Кребийон-сын. Заблуждения сердца и ума, или Мемуары г-на де Мелькура

Кребийон-сын.

Заблуждения сердца и ума[*]

Господину Кребийону, члену Французской Академии[1]

Милостивый государь,

Вероятно, мне бы следовало повременить с публичными выражениями своей преданности и посвятить Вам труд более достойный Вас; уповаю, однако, что по доброте своей Вы будете судить не умение мое, но усердие. Хотя меня привязывают к Вам самые тесные узы крови, мы еще теснее связаны, если осмелюсь так выразиться, нежной и искренней дружбой[2]. И зачем бояться этих смелых слов? Разве отец ждет от сына одного лишь уважения? Разве одним уважением возможно заплатить отцу сыновний долг? И может ли быть неприятно отцу, что в сердце его детей родственная любовь, внушенная самой природой, подкрепляется чувством живейшей благодарности? А для меня, единственного предмета Вашей нежности и заботы, Вы всю жизнь были самым лучшим другом, добрым утешителем, верной опорой, и я не боюсь, что эти звания, так справедливо заслуженные, могут хоть в чем-нибудь умалить мое к Вам сыновнее уважение. Более того: отнять их у Вас мог бы лишь тот, кто не заслужил Вашей доброты. И если публика когда-нибудь почтет своим вниманием мой скромный талант, если потомки, говоря о Вас, вспомнят и о моем существовании, я буду обязан этой честью Вашим великодушным заботам о моем воспитании и своей с младых лет взлелеянной мечте быть таким, чтобы Вы могли, не стыдясь, называть меня своим сыном.

Примите, милостивый государь, уверения в совершенном почтении Вашего покорного слуги и преданного сына.

Кребийон.

Предисловие

Предисловия пишут обыкновенно с целью заранее расположить к себе читателя. Но я слишком презираю подобные ухищрения, чтобы к ним прибегать. Единственное назначение этих строк — объяснить смысл предлагаемых Мемуаров, а он остается одним и тем же, как ни рассматривать сии Записки: считать ли их плодом воображения или описанием событий истинных.

Человек, берущийся за перо, может преследовать лишь две цели: пользу или забаву. Мало кому из писателей удается совместить одно с другим. Если они учат нас, то не хотят или не умеют позабавить. Те же, кто пишет забавно, не обладают даром, позволяющим учить. И оттого первые слишком сухи, а вторые фривольны.

Роман, нередко презираемый — и не без основания — людьми мыслящими, мог бы стать самым поучительным из литературных жанров, если бы авторы умели правильно им пользоваться: не начиняли бы его непостижимыми и надуманными совпадениями и небывалыми героями, чьи характеры и приключения неправдоподобны, а сделали бы роман, подобно комедии, правдивой картиной жизни, порицая людские пороки и высмеивая то, что достойно осмеяния.

Конечно, тогда читатель уже не найдет в них необычайных злоключений, способных увлечь воображение и растерзать сердце; переведутся герои, которые попадают в плен к туркам, едва сев на корабль; никто больше не будет похищать из сераля султаншу, беспримерной хитростью обманув бдительность евнухов; не станет внезапных кончин, и количество подземелий значительно уменьшится. Искусно задуманный сюжет будут излагать в согласии с правдоподобием, не погрешая против здравого смысла и логики. Выражения чувств не будут чрезмерными; человек увидит, наконец, человека таким, каков он есть. Читателя перестанут ослеплять, зато начнут учить.

Я готов признать, что многие читатели, не имеющие вкуса к простоте, будут недовольны, если роман очистят от мишурных ребячеств, столь дорогих их сердцу; однако, на мой взгляд, это отнюдь не причина, чтобы отказываться от реформы романа. Каждый век — да что век? —каждый год несет с собой новую, собственную манеру. Немало авторов, стремящихся поспеть за модой, пали жертвой своего трусливого раболепия перед вкусами публики и канули в небытие вместе с модой, за которой гнались. Одна лишь правда пребывает неизменно; и если злой умысел восстанет против нее и даже сумеет на время затмить ее сияние, то уничтожить ее он не может. Писатель, боящийся не угодить своему веку, едва ли его переживет.

Правда, что романы, описывающие людей такими, какие они есть, не только слишком просты, но подвержены многим превратностям. Бывают на свете такие сообразительные читатели, которые полагают всю прелесть чтения в том, чтобы обнаружить прототипы, и одобряют книгу лишь тогда, когда находят в ней — или думают, что находят, — какую-нибудь насмешку над тем или иным лицом, да еще спешат сообщить всем и вся о своем злонамеренном открытии. Кто знает, может быть, Эти слишком тонкие умы, от чьей проницательности не ускользает ничто, даже скрытое самой густой вуалью, настолько трезво судят о собственных качествах, что боятся, как бы смешные черточки, подмеченные в книге, не приписали им самим, и потому торопятся показать пальцем на кого-нибудь другого? А между тем из-за них автор терпит порой нарекания за пасквиль, якобы написанный на лиц, к которым он в действительности питает уважение[3] или с которыми вовсе не знаком; молва объявляет его злым и опасным человеком, тогда как на деле зол и опасен его читатель.

Как бы то ни было, ничто не должно и не может — так я думаю — помешать автору черпать характеры и портреты своих персонажей в действительной жизни. Поиски прототипов скоро прекращаются: либо это занятие надоедает, либо пресловутое сходство так натянуто, что злостная выдумка отпадает сама собой. И то сказать, в чем не найдешь при желании коварной карикатуры? Самая невероятная фантастическая история, как и самый глубокий трактат о морали, могут дать для этого повод; лишь книги об отвлеченных научных предметах, насколько мне известно, не порождали подобных подозрений.

Допустим, автор выводит в романе светского фата или даму, желающую прослыть добродетельной: это вовсе не значит, что он писал с господина такого-то или госпожи такой-то; но если этот господин — светский фат, а эта госпожа играет в ходячую добродетель, то персонажи романа, естественно, в чем-то с ними схожи: если бы в них не было сходства ни с кем, это значило бы, что роман не удался. Сколько ни уличай друг друга, сколько ни злись на автора, вывод один: нельзя быть порочным или презренным и оставаться вполне безнаказанным. Обычно выдуманное сходство живых лиц с персонажами книги так зыбко, что на одной улице восклицают: «Ах, да ведь это вылитая маркиза!», а на другой улице вы услышите: «Но как верно схвачена наша графиня!», тогда как при дворе будут уверять, что в героине романа все узнали третью даму, — и столь же ошибочно, как двух первых.

Я так подробно остановился на этом предмете потому, что книга моя — это история, взятая из частной жизни. Она повествует об ошибках и покаянных мыслях человека с громким именем, и, возможно, это обстоятельство вызовет соблазн увидеть в портретах персонажей и событиях их жизни тех или иных ныне здравствующих лиц. Это может случиться тем легче, что в книге выведены нравы нынешнего общества, действие происходит в Париже, читателю нет надобности пускаться в странствие по фантастическим и далеким землям; ничто здесь не прячется под пышными варварскими именами. О портретах похвальных ничего не буду говорить: добродетельная женщина, рассудительный мужчина — существа разумные, которые никогда ни на кого не похожи.

В Записках моих перед вами предстанет человек, мужчина, какими все бывают в ранней юности: сначала простодушный и чистый сердцем, не знающий света, в котором ему предстоит жить. Первая и вторая части посвящены этой поре неведения и первой любви. В последующих частях он превращается в человека светского, полного ложных представлений и недостойных предрассудков, к чему приходит не сам по себе, а под влиянием лиц, сознательно желавших развратить его сердце и ум. Наконец, в последних частях он вновь станет самим собой, воскрешенный для добрых чувств достойной женщиной. Таков сюжет «Заблуждений сердца и ума». Автор отнюдь не стремился показать своего героя погрязшим в пороках и страстях; здесь надо всем властвует любовь; и если порой к ней примешиваются другие чувства, то они почти всегда порождены любовью.

Автор не обещает быть безупречно аккуратным в выпуске этой книги[4]; публику на этот счет столько раз обманывали, что ей не следовало бы верить на слово ни авторам, ни издателям; однако читатели могут быть уверены, что если первая часть им понравится, то вскоре и без проволочек за ней последуют и все остальные.

Часть первая

вступил в свет семнадцатилетним юношей, обладая всем, что требуется, дабы не остаться незамеченным. От отца я унаследовал прекрасное имя, блеск которого он приумножил личными заслугами; со стороны матери меня ожидало большое состояние. Овдовев в том возрасте, когда женщине молодой, красивой и богатой нетрудно заключить новый брачный союз, матушка моя из любви ко мне отказалась от супружеских радостей, чтобы дать мне надлежащее воспитание и по мере сил возместить все то, что я утратил со смертью моего отца.

Редкая женщина способна взлелеять подобный замысел; еще меньше таких, что в силах исполнить его. Но госпожа де Мелькур, как мне рассказывали, не была кокеткой и в молодые годы; на склоне же лет — я сам тому свидетель — и вовсе не помышляла о сердечных делах и потому меньше ощущала тяжесть взятой на себя заботы, чем любая другая женщина ее круга, которая решилась бы на подобное испытание.

Вопреки обычаю, меня воспитывали в строгости. От природы я не был склонен преуменьшать свои достоинства, а в таких случаях нетрудно их переоценить. Если матушке не удалось искоренить во мне самодовольства, то во всяком случае она приучила меня сдерживать его проявления. Правда, впоследствии это не помешало мне стать изрядным фатом, но без матушкиных стараний я стал бы им намного раньше и бесповоротно.

В ту пору, когда началась моя светская жизнь, я ни о чем не помышлял, кроме удовольствий. Время было мирное[5], и я всецело предался опасной праздности. Светские люди моего круга и возраста обычно ничем не заняты; к тому же обманчивая легкость светского тона, свобода нравов, пример окружающих — все влекло меня к погоне за наслаждениями: я был одарен пылкими страстями или, вернее сказать, пылким воображением, которое мог смутить и самый малый соблазн.

Среди суеты и блеска, слепивших меня со всех сторон, я страдал от сердечной пустоты; я жаждал блаженства, имея о нем понятие самое смутное, и долго не понимал, какие именно наслаждения мне нужны. Напрасно старался я рассеять в светских забавах томившее меня уныние. Только в общении с женщинами я находил некоторую отраду. Не сознавая еще, какая неодолимая сила влечет меня к ним, я неустанно искал их общества и не мог не почувствовать в скором времени, что только женщины способны дать мне то счастье, то сердечное упоение, которое нельзя сравнить ни с чем иным; да и годы мои усиливали это расположение к нежным порывам и делали меня еще более уязвимым для женских чар: словом, я хотел найти себе подругу и узнать любовь во что бы то ни стало.

Это оказалось нелегким делом: ни одной я не отдавал предпочтения и в то же время ни одна не оставляла меня равнодушным; я не пытался остановить на ком-нибудь свой выбор, да, собственно, и не мог этого сделать: влечение к одной через мгновение забывалось перед чарами другой.

Как часто мы увлекаемся не той женщиной, которая пленяет нас, а той, которую мы надеемся быстрее пленить! Я был подвержен этой слабости не менее всякого другого; мне хотелось любить, но я еще не любил. Я мог бы влюбиться по-настоящему — или считал бы себя влюбленным — лишь в ту, которая легче других пошла бы мне навстречу. Но в один и тот же день мне случалось ловить то там, то здесь благосклонный взгляд, и уже к вечеру меня одолевали тягостные колебания, ибо я не знал, на ком остановить свой выбор; но если бы даже я выбрал, как объясниться с той, что мне понравилась?

Я был так наивен, что боялся объяснением в любви оскорбить свою избранницу. К тому же я считал вполне возможным, что меня вообще не станут слушать, а такого рода небрежение казалось мне самым постыдным, какое только может выпасть на долю мужчины. Терзаемый подобными мыслями, я сверх того страдал неодолимой робостью, которая помешала бы мне поймать удобный случай, даже если бы дама сама хотела мне помочь явными знаками расположения. Скорее всего, моя почтительность достигла бы тех пределов, когда она превращается в прямое оскорбление для женщин и делает мужчину смешным.

Из всего этого нетрудно понять, что представление мое о женщинах было насквозь ложным; в те времена их образ мыслей был таков, что скрывать от них свою любовь было куда опаснее, чем давать понять любыми средствами, сколь неотразимое впечатление они производят. Любовь, в давние времена робкая, почтительная и нежная, сделалась столь нескромной и доступной, что бояться признания мог только такой неопытный юнец, каким был тогда я.

То, что и мужчины и женщины называли любовью, было какими-то совсем особыми отношениями, в которые они вступали часто даже без всякой нежности друг к другу, неизменно отдавая предпочтение удобству, а не влечению, корысти, а не наслаждению, пороку, а не чувству.

Достаточно было три раза сказать женщине, что она мила — и больше ничего не требовалось: с первого раза она верила, после второго — благодарила, после третьего обычно следовала награда.

Иной раз мужчине вообще не надо было ничего говорить; более того — хотя в наш чопорный век это может показаться невероятным — порой от него и не ждали никаких слов.

Мужчина вполне мог понравиться, вовсе не будучи влюбленным; случалось, от него не требовали даже быть любезным.

Первый взгляд решал все дело; зато и связь редко длилась до завтрашнего вечера. И, быть может, самая молниеносная разлука опережала отвращение.

Стараясь облегчить себе общение, мы отказались от условностей: но и так оно представлялось слишком затруднительным; и тогда мы упразднили благопристойность.

Если верить воспоминаниям о старинных нравах, женщины когда-то считали более лестным для себя уважение, нежели любовное чувство; и, быть может, они этим много выигрывали; в самом деле, хотя признание следовало не так быстро, зато любовь была куда глубже и постоянней.

В те времена женщины полагали, что не должны сдаваться ни за что, и действительно долго противились страсти. Моим же современницам даже в голову не приходило, что от мужчины можно защищаться, и они уступали сразу, при первом же натиске.

Из слов моих, разумеется, не следует, что все они были одинаково уступчивы. Мне довелось знавать женщин, которые после целых двух недель ухаживания все еще колебались, а иногда и месяца не хватало, чтобы добиться полной победы над ними. Правда, подобные примеры были весьма редки и не распространялись на остальных. Но я не ошибусь, если скажу, что столь суровых дам многие укоряли в ханжестве.

С той поры нравы неузнаваемо изменились; не удивлюсь, если то, что я здесь рассказал, сочтут выдумкой и басней. Нам трудно поверить, что пороки и добродетели, исчезнувшие в наше время, могли когда-то существовать; и все же я говорю чистую правду и ничуть не преувеличиваю.

Я совсем не знал, как завязываются любовные связи в высшем кругу; вопреки тому, что происходило каждодневно у меня на глазах, я полагал, что только выдающийся человек может надеяться на успех у женщин; хотя втайне я был довольно высокого мнения о себе, я считал себя недостойным женской любви; думаю, если бы я даже лучше знал и понимал женскую натуру, я все равно оставался бы все таким же застенчивым и робким. Пример других и уроки чужой жизни мало значат для молодого человека; он учится лишь на собственном опыте.

Что же мне было делать? Открыться в своих затруднениях госпоже де Мелькур и просить ее совета? Об этом не могло быть и речи; а среди молодых людей, с которыми я постоянно встречался, ни один не был искушенней меня, или, во всяком случае, опыт их ничем не мог бы мне помочь. Целых полгода я пребывал в сем недоумении; возможно, оно продолжалось бы и дольше, если бы одна дама, занимавшая мои мысли более других, сама не пожелала взяться за мое воспитание.

С маркизой де Люрсе (так ее звали) я встречался почти ежедневно, то у нее, то у моей матушки, которую связывала с ней близкая дружба. Маркиза знала меня уже много лет. Она не упускала случая похвалить мой ум и мою наружность, я давно с нею освоился, привык бывать в ее обществе, успел к ней привязаться и чувствовал себя с нею много свободней, чем с любой другой особой ее пола. Эти чувства, порожденные давним знакомством, незаметно перешли в желание нравиться; я видел ее чаще других, и потому желание это крепло во мне все больше. Не подумайте, однако, что я надеялся завоевать ее благосклонность с большей легкостью, чем любовь других женщин. О, я был весьма далек от столь утешительных мыслей; успех казался мне недостижимым, и я не раз позволял иным надеждам увлечь себя; но после подобных измен, длившихся не более двух дней, я вновь обращал к ней свои мечты, еще более нежные и робкие, чем прежде.

Хотя я прилагал все усилия, чтобы скрыть свои чувства, маркиза меня разгадала: моя крайняя почтительность, возраставшая день ото дня, мое смущение при всяком разговоре с нею — смущение иное, уже не то, какое я выказывал в детстве, — мои взгляды, более выразительные, чем сам я мог подозревать, старания быть во всем приятным, частые визиты и, может быть, более всего остального — собственное ее желание завладеть моими чувствами навели маркизу на мысль, что я тайно влюблен в нее. Но репутация ее в свете была такова, что ей не следовало торопить события и идти на неосторожный шаг, который мог бы поставить ее в ложное положение.

Некогда она слыла кокеткой и даже ветреницей; любовная связь, наделавшая шуму и бросившая на нее тень, навсегда отвратила госпожу де Люрсе от удовольствий большого света. Сохранив пылкость чувств, но став осторожней, она поняла, наконец, что женщин губят не столько любовные увлечения, сколько неумение беречь себя и свое доброе имя и что счастье возлюбленного ничуть не менее глубоко и не менее сладостно, если никто о нем не знает. Несмотря на усвоенный госпожой де Люрсе тон строгий и добродетельный, в ее благонравии продолжали упорно сомневаться, и я, возможно, был единственным, кто верил в ее неприступность. Я вступил в светское общество много лет спустя после того, как заглохли ходившие о ней слухи; не удивительно, что они до меня не дошли. Да если бы кто и вздумал очернить эту даму в моих глазах, вряд ли он успел бы в этом намерении: я не допускал и мысли о том, что она способна оступиться; это было ей известно и обязывало ее к еще большей сдержанности: если бы ей и пришлось сдаться, она желала совершить это со всей благопристойностью, какой я был вправе от нее ожидать.

И внешность, и возраст маркизы поддерживали ее в сих намерениях. Это была женщина красивая, обладавшая той величественной красотой, которая даже и без умышленно строгих манер внушала бы почтение. Одеваясь без кокетства, она отнюдь не пренебрегала своей наружностью, и хотя я говорю, что она вовсе не желала нравиться, все же она старалась всегда выглядеть так, чтобы смотреть на нее было приятно, и потому прилагала все усилия, чтобы туалет ее восполнял прелести, утрачиваемые женщиной, когда ей уже почти сорок. Впрочем, утратила она не так уж много. Если не считать свежести красок, которая свойственна лишь самой первой юности и часто увядает раньше времени из-за стремления женщин сделать ее еще ослепительней, госпоже де Люрсе пока не приходилось сожалеть о былом. Она была высока ростом, прекрасно сложена, и если принять во внимание ее притворное небрежение своей наружностью, немногие дамы могли бы поспорить с ней красотой. Выражение ее лица и глаз было намеренно строгим, но когда она переставала следить за собой, в них сияли оживление и нежность.

Маркиза де Люрсе обладала умом живым, но не поверхностным; ей не чужда была осмотрительность и даже скрытность. Она была приятной собеседницей, говорила изящно и охотно; но, выражая весьма тонкие мысли, никогда не впадала в вычурность. Она хорошо изучила женщин, а также и мужчин и знала тайные пружины, коим повинуются и те и другие. Она умела терпеливо ждать часа мести или наслаждения, если не могла вкусить их сию минуту. Короче, при своей преувеличенной добродетели, она умела быть приятной в обществе, не требовала, чтобы люди были безгрешны, и оправдание человеческих слабостей видела в искренности чувств — мысль банальная, которую беспрестанно твердят три четверти женщин и которая бесповоротно губит в общем мнении тех из них, кто роняет столь возвышенные принципы своим поведением.

Побеседовав со мною несколько раз о любви, она узнала мой характер и поняла, почему я не решаюсь признаться в своих чувствах. Она утвердилась в мысли, что сможет привлечь мое сердце и упрочить мою любовь лишь в том случае, если сумеет как можно дольше скрывать от меня свою сердечную склонность; чем глубже было мое уважение к ней, тем неуместней был бы с ее стороны всякий слишком поспешный шаг. Жизнь научила ее, что, как пылко ни рвется мужчина к цели, победа не должна достаться ему легко, и женщины, слишком поспешно уступившие, часто вынуждены потом раскаиваться в своей уступчивости.

Я еще многого не знал, в том числе и того, что возвышенные рассуждения о любви — не более чем излюбленный предмет светской болтовни. Когда дамы говорили на эту тему, в речах их было столько убеждения, они так тонко разбирались в том, что достойно, а что недостойно, так гордо презирали женщин, погрешивших против идеала... Мог ли я предположить, что, исповедуя столь высокие принципы, они так редко следуют им в жизни?

Госпожа де Люрсе была этому пороку подвержена более других: ей так хотелось забыть роковые ошибки своей молодости, что она считала их стертыми в памяти людей и, зарекшись вновь полюбить, считала свое сердце недоступным для страсти и требовала от мужчины, который посмел бы претендовать на ее внимание, столь редких качеств, ждала любви столь возвышенной и необычайной, что я трепетал от страха, когда у меня появлялась мысль посвятить себя этой даме.

Но вот маркиза, весьма довольная тем мнением о себе, которое успела мне внушить, рассудила, наконец, что пришло время поманить меня надеждой и дать мне понять — самым, впрочем, благопристойным образом — что я и есть тот счастливый смертный, кого избрало ее сердце. От разговоров только любезных и дружеских она перешла к более недвусмысленным и интимным; бросала на меня нежные взоры и советовала, когда мы с ней оставались наедине, держать себя непринужденней. Этими уловками она достигла того, что я влюбился в нее еще сильнее, да и она прониклась столь нежными чувствами ко мне, что сама, вероятно, была не рада моей почтительности.

Она оказалась в не меньшем затруднении, чем я. Надо было побудить меня перешагнуть через неверие в себя, в котором она одна была повинна, излечить меня от слишком высокого мнения о ее добродетели, которое сама же мне внушила; и то и другое — задачи весьма нелегкие; решать их следовало хитро и тонко. По мне не было видно, что я сам посмею объясниться в любви; открыться первой было невозможно; мало того, маркизе полагалось принять мое признание со всей строгостью, если бы ей посчастливилось побудить меня на столь дерзкий поступок.

Куда проще иметь дело с более опытными мужчинами; одного туманного намека, одного взгляда, одного жеста достаточно и даже слишком много: он уже знает все, что желал знать; а если ей что-нибудь не понравится в его поведении, она ничем не связана: поощрение ее было так неуловимо, так недоказуемо, что она может все отрицать.

