Юлия Горина

Лешие Астериона

— Нас засекли! — прохрипел парень в зеленом балахоне, вскидывая самопальную кислотную винтовку.

— Лешие! — раздался крик из-за кустов.

Несколько человек, ковырявшихся над огромной тушей только что убитой белошейки, рванули наутек.

— Ку-ку! — угрожающая фигура Севы выросла как из-под земли. Вспыхнул тонкий луч бластера, и верзила с винтовкой плашмя повалился в траву. Браконьеры дернулись в другую сторону, но их уже окружили.

— Всем лечь на живот и не двигаться. Одно движение — и мы открываем огонь. Именем закона земли Астерион вы обвиняетесь в браконьерстве…

Старший зачитывал права монотонно и холодно, пока Катя надевала на них ошейники.

— Готово, командор, — сказала она и передала пульт старшему, как бы случайно чуть касаясь его руки.

Руки у командора были бронзовыми, с рельефно проступающими жилами, как ветви у столетнего камнедуба.

И сильными…

— Выключаем кино.

Щелкнул тугой рычажок, и все четверо пленников потеряли сознание.

Девушка подошла к окровавленной белошейке.

— Отрезали голову струей кислоты, сволочи. И шкуру начали снимать.

— Чего ты хочешь — она стоит на черном рынке больше, чем ты за год зарабатываешь, — пожал плечами Себастьян, рассматривая кислотное ружье. — Отличная конструкция, кстати. Надежней лицензионного. Может, оставим, а, командор? Все равно ведь…

— Может, тогда еще и ящерицу обдерем заодно? Не пропадать же добру, — рявкнул тот, и Сева предпочел заткнуться. — Гвиера, как слышно? Протокол составлен?

Гвиера, зоолог, зоопсихолог и по совместительству секретарь поста не только отлично все слышала, но и видела благодаря крошечным камерам в полевой амуниции лесничих.

— Позвольте заметить: по ряду внешних признаков эта самка — молодая мать, — прозвучало в динамиках, — а так как белошейки — вид вымирающий, я вынуждена напомнить вам о необходимости поиска детеныша…

— О черт, — пробормотал молодой великан, и, сделав невинное лицо, как бы между делом двинулся по направлению к машине. Грозный оклик начальника его догнал.

— Себастьян!

— Шеф, ну почему снова я? — запротестовал Сева. — Мне вчерашней крылатки хватило — три часа на карачках по кустам, ноги до сих пор болят!

— Вот и разомнешь.

— Может, Бакая вызовем? Хватит ему больным прикидываться. Подумаешь, диарея, ему же не во дворце, а в поле работать!

— Нечего было астерионца учить димедролом водку закусывать, — вполголоса заметила Катя, и в ее темно-янтарных глазах затанцевали чертята, — теперь сам следопытом поработай.

И в этот момент раздался глухой утробный рев.

Он выпрыгнул стремительно, будто огромная черная тень пронеслась над кустами. Одно мгновение — и для Кати все вокруг перестало существовать. Все, кроме черно-серой клыкастой морды напротив и пары зеленых глаз, горящих яростью. Она замерла, позабыв обо всем на свете, словно перед ней возник сам дьявол…

Через мгновение девушка уже отплевывала дорожную жижу, а рядом, еще чуть посвистывая, лежал застывший в странной позе огромный павиан-горгулия. Вокруг него тончайшей паутиной поблескивала парализующая сеть.

Старший схватил Катю за плечи и рывком поставил на ноги.

— Ты цела? Руки-ноги? Он не ранил тебя?

— Нет, не успел…

Звонкая пощечина шлепнула по ее грязной щеке.

— Головой думать надо! Зверь на тебя летит, а ты стоишь как мишень, только глазами хлопаешь! Мне твой труп не нужен! — рявкнул командор и направился к павиану, обтирая ладонь о брюки.

Себастьян сунул девушке в руку носовой платок и пошел за начальником.

Размеры и параметры животного впечатляли. Широченная мускулистая грудь, отлично развитые передние конечности, и похожая на отвратительную маску морда с торчащими наружу белоснежными клыками.

— Я эту страхолюдину раньше только в перечне видел. Живьем — впервые, — признался Сева. — А вы, Николай Владимирович?

— Я тоже, — ответил Якушев, склоняясь над пленником. Павиан был страшен и великолепен одновременно.

— Уникальный представитель уникального вида! — воскликнула Гвиера в динамиках. — Музей редких животных нам выдаст премию, потому что они как раз искали жениха для своей самочки-горгулии!

— Вот это правильно! Самкам — самцов, лесникам — деньгов, и да воцарится золотой век! — выдал Сева.

— Давай-ка помоги мне загрузить улов и вперед на поиски! — прервал его командор.

— Но Николай Владимирович…

— Отставить разговоры, ты не на свидании, а на работе. Гвиера, вызывай инспекторов для передачи преступников.

— Уже вызвала.

— Тогда отбой.

— Одну минутку. Считаю необходимым предупредить, что вас ожидает комиссия с Земли.

Якушев тяжело вздохнул, стараясь сохранить равновесие.

— Что им надо?

— Они не сказали.

— Понятно…

Когда машина тронулась в путь, Катя слабо улыбнулась:

— По крайней мере, я теперь знаю, что тебе не все равно.

— Дура. Полтора года войны, два года здесь — и никакого проку. Любая бестолочь уже научилась бы стрелять на рефлексе! Еще один прокол — и уволю к чертовой матери, мне не нужен член команды, неспособный не то чтобы чью-то спину прикрыть, а даже о себе позаботиться!

Она помрачнела.

— Так вот что тебя взволновало… Ладно, командор, не горюй. Подай ходатайство, может, тебе медаль причитается «За бестолковую жену», — с деланной усмешкой сказала она.

На суровом лице Николая ничего не отразилось. Он только устало проговорил:

— Будь добра, избавь меня сегодня от своих истерик.

Девушка прикусила губу и уставилась в окно. Иногда она сквозь обиду украдкой поглядывала на мужа. Несмотря ни на что, Катя любовалась им. И посеребренными сединой висками, и взглядом хмуро-серых глаз, и даже глубоким шрамом на подбородке, который так хотелось поцеловать.

