Юлия Горина

Ошибочка

I

Ил Лакайль чувствовал себя героем, когда шел к своему кораблю, на котором должен был осуществить первый в истории человечества пространственный скачок и очутиться внутри М101, огромной спиральной галактики необычайной красоты. Предыдущие попытки человечества успехом не увенчались, но он почему — то был убежден, что ему непременно повезет! Резкий и такой родной запах космодрома, приятное поскрипывание кожаных ботинок, новая лычка на плечо, вспышки фотокамер и гул журналистов в нейтральной зоне — все это будоражило и льстило его самолюбию. Лакайль долго готовился к миссии, кудесники в белых халатах с научными титулами почти на молекулярном уровне изучили его физические возможности, драконовким методом впихнули в память основы лингвистики и несколько десятков языков, чтобы дать ему шанс изобрести способ общения в случае встречи с разумной жизнью. Он пережил массу тренировочных полетов и имитационных скачков. Среди пятерых кандидатов Лакайль оказался лучшим, и теперь именно ему выпала честь осуществить новое открытие.

Только где — то в самом отдаленном уголке души скребли кошки сомнения и обычного страха перед неизвестным.

Он сел в кабину корабля, запустил тестирование технического состояния.

Через пятнадцать минут все было готово к старту.

Миллионы людей по всему свету сейчас видели, как серебристая ласточка плавно отрывается от земли, поднявшись на какую — то высоту, замирает — а потом почти моментально превращается в крошечную блестящую точку и вовсе исчезает с глаз.

Состояние после скачка напоминало мучительное похмелье боксерской груши. Ломило каждый сантиметр тела, желудок выворачивало, голова раскалывалась. Лакайль усилием воли заставил себя поднять свинцовые веки.

«Что за черт?…»

Лакайль не верил своим глазам. Он даже забыл, насколько ему плохо.

«Что за черт???»

Ну же! Он запустил сканирование пространства, проверку работы головного компьютера, тестирование работы лоцманской системы, потом схватился за больную голову и выругался.

Так и есть, планета, находящаяся прямо перед ним — Земля.

Скачок не удался.

Разочарование едкой горечью разлилось по жилам. И в этот момент на приборной панели замигала лампочка тревоги.

— Дьявольщина!!!

Производительность генераторов энергии почему — то стремительно падала, а весь резерв был истрачен на неудавшийся скачок. Нужно было срочно набирать большую скорость и сажать звездолет.

Лакайль совершил посадку в районе Ближнего Востока.

Когда он вышел из корабля, то увидел залитую обжигающим солнцем пустыню, силуэты гор вдалеке, и вдохнул полной грудью пыльный воздух. Дома. На Земле. Живой. В конце концов, это тоже неплохой результат.

Странный звук заставил его обернуться.

Изумленный взгляд Ила Лакайля упал на небольшое овечье стадо и застывшего с широко раскрытым ртом человека с посохом в руке в длиннополой одежде. Прокашлявшись, Лакайль сказал глуповатое:

— Здрасьте!

Человек упал на колени, овцы, нервно заблеяв, посыпались в разные стороны, а до слуха Лакайля донеслись незнакомые, но, если напрячься, вполне понимаемые слова…

— О, нет…

Слова, услышанные им, принадлежали ханаанскому языку. Говоря иначе — древнееврейскому.

Солнце окрасило небо в нежные тона.

Илия не спал. Он смотрел на небо с выражением глубочайшей грусти на лице. Его губы беззвучно шевелились.

«Молится…» — подумал Елисей, пытаясь сбившимся дыханием не выдать, что проснулся, и ненароком не помешать учителю. Но пророк ощутил, что уже не один, вздохнул и обернулся к Елисею.

— Красивый рассвет, верно? И за сотни лет до нас, и тысячи лет спустя люди будут смотреть на утреннюю зарю и восхищаться ею.

Елисей поянулся, сел, зябко поводя плечами и кутаясь от утренней прохлады в одежды.

— Учитель, можно я спрошу?

— Спрашивай.

— Ты вчера опять говорил об огненной колеснице, которая заберет тебя живьем на небеса.

— Да.? — сказал Илия, а мысленно добавил: «По крайней мере я очень надеюсь, что она прилетит, или что эти идиоты …» Он вдруг понял, что невольно шевелит губами, и одернул себя.

