотрели?

– «Призрак любви».

– О, нет! – застонал Рик. – Только не это. Ненавижу этот фильм. Сплошной сироп. И я там просто ужасен.

– Кокетничаете?

– Да что вы! Я вообще не смотрю никогда свои фильмы. Все кажется: это не так, то плохо, там – чудовищно. Мучение просто.

– Его все время показывают под Рождество.

– Вот именно! Сю-сю-сю… Дамские штучки.

– Да ладно вам, милый фильм. Не любите дамские романы?

– Ненавижу. Это все такое вранье! Ну, не бывает так в жизни, не бывает.

– Не бывает?

– Нет!

– Не бывает?

– Ну-у…

– Вот-вот.

– Ну да, мы сейчас…

– Словно в таком романе.

А ведь и правда, подумал Рик, осознав, что они в доме одни, а поблизости – никакого жилья. Бушует непогода… Незнакомец в доме… М-да. Его опять посетило чувство полной несусветности происходящего: он сидит неизвестно где, неведомо в чьем доме – «Кроличья нора», вы подумайте! – в чужих штанах и футболке с доктором Хаусом, пьет чай и рассуждает о дамских романах. Бред! И ужасно хочется есть.

– А почему вы тут одна? На Рождество, – спросил он и мысленно треснул себя по глупой башке.

– Мама поехала к моей старшей сестре, брат ушел на вечеринку, а я… А я не захотела на вечеринку.

– Понятно.

– Ничего вам не понятно. Просто там… Там будет один тип… который…

– Который вас достает?

– Да.

– Ага. И поэтому вы разбили мобильник! Чтобы не доставал?

– Это не ваше дело.

Рик вдруг подумал, что до его прихода она сидела и рыдала над разбитым мобильником.

– Хорошо, хорошо. Но, может, мы с вами как-то все-таки отпразднуем это дело, а?

– Неплохая мысль. А то я хотела просто завалиться спать. У меня есть вино. Да и вы, наверное, голодный…

У Рика тотчас забурчало в животе. Элис забегала по дому, принося то одно, то другое, потом подала Рику бутылку вина и штопор:

– Открывайте.

Рик вытащил пробку, понюхал и поморщился – вино было так себе. Пока Элис суетилась, он разглядывал комнату – на стенах висели забавные акварели в рамках. Книжки на полках… открытый ноутбук на столе… Рик машинально ткнул пальцем в ENTER, и компьютер ожил. На экране он с изумлением увидел собственную фотографию – одну из лучших, любимую. Ему казалось, здесь он больше всего похож на самого себя – просто на Рика, а не на… кинозвезду. Хотя… какая там звезда.

Пик популярности давным-давно прошел и, вспоминая ажиотаж, окружавший его в молодые годы, он тихо радовался, что безумные поклонницы – слава богу! – уже не кидаются на него с дикими воплями и не дежурят под дверью. Конечно, слава – вещь приятная, что ж лицемерить. Но очень обременительная. Сейчас он больше всего ценил покой и тишину, возможность побыть одному, поразмышлять… о тщете всего сущего. Он усмехнулся: «Чего-чего, а размышлений в последнее время у тебя было больше, чем достаточно».

И вот вам, пожалуйста – фотография на экране! Рик представил, как Элис каждый день, включая компьютер, смотрит на его лицо, и быстро закрыл крышку ноутбука. Рик подумал, что она знает о нем очень много. Не все, конечно – только то, что могла вычитать в прессе. А он не знает о ней совершенно ничего. А вдруг?.. А вдруг она старая дева, помешавшаяся на Ричарде Аллене? А что? Как раз так она и выглядела, когда открыла ему дверь. Этот чудовищный халат, две дурацкие косички. Кстати, волосы у нее необыкновенной красоты, нельзя не признать – золотистые, вьющиеся. Целая копна! Сейчас-то она, конечно, смотрится поприличней. Но все равно, совершенно непонятно, что там, под этим мешковатым свитерком и широкими серыми брюками. Какие-то ноги, конечно, есть. Ступни маленькие – Рик вдруг умилился ее синим шерстяным носочкам с вывязанными снежинками. Руки красивые… И кожа нежная… А как она мило краснеет!

– Так, что я еще забыла? – Элис наморщила лоб. – А! Есть же яблоки! И мандарины! Вы любите мандарины?

– Ну… в общем да.

– А я очень! Мандарины… они такие… – Элис вдруг заметила, что Рик ее разглядывает, и залилась румянцем.

– Оранжевые? – Рик улыбался.

– Перестаньте!

– Элис, я все хочу спросить, а кто вы? В смысле…

– Я писательница.

– Писательница? И что же вы сочиняете?

– Дамские романы, – ответила она злорадно, но, увидев выражение ужаса на лице Рика, засмеялась:

– Да я пошутила. Вообще-то я журналистка.

– Про кино пишете? – спросил он угрюмо.

– Про кулинарию в основном.

– А! Не дамские романы, так дамские журналы.

– На самом деле я ненавижу готовить. А еще я сочиняю сказки, сама делаю к ним картинки. Сейчас… Вот!

Рик взял пару тонких книжек.

– О! Да я же вас знаю! Это вы – Элис Белл? Я сам покупал ваши книжки!

– Неужели? Для себя? Или для Мюриель?

– Для внучек. Они обожают ваши истории. Про Мышку-хромоножку – самая любимая. А этих у нас нет! Новые?

– У вас есть внучки?

– Да, я вообще-то уже старый, если вы не заметили. Видите – совершенно седой.

– Опять кокетничаете. Да и седина вам к лицу.

– Да ничего я не кокетничаю, что вы заладили. Та-ак! А вот это – что такое?

– Что?

– Вот это! – Он показал Элис страницу книжки, где красовался смешной головастый человечек в цилиндре и мантии, имевший карикатурное, но неоспоримое сходство с Риком.

– Ну, это…

– Это мистер Крикбас! И почему это у него такой нос?

– Какой такой?

– Вот такой! – И Рик вытянул голову вперед, демонстрируя свой нос.

– Ничего общего.

– Да он же – вылитый я.

– И ничего подобного.

– Нет, признайтесь, что вы нарисова…

Погас свет.

– Ого!

– Не волнуйтесь, у нас так часто бывает. Это из-за сильного ветра. Где-то есть свечи. Сейчас!

Пока она искала свечи, Рик сидел с книжками, смотрел на огонь в камине и думал: «Нет, это все-таки очень странно. Очень! Чтобы именно Элис Белл…» Он с таким удовольствием читал девочкам ее сказки – смешные и милые истории, полные любви и мудрости. И рисунки забавные. И что бы она ни говорила, мистер Крикбас – просто его копия. Первыми заметили девчонки, а теперь уже и сын частенько называет его мистером Крикбасом, вспомнив о сыне, Рик вздохнул. Да, странно. Он как раз купил новую книжку – про Кошку в зеленой шапочке. Вез с собой, хотел позабавить Мюриель. Черт, портфель же потерялся где-то в грязи на склоне! Он совсем забыл про аварию.

– Элис, а у вас есть дети?

– Нет.

– И вы не замужем?

Она расставила свечи и села напротив. В отблесках огня лицо ее казалось совсем юным и беззащитным, щеки горели, а глаза ярко блестели – от пламени? От слез?

– Мы развелись. У нас был ребенок. Мальчик. Он умер четыре года назад. Тогда же я начала писать сказки.

– Боже мой. Простите. Мне так жаль. – У него сердце сжалось от сострадания: потерять ребенка!

– Ничего.

– Так вы не здесь живете?

– Нет. Это дом моих родителей. Я тут… прячусь. Вот. Это верное определение.

– Прячетесь?

– Ну-у… Мама думает, что я на вечеринке, брат думает, что я у сестры. А мой… мой…

– Ваш друг?

– Уже нет. В общем, мы поругались по дороге. И вот теперь я здесь прячусь.

– Понятно.

Действительно прячется. И свитер этот, и штаны… невозможной ширины, – подумал Рик в рифму и хмыкнул: но глаза-то накрасила!

– А вы? – спросила Элис.

– Что я? – испугался он.

– Почему один? На Рождество?

– Я ехал к Мюриель.

– К Мюриель? И что – вам больше не с кем встретить Рождество? Только с тетушкой девяносто двух лет отроду?

– Я года полтора у нее не был. Они всегда так рады моему приезду.

– Они?

– Это дом престарелых. Пансионат. Я старался приезжать туда на Рождество. Должен же у людей быть праздник, правда? Даже в доме престарелых. Такие милые старики.

– А вы ведь были трижды женаты, верно?

– Да.

Рик покачал головой – так он и думал: все знает.

– И что с ними случилось? С женами?

– Первый брак развалился сам собой. Я снимался все время, то-се. Да и мы были такие молодые! Второй длился дольше, но… Мы все разрушили сами. Зато у меня есть сын! Правда, отношения у нас… сложные. Но жена у Тома чудесная. Повезло парню. Мишель наполовину француженка. Очаровательное создание! И две внучки, Мари и Лиза, погодки. Такие прелестные девчонки!

– А третий брак?

– Третий… Она думала – выходит замуж за звезду, будет не жизнь, а праздник…

– А вы – не звезда?

– Да какая там звезда! Я – мрачный, замкнутый человек, любитель книг и одиночества. Ненавижу тусовки. Короче, праздника не получилось.

– А мне вы не кажетесь мрачным.

– Это я с вами такой… бодренький.

Рик подумал, что давно уже не чувствовал себя таким – хм! – бодреньким. Что-то, братец, ты распушил хвост. А? К чему бы это?

– А сейчас? Четвертого брака не намечается?

– А сейчас… Сейчас пора пить вино.

Большие часы медленно, с хрипами, пробили двенадцать раз.

– Ура!

– С Рождеством!

Рик пригубил вино и с тоской вспомнил бутылку коньяка, оставшуюся в машине. И всякие вкусности, которые он вез для Мюриель. Эх! Та-ак, чего бы тут съесть? Он жадно впился зубами в бутерброд с ветчиной.

– Как же вы пишете про кулинарию, если сами не готовите? – поинтересовался он с набитым ртом.

– А я теоретик. Вообще-то я пользуюсь мамиными рецептами, она прекрасная кулинарка.

– А вот я обожаю готовить.

– Да что вы?

– Мясо по-бургундски, утку с апельсинами. Правда, давно уже не приходилось.

Он задумался, глядя на огонь в камине. Почувствовав, что Элис его разглядывает, Рик наморщил нос и изобразил кролика, грызущего морковку, потом сделал большие глаза – кролик удивился и отпрянул в испуге.

Элис засмеялась и захлопала в ладоши:

– Браво!

Рик встал и шутливо раскланялся:

– Любимый номер моих девчонок.

Он заметил на каминной полке несколько фотографий в рамках. Элис с родителями, ее сестра с мужем, а это, похоже, ее брат – наверняка его дурацкая майка с доктором Хаусом. И маленький мальчик с мячом.

– Это ваш сын?

– Да. Это Дикки.

– Отчего он умер? – осторожно спросил Рик.

– Анафилактический шок. Аллергия на арахис. Откуда он взял этот орех, мы так и не знаем.

– Мне очень жаль.

– Вы знаете, на следующий день после похорон я проснулась и вдруг мне показалось, что ничего этого не было – ни замужества, ни Дикки! Мне пятнадцать лет, я сейчас пойду в школу. Потом все вспомнила.

– Поэтому у вас с мужем разладилось?

– Нет. Разладилось гораздо раньше. А после этого… В общем, не срослось.

Они помолчали. Рик смотрел с состраданием на Элис, которая рассеянно вертела в руке мандаринку.

– Хотите, я что-нибудь… не знаю… прочту для вас? Или сыграю?

– Да! Можно – из «Сирано»?

– Вы видели? Да вы тогда еще не родились!

– Видела – и не один раз. И перестаньте, наконец, кокетничать своим возрастом. Мне, например, уже тридцать два.

– Никогда бы не подумал!

– Перестаньте.

– Ну, самое большее… тридцать один.

– Никак не поймешь, серьезно вы говорите или нет.

Элис кинула в него мандарин, но Рик ловко поймал.

– По пятницам я всегда совершенно серьезен.

– А вы всегда… немножко играете, нет?

– Разве? Я вам кажусь таким… фальшивым?

– Но ведь любой из нас делает так же. Просто у вас лучше получается. Мы невольно пристраиваемся к другому человеку, играем разные роли – дочь, жена, сестра. Со своим редактором я совсем не такая, как с братом, к примеру! Или с вами.

– Утешаете?

– Нет. Я много об этом думала. Ведь в каждом человеке так много… Так много разных сущностей! Вирджиния Вульф хорошо это определила. Не помню дословно…

– И кто боится Вирждинии Вульф, – пробормотал Рик вполголоса.

– Как-то так: если у нас в мозгу одновременно… Одновременно тикает… Не помню, сколько… Много разных времен, то сколько же людей одновременно уживается в каждом из нас? Наши «я» нагромождены одно на другое, как тарелки в руках буфетчика – правда, здорово? Одно «я» появляется только во время дождя, другое… Другое – в комнате с зелеными шторами, третье – если ему посулить стаканчик винца…

«Да уж, это точно, – подумал Рик, – если посулить стаканчик хорошего винца, любое из моих «я» тут же явится!»

– Как говорила Алиса, помните: просто не знаю, кто я сейчас такая. Нет, я, конечно, примерно знаю, кто такая я была утром, когда встала, но с тех пор я все время то такая, то сякая – словом, какая-то не такая! И так трудно иногда понять, какая же я – настоящая. А вы?

– Я?

– Вы знаете, какой Ричард Аллен – настоящий?

– Боюсь, этого персонажа уже не существует.

– Неужели под масками нет лица?

– Даже и не знаю. Вирджиния Вульф – это из «Орландо» цитата?

– Ах да, вы же и там играли!

– И где я только не играл. И кого я только не играл!

– Гамлета.

– Да, мне достался Лаэрт.

– А вам хотелось бы?

– Конечно! Плох тот актер, который не мечтает о Гамлете.

Продолжая чистить мандарин, он вдруг совершенно будничным тоном произнес:

«Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Что выше: сносить в душе с терпением удары пращей и стрел судьбы жестокой или, вооружившись против моря бедствий, борьбой покончить с ним?»[15]

Рик говорил очень просто, скороговоркой, не акцентируя ритм, с неожиданными паузами, как будто эти слова прямо сейчас приходили ему на ум, раня душу:

«Умереть, уснуть – не более… И знать, что этим сном покончишь с сердечной мукою и с тысячью терзаний, которым плоть обречена? О! Вот исход многожеланный! Умереть, уснуть… Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот оно!»

Он встал. Элис смотрела, замерев.

«Какие сны в дремоте смертной снятся, лишь тленную стряхнем мы оболочку, – вот что удерживает нас! И этот довод – причина долговечности страданья…» Вот как-то так.

– Это прекрасно!

– А может, лучше так?

И совершенно преобразившись, Рик показал нелепого заику-актера:

– Ббы… ббыть иль нне… ннне ббы… ббыть… воо… вооот ввв чем… во… во… вввопрос…

– Нет, вы просто невозможны! – Элис хохотала.

А Рик вдруг как-то резко устал. Эти мгновенные провалы в черную дыру тоски были присущи ему всегда, с молодости. Казалось, внезапно кончились все силы, вся энергия. Он подошел к окну – там все так же лил дождь, и ветер бросал в стекло ветки. Мрак.

– А у вас не найдется что-нибудь покрепче? Скотч, виски? – спросил Рик.

– Нет, простите. Видите ли, мой отец был алкоголиком. Его не стало шесть лет назад, но мама до сих пор не держит дома спиртного. Эту бутылку я привезла.

– Мой отец тоже умер. Полгода назад.

– Сочувствую.

– У нас с ним… тяжелые отношения. Он оставил нас с мамой. Мне лет семь было. А я его просто боготворил!

Рик опять сел, ссутулился, свесив руки между колен, и сразу стал похож на большую нахохлившуюся птицу.

– Я не понимал, почему же папа ушел? Ну и решил, что это я виноват.

– Бедный!

– Что я плохой. Не такой мальчик, который ему нужен. А потом… Потом мама умерла. Рак. Очень быстро. Он приехал на похороны. И я так обрадовался! Подумал: «Как хорошо, я теперь буду жить с папой!» Гроб с телом мамы… опускали в яму, а я… радовался.

– Но вы же были тогда совсем маленьким!

– Уже десять исполнилось. Не могу… не могу себе этого простить.

– Все равно! Совсем ребенок!

– Не надо было рассказывать.

– Вы никогда об этом не говорили?

– Никому.

– Иногда надо выговориться. Легче становится. Особенно, если чужому человеку, постороннему – ну, попутчику в поезде.

– Вы вовсе не посторонний человек! – Рик смотрел на Элис и думал, что увидел ее всего пару часов назад. – Мне кажется, я знаю вас всю жизнь.

– Это я знаю вас всю жизнь! – Элис невесело усмехнулась. – А что было потом? Вы жили с папой?

– Да, с папой. Господи, да я из кожи лез, чтобы ему понравиться! Мне кажется, тогда и актерствовать начал – все изображал из себя хорошего мальчика.

– А кто был ваш отец? Тоже…

– Нет, он не был актером. Просто пивовар.

– Пивовар?

– Да. Прекрасное, кстати, пиво делал. Он был такой живой! Бездна обаяния! Когда улыбался – просто конец света. Любимец женщин.

– Трудно с ним было?

– Мюриель мне очень помогала.

– Мюриель?

– Ну да, она была его женой. Четвертой или пятой, не помню.

– Это к ней он ушел от вас?

– Нет, к другой. Да он все время женился и разводился. Мюриель продержалась дольше всех. Но она была старше… В общем, он нашел девицу помоложе.

– А ему нравилось, что вы актер?

– Нет, что вы! Такие скандалы были, о! Только когда «Оскара» дали, как-то снизошел. Я так старался, чтобы он…

Рик вдруг замолчал, подумав: «Так может, в этом и дело? Я старался, пока был жив отец, а как отца не стало… Сам сказал – из кожи лез, чтобы доказать, как хорош, благополучен, признан и призван! Голливуд, «Оскар»! Так что же, я все это делал… для отца?»

Рик так ушел в себя, что вздрогнул, услышав тихий голос Элис:

– Может, сделать кофе?

– Кофе… да…

«Хватит разводить тоску! – сказал он сам себе. – Рождество вообще-то, если ты позабыл!»

– Так, я же обещал что-нибудь сыграть для вас!

Он усмехнулся и опять как-то неуловимо изменился. Элис смотрела во все глаза.

– Меллисента! – произнес Рик нежно, а потом добавил как бы в скобках:

– Идиотское имя. Кто его только придумал, – и продолжил:

– Меллисента! Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

Он подошел и опустился перед Элис на колено.

– Ну? – сказал он своим собственным голосом. – Вы будете подавать реплики или нет?

«Реплики?» – до нее наконец дошло: он же играет последнюю сцену из «Призрака любви»!

– Ах да! Как же его там звали… Артур. Ну конечно! Я никогда не забывала тебя, Артур.

– Но не так же фальшиво!

– Я никогда не забывала тебя, Артур.

– Уже лучше. Еще раз.

– Я никогда не забывала тебя, Аллен…

Она сказала – Аллен? Или послышалось?

– Меллисента… Столько лет прошло! Столько лет – без тебя.

– Целая жизнь…

– Где бы я ни был, я всегда помнил о тебе. И слишком поздно понял: ты – единственная.

Элис закрыла лицо руками, Рик поднялся.

– Все, никогда больше не буду смотреть этот дурацкий фильм! – пробормотала Элис сквозь смех.

– А! То-то же! Но это еще не все. – Он улыбнулся и протянул ей руку. – А танец?

– О нет!

– О да. – Рик смешно передразнил паническую интонацию Элис. – Давайте. Вы же обожаете «Призрак любви».

Рик негромко запел, слегка утрируя, песню из этого фильма:

– Только ты одна… только ты одна лишь в сердце у меня… Даже летний дождь… Тара-тара-ра…

Он схватил ее за руку, стащил с диванчика и повел в танце, заставляя кружиться. Элис смеялась.