А за окном неспешно проплывали столетние кряжистые деревья и густой кустарник, которым не было никакого дела до печалей людей.

Катя ненавидела Астерион.

* * *

Противный моросящий дождь не унимался всю ночь. Она насквозь промокла и замерзла, но все равно сидела на ступеньке возле его дома и ждала. Сначала Катя очень волновалась, часто посматривала на часы и вздыхала, всякий раз обнаруживая, что время ползет неприлично медленно. Когда настала полночь, нетерпение улеглось, и нервную дрожь победил обычный озноб. А еще через два часа девушка перестала смотреть на часы и просто смотрела на отражение фонарей в лужах.

Он подошел с другой стороны и совсем тихо.

— Катя? Ты с ума сошла, что ты здесь делаешь?

Девушка вздрогнула и обернулась.

Николай был пьян, парадный китель нараспашку, сорочка наполовину расстегнута.

— Я узнала, что ты прилетаешь сегодня.

— Господи, да ты вся промокла! И руки ледяные! Ты что, без термобелья? Обалдеть. Немедленно заходи в дом!

От его прикосновения сердце радостно забилось, и Катя охотно повиновалась.

В доме Николая пахло пылью и запустением. Он поспешно и не очень ловко шарился по шкафам, пока наконец не вытащил длинный серый свитер и термоноски.

— Он тебе за платьице сойдет. Держи это и марш в душ! А, подожди. Выпей-ка, — Николай вытащил из бара пузатую бутыль и налил добрые полстакана бальзама. Катя понюхала напиток и поморщилась.

— Без разговоров. Просто пей и все.

Она подчинилась, поперхнулась, горячее тепло приятно разлилось по телу. Прижав к груди свитер, Катя ушла в ванную комнату. Положила сухую одежду на полку, подумала и вернулась к Николаю.

— Искупай меня? — сказала она и сама испугалась своей смелости.

Николай чуть не уронил только что налитый бокал и ошарашенно обернулся.

— Чего?

— Искупай меня? — повторила Катя уже уверенней, и хотя ее щеки стали пунцовыми, то ли от волнения, то ли от бальзама, глаза она не опустила.

— Да ты соплячка еще! Брысь в ванную, и без глупостей!

— Мне девятнадцать лет, я учусь в юридическом университете и я уже не соплячка! — крикнула она в ответ, чувствуя, как закипают слезы, — И я люблю тебя. Давно. Сам знаешь.

— Катя, ты дочь моего друга, я старше тебя на пятнадцать лет, и я не могу… ты для меня — ребенок!

— Ребенок?

Она одним движением стащила с себя кофту вместе с курткой. Разгоряченная, с прилипшими к обнаженным плечам длинными прядями волос, Катя рывком расстегнула тугой лиф, освобождая упругую нежную грудь.

Николай онемел. Как зачарованный, он смотрел на девушку, не в силах отвести взгляд. Наконец шумно выдохнул и сел. Выпил залпом содержимое бокала.

— Мне надо еще выпить, — пробормотал он, и уже хотел было направиться за добавкой, но прямо перед ним возникла Катя.

— Ты только не думай, что я шлюха. Я… я никогда не была и не буду ничьей, кроме тебя, — проговорила она и, опустившись на пол у кресла, пылающей щекой прильнула к его колену.

Пустой бокал выскользнул из подрагивающих разжавшихся пальцев и с глухим стуком упал на покрытие.

— Какого черта… какого же черта…

Он повернул к себе ее лицо и больно прижался лбом к ее лбу.

— Кать, я пьян, я очень пьян и я…

Девичья ладошка нежно коснулась колючей щеки, и Николай взорвался. Он целовал ее улыбку, и соленые от слез глаза, и руки, торопливо расстегивающие сорочку у него на груди.

Его ненасытные губы были горячими и жесткими.

Утром Катя долго боялась открыть глаза. Когда наконец это пришлось сделать, она увидела, что Николай, приподнявшись на локте, смотрит на нее. Поежившись, девушка натянула повыше плед. Она знала наперед, что произойдет дальше. Николай станет извиняться и сожалеть, скажет, какую страшную ошибку они совершили, сошлется на алкоголь, быстро оденется и выйдет в кухню, чтобы не видеть, как одевается она.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.

Ее глаза широко распахнулись от изумления.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты жила в моем доме. И сам поговорю с твоим отцом.

* * *

— Цыпа-цыпа-цыпа!

Сева, осторожно переставлял ноги в густой траве, как цапля на болоте, и согнувшись в три погибели искал малыша белошейки.

— Цыпа-цыпа!

— Не всех зверей еще распугал? — ехидно поинтересовался голос Гвиеры в наушнике.

— Может, поможешь, вместо того чтобы издеваться?

— Непременно, как только ты признаешь свою неправоту и извинишься за вчерашнее.

Себастьян отмахнулся и в очередной раз полез в кусты.

— Цыпа-цыпа, маленький! Иди к папочке!

Гвиера тонко засмеялась:

— Дурачок. Иди к убитой самке, замри и жди. Детеныш вернется к ней.

Сева охнул, выпрямился и вытер пот со лба.

— Черт, я должен был сам догадаться!

Женщина промолчала.

— Ладно, я был неправ. Просто я чуть не упал, когда узнал…

— Генная инженерия и модернизация повсеместно используется у меня на родине, и в этом нет ничего дурного. Вы тоже могли бы сделать свои тела идеальными, а век более долгим. Сколько в среднем живут земляне? Сто двадцать-сто тридцать? А могли бы в два раза дольше, если бы не ваша детская приверженность древней религии, которая всего боится.

— Это противоестественно.

— Что именно?

— Иметь задницу и сиськи двадцатилетней, когда по возрасту ты старше моей бабушки!

— Севушка, не груби. А то снова обижусь.

Просидев примерно полчаса, Себастьян увидел детеныша белошейки. Нелепый, на четырех тоненьких лапках, размером не крупнее болонки, он осторожно пробирался сквозь траву к телу матери. Видимо, малышу еще не исполнилось и месяца, потому что все его туловище еще покрывал мягкий серый пушок. Молодой человек медленно вытащил из одного из многочисленных карманов тончайшую сеть и приготовился к броску, как вдруг маленький белошейка повернул к нему свою маленькую головку, издал странное верещание и рванулся…прямо к Севе. Тыкаясь крошечной мордочкой ему в штанину и удовлетворенно застрекотал.