«Какой святой человек мой учитель!» — подумал Елисей.

— А когда это произойдет?

— Если бы я знал! — с такой горечью воскликнул Илия, что ученику его стало не по себе, словно он случайно затронул самое больное.

Илия открыл свою котомку и вытащил хлеб и то, что все местные называли вином. Гадость несусветная, но что поделать — сыны Израилевы суши не готовили, и коньяк делать не умели. «Ох, коньячка бы…»

— Мы опять будем есть, не умыв рук? — осторожно поинтересовался Елисей. — Может быть, ты попросишь у Господа немного воды?…

«Если бы я мог попросить у Господа немного воды, я бы давно помылся!»

— Нет, Елисей, мы не будем беспокоить Господа по такому незначительному пововду. Вкушай эту пищу неумытыми руками, но с чистым сердцем, и не будет в том греха.

Елисей послушно приступил к трапезе.

— Учитель, а почему ты не стареешь?

Иногда Елисей доводил его до состояния белого каления такими вопросами. Так и хотелось огрызнуться в ответ: «Да потому что я, черт возьми, еще не родился!» Но вместо этого Илия ответствовал:

— Потому что милость Божия («и тупость сотрудников отдела новых технологий освоения космоса») почивает на мне, («как на них опочила природа!») и таково Его желание, чтобы предстал я в Царстве его зрелым мужем, а не старцем («хотя иногда мне кажется что я таки успею состариться, пока они там разберутся»).

— А ты знаешь, как будет выглядеть колесница, которая спустится за тобой?

— Да. Она будет странной формы, округлая, силуэтом немного похожая на птицу, мерцающая огнями, она появится из ниоткуда и пропадет в никуда… — Илия мечтательно прикрыл глаза, тщательно пережевывая заскорузлую лепешку.

Вместо М101 сидеть в драном энергетическом жилете, надетом на драный хитон, в пустыне, с лепешкой в зубах — как — то несколько неожиданно. И сколько лет уже, сколько лет… Где — то там, в недосягаемом мире, есть его дом, пахнущий мамиными пирогами, есть шумные мегаполисы, косодромы, экранизированные книги. Где — то там остался настоящий Ил Лакайль, со своими мечтами, мыслями, ценностями и самолюбием. Здесь из всего старого багажа пригождалось только последнее. Иногда ему снилось собственное прошлое, и тогда он просыпался в холодном поту и с пронзительной болью утраты. Как сегодня.

Выживать пришлось как получалось, и пусть только попробует кто — нибудь предъявить к нему претензии! В его инструкции не было ничего сказано относительно построения отношений с древними иудеями! Пару раз пришлось воспользоваться бластером, но только в целях самозащиты, и электрошокером реанимировал кое — кого — правда, не всегда удавалось, а потом и вовсе батарея села.

Илия уже не верил, что его корабль, припрятанный близ Иордана, когда — нибудь сможет собрать достаточно энергии для обратного прыжка. Что — то сломалось в генераторах, починить которые Илия не мог, так что на призывы своего хозяина корабль молчал, как мертвый. Столько лет прошло в пустом ожидании.

Скучно…

— Ну что, пойдем к Иордану, тут уже совсем недалеко.

По пути Елисей как всегда задавал массу вопросов, Илия, почесывая давно немытое тело, вяло отвечал ему.

Елисей давно привык к «чудесам», поэтому Ил преспокойно воспользовался своим жилетом, чтобы раздвинуть водную материю и перейти на другой берег Иордана не замочив ног.

— Помолись здесь, — приказал он своему последователю, чтобы тот оставил его в покое на какое — то время.

— О чем, учитель?

— Помолись о всех путешествующих и оторванных от дома…

Елисей воздел руки к небу, и лицо его излучало столько света и уверенности, что становилось даже завидно.

Ил вытащил из котомки крошечный компьютер, с помощью которого он мог общаться с бортовым компьтером корабля. Включил. Да, зарядки почти не осталось. И альтернативы нет никакой — создатели оборудования даже представить себе не могли что Лакайлю придется полсотни лет бродить по миру без единой электрической розетки.

Каждый раз, как пощечина. Каждый раз, как маленькое умирание или выстрел в спину. Но все равно, он в очередной раз попробовал позвать свой корабль.