Госпожа де Люрсе отнюдь не располагала сими удобствами в своей игре со мной; напротив, она уже не раз убеждалась, что с каждой ее попыткой открыть мне глаза я становлюсь все глупее, а быть откровенной она не решалась, боясь меня напугать и даже потерять совсем. Оба мы втайне вздыхали и хотя чувствовали согласно, но это не делало нас счастливее. В сем нелепом положении мы находились уже по меньшей мере месяца два, когда, наконец, госпожа де Люрсе, будучи уже не в силах более мириться со своими напрасными и непонятными муками и глупым благоговением, какое я к ней питал, решила избавиться от первых, излечив меня от второго.

Умело направленный разговор часто помогает сделать самое щекотливое признание; свободный, как бы непреднамеренный ход беседы дает случай объясниться; вы перескакиваете с одной темы на другую, пока не доберетесь до заветного предмета и не найдете для него подходящий момент в беседе. В светском обществе очень любят рассуждать о любви, ибо сия материя, интересная и сама по себе, нерасторжимо связана со злоречием и почти всегда составляет его подоплеку.

Я с жадностью упивался разговорами о сердечных делах; порой я искал в этих беседах новых познаний, порой — удовольствия открыть кому-нибудь волнение моих чувств; короче, всякий раз, оказавшись в светском кружке, я наводил разговор на любовь и связанные с нею ощущения и переживания; такое направление моих мыслей весьма устраивало госпожу де Люрсе, и она решилась, наконец, обратить его в свою пользу.

Однажды вечером, когда у госпожи де Мелькур был большой съезд гостей, а госпожа де Люрсе, как и я, отказались от партии в карты, мы очутились наедине, друг подле друга. Это уединение повергло меня в трепет, хотя я давно уже мечтал о чем-нибудь подобном. Вдали от нее я не видел никаких препятствий своему стремлению открыться ей в любви; но стоило представиться удобному случаю, как от одной этой мысли меня бросало в дрожь. Правда, кроме нас в гостиной собралось много народу; но это ничуть меня не ободряло: рядом никого не было, никто на нас не глядел и не мог прийти мне на выручку. Эти страшные мысли привели меня в замешательство. Целых четверть часа я сидел рядом с госпожой де Люрсе и не вымолвил ни слова; она тоже хранила молчание, и если и желала заговорить, то не знала, с чего начать.

Но некая комедия, которую в то время с большим успехом играли на театре, послужила маркизе поводом прервать молчание. Она спросила, видел ли я этот спектакль; я ответил, что да.

— Интрига, как мне кажется, не блещет новизной; но многие подробности очень хороши: пьеса написана в благородной манере, чувства героев трактованы своеобразно. Вы не согласны со мной?

— Не могу похвалиться, что я знаток театра, — ответил я. — Пьеса мне понравилась; но я не берусь судить о ее красотах и недостатках.

— Можно не быть знатоком театра и все же иметь свое суждение о той или иной частности. К ним, например, относятся выведенные в пьесе чувства; в этом мы не ошибемся, ибо судья тут не разум, а сердце. Интересные сюжеты одинаково волнуют и малообразованного и самого просвещенного человека. На мой взгляд, в пьесе этой есть места, написанные весьма искусно: особенно понравилось мне одно объяснение в любви — по-моему, оно тонко и изящно; это одно из лучших мест в комедии.

— Меня оно тоже поразило, — заметил я, — и я за него особенно благодарен автору: подобные положения представляются мне очень щекотливыми; из них трудно найти правильный выход.

— А мне кажется, что никакой особенной заслуги тут нет, — возразила она; — объяснение в любви — нечто такое, что делается каждый день и без всяких затруднений; если подобная ситуация на сцене может нравиться, то не существом дела, а новизной трактовки.

— Не могу согласиться с вами, сударыня, — отвечал я; — по-моему, признаться в любви совсем не легко.

— Нет сомнения, — сказала она, — что женщине действительно трудно решиться на признание; при самой пылкой любви тысячи соображений удерживают ее от подобного шага; но мужчине... Надеюсь, вы согласитесь, что мужчина в таком положении не рискует решительно ничем.

— Простите, сударыня, — возразил я, — я как раз считаю, что рискует. Мне кажется, нет ничего унизительнее для мужчины, чем объясниться в любви.

— Право, — воскликнула она, — даже жаль, что эта мысль так нелепа! Она могла бы иметь успех благодаря своей новизне! Как! Мужчине унизительно объясниться в любви?

— Конечно, — ответил я, — если он не уверен, что любим.

— А как же, — возразила она, — прикажете ему узнать, что он любим? Лишь признание мужчины дает женщине право ответить взаимностью. Разве она может — как бы ни было затронуто ее сердце — заговорить первая? Ведь этим она уронит себя в ваших же глазах; более того, она может услышать отказ.

— Очень немногим женщинам, — ответил я, — угрожает такая опасность.

— Она угрожает каждой, — возразила она, — кто позволит себе сделать первый шаг; и сами вы разлюбите даже горячо любимую женщину, если она поможет вам одержать слишком легкую победу.

— Это нелогично, — заметил я; — мне кажется, мы должны чувствовать благодарность к той, кто избавляет нас от лишних тревог.

— Разумеется, — прервала она меня, — но мысли эти не согласуются с правдой жизни. Сейчас вы порицаете мужское тщеславие, но сами поступили бы как все мужчины, если бы любящая вас женщина решилась предупредить ненужные сомнения.

— Ах! Нет, сударыня, я был бы ей бесконечно благодарен, — и радость быть избавленным от сомнений лишь увеличила бы мою любовь!

— Если это действительно так, значит вы составили себе весьма устрашающее представление о такой простой вещи, как объяснение в любви. Что в нем такого ужасного? Вы боитесь, что вас не станут слушать? Это маловероятно; вы стесняетесь сказать, что влюблены? Но почему?

— Все так, сударыня, — сказал я. — Но чего стоит выговорить слова любви, особенно мне; ведь я знаю, что не сумею объясниться изящно.

— Самое изящное объяснение, — ответила она, — не всегда бывает самым трогательным. Остроумие приятно в кавалере, оно забавляет, но не оно убеждает наше сердце; смущение, неумение найти нужные слова, дрожащий голос — вот что для нас опасно.

— Ах, сударыня, — воскликнул я, — уверены ли вы, что эти доказательства любви, которые мне тоже кажутся неоспоримыми, всегда и всех убеждают?

— Нет, — ответила она. — Затруднения, о которых вы говорите, иногда происходят не от любви, а от глупости, и благодарить тут не за что; к тому же мужчины хитры и способны изобразить притворное смятение и страсть, тогда как одушевлены лишь мимолетными желаниями, и потому им не всегда можно верить. Бывает и так, что в нас влюбится совсем не тот, кого избрало наше сердце, и потому, что бы он ни говорил, его речи нисколько нас не трогают.

— Вот видите, сударыня, — ответил я, — выходит, я вовсе не заблуждаюсь, когда страшусь отказа; пожалуй, уж лучше страдать от неуверенности, чем решиться на объяснение и узнать, что тебя не любят.

— Вы, наверно, единственный человек, которого это останавливает, — возразила она. — К тому же вы рассуждаете неверно: гораздо разумнее и даже выгоднее объясниться, чем упорно молчать. Из-за этого упрямого молчания вы можете упустить радость узнать, что вы любимы; а если на ваши чувства и не ответят взаимностью, вы вскоре излечитесь от бесполезной страсти, не сулящей вам ничего, кроме страданий. Но, — прервала она себя, — мы уже долго говорим на эту тему. Если признание в любви кажется вам столь затруднительным делом, — значит, есть женщина, которой вы хотели бы объясниться в любви?

Высказывая это тонкое предположение, госпожа де Люрсе устремила на меня такой пристальный и блистающий взор, что я окончательно потерялся.

— Вы молчите; вы смущены, — продолжала она. — Я вижу, что угадала, но, раскрыв вашу тайну, я не хочу ничего иного, как только вывести вас из заблуждения и быть по возможности полезной. Прежде всего я должна знать, на кого пал ваш выбор; вы молоды, неопытны, вы можете ошибиться. Если она недостойна вашей любви, мне вас жаль; более того: мои увещания помогут вам вырвать из сердца любовь или, вернее, каприз, который еще не пустил в нем корней, питаемых надеждой; тем легче мне будет показать всю его неосновательность. Если же предмет ваш таков, что ни разуму, ни чести нечего возразить, я не только не стану изгонять любовь из вашего сердца, но, напротив, научу вас, как понравиться вашей избраннице, и сама буду следить за вашими успехами.

Такое предложение со стороны госпожи де Люрсе удивило меня; хотя в тоне ее голоса вовсе не было строгости, а глаза говорили о чувствах самых нежных, я не нашел в себе сил ответить. Взор мой скользил по ее лицу, не смея на нем остановиться; я боялся, что она заметит мое смятение, и ответил лишь вздохом, который напрасно старался от нее скрыть.

— Ах, как же вы молоды! — заметила она ласково. — Теперь я не сомневаюсь, что вы влюблены; но молчание лишь усиливает ваши муки. Как знать? Возможно, вы любимы гораздо сильнее, чем любите; неужели вас ничуть не пленяет мысль услышать ответное признание? Короче говоря, Мелькур, я жду; дружеское расположение к вам вынуждает меня говорить в таком тоне; признайтесь, кого вы любите.

— Ах, сударыня, — ответил я, весь дрожа, — я буду наказан, если решусь на это.

При создавшихся обстоятельствах я не мог бы выразиться яснее; госпожа де Люрсе не могла превратно истолковать мои слова, но этого ей было мало, и она притворилась, будто не понимает.

— Что вы хотите сказать? — спросила она, смягчив свой тон, — вы будете наказаны, если решитесь? Неужели вы думаете, что я открою вашу тайну посторонним?

— Нет, — отвечал я, — я не этого боюсь; но, сударыня, если бы я любил даму, подобную вам, к чему привело бы меня признание?

— Вероятно, ни к чему, — ответила она, краснея.

— Значит, я прав, что храню молчание.

— Но не менее вероятно, что вы добились бы успеха: женщина, подобная мне, может оказаться не бесчувственной, и даже в большей мере, чем всякая иная.

— Нет, вы не могли бы полюбить меня! — вскричал я.

— Мы отклонились от темы, — сказала она, — и не совсем понятно, при чем тут я. Вы ускользаете от ответа искусней, чем можно было бы от вас ожидать. Но допустим на минуту, что речь обо мне: какая вам беда, если я вас и не люблю? Мы стремимся внушить любовь лишь тем, кого сами любим. А я никак не могу заподозрить вас в подобных чувствах ко мне; во всяком случае я бы этого не хотела.

— Я бы тоже хотел, сударыня, чтобы этого не было; я вижу по вашему испугу, что был бы очень несчастлив из-за вас.

— Нет, — быстро сказала она, — дело вовсе не в том, что я боюсь вашей любви: ведь это означало бы, что вы уже на полпути к успеху. Нам страшен лишь тот вздыхатель, которого мы сами готовы полюбить. Мне не хотелось бы дать вам повод думать, что я уж так вас боюсь.

— Я ни на что подобное и не надеюсь, — ответил я. — Но все же ответьте: если бы я был влюблен в вас, как бы вы поступили?

— Неужели вы рассчитываете получить утвердительный ответ на одно лишь ваше предположение?

— Решусь ли признаться, сударыня, что это отнюдь не предположение?

В ответ на столь недвусмысленное признание госпожа де Люрсе вздохнула, покраснела, устремила на меня томный взгляд, потом опустила глаза и, глядя на свой веер, умолкла.

Пока длилось молчание, сердце мое осаждали самые противоречивые чувства. Сделанное над собой усилие совсем опустошило меня; я боялся получить отказ и почти желал, чтобы она подольше не отвечала. Тем не менее я объяснился в любви и не хотел, чтобы мои усилия пропали даром.

— Что же вы посоветуете мне теперь, сударыня? — сказал я наконец, едва ворочая языком от страха. — Скажите, чего я должен ждать от подобного выбора? Неужели вы будете так жестоки, что после стольких знаков дружбы и доброжелательства откажетесь прийти мне на помощь в таком важном для меня деле?

— Вам нужен лишь совет? В совете я вам не откажу. Но если то, что вы сказали — правда, вряд ли он будет вам приятен.

— Неужели вы сомневаетесь в моей искренности?

— Я бы желала этого из дружбы к вам. Чем искренней ваши чувства, тем несчастней вы будете. Вы же и сами должны понимать, Мелькур, что я не могу отвечать вам взаимностью. Вы молоды, и молодость ваша, которая в глазах многих женщин явилась бы еще одним достоинством, будет для меня — даже если бы я испытывала самую пылкую любовь к вам — вечным и неизменным основанием никогда не уступить этим чувствам. Вы не сможете достаточно сильно любить меня или будете любить слишком сильно. И то и другое было бы одинаково гибельно для меня. В первом случае мне придется выносить ваши причуды, капризы, пренебрежение, неверность — словом, все страдания, какие влечет за собой несчастная любовь. Во втором случае вы слишком самозабвенно предадитесь страсти и погубите меня своей любовью, не знающей ни меры, ни предела. Страсть всегда приносит женщине беду; но мне она принесет еще и позор; я бы никогда не простила себе подобной неосторожности.

— Неужели вы полагаете, сударыня, — ответил я, — что я не приму всех мер...

— Я поняла вас, — прервала она. — Я знаю, что вы пообещаете мне соблюдать крайнюю осторожность; я даже не сомневаюсь, что вы считаете себя способным на это; но вы неопытны в любви и не сумеете подчинить свою любовь правилам внешней благопристойности. Вы не сможете ни управлять своими взглядами, ни владеть своим голосом. Или даже самим усилием сдержать себя, слишком неумелым и явным для всех, вы сделаете достоянием гласности то, что желали бы скрыть. Итак, Мелькур, вот вам мой совет: не думайте больше обо мне. Я предвижу с печалью, что вы меня возненавидите; но надеюсь, ненадолго; и когда-нибудь вы поблагодарите меня за прямоту. Но не лучше ли нам остаться друзьями? — прибавила она, протягивая мне руку.

— Ах, сударыня, — сказал я, — я в отчаянии. Никто и никогда не любил, как я. Ради вас я готов на все; нет испытаний, которые я бы не согласился перенести. Вы опасаетесь всех этих бед только потому, что не любите меня.

— О нет, — ответила она, — напрасно вы так думаете. Скажу больше, ибо хочу всегда быть с вами искренной: если бы вы не были так молоды, а я так благоразумна, я могла бы полюбить вас всем сердцем. Но я сказала слишком много.

У подъезда.

Свидание в парке.

Не требуйте большего. Сейчас сердце мое молчит, и я сама не знаю, что в нем. Только время может принести решение, и, может быть, — кто знает — оно ничего не решит.

После этих слов госпожа де Люрсе встала и присоединилась к кружку гостей, отняв у меня возможность продолжить беседу. Я был так неопытен, что поверил, будто она рассердилась по-настоящему. Я еще не знал, что женщины редко соглашаются на длительный любовный разговор с тем, кого хотят увлечь; именно тогда, когда они умирают от желания сдаться, они стараются выказать в первом разговоре как можно больше добродетели. По сути дела, ее сопротивление было самым слабым; но я решил, что она никогда не будет моей, и горько раскаивался в своей доверчивости; я был зол на нее за то, что она вырвала у меня признание; несколько мгновений я ненавидел ее. Я обещал себе, что более не заикнусь об этой любви и буду так холоден с госпожой де Люрсе, чтобы она забыла и думать об этом разговоре.

Пока я предавался сим мрачным мыслям, госпожа де Люрсе радовалась, что сумела скрыть свое торжество. Тихое удовлетворение сияло в ее глазах. Все в ней внятно сказало бы более искушенному человеку, что он любим. Но нежные взгляды, которые она на меня бросала, ее улыбки казались мне лишь новыми оскорблениями и укрепляли меня в принятом решении.

Я упорно сидел в своем углу. Она снова подошла ко мне и попыталась втянуть в пустой разговор. Я отвечал ей хмуро, избегал смотреть ей в глаза, и все это служило лишним доказательством того, что я говорил правду; как бы то ни было, ей хотелось властвовать надо мной безраздельно и хорошенько помучить меня, перед тем как наградить полным счастьем.

Весь вечер она расточала мне всевозможные знаки внимания. Она словно забыла наш разговор, и это притворное спокойствие причиняло мне жестокую боль. Прощаясь со мной, она стала подшучивать над моими огорчениями, и хотя в насмешках ее не было ни капли яда, они меня больно задели.

Начало наших любовных отношений радовало госпожу де Люрсе в такой же мере, в какой печалило меня. Союз с мужчиной моих лет еще раз напоминал ей о том, как немолода она сама; но для нее, видимо, не имело большого значения дать кому-нибудь еще один повод пожать плечами — ибо взамен она получала гораздо более ценное преимущество: любовника, еще никому не принадлежавшего. Она еще не была стара, но старость надвигалась, а в таком положении женщинам не следует пренебрегать одержанной победой.

И в самом деле, есть ли для женщины ее возраста победа более лестная, чем любовь юноши, чьи восторги возвращают ей радости первой любви и укрепляют веру в свою красоту? Что может быть приятнее преклонения мальчика, верящего, что его возлюбленная — единственная женщина, готовая не презирать его страсти, примешивающего к любви искреннюю благодарность, дрожащего от одной мысли чем-нибудь не угодить, не видящего самых разительных изъянов во внешности или характере любимой — ибо ему не с кем ее сравнить и самолюбие велит ему высоко ценить свою победу? Со зрелым мужчиной самая прелестная женщина ни от чего не защищена. В его любви больше чувственности, чем страсти, больше игры, чем искренности, больше хитроумия, чем прямоты; он слишком много испытал, чтобы быть доверчивым; перед ним слишком много соблазнов и удобных случаев, чтобы он мог быть верным. Словом, он лучше умеет себя держать, но меньше любит.

Каких бы промахов ни ждала госпожа де Люрсе от любви столь молодого человека, она страшилась их куда меньше, чем можно было подумать. Если бы даже все ее опасения были искренни, из-за них она любила бы меня ничуть не меньше. Будь я достаточно сообразителен, чтобы намекнуть ей на возможность охлаждения с моей стороны, она несомненно пожертвовала бы чрезмерными заботами о приличии из страха потерять меня.

Не думаю также, что она собиралась долго медлить с признанием в своей слабости. Добродетель не требовала на это более недели сроку. Но моя неопытность, по глубокому убеждению маркизы, позволяла ей уступить не ранее, чем она сама того пожелает. Только любовь ко мне толкала ее на все эти уловки. Она хотела, чтобы привязанность моя не была мимолетной; если бы нежность этой женщины была меньше, меньшим было бы и ее сопротивление. В те дни ее сердце было мягким и чувствительным. Как я понял впоследствии, оно не всегда было таким; если бы не истинная любовь ко мне, она, я уверен, поступала бы иначе.

Пока женщина молода, она больше дорожит своими чарами, чем умением любить. По большей части она принимает за истинную нежность простое влечение, которое побуждает ее на решительный шаг даже скорее, чем сама любовь; любовь первое время занимает ее, но проходит незаметно, не оставив сожалений. Привязать к себе возлюбленного на всю жизнь кажется ей менее завидной честью, чем нравиться многим. Вечно гоняясь за новизной, не стремясь к постоянству, повинуясь всякому капризу, она меньше думает о том, кто завоевал ее внимание, чем о тех, кто мог бы его завоевать. Она постоянно ждет новых радостей и никогда не успевает ими насладиться. Возлюбленный нужен ей не потому, что он ей мил, а чтобы убедиться, что она сама мила. Расставаясь с прежним поклонником, она знает о нем немногим больше, чем о том, кто придет ему на смену. Может быть, если бы близость с ним длилась немного дольше, она успела бы полюбить его; но ее ли вина, что верность ей незнакома? Хорошенькая женщина зависит не от себя, а от обстоятельств. А их, к несчастью, такое великое множество, и все они так неожиданны, так непредвидимы, что не стоит удивляться, если юная красавица, испытав много любовных приключений, не знает ни любви, ни собственного сердца.

Если же она близится к тому возрасту, когда прелести ее начинают увядать, когда посторонние мужчины своим равнодушием дают ей понять, что скоро будут взирать на нее с одним лишь отвращением, она стремится уберечь себя от грядущего одиночества. Прежде она знала, что, меняя любовников, она лишь разнообразит свои удовольствия; теперь же она счастлива, если может сохранить того единственного, кто у нее еще остался; когда победа дается нелегко, плодами ее нужно дорожить. Стареющая женщина верна, ибо из-за неверности может слишком много утратить, и сердце ее постепенно приучается к подлинному чувству. Требования приличия вынуждают ее сторониться всего, что некогда ее развлекало и развращало; ей грозит скука, и потому она чувствует потребность всецело предаться своей любви: в молодости любовная связь была для нее лишь одним из многих увлечений, мимолетных и тонущих в водовороте всяких других дел; теперь это единственное, чем она занята по-настоящему; и она отдает любви все силы души. Очень часто последнее увлечение женщины — ее первая любовь.

Таковы были мысли госпожи де Люрсе, когда в ней созрело решение завладеть моим сердцем. После того как она овдовела и отказалась от утех большого света, в избранном кругу — не всегда все знающем, но не упускающем случая позлословить — ей приписывали несколько любовных связей, которых на самом деле, возможно, не было. Победа надо мной льстила ее самолюбию; если добродетель не спасает от злых языков, то благоразумие повелевает вознаградить себя за дурную молву.

Все случившееся со мной в тот памятный вечер дало мне пищу для размышлений на всю ночь. Я провел ее без сна, то изыскивая какой-нибудь способ пробудить любовь в сердце госпожи де Люрсе, то запрещая себе думать о ней.

Полагаю, что ее посещали в это время более отрадные мысли. Она рассчитывала, что теперь, в надежде победить ее суровость, я буду нежен, покорен, внимателен; вполне естественно, что она ожидала именно этого; ей нравилось иметь дело с человеком, вовсе не знакомым с обычаями света.

На другой день я все же отправился к ней, но поздно, заведомо зная, что либо не застану ее дома, либо застану в многочисленном обществе. По-видимому, она надеялась видеть меня несколько раньше и встретила мое появление довольно сухо и не без колкости. Разумеется, я не сумел разгадать причину столь холодного приема и приписал его безразличию к моей особе.

При виде госпожи де Люрсе я изменился в лице; но, верный решению во что бы то ни стало скрывать волнения своего сердца, я довольно скоро взял себя в руки и справился со смущением. Я настолько овладел собой, что мог подавить смятение, всегда охватывающее нас подле любимой; но как я ни силился казаться равнодушным, она очень скоро разгадала истину: достаточно было внимательно на меня поглядеть. Я не смог выдержать ее взгляда. Одно это движение открыло ей все мое сердце. Она предложила мне принять участие в карточной игре и, пока приготовляли колоды, сказала с улыбкой:

— Странно вы ухаживаете за женщинами. Если я должна судить о ваших чувствах по вашему поведению, то полагаю, вы не можете рассчитывать на очень высокое о них мнение.