— Чой-то он? — растерянно проговорил Себастьян.

— Какая прелесть… — пропела в наушнике Гвиера, — видишь ли, белошейки усыновляют чужих детенышей, брошенных без попечения. Он принял тебя за новую маму!

Крошка заливался стрекотанием и щурил свои глупые желтые глаза от удовольствия.

— Отлично, блин! Новая мама для ящерицы. А когда-то был вторым пилотом истребителя «Хагалаз». Динамика жизни, мать ее, — Сева осторожно протянул ему палец. Глаза малыша распахнулись, он смешно закудахтал и полез в брючину.

— Эй, погоди! Ха-ха-ха! Щекотно же! Хи-хи-хи, вылезай!

— Ты можешь совершенно спокойно возвращаться на базу. Не волнуйся — он теперь от тебя не отстанет.

— Надеюсь, на базе ты подыщешь себе мамашу посимпатичней, чем я, — пробормотал Сева. — Ну что глазами хлопаешь, цыпленок? Пошли.

Гвиера пожалела, что с Себастьяном не оказалось напарника. Ей бы очень хотелось увидеть эту картину со стороны: могучий хорошо вооруженный мужчина и беспомощное пушистое существо, шествующие по лесной дороге.

* * *

В ту далекую ночь она не смогла уснуть.

Горячая чашка чая приятно обжигала руки, но не могла согреть. Катя смотрела прямо перед собой, пытаясь понять, что теперь ей делать. Мир вокруг нее рушился с таким скрежетом, что хотелось зажать уши руками и закричать.

Вскоре в кухню вышел Николай.

— Ты чего не спишь?

— Мне грустно, вот и все.

— Ничего себе вот и все! — он сел напротив, забрал у нее чашку и шумно из нее отхлебнул. — Выкладывай. Учти, мне завтра на службу, так что я должен выспаться.

Катя вздохнула.

— Тебе не понравится.

— Итак?

— Я не выйду за тебя замуж.

Николай присвистнул.

— Хорошенькие новости. В тебе проснулся мандраж белого платья? Давай красное купим.

Катя грустно улыбнулась и покачала головой.

— Дело не в мандраже. Я… В общем, мне сегодня звонил доктор Черных, и… — она глубоко вздохнула, набираясь храбрости. — У меня никогда не будет детей.

Николай помолчал и еще раз отхлебнул чаю.

— Дети — это такие маленькие розовые существа, которые умеют только пачкать подгузники и много и звонко орать?

Катя всхлипнула.

— Не помню, чтобы я когда-нибудь говорил, что мечтаю о таком счастье, но если ты считаешь, что оно необходимо, можем завести парочку мальчишек. Ну или если настаиваешь, можно еще и двух девчонок в придачу. На большее я не согласен!

— Коля, я не смогу родить, даже полмальчика или одну пятую девочки!

— Оно и к лучшему. Полмальчика — это некрасиво. Катенька, а для чего по-твоему человечество придумало генную инженерию и зачатие в пробирке?

— Ты хочешь детей, рожденных вопреки законам человеческого естества?.. Некоторые называют их проклятыми!

— Выбрось из головы всю эту религиозную дурь. Сдохнуть тоже естественней, чем носить кардиостимулятор, однако все выбирают второе. По мне так вообще держать бы их в той пробирке лет до пяти.

Девушка растерялась.

— Но как же… А если… А если узнают? Его же травить будут!

— Переедем. Так что все твои страхи — очередной мухослон.

Николай почесал ляжку, потянулся и встал.

— Пойдем-ка спать, мой милый ортодокс. Завтра трудный день.

* * *

Разговор проходил на открытой верхней веранде, откуда члены комиссии могли любоваться великолепным видом. Крутой обрыв, выстеленный мелким кустарником и малахитовой зеленью травы, вел к холмистым берегам речушки с мутной илистой водой. Сразу же за рекой блестело изумрудным цветом ожерелье из мелких болот, а потом начинался непролазный лес.

Несмотря на свою многочисленность, на самом деле комиссия состояла всего из двух человек, окруженных целой свитой телохранителей и секретарей. Низкорослый и лысоватый уроженец Астериона, Рай Ванской (которого на базе частенько называли Вонючим Раем) являлся непосредственным директором заповедника. Второй, Дмитрий Горан, был советником по вопросам экологии. И сейчас эти двое рассматривали документацию, сравнивали со своими файлами и мило беседовали друг с другом так, будто лесничих здесь и вовсе не было. Команда вопросительно поглядывала на Якушева, но тот чего-то выжидал.

— Стало быть порядка двух сотен белошеек, две тысячи угленосиков, четыре сотни косуль Бажко..

— Дмитрий, это все меркнет по сравнению с теми денежными ресурсами, которые можно получить за древесину астерионской ели только на этом участке, а их у меня десять! Продажа леса полностью покроет все затраты на интересующий правительство проект.

— Да, это бесспорно.

— Должны ли мы понимать ваши высказывания как обсуждение уничтожения заповедника? — подал наконец голос Николай, нахмурившись.

Высокие гости неловко обернулись, словно удивляясь тому факту, что здесь присутствует кто-то еще.

— Именно так, старший лесничий Якушев, — протянул Ванской, сморщив свой крошечный носик так, будто вокруг запахло чем-то нехорошим.

— Но это является нарушением закона об экологическом контроле… — подала голос Катя, которая до того как потащиться вслед за мужем на ратные подвиги имела неплохую юридическую практику на Земле.

— Никакого нарушения нет, местные леса не влияют на кислородное обогащение атмосферы, с этой задачей с лихвой справляются океанические водоросли, милочка.

— Разрушение экосистемы повлечет за собой вымирание уникальных видов животных, что по земным законам карается лишением свободы на срок от тридцати лет до пожизненного, — отчеканила Катя.

— Помолчи, — рявкнул на нее Николай, и девушка умолкла, опустив глаза. — И когда вы планируете начать вырубку леса?