И вдруг на приборе мигнула лампочка приема сигнала. Ил чуть не вскрикнул от неожиданности. Сердце зашлось.

— Да, да!!! Господи! Разрази меня гром!

«Как свят мой учитель! Опять говорит с Богом!» — искренне восхитился Елисей, отвлекшись на мгновение от молитвенных воззваний.

И тогда будто из никоткуда вынырнул он, долгожданный, такой желанный, небольшой звездолет класса А, серебряная ласточка.

Елисей застыл с широко раскрытым ртом.

— Ложись! — заорал Ил, — башку прикрой руками!

Елисей послушно пал ниц.

— Что — что прикрыть?..

— Голову!

— Учитель, возьми меня с собой!

— Поверь, это того не стоит!

— Что?

— Нет, говорю!

Ила уже засасывала силовая воронка. Когда он оказался на борту, он скинул с себя жилет.

— Елисей, возьми это, только в нем аккумуляторы глючат!

— Что?.. — донеслось с земли.

— Там разберешься…

«Домой!!!» — думалось ему.

Домой…

Он смеялся, плакал, панель управления подмигивала ему живыми огоньками, привествуя на своем борту капитана.

II

Гладко выбритый, в форме с иголочки Ил Лакайль вошел в кабинет Александра Грабовски, руководителя экспериментального проекта М101–4.

— Разрешите войти?

— Да, капитан, входите. Я вызвал вас, чтобы уточнить ряд вопросов, возникших у меня после изучения вашего отчета… Кстати, как вы чувствуете себя?

— Благодарю, прекрасно.

— Это хорошо… Так вы утверждаете, что прыжок не состоялся?

— Не совсем так, прыжок состоялся, только искривление, в которое я попал, оказалось не пространственным, а временным.

Профессор кашлянул, постучал костяшками пальцев по столу.

— То есть вы всерьез настаиваете, что побывали в прошлом?

— Да, господин Грабовски, я пребывал среди народа Израилева. Я никогда не рискнул бы демонстрировать вам в официальных бумагам свое чувство юмора и готов поклясться в правдивости и серьезности каждого слова, написанного в рапорте, — Лакайль ничуть не выказал свои эмоции, но очевидно был возмущен сомнениями начальства.

Полковник взял в руки отчет Лакайля.

— Позвольте процитирую: «Когда появился корабль, я приказал ученику моему Елисею лечь на земь и прикрыть голову. Он очень волновался и хотел лететь со мной, но я отказал ему. Когда силовой поток стал поднимать меня на борт, я решил оставить Елисею свой жилет, что и сделал. Думаю, он должен был помочь ему приобрести определенный статус в обществе и обеспечить пропитание, по крайней мере на какое — то время, потому что тот видел, как я им пользовался…» А теперь я прочитаю вам отрывок из другого, значительно более древнего произведения словесного искусства. «И разлучили их обоих, и понесся Илия в вихре на небо. Елисей же смотрел и воскликнул: отец мой, отец мой, колесница Израиля и конница его! и не видел его более. И поднял милоть* Илии, упавшую с него, и ударил ею по воде, и сказал: где Господь, Бог Илии — Он самый? И ударил по воде, и она расступилась туда и сюда, и перешел Елисей. И увидели его сыны пророков, которые в Иерихоне, издали, и сказали: опочил дух Илии на Елисее…» Это Библия, друг мой. Не узнаете?

Лакайль побледнел.

— Как это понимать? — продолжал Грабовски/ — Или вот здесь вы пишете как с помощью реаниматора вам с третьей попытки удалось привести в чувство находящегося в коме сына хозяйки дома, в котором нашли временное пристанище. Глава семнадцатая третьей Книги Царств гласит: «И сказал он ей: дай мне сына твоего… И воззвал к Господу, и сказал: Господи, Боже мой! неужели Ты и вдове, у которой я пребываю, сделаешь зло, умертвив сына ее? И, простершись над отроком трижды, он воззвал к Господу… И услышал Господь голос Илии, и возвратилась душа отрока сего в него, и он ожил.» И это не самое потрясающее совпадение вашего доклада с Библией! У меня есть только одно объяснение: вы очевидно идентифицируете себя с библейским пророком Илией?

Полковник протянул Лакайлю раскрытую Библию.