«Что ты делаешь, а? – шипел внутренний голос Аллена. – С ума сошел? Ты же просто из штанов выпрыгиваешь, чтобы совсем ее очаровать. Выпендриваешься, как чертов павлин». – «Отстань, я большой мальчик и делаю, что хочу», – Рик заткнул внутренний голос и еще сильнее закружил Элис. Но тут у большого мальчика вдруг как-то помутилось в голове и потемнело в глазах, так что Элис пришлось его поддержать.

– Простите… Что-то я не в лучшей форме.

– Может, вам пора отдохнуть? Уже поздно.

– Пожалуй. Да и вам надо поспать.

Элис задула свечи – они и не заметили, когда зажегся свет. Она провела Рика наверх, в свою комнату, и первое, что он увидел – был старый театральный плакат к спектаклю «Сирано де Бержерак».

– О, какая древность! Где же вы нашли? – поразился Рик.

– Раздобыла. У меня большая коллекция была, остался только этот. Вот, располагайтесь. Обогреватель я включила.

– Может, поговорим еще немного? Мне все равно не заснуть. Если вы не очень устали.

– Можем поговорить.

Рик расположился на кровати – полулежа, прямо поверх лоскутного одеяла, Элис, чуть помедлив, устроилась рядом с ним.

– Красивое одеяло, – сказал Рик.

– Это мама сделала.

– Так что же случилось с коллекцией плакатов?

– Отец уничтожил. У меня все стены были завешаны. Он напился, все посдирал, изорвал и сжег на заднем дворе. Вот этот один мама спасла. Склеила кое-как скотчем, спрятала. Отдала только после его смерти.

– Бедная девочка! Ты так его и не простила?

– Не знаю. Сейчас кажется смешным, а тогда было очень больно. В общем, я ушла из дома. Уехала к сестре в Лондон.

– Сколько же тебе было лет?

– Шестнадцать. А знаете, какой ваш фильм я увидела первым?

– «Призрак любви»?

– Нет. «Киднеппинг». Брат тогда увлекался артхаусом…

Рик усмехнулся: «Да, похоже, я сам уже дошел до стадии артхауса».

– Брату не очень понравилось, сказал: «Действия маловато», а я с тех пор стала вашей фанаткой.

– Подожди… Ты что хочешь сказать… Все эти плакаты?

– Ну да. Это были ваши постеры. К фильмам, спектаклям. Фотографии из журналов. С тринадцати лет собираю. Теперь уже виртуально.

Элис смущенно опустила голову, а Рик почувствовал, что у него мурашки побежали по телу: с тринадцати лет! До сих пор! Черт побери…

– Неужели ты все поняла в том странном фильме? – спросил он, внимательно глядя на Элис. – Наверное, отождествляла себя с похищенной девочкой?

– Возможно. В первый раз я мало что поняла. Но потом не раз пересматривала. И каждый раз надеялась, что он выживет. Этот парень, которого вы играли. Это была ваша первая роль в кино, да?

– Нет, тогда я снялся уже в парочке эпизодов. Но большая роль – первая. Хотя… Ее трудно назвать большой.

«Киднеппинг» был одним из трех фильмов, которые успел снять молодой многообещающий режиссер, прежде чем разбиться на крутом повороте: кроме кино, он еще обожал девушек, спортивные автомобили и крепкое виски. Все три фильма не имели никакого успеха, но со временем к ним все чаще стали обращаться кинокритики и кинолюбители: молодое дарование во многом предвосхитило развитие кинематографа, а некоторые даже считали, что гений Тарантино – прямое порождение «Киднеппинга». Фильм был странный, медленный, очень красивый, хотя и черно-белый: цвет возникал только в редкие моменты – например, красной была кровь убитого парня.

У персонажа даже не было имени – в титрах он так и значился: «Парень в белой рубашке». Но этот безымянный персонаж запомнился зрителям больше остальных, хотя Рик не видел тут никакой своей заслуги. Он практически ничего не играл, да и вряд ли смог бы в свои девятнадцать. Всего главных персонажей было четверо: парочка похитителей, девочка и парень, которого они привлекали, чтобы сделать козлом отпущения. Парень и похищенная девочка привязались друг к другу, и когда парень понял, что девочку все равно убьют, он задумал ее спасти. Но в самый решающий момент один из преступников выстрелил в него.

Сцена была снята очень жестко: выстрел, красное пятно на белой рубашке – и все. Никаких разговоров напоследок, никакой агонии. Фильм продолжался, а до финала еще далеко. И юная героиня, и зритель до самого конца ждали, что парень все-таки выжил. Как же так? Он оказался таким хорошим, хотел помочь – и вдруг мертв? Так внезапно, так непоправимо? Как в жизни. И в самом конце фильма уже взрослая героиня вдруг видит, что вдоль решетки парка бежит парень в белой рубашке – точно как в начале, когда ее похитили. Девушка бросается догонять, парень оглядывается… Конечно, это не он.

Рик задумался, вспоминая фильм и свою юность. С тех пор он всего пару раз пересматривал «Киднеппинг», но помнил очень хорошо, и сейчас пытался увидеть своего персонажа глазами тринадцатилетней девочки.

– Не хотите еще вина? – тихо спросила Элис. – Или кофе?

– Нет, спасибо. А что ты делала в Лондоне? Когда сбежала из дома? – Рик повернулся к Элис, и она пожала плечами:

– Разное. Окончила колледж. Прибилась к дамскому журналу, писала потихоньку заметки и репортажи. И ходила на все ваши спектакли. Знаете, а ведь мы с вами один раз виделись.

– Правда? Когда же?

– Перед вашим отъездом в Америку. Я пыталась взять у вас интервью. Но не вышло. Вы меня выгнали.

– Выгнал? Вот мерзавец.

– Так что пришлось мне сочинить все интервью. Вышло вполне правдоподобно. А потом вы уехали в Америку, а я решила выйти замуж.

Элис вдруг вскочила и побежала к книжным полкам, порылась там и вернулась, протягивая Рику фотографию:

– Вот. Это мой бывший муж.

Рик посмотрел, и его брови удивленно поползли вверх:

– Господи… Неужели ты выбрала его только потому, что он похож на меня?

– Наверное.

– Как жаль, что я совершенно тебя не помню.

– Неудивительно. Вы меня и видели-то минуты три от силы. Я тогда была коротко стриженная. Вот, отрастила зачем-то кудри, теперь мучаюсь.

– Очень красивые волосы. Не могла бы ты их распустить? Пожалуйста! – попросил Рик. Сердце у него колотилось, как сумасшедшее. Элис подняла руки, расстегнула заколку и встряхнула волосами.

– Бог мой! Какое богатство! Словно золотое руно…

Рик протянул руку, чтобы потрогать рассыпавшиеся по плечам пряди, но не решился. Он и Элис сидели на лоскутном одеяле и смущенно улыбались, глядя в глаза друг другу – оба ужасно волновались и не знали, что делать дальше. Наконец Элис вздохнула и сказала:

– Знаешь, как это называется? То, что с нами происходит? Мамихлапинатапай!

– Что за мамихлапай?

– Мамихлапинатапай! Это слово из языка народа, который живет на Огненной Земле. Оно означает то, чем мы сейчас с тобой занимаемся. Сидят два человека, смотрят друг на друга, оба хотят одного и того же, но каждый надеется, что другой сделает первый шаг.

Рик рассмеялся, потом притянул Элис к себе и обнял:

– Вот выдумщица… Мамихлапай какой-то придумала…

– Я замучилась ждать, когда ты уже решишься.

– Просто… я боюсь… тебя разочаровать.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому что ты точно такой, как я представляла.

– Неужели я настолько предсказуем?

– Так удиви меня! – прошептала Элис, и они наконец поцеловались.

Часть 2

По ту сторону зеркала

…и можно вас попросить не исчезать и не появляться все время так внезапно, а то у меня прямо голова кружится!

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Элис стояла на крыльце. Прямо перед ней расстилался луг, покрытый серебряной от инея травой и круто обрывавшийся вниз, к дороге. Солнце только всходило, и небо сияло всеми оттенками розового. По склону медленно поднималось огромное разноцветное шествие – сначала Элис увидела верхушки пик и знамен, потом плюмажи и шлемы всадников, головы и шеи коней в нарядных попонах с прорезями для глаз, потом – головы и плечи пеших. Наконец все выбрались наверх и остановились: серебряные латы на всадниках, короткие куртки и обтягивающие штаны с гульфиками на пехотинцах: одна штанина красная, другая синяя. Много красного и синего, много золота и серебра. Плащи развевались, знамена реяли над головами. Солнце взошло, и отряд стал плохо различим в сиянии его лучей. Элис спустилась с крыльца и пошла по серебристой траве, щуря слезящиеся от нестерпимого света глаза. Воины громко закричали, приветствуя ее, и ударили мечами по щитам. Тут же заиграли трубы, забили барабаны, заржали лошади. Звук нарастал, уходил в верхние регистры, превращаясь в визжащую какофонию, – Элис закричала, зажав уши, – и вдруг все резко, с каким-то жестяным грохотом оборвалось. Элис вздрогнула и… проснулась. В ушах у нее звенело. Дождь кончился, ветер затих, в окнах светлело. Элис улыбнулась, вспомнив прошлый вечер, и повернулась взглянуть на Рика, но в постели она была одна.

– Рик? – Элис вскочила и торопливо оделась. – Рик, где ты?

Элис спустилась вниз, проверила кухню, потом ванную, потом снова побежала наверх… Рика не было нигде. В комнате брата Элис обреченно присела на кровать. Пусто. В доме стояла такая тишина – казалось, что и ее самой здесь нет. Неужели?.. Неужели он ушел? Пока она спала. Ушел и не оставил ни записки, ничего.

– А ты что думала? – спросил ехидный голосок у нее в голове. – Ты думала, он останется с тобой навечно? Пока смерть не разлучит вас?

– Я не знаю, что я думала…

– Да зачем ты ему нужна, подумай сама! Это он еще не знает, что ты пятьдесят шесть раз смотрела «Призрак любви».

– Пятьдесят два.

– Какая разница! Опомнись уже! И чем быстрее – тем лучше.

Стоящий напротив шкаф вдруг скрипнул, дверца приотворилась, а потом медленно распахнулась – Элис увидела на полке среди белья что-то черное. Она подошла – это была черная футболка с изображением доктора Хауса. Точно такую она вчера давала Рику. Да нет, не точно такую! Именно эту самую. На правом плече – небольшая дырочка. Или у брата две такие футболки? Ага, и обе с дырочками на плече. И вот же эти штаны, вчерашние! Тоже аккуратно сложены. Как же так? А если он ушел, то в чем, собственно? Его одежда еще не могла высохнуть. А футболка и штаны здесь.

– И он их погладил перед уходом! – ядовито произнес внутренний голос.

Элис опять помчалась в ванную. Конечно, она это и в первый раз заметила – на веревке не было одежды. Неужели он надел сырую? А ботинки? Элис рванула к входной двери – та была закрыта. Закрыта! Заперта изнутри – на все три замка и цепочку. А дверь черного хода? То же самое. Что же это такое? Или он вылез в окно? Но все окна тоже закрыты изнутри.

– Может, я сошла с ума? – Мысли Элис метались, как перепуганные белки. – Но я же так хорошо все помню! Он читал мне из «Гамлета»… Смешно изображал кролика… Рассказал про похороны матери… Потом мы поднялись наверх… Целовались… И вообще!

Элис задумчиво провела пальцем по губам. И вдруг заметила на столике перед потухшим камином пустую бутылку и бокал.

– Да ты просто напилась! – обрадовался внутренний голос.

– Я… напилась? Выпила целую бутылку и пригрезилось бог весть что?

– Вот-вот. И поменьше кино надо смотреть.

И тут Элис увидела… второй бокал! Он валялся чуть сбоку, со следами красного вина на стенках. Из него явно пили. Значит… Рик был здесь!

– А может, это ты пила из двух бокалов сразу?

– Зачем мне пить из двух бокалов?

Голова у нее кружилась. Элис присела, вертя в пальцах бокал. Что же это было? И было ли? Может, она и правда сошла с ума? Сидит тут и разговаривает сама с собой. Луч солнца вдруг осветил какой-то пестрый комочек у плинтуса. Элис подобрала – скомканная и грязная пачка мятной жвачки в зеленой обертке. Она во все глаза смотрела на эту пачку, потом с силой сжала руку – и вдруг ее словно полоснуло ледяной болью.

На какие-то доли секунды Элис погрузилась в беспросветную тьму, потом со страшным воем и грохотом налетела огромная фура, и подбитая фурой машина, переворачиваясь и мигая фарами, покатилась по крутому склону…

Элис вдруг осознала, что те ужасные звуки, которые она слышала во сне, были звуками автомобильной аварии. Он же говорил вчера про аварию! Элис сунула босые ноги в резиновые сапоги, и, на ходу натягивая куртку, выбежала из дома. К утру подморозило, и трава блестела от инея – все, как во сне. Элис побежала через поле по хрустящей траве – туда, где чернело шоссе, и изредка проносились машины. Где же… Где же авария? На повороте? Там должен быть овраг! Вот! Где-то здесь…

Бог мой! Элис, наконец, увидела: перевернутая машина с раскрытыми дверцами, похожая на мертвого жука, упиралась в поваленное дерево. На мертвого? Нет! Элис прибавила ходу, задыхаясь и скользя. Господи… Ричард Аллен висел вниз головой, как-то странно вывернувшись – видно пытался отстегнуться. Совершенно белый, на виске кровь… Ледяной… Элис пыталась нащупать пульс и наконец почувствовала слабое биение – господи, жив!

– Рик! Рик, очнись! Рик…

Белые губы слегка дрогнули, но ничего кроме хрипа она не услышала. Элис попыталась его вытащить, но поняла – нет, не получится. Нога застряла.

– Я не смогу сама тебя вытащить! Я сейчас! Сейчас я найду кого-нибудь… сейчас… Только не умирай!

Она взобралась наверх и встала посреди дороги, раскинув руки – автомобиль резко затормозил, вильнув вбок.

– Ты что! Дура ненормальная! Ты что делаешь!

– Там… там… Помогите! Помогите…

Спустя два часа Элис сидела у себя на кухне с чашкой горячего чая в замерзших руках. Чай соорудил сержант Джонс, который подвез Элис до дома.

– Ну, давай, выпей! А то еще простудишься, – сказал сержант Джонс, который когда-то учился в одном классе с Элис и даже пытался за ней ухаживать. Элис кивнула и послушно отпила чаю. Она пребывала в полной прострации, чему сержант Джонс нисколько не удивлялся, зная, что Элис со школы фанатеет от Ричарда Аллена. И надо же было такому случиться, чтобы именно она его обнаружила! Впадешь тут в прострацию.

– Ты знаешь, – вдруг задумчиво произнесла Элис. – Мне кажется, это была фура. Судя по звуку мотора. Или цистерна. Большая машина, в общем.

– Фура? Интересно. Фуру проще найти. Как ты, ничего? А то мне пора идти.

– Иди, конечно. Слушай, а тебе ведь надо будет взять у него показания, да? Когда очнется? Можно мне с тобой? Пожалуйста!

Сержант вздохнул: он так и знал.

– Ладно, подумаю, что можно сделать.

– Спасибо. Ты такой милый.

Сержант Джонс только махнул рукой. Он давно уже был женат и обожал своих малышей, но стоило ему увидеть улыбку Элис и ее золотистые кудри, как душа начинала ныть, а сердце трепыхаться. Но Джонс пресекал на корню все эти проявления сентиментальности и не позволял себе предаваться бесплодным мечтам. Тем не менее, отправляясь на следующий день в больницу к пострадавшему, он захватил с собой Элис – в конце концов, именно она спасла жизнь Ричарду Аллену.

– Ну что ж, он легко отделался, – сказал врач. – Несмотря на то что подушка безопасности не сработала. Могло быть и хуже. Перелом ноги, рана на голове, небольшое сотрясение. Переохлаждение, конечно, но легкое. Ему повезло, что так быстро обнаружили. Обещали усиление мороза, так что, сами понимаете.

Сначала с Алленом пообщался сержант Джонс. Выйдя, он разочарованно вздохнул – потерпевший ничего не помнил про аварию, только нерешительно произнес: «Кажется, это была фура…» Потом в палату направилась Элис. Ричард лежал с закрытыми глазами. Бледный, на виске – наклейка пластыря. Элис подошла поближе. Что же сказать? А вдруг он сейчас откроет глаза… и не узнает ее?

– Да как он вообще может тебя узнать-то? – оживился внутренний голос. – Он же у тебя не был. Сама знаешь, он перевернулся вчера утром. Ты слышала звук аварии в начале девятого. Так что он тебя и знать не знает!

Рик открыл глаза и некоторое время рассматривал розовую от волнения Элис. Потом чуть нахмурился:

– Вы кто?

– Я Элис… Элис Белл, – упавшим голосом произнесла Элис. – Это я нашла вас.

– Нашли меня?

– Да. После аварии.

Он опять прикрыл глаза. Элис жадно всматривалась, пытаясь понять то, что понять невозможно.

– Как ваше самочувствие? – спросила она осторожно.

– Просто прекрасно! – раздраженно откликнулся Аллен.

– Это хорошо.

– Да ничего хорошего. Застрял тут неизвестно насколько. Веселенькое Рождество, ничего не скажешь.

– Да уж. Может, цветы вас порадуют? Вам нравятся тюльпаны?

Элис подала ему небольшой букет розовых тюльпанов, которые безжалостно нарезала из материнских горшков, стоявших на подоконнике. Ричард понюхал цветы:

– Что-то они совсем не пахнут, – голос его все еще звучал сварливо, но уже мягче.

– Зимние! Это мама выгнала их из луковиц специально к Рождеству.

– Выгнала?

– Ну, так говорят. А я вам еще книжки принесла. Я вообще-то писательница. Это сказки. Вот.

Ричард взял тонкие книжечки в ярких обложках, полистал, увидел мистера Крикбаса, хмыкнул и взглянул на Элис очень внимательно. Она затрепетала.

– Значит, вы спасли мне жизнь? – задумчиво спросил Аллен.

– Выходит, так.

– И теперь я перед вами в неоплатном долгу…

– Ну что вы!

Элис вдруг стало неимоверно грустно – еще немного, и слезы сами польются.

– Я пойду? Вам, наверное, надо отдыхать… – тихо сказала она и отступила к двери.

– Да, пожалуй. Что-то я… неважно… себя чувствую…

Он еще побелел, и тут же запищал какой-то прибор на стене – прибежала медсестра, потом врач, и Элис вышла. «Вот и все, – мрачно думала она. – И что это было? Ну, что ты молчишь? Скажи, что я сумасшедшая». Но внутренний голос благоразумно помалкивал. Что он мог сказать, если Элис была уверена: Рик пришел к ней в дом вечером под Рождество – после аварии, они долго разговаривали, а потом полночи занимались любовью под лоскутным одеялом. Элис до сих пор чувствовала вкус его поцелуев, тепло и запах его тела. И как это могло быть, если дом оказался запертым изнутри, а Ричард Аллен только рождественским утром попал в аварию? Как?

И как ей теперь жить?