— Я хочу лишь одного, — отвечал я, — чтобы вы поверили в искренность моих чувств. Мой поздний визит — еще одно доказательство любви: я хочу как можно меньше досаждать вам своим присутствием.

— Вот странная тактика, — возразила она. — Если вам иногда и недостает здравого смысла, зато фантазии хоть отбавляй. Что с вами такое? Чем я заслужила этот холодный тон? Поймите же, ваше угрюмое молчание пугает меня. Да полно, любите ли вы еще хоть немного? Видимо, нет. Бедный Мелькур! Не лишайте меня своей любви: я буду в отчаянии. Судя по вашему виду, вы мне не верите. А ведь мы должны быть друзьями.

— Зачем эта жестокость, сударыня? — воскликнул я. — Неужели вашего равнодушия недостаточно и нужны еще насмешки, которые убивают меня?

— Да! — сказала она, устремляя на меня нежнейший взор, — да, Мелькур! Вы имеете право жаловаться: я с вами сурова. Но неужели вам надо сетовать на остатки моей женской гордости? Разве вы не видите, каких усилий мне стоит сохранять ее? О, если бы я повиновалась своим желаниям, сколько раз я бы уже повторила вам, что люблю! Как жаль, что я не знала вашего характера и не заговорила первая. Я бы предалась на волю судьбы, вам не пришлось бы ничего говорить, вы бы только ответили «да».

Лишь много времени спустя я понял лукавство госпожи де Люрсе: втайне она упивалась моей неискушенностью; ни с кем другим не могла бы она позволить себе подобные речи без крайнего риска; она открыто признавалась в истинных своих чувствах, а я не только этого не понимал, но испытывал жесточайшее замешательство. Ничего не отвечая ей, в полной уверенности, что она безжалостно высмеивает меня, я собирался с духом, чтобы порвать мучительные оковы этой любви.

— Право же, — продолжала она, любуясь моей надутой физиономией, — если вы так и не согласитесь мне поверить, не поручусь, что не назначу вам завтра свидания; но вас это, конечно, поставит в тупик?

— Умоляю вас, сударыня, — вымолвил я наконец, — пощадите. Вы меня просто убиваете.

— Хорошо, больше не буду повторять, что люблю вас. Но вы лишаете меня большого удовольствия.

Я радовался, что присутствие гостей мешает ей продолжать этот разговор. Мы принялись за карты.

Во все время игры госпожа де Люрсе, видимо, увлеченная сильнее, чем сама думала, не противилась более своей любви и дала мне самые неопровержимые доказательства нежных чувств. Казалось, она совсем забыла об осторожности и жила одной лишь радостью любить и говорить о своей любви, чтобы обнадежить и воодушевить меня. Она поняла, что это единственный верный способ укрепить мою привязанность к ней. Но ее усилия пропадали втуне, она же все еще не решалась сказать без обиняков, что согласна удовлетворить мои желания. Она не знала, как себя держать, и весь вечер мучила меня повторявшейся сменой нежных порывов и суровой сдержанности. Она то уступала, то возобновляла сопротивление. Если ей казалось, что ее слова возбуждают во мне надежду, она старалась тут же ее разрушить и снова принимала тот недоступно-холодный вид, который столько раз повергал меня в трепет, отнимая у меня даже печальное утешение неуверенности.

Так прошел весь тот вечер; расстались мы во время очередного приступа строгости; я удалился в полной уверенности, что она меня терпеть не может, и принял решение искать удачи у другой. Почти всю ночь я перебирал в памяти знакомых дам, в которых мог бы влюбиться. Труды мои пропали даром; я убедился, что ни одна из них не нравилась мне так, как госпожа де Люрсе. Чем меньше я разбирался в любви, тем больше считал себя влюбленным и пришел к заключению, что меня ждет жестокий удел: любить без взаимности и без всякой надежды забыть эту несчастную любовь. Я упорно внушал себе, что люблю госпожу де Люрсе, и все эти чувства волновали меня с такой силой, будто я и в самом деле их испытывал. Решимость не видеть более госпожу де Люрсе вдруг покинула меня, уступив место новой вспышке любви. «На что я жалуюсь? — говорил я сам себе. — Что удивительного в ее суровости? Не ждал же я, что она сразу полюбит меня! Напротив, только длительные усилия могли бы снискать мне подобную награду. Зато как я буду счастлив, если когда-нибудь сумею тронуть ее сердце! Чем больше препятствий, тем почетней победа. Можно ли слишком дорого заплатить за привязанность подобного сердца?» С этой мыслью я заснул, с нею же проснулся на следующий день. Ночные сновидения, казалось, лишь укрепили ее.

Я отправился к госпоже де Люрсе как можно раньше, сразу после обеда, с решимостью поклясться ей в любви и покориться любому ее решению. На ее беду, маркизы не оказалось дома. Разочарованию моему не было предела; не зная, куда себя деть, я решил вечером ехать в Оперу[6], а тем временем сделать несколько визитов, чтобы как-нибудь рассеять снедавшее меня уныние.

Я был в таком убийственном настроении, входя в театр, — где было, впрочем, довольно мало публики, — что приказал отпереть себе ложу; мне не хотелось занимать обычное место на балконе[7]: докучные разговоры со светскими знакомыми нарушили бы мой покой и помешали бы моим меланхолическим размышлениям. Я ждал начала спектакля без нетерпения и без любопытства. Поглощенный госпожой де Люрсе и мыслями об ее отсутствии, я вдруг услышал, что кто-то входит в соседнюю ложу. Я машинально поднял глаза, чтобы увидеть, кто ее занял, — и особа, вошедшая туда, приковала к себе мой взор. Вообразите безупречно правильные черты, благородный овал лица, обольстительное соединение всех прелестей с блеском и свежестью юной красоты — и вы будете еще далеки от портрета молодой особы, которую я тщусь описать. При виде ее какое-то неведомое и внезапное душевное движение потрясло меня: пораженный столь редкой красотой, я забыл обо всем на свете. Изумление мое граничило с восторгом. Восхищение, овладевшее моим сердцем, сковало все другие чувства; и по мере того как взор мой открывал в ней все новые прелести, волнение мое все больше возрастало. Она была одета просто, но с безукоризненным вкусом. Да и на что ей был пышный наряд? Какой туалет не затмила бы ее красота? Есть ли столь скромное платье, которого бы она не украсила? Выражение ее лица было приветливо и спокойно. Ум и живое чувство сияли в глазах. Она была очень молода и, судя по удивлению посетителей театра, впервые появилась в свете. Это открытие радостно взволновало меня; я бы хотел, чтобы красавицу не знал никто, кроме меня. Ее сопровождали две дамы в парадных туалетах; новый повод для удивления: их я тоже видел впервые, но эта мысль лишь мелькнула и исчезла. Всецело занятый прекрасной незнакомкой, я отрывал от нее взор лишь в те мгновения, когда ее глаза останавливались на ком-нибудь в зрительном зале. Я сейчас же обращал все свое внимание на лицо, которое она, казалось, искала: если взгляд ее останавливался на мужчине, особенно молодом, я готов был видеть в нем ее возлюбленного — кто еще мог бы привлечь ее внимание? Сам не зная, что побуждает меня к этому, я старался подметить и истолковать каждый ее взгляд; я силился прочесть всякую ее мысль. Я так упрямо на нее смотрел, что она это, наконец, заметила и тоже взглянула на меня; я не отдавал себе отчета в своих действиях, я был словно околдован; не знаю, что сказал ей мой взгляд, но она отвела глаза и слегка покраснела. Хотя я едва владел собой, но все же испугался, что веду себя слишком дерзко, и, еще не осознав своего желания быть ей приятным, решил, что нужно обуздать себя и не давать ей повода думать обо мне дурно. Примерно с час я любовался красавицей, когда в ложу ко мне вошел один из моих друзей. Мысли, занимавшие меня, стали мне уже так дороги, что мне больно было от них оторваться; возможно, я отклонил бы разговор, если бы предметом его тотчас не оказалась прекрасная незнакомка. Он тоже не знал, кто она; мы вместе довольно долго строили предположения на этот счет, но не пришли к решению загадки. Приятель мой был из числа блистательных светских вертопрахов, чья самоуверенность граничит с дерзостью. Он так громко хвалил красоту незнакомки, разглядывал ее так откровенно и по-фатовски, что я краснел и за него и за себя. Еще не разобравшись в своих чувствах, еще даже не помышляя о любви, я уже не хотел произвести неприятное впечатление. Меня страшила мысль, что отвращение, вызванное в красавице дерзкими приемами этого молодого человека, может распространиться на меня: видя, что мы на короткой ноге, она подумает, что и я таков же, как он. Я уже так ценил ее мнение, что не мог даже вообразить себе ее недовольства без глубокого огорчения, и потому постарался перевести разговор на другую тему. Природа наделила меня шутливым складом ума; я умел говорить те забавные пустяки, которыми можно блеснуть в светском обществе. Мне так хотелось хоть чем-нибудь заслужить благосклонное внимание незнакомки, что я превзошел себя в изяществе выражений; может быть, мне случалось бывать и остроумнее, но все же я заметил, что она следит за моими речами внимательней, чем за спектаклем. Несколько раз она даже улыбнулась.

Опера близилась к концу, когда маркиз де Жермейль, молодой человек весьма приятной наружности, пользовавшийся общим уважением, вошел в ложу к моей незнакомке. Мы были с ним в дружеских отношениях, но при виде этого какое-то неприятное чувство шевельнулось в моей душе.

Красавица приняла его с той непринужденной любезностью, какая возникает между близко знакомыми людьми, ценящими друг друга. Мы с Жермейлем молча раскланялись; хотя я всем существом желал узнать имя прелестной незнакомки, успевшей настолько овладеть моим сердцем, и был убежден, что Жермейль может сообщить мне о ней самые точные сведения, я предпочитал преодолеть свое любопытство, как оно ни было мучительно, но не открываться человеку, к которому уже жестоко ревновал. Незнакомка беседовала с Жермейлем, и хотя речь шла всего лишь об опере, мне почудилось, что в голосе его звучит нежность и что она отвечает ему тем же. Они даже как будто обменялись несколькими многозначительными взглядами. Это причинило мне острую боль: красавица казалась мне столь достойной любви, что ни Жермейль, ни другой мужчина, по моему глубокому убеждению, не мог бы взирать на нее равнодушно; да и сам он был настолько опасен для женского сердца, что едва ли домогательства его могли остаться безрезультатными.

После того как появился Жермейль, она перестала обращать на меня внимание, и это было лишним доказательством их взаимной любви. Не в силах перенести эту мучительную мысль, я встал и вышел. Но, вопреки своему огорчению, ушел недалеко: мне хотелось еще раз увидеть ее; к тому же я надеялся выяснить без посторонней помощи, кто она; все эти соображения остановили меня; я задержался на лестнице. Вскоре появилась и она; Жермейль поддерживал ее под руку. Я последовал за ними. К подъезду подали карету без герба на дверце; Жермейль сел в нее вместе с незнакомкой.

Лакей на запятках тоже был без ливреи — и я ничего не узнал. Следовательно, только случайность могла подарить мне счастье увидеть ее вновь. Меня утешала одна мысль: столь редкая красота недолго останется безвестной. По сути дела, я мог на другой же день поехать к Жермейлю и избавиться от снедавшей меня тревоги. Но как объяснить ему столь нетерпеливое любопытство, чем его оправдать? Как бы я ни скрывал истинные его мотивы, можно ли было сомневаться, что Жермейль тотчас разгадает их? А если мои подозрения справедливы, то было бы весьма неосмотрительно уведомить его о появлении соперника. В полном смятении вернулся я домой, уже не сомневаясь, что я влюблен по-настоящему, тем более что страсть эта возникла в моем сердце внезапно, точно гром среди ясного неба, а во всех романах пишут, что это первый признак большой любви. Я не только не боролся с новым увлечением, но, напротив, видел в столь необыкновенном начале лишнее основание, чтобы предаться ему всецело.

Среди вихря мыслей, проносившихся в моей голове, мелькнуло и воспоминание о госпоже де Люрсе — оно было неприятно, оно было помехой. Не то чтобы она совсем утратила в моих глазах прежние чары; но они как-то померкли по сравнению с красотой моей незнакомки, и я решил окончательно и бесповоротно, что больше никогда не заговорю с маркизой о любви, и всецело отдал сердце новому кумиру. «Какое счастье, — думал я про себя, — что она не любит меня. Что бы я теперь делал с ее чувствами? Мне пришлось бы обманывать ее, выслушивать упреки, предотвращать попытки помешать моей любви. Но, с другой стороны, — возражал я самому себе, — любим ли я тою, ради кого совершаю неверность? Мне это не известно; возможно, я ее больше никогда не увижу. Жермейль влюблен в нее, и если я сам вынужден признать его достойным любви, как же должна ценить его она? Таков ли он, чтобы им жертвовали ради меня?

Эти размышления возвращали меня к госпоже де Люрсе: тут уже было положено начало любовным отношениям; я мог видеть ее когда угодно; она мне все еще нравилась, у меня оставались кое-какие надежды на успех — все это были основания не покидать ее. Но что значили они по сравнению с моей новой страстью? Я опасался, что, вернувшись домой, застану госпожу де Люрсе у моей матушки: я так боялся свидания с ней, хотя еще сегодня утром о нем мечтал! Ее не было в гостиной, когда я вернулся, но радость моя длилась недолго: она вошла почти вслед за мной. Ее появление смутило меня. Хотя я был полон вражды, хотя твердо решил разлюбить ее, она все еще имела над моим сердцем больше власти, чем я сам предполагал. Незнакомка сильнее пленяла мое самолюбие, я находил ее более красивой; две эти женщины нравились мне совсем по-разному, но все-таки обе нравились, и если бы госпожа де Люрсе захотела, она могла бы в то мгновение одержать полную победу. Не знаю, что рассердило ее, но на мое простое приветствие она ответила с какой-то непонятной, даже неуместной надменностью. При том настроении, какое владело мною в тот вечер, я счел такое высокомерие более недопустимым, чем оно показалось бы мне еще два дня назад; более того, вопреки расчетам госпожи де Люрсе, оно почти не опечалило меня. Дурное настроение не покидало ее весь вечер и даже еще ухудшилось из-за моего нескрываемого равнодушия. Мы расстались одинаково недовольные друг другом. На следующий день я ее не видел, да и не искал встречи. Меня обидела ее вчерашняя манера держать себя, и я тем легче мирился с разлукой, что нашел, чем отвлечься. Весь тот день я посвятил поискам моей незнакомки. Театры[8], сады[9] — я обошел все, но нигде не видел ни ее, ни Жермейля, и решил, наконец, что при первом случае осведомлюсь у него, кто она такая. Поиски мои продолжались два дня подряд и ни к чему не привели, но от этого страсть моя нисколько не уменьшилась. Я беспрестанно рисовал себе ее прелести, с блаженством, какого еще никогда не испытывал. Не было ни малейшего сомнения, что благородством имени она мне не уступала — к этому заключению я пришел, вспоминая не столько ее красоту, сколько выражение достоинства и прекрасные манеры, свойственные женщинам высшего круга и не покидающие их ни в каких положениях. Но любить и не знать, кого любишь, — это было нестерпимой мукой. Да и какого ответа на свои чувства мог я ожидать, если не уведомил о них особу, пробудившую их в моем сердце? Никакие препятствия не помешали бы мне видеться с нею, как только я узнаю ее имя. Я принадлежал к лицам того круга, которые вхожи всюду; и если даже знакомство со мной не могло быть для нее почетным, оно никак не могло ее унизить. Эта мысль ободрила меня и укрепила мою любовь. Возможно, я поступил бы разумнее, если бы попытался ее подавить; но мне сладко было льстить себя надеждами.

Прошло целых три дня, а я не видел госпожи де Люрсе; разлуку с нею я переносил без труда. Не то чтобы мне не хотелось порой увидеться с ней, но желание это было мимолетным и угасало, едва возникнув. Нет, то не была любовь, с которой человеку невозможно совладать. После встречи с незнакомкой общество госпожи де Люрсе не доставляло мне удовольствия, и я мог бы расстаться с ней без сожалений. И все же меня еще влекло к ней чувство, которое часто именуют любовью; мужчины, во всяком случае, присваивают ему это название, а женщины соглашаются на обман. Я был бы не прочь воспользоваться слабостью госпожи де Люрсе, но не хотел бы возбудить в ней страсть и дать ей право требовать страсти от меня. Победа над ней, в которой еще так недавно я видел все счастье моей жизни, уже не казалась мне достойной целью. Я хотел бы установить с нею те удобные отношения, какие связывают нас с кокеткой: они льстят и забавляют несколько дней и прерываются так же легко, как начались.

Но ничего подобного я, по всей видимости, не должен был ожидать от госпожи де Люрсе; сторонница, судя по ее рассуждениям, платонических взглядов на любовь, она не уставала повторять, что плотские чувства не имеют ничего общего с любовью, особенно с любовью благородного сердца; что скандальные положения, в которые то и дело попадают люди, запутавшиеся в сетях страстей, случаются не столько из-за любви, сколько из-за легкомыслия; что любовь может быть слабостью, но в сердце добродетельном никогда не станет пороком. Госпожа де Люрсе допускала, конечно, что и самая твердая в сих принципах женщина может подчас оказаться в опасности; но если она и уступит, то лишь после столь длительной и жестокой борьбы с собой, что поражение свое всегда сможет, хотя бы отчасти, оправдать в собственных глазах. Может быть, госпожа де Люрсе и была права; но последовательницы Платона не всегда последовательны. Я заметил, что быстрее всего сдаются те женщины, которые вступают в любовную игру с легкомысленной уверенностью в том, что их нельзя соблазнить, — потому ли, что они столь же слабы, как и все прочие, или потому, что, не предвидя опасности, оказываются пред нею беззащитными.

Я был слишком молод, чтобы понимать всю абсурдность принципов госпожи де Люрсе, и не мог знать, сколь редко им следуют те самые дамы, которые провозглашают их с великой горячностью; я не умел еще отличать добродетель от надуманной и высокопарной строгости; нет ничего удивительного, что я не ожидал от госпожи де Люрсе большей уступчивости, чем обещали ее речи.

Привязанный еще к ней нитями желания, но уже увлеченный новой страстью или, лучше сказать, влюбленный впервые, я не хотел полностью отказываться от госпожи де Люрсе, раз не имел пока никакой надежды на успех у незнакомки. Я размышлял над тем, как бы мне завоевать одну и в то же время не потерять другую. Однако непобедимая добродетель маркизы делала все дальнейшие попытки безнадежными, и, хорошенько взвесив все за и против, я твердо решил отдать свое сердце той, что нравилась мне больше.

Итак, я не видел госпожу де Люрсе уже три дня и не очень тосковал в разлуке. Она все еще ждала, что я появлюсь; но, удостоверившись, наконец, что я ее избегаю, почувствовала тревогу; боясь совсем потерять меня, она решила стать снисходительнее. Из тех немногих слов любви, которые она от меня услышала, она вывела заключение, что страсть моя несомненна. Но я больше о ней не заговаривал. Как же быть? Требования приличий подсказывали лишь одно решение: ждать, что любовь, которая не может долго принуждать себя, особенно в столь юном и неопытном сердце, вынудит меня еще раз прервать молчание; но это был не самый верный путь. Маркизе не приходило в голову, что я мог отказаться от нее: она думала лишь, что я потерял надежду и стараюсь побороть любовь, причиняющую мне столько страданий. Хотя такое мое настроение не наносило ущерба ее самолюбию, она боялась надолго оставлять меня с подобными мыслями: другие могли предложить мне утешение, которое я бы с досады принял. Но как открыть мне свою любовь, не погрешив против приличий, к коим она была так неотступно привержена? Она уже знала, что уклончивость со мной не годится, но после выспренних речей о морали не решалась объясниться со мной без обиняков.

Терзаемая жестокими колебаниями, маркиза приехала с визитом к госпоже де Мелькур. Я вернулся позже, и когда мне доложили, что она у матушки, чуть было не уехал снова. Но, немного поразмыслив, почувствовал, что такой поступок был бы уже слишком нелюбезным; к тому же она может объяснить себе мое бегство робостью и вообще чувствами, которых я к ней больше не питал и которых она не должна отныне во мне подозревать. Итак, я вошел в гостиную. Маркиза находилась среди матушкиных гостей; она была задумчива, даже как будто озабочена. Я поклонился ей спокойно и непринужденно. Однако в глазах моих, вероятно, не было веселости: я грустил оттого, что весь этот день тщетно искал мою незнакомку. Я немного побеседовал с госпожой де Люрсе, — впрочем, о вещах безразличных и банальных. Она спросила, где я был, задала еще несколько подобных вопросов с видом холодным и равнодушным; видимо, пока мы были окружены гостями, она не желала начинать разговор. Толпа приглашенных, наконец, поредела, в гостиной оставались только госпожа де Мелькур и еще несколько человек. Не в силах долее сдерживать желания остаться со мной наедине, госпожа де Люрсе сказала с серьезным видом:

— Кстати, господин де Мелькур, мне нужно поговорить с вами; ступайте за мной.

И с этими словами она вышла в соседнюю комнату.

Будь на моем месте другой, этот поступок можно было бы назвать весьма смелым; но между нами он не решал ничего. Со мной она могла бы позволить себе много больше — никто и не подумал бы ее осудить: таково было ее обычное обращение со мной. Я последовал за ней, со смущением спрашивая себя, о чем она намерена говорить и, главное, что я буду ей отвечать. Она довольно долго смотрела на меня строгими глазами, затем сказала:

— Возможно, вам покажется странным, сударь, что я жду от вас объяснений.

— От меня, сударыня? — сказал я.

— Да, сударь, от вас. С некоторых пор вы держите себя со мной неподобающим образом. Я хотела бы оправдать вас в собственных глазах и считать виновной себя. Но я не вижу своей вины. Разъясните мне, в чем вы можете меня упрекнуть? Оправдайтесь, если сумеете, в своем невнимании и пренебрежении.

— Сударыня, — ответил я, — вы меня удивляете. Мне казалось, что я никогда не позволял себе ни малейшей неучтивости; право, я в отчаянии, если действительно заслужил этот упрек и чем-то погрешил против уважения, какое всегда питал к вам, и против дружбы, на которую вы разрешили мне надеяться.

— Высокопарные речи, — заметила она. — Если бы я требовала от вас громких слов, то была бы вполне удовлетворена. Но вы неискренни. Уже четыре дня, как вы изменили свое отношение ко мне. Вы предпочитаете отрицать истину, чтобы не оправдывать свое поведение. И все же я хочу, чтобы вы ответили на мой вопрос: что побудило вас отвергнуть мою дружбу? Это каприз? Или у вас есть основания быть недовольным мною? Вы сами видите: я не злоупотребляю правами, какие дает мне разница в возрасте. Но, как вы ни молоды, я считала вас человеком порядочным и потому обращаюсь с вами не как с беспечным юношей, а как с другом, на которого можно положиться и с которым нелегко расстаться. Вам следовало бы ценить мое доверие. Разъясните мне, наконец, как я должна вести себя с вами; и, главное, откройте, почему в последние дни вы меня избегаете, а если мы оказываемся вместе, то по выражению вашего лица видно, что вы этому не рады.