Лакайль растерялся. Он был уверен в своем рапорте, но сейчас, глядя в Библию, понимал, что все это он уже знал, когда — то давно, в раннем детстве, потому что мама его была женщиной религиозной и пытаясь воспитывать сына в христианской традиции она часто читала ему на ночь библейские истории. Огненная колесница, Илия… Да, что — то такое с трудом припоминалось, но ведь это не Илия, а он, Ил Лакайль, бросил Елисею свой жилет, это он улетел на звездолете… Или нет?..

— Что вы молчите, Лакайль?

У капитана взмокли ладони. Он листал Ветхий Завет, недоумевая.

— Я… я не знаю что сказать, господин Грабовски. Я могу только сказать, что когда писал свой отчет, я верил в его истинность. Но сейчас я понимаю, что это какая — то вариация на тему истории Илии.

— То есть вы хотите сказать что раньше никогда ее не слышали? — задумчиво произнес Грабовски, прикусив ноготь и пришпиливая молодого человека внимательнейшим взглядом холодных серых глаз.

— Нет, слышал… Очень давно, не знаю даже как подробно. Но я ее не помню… Или не помнил… Ничего не понимаю, простите, я говорю бред.

— Ничего — ничего, продолжайте, мне крайне интересно.

— У меня ощущение, что я вспомнил эту историю только сейчас, причем не уверен, что когда — либо знал ее детали. И потом я провел там столько лет… И… Мне нечего сказать. Я не знаю.

Грабовски устало вздохнул.

— Ладно, Лакайль. Вернемся к этому разговору позже, — сказал он непривычно мягким и утешающим тоном. — А сейчас отправляйтесь — ка в нашу реабилитационную клинику, пусть вас обследуют как следует и подлечат вам нервы. После больничного я дам вам отпуск, нужно непременно хорошенько отдохнуть.

— Вы полагаете, я с ума сошел?..

На Лакайля стало жалко смотреть.

— Я полагаю человеческое сознание блокируется при определенных нагрузках физического и психологического характера, и тогда оно прячется за знакомые и эмоционально близкие образы…

Лакайль мучительно морщил лоб.

— Ну — ну, не переживайте. Вы не первый, кто переживает подобное, те люди вернулись к нормальной жизни довольно быстро, так что не сомневайтесь. Мы еще с вами поработаем.

Профессор понимающе и сочувствующе смотрел на Лакайля, когда на прощанье жал ему руку.

— Вы все равно герой, капитан. Я восхищен вашим мужеством.

Когда за спиной Лакайля закрылась дверь, он прижался к холодной стене воспаленным лбом. Что же это? Целая жизнь в чужом мире… Как же вечерние разговоры с Елисеем, как же тот жуткий голод, и Ахава с Иезавелью, и…

Его тело еще помнило холод ночной пустыни и зной полуденного солнца, и прикосновение пропыленного с дороги хитона…

Но какая — то часть сознания Ила протестовала, и память услужливо рисовала мультфильм о приключениях Илии — пророка, который он так любил ребенком, и образок, который мать надела ему на шею перед полетом.

Он запустил руку за ворот, вытащил цепочку и всмотрелся в образок. Так и есть, его святой покровитель — Пророк Илия..

Грабовски задумчиво раскачивался в своем кресле.

Четыре прыжка — и совершенно одинаковый результат.

Один пилот не вернулся. Один по возвращении описал биографию короля Артура со всеми нюансами поиска чаши Грааля, другой — историю Имхотепа. Третий, Лакайль, объявил себя вторым Илией. Бортовые компьютеры во всех трех случаях по какой — то причине удаляли все данные о местонахождении корабля в период между прыжками. Черные ящики ничего не фиксировали в этот же отрезок времени.

Надо будет тщательно проработать следующую попытку прыжка, привлечь всех лучших психиатров, электронщиков, инженеров — должна же быть какая — то разгадка!

Грабовски знал, кто будет следующим испытателем. Он столько лет бился над проблемой пространственного искривления, что заслужил возможность опробовать проект на собственной шкуре, и никто больше не сможет ему это запретить, ссылаясь на важность и значимость его персоны для современной науки.

«Решено».

А сейчас ему нужно спешить с отчетом к начальству.