Элис вернулась в Лондон и продолжала уныло влачить свое жалкое существование: брела по жизни, еле передвигая ноги, словно тащила сама себя за веревочку, как игрушечную лошадку на колесиках. Про Ричарда Аллена она узнавала из газет и Интернета: после того, как он оправился от последствий инфаркта, родственники перевезли актера в Лондон, и он шел на поправку. Элис знала, когда случился инфаркт – ведь Ричарду стало плохо прямо при ней. Неужели это она виновата? Он же выглядел совершенно спокойным, только слегка раздраженным. И вот вам, пожалуйста…

Но в один прекрасный летний день, когда окончательно впавшая в уныние Элис уже почти сумела убедить себя, что рождественская ночь с Риком Алленом ей приснилась, она обнаружила среди полученной почты длинный конверт с изображением звездного неба. Внутри оказалось именное приглашение на премьеру нового блокбастера «Похитители вечности». Фильм первый – «Принц Млечного Пути». Элис совсем забыла, что Ричард Аллен успел сняться в этом космическом фэнтези. Играл он какого-то инопланетного злодея по имени Фомальгаут Ицар, вполне человекообразного с виду, несмотря на наличие второй пары остроконечных ушей и способность летать подобно белке-летяге. Подготовка к премьере пробила порядочную брешь в финансах Элис: она купила новое платье – темно-синее, скромное, но элегантное, туфли и сумочку. Накрасилась тщательнее обычного, а волосы просто заплела в косу, выпустив несколько тонких вьющихся прядей на висках. Никаких украшений у Элис не было. Она привыкла к джинсам и джемперам, да и в туфлях чувствовала себя неустойчиво, несмотря на вовсе невысокие каблуки. Элис безумно волновалась – даже руки дрожали, когда предъявляла охраннику свое приглашение. Тот сверился со списком, связался с кем-то по телефону и сказал:

– Мисс Белл? Задержитесь на минуточку, пожалуйста.

– А что такое?

– Сейчас к вам подойдут.

Элис еще пуще разволновалась, и вдруг увидела, что через толпу к ней пробирается чрезвычайно хорошенькая молодая женщина – миниатюрная, черноглазая и черноволосая. Женщина еще издали начала улыбаться, показывая милые ямочки на щеках, и махать руками. «Да это же… Не может быть! – подумала пораженная Элис. – Точно! Это наверняка жена его сына! Как ее? Мишель!»

Женщина подошла к Элис и радостно защебетала, мило картавя:

– Элис? Здравствуйте, Элис! Я Мишель, невестка Ричарда Аллена. Он вас ждет.

– Меня ждет?

– Да, вас. Пойдемте. Мы так боялись, что вы вдруг не придете. Как хорошо, что вы здесь! А то Рик весь изнервничался. Вы знаете, мы ведь ваши поклонники! Мои девчонки без ума от ваших сказок. Зачитали так, что пришлось покупать новые книжки, а то старые все развалились. История про Кошку в зеленой шапочке – такая прелесть…

Элис не знала, что и думать. Наконец они добрались до небольшого зальчика, где, очевидно, собрались только свои – Элис сразу узнала Тома, сына Аллена: он оказался страшно похож на отца, только гораздо выше ростом. Ричард поднялся навстречу Элис, и она ахнула: он был в затейливом синем камзоле, расшитом золотом и драгоценными камнями, и опирался на не менее роскошную трость с головой дракона. Ах да! Это же наряд персонажа! Как его? Фомальгаут Ицар, вот. Элис видела трейлер фильма.

– А что же вы вторые уши не нацепили? – ляпнула она вместо приветствия, и Ричард расхохотался, а потом поцеловал ей руку:

– Элис, как я рад вас видеть. Камзолом меня осчастливили продюсеры, а от ушей я отбился. Вы потрясающе смотритесь!

И Аллен весьма выразительно покосился на ее платье – точно такого цвета, что его камзол. Элис покраснела: вдруг он подумает, что это специально? Аллен с кем-то ее знакомил, она старательно улыбалась, потом в руках у нее оказался бокал с шампанским, и Элис машинально отпила, отчего в голове зашумело еще сильнее.

– Ну что, идем? – сказал Ричард, с улыбкой глядя на взволнованную Элис.

– Куда?

– На пресс-конференцию!

– А я там зачем?

Но Аллен ловко подцепил Элис под локоток – он еще слегка прихрамывал. Вся компания расселась за длинным столом, уставленным микрофонами. Рик усадил Элис рядом с собой – от волнения она видела все, как в тумане, да и слышала плохо, надеясь только, что брифинг не затянется надолго. Сверкали фотовспышки, и вопросы из зала сыпались один за другим. Вдруг кто-то из журналистов крикнул:

– Ричард, что за красотка рядом с вами?

Элис мгновенно залилась краской – она бы с удовольствием провалилась сквозь пол! Рик на секунду сжал ее руку, потом сказал в микрофон:

– Эта прелестная девушка – моя спасительница. Если бы не она, я сейчас не сидел бы здесь в этом дурацком камзоле.

В зале засмеялись.

– Представляю вам мисс Элис Белл! Она не только красавица, но и талантливая сказочница, и прекрасный иллюстратор. И я, и мои близкие – особенно внучки – в полном восторге от книг Элис Белл. У нас есть планы по созданию полнометражного анимационного фильма на основе сказок и иллюстраций, созданных мисс Белл…

Что? Элис чуть не подскочила на стуле и с трудом сохранила на лице светское выражение. Полнометражный фильм? По ее иллюстрациям? Пресс-конференция закончилась, и все потянулись в просмотровый зал, а Элис повернулась к Ричарду:

– Зачем? Зачем вы это сделали?

– Хороший пиар еще никому не помешал. Вы же хотите, чтобы ваши книжки продавались? Погодите, вы еще переплюнете Джоан Роулинг с ее Гарри Поттером!

– Вы просто выставили меня на посмешище! Какой фильм? О чем вы?

– Ну, я просто не успел сказать вам до брифинга. Потом обсудим. Вы хотите пойти на просмотр?

– Нет! – Элис просто пылала от ярости, а Аллен, похоже, от души забавлялся.

– И правильно. Я тоже не пойду. Вообще-то у нас заказан столик в «Нобу», и я очень надеюсь, что вы к нам присоединитесь.

– В «Нобу»? – переспросила Элис.

– Именно. Мы остановились в «Метрополитене», грех было упускать такую возможность. Пойдемте. Ну пожалуйста, Элис!

Рик умильно смотрел на нее смеющимися глазами, потом забавно наморщил нос:

– Соглашайтесь! Потешьте старика. Ой, чувствую, сейчас мне бы не помешали вторые уши, да?

Элис невольно рассмеялась и спросила, испытывая совершенно детское любопытство:

– А как вы ими шевелили?

– Вот поедете с нами, и я вам все расскажу – и как ушами шевелил, и как летал. Ну что, едем? Вот и умница, – говорил Аллен, ловко увлекая за собой растерянную Элис. – Я не поклонник японской кухни. На мой вкус, нет ничего лучше хорошего бифштекса, но надо же следовать моде…

Элис не успела оглянуться, как уже ехала в машине Ричарда. Настроение ее совершенно переменилось. Теперь она уже не понимала, из-за чего так разошлась. Просто все очень неожиданно: пресс-конференция, проект фильма, ресторан… Она сама в жизни бы туда не попала! А теперь она сможет написать статью для своего дамского журнала.

Элис покосилась на Ричарда – он с легкой улыбкой наблюдал за ней, и Элис смущенно поежилась: показалось, он видит ее насквозь. Вдруг Элис подумала, что напрасно все это время предавалась отчаянию: конечно, то, что произошло с ней и Риком в Рождественскую ночь (или не произошло!) – невероятно, но… Судьба явно дает ей шанс! Так надо его использовать! Тем более что Рик… Нет, это ей вовсе не кажется! Рик всячески старается показать, как ему нравится Элис. Она прекрасно чувствует теплую волну восхищения и нежности, идущую от него. Но он же актер… Может, это игра? Зачем?

Так ни до чего и не додумавшись, Элис вылезла из машины и отправилась в ресторан вслед за остальной компанией – всего их оказалось восемь человек: кроме Тома и Мишель еще две пары: высокий мрачного вида мужчина был агентом Ричарда, одна из дам – его супруга, а кто остальные двое, Элис так и не поняла. Она порадовалась, что ресторан японский – тему для общего разговора выбирать не пришлось: сначала долго разбирались с меню, а потом с экзотическими блюдами. Мишель, оказавшаяся страстной поклонницей японской кухни, радостно разъясняла всем желающим подробности приготовления терияки, темпуры, суши и сашими и пела дифирамбы маринованному имбирю. Ричард с обреченным видом потыкал палочками в нечто затейливо сервированное на зеленой тарелке, потом со вздохом отправил кусочек в рот и удивленно поднял брови:

– А что, вкусно!

Элис рассмеялась. Она чувствовала себя необыкновенно легко – словно теплая волна Ричарда растопила ее внутренний лед. Ей хотелось кокетничать, дразнить Рика – в общем, резвиться, чего она не делала ни разу в жизни. Расправившись с курицей терияки, Ричард повернулся к Элис:

– Нам с вами предстоит большая работа.

– Какая работа?

– Анимационный фильм. Забыли?

– Я не думала, что вы серьезно это говорили!

– Еще как серьезно. Соберем команду, напишем сценарий, я буду продюсером.

– Вы?

– Да. Зря, что ли, я шевелил ушами, летая по Млечному Пути? Деньги есть, а этот проект – прекрасное вложение.

– Ах, вот что…

Элис слегка приуныла – вложение! А она-то думала, дело в ней самой.

– Поэтому я приглашаю вас к себе – недели на две, а то и на месяц, если захотите. Там посмотрим. Билеты мы вам закажем.

– Куда – к себе? Какие билеты?

– А, ну да, я, как всегда, ничего не объяснил. У нас вилла недалеко от Флоренции. Досталась от отца – последние семь лет он там обитал. Со своей восьмой женой-итальянкой. А теперь там живет семья моего сына. И я, конечно. Хотя, возможно, мне и придется перебраться в Лондон. Мы еще один проект задумали, театральный.

– Вы меня приглашаете в Италию?

– В Тоскану, да. Там очень красиво. Отдохнете, заодно поработаем над сценарием. Надо придумать какое-нибудь яркое название. Это вам домашнее задание. Мы уезжаем завтра, а вас ждем через неделю – надо подготовиться, а то у нас там бардак. После отца вилла превратилась в полный свинарник, никак не разгребем.

Десять дней спустя Элис стояла на вокзале во Флоренции и растерянно оглядывалась по сторонам – ее должен был встретить Том Аллен, но он, очевидно, запаздывал. До Рима она долетела самолетом, а до Флоренции добиралась на поезде. Наконец она увидела длинную фигуру Тома и замахала рукой:

– Я здесь!

До виллы они добрались быстро, но Том, который не умолкал всю дорогу и совершенно заговорил Элис, высадил ее у нижней калитки:

– Поднимайтесь по дорожке вверх, так будет быстрее. А то мы подъездную дорогу еще не отремонтировали – трясет страшно. Вас встретят!

И Элис стала подниматься по довольно крутому склону – дорожка то и дело превращалась в каменную лестницу. Виллу окружал запущенный сад с цветущими розами и дельфиниумами – жужжали пчелы, перекликались птицы, сияло солнце – после промозглого Лондона Тоскана показалась Элис настоящим раем.

– Элис!

По ступенькам бежала Мишель, за ней две девочки в белых платьицах – Мари и Лиза, вспомнила Элис. Девочки были на редкость хорошенькие, обе – вылитая мама: черноволосые, черноглазые и с ямочками на розовых щечках. Мишель радостно расцеловала Элис, а девочки, звонко вереща, прыгали вокруг.

– Ах, как хорошо, что ты приехала! Рик заждался. Он сейчас отдыхает: все-таки не совсем оправился после инфаркта. Сказал, что неважно себя чувствует, но, по-моему, он просто переволновался перед твоим приездом.

– Может, я зря приехала?

– Ну что ты! Даже не думай. Ты нас слегка разбавишь, а то один Аллен еще туда-сюда, но когда их двое! Они же так похожи, просто ужас. Все время ругаются, а при тебе не станут. И я смогу поболтать с нормальным человеком.

Элис была даже рада, что Рик не вышел ее встречать, так устала и переволновалась: она еще нигде не бывала, и это путешествие показалось ей чуть ли не кругосветным. Она поднялась в пять утра, чтобы успеть на самолет, переживала, что не сможет разобраться в Риме с пересадкой на поезд, да еще и Том опоздал. Сейчас Элис хотелось как можно быстрей принять душ, выпить соку и немного полежать. А потом навести красоту и отправиться на ужин. И, наконец, увидеть Рика.

Она полежала минут двадцать, но заснуть так и не смогла: слишком велико было ее волнение и нетерпение. Элис встала и разобрала чемодан. Что бы такое надеть? Выбор был невелик: Элис никогда не увлекалась нарядами, да и не ожидала, что тут так жарко. Подумав, она выбрала льняное платье, купленное в последний момент, длинное, с разрезами по бокам. Элис казалось, в нем есть нечто античное. Она как раз успела накраситься, когда в дверь тихо постучали.

– Входи! Я уже почти готова, – крикнула Элис, думая, что это Мишель, и вздрогнула, услышав голос Ричарда:

– Здравствуйте, Элис! Простите, что не встретил. Как вы добрались? Дорога не очень утомила?

– Спасибо, все хорошо!

Элис повернулась и невольно хмыкнула: опять они одинаково одеты, это ж надо! На Аллене были льняные широкие брюки и свободная рубаха – точно такого цвета, что и платье Элис. Ричард с улыбкой рассматривал Элис, и она покраснела: уж очень откровенным был этот взгляд, задержавшийся на ее босых ногах – босоножки она надеть не успела, и сейчас, присев на стул, торопливо застегивала непослушные ремешки.

– Позвольте мне, – сказал Ричард, опустился на колено и ловко справился с тугой застежкой. Вставать он не спешил, разглядывая маленькую цветную татуировку на щиколотке Элис – тонкая веточка лаванды.

– Как красиво, – сказал Ричард и нежно провел пальцами по коже Элис. – Мне никогда не нравились татуировки у девушек, но это так изящно.

«Что он делает? Я сейчас умру!» – подумала Элис. Точно так же Рик разглядывал цветочек на ее ноге в ту самую Рождественскую ночь, и слова произнес те же! Что же это такое? Ричард, чуть нахмурившись, посмотрел на Элис снизу вверх – очень серьезно и внимательно, потом медленно сказал:

– Но боюсь, что изящно подняться у меня не получится. Придется вам мне помочь.

Опираясь на руку Элис, Аллен поднялся. Увидев, что она чуть не плачет, Ричард встревожился:

– Я шокировал вас? Напугал? Вот старый дурак! Не смог удержаться. Простите.

– Нет, ничего, все в порядке. Просто это было неожиданно.

– А как вы справились с домашним заданием?

– С каким домашним заданием? А-а… Название фильма? Не справилась.

– Ничего, подумаем вместе.

– Вы знаете, мне и некогда было подумать, правда! Столько дел навалилось перед отъездом. И пресса на меня накинулась. Звонили без конца, даже на улице приставали и фотографировали. Это вы виноваты!

– Грешен, – с явным удовольствием признался Ричард. – Что ж, привыкайте к славе.

– О чем вы говорите? Какая слава. Втянули меня в это безумие…

– Успокойтесь, дорогая. Все у нас получится. Я уже поговорил кое с кем, подготовил почву. Главное – сценарий.

– Я не умею писать сценарии!

– И не надо. Сценарист у нас будет профессиональный. Ваша задача – создать связный сюжет. Сказок много, поэтому их надо объединить в нечто целое с общими героями. Как бы нанизать на стержень сюжета, понимаете?

– Ой, не знаю…

Элис совершенно успокоилась – и вовремя, потому что они как раз добрались до комнаты, где был накрыт стол для ужина – никаких суши и терияки: овощи, запеченное мясо, красное вино. Мишель радостно щебетала, девочки хихикали, Том разглагольствовал, а Элис помалкивала и только мило улыбалась, отдавая должное и вину, и мясу с овощами, и фруктам, и удивительно вкусным пирожным. Потом они прогулялись по дому и саду – на самом деле, Элис завладели девочки, а Ричард, посмеиваясь, брел сзади, замыкая шествие.

Утомленная впечатлениями, Элис заснула мгновенно. И какой же необыкновенно яркий и чувственный сон ей приснился! Рик гладил ее ноги – щиколотки, колени, бедра… Его руки были теплыми, ласковыми и умелыми, и дело зашло так далеко, что Элис проснулась от собственного стона, а утром за завтраком даже не могла взглянуть Ричарду в лицо и все время краснела, вспоминая сон. Но вдруг ей пришла в голову странная мысль, и Элис замерла с круассаном в руке, а потом посмотрела на Ричарда, который задумчиво прихлебывал кофе: а что, если Ричард не просто так разглядывал ее татуировку? А что, если он пытался сравнить свои воспоминания с реальностью? Воспоминания о той Рождественской ночи. Она же пытается!

Ей казалось, что Рик немного другой, чем она помнила, хотя ощущения от прикосновения его рук совпадали, да и запах был тот же самый – Элис каждый раз невольно принюхивалась, когда Аллен оказывался близко к ней. Тогда Рик был растерян, выглядел усталым и мрачным, хотя пытался бодриться. Но общались они на равных, а сейчас Элис чувствовала себя влюбленной пятнадцатилетней девочкой, робкой школьницей, трепещущей перед своим кумиром, да и вела себя не лучше, а Ричард был полон уверенности в себе и весьма энергичен.

Так начались ее тосканские каникулы. Элис честно пыталась работать над историей для фильма, но все время отвлекалась: то играла с девочками, то ездила с Мишель на рынок, а то Аллен затевал просмотр какого-нибудь старого фильма – но только не своего, избави боже. И еще надо было погулять по окрестностям, осмотреть соседние городки, да просто поваляться и позагорать в саду. Девчонки и Мишель обожали Элис, Том дружески опекал, а Ричард… А Ричард так явно любовался ею, что Элис смущалась, но и Мишель, и Том старательно делали вид, что ничего особенного не происходит. Впервые в жизни Элис оказалась в таком положении: она выросла в довольно суровой семье и, хотя была младшей дочкой, никакого обожания никогда не чувствовала. Сестра была намного старше Элис, брат мало обращал внимания на сестренку, мама больше занималась хозяйством и борьбой с алкоголизмом мужа, чем детьми, а отца Элис откровенно не любила и боялась. Так что теперь Элис просто наслаждалась ласковым вниманием окружающих, чувствуя, что потихоньку и сама размораживается: за всю свою жизнь она столько не смеялась и не кокетничала.

И никогда столько не волновалась: то ей казалось, что Ричард действительно в нее влюблен; то представлялось, что это просто актерство и Аллен таким образом старается отблагодарить ее; то мерещилось, будто Рик знает о рождественской ночи – может, поэтому и ведет себя с ней так вольно, раз помнит, что они переспали. Иногда ей мучительно хотелось прямо спросить у него, но Элис боялась показаться сумасшедшей: а вдруг это все-таки был сон? Сама Элис влюблялась все больше и больше, и с ужасом думала о неизбежном возвращении домой.

Прошла неделя, и в жизнь Элис добавилось еще немного беспокойства: приехали гости. Небольшая компания, в которой, кроме уже знакомого Элис агента Ричарда, мрачного типа, имя которого она никак не могла запомнить, оказалась первая жена Аллена, великолепная Эмма Вудс – когда Элис увидела их нежную встречу, у нее напрочь испортилось настроение. С трудом выдержав церемонию знакомства и последующий ланч, Элис сбежала в сад и спряталась в дальней беседке, захватив для прикрытия ноутбук, но работать не могла: сидела, грустно таращась на какой-то цветущий куст, в котором местные птички устроили звонкоголосое собрание. Через некоторое время эти верещащие птички разбудили сонную фантазию Элис, и она бойко зашелестела клавишами, сочиняя очередную сказку – про Птичку-болтушку.

– Ах, вот вы где!

Элис подскочила от неожиданности – в беседку заглянула Эмма, от которой Элис, собственно, и пряталась.

– Я не помешала? О, да вы работаете. Простите!

– Да нет, ничего особенного.

Элис поспешно захлопнула крышку ноутбука. Эмма прошла внутрь и присела рядом.

«Черт побери, какая же она роскошная! – подумала Элис. – А ведь ровесница Ричарду».

– Элис, вы такая милая, – сказала, улыбаясь, Эмма, и Элис покраснела. – Красивая, талантливая. Девочки считают вас феей, представляете? Еще бы, с такими сказочными волосами! Только феей вы и можете быть. Знаете, мне очень нравятся ваши сказки.