— Зачем вы требуете, сударыня, чтобы я признался в провинностях, которых за мной нет? — возразил я. — Если вам кажется, что я избегаю вашего общества, то вы прекрасно знаете отчего. И если я не осмеливаюсь теперь говорить с вами в прежнем тоне, то единственно потому, что тон этот, судя по всему, был вам неприятен.

— Разумеется! — отвечала она. — Но вы могли отказаться от этого тона, который мне неприятен, и вернуться к первоначальной дружбе, всегда между нами существовавшей. Вы меня рассердили, Это верно, я досадовала — больше из-за вас, чем из-за себя, — на то, что вы вздумали держать такие речи, которые никак не могли мне понравиться. Я была очень вами недовольна.

— Теперь я понимаю, сударыня, — прервал я ее, — чем навлек на себя ваш гнев; но я никак не предполагал, что вы сочтете мои комплименты таким серьезным преступлением. Для вас, вероятно, не ново казаться красивой, и не я первый заметил вашу красоту. Неужто было так трудно простить мне любовные признания? Ведь вы, должно быть, привыкли их слушать.

— О, нет, сударь мой, — сказала она, — теперь я жалуюсь не на ваши речи: на них мне достаточно было ответить подобающим образом; вы сами должны были заметить, что я над ними просто посмеялась, посмеялась вместе с вами. Ваши признания не настолько опасны для моего сердца, чтобы из-за них всерьез вооружаться великой суровостью. Вполне вероятно, что у вас даже не было осознанного намерения нравиться мне; возможно, даже и я-то вам вовсе не нравилась; просто вам вздумалось заставить меня поверить, что вы влюблены. Такие вещи нередко говорят женщине просто потому, что не знают, о чем еще с ней говорить; или хотят испытать ее сердце, или польстить ее тщеславию, или поупражняться в языке любви, проверить, как и насколько умеют нравиться. Объясняясь мне в любви, вы всего лишь следовали обычаю — обычаю, если угодно, нелепому, но повсеместно принятому. Стало быть, не в этих ваших речах причина моей обиды. Если бы даже вы и в самом деле любили меня, это отнюдь не сняло бы с вас вину. Мне важно другое: почему после того разговора изменилось ваше отношение ко мне? Вправе ли вы требовать от меня любви лишь по той причине, что питаете ко мне любовь и сказали об этом? И неужели вы полагаете, что даже внушив мне самую пылкую страсть, можете рассчитывать на полную и безраздельную власть над моим сердцем, охваченным жаждой отдать себя всецело восторгам любви? Или вы ждали, что я безрассудно и слепо пойду на шаг, может быть, самый серьезный в моей жизни? О, нет! Что же: вы сказали одно слово — и я уже обязана сдаться? Я должна быть осчастливлена тем, что вы посвятили мне несколько вздохов? Или вы полагаете, что, снедаемая нетерпением, я только ловлю случай быть побежденной и жду лишь вашего признания, чтобы ответить вам тем же? Но что дает вам повод рассчитывать на столь легкое торжество? Какие мои слова, какие поступки пробуждают в вас подобные надежды? Вы нисколько меня не любите, никогда не любили; в противном случае, вы питали бы ко мне больше уважения. Вы не считали бы меня способной на постыдную прихоть; и если бы вас влекла ко мне истинная любовь, вы не уклонялись бы от встреч со мной, вы не могли бы жить без них, даже если бы они причиняли вам одни страдания. У вас не хватило бы сил осудить себя на разлуку, которой я не требовала. Но вот я снова вас встречаю; и что же? Вы едва удостаиваете меня взглядом. Ах, Мелькур! Разве так завоевывают сердце женщины? Разве так заслуживают ее любовь? Вы еще слишком мало жили — скажут иные, — чтобы выбрать безошибочное направление на столь новом для вашего сердца пути; но это плохое оправдание. Разве любовь нуждается в уловках? О, поверьте, она живет в нас и действует помимо нашей воли; это она нас ведет, а не мы ее. Влюбленный порой делает промахи, согласна. Но это промахи, в которых виновна лишь сила чувств, и часто именно она внушает доверие и покоряет. Если бы я была вам дорога, вы совершали бы только такие ошибки, и мне не пришлось бы сегодня жаловаться на ваше обидное пренебрежение.

— Ну, вот, сударыня, — сказал я, — теперь я, наконец, уразумел, в чем моя вина. Вы поистине несправедливы! Вы убивали меня своей суровостью; пристало ли вам жаловаться?

— Может быть, — ответила она более ласковым тоном, — но давайте разберемся, кто из нас двоих более виновен. Я прошу вас объяснить свое поведение и согласна вас простить. Я готова даже сию же минуту забыть, что вы меня любите...

— Ах, сударыня! — вскричал я, увлекаемый обстоятельствами, — как вы жестоки, даже прощая! Ваше милосердие убивает. Вы готовы забыть, что я вас люблю! Сделайте же так, чтобы и я это забыл! Нет, вы не знаете, — продолжал я, падая к ее ногам, — как вы мучаете мое сердце...

— Боже правый! — воскликнула она, отступая. — Вы на коленях, передо мной! Встаньте! Что подумают люди, если увидят?

— Они подумают, что я клянусь в вечной любви и уважении, каких вы заслуживаете.

— Ах, неужели вы думаете, — возразила она, поднимая меня с колен, — что это мне нравится больше? Так вот как вы понимаете уважение! Говорите же прямо, о чем вы просите?

— Верьте моей любви, — ответил я, — позвольте говорить вам о ней и надеяться, что когда-нибудь ваше сердце смягчится.

— Значит, вы любите меня по-настоящему, — ответила она, — и горячо желаете взаимности? Могу лишь повторить то, что говорила раньше. Сердце мое молчит, и я боюсь нарушить его молчание; и тем не менее... Нет, я не скажу больше ни слова; я запрещаю вам угадывать тайное.

Сказав это, госпожа де Люрсе выскользнула из комнаты, бросив на меня в дверях нежнейший взгляд. Уверенная в том, что отдала должное приличиям, она теперь, без сомнения, решила отдать должное любви. Конечно, нельзя было выразиться яснее, чем выразилась она. Так говорят только с человеком, на чью догадливость совсем нельзя надеяться. При всей своей неопытности, я понял, что теперь она более склонна снизойти к моим чувствам, чем после первого моего объяснения. Но все же тень сомнения оставалась; да я и не был настолько влюблен, чтобы хорошенько вникнуть в лестный для меня смысл ее последних слов.

Хотя я увлекся пылкостью этого разговора и новизной положения, но был скорее удивлен, чем взволнован.

Нет сомнения, что, если бы госпожа де Люрсе знала о моем новом увлечении, она отказалась бы от остатков сдержанности и именно этим обольстила бы меня. Радость победы завладела бы моими чувствами, и я наслаждался бы своим торжеством тем глубже, чем менее знаком был с подобными ощущениями. Кто не знал любви, тот готов принять за нее все, что угодно. Незнакомка, вытеснившая было из моего сердца госпожу де Люрсе, была пока лишь прекрасным видением, мечтой, которая не устояла бы перед натиском действительных чувств; вероятно, я предпочел бы спокойные наслаждения утомительным заботам любви, которая не сулила мне, во всяком случае на первых порах, ничего, кроме огорчений.

Но госпожа де Люрсе не догадывалась, сколь важно было ей выказать всю силу любви, которую она питала ко мне. Напротив, удостоверившись, что любима, она вернулась к своей прежней тактике. Она не отказывала мне в надежде когда-нибудь восторжествовать над ней, но не соглашалась признать, что я уже восторжествовал.

Я вернулся вслед за нею в гостиную, едва ли влюбленный, но уверенный, что влюблен. Когда волнение мое несколько улеглось, я снова впал в обычную застенчивость; я не знал, как мне поступать. Хотя маркиза высказалась вполне откровенно, я не находил в ее поступках никакого подтверждения своей победы. На лице ее вновь разлился ледяной холод, и хотя это показное высокомерие предназначалось больше для других, чем для меня, оно нагнало на меня прежнюю робость.

Я не смел подойти к ней, взглянуть на нее. Подобная сдержанность отнюдь не отвечала желаниям маркизы; она пыталась подбодрить меня, расточая мне самые лестные речи. В тот вечер она несколько раз давала мне понять, что в сутолоке света два любящих сердца с трудом могут изъяснить друг другу свои чувства. Всякий бы догадался, что надо просить свидания. Она терпеливо ждала этой просьбы, но видя, что подобная дерзость не приходит мне на ум, великодушно пошла мне навстречу.

— Вы заняты завтра? — спросила она как бы между прочим.

— Нет, кажется, свободен, — ответил я.

— Прекрасно, так мы увидимся? Я буду весь день у себя и не жду гостей. Приходите составить мне компанию. К тому же нам надо поговорить кое о чем.

— Я понял, — отозвался я. — Вы еще не кончили бранить меня.

— С вами поистине невозможно поступать как бы следовало, — ответила она. — Я даже решусь быть снисходительной. Так приезжайте.

Я обещал приехать. Подавая руку, чтобы проводить ее до кареты, я почувствовал, что маркиза чуть-чуть ее пожимает. Не зная еще, к каким последствиям это может повести с госпожой де Люрсе, я ответил на ее пожатие; она отблагодарила тем, что стала жать мне руку с удвоенной силой. Боясь быть невежливым, я продолжал в том же духе. Расставаясь со мной, она страстно вздохнула, вполне уверенная, что мы наконец-то поняли друг друга; но на самом деле она поняла только себя.

Едва мы расстались, как завтрашний визит, которому я сначала не придал должного значения, завладел моими мыслями. Свидание! При всей своей неискушенности, я чувствовал, что это не шутка. У нее будет мало визитеров; но ведь это, пожалуй, значит, что их совсем не будет. Она пожимала мне руку; я лишь приблизительно понимал смысл этого жеста; но мне все же представлялось, что сей знак дружбы, когда им обмениваются мужчина и женщина, приобретает особый оттенок, и его не оказывают кому попало. Неужели добродетельная госпожа де Люрсе, запретившая мне угадывать тайное, неужели она...? Нет, быть не может.

Как бы то ни было, я решил быть у нее непременно. Я полагал, что не раскаюсь, а госпожа де Люрсе была достаточно хороша, чтобы я с нетерпением ждал урочного часа.

Предаваясь приятным предвкушениям, я восклицал: «Ах, если бы это свидание было мне назначено незнакомкой! Но нет, — тут же возражала себе самому, — незнакомка слишком благоразумна, чтобы назначать свидания... разве только Жермейлю? Но где они оба пропадают? И как это понять, что я столько дней ищу их, а они от меня ускользают? Не бросить ли эти поиски, раз они так долго остаются бесполезными? И зачем мне, накануне того дня, когда мою любовь, может быть, вознаградят, занимать свои мысли мечтами, от которых нечего ждать, кроме огорчений? Зачем думать о красавице, которую я видел один лишь миг и увижу вновь, видимо, уже супругой другого? Но все равно; узнаем, кто она; это мне нужно, необходимо: иначе я не излечусь от страсти, уже слишком глубоко проникшей в мое сердце. Выведаем, если возможно, тайну ее сердца; расспросим Жермейля и, если он любим, не станем нарушать его блаженство, а лучше займемся своими собственными радостями». Последний разговор с госпожой де Люрсе значительно охладил мое увлечение незнакомкой. Предстоящее свидание занимало все мои мысли. Я всегда завидовал счастливцам, которым женщины назначают свидания, и гордился тем, что в мои годы удостоен подобной чести, да еще такой дамой, как маркиза де Люрсе. Новизна положения и обуревавшие меня мысли вполне заменяли мне самую пылкую любовь.

Переполненный ими, я все-таки решил на другой день поехать к Жермейлю и уснул, посвятив свои неутоленные желания госпоже де Люрсе, а другие несказанно нежные чувства — моей незнакомке.

Наутро первой моей заботой был визит к Жермейлю. Я заранее обдумал, что ему скажу, и приготовился лгать, если по первому же простому вопросу он угадает тайные волнения моего сердца. Я боялся, что не сумею обмануть его проницательность; по наивности, свойственной моему возрасту, я полагал, что самый равнодушный к моим сердечным делам человек, только взглянув на меня, сразу все поймет. Тем более страшился я Жермейля, ибо считал, что он влюблен так же сильно, как я. Я велел везти меня к нему и был крайне огорчен, узнав, что он уже несколько дней как уехал за город. Мое взволнованное воображение ужаснулось этим отъездом и тут же нарисовало мне множество жестоких картин. Уже несколько дней как они исчезли — и он, и она; я не сомневался, что они уехали вместе. Любовь и ревность вновь заговорили в моей душе. По своему огорчению я догадывался, каково было его счастье; я был уверен, что она его любит — и вовсе не излечился от своей страсти. Напротив.

Время было весеннее; выйдя от Жермейля, я приказал везти себя в Тюильри[10]. По дороге я вспомнил о свидании, назначенном мне госпожой де Люрсе; но оно уже не показалось мне таким желанным, как накануне, да к тому же мыслями моими овладело какое-то беспокойство, и я не знал, сумею ли вести себя умно. Образ незнакомки занимал мою душу; я мысленно называл ее коварной, словно в самом деле имел какие-то права на ее сердце, она же не считалась с этим. Я вздыхал от любви и ярости и строил самые невозможные планы, чтобы отнять ее у Жермейля. Никогда еще я не испытывал столь неистовых чувств.

Хотя в такое время дня можно было не бояться чрезмерного скопления посетителей в садах Тюильри, овладевшее мной беспокойство требовало уединения; я выбирал те аллеи, где, как мне было известно, бывало пустынно в любой час; под конец я свернул к лабиринтам и тут всецело предался горю и ревности. Мечтания мои были прерваны звуками двух женских голосов, раздавшимися где-то недалеко от меня. Я был настолько поглощен собою, что люди потеряли для меня всякий интерес. Терзавшая меня печаль была мне слишком дорога, и я не желал, чтобы ее нарушали посторонние. Я спускался вниз по аллее, ища нового приюта для своей меланхолии, когда возглас одной из этих женщин привлек мое внимание; я обернулся. Их скрывала от меня живая изгородь, и препятствие это побудило меня посмотреть, что за ней происходит. Я осторожно отвел в сторону ветку, заслонившую мне вид. Какова же была моя радость, каково же было мое удивление, когда я узнал незнакомку!

Волнение, какого я не испытал даже в миг первой нашей встречи, овладело всеми моими чувствами. Печаль моя, сначала как бы замершая при виде милого образа, сменилась неописуемой радостью: я был счастлив, что снова вижу ее. В этот миг, прекраснейший в моей жизни, я забыл, что она любит другого; я забыл себя самого. В восторге, в смятении я готов был кинуться к ее ногам и клясться, что боготворю ее. Затем этот неистовый порыв немного стих, но долго не угасал. Она говорила довольно громко, и желание узнать что-нибудь о ее мыслях, чувствах, услышать обрывки разговора, который она считала недоступным для посторонних ушей, побудило меня сдержаться, спрятаться получше и по возможности не шуметь. С нею была одна из дам, сопровождавших ее в Опере. Весь во власти блаженного сознания, что я нахожусь так близко от дорогого мне существа, я, к своему великому горю, не мог с нею заговорить. Лицо ее было обращено не ко мне, но все же я видел ее сбоку, и прелесть ее черт не была совсем скрыта от меня. Она сидела так, что не могла меня видеть, и это отчасти служило мне вознаграждением.

— Должна признаться, — говорила незнакомка, — мне приятно, когда меня находят красивой: я даже не очень сержусь, если мне об этом говорят, Но это удовольствие далеко не так пленяет меня, как вы думаете: оно поверхностно, и я прекрасно это понимаю. Если бы вы лучше знали меня, вы бы не сомневались, что тут мне опасность не грозит.

— Я вовсе не хотела сказать, — возразила дама, — что вам грозит какая-то опасность; просто слушать комплименты — одно из тех удовольствий, которыми не следует увлекаться.

— А я смотрю на это иначе, — ответила незнакомка. — По-моему, лучше с самого начала отдать щедрую дань легким радостям жизни; тем скорее они наскучат.

— Вы рассуждаете как записная кокетка, — заметила дама. — А между тем вас нельзя упрекнуть в кокетстве. Напротив, вам следует скорее опасаться своей чрезмерной чувствительности и привязчивости.

— Об этом я пока ничего не знаю, — возразила незнакомка. — До сих пор ни один из тех, что говорили о моей красоте и говорили искренно, не потревожил моего сердца. Хотя я молода, но понимаю, как опасно позволить увлечь себя. Впрочем, все, что я знаю о мужчинах, велит быть с ними осторожной. Среди всех, кого я встречала, — кроме, разумеется, маркиза, — ни один не достоин моего внимания. Кругом я вижу одно фатовство, пусть блестящее. Оно мне совсем не нравится. Конечно, я отнюдь не обольщаюсь насчет своей бесчувственности к мужским достоинствам, но пока ничто ее не поколебало.

— Вы не искренни, — возразила дама, — и у меня есть основания думать, что, несмотря на ваше пренебрежение к мужчинам, один из них все же заслужил вашу благосклонность; и это не маркиз.

— Вы уже несколько дней твердите одно и то же, — отвечала незнакомка. — Но почему вы так думаете, какие у вас для этого основания? В Париже я совсем недавно. Мы с вами не разлучались ни на час, вы знаете всех, с кем я встречалась. Откройте же мне, наконец, кто этот таинственный герой, который, по-вашему, пробудил во мне столь пылкие чувства? Мне не свойственно хитрить, вы сами это знаете, и если ваше замечание справедливо, я не стану отрицать.

— Ну так вот, — сказала дама. — Вспомните вашего незнакомца; вспомните, как вы к нему присматривались; как настойчиво вы пытались обратить на него мое внимание? Прибавьте к этому ваши лестные отзывы о его остроумии, о нескольких его шутливых словах — прозвучавших действительно очень мило, — но слишком легковесных, чтобы делать серьезные выводы о его уме. Все это — ощущения и мысли, рождаемые любовью или ведущие к ней. Хотите еще доказательств, причем более надежных, хотя, возможно, вы сами не отдавали себе в них отчета? Вспомните, как спешили вы узнать его имя, — а ведь имена других молодых людей ничуть вас не интересовали, хотя в театре было немало мужчин, которые заслуживали таких же расспросов; а как вы были довольны, узнав его имя и звание! Сколько раз заговаривали о нем в тот вечер! Хочу напомнить вам также молчаливую мечтательность, владевшую вами в деревне, вашу рассеянность, ваши беспричинные вздохи... А что прикажете думать о томной неге, сияющей в ваших глазках и исходящей от каждого вашего движения? И наконец, почему вы краснеете и смущаетесь, слушая меня сейчас? Если все это не означает зарождающейся любви, то во всяком случае у других женщин она выражается именно так.

— В таком случае, — отвечала незнакомка, — остается предположить, что я не похожа на других женщин. Не буду отвергать всего того, о чем вы говорите, и все же вам придется признать, что вы ошиблись. Действительно, я спрашивала, кто этот молодой человек; но, полагаю, в подобном вопросе нет ничего необыкновенного, если не приписывать ему того особого смысла, какой вы в нем усмотрели. Я полюбопытствовала узнать его имя просто потому, что он упорно, излишне упорно, смотрел на меня, и это вынудило меня взглянуть на него. Скажу больше: лицо его показалось мне приятным, а манеры достойными: два качества, которые в тот вечер я обнаружила у него одного, и вы это заметили так же, как я. Речи его, насколько я помню, показались остроумными и изящными не мне одной, а и вам тоже. Не забудьте, что вы потом сами напомнили мне некоторые из его шуток: что же, разве и вас побудила к этому любовь? Если я о нем говорила, то оттого, что меня спрашивала матушка. Вы говорите, что в деревне я все время была мечтательна и рассеянна, вздыхала, томилась. По-моему, я просто скучала. В деревне это со многими случается; скучать в деревне — вполне позволительно молодой девушке, которая столько лет жила в монастыре[11], где ей вовсе не нравилось, а потом целый год провела в поместье без всяких развлечений; особенно, если эта девушка увидела Париж, можно сказать, первый раз в жизни и не хочет, чтобы ее отрывали от удовольствий, столь для нее новых. А теперь скажите сами, сударыня, что остается от этой любви, в существовании которой вы были так уверены? Но я по натуре откровенна и готова признаться, что этот неизвестный молодой человек, который скоро перестал быть неизвестным, хотя и не затронул моего сердца, но вовсе не показался мне неприятным. Я вспоминаю о нем с удовольствием, хотя без всякого особенного чувства. И если любовь состоит из признаков, которые вы перечислили, то я весьма далека от любви.

— В чистом сердце любовь долго скрывается под другой личиной, — отвечала на это дама. — Первое ее движение так невинно, что его нелегко заметить; она прикидывается на первых порах обыкновенным расположением, которое нетрудно объяснить. По мере того как наше расположение растет, мы находим все новые доводы в его пользу. Когда же мы, наконец, сознаем, что покой наш нарушен, то уже поздно, ибо мы сами не хотим бороться со своей любовью. Душа не в силах отказаться от сладостного самообмана, она боится утраты. Мы не только не стремимся избавиться от любви, но сами лелеем ее в своем сердце. Мы словно боимся, что это чувство недостаточно сильно, и всеми средствами усиливаем свои сердечные тревоги, питая их химерами своего воображения. Если порой разум и тщится пролить истинный свет на состояние нашего духа, это не более, чем короткая вспышка, которая мгновенно гаснет: она осветила зияющую у наших ног пропасть, но слишком мимолетно, чтобы успеть спастись. Мы краснеем за свою слабость, но она уже воцарилась в нас и правит, как свирепый тиран. С каждым нашим усилием вырвать ее из сердца она лишь еще крепче укореняется в нем. Она заглушает все другие страсти или превращается в их двигательную силу. Чтобы обмануть себя, мы тщеславно твердим, что не уступим страсти, что радости любви вечно останутся невинной игрой воображения. Чужой пример и горький опыт не убеждают нас. Он бессилен уберечь нас от падения. Мы совершаем ошибку за ошибкой, не сознавая и не предвидя их. Мы еще добродетельны, но уже погибли, роковой миг полного поражения приходит помимо нас; и вот мы вдруг видим, что виновны, и не только сами не знаем, как это случилось, но даже еще не успели осознать, что нам угрожает беда.

— О боже! — воскликнула незнакомка. — Какая страшная картина!