И вдруг на выходе его осенило. А что, если все — таки они и правда попадают в прошлое, вместо пространственного искривления попадая в искривление времени? Что, если ошибочка, крошечная, маленькая ошибочка в его расчетах является на самом деле величайшим открытием? Ведь если что — то сделать в прошлом, то, вернувшись в настоящее, прошлое уже окажется историей, и ты сам, будучи частью настоящего, окажешься под влиянием этого прошлого! Тогда понятно, почему испытатели сначала искренне отстаивают правдивость своих отчетов, а через какое — то время сами удивляются, что могли такое написать. В летных учебных заведениях ни историю религии, ни литературу Англии, ни историю Древнего Египта не читают, и люди просто не знают тонкостей этих историй, и потому никак не соотносят их с собственным опытом. Бедняга Аль Мади божился до слез, что вообще не знал что такой египтянин как Имхотеп жил когда — то на свете.

Грабовски на секунду замер. Но ведь тогда получается что настоящее неизменно? Но как проверить это и как доказать, если сделанное тобой всегда было и уже является историей?

Оставить какую — нибудь записку в прошлом чтобы ее нашли в настоящем? Несерьезно. Она может быть случайно уничтожена, и в итоге никакого доказательства не будет. Оставить там предмет? Бластер например?.. Тоже ненадежно. Построить что — нибудь такое — эдакое? Тоже не вариант, что — то разрушится, что — то истолкуют задолго до нынешнего времени, и когда ты сам вернешься, то окажешься уже под влиянием академических выводов, и пирамиды для тебя уже однозначно станут гробницами фараонов, а Стоунхендж — древней обсерваторией. Попробуй докажи, что ты его построил — и окажешься за счет своей организации в дивном санатории для Наполеонов, Цицеронов и Тутанхамонов. Человеческий мозг обожает мыслить клише, чтобы не перенапрягаться.

И тогда ему в голову пришла идея. Дерзкая, дикая идея, которую, он знал заранее, никто не поддержал бы и не одобрил.

«Но я это сделаю!» — твердо решил Грабовски, расплываясь в довольной улыбке, «Если путешествие сквозь время существует, я это докажу.»

III

«Земной Меркурий», № 5, от 1.05.2062.

«Странное происшествие случилось на последней неделе минувшего месяца. В 12 часов пополудни на территории лаборатории новых технологий освоения космоса случилось ЧП, в результате которого было уничтожено ценнейшее оборудование, космодром временно перестал функционировать. В желтой прессе упоминалось, что на территории космодрома были замечены полуобнаженные люди, разукрашенные в лучших маскарадных традициях. Как позднее объяснили сотрудники лаборатории, они подверглись нападению террористической группы религиозной направленности, но ситуация разрешилась без человеческих жертв благодаря охранной системе и вмешательству внутренних сил министерства обороны…»

Четыре часа утра.

После бессонной ночи пронзительный свет ламп дневного света в кабинете куратора кажется орудием пытки. Да и сорочка с пиджаком натерли под мышками и шею. И как он раньше не замечал, что эта одежда такая неудобная?

В комнате сейчас находились трое: Грабовски, советник президента и полковник Князев, куратор всех пяти экспериментов направления М–101.

Грабовски спокойно выслушивал поток проклятий и обвинений советника. полковник Князев Андрей Борисович сидел молча, скрестив руки на груди и чуть склонив лицо.

— И что прикажете теперь с ними делать??? — кричал советник ученому, бегая по кабинету взад — вперед, брызгая слюной от негодования.

Из — за стены слышалось размеренное этническое пение и баюкающее постукивание бубна.

— Да ничего, господин советник.

— Пока ничего, но мы постараемся в кратчайшие сроки принять меры, — одергивающе зыркнул полковник на слишком прямолинейного Грабовски.

— Как ничего??? Мы их оставим здесь??? Три тысячи индейских жрецов???

— Нууу… — начал было Грабовски, но встретившись глазами с Князевым, умолк.

— Слава Богу, вы хоть додумались, что все сто пятьдесят тысяч жителей тащить сюда не стоит!!! Они заняли весь основной корпус лаборатории и даже ангары! Вы преставляете что будет, если об этом пронюхает пресса???

— Чтож, они найдут ответ на мучивший столько веков вопрос — почему Теотиуакан звался «городом, где рождаются боги» и почему он в одночасье был покинут.

Советник президента фыркнул.