– Вы читали?

– А как же! Мои внуки в полном восторге. И как это вы придумываете такие затейливые истории?

– Сама не знаю.

Элис вдруг успокоилась: Эмма оказалась совсем не страшной и улыбалась так ласково.

– А я смотрела все ваши фильмы, – призналась Элис. – Некоторые даже по нескольку раз. Особенно «Последний шанс». Где вы с Дастином Хоффманом.

– Вам так понравилось?

– Очень! Такая романтичная история! Она дарит надежду. А можно мне спросить? Почему вы с Ричардом разошлись? Вы же любили друг друга, нет?

– Наверное, любили. Давно это было. Что мы могли тогда понимать в любви? Ричарду почти двадцать, мне восемнадцать. Прожили вместе всего ничего – года два, кажется. И разбежались. Но до сих пор дружим. Он хороший человек, только вспыльчивый. И очень одинокий. Не везло ему с женщинами. А вот вы, мне кажется, ему подходите. Надеюсь, у вас все получится.

– У нас… с Ричардом?

– У вас с Ричардом. Первый раз вижу, чтобы он был так увлечен! Все будет хорошо, не переживайте. Пойду, а то они начнут меня искать и притащатся сюда, а вам надо работать. Пока!

– Пока… – растерянно пробормотала Элис и прижала ладони к пылающим щекам: господи, что же это? Остаток дня она просидела в беседке, даже отказалась ужинать, и девочки притащили ей стакан соку и большой кусок мясного пирога, испеченного Мишель. Уже в сумерках Элис стала тихонько пробираться к себе в комнату. Размышляя над концовкой сказки, она с размаху влетела в чьи-то объятия – конечно, это был Ричард, который подкарауливал ее в коридоре.

– Ну, наконец-то, – сказал он, не думая отпускать Элис. – Я уж решил, что вы так и заночуете в саду.

– Я заработалась. Зато почти дописала сказку.

– Новая сказка? Прекрасно! Снова про Кошку?

– Нет, про Птичку-болтушку.

– Про Птичку-болтушку? Какая прелесть! Ну, а ужинать-то почему не пришли? Я скучал. За день и словечком с вами не перекинулся.

– У вас и без меня хватало собеседников.

– Ах вот оно что! – Ричард сильно прижал Элис к себе, поцеловал в висок и прошептал ей на ухо очень нежно:

– Дурочка! Нашла к кому ревновать.

– И ничего я не ревную. Пустите!

Ричард ослабил объятия и, заглянув Элис в глаза, сказал:

– Завтра они уедут. И я опять буду в твоем полном распоряжении.

Элис наконец вырвалась и побежала к себе.

– Спокойной ночи! – крикнул Ричард ей вслед и удалился, бодро насвистывая.

А Элис с разбегу плюхнулась на кровать и заплакала. Если он так увлечен – вон, даже Эмма сразу заметила! – то почему молчит? Почему прямо не скажет? Он же должен видеть, что она влюблена по уши? И вдруг Элис вспомнила, что и в ту рождественскую ночь первый шаг пришлось делать ей самой, что Рик тогда сказал? Что боится ее разочаровать? Так может, в этом дело? Все-таки между ними почти двадцать лет разницы! И она решила: как только выдастся подходящий момент, она признается во всем. А то мамихлапинатапай между ними слишком затянулся. Элис вспомнила, как Рик не мог выговорить это длинное слово, и невольно рассмеялась.

На следующий день гости действительно уехали, но не сразу: прямо с утра вся компания – только девочек оставили дома с няней – отправились в Сиену, где происходил традиционный праздник: Палио Провендзано. Как всегда, Ричард забыл предупредить Элис, и для нее эта поездка явилась полной неожиданностью. Аллены заранее забронировали места у окна в одном из домов, окружавших Кампо, где завершалось костюмированное шествие и проходили скачки. Элис с восторгом смотрела на кортежи в средневековых костюмах, выходящие на Кампо – барабанщики, знаменосцы, военные, пажи с вымпелами и со знаменами, лошади в нарядных попонах. Ричард, который уже бывал на Палио, разъяснял Элис, что каждый кортеж представляет одну контраду – исторически сложившийся еще в XIII веке район города:

– У них такие забавные названия, у этих контрад! Bruco, Chiocciola, Civetta, Giraffa, Istrice, Leocorno – Гусеница, Улитка, Сова, Жираф, Дикобраз, Единорог…

Но Элис его почти не слушала – она во все глаза смотрела на яркую разноцветную толпу средневековых персонажей, чувствуя, что мурашки бегут по телу.

– Вы представляете? – повернулась она к Ричарду. – Мне это снилось! Все эти люди, лошади. Так странно… В то утро, когда вы… Когда я вас нашла!

– А больше вам ничего странного не снилось? – спросил Аллен, очень серьезно глядя на Элис.

– Странного? Кое-что снилось…

– После расскажете, ладно? А то скачки начинаются!

Элис вздохнула: ну вот, какие-то скачки ему важнее! Хотя и понимала, что выбрала не то место и не то время для признаний. Она еще повздыхала, а потом невольно увлеклась зрелищем – лошади были неоседланные, так что наездникам приходилось нелегко. Наконец взрыв хлопушки известил о завершении состязания, и над Кампо разнеслась благодарственная молитва «Te Deum». Все они болели за разные контрады, и повезло только Мишель: выбранная ею лошадь пришла первой, пусть и без всадника, который слетел на последнем повороте.

Обедать они поехали в Сан-Джиминьяно, где было совершенно пусто – все туристы устремились в Сиену. Рассевшись на лавках за длинным столом, они так и набросились на суп риболитту, запеченное мясо и красное вино – самая простая и типично тосканская трапеза. А на десерт решили попробовать кастаньяччо с кедровыми орешками, которое совершенно не понравилось Мишель: не сладкое! Немножко погуляв по Сан-Джиминьяно, компания разъехалась в разные стороны: подробно осматривать все достопримечательности не было уже ни сил, ни времени, так что Эмма и прочие гости двинулись в сторону Флоренции, а Аллены и Элис отправились домой. Машину вызвалась вести Мишель, а Том сидел с ней рядом и руководил. Элис сначала хмыкала, поражаясь терпению Мишель, а потом невольно задремала.

Проснулась она от того, что машина остановилась, захлопали дверцы, Мишель с Томом, по-прежнему препираясь, пошли в дом, а Элис вздохнула и потянулась, приходя в себя и осознавая, что всю дорогу ее голова лежала у Ричарда на плече. И в ту же секунду Ричард поцеловал ее. Всерьез, по-настоящему – да так, что Элис мгновенно растаяла. Поцеловал, выскочил из машины и исчез. Элис посидела-посидела, тоже вылезла и на подгибающихся ногах поплелась в свою комнату. Разделась, приняла душ и села на кровать: внутри у нее все мелко дрожало. Она ждала Ричарда. После такого поцелуя он не мог не прийти. Но он все не шел, и тогда Элис встала, запахнула белый махровый халат и решительно вышла из комнаты – в конце коридора она увидела направляющегося к ней Аллена и побежала к нему со всех ног. Они целовались, забыв обо всем, но каким-то образом все-таки оказались у Рика в комнате.

– Подожди, подожди, – бормотал Рик, тщетно пытаясь оторваться от Элис. – Подожди, дорогая, нам нужно сначала поговорить.

– Давай потом поговорим. Я не могу больше!

Как оказалось, Рик тоже больше не мог, так что разговоры действительно пришлось отложить на потом…

Элис лежала, уткнувшись Рику в подмышку, и улыбалась: наконец! Наконец это произошло. Она поцеловала несколько раз, куда дотянулась, и Ричард поежился:

– Щекотно!

– Ничего, потерпишь, – злорадно сказала Элис, чувствуя, что опять вернулась в свое привычное состояние, а трепетная школьница исчезла навсегда. – Я же терпела.

– Я тебя не щекотал.

– Ты знаешь, о чем я говорю! Кто столько времени морочил голову бедной влюбленной девушке?

– Я, – со вздохом признался Рик.

– И тебе это нравилось!

– Еще бы! Ты так трогательно краснела. В меня никто еще так не влюблялся.

– В меня тоже…

Рик повернулся и поцеловал Элис, потом спросил, глядя ей в глаза:

– Поговорим?

Элис только кивнула, чувствуя, как ее сердце провалилось куда-то в пятки.

– Надо же что-то с этим делать! И, в конце концов… Я пережил аварию и здорово приложился головой, так что… В общем, в случае чего спишем все на аварию, хорошо?

– Рик, не тяни!

Он зажмурился и быстро произнес:

– У тебя в ноутбуке мой портрет.

– Что?

– Моя фотография. У тебя в ноутбуке. На мониторе. Сейчас нет, я проверил, уж прости. Но была! Моя любимая, между прочим.

– Да, была.

– Ты открыла мне дверь, одетая в чудовищный зеленый халат. Волосы ты заплела в косички. Ты мне дала одежду брата – черную футболку…

– С портретом доктора Хауса! А ты ехал к тетушке Мюриель, которой девяносто два года!

– Но не доехал. Кстати, я вас обязательно познакомлю. Она будет от тебя в восторге. Так, что еще? А, ты кормила меня бутербродами с ветчиной и мандаринами. И поила отвратительным вином.

– Ага, а ты пил и нахваливал!

– Это я подлизывался, чтобы ты не выгнала меня под дождь.

– Лицемер!

– И ты… Ты рассказала про своего сына. О том, как наутро после похорон ты забыла все и решила, что тебе пятнадцать лет и надо идти в школу. Как его полное имя, кстати? Ричард?

– Да. А ты рассказал мне про похороны своей матери. И про отца.

– Потом мы поднялись наверх…

– Помнишь, как ты не мог выговорить «мамихлапинатапай»?

– Так вот что за слово! А я замучился вспоминать.

– Но я не понимаю! Не понимаю! Как это может быть? Как? Авария случилась только утром! А ведь мы провели целую ночь вместе!

– Ты думаешь, я понимаю? Я заснул в твоих объятиях, а очнулся… Черт! – его передернуло. – Очнулся в машине, вниз головой, весь закоченел, нога застряла, дикая боль. Я не мог выбраться. Думал, там и сдохну. Потерял сознание. Потом – больница. Когда увидел тебя, я просто не знал, что и думать: сначала-то я решил, что эта ночь мне просто приснилась. Предположил, что переждал бурю в отеле и выехал рано утром. А тут реальная ты! С тюльпанами! Я же видел их у тебя в доме. И еще твои книжки, твой мистер Крикбас… Чудо какое-то, ей-богу!

– А может, просто параллельная реальность перепуталась с нашей? А потом опять распуталась.

– Даже не знаю.

– Да, такую историю никому и не расскажешь – не поверят.

– Мы расскажем ее нашим детям. Ты выйдешь за меня, Элис Белл?

– Да!

– Можем пожениться прямо здесь. А потом еще раз в Лондоне. Какую ты хочешь свадьбу?

– Надо подумать. Что-нибудь скромное, ладно? О, я знаю, под какую мелодию мы с тобой будем танцевать!

– Что за мелодия? – с опаской спросил Рик.

– Только ты один… – запела Элис.

– Боже! Опять ты с этим ужасным фильмом!

– Только ты один лишь в сердце у меня… Даже летний дождь… Тара-тара-ра…

– Нет, ни за что!

Ловушка для бабочек

Желать стать любимым – значит желать принудить другого все вновь и вновь создавать меня как условие своей свободы

Жан Поль Сартр

Авторское предисловие

Мое творчество началось именно с «Ловушки для бабочек». Это странное произведение. Сейчас оно само кажется мне похожим на бабочку – хрупкую, прихотливо порхающую, эфемерную. Бабочка, на которую замахнулся сачком Набоков, потому что тень его бессмертной Лолиты несомненно, хотя и незримо, присутствует в «Ловушке». Это произведение насквозь литературное. И по настрою самой прозы, и по обилию цитат, разбросанных там и сям – небрежно, как крылья мертвых бабочек, как опавшие лепестки роз. «Ловушка» – это дом одиноких душ, дом изысканно-красивый, но холодный и ненастоящий. Обитатели этого дома не умеют любить, хотя любви жаждут и от нее умирают. В каждом из героев есть частица меня самой. И Димитрий, и Элизабет – во всех ее трех ипостасях, и Фредерика, и даже Анна – это я. Да, у главной героини три имени и три сущности. Она сама и птичка в клетке, и клетка для птички. Почему такое название – «Ловушка для бабочек»? Оно родилось, когда я увидела в одном из старинных альбомов забавную игрушку с бабочкой. И только потом пришло осознание, что бабочка в античной традиции – символ любви и воплощение души. Вся «Ловушка» выросла постепенно из одного образа – девушка со светлыми волосами печально глядит в темное окно с каплями дождя на стекле. Все было заключено в этом взгляде, свернуто, как в бутоне – нежность, одиночество, тоска, ожидание любви, мечты о счастье. А потом этот текст обрушился на меня ливнем, взял за горло и не отпускал, пока не исчерпал себя полностью. Я поставила последнюю точку и начала дышать.

Элизабет

…на побережье Эгейского моря,

на острове Скирос,

дикие розы цветут

и дождей никогда не бывает…

Дождь льет с утра. Не очень холодно, но мокро. Слишком мокро. Слишком темно. Хочется туда, где светло и сухо. Он заходит в магазин – на двери робко звякает колокольчик. Крошечный магазинчик: книги, карандаши, ручки, журналы, еще что-то, мелкое и разноцветное. Сбоку узкая винтовая лестничка, ведущая наверх, в жилые комнаты хозяев.

Книги! Он любит книги больше, чем женщин. Хотя женщины его тоже любят. Но не долго. Он быстро утомляется. Ему скучно с женщинами. Он высокий, носатый, слегка полный – чуть-чуть, совсем немного. Ему это идет. Придает основательности, надежности. У него красивые руки, длинные музыкальные пальцы, никогда не прикасавшиеся ни к струнам, ни к клавишам. Он филолог, славист. Специалист по русской литературе. Он приехал на конференцию – вот у него на пиджаке бирка: «D-r Dimitry Dorn». Имя изысканным курсивом выведено на белом фоне. Его забавляет это сочетание трех «D». Сам он предпочитает писать заглавное «Д» на русский манер. Напоминает домик. Ди-ми-трий – какое красивое имя! Вы грек? Почему-то все принимают его за грека, хотя в его внешности нет ничего греческого. Впрочем, ничего русского тоже, хотя он наполовину русский.

Димитрий находит несколько полок со старинными книгами. Букинистический отдел. Он гладит кожаные переплеты, ласкает их, листает ветхие страницы, вдыхает их слегка затхлый запах. В сущности, он ужасно одинок.

По лестничке, стуча каблучками, спускается дама. Она невысокая, хрупкая. Подходит к стойке. Димитрий видит ее поразительно прямую спину. Как у балерины. Дама раздраженно выговаривает кому-то невидимому:

– Элизабет, сколько раз можно повторять…

С ударением на «и» – «Эли́забет!» Ах, да! Там была девушка – бледное светловолосое создание. Он видел ее мельком, когда устремился к полкам с книгами. Наверное, девушка сказала женщине о посетителе, потому что дама начинает говорить тише. Димитрий не вслушивается в резкую речь. Ему все равно, что там говорит эта дама с прямой спиной. Но все же до него долетает кое-что:

– Элизабет, запомни раз и навсегда: я не потерплю…

Господи, ну и грымза. Бедная Элизабет. Он представляет себе это бледное создание, похожее на мышку. Бедняга!

Звякает колокольчик. Дама наконец уходит.

Давно пора в гостиницу. Он устал. Мечтает о горячем душе и горячем чае. Димитрий прекрасно заваривает чай. Он не признает пакетиков и пьет чай из тонкого стакана с золотым ободком в серебряном подстаканнике. Как его дед. Никто больше так не пьет чай. Впрочем, подстаканник остался дома, не везти же его с собой.

Димитрий нашел книгу и хочет ее купить. Ему немного неловко – он слышал, как дама ругала девушку. Поэтому он выходит не сразу. Он ждет, чтобы девушка успокоилась. В магазинчике тихо. Слышно, как барабанит дождь. Девушка вздыхает. В этом вздохе – все дождливые вечера от сотворения мира. Он осторожно выглядывает из-за полки. Девушка смотрит в окно. Черное окно. За окном – дождь и темнота. Нет ничего. Она тысячу лет смотрит в окно. Он подходит к стойке, достает деньги:

– Я возьму эту книгу.

Девушка оборачивается. Димитрий чувствует мягкий толчок в сердце, мягкий, но сильный. Больно. Девушка удивительно красива. У нее нежная кожа, светлые волосы – как лунный свет, думает он. Длинная стройная шея. А глаза карие. Как темный янтарь. Это поразительно – карие глаза при светлых волосах, думает он. Но очень печальные. Глаза собаки, потерявшей хозяина. Он уходит под дождь и уносит с собой ее взгляд. Пройдя половину пути – Димитрий любит ходить пешком, – он останавливается. Надо было пригласить ее выпить чаю, думает он. Или кофе. С пирожными. Всегда так. Всегда он упускает возможность. Но возвращаться не хочется. Дождь.

Жена бросила его, так ужасно, позорно. Уехала с любовником. И дочь увезла. Он вернулся домой – никого нет. Как будто и не было. Оставила письмо: «Я никогда тебя не любила, я всегда тебе изменяла, и ребенок – не твой, прощай».

Не твой ребенок!

Фредерика.

Это он придумал имя – Фредерика. Малышка Фрик! Темные кудряшки, а глаза – синие. Трепетание стрекоз, быстроживущих, синеглазых… Синие, как у него. Не его дочь! Димитрий скучает по девочке. Уже три года прошло. Сейчас ей уже семь, Фредерике. Жену он тоже никогда не любил. А может быть, и любил.

Димитрий пьет чай в номере. Пьет чай из белой гостиничной кружки. Он смотрит на свои руки, держащие кружку – холодно, пальцы озябли, – и видит руки деда. У деда были такие же длинные пальцы. Он знает, что похож на деда – лицом, фигурой, жестами. Мама всегда говорила: «Господи, как ты похож на деда!»

Он вздыхает. Деда давно нет в живых, и мама вот умерла, а он все набирает ее номер, забывшись. Ему грустно.

Димитрий представляет, как она сидит, глядя в черное окно – Элизабет. И днем, и ночью. И окно черное всегда. А когда кто-нибудь входит в магазин, она смотрит на него взглядом брошенной собаки: не ты ли мой хозяин? Не ты? Он долго не может заснуть. Болит сердце. Димитрий принимает лекарство, ходит по номеру из угла в угол. Где там особенно ходить? Как в тюремной камере. Хотя он никогда не был в тюремной камере. Он смотрит в окно. Все так же идет дождь, ровно шумит по крыше. Он думает об Элизабет.

Собака была такса. Как же ее звали? Коричневая такса с маленькими кривыми лапками и большими ушами. Карие глаза, совсем человеческие. Ему было десять. Или восемь? А может, двенадцать. Была зима. Они жили где-то в горах – Димитрий забыл где. В пансионате. Еще дед был жив. Сосны, снег. Много снега. И собака. Она была ничья. Ее кто-то оставил, уехав из пансионата. Или ее хозяин умер? В общем, брошенная собака. Хозяин пансионата был охотник. У него свои собаки, настоящие. И такса привязалась к маленькому Димитрию. Они играли в снегу. Мягкая шерсть, уши наизнанку, горячий влажный язык. Карие глаза. Они не могли взять собаку себе – у мамы астма. Он долго разговаривал с таксой, объяснял. Но она не понимала. Не умела понять. И плакала. Настоящими слезами. А он не плакал, нет. Ведь он мужчина. Мамина опора. А собака долго бежала за машиной на своих маленьких кривых лапах, вязла в снегу… Не оставляй меня!