— Не подумайте, — отвечала дама, — что я напрасно пугаю вас. Сейчас все эти ужасные вещи не имеют к вам прямого отношения; но девушке полезно знать, сколь незащищено наше сердце и как бдительно надо беречь его от заблуждений.

— Вполне согласна с вами, сударыня, — отвечала незнакомка. — К тому же мне кажется, что ни один мужчина, ни один возлюбленный, при самых прекрасных качествах, не стоит тех забот и тревог, какими мы расплачиваемся за любовь.

— Такая точка зрения, — возразила дама, — немного неопределенна; но, пожалуй, в общем она заслуживает одобрения. Так мало есть мужчин, знающих, что такое нежность и привязанность, так мало способных на истинную страсть, мы так часто и так незаслуженно становимся жертвами своей доверчивости и их вероломства, что было бы слишком рискованно сделать даже одно-единственное исключение. Вы же, более чем всякая другая, должны твердо знать — ради вашей же пользы, — что ни один мужчина не достоин потревожить ваше сердце. Пусть лучше вас отдадут тому, кого, может быть, вы ни за что не выбрали бы по собственному побуждению; жить для него будет для вас жестокой мукой; но не усугубляйте ее другой, жесточайшей: жаждой жить ради другого. Сердце ваше не будет счастливо, но вы, по крайней мере, не позволите растерзать его.

Дамы поднялись со скамьи. Вставая, моя незнакомка на мгновенье повернулась ко мне лицом, но отвернулась так скоро, что я не успел ею полюбоваться. Хотя я был взволнован ее речами, я все же не преминул пойти за ней следом. Однако, чтобы она не заподозрила, что я подслушивал, я шел по другой аллее, в надежде встретиться с ней на перекрестке.

То, что я услышал, преисполнило меня жестокой тревоги; впрочем, Жермейль, по-видимому, не был любим. Я испытывал большое облегчение от мысли, что соперник, которого я считал самым опасным, не стоит на моем пути. Но кто же тот, кого она одарила столь нежным воспоминанием, если не Жермейль? Порой у меня мелькала призрачная надежда, что это я. Я вспоминал, что и я смотрел на нее со смущавшим ее упорством, тысячи других подробностей тоже сходились. Не столько самомнение, сколько горячее желание оказаться этим прекрасным незнакомцем побуждало меня признать свое сходство с нарисованным ею портретом. Но радостная надежда тут же меркла под влиянием других мыслей, которые могли быть не менее справедливыми. Я пристально смотрел на нее; вероятно, по мне было видно, что я восхищен; но разве я был единственным мужчиной, который мог ею залюбоваться? Разве все мужчины, бывшие в театре, не разделяли мой восторг? Я видел ее один лишь раз, в Опере; но из подслушанного разговора нельзя было узнать, где и когда она встретила незнакомца, оставившего такой глубокий след в ее памяти. Слова ее могли относиться ко мне, но могли относиться и к другому. Более того: этот незнакомец уже не был для нее вполне незнаком. Значит, она виделась с ним вторично? Возможно, это все-таки Жермейль. Разве мне было известно, как и когда он с нею познакомился. «Увы, — восклицал я про себя. — Не все ли равно, кто он, если он — не я? Пусть это не Жермейль — мне от этого нисколько не легче». Предаваясь тревожным мыслям, справедливость коих меня убивала, я шагал довольно быстро и, хотя дал крюку, вскоре снова увидел мою незнакомку и очутился совсем недалеко от нее. Я так обрадовался, словно один вид ее мог подать мне какую-то надежду.

Она беспечно прогуливалась по широкой аллее, ведущей к пруду. Я залюбовался стройностью стана и бесконечной грацией каждого ее движения. Я восхищался, хотя на таком расстоянии не мог видеть ее достаточно ясно. Но я был робок и дрожал при мысли явиться ей на глаза. Я и желал и боялся минуты, когда увижу ее вблизи, и этот миг застал меня в полном смятении чувств. Волнение душило меня. Я использовал разделявшее нас расстояние, чтобы успеть вложить в свой взгляд всю нежность, какую внушала мне эта девушка. По мере того как она подходила все ближе, я чувствовал, что волнение мое растет и робость сковывает мои движения. Я дрожал всем телом и едва держался на ногах. Самообладание покинуло меня. Я заметил только, что, когда нас разделяло всего несколько шагов, она отвела глаза; затем, снова взглянув на меня и убедясь, что я не свожу с нее глаз, опять отвернулась. Я объяснил себе ее смущение своей непозволительной дерзостью, а также, может быть, досадой и отвращением. Я не сумел отогнать от себя эту жестокую мысль и объяснить ее поведение другими, более лестными для себя мотивами и был так сражен, что, проходя мимо нее, опустил глаза, не смея больше взглянуть на нее. Кажется, я даже смотрел куда-то в сторону и с болью отметил, что это совершенно ничего не изменило. Незнакомка вообще меня не заметила. Подобное пренебрежение удивило и задело меня. Самонадеянность твердила мне, что я этого не заслужил. Наверно, именно с этого мгновения в сердце моем впервые шевельнулось то тщеславие, которое впоследствии стало моей второй натурой. Я решил, что ошибся, и не в силах видеть себя долее в столь нелестном свете, твердо сказал себе, что причиной ее поведения была лишь скромность и ничто иное.

Обе дамы шли медленно, и я надеялся, что смогу вновь встретиться с ними на этой аллее, не вызвав подозрений. Итак, я пошел дальше своей дорогой, то и дело оборачиваясь, отчасти для того, чтобы проследить, куда направится моя незнакомка, отчасти для того, чтобы подсмотреть, не оглядывается ли и она на меня. Уловка эта оказалась напрасной; я убедился лишь, что дамы направляются к воротам Пон-Рояль[12]. Я торопливо зашагал назад, прошел через несколько аллей и очутился у ворот как раз в ту минуту, когда они подходили. Я почтительно отступил, чтобы пропустить дам, и заслужил с ее стороны довольно сухой поклон; она сделала реверанс, не поднимая глаз. На память мне пришли все описанные в романах предлоги, какими можно пользоваться, чтобы вступить в разговор с возлюбленной; к моему удивлению, ни один не подходил; я всем сердцем молил судьбу, чтобы красавица оступилась, чтобы даже вывихнула ногу[13], ибо не видел никакого другого способа завязать знакомство. Но этого не случилось, и она у меня на глазах села в карету, не потерпев никакого увечья, благоприятного для моих целей.

К несчастью, мой экипаж стоял у других ворот, там же остались и мои слуги. Мне некого было послать вдогонку за ее каретой, и я хотел было сам идти следом за ней. Но мое звание и изысканный наряд не позволяли мне долго бежать по улице; да, честно говоря, у меня бы не хватило на это сил. Я проклинал себя за то, что подъехал к другим воротам. Из-за этого я упустил случай узнать наверняка, кто такая моя незнакомка. Но делать было нечего; я жестоко корил себя за глупость, словно мог заранее предугадать, что встречу ее в Тюильри и что она войдет в сад именно через эти ворота.

Я вернулся домой, влюбленный как никогда и уязвленный равнодушием красавицы; я без конца вспоминал подслушанные мною речи и ненавидел всем сердцем того, кто затронул ее сердце, ибо я уже не мог льстить себя надеждой, что этот счастливец — я. В довершение всех зол, мне предстояло еще свидание со снисходительной госпожой де Люрсе. Меня не только не радовала такая перспектива, но я готов был на что угодно, лишь бы избежать ее. Увидев в Тюильрийском саду незнакомку, я понял, что могу любить только ее одну, а чувства мои к госпоже де Люрсе не более чем мимолетная склонность, какую светские люди питают ко всякой особе, подходящей под название «хорошенькой женщины», и даже такая поверхностная склонность не зародилась бы во мне, если бы маркиза сама не прилагала к тому усилий.

Подслушанные мною признания незнакомки не только не отрезвили, но еще больше растревожили меня. Ее красота, ее предполагаемая любовь к другому дали новый толчок моей страсти, и хотя эта новая любовь не сулила мне ничего, кроме страданий, я предпочитал быть несчастным из-за моей незнакомки, чем счастливым с госпожой де Люрсе. «На что мне это свидание? — рассуждал я. — Зачем было его назначать? Я об этом не просил. Я опять услышу, что она не хочет меня любить, что у нее для этого слишком разборчивое сердце. Ох! И еще надо благодарить бога, если у нее не заготовлено чего-нибудь похуже. Впрочем, нет; вчера мы, кажется, были настроены более благодушно. Пожалуй, предстоит еще долгая борьба добродетели с любовью, и боюсь, на мою беду, победа достанется второй». Я уже подумывал, не лучше ли устроить все так, чтобы вообще не идти к госпоже де Люрсе; написать ей, например, что срочные дела лишают меня удовольствия видеть ее. Но потом я понял, что из-за этого возникнут новые трудности, и так, не придя ни к какому решению, провел почти весь день у себя, в одиночестве. Наконец, я решился все же ехать к госпоже де Люрсе; но было уже так поздно, что она перестала меня ждать и велела принимать всех визитеров, какие к ней пожалуют. И я, действительно, застал у нее многочисленное общество. Она встретила меня холодно и едва подняла глаза от пялец, на которых что-то вышивала. Я тоже был с ней только вежлив, и не более того, и, видя, что она не намерена со мной беседовать, отошел и стал смотреть на карточную игру. Разумеется, я вел себя не совсем благородно, и она, как мне показалось, рассердилась не на шутку. Но это меня не беспокоило; лишь бы не дать ей повода сказать, что она оскорблена. Однако в ее намерения вовсе не входило молча снести обиду: я задел ее слишком больно. Заставить себя ждать, явиться поздно, с холодной миной и не сказать ни слова в свое оправдание, всем своим видом выражать, что я не нуждаюсь в ее прощении, даже не заметить, как она уязвлена! Я был виновен во многих преступлениях, и все это были преступления против любви. Она подождала некоторое время, не подойду ли я к ней еще раз. Но увидев, что ни о чем подобном я и не помышляю, она встала, прошлась несколько раз по гостиной и, наконец, приблизилась ко мне. В тот день она оделась так, чтобы вид ее привлек мой взор и мое сердце. Благородный и изящный, но простой туалет украшал и в то же время открывал взору ее прелести; она была небрежно причесана, почти не нарумянена — и все это придавало ее красоте что-то нежное и беззащитное; словом, убор ее был из тех, что не ослепляет взора, но взывает к чувствам. Надо полагать, собственный опыт подсказывал ей, каков будет эффект ее наряда, если она выбрала именно его для этого вечера, которому придавала такое большое значение.

Она подошла ко мне, делая вид, что тоже заинтересована ходом карточной игры. До этой минуты я не успел внимательно в нее вглядеться. Несмотря на свое предубеждение, я был поражен ее красотой. Какая-то невыразимая, трогательная нега сияла в ее глазах; черты ее, одушевленные желанием и верой в то, что она любима, были так прелестны, что я почувствовал волнение. Я не мог глядеть на нее без какой-то особенной нежности, какой еще никогда к ней не испытывал, да она никогда и не была так хороша, как в ту минуту. Куда девалась строгая, заученная мина, которая столько раз отпугивала меня? Передо мной была женщина, созданная для любви, не скрывавшая этого и желавшая тронуть мою душу. Наши взоры встретились: томное сияние ее глаз проникло в глубь моего сердца, вместе со всеми чувствами, разбуженными во мне ее красотой; волнение мое усиливалось с каждой минутой. Несколько подавленных, едва слышных вздохов, сорвавшихся с ее губ, окончательно покорили меня; в этот опасный миг ей досталась вся любовь, какую внушила мне моя незнакомка.

Госпожа де Люрсе была слишком опытной женщиной, чтобы не угадать своей победы и не воспользоваться ее плодами. Заметив произведенное ею впечатление, она подарила мне полный нежности взгляд, каким еще ни разу на меня не смотрела, и вернулась на свое место. Я безотчетно последовал за ней. Она снова принялась за свою вышивку и, казалось, так углубилась в это занятие, что, когда я сел подле нее, она даже не подняла глаз. Я выжидал, думая, что она сама заговорит, но, наконец, убедившись, что она не намерена прервать молчание, сказал:

— Эта работа поглощает все ваше внимание, сударыня.

По звучанию моего голоса она угадала, как я взволнован, и, по-прежнему не говоря ни слова, взглянула на меня исподлобья, как бы робея: такой взгляд действует неотразимо и многое решает в иную минуту.

— Значит, вы сегодня не выходили из дому? — продолжал я.

— Боже мой, конечно, нет, — отвечала она с лукавой улыбкой. — Кажется, я вам об этом говорила.

— Возможно ли, чтобы я забыл? — воскликнул я.

— Стоит ли из-за такой малости упрекать себя? — отвечала она. — Это неважно, и я тоже совсем позабыла, что вы обещали прийти. Пока вы не совершаете более серьезных прегрешений, я готова вас прощать. Ведь мы могли оказаться наедине! О чем же мы стали бы говорить? Вы, возможно, еще не знаете, что подобное уединение вдвоем не только предосудительно, но часто ставит в неловкое положение тех, кто на него решился.

— Не знаю, — возразил я, — но по мне... Я так горячо мечтал оказаться с вами наедине!...

— Ах! Довольно этой игры, — прервала она, — либо не говорите таких слов, либо согласовывайте с ними ваши поступки. Неужели вы не понимаете, что превращаете наши отношения в комедию? Да можете ли вы вообразить, что я способна поверить вашим словам? Если вы хотели меня видеть, кто вам мешал?

— Я сам, — ответил я. — Я боюсь совсем потерять голову. И вот, вы видите, каковы мои успехи, — продолжал я, пожимая ее руку, спрятанную под пяльцами.

— Чего же вы хотите? — спросила она, улыбаясь и не отнимая у меня руку.

— Я хочу, чтобы вы сказали, что любите, меня.

— Если я это скажу, — возразила она, — я стану несчастнейшей женщиной на свете, а вы меня разлюбите. И поэтому я ничего не хочу вам говорить; разгадайте меня сами, если можете, — прибавила она, пристально глядя мне в глаза.

— Вы мне запретили разгадывать вас, — ответил я.

— О, неужели я сказала так много? Ну, значит, я не прибавлю к этому ни слова.

Я попытался вырвать у нее дальнейшие признания, но она упорно молчала. Некоторое время мы сидели, не говоря ни слова, но неотрывно глядя друг на друга; я все еще не выпускал ее руку.

— Как я снисходительна и как вы безрассудны! — сказала она наконец. — Хороши же мы оба. Послушайте, — добавила она, как бы размышляя вслух, — я, кажется, говорила вам, что по натуре откровенна, и рада дать тому доказательства. Я не очень подвержена увлечениям, и мне не приходилось взывать к голосу разума, чтобы уберечься от заблуждений юности. Странно же было бы сделать безрассудный шаг, который по ряду причин, ускользающих от вашего понимания, мне простили бы теперь меньше, чем когда-либо. И все же вы мне нравитесь. Прибавлю к этому одно лишь слово. Мне нужна уверенность в том, что я могу не бояться промахов, свойственных вашему возрасту и вашей неопытности; пусть поведение ваше даст мне право ввериться вам, и тогда вы будете мною довольны. Это признание далось мне нелегко. Поверьте, я впервые в жизни говорю так с мужчиной. Я могла, я даже должна была заставить вас ждать еще долго; но притворство мне ненавистно, я не умею притворяться. Будьте верны и осмотрительны; вы видите, я избавляю вас от трудов и огорчений, открывая вам тайну, в которую сами вы нескоро бы проникли; постарайтесь же заслужить право услышать когда-нибудь нечто еще более важное.

— О, сударыня... — вскричал я.

— Не надо благодарить, — прервала она меня. — Теперь это лишь новая неосторожность, а неосторожностей надо во что бы то ни стало избегать. Может быть, сегодня нам еще удастся поговорить.

— Нет, сударыня, — сказал я, — я от вас не отойду, пока вы не скажете, что любите меня.

— Вы требуете подобного признания здесь, в эту минуту! Значит, вы не представляете себе истинной его цены. Исполните мою волю, и прекратим разговор, над содержанием которого, весьма вероятно, многие уже ломают голову.

Я, хотя и против воли, подчинился. Я был опьянен своей победой и, потеряв интерес к карточной игре, погрузился в приятные мысли об ожидавших меня радостях. Я сел так, чтобы все время видеть госпожу де Люрсе. Я не сводил с нее глаз; она тоже то и дело бросала на меня взоры, исполненные любви и неги. Наконец-то гордая красавица, никогда — по ее словам — не знавшая любви, вздыхает по мне и сама в этом признается! И я — единственный, кто заслужил эту честь! Я восторжествовал над добродетелью! Да что: я восторжествовал над Платоном! Да, над Платоном: плохо разбираясь в этих материях, я все же понимал, что если в дальнейшем и зайдет речь об его учении, то в урезанном виде; а урезать Платона — значит разбить его наголову.

Между тем у госпожи де Люрсе еще оставалось немало средств против моих чар, если бы она захотела ими воспользоваться. Во-первых, неприступная суровость, которой она до сих пор добровольно держалась; хотя сама по себе эта суровость была напускной, она все же налагала узду на желания самой госпожи де Люрсе; во-вторых — стыд, не позволявший ей уступить слишком быстро, да еще господину, который сам никогда ни о чем не догадывается и предоставляет ей всю тягостную сторону первого шага; затем — боязнь нескромности с моей стороны: а ведь если наш роман станет достоянием гласности, она предстанет в крайне смешном свете, особенно после громких публичных заявлений о своем отвращении к подобным слабостям; наконец, само женское кокетство, из склонности к коему ей приятнее было разжигать мою страсть, чем удовлетворить ее; думаю даже, что ее внезапные переходы от крайней холодности к приливам любви объяснялись кокетством более, чем какими-либо иными побуждениями.

Ведь когда вы покорили сердце истинно добродетельной женщины, а она отдала вам его по доброй воле, больше нет почвы для борьбы. Истинное чувство не допускает ни хитростей, к каким прибегают кокетки, ни напускной суровости фальшивой добродетели, столь недоступной на вид. Добродетельная женщина равно искренна и тогда, когда противится нашим домогательствам, и тогда, когда уступает им. Она сдается, потому что больше не может сопротивляться. Нередко победы, делающие нам весьма мало чести, достигаются с наибольшей затратой усилий. Лицемерие подчас щепетильней самой добродетели.

Хотя госпожа де Люрсе, как мне казалось, поборола, наконец, свои предрассудки, я все же опасался столь свойственных ей смен настроения и предпочитал не давать ей времени на размышления. Я был уверен, что особа столь строгой морали непременно должна стать жертвой жестоких угрызений совести. Чем блистательней казался мне мой триумф, тем сильней я страшился внезапных помех. Я покорил недоступное женское сердце; есть ли на свете подвиг завидней? Эта мысль пьянила меня сильней, чем все прелести госпожи де Люрсе; позднее, поразмыслив об этом первом моем опыте, я убедился, что для женщины важнее польстить нашему самолюбию, чем тронуть наше сердце.

Однако, размышляя о последних словах госпожи де Люрсе, я все больше убеждался, что она намерена одарить меня счастьем в полной мере. Вскоре она вновь подошла ко мне и, поддерживая общий разговор, сумела сделать мне множество нежных признаний. Она вложила в эти речи всю живость своего ума и всю любовь сердца. Я втайне изумлялся тому, как красит женщину любовь; я не мог определить, в чем именно заключалась непостижимая перемена, так преобразившая весь облик госпожи де Люрсе. Поминутно подавляемые, и тем еще более волновавшие меня порывы страсти; украдкой бросаемые взгляды, заметные лишь мне одному, — все, все подарила она мне, все пообещала. За ужином, усадив меня рядом с собой, она видела лишь меня одного и, несмотря на окружающих, сумела дать мне понять, что я один занимаю ее мысли. Все это лишь усугубляло мою природную застенчивость.

На речи ее я отвечал дурацкой улыбкой или, что было ничуть не лучше, бессвязным лепетом, столь же мало говорившим о моем уме. Но веди я себя еще хоть во сто раз глупей, я нисколько не уронил бы себя в ее мнении. Моя молчаливость, мои промахи, мой отупелый вид — все это были для нее неопровержимые доказательства владевшей мною любви; никогда я не видел в ее глазах столько нежности, как тогда, когда произносил какую-нибудь совершенно абсурдную тираду, и не одной ей случалось впасть в подобное заблуждение. Нередко женщины обожают нас именно за нелепость поведения; правда, лишь в том случае, если могут льстить себя мыслью, что причина их — наша любовь.

Впрочем, несмотря на обуявшую меня страсть к госпоже де Люрсе, несмотря на волнение чувств, вызванных всем случившимся, мысль о незнакомке не раз и не два приходила мне на ум. Но я не хотел думать о ней, я гнал от себя ее образ; мне казалось, что он забрал надо мной непомерную власть: укоры совести рисовали мне новое увлечение как вероломство и измену госпоже де Люрсе; если я все еще хотел нравиться ей, надо было забыть любовь к незнакомке. Чтобы отвлечься от воспоминаний о ней, я воображал себе ждущие меня наслаждения. По правде говоря, я бы предпочел ждать их от незнакомки. Но это вовсе не значило, что я готов был отказаться от благосклонности госпожи де Люрсе.

Ужин подошел к концу.

— Мелькур, — сказала мне госпожа де Люрсе, когда гости вставали из-за стола, — вы сами видите, что сегодня нам не удастся поговорить; признаться по чести, я этому даже рада. Возможно, вы дали бы мне повод рассердиться на вас.

— Я, сударыня? — ответил я. — Неужели вы еще сомневаетесь в моем уважении к вам?

— Да, конечно, сомневаюсь, — сказала она. — В этом отношении я не могу всецело на вас положиться. Это не значит, разумеется, что я не смогла бы удержать вас в должных границах. Но лучше вам, пожалуй, прийти ко мне завтра.

Я улыбнулся. Не забавно ли: чтобы удержать меня в должных границах, она назначает мне новое свидание!

— Понимаю вас, — продолжала она, — вы догадываетесь, что и завтра мы не будем одни.

Я опешил, рушились все мои надежды; я чуть не ответил: «Как вам будет угодно».

— Но, сударыня, — заметил я, немного опомнившись, — почему вы не хотите побеседовать со мной сегодня?

— Здесь слишком много народу; нельзя нарушать приличия: все заметят, что вы остались. И в этом вы тоже сами виноваты. Стоило вам пожелать, и это многочисленное общество не собралось бы здесь и вам не на что было бы жаловаться.

— Я в отчаянии, сударыня, — ответил я, — и не вижу никакого выхода из этого печального положения.

— Мне непонятно, — сказала она, — что вас побуждает так упорно добиваться уединения, которое само по себе для вас безразлично; но раз уж вы настаиваете, посмотрим, что тут можно сделать.