— Черт знает что… Вы можете заставить их замолчать, у меня голова и без их там — тамов кругом идет!

— Это бубны, — мягко поправил Грабовски советника. — Увы, прекратить шум я не могу — в зале для презентаций они сейчас проводят митот.

— Что — что?

— Пейотный ритуал.

— Что??? Нам только с отделом по борьбе с наркотиками не хватало проблем! Как вы это допустили?! Откуда у них пейот???

— Не волнуйтесь, я им его не закупал — возможности моей зарплаты ограничены. Они всегда носят его с собой в нагрудных мешочках.

— Катастрофа… Что я скажу президенту? Один сумасшедший ученый привез из прошлого толпу наркоманов в перьях?

— Послушайте, советник, все не так летально, — вмешался в разговор Князев, — теперь мы точно знаем, что мы можем путешествовать во времени! Вы представляете, какие перспективы это открывает человечеству? По — моему, это прекрасная новость, вот ее вы и сообщите президенту, вы же понимаете…

— Да, я прекрасно понимаю, что одна промашка вашего испытателя может обернуться тем, что мы с вами вообще никогда не появимся на свет! — перебил его советник, обессиленно опускаясь в кресло. — Вы об этом думали?

— Да, но ведь волков бояться — в лес не ходить.

— Это что, древняя индейская пословица? — едко поинтересовался советник, наливая себе очередной стакан воды.

— Да нет, русская.

— Господин советник, дело в том что мы как раз доказали, что повлиять на ход истории невозможно, потому что она уже есть! — начал было Грабовски, но многозначительное покашливание полковника подсказало ему, что это он зря затеял.

— Я через три часа отправляюсь к президенту обсуждать ситуацию. Извольте к этому времени переписать свой отчет!

Грабовски пожал плечами:

— А что в нем не так?..

— Подпись!!!

Грабовски недоумевающе посмотрел на советника.

— Подпись?…

— Да, у нас, видите ли, не принято подписывать документы «Кетцалькоатль»!!!

Когда советник вышел из кабинета, Князев облегченно вздохнул.

— Ну вы что, совсем с ума сошли? Вы бы еще попробовали сейчас ему объяснить теорию относительности. Нервничает человек, идет на ковер к руководству — а вы…

— Да я… Нужно же человеку объяснить…

— Ничего не нужно, Грабовски, все объяснения есть у вас в отчете. Конечно, три тысячи жрецов — это не подарок, но по сравнению с тем что вы сделали….

Грабовски тяжело вздохнул.

— Я же говорил, ну не планировалась такая толпа народа! Хотел взять двоих, велел всем жрецам собраться на площади, взлетаю, и тут черт меня дернул — решил осуществить скачок поближе к Земле. Хотя думаю что ошибка моя была не в этом…А тут с силовым полем вышла загвоздка, оно как включилось, воронка раз в двадцать больше чем обычно, я обратно, к Земле, — а уже в прыжке, и сделать ничего не успеваю. Когда я вернулся и увидел, как они, бедняги, в океан плюхаются… Все плюхаются и плюхаются… Как они выжили — не знаю. Ну не оставлять же их барахтаться в океане только ради того, чтобы проблем не было?

— Да… Дождь из индейцев над Тихим океаном — это, наверное, было еще то зрелище, — усмехнулся Князев, задумчиво потирая подбородок. — Знаете, а ведь эта ваша ошибочка может обернуться еще одним открытием. У вас же золотая голова, профессор, три тысячи людей, в силовой воронке, без скафандров, без дорогущего корабля и оборудования на нем, безопасно осуществляют временной прыжок…

Грабовски уставился на Князева, прижал ко лбу ладонь. На какое — то время он замер, а потом с заговорщическим видом и блеском в глазах сказал:

— Послушайте… Послушайте, вы правы! У меня есть идея!

Князев улыбнулся:

— Идея — это прекрасно, но сейчас, господин Кетцалькоатль, нам нужно решить, что делать с толпой ваших оперенных фанатов, иначе у нас не то что на развитие проекта, а, извините, на вампум (или вигвам?) не будет средств.

* «Милоть» — в переводе с церковнославянского (древнерусского) — «кожух; овчина; овечья шкура; одежда из овечьих шкур».

Content

Юлия Горина
Ошибочка

I

II

III