Элизабет закрывает магазин. Она поднимается наверх по узкой лестничке. И комната у нее узкая, как пенал. Чистая, но бедная – ничего лишнего. Как келья монахини. Она идет на кухню и включает чайник. Он вскипает быстро, очень быстро. Элизабет пьет чай из трав – бледный, невкусный. Пьет стоя, из простой белой чашки. Она смотрит в окно. Идет дождь, проезжают редкие машины. Элизабет одна. Анна играет в бридж у одной из подруг. Они играют два раза в неделю, каждый раз у кого-то другого. Иногда здесь. Тогда Элизабет подает чай. Ей больше нравится, когда у кого-то другого. Она любит оставаться одна. Можно мечтать. Можно поговорить по телефону с подругами. Ведь у Элизабет есть подруги! Их две: черноволосая Минни и толстушка Дотти. Но сейчас ей хочется просто смотреть на дождь. Капли барабанят по стеклу. Редкие прохожие под зонтами. Машины рассекают воду. Много воды… Целое наводнение. Вода поднимается все выше и выше, бурлит, как настоящая река, скоро затопит комнату. И Элизабет утонет. Превратится в русалку. Интересно, каково это, когда у тебя рыбий хвост вместо ног?

Жила-была маленькая русалка…

Русалка плывет по улице, заглядывает в окна. Вот Анна играет в бридж с подругами. Они все держатся очень прямо, поразительно прямо. Как балерины. Доктор Димитрий Дорн пьет чай. Пьет чай и читает старинную книгу. Привет, доктор Димитрий Дорн! Вот Дотти, она тоже читает книгу. Учебник. Дотти учится. Она поступила в университет. А Элизабет не поступила. Глупая Элизабет! Зачем русалке университет? Нам не нужен университет! Это кричит Минни и машет ей руками. Плыви, плыви ко мне…

Элизабет, опять ты заснула!

Она заплетает волосы в косы и идет в ванну. На ней целомудренная ночная рубашка. Элизабет смотрит на себя в зеркало. Ей не нравится то, что она видит. Она видит нескладное существо с дурацкими косами и глупым лицом. Гусыня, думает она. Я бы хотела быть другой, думает она. Может быть, такой, как Минни? Не знаю. Но только не такой, как Анна, нет. Она возвращается в спальню и все-таки звонит Минни. Анна вернется еще не скоро, можно и поболтать. Анна не любит, когда долго говорят по телефону. Элизабет сидит на кровати в длинной ночной рубашке и шевелит пальцами ног. Пальцы смешно шевелятся, как зверушки. Минни верещит в трубке. Хорошо бы, думает Элизабет, завести птичку. Или собаку. Или кошку. Но Анна – против всех. Жалко. Анна против животных, от них одно беспокойство, говорит она. Можно завести бабочку, думает Элизабет. От нее никакого беспокойства. Завести бабочку и назвать ее Полин. Ей нравится имя Полин.

Жила-была бабочка, и звали ее Полин…

Имя Элизабет ей не нравится. Оно слишком длинное и жесткое. Как вагон метро. Пустой вагон. Внутри только она одна – слишком маленькая, мягкая и беззащитная. Как червячок. Как червячок, из которого никогда не получится бабочка. Элизабет садится на кровати по-турецки. Она озябла. Минни все говорит. Элизабет думает о бабочках. Они красивые и хрупкие. Бабочки пролетают четыре тысячи километров, чтобы заняться любовью. Через океан. Потом самцы умирают, а самки летят обратно. И выводятся детки. Подумать только! Четыре тысячи километров, чтобы заняться любовью! Элизабет давно уже думает об этом, представляя себе бабочек над океаном, как они машут своими хрупкими крылышками. Странно. Зачем лететь так далеко?

Пока, Минни! Пока-пока! Элизабет ложится, накрывается одеялом.

Бабочки! Гусеница превращается в куколку и там, в своем тесном коконе, переделывает себя в бабочку. Распадается на миллион маленьких клеточек и строит из них тело бабочки. Как же она строит, когда ее нет? А есть только миллион маленьких клеточек? Откуда они знают, что надо построиться в бабочку? Так странно.

Она лежит на спине, руки поверх одеяла. На потолке бегут тени от проезжающих машин. Идет дождь.

С утра жизнь не кажется такой мрачной. Дождь перестал, но все еще пасмурно. Димитрий опять идет в магазин – посмотреть на Элизабет. Но ее нет, есть Анна. Он покупает ручку. Или карандаш. Отсчитывая сдачу, Анна смотрит на него. Ему хочется отряхнуться от ее взгляда. Грымза, думает он. И уходит. Анна смотрит ему вслед. Димитрию кажется, она видит его насквозь. Насквозь! Как рентген… Где же Элизабет? Он идет в университет, на конференцию, будет читать свой доклад. Димитрий умеет читать доклады, вести лекции. Знает, когда пошутить, когда подпустить пафоса. Может держать аудиторию. Он говорит о Достоевском. Он большой специалист по Достоевскому, прочитал все, по-русски и по-английски, даже по-немецки. Что эти немцы могут понять в Достоевском? И англичане. О, Do-sto-jev-sky! Братья Карамазовы, Великий Инквизитор, Раскольников, Сонечка… Вечная Сонечка, как мир стоит! Село Степанчиково, Фома Фомич… Гумберт Гумберт. Лет на двадцать моложе, думает он. Да ты что, на все тридцать! Настасья Филипповна, князь Мышкин, красота спасет мир…

И тут он видит Элизабет. Она сидит на самом верху, рядом с толстушкой в очках. Теперь он говорит только для нее. Она поразительно красива. Несвоевременно красива. Настолько несовременно, что кажется странной. И нелепо одета. Ей так не идет этот костюм! Но сейчас у нее не такие печальные глаза, как вчера. Она очень юная. Сколько ей – восемнадцать? Двадцать? Шестнадцать? А ему – уже… страшно подумать. И завтра он должен уехать. Завтра!

Он прибавляет пыла в свою речь: «О, не надо мне монумента! В сердцах своих воздвигните мне монумент! Тварь я дрожащая, или право имею?»

Лекция кончилась, все аплодируют. И Элизабет старательно хлопает ладошками. Ей понравилась лекция. Доктор Димитрий Дорн – он так красиво говорит, делает красивые жесты, у него длинные музыкальные пальцы. Элизабет представляет, как он играет на фортепьяно. Что-нибудь из Моцарта. Звуки, как солнечные льдинки. Элизабет не читала Достоевского. Надо бы почитать. Интересно.

Все постепенно расходятся. Элизабет и Дотти идут вместе, потом Дотти сворачивает направо. Пока, Дотти! Какая она смешная в этой куртке! Пока!

Элизабет не хочется идти домой, к Анне. Надо было лучше учиться, а не мечтать на занятиях, тогда и ты поступила бы в университет. Глупая Элизабет! Спасибо Дотти – она иногда проводит Элизабет на какие-нибудь лекции. Не очень часто. Элизабет нравится слушать лекции о чем угодно. Ей все интересно. Но часто – нельзя, неудобно. Она же не студентка.

Анна встречает ее сурово. Смотрит внимательно и строго. Слишком внимательно и слишком строго. Иногда Элизабет кажется, что Анна совсем ее не любит. Вообще-то, Анна никого не любит. Ни кошек, ни собак. И мужчин не любит, и женщин. Даже бабочек! Элизабет так устает от этого. Так трудно сопротивляться этой нелюбви, приходится любить всех вдвойне. Нужно же сохранять равновесие. Анна так не похожа на нее. Может быть, она вовсе ей и не мать? Элизабет представляет, как Анна уводит ее с собой, маленькую, глупую. Как Крысолов, играет на дудочке, и Элизабет бредет за ней, спотыкаясь. Да нет, зачем бы ей уводить чужого ребенка? Чтобы было кого не любить?

Элизабет одна. Покупателей нет. Иногда за весь день никого. Скоро они совсем разорятся, и Элизабет пойдет работать в супермаркет, как Минни. Будет заворачивать рыбу. Бр-р-р! Или стоять у кассы. С вас – двести пятьдесят. Пожалуйста. Спасибо. Вот ваши покупки. Там много людей, интересно. Анна будет недовольна. Ей не нравится Минни, не нравится супермаркет. Хорошо бы ее матерью была Полин! Элизабет так любит Полин. Розовая, кудрявая, пышная Полин. Смешная. Сначала Анна была к ней благосклонна. Рада вас видеть, Полин! Чашечку чаю? Как ваше здоровье? Заходите почаще, дорогая! Потом Полин почему-то перестала приходить. Элизабет скучает. Иногда они видятся в городе, редко.

Девочка моя! Как ты поживаешь? Полин никогда не спрашивает про Анну. Элизабет хотелось бы посидеть с Полин в кафе, поговорить обо всем. О бабочках. Кофе, пирожные. Полин никогда не любила чай.

А может быть, она похожа на отца? Элизабет ничего не знает про своего отца. Анна не рассказывает. Поэтому можно думать, что угодно. Какой он? Получается, такой же, как Элизабет. Ведь у нее нет ничего общего с Анной, только волосы! Такие же светлые. Значит, у него карие глаза, как у Элизабет. У Анны – зеленые. И он, наверное, тоже рассеянный, как Элизабет. Хорошо бы он вдруг нашелся и увез ее куда-нибудь. В Париж, в Лондон, в Мюнхен. Куда-нибудь. Все равно. А вдруг окажется, что он – король какой-нибудь… какой-нибудь Руритании? У Элизабет плохо с географией. Рассеянный король Руритании. Потерял свою дочку. А вдруг Элизабет на самом деле – принцесса! И ей наплевать, что Анна ее не любит. Конечно, никакой король не выдержал бы долго Анну с ее прямой спиной. Элизабет его не осуждает, нет. Только почему он так долго за ней не приезжает? Она даже писала ему письма, неуклюжим детским почерком: моему папе. А он так и не приехал. Вот она и живет с Анной. Старается любить всех на свете – Полин, Минни, Дотти, покупателей, прохожих, кошек, собак, бабочек. Даже Анну. Уравновешивает мироздание.

Жила-была принцесса, и было у нее три имени.

Первое имя было Розабланка – белая и невинная, чистая и благоуханная.

Утренняя роза…

В магазине тихо, иногда скрипят сами по себе половицы. Тикают часы. Темнеет. Ничего не происходит. Тысячу лет ничего не происходит. Время остановилось. Теперь всегда будет шесть часов вечера. Элизабет завязла в этом времени, как пчела в сиропе. Господи, пусть бы пришел кто-нибудь! Господи, Господи, Господи! Пусть бы пришел… доктор Димитрий Дорн. Он прочел всего Достоевского. У него красивые руки, внимательные глаза. Синие, как у младенца. Так странно! Сам старый, а глаза детские. Он добрый. Элизабет чувствует это, он добрый. Он увезет ее в Лондон, в Париж, в Мюнхен. Или еще куда-нибудь. В Руританию. Она больше не может так жить. Слишком много нелюбви.

Завтра он уедет. Завтра. Димитрий входит в магазин, вступает в это остановившееся время. Вечные шесть вечера. Желтый свет. Книги, книги, книги. Слова, слова, слова. Никакие книги не помогут. Я слишком стар для нее. «Приглашу ее в кафе – думает он. – Добрый вечер. Позвольте пригласить вас на чашечку кофе! Так я скажу», – думает он.

– Добрый вечер. Выходите за меня замуж, – говорит он. Он это сказал! Невероятно.

В ее глазах безмерное удивление. Время сдвинулось с места. Уже десять минут седьмого.

Невероятно. Он это сказал! Такой прямой ответ на ее молитву. И так быстро.

– Я согласна! – говорит она. – Я согласна.

Она смотрит ему прямо в глаза. Синие глаза. Черные зрачки. Карие глаза. Прямо в душу.

– Берешь ли ты, Элизабет, этого мужчину…

– Я, Димитрий, беру эту женщину…

– В бедности и богатстве?

– В горе и в радости.

– В здравии и болезни?

– И пока смерть не разлучит нас.

Так не бывает.

Вокзал.

Она идет рядом с Димитрием. Рядом и чуть впереди. Собака нашла хозяина.

– Можно, я буду называть вас Лиза? Элизабет – это так длинно!

Лиза? Она примеряет свое новое имя, как платье. Платье тоже новое. Лиза! Ей нравится. Короткое, уютное. Лишние буквы осыпаются с нее, как сухие листья с дерева. Лиза. Пчела звенит в розе. Минни и Дотти машут руками, Минни ревет, глупая. Прощай, прощай!

Анна не плачет. Она никогда не плачет. Нелюбовь. Вот что тебе остается. Одна нелюбовь. Анна смотрит на Димитрия. Смотрит внимательно и строго. Видит его насквозь. Вот, возьмите вашу птичку, сударь. Такая хорошенькая, такая послушная птичка. Надеюсь, вы позаботитесь о ней? Что вы, что вы! Конечно, клетка входит в комплект.

Время летит, как бабочка. Только что было девять – уже девять пятнадцать. Потом без пяти десять. И все то же утро. Стучат колеса. Гудит локомотив. Ди-ми-и-три-и-ий! Лиза? Димитрий любуется ею: как она хороша, как прелестна, даже в этом нелепом платье! Он купит ей новые платья, туфельки, будет ее наряжать, баловать, он будет ее любить… любить… в полумраке спальни… на смятых простынях… На двадцать лет моложе, подумайте! Да что вы, на все тридцать! Смущение, белая нежная кожа… Нет, нет, нет, не сейчас, потом, потом, еще не время. Не время? Маленький алчный зверек прячется в свою норку, в заветный ящичек, под замок его, под замок, и задвинуть подальше, подальше. Еще не время. Еще час на поезде, такси… когда же они приедут, наконец?

– А у вас есть сад? Можно мне будет заниматься садом?

Совсем он не старый. Он подарил ей цветы. Нарциссы. Он не знал, что она любит розы. Она разведет розы, только розы. Белые, красные, чайные, желтые, розовые… Странно звучит: розовые розы. Сиреневая сирень. Лиловые лилии. Фиолетовые фиалки. Димитрий поцеловал ее. Лизу никто раньше не целовал. Даже в щеку. Даже Анна. У него мягкие губы. И пахнет он приятно. Но она ничего не почувствовала, совсем. Так, прикосновение. Минни – она ходила на свидания, целовалась с мальчиками. А они с Дотти – нет. Дотти смешная, толстая, слишком умная. А Лиза – глупая. Анна ей запрещала, все на свете запрещала. А она слушалась. Она думала, если будет слушаться, Анна ее полюбит. Глупая послушная девочка. Конечно, она знает, что бывает между мужем и женой. Теоретически. Даже интересно. У Минни было. Почти. Она говорит, ничего особенного, немножко противно, немножко приятно.

Так странно. Зачем лететь за четыре тысячи километров?

Лиза

…на побережье Эгейского моря,

на острове Скирос,

на острове Скирос, возлюбленный мой,

мы займемся любовью,

рука твоя крепкая будет моим

изголовьем…

на побережье Эгейского моря,

на острове Скирос…

Димитрий так ее любит, что Лиза даже не замечает этого. Разве замечаешь воздух, которым дышишь? Лиза тоже его любит. Это «тоже» Димитрия убивает. Просто убивает. Конечно, она его любит. Она всех любит, всех жалеет – его коллег, его студентов, прохожих на улице, кошек, собак, всех подряд! Любит. Такое ровное, сонное тепло, как в летний полдень.

Что она понимает в любви, думает Димитрий.

Лиза научилась носить туфельки на тоненьких каблучках, шелковые платья в цветочек, шляпки; делает красивую прическу – здесь гладко, а сзади такой ракушкой. Прямо как взрослая! Очень женственно. Ему нравится. Напоминает маму, она тоже любила платья в цветочек, шляпки, туфельки. Мама! Димитрию так не хватает ее. И деда. Не с кем поговорить, не с кем помолчать. С Лизой они даже молчат каждый о своем. Он совершенно не представляет, о чем она думает. Но как красива! Роза! Эта длинная шея, лунные волосы, кроткий взгляд… Темный янтарь. Желтая роза.

Жила-была принцесса, и было у нее три имени.

Второе имя было Розадора – золотая и царственная, солнечная и сияющая.

Роза полудня…

Лиза научилась печатать, разбирает его ужасный почерк, печатает ему лекции, статьи. Иногда ошибается, делает смешные опечатки. Ей интересно, она уже прочла «Преступление и наказание», ей жаль Ро-ди-о-на-рас-коль-ни-ко-ва. Такое длинное имя. Иногда Димитрий читает ей русские стихи. Пушкин, Лер-мон-тов. Ахматова, Ман-дель-штам. Лизе нравится. Она ничего не понимает, но нравится. Как музыка. У Димитрия низкий глуховатый голос. Он красиво читает.

По утрам Лиза варит себе кофе. Он не любит вкус кофе, но запах ему нравится. Димитрию нравится, как она варит кофе, как накрывает на стол. Белая скатерть, салфетки, цветы – конечно, розы. Он уже знает, что Лиза любит розы. Хрусталь, розы, кофе, бисквит. Немного красного вина, немного трепетного мая, и тоненький бисквит ломая, тончайших пальцев белизна…

Димитрий предпочитает коньяк – рюмочку перед обедом. Лиза не любит коньяк, не любит красное вино, пьет только шампанское, бледное золотистое шампанское. Полусухое, брют. Ей нравятся пузырьки. Она научилась правильно заваривать чай. Ополаскивает чайничек кипятком, кладет три ложечки заварки – Димитрию, себе и чайничку, потом наливает кипяток, две трети, накрывает колпаком, вода только из бутылки, не из крана. Доливает чайничек. Чай крепкий, красный. Димитрий пьет из своего тонкого стакана с золотым ободочком, стакан – в серебряном подстаканнике, Лиза – из легкой фарфоровой чашки, на боку у чашки – роза, и внутри – роза. Серебряные ложечки, джем. Булочки с корицей. Вечер длится и длится. Уже который месяц все вечер.

Димитрий знает про нее все. Он знает, как она дышит, говорит, улыбается – смеется она очень редко, Лиза вообще сдержанная. Знает все, что она любит, что ей не нравится, чего она боится. И не понимает ничего. Она для него – как книга на неизвестном языке: Анамалис фабил! Фараманта фабил! Перевести эти слова невозможно…

Ему нравится, как Лиза расчесывает свои длинные волосы. Медленно, медленно, все лето напролет. Как лунный свет, думает он. Ему нравится, как светится ее кожа в полумраке спальни – он всегда приглушает свет. Они так давно женаты, а она все еще смущается. Такая нежная кожа, такая белая…

Лиза привыкла к его ласкам, немножко противно, в общем, ничего особенного, она знает, как он любит, иногда ей даже приятно, совсем немножко, потом еще чуть-чуть, еще… Достаточно, чтобы порозовела кожа и участилось дыхание. Как будто она поднимается по ступенькам – одна, другая, еще одна, вот еще одна… Сейчас, сейчас она откроет эту дверь… Нет. Дверь так и не открывается. Иногда ей кажется, что нужно как-то постараться, чтобы открыть, наконец, эту дверь, но как?

А ведь он так добр, думает Лиза, так нежен. Ей нравится доставлять ему удовольствие, правда-правда. Она благодарна ему, так благодарна! Не спрашивай: ты знаешь, что нежность безотчетна и как ты называешь мой трепет – все равно. Разве могла она когда-нибудь представить себе: прекрасный светлый дом, бледно-розовые стены, легкие занавески, хрустальные вазы, розы, шелковые платья, все, что она захочет, все! Так благодарна, что для любви не остается места.

Она снисходит к его желанию: хороший мальчик, получи свой леденец, думает он. Димитрий обнимает ее послушное тело, он входит в нее, он чудовищно, непоправимо одинок. Никогда, никогда она не отвечает ему. «Разве не ЭТО тебе в ней и нравится?» – спрашивает маленький алчный зверек из своего тайного ящичка. Такая смиренная, послушная, нежная. Нежна без упоенья. Оставь меня, оставь в покое! Он задвигает ящичек подальше. Однажды вечером я посадил Красоту себе на колени и нашел ее горькой.