— Решение еще пока не принято, но, полагаю, будет одобрено в ближайшие месяцы, — сообщил Горан. — Меня очень тронула вспышка вашей коллеги, нас тоже волнует, что многие виды животных лишатся естественной среды обитания. В связи с этим разработана программа «Vivere». Рай Светозарович, ознакомьте, пожалуйста группу с новыми задачами.

— Вся документация к вам придет завтра утром, — начал Ванской, — но суть в том, чтобы представить в ряд зоологических садов и парков определенное количество особей того или иного вида. Заповедник не будет закрыт в одночасье, предположительно, на это уйдет около года. Я знаю, что более двух третьих всего штата лесничих — это ветераны и инвалиды войны, которым непросто будет найти работу, поэтому вопрос их дальнейшего трудоустройства я беру на себя.

— Однако в нашем заповеднике немало животных, которые не выживают в неволе, слишком сложно создать для них достаточно благоприятную среду, — пропела из своего угла Гвиера. Ванской взглянул на нее, и его сердитое выражение лица сменилось сладостной и немного глуповатой улыбкой. При виде яркого кукольного личика Гвиеры и упругого матово-белого тела в наряде, который почти ничего не прикрывал, мало кто из мужчин не превращался в патоку.

— К сожалению, ими придется пожертвовать ради экологической реанимации Земли.

— Но вы же сами родились и выросли на Астерионе! — возмутился Бакай, маленький, щупленький, похожий на ребенка, с длинной огненно-рыжей косицей за плечами. — Вы предаете свою родину!

— Прежде всего, мы — люди, а родина человечества — Земля. Все остальное — вторично! — парировал Ванской, — Будьте любезны, Николай Владимирович, останьтесь. А все остальные — свободны.

* * *

Все ожидали командора, погрузившись в молчание. Только Гвиера отправилась к компьютеру проверить инкубатор.

— Павиан лютует. Скачет по клетке, не ест ничего. Надо связаться с музеем, подтвердить их запрос. А то вдруг нас уже опередили… А вот малыша все-таки придется выпустить. Он кричит не переставая.

— Выпустить?.. — эхом отозвалась Катя.

— Заставить его пережить такие потери одну за другой было жестоко. Сначала настоящая мать, потом приемная…

— Чего? Ты хочешь чтобы это хвостатое чудовище шастало за мной по всей базе?!. — возмутился Сева.

— Увы. Иначе, боюсь, он может погибнуть. Да ладно, не переживай ты так, представь, что он кошка или комнатная собачка.

Бакай ничего не сказал, хотя никогда не упускал случая подшутить над приятелем. Он тихо плакал, уставившись в пол и размеренно покачиваясь из стороны в сторону.

Через несколько мгновений взъерошеный детеныш, заливаясь стрекотом, уже несся по коридорам навстречу к возлюбленной «материнской» штанине.

— Он что, так за мной теперь всю жизнь бегать будет?.. — растерянно проговорил Сева.

— Нет, только до наступления половозрелости.

— Это сколько по нашему летоисчислению?..

Ответа он так и не получил, потому что в этот момент в комнату вошел Николай.

— Ну что, шеф? Пришло время чемоданы паковать, или еще повоюем?

— Судя по всему, у них уже все решено, дело только за официальным оформлением закрытия заповедника, а это недолго, — голос Якушева прозвучал глухо и устало. — Впрочем, не нашего ума дело. Им — судьбы мира решать, а наш удел — лешачить. — И, обернувшись к следопыту, добавил, — Бакай, мне очень жаль твою родину.

Тот кивнул и вытер влажные щеки.

— В связи с последними новостями предлагаю начать официально филонить на работе! — воскликнул Сева, — Ну какого черта мы сегодня сдали четверых за одну убитую белошейку, поломали ребятам жизнь, если через год практически всех белошеек ухлопают, причем совершенно официально? Бред какой-то.

— Себастьян!

— Что, командор? Разве я не прав?

— Ты или будешь работать качественно, или не будешь здесь работать вообще! За такую философию я не стану целый год ждать, чтобы тебя уволить! Понял, лейтенант?

В голосе Николая звенела такая ярость, что присутствующие невольно втянули голову в плечи. Весь гнев, так старательно и глубоко запрятанный на самое дно, вырвался наружу и обрушился на подвернувшегося под горячую руку Себастьяна. А потом командор развернулся и ушел к себе.

— Что это было? — осторожно спросил Сева то ли окружающих, то ли себя.

— Это называется «вызвериться», — хмыкнула Катя. — Пойду-ка я прогуляюсь, что ли.

— Ты бы лучше его утешила, приласкала. Ради нашего всеобщего блага и доброго здоровья.

— Грубо, Сева, — прервала молодого человека Гвиера. — Но кое в чем он действительно прав, Катенька. Командор нуждается в тебе. Гнев — это щит, который он использует чтобы прикрыть свои раны. И долг жены — залечивать то, что сокрыто от чужих взглядов.

Катя привычным движением растрепала заколотые на затылке волосы и с горечью посмотрела на дверь, за которой скрылся ее муж. Если бы он только позволил приласкать себя, разве сидела бы она до сих пор здесь? Разве кто-нибудь смог бы разомкнуть ее руки, если бы он разрешил ей обнять себя? Стараясь не встретиться взглядом с Гвиерой, Катя вышла вслед за мужем.

Он сидел в своей комнате, потягивая коньяк.

— Пьешь?

— Катя, я не в настроении.

Голос холодный и строгий, словно обращается не к ней, а к чужому надоедливому ребенку.

— Ты всегда для меня не в настроении с некоторых пор, так что я все равно останусь.

Она присела рядом с ним на кровать.

— Чего тебе?

Катя хотела сказать, что ей как юристу очевидно — решение принято в обход Конституционных прав населения Астериона, закона о живой природе и еще ряда документов, и если начать процесс, то есть реальные шансы победить.

Но слова не шли. Да, Николай любил заповедник. Он стал его убежищем, объектом заботы и внимания. А когда-то все это — и любовь, и забота принадлежали ей.

— Давай говори уже, только постарайся, чтобы это выглядело не так глупо, как сегодня перед комиссией.