В подобных случаях более опытный партнер берет дело в свои руки, и госпожа де Люрсе справедливо полагала, что, не слишком долго ломая голову, могла бы придумать выход из затруднительного положения. Но ей хотелось во имя женской чести показать мне, что она в крайнем смущении и не знает, как быть в столь новых для нас обоих обстоятельствах; поэтому она надолго задумалась, потом предложила чуть ли не двадцать способов подряд, тут же их отвергла и наконец, как бы исчерпав все возможности, сказала, что не видит ничего проще и разумнее, как отказаться от намерения остаться наедине. Я спорил, но без горячности. Я не мог ничего придумать, положение было сложное, и мне казалось, что она права. Она не ожидала, что убедит меня так легко, и в ту же минуту приняла решение.

— Я безусловно права, — сказала она, — это совершенно очевидно. В самом деле, невозможно ничего, ну решительно ничего придумать. Конечно, не будет, в сущности, ничего особенного, если вы немного задержитесь у меня; неужели люди так уж непременно подумают, будто между нами что-нибудь есть. Но свет зол, а вы так молоды. Никто не поверит правде, а простую случайность, непредвиденную и неподготовленную, которую никто не собирался скрывать, превратят в целую историю, в заранее условленное свидание. Как это жестоко и несправедливо; я, без сомнения, поставлю под угрозу свое доброе имя, погублю себя самым плачевным образом; я жертвую многим; для вас эта жертва мало значит, а я потеряю все. Я вижу, вас печалит это препятствие; мне тоже досадно, что приходится так долго толковать о подобном предмете. Я знаю, тысячи женщин не стали бы тревожиться на моем месте. Но я так неопытна в подобных затруднениях, что вы не должны удивляться, видя мое замешательство. Если бы чистоты помыслов было достаточно для спокойствия, мне не в чем было бы упрекнуть себя. Скажу еще раз: что может быть невиннее, чем наше желание остаться вдвоем? Конечно, я не сомневаюсь, что вы воспользуетесь этими минутами, чтобы еще раз сказать, как вы любите меня. Но если бы даже вы сказали это во всеуслышание, все равно я не могу принудить вас к молчанию; так уж пусть лучше никто этого не услышит, кроме меня. Впрочем, все эти рассуждения ни к чему не ведут... Есть тут кто-нибудь из ваших людей?

— Да, — ответил я, — вы полагаете, лучше их отослать?

— Ах нет, — возразила она, — как вы можете так говорить! Не вздумайте, прошу вас, это сделать, но... к которому часу вы приказали подать экипаж? К полуночи?

— Да, — ответил я.

— Плохо. Это как раз час разъезда.

— А если я велю приехать за мной в...

— В два часа, например, — прервала она меня. — Если вам уже пришло в голову, почему вы не сказали раньше? Отличный выход; он устраняет все трудности, и я признательна вам за хорошую мысль. В самом деле, надо же вам дождаться своих людей; но что, если кто-нибудь предложит подвезти вас в своей карете? Найдете ли вы предлог, чтобы уклониться от приглашения?

Вместо ответа я нежно пожал ее руку и вышел отдать распоряжение своим слугам, смеясь в душе над ее уловкой: приписать мне честь удачной мысли, автором которой следовало бы с полным основанием считать ее самое.

Вернувшись, я застал всех за картами; госпожа де Люрсе жаловалась на мигрень; при всей своей глупости я понял, что она ссылается на головную боль, чтобы поскорее остаться со мной наедине. Я поражался неучтивости этих людей, не спешивших закончить игру, чтобы дать хозяйке покой, в котором она столь явно нуждалась. Тем не менее и вопреки владевшему мною нетерпению, гости довели до конца все начатые партии. Мое тайное волнение дошло до предела. Я с тоской обращал глаза к госпоже де Люрсе, как бы спрашивая, зачем эти люди так мучают нас, и она нежными взглядами давала мне понять, что разделяет мои чувства.

Наконец страстно ожидаемое мгновение наступило. Гости поднялись и направились к выходу. Я вышел со всеми и сделал вид, что удивлен, не найдя в передней своих людей. Случилось то, что и предвидела госпожа де Люрсе: кто-то предложил подвезти меня в своем экипаже; я поблагодарил довольно смущенно. Предложение было повторено и весьма настойчиво. Замешательство мое усилилось: я не приготовил никакой отговорки и, вероятно, дал бы себя увезти, если бы не госпожа де Люрсе: она была куда находчивей меня и не так легко терялась.

— Неужели вы не догадываетесь, — шутливо заметила она любезному господину, непременно желавшему увезти меня в своей карете, — что вы совсем его смутили. А если он не хочет, чтобы вы знали, куда он собирается ехать? Возможно, у него назначено свидание. Но ваши люди, несомненно, не заставят себя ждать, — продолжала она, обращаясь ко мне, — и хотя у меня ужасно болит голова, я разрешаю вам подождать их здесь.

Все это было сказано так естественно, что всякий непредубежденный человек поверил бы ей. Я едва мог пролепетать слова благодарности. Смущение мое приписали ее нескромной догадке: и нашутившись вдоволь над моими тайными похождениями, гости в конце концов разъехались.

Очутившись с глазу на глаз с госпожой де Люрсе, я почувствовал такой приступ страха, какого еще не испытал за всю свою жизнь. Не могу описать охватившее меня волнение. Я дрожал всем телом, я не мог совладать с собой, я не решался взглянуть на маркизу. Госпожа де Люрсе отлично понимала, что со мной творится, и нежнейшим голосом приказала мне сесть рядом с ней. Она полулежала на софе, откинувшись на подушки, и рассеянно перебирала пальцами бахрому шали. Время от времени она бросала на меня томные взгляды, а я каждый раз почтительнейшим образом опускал глаза. Думаю, она молчала из коварства, чтобы испытать меня. Наконец я собрался с духом.

— Сударыня, вы завязываете узелки? — произнес я дрожащим голосом.

Услышав столь интересный и остроумный вопрос, госпожа де Люрсе удивленно взглянула на меня. Хотя она уже знала, как я застенчив и дик, но даже ей трудно было поверить, что я не сумел сказать что-нибудь другое. Не желая, однако, добивать меня окончательно, она, не ответив на мой вопрос, сказала:

— Пожалуй, все-таки напрасно вы остались здесь. Теперь мне уже представляется, что наша выдумка, показавшаяся нам такой удачной, не спасает положения.

— Почему же? Мне кажется, ничего плохого не случилось, — сказал я.

— Мы не заметили одного просчета, — ответила она, — и просчета ужасного. Вы слишком долго и горячо говорили со мной; боюсь, смысл этого разговора был всеми разгадан. Впредь следует быть осторожнее на людях.

— Полно, сударыня, — сказал я, — никто не мог ничего разгадать.

— Все равно, — сказала она, — люди сначала злословят, а уж потом начинают разбираться, был ли повод для злословия. Помнится, мы беседовали довольно долго, к тому же предмет разговора был таков, что вы не могли сохранять полного хладнокровия. Когда мужчина говорит, что влюблен, он старается всеми средствами выразить свои чувства, и даже если сердце его при этом молчит, глаза бывают слишком красноречивы. Я, например, наблюдала за вами и видела в ваших глазах больше огня, больше нежности, чем вы сами могли бы подумать. Это происходило помимо вашей воли, — собственно, не так уж сильно вы меня и любите, чтобы вам меняться в лице, — и тем не менее все эти чувства читались в вашем взоре. Боюсь, когда-нибудь вы станете большим обманщиком; я заранее оплакиваю женщин, которых вы захотите обольстить. Ваше лицо дышит правдой, все чувства выражаются на нем с такой силой, оно так открыто говорит о страсти, что трудно устоять, и я готова признаться, что... Но нет, — вдруг прервала она себя и добавила, как бы спохватившись:

— Какой смысл, зачем говорить то, что я думаю?

— Говорите, сударыня, — сказал я нежно, — говорите и, если это возможно, сделайте меня достойным вашей любви.

— Моей любви! — воскликнула она. — Ах, Мелькур, любви-то я и боюсь; и если такова ваша цель, откажитесь от нее, умоляю вас. У меня есть веские причины ее бояться. Я не создана для этих бурь; все же, может быть, вы завладеете моим сердцем. Боже! — продолжала она печально. — Неужели я до сих пор избегла такого несчастия лишь для того, чтобы теперь испить полную чашу?

Эти слова госпожи де Люрсе и ее тон глубоко тронули меня; я был так взволнован, что не мог выговорить ни слова. Мы оба молчали; она вся отдалась безотрадным думам; она то взглядывала на меня с волнением, то поднимала глаза к небу, то снова нежно устремляла их на меня и отводила с видимым усилием. Она бурно вздыхала, и в смятении ее было столько искренности и беззащитности, так хороша она была в своей тревоге, внушала такое почтительное чувство, что, будь даже я к ней совершенно равнодушен, в эту минуту я непременно постарался бы заслужить ее любовь.

— Но почему же, — едва выговорил я сдавленным голосом, — вы считаете любовь ко мне таким ужасным несчастьем?

— И вы еще спрашиваете? — промолвила она. — Разве я не вижу, какая между нами пропасть? Сейчас вы говорите, что любите меня, и говорите, быть может, искренне. Но долго ли вы будете меня любить, не накажете ли меня потом за мое легковерие? Допустим, сейчас я вам нравлюсь, вы остановили на мне свой выбор. Но вы слишком молоды, чтобы привязаться к женщине надолго, и скоро дадите мне почувствовать, что изменились. Чем преданнее буду я, тем равнодушнее станете вы. А когда я попытаюсь вернуть вашу ускользающую любовь, вы увидите во мне не любящую женщину, а невыносимую, докучливую обузу. Вы начнете корить себя за те чувства, что когда-то питали ко мне, и если не предадите меня на всеобщее осмеяние, не оповестите всех и вся о моей слабости, то этим я буду обязана не вашему великодушию, а вашей боязни признаться, что когда-то вы любили меня, и тем самым выставить себя в смешном свете.

Госпожа де Люрсе, вероятно, еще долго повторяла бы все эти печальные истины, но, заметив, что я подавлен и едва удерживаюсь от слез, решила подбодрить меня и продолжать в менее горестном тоне.

— Конечно, — добавила она ласково, — я не верю, что вы способны на такие дурные поступки; нет, разумеется, нет. Но, повторяю еще раз, я боюсь вашего возраста еще больше, чем своего. К тому же вы не сумеете любить меня так, как бы я хотела.

— О, нет, сударыня, — сказал я, — ваша воля всегда будет для меня законом.

— Не знаю, — возразила она с улыбкой, — можно ли вам верить. Многие думают, что потеря сдержанности и уважения будто бы может служить доказательством любви. Это глубочайшее заблуждение. Разумеется, влюбленный вправе ожидать награды за свою преданность. Как ни страшно женщине заходить слишком далеко, но когда она убедилась, что истинно любима, ее сопротивлению приходит конец.

— Когда же я буду настолько счастлив, сударыня, что сумею вас убедить? — спросил я.

— Когда? — сказала она, смеясь. — Вы сами видите, я уже наполовину убеждена. Я позволяю вам говорить о любви и сама уже почти признаюсь, что люблю вас. Видите, как я вам доверяю. Я осталась с вами наедине, даже сама помогла вам в этом. Все это, кажется мне, весьма явные свидетельства расположения, и если вы правильно их понимаете, у вас нет оснований жаловаться.

— Это верно, сударыня, — сказал я в великом смущении, — но...

— Но, Мелькур, — прервала она меня, — вы должны понять, что сегодняшний мой поступок был очень и очень рискованным, и нужно быть о вас весьма высокого мнения, чтобы на это решиться.

— Очень рискованным? — переспросил я.

— Да, — повторила она, — очень рискованным. В сущности, если бы люди узнали, что вы здесь с моего согласия, что мы с вами устроили это свидание умышленно, а вовсе не случайно, что бы они подумали, и с полным правом? И все же вы сами видите: они бы ошиблись. Нельзя вести себя почтительнее, чем вы; и это лучший способ добиться всего, Мелькур, — добавила она с силой, — я вижу: вы так хотите быть любимым, ваша неловкость и неопытность — они так ясно говорят о чистоте души и так лестны для меня!

Я почувствовал, что должен отблагодарить ее за ласковые речи; охваченный восторгом, я упал к ногам госпожи де Люрсе.

— О, небо! — воскликнул я, — так, значит, вы любите, вы сами мне это говорите!

— Да, Мелькур, — отвечала она с улыбкой, протягивая мне руку, — да, я вам это говорю и не скрываю своей нежности. Вы довольны? — Вместо ответа я схватил ее руку и страстно сжал.

Мой смелый жест смутил госпожу де Люрсе; она покраснела, вздохнула; я тоже. Некоторое время мы оба молчали. На миг я оторвал губы от ее руки, чтобы заглянуть ей в глаза. Их выражение взволновало меня; ничего подобного я в них еще не видел. Взгляд ее был так полон чувства, так трогателен, в нем было столько любви, что я, уже не опасаясь навлечь на себя гнев, стал снова целовать ее руку.

— Что же, — сказала она, наконец, — не пора ли вам встать с колен? Что значат эти безумства? Встаньте, я так хочу.

— О, сударыня, — воскликнул я, — неужели я имел несчастье рассердить вас?

— Ах, разве я вас упрекаю? — сказала она ослабевшим голосом. — Нет, я ничуть не сержусь. Но сядьте же на свое место. Или нет, еще лучше — уходите. Я слышу, подъехала ваша карета, и я не хочу, чтобы она долго стояла у подъезда. Завтра мы можем увидеться. Если я соберусь куда-нибудь ехать, то только к вечеру. Прощайте, — повторила она и рассмеялась, потому что я все еще держал ее за руку, — я требую, чтобы вы ушли. Вы чересчур настойчивы, это начинает меня пугать.

Я пытался найти себе оправдание. Я не хотел подчиниться этому требованию: приказывая мне уйти, она в то же время давала почувствовать, что вовсе не ждет беспрекословного повиновения. Я сказал, что моей кареты еще нет, что маркизе просто почудилось.

— Пусть так, — сказала она, — но я не хочу, чтобы вы дольше здесь оставались. Разве мы не все сказали друг другу?

— По-моему, нет, — ответил я со вздохом. — И если я иногда молчу подле вас, это не значит, что мне нечего сказать, а только что мне трудно выразить все, что я чувствую.

— Это застенчивость, — сказала она, опять опускаясь на софу, — от которой вас необходимо излечить. Надо знать разницу между почтительностью и робостью. Первая заслуживает похвалы, вторая — смешна. Возьмем такой пример: мы одни, вы говорите, что любите меня, я отвечаю тем же, ничто нам не мешает, но чем больше свободы я даю вашим желаниям, тем благороднее с вашей стороны не употреблять ее во зло. Пожалуй, вы единственный человек на свете, кто способен вести себя столь безупречно. И если обычно я питаю отвращение к вольностям, то сегодня оно пропало, его больше нет. Я счастлива: наконец я встретила душу, родственную моей. Ведь все это значит, что ваша скромность, достойная всяческой похвалы, основана на уважении; если бы причиной ее была только застенчивость, вы бы уже преодолели ее, ибо я сама сделала все, чтобы ее рассеять. Но вы молчите?

— Увы! сударыня, я чувствую, что вы правы, а я желал бы совсем другого!

Считаю нелишним заметить, что, когда она расположилась на софе, я снова устроился на полу у ее ног; она позволила мне опереться локтями на ее колени; одной рукой она перебирала мои волосы, а другую я пожимал или целовал — этот существенный выбор был всецело предоставлен мне.

— Ах, если бы я была уверена, что вы способны хранить верность и тайну! — вздохнула она, понизив голос.

Я не сумел ответить, как бы следовало: я так плохо сознавал, что она сказала, так смутно понимал истинное значение этих слов, что не придумал ничего лучшего, как только поклясться ей в вечной верности. Огонь, пылавший в ее глазах, был бы понят всяким другим на моем месте; ее волнение, дрожащий голос, прерывистое дыханье — все говорило внятно и красноречиво о моей полной победе. Но я оставался глух и слеп. Я даже думал, что она так доверчиво отдается мне во власть только потому, что полагается на мою порядочность, и малейшая вольность с моей стороны навсегда оттолкнет ее от меня; мне казалось, что она из тех женщин, чье сопротивление нельзя сломить, и которые сдаются лишь тогда, когда сами того захотят. Словом, мое заблуждение было так велико, что оно оказалось сильнее моих желаний и даже сильнее тайных стремлений самой госпожи де Люрсе, готовой подарить мне полное счастье. Чем больше она имела оснований упрекнуть себя в излишней прямоте, тем сильнее, надо думать, сердила ее моя непонятливость. Вскоре она впала в мрачное раздумье, а я, вероятно, до самого утра мучил бы ее своими заверениями в любви и, главное, в почтении, если бы, в досаде на смешное положение, в которое я ее ставлю, она не потребовала вновь, и весьма настойчиво, чтобы я ушел. Обладая здравым умом, она поняла, что сейчас от меня ничего больше не приходится ждать. Я проявил некоторую строптивость и не хотел повиноваться, но ничего не достиг, и мы расстались: она, надо полагать, все больше и больше дивилась, что можно быть таким дураком, а я покинул ее в убеждении, что нужно по крайней мере еще шесть таких свиданий, чтобы только начать догадываться, как все это понимать. Прощаясь, она смотрела на меня, как мне показалось, весьма холодно, и я испугался, не позволил ли себе лишнее.

Когда я пришел в себя и оправился от смущения, все происшедшее в тот вечер представилось мне совсем в ином свете. Вспоминая речи и поступки госпожи де Люрсе, я все явнее понимал, что почтительность моя была далеко не так уместна, как мне казалось, и что если второе свидание пройдет так же, как первое, то она едва ли назначит третье, несмотря на все свои возвышенные чувства. Правду сказать, я и теперь не думал, что, проявив настойчивость, мог бы одержать полную победу; но мне казалось, что по крайней мере я подготовил бы ее. Впрочем, маркиза сама была виновата. Разве я знал, что женщины в подобных обстоятельствах толкуют о своей добродетели вовсе не в надежде уберечь ее, а скорее с целью набить цену? Чему послужили все ухищрения госпожи де Люрсе? Ведь ясно было, что я приму их на веру, даже если они будут еще во сто раз грубее. Женщины могут прибегать к ним лишь тогда, когда имеют дело с более искушенными вздыхателями. «Уважение ко мне!» Не очень-то подходящие слова для интимного свидания! Особенно свидания с тем, кто не понимает, насколько они неуместны в подобные минуты, и не знает, что добродетель не назначает свиданий. Предаваясь горьким раздумьям о постигшей меня неудаче и давая себе слово быть решительнее в следующий раз, я вдруг опять вспомнил о моей незнакомке. Но она уже не была мне так дорога; мысль о наслаждениях, которые сулила мне любовь госпожи де Люрсе, связавшие меня с нею узы, самая недоступность для меня сближения с юной красавицей (чтобы оправдать себя в собственных глазах, я изрядно преуменьшал свои шансы), наконец, ее безразличие ко мне во время давешней встречи в Тюильри — все отдаляло меня от нее. Я сознавал, что легко принес бы ей в жертву госпожу де Люрсе, если бы знал твердо, что добьюсь ее внимания — но не иначе, как ценой полной уверенности. Я не мог не признать, что при встрече со мной она отвела взгляд; более того, что на лице ее выразилось презрение, как при виде чего-то неприятного. Я еще раз мысленно перебрал все достоинства своей наружности, хорошенько продумал все преимущества, на какие мог твердо рассчитывать, сопоставил все это с плачевным их действием на мою незнакомку и пришел к выводу, что если я ей не понравился, то виноват в этом либо Жермейль, восстановивший ее против меня, либо ее тайное отвращение к красивым лицам. Прежде я, кажется, не был столь высокого мнения о своей внешности, но госпожа де Люрсе с ее пылкой страстью внушила мне преувеличенное представление о моей особе. Мог ли я допустить, что столь разборчивая женщина ошибается и что на деле я совсем не так хорош? Разве можно нравиться ей, не обладая редкими качествами? Однако, хотя незнакомка не проявляла никакого интереса ко мне, сам я продолжал интересоваться ею. Свое сердечное беспокойство я приписывал остаткам того неизгладимого впечатления, которое она произвела на меня в день нашей первой встречи в театре, и старался бороться с ним, рисуя себе прелести госпожи де Люрсе и картины ожидавшего меня счастья.

На следующий день я предполагал отправиться к ней, а перед тем был у госпожи де Мелькур, как вдруг доложили, что граф де Версак просит его принять. Матушка не скрыла некоторого недовольства этим визитом. Действительно, как я знал, из людей своего круга она меньше всех жаловала Версака, главным образом потому, что считала его влияние вредным для меня. Поэтому он очень редко бывал у нее. Вероятно, он чувствовал ее тайную неприязнь и со своей стороны тоже избегал ее общества. Матушка далее прямо запрещала мне встречаться с ним. Мы ездили в

Верховая прогулка.

Утро щеголя.

разные дома; при дворе, где Версак блистал постоянно, я появлялся очень редко, и мы с ним были едва знакомы.

Версак, о котором мне придется еще немало говорить в этих мемуарах, принадлежал к самой высшей знати Франции и при этом соединял преимущества приятного ума с обольстительной внешностью. Женщины были от него без ума, а он постоянно их обманывал и высмеивал; тщеславный, властолюбивый, ветреный, он был на редкость дерзким повесой, пленяя женщин, может быть, именно своими пороками. Он тем больше нравился своим жертвам, чем безжалостнее их терзал. Как бы то ни было, именно женщины ввели его в моду, едва он вступил в свет. Уже десять лет Версак был покорителем самых недоступных сердец, кумиром кокеток, опаснейшим соперником для других мужчин. Если ему и случалось потерпеть неудачу, он умел представить дело в ином свете, давая понять, что сумел добиться расположения — и заставлял себе верить. Отвергнувшая его дама все равно значилась в числе его жертв. Он изобрел какую-то особенную манеру говорить[14], некий светский жаргон, который в его устах звучал как нельзя более естественно. Он был остер, речь его всегда пленяла: он либо высказывал оригинальные мысли, либо сообщал новый блеск тому, что слышал от других; он придавал очарование новизны даже тому, что пересказывал с чужих слов, и никто не мог сравниться с ним, повторяя придуманные им остроты. Он сам был творцом неповторимого очарования своей личности — и физической и духовной, — очарования, которого никто не мог ни присвоить себе, ни даже определить. А между тем мало было мужчин, которые не пытались бы ему подражать, и все они при этом делались весьма противными. По-видимому, эта очаровательная наглость была особым даром природы, принадлежавшим ему одному. Никто не мог соперничать с ним, — и сам я, в дальнейшем столь блистательно следовавший по его стопам и сумевший поделить с ним внимание королевского двора и Парижа, — даже я долго пребывал в числе неловких и незадачливых подражателей, которые, не обладая обаянием Версака, копировали его недостатки, прибавляя их к своим собственным. Одетый роскошно, неизменный образец вкуса и изящества, он оставался вельможей даже тогда, когда откровенно рисовался своими успехами в обществе.