В саду цветут розы. Много роз. Белые, красные. Розовые. На длинных стеблях и на коротких, вьющиеся и прямые, огромные махровые и нежные мелкие розочки. Лиза ухаживает за ними, поливает, разговаривает – то хвалит, а то и поругает: «Что-то ты, милочка, никак не расцветаешь?» Ей нравится их трогать, целовать нежные прохладные лепестки… Тугие бутоны, как полураскрытые губы. Капельки росы.

Звенит ловушка для ветра, тоненько, нежно – стеклянные трубочки и бабочки, летящие по спирали. У нее везде развешаны какие-нибудь такие штучки, качаются, звенят, сверкают радужными бликами. Ловят ветер. Она любит такие игрушки – калейдоскопы, шарманки, музыкальные шкатулки, крышечка открывается, балеринка вертится, клавесинчик играет – ах, мой милый Августин, все пройдет, все! Она сама как эта балеринка – куколка на колесиках, разъезжает по дому, вжик, вжик, и на кухню, осторожно, порожек, бумс, нет, удержала, не разбила.

Лиза читает сразу несколько книг – одна в спальне под подушкой, другая – на кухне, еще одна – в саду, на качалке. У Димитрия огромная библиотека, осталась от деда, он и сам не знает, что там скрывается, на этих бесконечных полках. Лиза берет первую попавшуюся, открывает, где придется, и читает. Читает до конца, потом сначала. То одну, то другую. Любовные романы и исторические исследования, детективы и философские сочинения, классиков и современных – вышедшую из моды литературу, церковную латынь, безграмотные эротические книжонки, романы времен наших бабушек, волшебные сказки, тонкие детские книжки, старинные оперы, вздорные куплеты, наивные ритмы…

И, конечно, всех этих русских – Достоевского, Толстого, Чехова, Тургенева. Набокова. Иногда Димитрий открывает оставленную книгу там, где закладка – Лиза аккуратная, никогда не загибает страницы. Что она там читает: «…и до чего же жизнь каждого существа похожа на круг в том отношении, что может касаться другой только в одной точке! Нет, я сомневаюсь, касается ли она другой жизни даже в одной точке, – ведь между атомами и то есть пространство, и притом всякое я эгоистично…» Так странно.

Вечером она сидит в кресле-качалке, любуется закатом. Теплый воздух, аромат роз, книга на коленях. Димитрий смотрит на нее из окна. О чем она думает?

Он такой умный, думает Лиза, такой умный! Столько всего знает… так интересно рассказывает… такой пунктуальный, у него все по полочкам, по папочкам, по ящичкам.

Многоуважаемый шкаф! Все-то его ящички она умеет открыть, даже самые тайные, найти все папочки. Дорогая, ты не знаешь, куда я мог положить? Вскакивает, бежит, да он и сам бы достал, ты только скажи – где, нет, уже принесла, спасибо, милая! Она стирает и гладит его рубашки, у него каждый день свежая рубашка, без нее он так и ходил бы в одной и той же до скончания века, она покупает ему галстуки, научилась завязывать. Днем ей некогда присесть, у нее столько дел! Печатать, работать в саду, ходить в магазины, стирать рубашки. Милая девочка! Идеальная жена. Он бы пропал без нее, просто пропал бы!

Жила-была птичка. Маленькая птичка в большой клетке. Клетка была такая большая – птичка даже не догадывалась, что живет в клетке…

Раз в месяц она устраивает прием для профессорских жен, печет пирожные.

– Еще кусочек, дорогая?

– Ах, ваши пирожные, Лиза! Что-то божественное!

– Просто произведения искусства.

– Жалко уничтожать такую красоту.

– И для фигуры так вредно. – И берет уже четвертое.

Лиза каждый раз печет по новому рецепту, фантазирует, изобретает. Сама съедает только маленький ломтик. Ей просто нравится готовить. Она засахаривает лепестки роз и целые бутоны, ведь у нее так много роз. Она всегда украшает лепестками и бутонами свои пирожные, какие бы они ни были – шоколадные, ореховые, сливочные. Всегда розы, ее фирменный знак.

– Ваша Лиза очаровательна, профессор.

– Как вам повезло, дорогой!

– Лет на двадцать моложе…

– У вас просто идеальная жена!

– Да что вы, на все тридцать.

– И такая милая. Ее так все любят.

– Просто очаровательна!

– И так непосредственна.

– Но боюсь, ее интеллектуальный уровень… О чем он может с ней говорить, с этой девочкой?

– Дорогая, вряд ли его прельстил именно ее интеллект! Боюсь, в данном конкретном случае форма явно превалирует над содержанием.

– Как ты цинична, Софи!

Чашки, бокалы, пирожные, кофе, белая скатерть, розы. Красное вино, коньяк. Дым сигарет. Легкое прикосновение, кокетливый взгляд из-под очков.

– Димитрий, дорогой, что вы думаете о последней книге NN? Вправе ли исследователь жертвовать индивидуальным ради общего? Вы согласны, что помыслы и поступки героев зависят не столько от рационального начала, сколько от…

Коньяк, кофе…

– Еще кусочек, дорогая?

– Какие розы!

– А где вы покупали эти скатерти, милочка?

Пирожные, дым сигарет…

– Разумеется! Чтобы разобраться в импульсах действий, не всегда осознаваемых самим героем, необходимо проникнуть в глубины сложного внутреннего мира каждого из исследуемых персонажей, и, таким образом…

Держит меня на поводке, думает Димитрий. Как это вышло? Большой, лохматый пес, ньюфаундленд, ходит за ней по пятам, пыхтит, хороший пес, хо-ро-ший, хо-ро-ший, умный пес, добрый пес. Куда ты с грязными лапами? Ах ты, господи, неуклюжий. Ну вот она, твоя косточка, вот она, на, возьми. Нежна без упоенья, черт возьми!

Лиза любит писать письма, пишет и Минни, и Дотти, и Полин. Те отвечают. Не часто, но отвечают. «Я опять беременна!» – это Минни. «Я получила новый грант!» – это Дотти. «Как ты, моя девочка?» – это Полин. Анне Лиза не пишет. Есть телефон: здравствуй, как дела, у меня все нормально, все хорошо, я посадила новый сорт роз, называется Бетти, Димитрий читает новый курс, мы, может быть, поедем в Лондон. Или в Париж. Пока. Анна ей тоже не звонит. Никогда. И не пишет.

Димитрий берет ее с собой, когда уезжает. В Париж, в Лондон. Не может расстаться надолго. Боится оставить одну. Без присмотра.

– Какую красотку отхватил себе этот зануда, – говорит Джон.

– Но круглая дура, – отвечает Фил.

– Да ладно!

– Ничего не ладно.

– А ты что, пытался подъехать? А-а, зелен виноград!

– Красивая дура, и все.

Неужели можно толковать об уме такого существа, для которого любимое общество – бабочки?

Раз в год они ездят навестить Анну. Лиза печет пирожные, несколько коробок, все разные, для Минни, Дотти, для Полин. Для Анны. И каждый раз идет дождь. Анна не меняется. Смотрит все так же внимательно и строго. Видит насквозь. Как наша птичка? Она по-прежнему послушна? Конечно, я ее не баловала. Ничего лишнего, все в меру, все по полочкам… клеточки, замочки… ящички. А Полин постарела. Старая, толстая Полин. Все так же курит свои тоненькие сигаретки. Кофе, булочки с корицей, бокальчик красненького, один раз в день, вечерком, ничего страшного, красное вино очень полезно для здоровья… густое красное вино, в меру сладкое, чуть терпкое. Как жизнь. Сильное вино. Красное вино, сельдерей и кунжут, очень полезно для женщин в определенном возрасте. Или не сельдерей? Как ты, моя девочка? Дотти похудела, похорошела, вся в науке, у нее молодой любовник, у Дотти, кто бы мог подумать! А у Минни куча детей, копошатся под ногами, игрушки, пеленки, этот – от Дика, помнишь Дика? Третий раз замужем. Ах ты мой сладкий!

Детей у них нет. Все в порядке и у Лизы, и у Димитрия. А детей нет. Может быть, думает она, чтобы получились дети, надо пролететь восемь тысяч километров? Четыре тысячи туда, четыре – обратно. Через океан. Она рассказала ему про бабочек. Он ничего такого просто не знал. Подумать только! Не знал про бабочек. Ей кажется, он не очень ей поверил. Так странно. И ласточки, когда летели в Египет водяным путем, четыре дня они висели, не зачерпнув воды крылом…

Может, это и к лучшему, думает Димитрий. Игрушки, пеленки. Шум, гам. Ему уже не по возрасту. Фредерика, синеглазая стрекоза… Да он и не перенес бы, просто не перенес бы – девять месяцев, целых девять месяцев беспокоиться, а роды? А вдруг что-то не так? Нет-нет, сердце бы не выдержало, нет! Он беспокоится о ней, всегда беспокоится. Ему кажется, пока он рядом, ничего с ней не случится. Она такая рассеянная. Будет гулять по солнцепеку без шляпки! И никогда не смотрит по сторонам, переходя через улицу. Ночью он приходит посмотреть на Лизу, они спят в разных комнатах, Димитрий храпит, рано просыпается, он хотел бы спать с ней в одной постели, обнимать, целовать ее, сонную, но зачем ее беспокоить, она такая хрупкая, нежная… Спит, как дитя. И лунные волосы на подушке. Но вы сказали, что о бабочках надо заботиться; в чем же состоит ваша забота: вы натыкаете их на булавку и сажаете в ящик под стекло?

Днем он звонит ей из университета: что ты делаешь, дорогая? Ну, положи побольше корицы. А джем какой? Джем! Иногда он просто ее ненавидит. Ему хочется сломать эту красивую куколку, эту механическую игрушку, посмотреть, что у нее внутри. Какие проводочки. Однажды Димитрий сломал куклу. Красивая кукла, кукла-девочка, платьице с оборками, настоящие кудри, шляпка с розочками из атласной ленты, как он это все помнит! Мама сердилась, это была дорогая кукла, а дед только смеялся. Ну, как ты не понимаешь! Мне же нужно было посмотреть, что у нее внутри. Она умела ходить, двигать ручками. Хлопала глазами – бум! бум! И говорила резиновым голосом: «Ма-ма». Ну, как было не сломать? Дед ее починил, эту куклу.

Странно, он почти не вспоминает отца, словно его и не было. Маленький, он боялся его громкого голоса: «Димитрий! Ты опять не сделал математику!» Не сделал. Никогда не любил эту математику. Он забирался на чердак, там у него было убежище, где он погружался в мечты о подвигах и приключениях, о тугих парусах и океанских волнах, о кровожадных индейцах и храбрых конквистадорах, о всесильных богах Олимпа и бесстрашных античных героях. О крестовых походах, о пропавших без вести открывателях новых земель, о республиках, не имевших истории, о задушевных религиозных войнах, о революциях нравов, о движеньи народов и континентов…

Верил в любое волшебство и читал все подряд, читал до темноты. Пушкин, Майн Рид, Толстой, Конан Дойль, Тургенев, Фенимор Купер, Чехов. Мопассан. Совсем не по возрасту. Боже мой! Отец, ты видишь? Ребенок читает Достоевского! Мама волновалась, а дед ее утешал. Душенька! Ну что может быть плохого от чтения Достоевского? Иногда дед читал им вслух. В саду. Мама вязала, а дед читал. И началась страшная гроза! Они спаслись, убежали в дом, смотрели в окошки – гром и молния, ветер, ливень! Ты скажешь: ветреная Геба, кормя Зевесова орла громокипящий кубок с неба, смеясь, на землю пролила… Мама! А кто такая Геба?

Иногда Димитрий приглашает студентов домой, проводит семинар со своей группой, они занимаются в саду. Лиза печет много пирожных или большой торт, студенты всегда голодные, подает чай. Достоевский, розы. Не люблю я розы! Ты просто не умеешь их готовить. Достоевский, розы и пирожные – сегодня она сделала фруктовые со взбитыми сливками. Ничего себе жена у Дока, думают они. Они зовут его Док, она знает. Лет на двадцать моложе, думают они. Ты что, на двадцать – на все тридцать. Молодец, старикан! Она классная, и готовит классно, а ты думаешь, как она в постели? Классно? Платье у нее старушечье! Отстой! По-твоему, ей в джинсах ходить? А что? Классно бы смотрелась!

– Не могу не напомнить вам высказывание Ортега-и-Гассета: «Собственно говоря, желать чего-либо – это значит стремиться обладать им, причем под обладанием так или иначе понимается включение объекта в нашу жизненную сферу и превращение мало-помалу в часть нас самих. Именно поэтому желание умирает тотчас после того, как удовлетворено; обладание для него смерть. Напротив, любовь – это вечная неудовлетворенность». И, таким образом, мы приходим с вами к естественному выводу, что поступки, совершаемые героем в данных обстоятельствах, совершенно имманентны…

Имманентны… Лиза вздыхает и уходит в дом. Там прохладно. Кошки уходят за ней. Да, у нее же есть кошки! Белая Роуз и серо-лиловая Ирис. Они так и ходят за ней целый день – то туда, то сюда. Тоже присматривают. Лиза забывает о Димитрии, как только он закрывает за собою дверь. Одна! Она танцует в одиночестве, в просторной светлой комнате, ветер раздувает занавески, радужные блики, солнечные зайчики по стенам, хрустальный перезвон, аромат роз, музыка, что-нибудь из Моцарта, звуки, как солнечные льдинки…

Она кружится, кружится, кружится…

Я счастлива, счастлива, счастлива, счастливасчастливасчастлива…

Элизабет, прекрати. Всем давно уже ясно, как ты несчастна.

К субботе надо опять испечь пирожных, думает она. Приедет Фредерика. Дочь Димитрия. Он так волнуется. Малышка Фрик. Синеглазая стрекоза. Он купал ее в ванночке, ручонки по воде – плюм! Плюм! Брызги, пена, ямочки на щеках, желтый утенок. Он не видел ее десять лет. Или одиннадцать. У нее какие-то сложности с матерью. И с отчимом. Бедный ребенок! Лиза любит ее заранее. Хотя, может быть, она вовсе ему и не дочь. Он не уверен.

Бетти

…на побережье Эгейского моря,

на острове Скирос

маленький мальчик от синей волны

убегает…

Фредерика приезжает в субботу. Пирожные готовы. Подъезжает такси, звонок, Лиза открывает дверь, улыбка… Господи! Это – Фредерика? Димитрий потрясен. А чего ты ждал? Думал, будешь купать в ванночке? Девочка выросла. Рваные джинсы, рюкзак за спиной, черные волосы до плеч, челка до носа – глаз не видно. Профиль греческого мальчика, синие глаза. Вся в черном, браслеты на руке. Сутулится. А ботинки, боже мой! Кошки подозрительно принюхиваются. «Это то, о чем я думаю?» – спрашивает Ирис. «Марихуана! Фу!» – фыркает Роуз.

– Ты видела, у нее на руке татуировка?

– Да, бабочка. Так странно!

– Татуировка! У девушки!

– Ну, дорогой, у молодежи это сейчас модно.

– Модно! А как она смотрит?

– Как?

– Дерзко. Девушка не должна так смотреть.

Про марихуану он и не догадывается.

Маленький дерзкий котенок, царапается, шипит. Прячется. Молочка, детка? Кис-кис-кис. Знаю я ваше молоко. Никому нельзя верить. Кис-кис-кис… Гладят по голове, а потом бросают. Никогда не прощу! «Почему он позволил маме меня увезти? Почему? Как я плакала!»

Больше не плачет. Никогда. И никому не верит. Конечно, приманят молочком, конфеткой, игрушкой, а потом трогают грязными лапами. Отчим этот. Свинья. Ненавижу. Маме не рассказала. А папы нет. Он далеко, не придет, не защитит, не убьет этого козла.

Конечно, он убил бы. Просто убил бы! Собственными руками. Маленькая, чистая, невинная… слабая, беззащитная девочка… как червячок… так легко раздавить каблуком. Негодяй. На двадцать лет моложе! Да что ты, на все тридцать.

Ухмыляется маленький алчный зверек, уж он-то знает… СЛИШКОМ хорошо знает… что может сделать такой мерзавец… с маленькой девочкой. С ЕГО маленькой девочкой. Нет, нет! Не думать об этом, не думать, и все. Он спрячет эти мысли в самый дальний ящичек, потайной, с секретом, никто знать не знает о нем, никто-никто, даже он сам не знает, вот какой это ящичек.

Она худенькая, Фредерика, Фрик. Но крепкая. Маленький воин. Накачала мускулы, знает карате, прыгает по ковру, удар ногой, выпад рукой… Что ни цветок! То роза! Что ни воин! То самурай! Кий-я-я-а! Храбрый кузнечик. Бойцовая бабочка. Синеглазая стрекоза.

НЕНАВИЖУ, думает она. Никогда не прощу. Она решила быть мальчиком, маленькая Фредерика. Мальчик Фредди. Девочкам плохо, их трогают. А мальчики дерутся. Бей первым, Фредди! Нынешний ее сам боится. Отчим. Уже второй… или третий? После того козла. Она его ненавидит. Она их всех ненавидит. Все козлы.

Лиза приручает ее постепенно. Каждый день заново.

Потихоньку, шаг за шагом, час за часом, день за днем, год за годом, весь август… Всю жизнь. Надо запастись терпением. И в конце концов она полюбит шелест колосьев на ветру.

С утра она мрачная, Фредерика. Молча пьет кофе. И все поперек. Пирожные? Какая гадость! Ненавижу сладкое! А сама тайком хватает кусочки, и все шоколадные. Любит шоколад. Горький шоколад, соленый миндаль. Оливки, сыр. Лиза уже знает. Хочешь, я нарисую тебе барашка? Нет? А вот, смотри, какая штучка, детка. Цап! Высовывается мягкая лапка с коготками, потом ушки, а вот и хвостик! Если ты меня приручишь, твои шаги я стану различать среди тысячи других.

Димитрий никак к ней не привыкнет, не знает, как обращаться, дерзкая девчонка, но как остроумна! И начитанная. Не его дочь.

Они так похожи, думает Лиза. Большой и маленькая. Одинаковые жесты, гримаски, одинаково хмурятся и улыбаются. Одинакие криле.

– Пойдем, посмотрим на розы?

Господи, сколько роз! Она чокнулась на этих розах!

– Какая тебе больше нравится?

«Никакая, – думает Фредерика. – Ну, вот эта – ничего. Как называется? Бетти?» «Она сама похожа на розу, – думает Фредерика. – Роза Бетти. Только без шипов. У всех роз есть шипы, как же ты без шипов, Бетти? Может, они внутри? Тогда это больно. Отрасти шипы, Бетти. Розе нельзя без шипов».

– Можно, я буду звать тебя Бетти?

– Почему Бетти?

– Ну ты же ЭлизаБет. Бетти мне больше нравится, чем Лиза.

«Надо же, Бетти – думает Лиза. – Ей и в голову не приходило. Бетти! Ей нравится. Такое милое имя. Как поцелуй. Как крыло бабочки. Как лепесток розы…»

Жила-была принцесса, и было у нее три имени.

Третье имя было Розароза – алая и страстная, нежная и желанная.

Вечерняя роза…

– Я помню, – говорит Фрик, – у отца был альбомчик красненький, а там такая штучка забавная с бабочкой! Давай посмотрим?

– Знаю-знаю, – говорит Бетти.

Находит альбомчик. Он старый, потертый, бабушки Димитрия альбомчик, вот какой старый, красная кожа, золотое тиснение, разноцветные листочки, папиросные бумажки приклеены, все в желтых пятнах, корешок порвался, листочки выпадают. Осторожно смотри. Стихи по-русски и по-французски, гравюрки наклеены, смешные детские рисунки – корявая розочка, уродливый амурчик, закрой, закрой его скорей, какой кошмар, еще во сне приснится, а вот пейзажик, два деревца: Ручей два древа разделяетъ. Но ветви их сплетясь растутъ. Судьба два сердца разделяетъ. Но чувства их одни живутъ. Вот она, эта штучка! Резная бумажка, веревочный хвостик, поднимаешь за хвостик, получается такая клеточка ажурная, а внутри – бабочка. Нарисована на альбомном листке.