— По-моему, глупо сегодня выглядел ты! — вспыхнула девушка. — Они собираются уничтожить заповедник, который так дорог тебе, а ты молчишь, как дерево!

— Они закроют заповедник через год, а работы мы все могли лишиться уже сегодня! Ладно, Бакай — у него душа младенца, да и насрать ему на эту работу, он себя и местными жучками прокормит, но ты-то?!. Ты о других подумала? Или о нас? Ты забыла, как мы впроголодь на мою инвалидную пенсию и пособие по безработице куковали?

— Нам не пришлось бы через это пройти, если бы…

Катя осеклась, но было уже поздно.

— Если бы что? Если бы ты не бросила карьеру юриста и не потащилась бы за мной на войну? А кто тебя просил об этом? Или ты сделала это нарочно, чтобы было чем попрекать всю оставшуюся жизнь?

Николай сделал большой глоток коньяку.

— Коля, пожалуйста…

— Думаешь, я себе таким нравлюсь? Прогибающимся, политкорректным? Ненавижу!

— И меня?.. — спросила Катя, всеми силами стараясь не расплакаться.

— Давно следовало развестись, и жили бы каждый своей жизнью. Все твое упрямство.

— Ты спишь с Гвиерой? — вдруг сорвалось с ее губ.

Николай обернулся на Катю и засмеялся.

— Господи, вот на эту тему у нас давно не было скандалов. Да, Катя, сплю! А еще с Севой, Бакаем и еще иногда с Вонючим Раем, когда хочется разнообразия. Ты все узнала, что хотела?

— Да за что же это! Неужели ты не можешь просто поговорить со мной по-человечески? — воскликнула Катя.

— Видимо, нет. Так же, как ты не можешь говорить без крика и упреков. Слушай, сделай доброе дело — пойди погуляй?

Девушка выскочила из его комнаты и едва не столкнулась в коридоре с проходившей мимо Гвиерой.

— Прости, я… Я спешу…

Женщина властно подняла ее лицо за подбородок, взглянула в покрасневшие от слез глаза и покачала головой.

— Вижу, куда ты торопишься. Пойдем-ка со мной.

Красавица крепко взяла Катю за руку и увела к себе.

* * *

На первой же побывке она поняла, что с мужем что-то не то. Но на второй раз это ощущение удесятирилось.

Он был отчужденный, сосредоточенный, хмурый. Катя рассказывала о своих успехах и сложностях на работе, о болезни тети Ангелины, звала на общегородской праздник.

А Николай безразлично слушал ее трещание, кивая головой и мучительно пытаясь изобразить какую-то заинтересованность, но это было так скверно сделано, что Катя взорвалась.

— Кажется, тебе плевать, что тут у нас происходит! — воскликнула она неожиданно визгливо. На самом деле ее возмутило ощущение прохладцы, возникшее вдруг между ней и мужем. Катя ожидала другого от этой встречи. Ей представлялось, как он обрадуется, как будет любоваться ею и гордиться своей милой. Ведь она не расклеилась в сложной ситуации, отремонтировала дом, добивается успеха в карьере, и не зная точно, когда его отпустят на побывку, ждет каждый день.

В кабинете Николая всегда стояли свежие ирисы или жасмин. Халат Катя стирала каждую неделю, чтобы он пах свежестью, а старые пластинки из коллекции мужа протирались от пыли еще чаще. А он ничего не заметил.

— Извини, мне сейчас сложно реагировать на такие проблемы.

— Я понимаю… Да, у нас тут не стреляют из этих твоих пушек, не делят колонии, все приземленно и просто. Извини, я на минутку.

Она вышла в коридор и обессиленно прислонилась к стене. Как ему объяснить, что сидеть и ждать новостей — это куда страшнее, чем воевать? Какими словами описать тот дикий ужас перед возможной утратой, который живет в ней, выпивая все силы? Каждый день — боль и страх, одиночество пустых комнат, тягостное течение долгих минут.

Когда действуешь сам, время утекает незаметно, да и рисковать своей жизнью проще, чем смотреть со стороны, как рискует любимый человек.

Катя вернулась в комнату с блюдом его любимого пирога и улыбкой на губах. Николай выпивал очередную рюмку.

— Ты извини, если чем-то обидел, — сказал он. — Это не объяснишь… Это можно понять только если сам побываешь там. А на праздник твой я не пойду. Как-то настроение…не для танцев.

Ночью, когда он спал, Катя долго сидела на крыльце. А потом вернулась в спальную, нашла ножницы, обрезала свои русалочьи волосы до самых плеч и легла спать рядом с Николаем, твердо решив, что ничто на свете не помешает ей понимать мужа. Даже война. Если для этого ей придется там побывать — значит, так тому и быть.

* * *

В комнате Гвиеры было полно всяких красивых мелочей: статуэтки, брелочки, светильники и бубенчики на жалюзи.

— Чего тебе налить?

— Чего-нибудь покрепче.

Женщина вернулась от бара с двумя бокалами и грациозно опустилась на диванчик рядом с Катей.

— Держи. Рассказывай.

— Что рассказывать? Что у нас все плохо? Ты и так это поняла.

Горький напиток обжег горло и приятно согрел грудь.

— Я думала, ты спишь с ним, — призналась девушка.

— С командором? Нет, это блюдо слишком сложное для меня. Я спала с Себастьяном, пока тот не узнал, сколько мне лет.

— Ты — с Севой?

— А что тебя удивляет? Он добрый, пылкий, горячий, смешной. Он мне нравится. Но видимо, все закончилось.

— Почему?

— Мне восемьдесят шесть лет от рождения.

Катя ахнула.

— Сколько?..

— Да, и его это тоже шокировало. Такая вот грустная история. Ну а ты?

— А я ни с кем. Смешно, правда?

— Не очень. А можно спросить, почему?

— Потому что он холодный, агрессивный и циничный… И мне даже некому поплакаться.

Гвиера поиграла замысловатым кулоном, висевшим на ее прелестной шейке.

— Мне можешь. В любое время. Я уже достаточно стара для чужих слез.

Катя прошлась по комнате, рассматривая детали, и снова вернулась на диван.