Версак, со всеми своими пороками и достоинствами, всегда мне нравился. Оказавшись с ним в одном обществе, я присматривался к его манерам и пытался подражать ослепительному великолепию, которым так восхищался. Госпожа де Мелькур, превыше всего ценившая простоту и безыскусственность, находила нелепым светское позерство. Заметив, что я восхищаюсь Версаком, она встревожилась. Именно по этой причине, больше чем из простой неприязни к такого рода людям, она с трудом выносила его присутствие; но светские приличия, обязательные для людей высшего круга и соблюдаемые с неукоснительной точностью, принуждали матушку сдерживать себя.

Версак вошел эффектно, как всегда, поклонился госпоже де Мелькур довольно развязно, мне и того развязнее; поговорил о том, о сем, потом вдруг принялся так язвительно злословить о самых разных людях, что матушка моя не утерпела и спросила, чем перед ним провинилась вселенная, что он так безжалостно ее изничтожает.

— Помилуйте, сударыня, — ответил он, — спросите лучше, чем я провинился перед вселенной, что она так безжалостно изничтожает меня. Я со всех сторон терплю нападки, упреки, обвинения, так что впору просто плакать. На меня клевещут, выискивают, над чем бы поиздеваться; можно подумать, у других нет недостатков; но я, видите ли, не имею права их замечать. Кстати, вы встречали в последнее время милую графиню?

Госпожа де Мелькур ответила, что давно ее не видела.

— Представьте себе, она больше нигде не появляется, — продолжал он, — я глубоко расстроен, я просто безутешен.

— Может быть, она предалась благочестию? — предположила моя матушка.

— Вполне вероятно, — сказал он, — рано или поздно ей этого не миновать. Она понесла прискорбную утрату: лишилась юного маркиза, который учинил ей самую непростительную измену, какую запомнит человечество. Правда, ее бросают не первый раз, и можно было ожидать, что она, как всегда, быстро утешится, — ведь к утратам постепенно привыкаешь. Но есть одно обстоятельство, из-за которого разрыв с маркизом являет собой нечто не совсем обыкновенное.

— И что же это за обстоятельство? — спросила госпожа де Мелькур.

— Дело в том, что... — начал он, — но, право же, трудно поверить, что так просчиталась столь дальновидная, столь здравомыслящая дама!.. Оказалось, что у нее нет никого в резерве! Чтобы как-нибудь восстановить свое доброе имя, она пытается убедить нас, что тут замешаны возвышенные чувства. Но нет светской женщины, которой от этого не стало бы еще противнее... И хуже всего то, что изменник приводит в исполнение черный замысел: оставить освободившееся место пустым. Он расписывает несчастную даму такими убийственными красками, что отпугивает самых храбрых претендентов; и вот прошла уже добрая неделя, а утешителя нет и нет. Согласитесь, что это весьма прискорбная новость!

— И все это, конечно, выдумка от слова до слова, — ответила моя матушка.

— Как выдумка? — вскричал Версак. — Да это общеизвестно. Неужели вы полагаете, что я способен возвести поклеп, и на кого? На графиню, к которой питаю самое искреннее уважение, которую высоко ценю... То, что я рассказал, так же достоверно, как и то, что графиня, как, впрочем, и божественная де Люрсе, всю жизнь отчаянно белила щеки.

Дрожь пробежала по моему телу, когда я услышал столь насмешливые речи о женщине, которую высоко чтил и, как мне казалось, вполне заслуженно.

— И это тоже клевета, — возразила госпожа де Мелькур, — никогда госпожа де Люрсе не белила щеки.

— Разумеется! — парировал Версак. — Никогда не белилась и никогда не имела любовников.

«Любовников! Любовники у госпожи де Люрсе!» — чуть не вскрикнул я.

— Скажите еще, что о ней вообще никому ничего не известно. Да разве мы не знаем, — продолжал Версак, — что уже лет пятьдесят госпожа де Люрсе щедро дарит людям свое сердце? Это началось задолго до того, как она вышла за этого беднягу Люрсе, между прочим — самого глупого маркиза Франции. Всему свету известно, что в один прекрасный день он застал ее с Д..., назавтра с другим, два дня спустя — с третьим, и наконец, наскучив привычными сюрпризами, которым не предвиделось конца, он умер, чтобы не видеть повторения сей неприятности. А разве не у нас на глазах было положено начало недосягаемой добродетели, которая сопутствует этой даме и поныне? И разве добродетель помешала ей дать первоначальное воспитание Такому-то и Такому-то (и он назвал имен пять или шесть), да и сам я, собственной персоной, в свое время не отказался воспользоваться ее уроками; и не исключено, что сейчас она намерена позаботиться о просвещении вот этого молодого человека, — закончил он, указывая на меня.

При этих словах я так покраснел, что, взгляни он на меня, он сразу бы заметил, что попал не в бровь, а в глаз.

— Или она полагает, — продолжал он, — что, прячась за спиной своего Платона, в котором ничего не смыслит и которому вовсе не следует, она будет безнаказанно назначать мужчинам свидания и морочить нам голову своей добродетелью, словно нас так же легко одурачить, как иных наивных юношей, не знающих ни числа, ни характера ее похождений и воображающих, что служат некоей беспорочной богине и покоряют сердце, не знавшее любви!

Эта меткая характеристика моих отношений с госпожой де Люрсе окончательно развеяла все сомнения насчет справедливости язвительных речей Версака. Я со стыдом понял, что был обманут. И, еще не зная как, я твердо решил наказать маркизу за то, что она старалась возвеличить себя в моих глазах. Если бы я строже судил себя самого, то признал бы, что попал в ловушку по собственной вине и что хитрости, к каким прибегла госпожа де Люрсе, свойственны всем женщинам вообще, — словом, что в ее поступках не больше коварства, чем в моих — глупости. Но такая мысль была либо слишком обидна для меня, либо выше моего разумения. «Как! — говорил я сам себе, — уверять, что я первый, кого она полюбила! Так недостойно злоупотреблять моей доверчивостью!» Между тем как я предавался сим неприятным мыслям, госпожа де Мелькур отвергла нападки Версака на госпожу де Люрсе и спросила, почему он так зло высмеивает ее, тогда как все считают их добрыми друзьями?

— Я делаю это исключительно в интересах справедливости, — ответил он. — Я не переношу лицемерных женщин, которые позволяют себе любые вольности, а сами без конца обвиняют в распутстве других, да еще твердят на все лады о своей добродетели, пытаясь обмануть весь свет. Я во сто раз больше уважаю женщин, распутничающих открыто; в них, по крайней мере, одним пороком меньше. И кроме того, должен вам сказать, что эта Люрсе сыграла со мной весьма злую шутку, злее и придумать трудно. Вы знаете госпожу де...? Очаровательное создание, достойное того, чтобы им заняться! Я представился, был принят, меня выслушивали благосклонно — словом, я чувствовал, что был убедителен. И что же? Является эта особа, и на сцену сейчас же выступают опасения, угрызения, сомнения; она внушает молодой женщине, что та губит себя, что я изменник, болтун и бог знает что еще. Словом, напустила такого дурацкого страху, что мы поссорились на целых три дня, и только сегодня я был возвращен из опалы. Скажите сами, разве такое прощают?

Рассказав еще несколько историй про госпожу де Люрсе, чтобы получше разжечь мое негодование против нее, он ушел. Госпожа де Мелькур заметила сильное впечатление, произведенное на меня речами Версака; не подозревая истинной причины этого, она пыталась переубедить меня, но ничего не достигла, и я отправился к госпоже де Люрсе с намерением отплатить ей самыми оскорбительными знаками презрения за нелепое понятие о ее добродетели, которое она сумела мне внушить.

Часть вторая

вышел из дому с твердым намерением излить на госпожу де Люрсе полную меру заслуженного презрения. Я не желал ограничиться объяснением с глазу на глаз, считая, что так она слишком легко отделается; нет, надо было отомстить по-настоящему и для этого устроить один из тех публичных скандалов, которые губят женщину безвозвратно.

Воодушевленный столь благородными намерениями, которые позволили бы мне покарать лицемерку и начать светскую карьеру с подобающим блеском, я все же чувствовал, что едва ли сумею их выполнить. Впрочем, я был не настолько низок душой, чтобы долго лелеять подобный план. Кроме того, я отдавал себе отчет в том, что успешное осуществление этой жестокой затеи требует особых личных качеств или, по крайней мере, столь же блестящей репутации, какой пользовался Версак.

Поэтому я избрал легче исполнимый и более приятный для себя способ расправы. Я решил не подавать виду, что оскорблен, а, напротив, воспользоваться вполне ее нежным расположением ко мне, а потом, не теряя времени, изменить ей, пустив в ход весь арсенал оскорбительных выходок, измышленных завзятыми соблазнителями, и таким способом выразить ей свое презрение. Этот злодейский умысел казался мне и легким, и верным, и на нем я остановился. Я вошел к ней, чрезвычайно довольный тем, что придумал такую отличную кару, и в полной готовности сразу же приступить к ее осуществлению.

Я рассчитывал, и как будто не без оснований, что застану госпожу де Люрсе одну. Но, видимо, я настолько не угодил ей во время наших свиданий или же ей так хотелось набить им цену, что она решила подвергнуть меня испытанию, принимая в тот вечер всех докучных посетителей, каких судьбе угодно было ей послать. Вообразите мое удивление, когда я увидел во дворе карету Версака. Это было для меня так неожиданно, что я не поверил своим глазам. Между тем это был точно экипаж Версака. Войдя в гостиную, я сразу увидел господина графа. Он не то что сидел, а скорее полулежал в кресле и ослеплял госпожу де Люрсе великолепием своего наряда и всей своей особы, ведя беседу в самом развязном и до дерзости фамильярном тоне.

Пытаясь обмануть наблюдательность Версака, маркиза приняла меня чрезвычайно холодно, но я заметил, что при моем появлении на губах его мелькнула насмешливая улыбка, — он, видимо, угадал цель моего визита. Я сел, чувствуя себя застенчивым и неловким, что всегда происходило со мной на людях, а тем более теперь, в присутствии Версака. Он же, нимало не смутившись, продолжал небрежно цедить слова:

— Вы совершенно правы, маркиза, — говорил он, — кончился век великой любви, и я, право, не знаю, стоит ли уж так сожалеть об этой утрате. Великая страсть, безусловно, — нечто весьма почтенное, но что она дает, кроме обоюдной скуки? Нет, я считаю, что нельзя насиловать свое сердце. Возьмите меня: лично я никогда так не жажду перемен, как в тех случаях, когда меня стараются удержать.

— Верю вам, — отвечала госпожа де Люрсе, — но как бы вы поступили, если бы заметили, что перемен жаждет ваша возлюбленная?

— Я разлюбил бы ее еще скорее, — ответил Версак.

— У вас, безусловно, на редкость нежное сердце, — сказала она.

— О, сударыня, — возразил он, — в этом отношении я ничуть не отличаюсь от других. Все мужчины стремятся к наслаждению и ни к чему иному. Нельзя поручиться, что та или иная женщина будет вечно дарить нам наслаждение и мы будем ей вечно верны. Поверьте, маркиза, ни один из нас не свяжет себя даже с самой очаровательной женщиной, если ему поставят условие быть ей верным навеки. Мудрость велит не только не заключать подобного договора, но, напротив, всячески его избегать. Конечно, влюбленные клянутся друг другу в вечной любви, но жизнь показывает нам столько примеров обратного, что мы не пугаемся: Это не более чем галантный оборот речи, сродни мадригалу, о котором никто не вспоминает, когда представляется случай доставить себе радость перемены.

— Меня удивляет только одно, — сказала госпожа де Люрсе, — как при подобных взглядах, которых вы отнюдь не скрываете, при вашей привычке быть неверным из принципа, при вашей скандальной манере поддерживать и рвать любовные отношения, находятся настолько безрассудные женщины, чтобы считать вас достойным любви?

— А я, — холодно отвечал Версак, — не нахожу в этом ничего удивительного; было бы странно, если бы женщины не любили нас за недостатки, которые роднят нас с ними и спасают от нашего презрения. Мы непостоянны, говорите вы; а вы-то разве постоянны? Вы утверждаете, что мы рвем любовные отношения скандальным образом. Этого я, право же, не замечал: по-моему, мы рвем их по возможности без шума, так же как и завязываем; если это не проходит незамеченным, то не всегда по нашей вине.

— Прикажете понимать так, что женщины сами компрометируют себя? — спросила госпожа де Люрсе.

— Несомненно, сударыня, — ответил он. — Есть, конечно, женщины, стремящиеся держать свои слабости в глубокой тайне; но сколько таких, которые любят нас только затем, чтобы это стало известно, и сами спешат оповестить весь свет о своем падении.

— А госпожа де***? — сказала маркиза. — Она так нежно любила вас и так горячо желала скрыть это от людей. Что же, разве она сама погубила себя? Кто из вас кричал направо и налево об этой связи?

— Ни она, ни я, — возразил Версак, — и мы оба. Она боялась огласки, я был того же мнения и тоже ее страшился. Но знаете как бывает? Вокруг нас глаза, которые трудно обмануть; люди заметили, что мы любим друг друга. Как мы ни старались уберечь нашу тайну, они стали говорить о том, что видели; напрасны были все мои усилия не допустить скандала, соблюсти приличия, даже пожертвовав собой. Все были уверены, что я влюблен, потому что я и в самом деле был влюблен. И так бывает всегда, даже с самыми осторожными любовниками.

— А я все-таки считаю, что вы ошибаетесь, — сказала она, — я знаю случаи, опровергающие ваше мнение.

— Глубокое заблуждение! — возразил Версак. — Женщине часто кажется, что никто не догадывается о ее поступках — и только потому, что мы хорошо воспитаны и делаем вид, что ничего не замечаем. Но одному богу известно, как подробно обсуждаются в свете эти тщательно скрываемые сердечные тайны; я, например, не могу похвалиться особенной проницательностью, а между тем даже от меня ничто не ускользает.

— Еще бы! — воскликнула госпожа де Люрсе насмешливо. — Кто же сомневается!

— Ах, боже мой, маркиза, — ответил Версак, — если бы вы только знали, что мне подчас удается подметить, вы были бы лучшего мнения о моей наблюдательности. Например, совсем недавно я был у одной высоконравственной дамы, умной женщины, чьи увлечения скрыты под маской величайшей сдержанности, чьи былые ошибки забыты и сменились добродетелью и благоразумием. Согласитесь, — добавил он, — что такие женщины существуют. Так вот, я беседовал наедине с дамой подобного добродетельного склада. Но вот входит любовник; его принимают холодно, как малознакомого человека, — и все же глаза ее при этом блеснули, голос смягчился; молодой человек, совсем еще неоперившийся птенец, смущен до оцепенения, а я... Я все видел, все понял и поспешил уйти, чтобы поскорее разнести новость по всем гостиным.

И с этими словами, приведшими меня в крайнее замешательство и сильно встревожившими госпожу де Люрсе, Версак поднялся и стал откланиваться.

— Ах, граф, — воскликнула госпожа де Люрсе, — вы уходите! Это, право, жестоко. Я сто лет вас не видела. Нет, нет, вы останетесь.

— К сожалению, никак не могу, — сказал Версак. — Вы себе не представляете, сколько у меня дел, уму непостижимо, голова идет кругом. Но если вы сегодня вечером дома и желаете меня видеть, я к вашим услугам, что бы ни случилось.

Госпожа де Люрсе согласилась с такой радостью, будто никогда не питала к нему отвращения, и граф вышел.

— Вот, — сказала она, когда мы остались одни, — самый опасный фат, самый злобный сплетник, самый скверный негодяй при дворе.

— Если вы так дурно о нем думаете, — спросил я, — зачем вы его принимаете?

— Зачем! — ответила она. — Если бы мы поддерживали отношения лишь с теми, кого уважаем, то скоро остались бы в полном одиночестве. Чем меньше любят таких людей, как Версак, тем больше с ними считаются. Как их ни ласкай, они все равно будут тебя поносить; но если вдруг порвать с ними, они тебя растопчут. Этот человек высокого мнения только о самом себе и клевещет на весь свет без совести и без милосердия. Десятка два женщин, таких же легкомысленных, безнравственных и, может быть, еще более презренных, чем он, создали ему славу и сделали модным кумиром. Он изъясняется на каком-то особенном жаргоне, в котором соединяет поверхностный лоск светского фата с безапелляционностью педанта. Он не знает ничего, а судит обо всем. Но он носит громкое имя. Он так хвастает своим умом, что в конце концов убедил всех, что умен. В свете боятся его злого языка; все его ненавидят, и оттого он всюду принят.

Несмотря на горячность, с какой госпожа де Люрсе рисовала этот убийственный портрет Версака, ей не удалось убедить меня в его верности. Версак служил мне теперь образцом для подражания, и я объяснял себе ее нелестный отзыв и отвращение только досадой на то, что он сумел избежать ее сетей.

Презрение мое к ней только возросло. Но мы остались одни, она была красива, и я знал, что нравлюсь ей. Она уже не внушала мне ни любви, ни уважения: я больше не боялся ее, но тем желанней она мне казалась. Чтобы придать себе смелости, я мысленно повторял все, что услышал от Версака; я вспомнил ее поведение со мной, и чем больше краснел за свою постыдную глупость, тем меньше склонен был ее простить. Закончив хвалебное слово о Версаке, маркиза посмотрела на меня так странно, в глазах ее светилась такая необыкновенная нежность, что, даже отказавшись от намерения мстить, я не устоял бы перед ее чарами. Я вдруг позабыл, что победа над ней немногого стоит; я был слишком молод, чтобы об этом думать. В моем возрасте случай сильнее предубеждения; да и желал я от нее того, что вовсе не требовало уважения.

Без лишних слов я подошел и поцеловал у ней руку с решительным видом, который должен был оправдать ее надежды.

— Что же? — спросила она, улыбаясь. — Сегодня вы намерены быть благоразумнее, чем вчера?

— Безусловно, — сказал я твердо. — Минуты, которые вы дарите мне, слишком драгоценны, чтобы не воспользоваться ими; боюсь, до настоящего времени я упускал их самым глупым образом и вы мною недовольны.

— Что это значит? — спросила она, несколько преувеличивая свое удивление.

— Это значит, — сказал я, — что я желаю, чтобы вы меня любили, чтобы вы мне это сказали, чтобы теперь вы мне это доказали.

Я произнес эти слова со смелостью, какой еще вчера она бы от меня не ожидала; они так не вязались с ее представлением о моем характере, что она даже не обиделась. Она ответила только пренебрежительной улыбкой, давая почувствовать, как мало она верит в мою способность настоять на этом требовании. Иначе подобная дерзость не прошла бы безнаказанно. И вслед за этим я повел себя настолько развязно, что госпожа де Люрсе даже растерялась; в эту минуту я мог бы одержать полную победу, настолько слабо было ее сопротивление. Она так удивилась моей непочтительности, что я мог бы воспользоваться этим и достичь всего. Но, не сдерживая своих порывов, которые могла бы оправдать только любовь, я проявил такую уверенность в победе, так явно забыл о нежности, что маркиза была вынуждена обидеться. Мне повредила излишняя бесцеремонность. В глазах маркизы засветился непритворный гнев, — но я уже не мог остановиться. Я был убежден, что в глубине души она на все согласна, и поэтому, поминутно прося прощения, продолжал свои оскорбительные действия. Однако ничего тем не добился: то ли госпожа де Люрсе не хотела мне уступить из-за неприемлемой и обидной формы моих домогательств, то ли я по своей неопытности не сумел в нужный момент оказаться достаточно опасным.

Пристыженный своей неудачей, я оставил в покое госпожу де Люрсе и стал ждать ее упреков; но она и сама была немного растеряна, не зная, как поступить в столь щекотливых обстоятельствах. Проявить снисходительность? Но что я подумаю о ней? Слишком сильно разгневаться? Но это может меня обескуражить и в будущем не сулит ничего хорошего. Она задумалась и некоторое время хранила молчание. Я тоже. Всякий другой мужчина, знающий жизнь, сумел бы на моем месте придумать тысячи нежных уловок, чтобы сгладить тягостное впечатление от всего того, что случилось между нами, и помочь даме обрести равновесие; но я ничего этого не знал и предоставил ей самой выбор: либо придумать что-нибудь, либо совсем прекратить со мной отношения. Наконец, она нашла выход — нужно было дать мне понять, не теряя при этом достоинства, но в то же время со всей возможной нежностью, что поведение мое нелепо. Я сослался на свою неукротимую любовь. Она заметила, что любить — не значит позволять себе лишнее; я очень вежливо, но твердо настаивал на обратном; она спорила. Мы увлеклись нашим препирательством и забыли о существе дела. В заключение я поцеловал протянутую мне руку; при этом маркиза предупредила, что в следующий раз примет против меня меры предосторожности.

Эта угроза не слишком испугала меня: даже в ее негодовании я читал избыток готовности. Я только отложил на время свою месть и решил, что не обязательно торопить события — и в этом ошибался. Мы снова замолчали. Госпожа де Люрсе, сумевшая сохранить присутствие духа во время первой моей атаки, была теперь вправе ожидать второй — и готовилась к ней. Она не знала, кто надоумил меня перейти к решительным действиям, столь удивившим ее, и приписывала их исключительно неудержимому порыву любви. Но если так, почему моя предприимчивость столь быстро иссякла? Поразмыслив над этим, она решила мне помочь. Она возобновила прерванный разговор, спросив с величайшей мягкостью, почему я отказался от прежней почтительности, граничившей с робостью, и перешел к столь нелюбезным приемам?

— Я могу понять, — добавила она, — что есть женщины, с которыми даже самый непрезентабельный мужчина может рассчитывать на успех, не располагая иным оружием, кроме своих желаний, ибо дамы эти только и ищут рискованных положений; я не удивляюсь, что с такими особами мало церемонятся. Но смею вас заверить, я не из их числа. Ни мой образ мыслей, ни мой образ жизни не дают повода так со мной обращаться. А между тем вот что мне приходится терпеть от вас.

Оскорбленный столь вопиющим лицемерием (я не сомневался, что Версак говорил правду), я ничего не ответил — я не мог выразить ей все свое презрение и повторить слова Версака, не вынудив ее опровергнуть их и тем лишить меня всяких надежд когда-либо восторжествовать над ней.

— Вы молчите, — продолжала госпожа де Люрсе, — вы боитесь уронить себя просьбой о прощении или не снисходите до подобных просьб?

Я не знал, что сказать, и опять сослался на свою любовь и на благосклонность, которой она меня дарила.