– Здоровско, – говорит Фрик.

И гладит альбомчик. Ловушка для бабочки! Похоже, ей можно доверять, думает Фрик. Альбомчики, фотографии, а вот это я в Греции, Акрополь, ветер в оливах, развалины, море. А это – я, дура-дурой, Минни снимала. Вот Димитрий – это мы в Лондоне.

Это папа? Смешной!

А это Анна.

Они сидят на диване и болтают, как две подружки, шепчутся, какая там между ними разница в возрасте, да почти никакой, две сестры, двойняшки, две половинки, двойной орешек.

– И тут она говорит…

– Перестань, перестань, не могу.

– Нет, ты послушай. Она…

Бетти помирает со смеху, слезы льются ручьем. Фрик! Кидает в нее подушкой. «Глупости какие!» – говорит Роуз. «Детские игры!» – соглашается Ирис. Уходят от греха подальше.

– А это мои рисунки…

– Это ты нарисовала? Ты?

– Никому не показывала, никогда. Только тебе.

Какие странные, думает Бетти. Что-то в них неправильное: ни одной прямой линии, все наперекосяк. Удивительные рисунки! На маленьких листочках, надписи неустойчивым детским почерком, и рисунки как будто детские. Что это такое – дерево в изгибах направления? А это – прыжок ложки в направлении свободы!

– Прыжок кошки?

– Ложки, ЛОЖКИ!

А Бетти не любит рисовать. Умеет, но не любит. Это для нее слишком просто: раз – идеально прямая линия, без линейки. Получается какой-то чертеж. Чертеж розы. Проект кошки – вид сверху. Ей никогда не приходило в голову, что можно рисовать так… неправильно. Наблюдение бабочки с пяти точек зрения!

– Да у тебя талант!

– Правда? Ты правда так думаешь?

– Ты знаешь…

– Да, да…

– А у тебя…

– Еще бы…

– Я всегда…

– А ты…

– Ты понимаешь?

– Я понимаю!

Они смотрят друг на друга. Молчат. Слова только мешают. Синие глаза карие темные волосы светлые такие одинаковые разные одинокие совсем взрослые еще маленькие мягкие беззащитные червячки прогрызли свои коконы смотрят в дырочки: ты кто? Нет ни усиков, ни лапок, нечем потрогать, можно только смотреть. А у червячков есть глазки? Не знаю, детка.

Так странно…

Так странно, когда два отдельных существования…

Когда жизни двух существ… похожие на круг…

Соприкасаются не одной только точкой на поверхности этого круга…

А оказываются внутри… одного круга любви…

Соприкасаясь не единственной только точкой, а всем своим я…

Тем самым маленьким я…

Которое, как косточка в вишне, таится в глубине всякого существа, и не имеет имени, возраста, пола, времени и пространства.

Я приручила тебя.

А утром Фредерика уезжает. Как уезжает? Почему вдруг? Ты же хотела остаться до конца месяца? Лиза, скажи ей!

Лиза молчит. Фредерика не смотрит ей в глаза.

«Мне надо, надо уехать, я должна, я забыла, слишком близко, ты подошла слишком близко, нельзя так близко, больно, я не могу».

«Правильно, – говорит Фредди. – Не расслабляйся. Не верь никому. И не надо нам ваших конфект! Не на-до. Не робей, Фрик! Фредди не даст тебя в обиду. Так-то лучше, лучше одной, никто не сделает больно, бей первым, Фредди. Доверие? Бац крепким кулачком прямо по сердцу. Нежность? Бац, бац! Ты вовремя отвалила. Почти не пострадала – так, пара царапин. Заживут, ничего. Не привыкать».

«А как же Бетти? – плачет Фрик. – Она такая маленькая, хрупкая и беззащитная, ей же будет холодно, одиноко, кто ее защитит?»

«А сама виновата, – говорит Фредди. – Она сама захотела, чтобы ты ее приручила, – говорит Фредди. – Пусть отращивает шипы. Роза должна быть с шипами».

Черные волосы, профиль греческого мальчика, синие глаза, рваные джинсы.

– Нет, правда, я стала меньше горбиться? И курю уже не так много, ты заметила? Смотри, какую я себе прикупила штучку, классно, правда? Пока-пока!

Эй, не реви! Ты легко отделалась. Да ты что, и правда хотела завязнуть в этом розовом сиропе? Нет, бежать, скорей-скорей, на свободу! Вперед, Фрик! Прощай.

Жила-была маленькая клетка.

Она жила внутри птички.

И куда бы ни летела птичка, она несла свою клетку с собой.

Фредерика не любит писать письма. Она позвонит. Когда-нибудь. Завтра. Или через месяц. Может быть. Как же мне узнать, к какому часу готовить свое сердце?

А ты терпи, Бетти. Лиза… Элизабет…

Терпи.

Холодно. И лапки завязли в снегу…

Без имени

…на острове Скирос так медленно

тянется время,

что дважды оливки созреют

на старых оливах,

пока мы с тобою, подруга,

увидимся вновь

на побережье Эгейского моря,

на острове Скирос…

Один раз у нее на глазах вылупилась бабочка. Треснул кокон, отпали чешуйки, появилась бабочка, сморщенная, еле живая, она отдохнула, налилась жизненным соком, расправила крылья и улетела, улетела за четыре тысячи километров! Откуда бабочка знала, куда лететь?

Машинка сломалась. Перепутались проводочки. Куколка на колесиках, вжик, вжик, туда, сюда, осторожно, порожек, бумс, не удержала, опять разбила. Ничего у нее не получается, не взбивается крем, бисквит подгорает, шоколад проливается на пол, кошки приходят, нюхают, но лизать не хотят. Взбитых сливок вечен вкус… Все валится из рук, кошки вечно путаются под ногами, она разбила чашку с розами, уже тошнит от этих роз, не хочу больше роз, что же это такое? И запах апельсинной корки.

А Фрик не пишет. И не звонит. Один раз прислала письмо, всего один раз! Несколько сухих строчек и рисуночек – «Спящая роза в свернутом пространстве». Спящая роза… Свернуться в пространстве, вырыть себе норку, маленькую, темную, незаметную, где никто не найдет тебя, никто… свернуться клубочком… спи-спи, маленький жалкий червячок.

Фредерика не захотела взять меня с собой, не захотела, как же она там одна, как она справится? Будет ли надевать шляпку, выходя на солнцепек? И смотреть по сторонам? Такая маленькая, хрупкая и беззащитная… такая сильная! Бойцовая бабочка, храбрый кузнечик, синеглазая стрекоза, Фрик!

Она никак не может запомнить, как его зовут, этого студента. Он ей не нравится. Она чувствует опасность. Она теперь чувствует все. Видит, кто кого любит, кто кого ненавидит. Чувствует чужую боль. Но никого больше не жалеет. Ей нечем. Сил никаких нет. Фредерика уехала, и она чувствует все, как будто совсем нет кожи, сразу душа. Больно. И нечем защититься от него, как же его зовут. Он молодой, загорелый, высокий, сильный, этот студент, длинные волосы собраны в хвост. Черные густые волосы. Смуглая кожа. И голодные злые глаза. Светлые. Голубые, что ли?

Он разрезает очередной торт – она все печет эти проклятые торты, куда деваться. Длинное светлое острое лезвие входит легко, кромсает кремовые розы. Взбитые сливки, пышный бисквит, и зачем ты положила КЛЮКВЕННЫЙ джем!

Он сам как нож, как же его зовут, никак она не может запомнить, не хочет запомнить, скорей бы он ушел.

Он все смотрит на нее. Смотрит и улыбается. Его улыбка вырезана из жести, такие острые края, что можно порезаться. Клюквенный джем на подбородке. Димитрий так носится с ним, с этим студентом. Все разговаривают вечерами:

– Страх перед возможностью небытия освобождает человека от всех условностей действительности…

– А как же независимость воли от чувственных побуждений?

– Но что именно вы понимаете под чувственностью? Способность к чувственному восприятию или склонность к чувственным удовольствиям? Но не ведет ли чувственное восприятие к духовному познанию?..

Такой ум! Такая неординарная личность! Талант. Написал пьесу.

Она не стала читать. Ни за что.

«Она просто ревнует, дурочка», – думает Димитрий.

Черные волосы, весь в черном. Как ночь. Почему в черном, дорогая? Он же в обычных джинсах, и майка голубая? А ей кажется, в черном. И глаза черные. Голубые? Угрюмый, темный огнь!

В обычных джинсах… рваных, выгоревших до белизны… голубая майка… смуглая кожа… гладкая, смуглая кожа…

Она не может его любить. Совсем не может. И пожалеть не может. Если бы могла, было бы не так страшно. Фредерика уехала и увезла с собой всю любовь. Больше не осталось. От вторника и до субботы одна пустыня пролегла…

Она разучилась любить. Как это – ровное, сонное тепло? Что она понимала в любви! Ее ничто больше не защищает, ничто. Голая под дождем. И он видит, что она голая. Смотрит прямо в глаза. Взгляд, как нож. Прошибает насквозь. Иглой к стене, как бабочку. Трепещи – не трепещи. Она такая безащитная. Маленький, слабый червячок. Раздавить каблуком, и все. Где ты, Фредерика…

Звонит телефон, она бежит, опять эти кошки, брысь, скорей, скорей… Анна? Анна. Давно не приезжали? Столько дел, Димитрий так занят в последнее время. Я одна? Я… приеду. Когда-нибудь. Завтра. Или через месяц. Может быть. А ты терпи, что тебе остается. Одна нелюбовь. Ты научила меня нелюбви. И я теперь беззащитна.

Однажды он дотронулся до ее руки, до ладони, просто дотронулся. Горячие пальцы к нежной коже. Легкое прикосновение, мимолетное, одна секунда. Вечность. Как будто бабочка села на ладонь. Ей кажется, что на коже ожог. Но ничего нет. Она рассматривает ладонь, то сжимает пальцы, то разжимает. От этого места на ладони вглубь ее тела словно течет ядовитый ток – вверх по руке, по плечам, потом вниз, к сердцу, к животу, к ногам. Течет и меняет ее всю, клеточку за клеточкой, миллионы маленьких клеточек перестраиваются, откуда они знают, как ПРАВИЛЬНО перестроиться?

Анамалис фабил! Фараманта фабил!

Перевести эти слова невозможно – буквы сожгли бы бумагу.

«Как же это, – думает она. – Как же это так?» Она идет в сад, долго стоит среди роз, не понимая, зачем пришла. Розы и кошки смотрят на нее. Она сжимает в ладони черенок розы. Это крепкий черенок, у него острые шипы, она сжимает сильно, еще сильнее, еще, больно, кровь на зеленых листьях, больно! Как же это так? Она смывает кровь с руки, розовая вода стекает в раковину. Она смотрит в зеркало и не видит ничего. «Что-то с ней не так», – думают кошки. «Она какая-то странная», – говорит Роуз. «Надо быть к ней повнимательней», – соглашается Ирис.

Теперь она знает, каково это, когда рыбий хвост вместо ног. Ходишь, как по ножам. Больно. Она бы уплыла в море, в океан, плескалась в волнах, и бабочки летали бы над ней, но как же Димитрий?

– Вы знаете, оказалось, что жена Димитрия – русалка. Кто бы мог подумать!

– Да что вы, не может быть, такая приличная с виду.

– Я вас уверяю, русалка! Я сама видела хвост и чешую.

– Ужас!

– Кошмар!

– Русалка!

Нет, нет, надо постараться, она наденет длинное платье, и никто не заметит рыбьего хвоста, что это там сверкает на полу, чешуя? Это кошки, кошки! Они ели рыбу! Такие проказницы. Кошки переглядываются. Определенно, с ней что-то не так.

За четыре тысячи километров, за океаном, Фредерика просыпается посреди ночи. Теплая ночь, луна отражается в океане. Бетти? Что с тобой, Бетти? Сестра моя, мой близнец, моя половинка, двойной орешек. Мое маленькое одинокое я!

«Бетти? Не раскисай», – говорит Фредди. Одинокое я! Всякое я одиноко. Отродясь! И нечего тут… И не надо нам… ваших конфект. Фредерика собирает рюкзак, хватает не глядя, скорей, скорей, не опоздать бы. Бетти!

Она сидит в саду, качается в качалке. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Качалка скрипит. Она давно не занимается садом. Розы осыпаются, только кое-где несколько жалких цветков. Лепестки на земле, ветки. Ловушка для ветра разбита, кошки осторожно обходят осколки. Все тлен и запустение. Она не видит ничего. Ей все равно. Все равно. Она закидывает голову. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Скрип – скрип.

Если бы она была бабочкой, она улетела бы за четыре тысячи километров, через океан. Но она не может улететь, она же русалка. Здесь нет ни реки, ни моря. Ни даже захудалого пруда. Как ей утолить свою жажду, если вода отравлена? И воздух выпит… Неправильный воздух. Неправильная вода. Где ей найти свою воду, свою реку, свое море. Как утолить свою жажду. Скрип-скрип. Они занимались сегодня любовью, утром. Скрип-скрип. Вверх-вниз. Димитрий! Он не понимает, почему она плачет. «Я сделал тебе больно? Дорогая! Как она нежна», – думает Димитрий.

…и притом она так нежна и пылка! Она любит, как любят осенью, как будто приближение зимы зажигает в ее сердце новое пламя, и ее покорная нежность никогда не бывает докучной…

Нет, нет, все хорошо, я люблю тебя, я так тебя жалею, милый мой, глупый!

А кто пожалеет меня, а что тебя жалеть, у тебя все хорошо, подумаешь – рыбий хвост! Русалка… «Как же ее зовут, эту русалку, – думает она. – Как же ее теперь зовут?»

Она примеряет свои имена, перебирает их, как шелковые платья: строгое, серое, правильное, с белым воротничком; уютное, домашнее, с кокетливым фартучком; забавное платьице в цветочек, милое и веселое. Вечная школьница, послушная девочка, все по линеечке, все по правилам – клетка входит в комплект. Хорошая хозяйка, идеальная жена, куколка в музыкальной шкатулке. Спящая роза в свернутом пространстве. Роза без шипов.

Элизабет… Лиза… Бетти…

что значит имя?

Роза пахнет розой, хоть розой назови ее,

хоть нет…

Кто ты, маленькое одинокое я?

Голенькое и беззащитное…

Вишневая косточка.

Жила-была принцесса, и было у нее три имени.

Четвертого имени не знал никто.

Элизабет! Хватит рассиживаться. Опять ты заснула.

Лиза? Дорогая! Пора вставать.

Бетти! Бетти! Да очнись же! Скорей! Да вставай же ты скорей, он пришел, ты еще успеешь убежать, вставай, беги!

Он пришел, шипят кошки. Шипят и прячутся в розах. Она вздрагивает и открывает глаза. Он стоит над ней – молодой, сильный, голодный, злой. Неотвратимый. Как нож. Смотрит ей прямо в глаза. Светлые глаза, черные зрачки, карие глаза, светлые волосы как лунный свет, черные волосы как ночь, как же его зовут, не хочу, не хочу, пусть он уйдет, пусть он уйдет!

– Не надо! Не на-до! Не на… А-а-а!

– Ах ты, дрянь!

– Не-ет!

Sub rosa

…на побережье Эгейского моря,

на острове Скирос

попробую я от судьбы своей

тягостной скрыться,

вдруг обо мне позабудут упрямые

Мойры

на побережье Эгейского моря,

на острове Скирос…

На похоронах идет дождь. Черные зонты, черные плащи, черные шляпы.

– Сегодня мы хороним…

Она была хорошей дочерью. Прощай, я никогда тебя не любила. Верная подруга. Бедная, бедная девочка. Все так ее любили. В сущности, она была так одинока. Такая молодая.

Ты все перепутала. Это совсем не тебя хоронят.

Не меня? Ах да, меня уже похоронили. Закопали среди роз.

– Мы потеряли выдающегося ученого…

– Нам так жаль, дорогая! Нам очень, очень жаль…

– Его неоценимый вклад в развитие…

– Любимый учитель…

– Бедный, бедный Димитрий!

Черная шляпка, черная вуаль. Молодая вдова. Ни слезинки.

– А что вы хотите, на двадцать лет моложе.

– Соболезнуем вам, дорогая.

– Да что вы, на двадцать, на все тридцать.

– Ах, они были такой хорошей парой.

– Держитесь, милочка.

– Да она изменяла ему направо и налево.

– Перестаньте.

– А где же любимый ученик?

– Этот красавчик? Неужели его нет? Странно.

– А это кто? Дочь? Никогда не знала, что у Димитрия есть дочь.

– Бедная девочка!

Ни слезинки, а все плывет перед глазами, ах да, это же дождь, мокрые зонты черные скорбные лица… черные цветы… музыка все быстрее и быстрее… карусель вертится вертится карусель лица цветы музыка зонты взгляды шепот нам так жаль перестаньте так жаль да что вы все на одной ноте на одной ноте на одной ноте заело пластинку заелопластинкузаелопластинкузаело дождь…

– Перестань!

Синие глаза. Фредерика. Держит ее взглядом, останавливает карусель. У них на двоих всего одно сердце, как оно справится с двойной болью, бедное сердце! Потому, что смерть невинна, и ничем нельзя помочь. Гроб опускают в мокрую яму. Дождь. Цветы, много цветов. Нарциссы. Он никогда не любил розы. Он не любил носить галстуки, он не любил кошек, и ловушки для ветра, и музыкальные шкатулки, и пирожные. Горький шоколад, соленый миндаль. И ему нравилось ходить всю жизнь в одной рубашке. Всю жизнь. Пока смерть не разлучит нас.

Они уходят домой. Она и Фредерика. Вместе. Пьют чай. Молчат. Слова только мешают. Даже не нужно смотреть друг на друга. Общая боль. Общая беда. Общая вина. Сто лет подряд пьют чай. Сидят друг против друга, длинный стол заставлен посудой, грязные чашки, блюдца, ничего не моют, Роуз спит посреди стола. Упало блюдечко, медленно, медленно падает, десять часов все падает и падает, и падает, беззвучно разлетаются осколки. «Безумное чаепитие», – говорит Димитрий. Он смотрит на них. Две безумные розы, вид сверху.

– Может, ты приляжешь? Ты совсем не спала.

Она приляжет. Она свернется калачиком, накроется одеялом, она постарается заснуть, она будет хорошей девочкой, она всегда старалась быть хорошей девочкой, она всегда всех любила, и вот, пожалуйста – закопали в саду. Среди роз. Розам, наверное, неприятно, что она там лежит. Ты опять все перепутала! Это же не ты там, под розами. Не я? Я этого не хотела, совсем не хотела… хотела-хотела, ухмыляется маленький алчный зверек в своем потайном ящичке, потягивается, выпускает острые коготки, больно, сворачивается клубочком, хотела-хотела! Я не виновата, совсем не виновата, это все он, он один во всем виноват, сам виноват!

Два червячка, каждый в своем коконе. Каждая со своей бедой. Каждая со своей виной. Такие одинаковые. Такие разные. Одинакие криле. Пойти посмотреть, как там она? Сестра моя, мой близнец, моя половинка, двойной орешек! А потом она уедет. Увезет свою половинку сердца.

Жила-была чайная роза, она очень любила пить чай.

Они пришли к вечеру, в какой-то день после похорон, эти люди с жетонами и жесткими взглядами. Расспрашивали ее.

– Не заходил ли к вам… такого-то числа во столько-то?

– Заходил. Заходил и ушел. Простите, я не могу сейчас с вами говорить. Я недавно похоронила мужа. Инфаркт. Обширный инфаркт миокарда.

– Мы сожалеем. Мы очень сожалеем. Мы просто делаем свою работу. Выполняем свой долг.

Долг смертных…

– И вы его больше не видели?

– Не видела. Он даже не пришел на похороны. Любимый ученик. Не пришел на похороны.