— Плакаться? Это едва ли поможет кому-нибудь из нас… — и добавила с горечью в голосе, — Да я бы полмира взорвала, лишь бы завоевать вновь хоть кусочек его тепла.

— Слова истинной девы-воительницы, — заметила Гвиера. — Что ж, пожалуй, я могу тебе кое-что посоветовать, тем более что удача сейчас на твоей стороне.

— Ты шутишь?

— Нет. Знаешь, из-за чего почти истребили павианов-горгулий? Из-за уникальных свойств их мускуса.

Катя оживилась.

— Чего-чего?

— Из жировой смазки их шерсти первые поселенцы Астериона получали мощнейший афродизиак из всех когда-либо существовавших.

— Да ты что, — изумленно проговорила девушка, — А рецепт?

— Я его знаю. Принеси мне клочок шерсти нашего павиана, и я помогу тебе разбудить в командоре страсть. Ну а все дальнейшее уже будет зависеть только от тебя.

— Да, конечно!

Катя вскочила с дивана, но Гвиера цепко ухватила ее за край одежды.

— Эй, ты куда, воительница? — смеясь, запротестовала она. — Пристрелишь бедного павиана в его клетке? И что потом будешь мужу объяснять?

Катя застыла на месте.

— Да… Логично. И как же быть? Снотворным его отключить?

— С ума сошла? Любой препарат такого рода в сочетании со стимуляторами убьет его.

— А зачем ему стимуляторы?

— Шутишь? Командор, спасая тебя, выбрал экстренный режим парализации. Он вообще мог не проснуться. Так что на стимуляторах красавчику сидеть еще очень и очень долго.

— Так как же?

— Как-нибудь. Ты же никогда не сдаешься, верно?

Унюхав ее запах, павиан ринулся в бой с силовой клеткой. Он выл, визжал, свистел и клацал зубами. У Кати по спине озноб прошел.

— Привет, тварь.

Павиан повис на перекладине с угрожающим ворчанием.

— Гвиера со мной в сговоре, так что твое любимое мясо ты теперь будешь получать только от меня. Ты хочешь жрать, тварь?

Катя отрезала кусок сырого мяса и бросила в кормушку. Зверь, выхватив его обеими лапами, сначала долго его обнюхивал, но потом наконец съел.

— Молодец. Вот так, теперь следующий кусок…

* * *

Воевать оказалось ничуть не легче, чем ждать.

Катя жестоко ошиблась, полагая, что пережитая война их сблизит. Теперь она вовсе не понимала Николая, а тот устал пытаться делать вид, что старается ей что-то объяснить.

Самый страшный разговор произошел уже после, когда оба никак не могли найти работу, и жить приходилось на инвалидную пенсию Николая в буквальном смысле впроголодь.

Катя уже не могла точно вспомнить, из-за чего все началось. Она кричала, что все делала ради него, такого бездушного и неблагодарного, а Николай кричал в ответ, что не просил ни о какой жертве. Он обвинял жену, что та перестала походить на женщину, а оскорбленная Катя вопила, что и он в последнее время не очень-то мужик, и так продолжалось несколько часов.

Потом не разговаривали несколько дней.

Первая реплика, которую Николай произнес после ссоры, была связана с новой работой на Астерионе.

Так из солдат они стали лешими.

* * *

Они собирались на ловлю поречников как на битву. Перешучиваясь, проверяли обмундирование.

— Это которая бестия по списку? — интересовался Сева.

— Что-то рано, Себастьян, ты этим вопросом задался. Мы, можно сказать, только пахать начали.

— Но командор, ведь всегда хочется знать, сколько процентов вспахано, а сколько еще впереди.

— Тогда представь, Сева, что стоишь ты на вершине холма, на восходе солнца, а вокруг тебя — необъятная целина. Ну что, готовы? Тогда по машинам! — приказал Николай, и команда отправилась в путь.

Катя подставляла лицо утреннему солнцу, сонно щурилась. Ненавистный заповедник скоро вырубят, и никто даже пальцем не пошевелит, чтобы спасти его. Вчера она полночи провела в сети и поняла: никто не знает истинного перечня животных и растений, существующих здесь. Начальство исказило факты, а опровергнуть их некому. А значит, скоро у Николая останется только она одна.

Вторую половину ночи Катя просидела возле клетки павиана. Он теперь гораздо спокойней относился к ее присутствию, не кричал, а только посвистывал и ждал угощения. Девушка поняла, что он не любит высокого тембра голоса и резких движений, и стала внимательно следить за собой в его присутствии. Вчера она смогла подойти к клетке совсем близко, а животное не проявило обычной агрессивности, только некоторое беспокойство.

«Кажется, дело движется. Только медленно, надо бы поторопиться», — думалось девушке, но на душе впервые за столько времени было светло.

У Кати появилась надежда.

Поречники — здоровые болотные свинки, темно-коричневого цвета, бородавчатые, отличающиеся верблюжьей привычкой плеваться своей вонючей травяной жвачкой. Причем, весьма метко. Поэтому вся команда водрузила на лица защитные маски, и Бакай повел по следу. Болотная жижа весело чавкала под ногами, тучи гнуса садились на прозрачную маску и мешали смотреть. Плотные перчатки и резиновые шлемы на голову и шею делали лесничих похожими на работников опасного производства.

— Я охреневаю, ребята, как же поречников заживо не сжирают за лето? — начал философскую тему Сева.

— А ты бы стал жрать такую вонючку? — спросила Катя.

— Захочешь выжить — разбирать не станешь, — хмыкнул Бакай.

— Ну уж нет, лучше от голода сдохнуть, чем от газов, — запротестовал Сева.

И в этот момент Бакай поднял руку, и вся группа осторожно, почти бесшумно двинулась за следопытом.

Поречники появились как всегда неожиданно. Взяли и всплыли из болотной жижи, сразу пять особей, все маленькое стадо.

— Давай! — крикнул командор. Чушки с перепугу взвизгнули, самый здоровый хряк звучно рыгнул, и в людей полетел темно-зеленый ком.

— Ложись! — завопил Сева, но Бакай увернуться-таки не успел. Мерзкая на вид и отвратительная по запаху дрянь залепила ему всю маску.