– Последний вопрос, мадам. Что у вас с руками? Откуда эти царапины?

– Царапины? Ах, царапины… Мужу стало плохо в саду, он упал среди роз. Я пыталась его поднять.

Они переглядываются, инспектор и его помощник.

– Можно взглянуть на сад?

Каменная ограда, поломанные кусты увядших роз, старое кресло-качалка. Скрип-скрип. Ничего подозрительного. Они уходят.

– Какая красотка, – говорит один.

– Молодая вдова, – говорит другой.

– На двадцать лет моложе!

– Да ты что, на все тридцать.

Безумная роза. Роза полуночи.

А она все сидит в саду. Все в той же качалке. Скрип-скрип. Вокруг тлен, запустение. Кошки смотрят на нее с неодобрением. «Где вы были, предательницы, – говорит она. – Всегда вас нет, когда нужно». «Она нас больше не любит», – говорит Роуз. «Мы ей больше не нужны», – соглашается Ирис. И кошки уходят, растворяются в сумерках, сначала Ирис, потом Роуз.

– А вы знаете, его так и не нашли!

– Кого?

– Да этого студента. Как же его звали? Любимый ученик Димитрия Дорна. Пропал, а полиция так ничего и не выяснила.

– Да что вы?

Тишина. Падает маленький камешек с ограды. Один, потом второй. Медленно, беззвучно разрушается ограда. Камень за камнем. Она не видит. Ей все равно. За спиной у нее разрушается дом. Медленно и беззвучно. Складываются стены, падает крыша, черепица летит по воздуху. Пыль, обломки. Больше нет ничего. Пусто. Только она все качается в кресле-качалке, одна. Скрип-скрип. День – другой, год – два, вечность. Девять месяцев, три месяца, уже пять. Одно мгновение. Она лежит в качалке, запрокинув голову, смотрит в черное небо. Теперь небо всегда черное. Холодно. Теперь всегда холодно. Весны не бывает никогда, лето иссякло. Остатки осени. Все время идет дождь. Черное небо. Черная зима. Бабочки! Белые бабочки летят стайкой, спускаются по спирали. Холодные белые бабочки, падают на землю, все белое вокруг. Белая ночь. Холодно, холодно, холодно… Больно.

Пусто, пусто, пусто.

Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом…

Все жизни, все жизни, все жизни…

И майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…

Все белое вокруг, черная бабочка мечется, вьется, заблудилась в непроглядной белизне. Белый-белый ковер, черная хрупкая фигурка прыгает по ковру, удар ногой, выпад рукой. Что ни цветок – то роза! Что ни воин – то самурай! Кий-я-я-а! Фрик, синеглазая стрекоза. Маленький воин. А с кем ты сражаешься, Фрик? Кто твой противник? Я знаю, кто мой противник. Ты уверена?

– А вот и мы! А вот и мы пришли к мамочке!

Ребенок. Это мальчик, маленький мальчик. Он улыбается, ямочки на щеках, машет кулачками. Ах ты, мой сладкий! Она смотрит на него внимательно и строго, слишком внимательно и слишком строго. Ты кто? Маленький, мягкий и беззащитный, безымянный червячок. Вишневая косточка. Червячок, из которого когда-нибудь получится бабочка, полетит за четыре тысячи километров, чтобы умереть от любви.

– Не хотите взять ребенка, мадам?

Она не хочет. «Элизабет, ты должна исполнять свой долг», – говорит Анна. «Ты нужна ему, Бетти», – говорит Фредерика. «Лиза, дорогая, возьми его», – говорит Димитрий. Мой мальчик! А впрочем, он не уверен. Никогда он ни в чем не уверен.

А тот, другой, весь в черном, чьего имени она не помнит, все улыбается своей жестяной улыбкой, улыбается из-под земли… «Там ему самое место», – говорит Фредерика. Ты думаешь? Конечно. В конце концов убийство есть убийство, улыбается он из-под земли. Его улыбка прорастает, как сорняк, она топчет ее ногой, наступает сильно, еще сильнее! А она все прорастает и прорастает.

Долг смертных ополчаться на чудовищ.

Качается кресло-качалка. Скрип-скрип. Вверх-вниз. Ловушка пуста. Скрип-скрип. Вверх-вниз. Вверх-вверх… Бабочка улетела. Она летит по спирали вверх, все выше и выше, прямо в небо, туда, где яркий, яркий, яркий свет… Туда, где Димитрий.

Плохая дочь. Негодная жена. Никудышная подруга. Никчемная мать.

Лучше улететь в это черное небо, чем жить в нелюбви.

Не в любви.

Вне любви.

Скрип-скрип. Вверх-вниз. Вниз-вниз…

Русалка плывет в океане среди молчаливых рыб. Ныряет глубоко-глубоко, так глубоко, что ничего не видит и не слышит. Растворяется в черных волнах. Не слышит, как звонит телефон. Маленький мальчик лежит в кресле-качалке. Один. Скрип-скрип. Вверх-вниз. Он не плачет. Это спокойный мальчик. Послушный.

Где твоя мама, мальчик?

Телефон просто разрывается.

Ab Anna

…на побережье Эгейского моря,

на острове Скирос

пусть похоронят меня под лозой

виноградной…

Анна уже не встает. Она совсем высохла, одни глаза остались, смотрят внимательно и строго, как всегда, слишком строго и слишком внимательно. Нелюбовь.

– Лили, – говорит Анна. – Лили!

С ударением на первое «и» – «Ли́ли». Лили?

– Лили, когда же ты придешь, Лили? Тебя так долго нет. Так долго.

– Лили не придет, – говорит Полин. – Лили умерла, ты забыла, старуха?

– Это ты глупая старуха! Что ты врешь, Лили не могла умереть, как она могла умереть, я так ее любила, больше жизни, сокровище мое, а ты говоришь умерла!

– Выпей-ка бульончику, давай, тебе надо поесть, хоть немножко поесть, Анна! Тебе нужны силы, скоро приедет Элизабет, бедная девочка, ты же не хочешь, чтобы она испугалась, увидев твои мощи.

– Элизабет? Когда приедет Элизабет? Неблагодарная девчонка. Мое сокровище. Покинула меня!

– Элизабет приедет. Скоро. Как только я дозвонюсь, – говорит Полин. – Никак не могу дозвониться.

Бедная девочка, бедная моя девочка! Полин подходит к окну. Закуривает длинную сигаретку. Темно, идет дождь. Ветер качает мокрые ветки. Где же ты, Элизабет? Анне совсем плохо. Полин открывает шкатулку, перебирает пожелтевшие бумажки – старые письма, газетные вырезки, фотографии. Сиротское наследство. Маленькая девочка у Анны на руках, Анна совсем молоденькая, девочка крошечная, светлые волосики, светлые глазки, ямочки на щеках, оборочки, Анна ее любит, эту малышку, но это не Элизабет. А вот – та же девочка, постарше, что там на обороте? «Лили 10 лет». А вот опять Анна и Лили, обнявшись. Вот Лили почти взрослая, с мальчиком постарше, а вот и он, этот мальчик, кудрявый, черноглазый, похож на итальянца, и правда, итальянец, написано – Лили от Джино. Навсегда!

Письма, открытки, газетные вырезки.

Милая мамочка… Его зовут Джино… Европейский конкурс… Дорогая моя девочка… На конкурсе победил проект молодого архитектора из Вероны… Новое землетрясение на острове Скирос… Он потрясающий, он… Сокровище мое, Лили, будь осторожна… Подземные толчки силой 4,5 балла по шкале Рихтера… Люблю тебя!.. Лили, я скоро приеду… Обрушилось несколько зданий… Люблю тебя!.. Такого-то числа такого-то года… Есть жертвы… Всегда твой Джино.

Джино, рассеянный король Руритании, потерял свою девочку! Веселый король вечеринок, мастер белозубых улыбок, зодчий призрачных замков, зачем ты поехал на Скирос?

Дорогая Анна! Сочувствуем Вам в Вашей невосполнимой утрате… Кто, кроме нас, потерявших единственного сына… Надеемся, вы позволите нам навещать нашу малышку?

Чертеж любви, проект неосуществленной жизни.

– Девочка моя! Ты приехала! Полин, Элизабет приехала!

Анна лежит на постели, смотрит в полутемный угол, там качается кресло-качалка. Скрип-скрип. Я знала, что ты придешь… я знала, знала… я всю жизнь ждала… так долго… зачем ты меня оставила, Лили, Лили… сокровище мое, свет моей жизни… ушла, ушла так далеко, навсегда… так рано, всего шестнадцать… оставила мне этого ребенка… так быстро, всего за два дня… эту девчонку… как я ее выращу без тебя… зачем она мне… Лили, Лили, зачем она мне без тебя… шестнадцать лет… какой позор… какой позор, надо делать вид… господи, прости мою ложь… девочка моя… умерла, оставила меня одну… мое сокровище… зачем мне эта девчонка, мне нужна только ты, Лили, Лили… разбила мне сердце… я так долго ждала тебя… ты пришла.

Лили моя Элизабет! Ну, что ты там сидишь в темноте? Поднимись, подойди поближе… возьми дитя на руки. Бедное дитя, маленький беззащитный червячок, вишневая косточка – как он вырастет в нелюбви, как?

Она прижимает ребенка к груди. Он такой маленький, теплый, машет ручками, пускает пузыри, тычет кулачком – прямо в сердце. Мягкий удар, но сильный. Больно. От этого места на груди, от сердца, горячая кровь течет по всему телу, по каждой жилке… миллионы маленьких клеточек оживают, наполняются светом и теплом.

Мое маленькое дитя! Пускай ты будешь самым непослушным ребенком на свете – моя любовь будет с тобой всегда. Как воздух, которого не замечаешь. Моя половинка, двойной орешек! Даже если ты уедешь далеко-далеко, за четыре тысячи километров и не будешь писать писем, даже если не позвонишь. Всегда!

Если я научусь прощать.

Пустое кресло качается в углу. Скрип-скрип.

Дорога на Скирос

…на побережье Эгейского моря,

на острове Скирос

маленький мальчик от синей волны

убегает,

смеясь, убегает

от той, что любит его, и ловит его,

и никак не поймает…

Она поймала его и целует в румяные щеки, а он вырывается, хохоча.

– Пусти, пусти!

– Обедать пора, обедать. Ты мое сокровище!

– Не хочу обедать! Хочу ракушку!

– Пойдем, пойдем. Будет тебе ракушка.

Они поднимаются по белым каменным ступеням, вверх, к белому дому. Босиком по белым каменным ступеням, нагретым полуденным солнцем. Простой деревянный стол, глиняные миски, кружки. Молоко, крестьянский хлеб, козий сыр, маслины. Виноград. Горький шоколад, соленый миндаль. Густое красное вино, в меру сладкое, чуть терпкое. Как жизнь. Сильное вино. Толстая тетрадка, мелкий почерк, засушенный цветок. Ветер листает страницы старой книги. Пахнет розами и морем. Роза стоит в прозрачном стакане – красная до черноты. Белая скатерть, красная роза, прозрачное стекло. Солнечные блики, шум моря. Бабочка прилетела. Куда ты, дурочка! Краска еще не высохла…

Чертеж розы в классических пропорциях в равновесии А и Б.

После обеда они сидят в гамаке под большим деревом. У него в руках ракушка, большая, рогатая, он прикладывает ее к уху, слушает, как шумит.

– Послушай, море шумит, – говорит он.

Она слушает. Две головы рядом – темные волосы, светлые, карие глаза, синие. Панамка, шортики. Оборванные джинсы, белая рубашка.

– Расскажи еще раз, – говорит он.

Она рассказывает:

– Жил да был маленький мальчик…

– Как я? – спрашивает он.

– Как ты. А мама его была русалка. Днем она была обыкновенной женщиной, а ночью уплывала в море, плескалась там в волнах, а над ней летали бабочки.

– Такие? – говорит он и трогает бабочку у нее на предплечье.

Маленькая татуировка. Бабочка.

– И такие, и другие, еще лучше, – говорит она.

Бабочки летели далеко-далеко, за четыре тысячи километров, и русалка махала им рукой, но за ними не плыла, потому что на берегу, в маленьком домике, спал ее мальчик. Утром он проснется, и она будет рядом.

Всегда будет рядом.

Всегда.

* * *

Если же путь, который, как я показал, ведет к этому, и кажется весьма трудным, однако все же его можно найти. Да он и должен быть трудным, ибо его так редко находят. В самом деле, если бы спасение было у всех под руками и могло бы быть найдено без особого труда, то как же могли бы почти все пренебрегать им? Но все прекрасное так же трудно, как и редко.

Бенедикт Спиноза

Приложение

Цитаты, скрытые в тексте (в алфавитном порядке):

Ab Anna (лат.) – от Анны (срав. лат. аb ovo – от яйца, как обозначение начала).

Sub rosa (лат.) – буквально: под розой, как обозначение тайны.

Анамалис фабил — П. Лоти. Роман одного спаги: Анамалис фабил! Первые слова и общий припев дьявольской песни, пьяной от безудержного сладострастия…

…ах, мой милый Августин, все пройдет, все! – австрийская народная песня. Считается, что она была написана в Вене во время эпидемии чумы 1678–1679 годов.

Вечная Сонечка — Ф. Достоевский. «Преступление и наказание».

Взбитых сливок вечен вкус и запах апельсинной корки — О. Мандельштам.

В конце концов, убийство есть убийство. Долг смертных ополчаться на чудовищ – И. Бродский. «По дороге на Скирос».

…вышедшую из моды литературу, церковную латынь, безграмотные эротические книжонки, романы времен наших бабушек, волшебные сказки, тонкие детские книжки, старинные оперы, вздорные куплеты, наивные ритмы… – Артюр Рембо. «Одно лето в аду».

Гумберт Гумберт – В. Набоков. «Лолита».

Если ты меня приручишь — Сент-Экзюпери. «Маленький принц».

И в конце концов она полюбит шелест колосьев на ветру… – Сент-Экзюпери. «Маленький принц».

И воздух выпит — О. Мандельштам. «Я изучил науку расставанья…»

И до чего же жизнь каждого существа похожа на круг в том отношении, что может касаться другой только в одной точке! – Э. Бульвер-Литтон. «Кенелм Чиллингли, его приключения и взгляды на жизнь».

И ласточки, когда летели — О. Мандельштам. «От вторника и до субботы…»

И не надо нам ваших конфект — Ф. Достоевский. «Село Степанчиково».

И притом она так нежна и пылка! Она любит, как любят осенью, как будто приближение зимы зажигает в ее сердце новое пламя, и ее покорная нежность никогда не бывает докучной — Шарль Бодлер. «Стихотворения в прозе».

Как же мне узнать, к какому часу готовить свое сердце? – А. Сент-Экзюпери. «Маленький принц».

Люди, львы, орлы и куропатки — А. П. Чехов. «Чайка».

Многоуважаемый шкаф – А. П. Чехов. «Вишневый сад».

Надо запастись терпением — А. Сент-Экзюпери. «Маленький принц».

Нежна без упоенья — А. Пушкин. «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…»

Не спрашивай: ты знаешь, что нежность безотчетна — И. Одоевцева.

Неужели можно толковать об уме такого существа… Но вы сказали, что о бабочках надо заботиться – Э. Бульвер-Литтон. «Кенелм Чиллингли, его приключения и взгляды на жизнь».

О, не надо мне монумента! – Ф. Достоевский. «Село Степанчиково».

Одинакие криле — Е. Боратынский: И веселью и печали / На изменчивой земле /Боги праведные дали / Одинакие криле.

От вторника и до субботы одна пустыня пролегла — О. Мандельштам.

Однажды вечером я посадил Красоту себе на колени. И нашел ее горькой — Артюр Рембо. «Одно лето в аду».

Потому, что смерть невинна — О. Мандельштам.

Рассерженною ложкой — О. Мандельштам. «Мне жалко, что теперь зима…»

Слова, слова, слова — У. Шекспир. «Гамлет».

Тварь я дрожащая — Ф. Достоевский. «Преступление и наказание».

Тоненький бисквит ломая — О. Мандельштам. «Невыразимая печаль…»

Трепетание стрекоз, быстроживущих, синеглазых — О. Мандельштам. «Медлительнее снежный улей…»

Ты скажешь: ветреная Геба — Ф. Тютчев.

Угрюмый, темный огнь — парафраз Ф. Тютчева: Глаза, потупленные ниц / В минуты страстного лобзанья, / И сквозь опущенных ресниц / Угрюмый, тусклый огнь желанья…

Хочешь, я нарисую тебе барашка? – А. Сент-Экзюпери. «Маленький принц».

Что значит имя — У. Шекспир. «Ромео и Джульетта».

Я погружался в мечты о крестовых походах, о пропавших без вести открывателях новых земель, о республиках, не имевших истории, о задушевных религиозных войнах, о революциях нравов, о движенье народов и континентов: в любое волшебство я верил — Артюр Рембо. «Одно лето в аду».

Примечания

1

Prego (ит.) – прошу.

2

«nasty» (англ.) – имеет множество значений, в том числе: неприятный, плохой, скверный; трудный; опасный, рискованный, угрожающий…

3

Анастаси́я (др.-греч. Ἀναστασία) – женское имя, женская форма мужского имени Анастасий (Анастас), в переводе с древнегреческого языка – «воскресение» («возвращенная к жизни»).

4

E’un destino (ит.) – это судьба.

5

Ciao, ragazzi! (ит.) – Пока, ребята!

6

Miracolo (ит.) – чудо; необычное / неожиданное явление; небылица.

7

Buona notte, cara! (ит.) – Доброй ночи, дорогая!

8

Dolce far niente (ит.) – приятное безделье.

9

Brava ragazza (ит.) – хорошая девочка. Buon appetite (ит.) – приятного аппетита.

10

Riposi, ragazza, riposi! (ит.) – Отдыхай, девочка, отдыхай!

11

«Мария Целеста» («Мария Селеста», Mary Celeste, «Мария Небесная») – судно, покинутое экипажем по невыясненной причине и найденное 4 декабря 1872 года в 400 милях от Гибралтара судном «Деи Грация» (Dei Gratia). Классический пример корабля-призрака.

12

Camaldulani – монашеский орден, основанный в начале XI века бенедиктинцем Ромуальдом и названный так по имени пустынной местности в Апеннинских горах, близ Ареццо – «Campus Maldoli», где и расположен был главный монастырь ордена. Устав ордена по своей суровости превосходил даже устав святых Бенедикта и Василия. Камальдулиане ходили босые, носили грубую одежду, предавались жестоким бичеваниям и изнуряли себя строгим постом.

13

Пандемия чумы, разразившаяся в Европе в середине XIV века, выявила полную беспомощность средневековой медицины в борьбе с «Черной смертью» и бессилие церкви, не способной противостоять возрождению языческих культов и суеверий.

14

Алан Рикман (1946–2016) – британский актер театра и кино, режиссер, исполнитель роли Северуса Снейпа в фильмах саги о Гарри Потере.

15

У. Шекспир. Гамлет (Здесь и далее перевод К.Р.)

Content

Евгения Георгиевна Перова
Ловушка для бабочек

Свет мой

Вилла «Мираколо»

Глава 1 Настя исчезает

Глава 2 Игнат гоняется за «Ламборджини»

Глава 3 Настя наслаждается жизнью

Глава 4 Игнат встречается с отцом и узнает о безумном Клоде

Глава 5 Настя погружается в dolce far niente

Глава 6 Игнат знакомится с безумным Клодом и идет на разведку

Глава 7 Настя совершает страшные открытия

Глава 8 Игнат проникает на виллу

Глава 9 Настя собирает себя по кусочкам

Глава 10 Вопросы и ответы

Призрак любви

Часть 1 Кроличья нора

Часть 2 По ту сторону зеркала

Ловушка для бабочек

Авторское предисловие

Элизабет

Лиза

Бетти

Без имени

Sub rosa

Ab Anna

Дорога на Скирос

Приложение

Цитаты, скрытые в тексте (в алфавитном порядке):

Примечания