Три поречника были подбиты, остальные повизгивая умотали дальше на болота.

— Ха-ха, ну как, Бакай? Разбирать не станешь? — захихикал Сева.

— Давайте быстрее, пока те подкрепление не привели. А то нас здесь лет пять откапывать будут, — Николай подошел осмотреть особей.

И тут откуда-то раздалось странное бульканье, хлюпанье.

— Это что-то с ними? — поинтересовалась Катя.

— Не знаю.

Обойдя хрюшек на всякий случай сзади, Сева присел на корточки и прислушался.

— Не, это не они, это…

И в этот момент из одного поречника полилось как из дырявого биотуалета.

— О неееееет! — завопил Себастьян, но уже было поздно.

Бедняга вспомнил весь свой словарный запас, а команда еще долго никак не могла успокоиться. Согнувшись в три погибели, все хохотали до слез, даже оплеваный Бакай.

— Ха-ха-ха, как смешно! — огрызнулся Сева. — Кое-кто оплеванный мог бы вообще посопеть в сторонку!

— Уж лучше оплеванным, чем обосранным, — хихикнул Бакай. Сева с тоской посмотрел на свой костюм и брезгливо сморщился.

— Да уж, наверное. Черт, почему Гвиера не предупредила, что они не только плюются метко, но еще и срутся?

— Потому что это первый зафиксированный случай меткого подлезания мишени к орудию! — ответил за Гвиеру командор. — Сева, тебе на роду написано прославиться.

Не будь это командор, Сева нашелся бы, что ответить.

Катя назвала его Квазимодо.

Павиан чавкал мясо, а она наблюдала, как он ест, и разговаривала с ним.

— Ты даже представить себе не можешь, Квазик, что такое — человеческая речь. Хочешь сказать одно, а говоришь совсем другое. Просто несет, как бедного сегодняшнего поречника, и еще даже не успеваешь договорить слово, а уже понимаешь, как оно неуместно и что жалеть будешь. А слово хватается за слово, и все.

Катя сидела почти вплотную к клетке. Чудовище поспешно выхватило у нее из рук следующий кусок.

Николай даже глазам своим не поверил, когда вошел в инкубатор. Чуть помедлив, замер у стены.

— Если бы я могла вернуть время вспять, я все бы сделала по-другому. Я не знаю, какой дьявол заставил меня наговорить столько всего, что я сама запуталась в собственных словах. Если бы сказать — баста, всего этого не было! Я веду себя иногда, как полная идиотка, но это от бессилия. Ты тоже не очень умно выглядишь, когда силовую клетку пытаешься разломать. Обжигаешься, пищишь, и снова лезешь. И ничего не меняется, потому что ты не знаешь ключа. Мы оба в клетке, Квазимодо…

Николай бесшумно вышел из инкубатора.

Гвиера, наблюдавшая за этой картиной со своего поста, улыбнулась.

А пару часов Катя колотила кулачками в дверь Гвиеры.

— Открой, пожалуйста! Это я!

Наконец женщина впустила гостью. Окинув ее взглядом, Катя покраснела.

— Я наверное…не вовремя?

— Ничего, все нормально, — Гвиера указала пальчиком на прикрытую дверь в ее спальную, улыбнулась и поглубже запахнула коротенький халатик, — Что случилось?

— Вот!

Катя победоносно протянула на ладони клок павианьей шерсти. Гвиера заулыбалась, взяла его, понюхала и скатала в шарик. И бросила под ноги.

— Что ты делаешь? — ахнула Катя, бросаясь его искать.

— Катенька, девочка, не ищи… Видишь ли… Я тебя немножко обманула.

— Что?..

Катя замерла. Эйфория, которая только что дала ей крылья, сдулась, как пробитый воздушный шар.

— Нет никакого рецепта волшебного зелья из шерсти павиана-горгулии.

— Что?

Катя не верила своим ушам. Надежда, которой она грелась последние месяцы, которая вновь научила ее улыбаться, была обманом. Злой шуткой. Игра закончена. Прислонившись к стене, девушка медленно сползла вниз, глядя в одну точку перед собой.

— Как ты могла… За что же ты меня так… Что я тебе плохого сделала? — недоумевающе чуть слышно проговорила Катя.

— Катенька, подожди!

Гвиера присела возле девушки на колено и взяла ее безвольные руки в свои.

— Катенька, ты не поняла. Нет рецепта волшебного зелья, но оно тебе и не нужно. Ты была растеряна, словно не знала, что делать. А теперь ты знаешь!

— Что знаю?

— Как все вернуть! Ты всю жизнь завоевывала, и с каждым новым опытом твои завоевания становились все прямолинейней и очевидней. Ты воюешь с командором как… как будто с голыми руками лезешь в клетку к дикому павиану и думаешь силой его усмирить. Иногда гораздо проще приручить, чем покорить. Вспомни весь свой путь от порога инкубатора до клетки павиана, и сделай все то же самое. Терпение, искренность, ласка, время, бесстрашие и надежда. Потихоньку, шаг за шагом, и тебе добровольно за один нежный взгляд отдадут то, ради чего ты готова была взорвать полмира.

Кате потребовалось какое-то время, чтобы немного прийти в себя и понять смысл слов Гвиеры.

— Проще приручить, чем покорить… Ах ты старая мудрая стерва, как же ты права! Ты права! — воскликнула вдруг девушка, обняла подругу за шею, звонко поцеловала ее глянцевую белую щечку и побежала к себе.

Через несколько дней Катя попросила у командора двухнедельный отпуск.

— Тебе зачем? — безразличным тоном осведомился он.

— Отдохнуть, — резонно ответила девушка.

— Ладно, — согласился он.

В четыре часа утра Катя уже была готова к отъезду. Она не хотела ни с кем прощаться, кроме одного существа.

Осторожно отключив камеры наблюдения, она пробралась в инкубатор, освещая себе путь фонариком.

Квазимодо не спал. Он тоскливо посвистывал, ворчал и тоскливо осматривал свою тюрьму.

— Не плачь, парень. Ты не виноват в моем горе. Вы все ни в чем не виноваты. Я знаю, гламурная жизнь в клетке музея тебе не будет в радость. Подожди секунду.

С помощью фонарика Катя нашла пульт и приоткрыла дверь, через которую выпускали животных после лечения. А потом открыла клетку.

Квазимодо встрепенулся, издал пронзительный крик и бросился наутек.

Катя не стала задерживаться и направилась на стоянку за авто.

Прошел месяц, а Катя все не возвращалась. Сначала команда открыто беспокоилась, а потом, заметив злобный взгляд командора, стали помалкивать.

Но она все-таки вернулась.

Звонок затрещал, когда все завтракали. Переглянувшись, отправили Бакая проверить, что за гость на пороге. Из глубины помещений донеслись радостные голоса.

Катя вошла в столовую так, будто просто чуть-чуть проспала. Командор, вставший из-за стола с угрожающе скривившимся ртом, промолчал. Ребята несколько секунд тоже сидели молча, пока Себастьян, довольно кивая, не начал аплодировать.

— Браво, принцесса!

И тишина сменилась любопытствующим гулом. Катенька, в нежном персиковом платье и туфельках на каблучках, ухоженная, лучезарная, обильно одаривала всех улыбками и объятиями.

— Что случилось-то с нашим сорванцом?

— Я вспомнила, что я — женщина, — засмеялась Катя. — Друзья мои, прежде чем ответить на все вопросы и…

Она украдкой взглянула на Николая. Тот отошел к окну и повернулся к ней спиной, так что Катя не могла видеть его лица.

— …и прежде чем командор выпишет мне сто нарядов вне очереди на уборку инкубатора за прогулы, я хочу сообщить удивительную новость. Вот бумага, согласно которой через тридцать дней собственником заповедника официально станет общество защиты животных и фонд защиты экологии! Мы выиграли процесс! Мои старые друзья из адвокатской коллегии помогли мне.

— Погоди-ка… Значит нас не закроют? — спросил Бакай.

— Нас сохранят! В полном масштабе! Но сорок процентов заповедника будут поделены на туристические и образовательные маршруты для небольших групп. Также каждому посетителю парка будет предоставлена возможность финансировать условное содержание любого понравившегося животного! Читайте!

Она отдала документы, и ее голос утонул в шуме рукоплесканий и радостных возгласов.

В этот момент к базе подъехали два вездехода с гербом судебных приставов на капоте. Гул стих, и лесничие припали к окнам, чтобы увидеть, как из одного вездехода вышел Вонючий Рай в ошейнике и в сопровождении двух дюжих молодцев. Он приехал забрать кое-какие вещи из своего кабинета.

Когда они уехали, вокруг воцарился радостный хаос.

Катя подошла к Николаю и взяла его за руку.

— Можно тебя на минутку?

Когда дверь плотно прикрылась, командор сложил руки на груди и выжидающе уставился на жену.

— Ты выпустила павиана?

— Да. И я…

Катя поперхнулась словами. Сколько раз она все продумывала и даже репетировала, как же так! Пауза затягивалась. Лицо Николая становилось все более ледяным, и Катя решила отменить спектакль.

— Я приготовила тебе хитрую речь, но сейчас, не поверишь, все вылетело из головы.

Николай хмыкнул. Казалось, он немного удивлен.

— Ждешь оваций? Ты их в столовой собрала достаточно.

Катя покачала головой.

— Да, ты прав. Более чем достаточно. Я столько и не заслуживаю. Я хотела сказать… Только как-то глупо получается.

Голос предательски дрогнул.

— Ты меня наверное ненавидишь за эти последние два года. А может, и еще раньше. То есть… Господи, совсем запуталась.

Она опустила голову, пряча пунцовые щеки.

— Знаешь, я приручила свирепого павиана-горгулию ради шанса нежно прикоснуться к тебе. Так неужели мы не сможем приручить друг друга?

Николай хмыкнул.

— Забавная постановка вопроса. Приятно ассоциировать себя с такой уникальной свирепой образиной. А прикоснуться нежно что, только через павиана можно? Напрямую уже никак? Я здесь, я живой, в шаге от тебя — где была твоя ласка, когда я искал только ее? Не расспросов, не высокопарных умностей, или претензий, а просто закрыть глаза, положить голову на колени и забыть про все! Ты что, столько времени просто обезьяну найти не могла? — он шумно перевел дыхание.

— Да я боюсь тебя когда ты рычишь! — закричала Катя, закрывая лицо руками — я боюсь что оттолкнешь, и тогда все! Я пощечину могу простить, слова обидные, но если оттолкнешь — это конец!

Какое-то время они просто молчали в разных углах комнаты.

— Зачем ты спасла заповедник? Ты же ненавидишь его.

— Я ненавидела все, что разлучало меня с тобой. Одиночество, свою работу, войну, заповедник. Я искала причины снаружи, вместо того чтобы найти их внутри. Мы с тобой — как два диких зверя в клетке. Я больше так не хочу. Если считаешь, что нам лучше расстаться — пусть будет так, я не стану насильно держать тебя, но…

Николай покачал головой.

— Хочешь, чтобы я ушел?

Горький комок подкатил к ее горлу, и горячая капелька сорвалась с ресниц.

— Я люблю тебя, — сказала она вместо ответа.

— Подойди ко мне? — попросил вдруг Николай, и голос его был глухим и странным.

Катя послушно встала и подошла к мужу.

— Прикоснись?

Перед глазами поплыло. Она всхлипнула, и ее тонкие пальчики осторожно, словно опасаясь обжечься, коснулись его колючей щеки.

— Еще…

Николай закрыл глаза, растворяясь в давно забытом пьянящем ощущении нежности. А потом крепко прижал Катю к себе.

Ее тело обмякло в его руках. Он взглянул в заплаканное личико жены и улыбнулся.

— Какая ты у меня плакса все-таки. Чуть что — сразу в слезы.

— Коленька, давай попробуем? Пожалуйста, давай хоть попытаемся… — шептала Катя.

— Конечно попробуем. А если не получится и в этот раз — то еще раз попробуем. И еще раз. Но я надеюсь столько попыток нам не потребуется.

Они еще долго стояли обнявшись, удивляясь, почему никто из них до сих пор не догадался сделать эту простую вещь.

Content

Юлия Горина
Лешие Астериона