— Относительно любви, — сказала она, — я уже объясняла вам, что она не может служить оправданием. Что же касается благосклонности, то я действительно была к вам добра, но доброта бывает разная; моя доброта такова, что не дает вам никаких прав на меня. Если бы я даже забылась до такой степени, чтобы дать вам эти права, то человек деликатный не воспользовался бы ими, и уж, во всяком случае, не в пример вам, ими бы не злоупотреблял.

К этому она прибавила еще множество тонких и остроумных мыслей и под конец раскрыла мне все значение «постепенных градаций»[15]. Это слово и самое содержание, в него вложенное, были мне совершенно не знакомы. Я позволил себе сообщить об этом госпоже де Люрсе. Улыбнувшись моей простоте, она взяла на себя труд просветить меня. Каждую новую ступень этого метода я тут же претворял в жизнь, по мере того как мне ее описывали, и изучение постепенных градаций могло бы завести нас очень далеко, если бы в передней не раздался шум и не заставил бы нас прервать занятия.

Лакей доложил о приходе мадам и мадемуазель де Тевиль. Я хорошо знал это имя. Госпожа де Тевиль и моя матушка состояли в довольно близком родстве, но между ними существовала давняя неприязнь. Так как госпожа де Тевиль почти постоянно жила в провинции, я никогда ее не видел. Дамы вошли, и каково же было мое удивление, когда в мадемуазель де Тевиль я узнал ту самую незнакомку, которую я обожал и которая, как мне казалось, испытывала ко мне отвращение! Где найти слова, чтобы описать, как меня поразила эта неожиданность? И любовь, и восторг, и страх с новой силой потрясли мою душу. Госпожа де Люрсе осыпала молодую девушку ласками, а по ее обращению с госпожой де Тевиль я понял, что их связывает близкая дружба. Меня это удивило: я не только ни разу не видел эту даму у госпожи де Люрсе, но маркиза даже никогда не упоминала ее имени. Госпожа де Люрсе побранила госпожу де Тевиль за то, что она так долго не показывалась у нее.

— Поверьте, — отвечала госпожа де Тевиль, — только очень важные дела могли мне помешать навестить вас. Когда мы виделись с вами в последний раз, я пробыла в Париже очень недолго. Потом мне пришлось уехать в деревню, и вернулись мы только два дня назад; я бы прожила там и дольше, если бы не Гортензия: она ужасно скучала в деревне.

Что со мной сделалось, когда я узнал из этого разговора, что единственное место, где я не искал мадемуазель де Тевиль, был дом маркизы; именно здесь я мог бы ее видеть; упорно избегая встреч с госпожой де Люрсе, я упустил все возможности встретить Гортензию! Предаваясь этим грустным размышлениям, я не сводил с нее глаз и все больше и больше терялся. Госпожа де Люрсе представила меня, назвав мое имя; госпожа де Тевиль сказала мне несколько слов, любезно, но довольно холодно, что объяснялось, вероятно, ее натянутыми отношениями с моей матушкой.

Видимо, я не очень ей понравился, да и она показалась мне не слишком приятной особой. Это была еще не старая женщина с высокомерным выражением лица, говорившим о прямолинейности ее натуры. Была она, как говорили, весьма добродетельна; пышности не любила ни теперь, ни прежде, но и не считала, что это дает ей право осуждать других. Она не была создана для светской жизни, презирала суетность и слишком мало заботилась о том, чтобы быть приятной людям. Ее приходилось уважать, ею восхищались, но ее не любили.

Что до мадемуазель де Тевиль, она посмотрела на меня, как мне показалось, чрезвычайно холодно и едва ответила на мое приветствие. Правда, вспоминая потом эти минуты, я пришел к заключению, что она, возможно, просто не поняла, что я сказал: волнение чувств не могло не передаться моим мыслям, а беспорядок в мыслях помешал мне ясно выразить хоть одну из них. Холодный взгляд Гортензии задел меня еще сильнее, чем обращение ее матери. Погруженная в задумчивость, а может быть и стесняясь моего присутствия, она изредка бросала на меня не то грустный, не то рассеянный взгляд. Ее мать и госпожа де Люрсе, забыв о нас, были заняты разговором, и мы могли бы сделать то же самое, но я был так переполнен счастьем видеть мадемуазель де Тевиль, что не мог бы говорить ни о чем, кроме моей любви. Однако в этот момент ничто не располагало к подобным признаниям. Да и воспоминание о нашей встрече в Тюильри, о ее безразличии ко мне, о тайной ее любви, о которой я услышал из ее собственных уст, — все смущало и связывало меня. Напрасно пытался я начать разговор; ее молчание только усиливало мою робость. И как только могло мне прийти в голову, что я-то и есть ее избранник! — думалось мне. — Как посмел я вообразить, что этот опасный для ее сердца незнакомец — не кто иной, как я! Какое заблуждение! Сколько безразличия, сколько обидного пренебрежения в ее обращении со мной! Да, тот человек, кто бы он ни был, уже знает о своем счастье; он смело признается в любви, ему отвечают, что любят! Их сердца соединены сладчайшими узами, они вкушают радости любви без всяких помех, а я во мраке влачу цепи своей страсти без надежды и без утешенья. По какой странной прихоти судьбы в тот самый миг, когда вспыхнула моя любовь к ней, родилась ее ненависть ко мне!

Эти тягостные мысли мучили меня, но не излечивали от напрасной любви. Я предался им всецело, когда доложили о приезде госпожи де Сенанж. Весь во власти моей печали, я едва обратил на нее внимание. Однако о ней нельзя было сказать того же. Эта дама сразу устремила на меня взгляд и оглядела меня всего с ног до головы раньше, чем я успел как следует рассмотреть ее.

— Я только что видела Версака, — обратилась она к госпоже де Люрсе, — и он сказал мне, что вы сегодня дома. Вот я и решила этим воспользоваться; надеюсь, вы не сердитесь?

— А он не сказал вам, — спросила госпожа де Люрсе, — что я ему жаловалась на вас: почему вы никогда не заедете?

— Этот легкомысленный человек, — подхватила та, — ничего мне не сказал. Но объясните, дорогая, отчего вас нигде не видно!

Пока они обменивались этими слащавыми и лживыми любезностями, госпожа де Сенанж благосклонно поглядывала на меня. Она поцеловалась с госпожой де Тевиль, которую, по ее словам, была счастлива видеть, и посетовала на ее странную идею похоронить себя в глуши. Затем похвалила красоту Гортензии, но рассеянным и снисходительным тоном, бегло и сухо. О моей внешности она не сказала ничего, но беспрестанно смотрела на меня. Думаю, если бы приличия позволяли похвалить мою наружность, то речь ее была бы более пространной и искренней, чем комплимент мадемуазель де Тевиль. Разговаривая, она не сводила с меня глаз, и выражение ее лица при этом было столь откровенно, что при всей своей неискушенности я не мог истолковать его ошибочно.

Госпожа де Сенанж, которой, как вы узнаете из дальнейшего, я, на свое горе, оказался впоследствии обязан своим первым любовным опытом, была одной из тех философски настроенных женщин, которые не ставят ни во что мнение света. Эти дамы считают, что они выше предрассудков, а на самом деле они ниже всякой нравственности; в свете они более известны своими пороками, чем громкими именами, и дорожат своим рангом лишь потому, что он позволяет им самые невозможные причуды и самые недостойные сумасбродства. В свое оправдание они обычно ссылаются на неумение бороться с порывом чувств, какого на деле никогда не ведали и которым вечно все объясняют. Они беспринципны, но не способны к страсти; податливы, но бесчувственны; падки на удовольствия, но не умеют наслаждаться. Словом, они недостойны ни снисхождения, ни жалости.

Госпожа де Сенанж была некогда красива, но черты ее успели поблекнуть. В ее томных глазах с припухшими веками не было уже ни блеска, ни огня. Злоупотребление румянами и белилами губило последние остатки былой красоты; вычурность туалетов, нескромность манер делали ее общество невыносимым. От ушедших годов она сохранила только развязность, которую прощают молодости и красоте, хотя она вредит и тому и другому, а в более зрелом возрасте являет зрелище безнравственное, которое невозможно переносить без отвращения.

Что касается ума, то она была далеко не глупа. Я имею в виду то остроумие, какое мы встречаем в любом светском салоне. Она болтала пустяки, говорила все, что придет в голову, охотно злословила и, думая дурное, не стыдилась высказывать свои мысли. Она употребляла модные при дворе словечки, странные, непринужденные, новые для слуха выражения, произносила их небрежно, тягуче, как-то сквозь зубы — многие видят в этой заученно-ленивой манере простоту и естественность. Мне же эта манера представляется лишь новым способом докучать: более медленным. Несмотря на свою особенную склонность ко всему фривольному, она вдруг иногда становилась педанткой и принималась рассуждать о высоких материях без толку и смысла, вынося обо всем решительные суждения, основанные на убогих начатках прописной морали, — в таких случаях госпожа де Сенанж нередко сетовала на дурные нравы и дивилась распущенности нашего века.

Вот эта-то досточтимая особа, чей правдивый портрет я вам набросал, и пленилась мной. Тот «первый неудержимый порыв», с которого обычно начинались ее увлечения, злосчастный порыв, которому, по собственным ее словам, она никогда не умела противостоять, завладел ею и отдал ее мне во власть. Не то чтобы я вполне удовлетворял ее вкусам (она впоследствии сама мне это объясняла): я держал себя слишком естественно, не говорил экстравагантностей, не умел манерничать и вообще не знал себе настоящей цены. Ясно понимая, чего мне не хватает, она решила взять на себя славную миссию: помочь мне восполнить все пробелы и обрести качества, коих мне недоставало; короче, она забрала себе в голову, что должна заняться моим воспитанием и «сформировать» меня — модное выражение, заключающее в себе множество не поддающихся точному определению понятий.

Что касается меня, то, хорошенько разглядев госпожу де Сенанж, я был весьма далек от мысли, что именно она будет меня формировать. Несмотря на ее умильные взгляды, она мне казалась не чем иным, как престарелой кокеткой; я даже испытывал неловкость от ее развязных приемов. Я еще не утерял нравственной чистоты, любил скромность, которую в светском кругу именуют глупостью и ложным стыдом, — все оттого, что если бы эти качества считались украшением души и ценились бы в обществе, слишком многим пришлось бы краснеть за их отсутствие.

Не знаю, заметила ли госпожа де Сенанж, что ее плотоядные взгляды смущают меня, но поведения своего она не изменила. Чтобы я мог должным образом оценить честь этой победы, она показала мне во всей красе свою развязность и другие прекрасные качества и прелести и прибавила к ним, чтобы окончательно меня сразить, беззастенчивые речи. Я заметил, наконец, что уделяю слишком много внимания особе, которую нетрудно определить с первого взгляда, и, как ни огорчало меня равнодушие мадемуазель де Тевиль, старался почаще взглядывать на нее, как бы ища в ее облике противоядия от отравы, источаемой госпожой де Сенанж. Мадемуазель де Тевиль прислушивалась к ее речам, и по краске, заливавшей ее щеки, по ее презрительному взгляду я заключил, что мы с ней судим одинаково. Это меня не удивляло. Я невольно задумался о том, какая пропасть разделяет этих двух женщин; я любовался трогательным изяществом молодой девушки, ее благородными манерами, сдержанными без стесненности, которые сами но себе внушали уважение, ее умом, прямым и ясным, здравым в шутливую минуту, свободным в серьезном разговоре и всегда тактичным. На примере госпожи де Сенанж я видел, до какой распущенности и бесстыдства может дойти существо, дурное от природы и обученное вдобавок скверно понятой науке жить в высшем обществе.

Госпожа де Сенанж, считавшая, что число поклонников приносит женщине больше чести, чем их верность, не сомневалась, что ее чары произведут на меня нужное действие и что с моей стороны не заставит себя ждать любовное объяснение по всей форме.

Эта мысль преисполняла ее весьма противной веселости; но вот в гостиную, как всегда шумно, вошел Версак в сопровождении другого баловня моды, маркиза де Пранзи, его верного ученика и подражателя. Госпожа де Люрсе при виде последнего покраснела и явно смутилась. Версак, предвидевший подобный эффект, сделал вид, что не замечает странного действия, произведенного на маркизу появлением Пранзи. Он прежде всего занялся госпожой де Сенанж, обратившись к ней с видом крайнего удивления.

— Она здесь! —воскликнул он, адресуясь к госпоже де Люрсе, — здесь, в вашем доме? Должен ли я верить своим глазам?

— Что вы хотите сказать? — спросила маркиза.

— О, ничего, — ответил Версак, немного понизив голос, — просто я подумал, что если женщина питает интерес к тому или иному юноше, то она не должна показывать его госпоже де Сенанж.

— Мне кажется, моя гостья не представляет угрозы ни для кого из присутствующих, — ответила госпожа де Люрсе.

— Ах, так! —ответил он. — Ну что же, значит я ошибся.

Он, вероятно, еще долго терзал бы госпожу де Люрсе, к которой преисполнился жестокой вражды, если бы не обратил своего взора на мадемуазель де Тевиль, созерцание которой навело его на новую мысль. На мгновение при виде ее он как-то замер. Ему трудно было понять, как столь редкая красота могла до сих пор скрываться от его взоров. Он глядел на нее с удивлением и восторгом, затем поклонился госпоже де Тевиль и ее дочери с не свойственным ему почтением и, сказав несколько любезных слов, тихо спросил у госпожи де Люрсе:

— Откуда сошел к вам этот ангел, это божество? Какие глаза! Какая осанка, что за прелесть! И как случилось, что в Париже скрывается такое чудо красоты, а мы об этом ничего не знаем?

Госпожа де Люрсе так же тихо объяснила ему, кто эти дамы.

— Любуйтесь ею, если хотите, — добавила она, — но не советую вам влюбляться.

— Это почему же? — спросил он.

— А потому, что вы ничего не добьетесь, — ответила она.

— Ну, — заметил он, — это мы еще посмотрим.

Затем он продолжал, уже в полный голос:

— Сударыня, надеюсь, вы не в претензии за то, что я привел к вам господина де Пранзи: ведь он ваш старый друг, вы не первый день его знаете. Таких знакомых приятно видеть, не правда ли? Когда мы помним человека чуть ли не с рожденья, когда сами ввели его в свет, то, даже вовсе потеряв его из виду, продолжаем интересоваться его судьбой и рады новой встрече.

— Посещение господина де Пранзи делает мне честь, — ответила госпожа де Люрсе довольно принужденным тоном.

— Представьте себе, — продолжал Версак, — я с величайшим трудом его уговорил: он не хотел ехать к вам, потому что, видите ли, уже несколько лет не показывался у вас — непонятная щепетильность! Если люди когда-то были близко знакомы, можно и пренебречь суетными правилами этикета.

Язвительный и коварный тон Версака и смущение госпожи де Люрсе удивили меня: ведь я ничего не знал о светских сплетнях минувших лет. Я не знал, что лет десять назад в свете немало толковали о притязаниях де Пранзи на благосклонность госпожи де Люрсе и о том, что, судя по всему, они не были отвергнуты. Конечно, она с полным основанием отрицала самую возможность подобного выбора: если позволительно судить о женщине по ее избранникам, то ничто не могло бы унизить и опозорить госпожу де Люрсе так бесповоротно, как слабость к господину де Пранзи.

Это был человек далеко не высокого происхождения, но без меры хваставший своей родовитостью, что редко прощается даже людям самого высокого ранга, и докучавший всем своей генеалогией, самой коротенькой из известных при дворе. Мало того, он пытался утвердить за собой славу храбреца. Но это был еще не самый тяжкий из его грехов: несколько дуэлей, закончившихся не к его чести, отучили его хвалиться своей храбростью. Природа отказала ему в уме, в обаянии, не наделила его ни красотой, ни богатством; но дамские причуды и покровительство Версака создали ему славу покорителя сердец, несмотря на то что, кроме всех других пороков, у него была еще скверная привычка обирать женщин, которым он нравился. Глупый, заносчивый, бесцеремонный, он был неспособен ни мыслить благородно, ни краснеть; не будь он таким фатом — а это поистине немалое преимущество — было бы совершенно непонятно, чем он может нравиться.

Даже если бы госпожа де Люрсе не стремилась похоронить память о своих былых слабостях, могла ли она без ужаса вспомнить, что господин де Пранзи когда-то был ей дорог? Но, может быть, его присутствие было для нее так невыносимо не только по этой причине: язвительные речи Версака, намеки, которые он обронил во время первого своего визита, его давешние обиды на нее — все это приводило ее в содрогание. Она не сомневалась, что ее любовь ко мне для него не тайна и что первая его забота теперь — оповестить об этом весь свет, а также погубить ее в моих глазах. Версак был из тех, кого нельзя заставить молчать и кому нельзя доверить тайну. Сколько бы она ни старалась скрывать свои чувства ко мне, все равно его не удалось бы ни обмануть, ни переубедить. Положение ее было ужасно, и она не могла скрыть своего отчаяния; намеки Версака на ее былую дружбу с Пранзи совсем убивали ее. Я видел, как она краснеет и молчит. По ее молчанию и униженному виду я сразу же заключил, что Пранзи непременно был одним из моих предшественников.

Заметив, что удары, нанесенные им госпоже де Люрсе, достигают цели, Версак решил усилить натиск и продолжал, обращаясь к ней:

— Вам ни за что не угадать, сударыня, откуда я извлек Пранзи и где этот несчастный собирался провести вечер!

— Ни слова более! — прервал его Пранзи. — Маркизе известно, — добавил он, посмеиваясь, — как велико мое уважение к ней и, осмелюсь сказать, моя нежная к ней привязанность. Я помню, как она была добра ко мне, и разумеется, не стал бы противиться Версаку, если бы мог надеяться, что ее расположение мною не утрачено.

— Хорошо сказано, — похвалил его Версак, — и не противоречит тому, о чем я собирался уведомить милых дам: хотите верьте, хотите нет, он намерен был ужинать наедине с престарелой госпожой де***.

— Ах, боже мой, — воскликнула госпожа де Сенанж, — неужели это правда, а, Пранзи? Какой кошмар! Госпожа де ***! Да ведь ей сто лет!

— Чистая правда, — продолжал Версак, — но возраст дамы нисколько его не смущает. Пожалуй, он находит, что она еще слишком молода. Как бы то ни было, я знаю — да и не я один — что пятидесятилетние еще могут ему нравиться.

Произнося эти бесцеремонные речи, Версак не сводил глаз с мадемуазель де Тевиль, глядя на нее так пристально и упорно, что я невольно содрогнулся. Я восхищался этим блестящим человеком, и это еще усиливало мой страх. Я был уверен, что никакая добродетель, никакое чувство долга не могут устоять против него — да он и сам так думал. Что бы ни говорила госпожа де Люрсе, он ни минуты не сомневался, что сумеет легко обольстить мадемуазель де Тевиль. Но она слышала о нем столько дурного, и сама была так добродетельна по натуре, что он не мог не чувствовать ее предубеждения. Он понял, что она равнодушна к его красноречивым взглядам и не поражена красотой его лица: его это озадачило. Человек этот, привыкший покорять женские сердца и уже одержавший столько побед, первый и единственный в своем роде соблазнитель, не верил, что ему можно противиться. Но если сердце, которое он желал покорить, тогда еще не любило, оно было добродетельно — явление, не известное Версаку и казавшееся ему едва ли возможным.

Однако ее равнодушие не обескуражило его. Он знал, что она девушка — звание весьма стеснительное; оно обязывает скрывать свои желания и тем отличает девиц от замужних дам, которых обычаи света, привычка и пример других быстро отучают от стыдливости. К тому же рядом была ее мать и притом мать строгая и требовательная, чье присутствие не могло не сковывать ее естественные порывы. Вероятно, такого рода соображения успокаивали Версака: как и госпожа де Сенанж, он не сомневался, что к концу вечера так или иначе устроит это дело к полному своему удовольствию; и все же он в душе краснел за вынужденную отсрочку. Между тем, чтобы лучше уяснить себе, чем можно произвести наибольшее впечатление на мадемуазель де Тевиль, он пустил в ход все свои чары: зная, что у него красивые ноги, он старался, чтобы их заметили; он улыбался, чтобы показать зубы, принимал различные смелые позы, чтобы подчеркнуть стройность своего стана и гибкость талии.

С тревогой наблюдал я действия этого человека, противиться которому женщины считали просто смешным, и чувствовал, что начинаю презирать весь слабый пол, что было столь же неумно, как мое былое уважение к нему; я исподтишка поглядывал на мадемуазель де Тевиль, пытаясь разгадать, какое действие производят на нее маневры Версака. Взгляд ее был чрезвычайно холоден и даже как будто презрителен, и это меня успокаивало. Что касается господина Пранзи, который тоже пытался ее очаровать, то она едва ли соблаговолила заметить его присутствие.

Как только Версак уселся, госпожа де Сенанж, не зная о чем поговорить, и оттого болтавшая без умолку, учинила ему форменный допрос:

— Можно ли узнать, — спросила она, — откуда явился к нам блистательный Версак? Каким неземным радостям посвятил он минувший день? Какая счастливица держала весь день в плену нашего героя?

— Вы задали сразу столько вопросов, что боюсь, я не смогу ответить ни на один, — возразил он.

— О, да он скрытничает! — воскликнула остроумная госпожа де Сенанж, — что вы на это скажете, маркиза? Версак не хочет рассказать нам, как провел день. Я на вас серьезно обижена, так и знайте. Ну же, говорите, милый граф, мы обещаем хранить ваш секрет.

— Вот это называется успокоить! — шутливо возразила госпожа де Люрсе. — Дайте только этой женщине пищу для разговоров, любезный граф, и завтра весь Париж будет знать то, что вы сегодня расскажете.

Партия в вист.

Да или нет?

— Право же, прекрасные дамы, — ответил Версак, — вы обе, как видно, совсем не верите в мою способность молчать; можно подумать, что это вам обеим безразлично. А ведь вы сами знаете, что я мог бы кое о чем порассказать, чего никогда никому не рассказывал; по-моему, простая вежливость требует, чтобы мне за это сказали спасибо.

— За что, собственно, прикажете говорить вам спасибо? — осведомилась неустрашимая госпожа де Сенанж.

— Продолжайте, прошу вас, сударыня, — отвечал Версак насмешливо, — храбрость вам чрезвычайно к лицу.

Несмотря на все свое безрассудство, госпожа де Сенанж, хорошо знавшая Версака, не решилась продолжать рискованный разговор об умении молчать; она только спросила, в каком положении сейчас его роман с такой-то — и она назвала имя дамы.

— Я с ней не знаком, — сказал Версак.

— О, так это великая тайна? — воскликнула госпожа де Сенанж. — Да весь Париж знает, что вы в нее влюблены.

— Ничего подобного, — ответил граф, — хотя Париж все знает, но мне это известно лучше, чем Парижу. Все дело в том, что эта дама, которую я едва знаю в лицо, забрала себе в голову, что раньше или позже увидит меня у своих ног, а тем временем она рассказывает направо и налево, что мы с ней в близкой дружбе. Эти ее вольности до того дошли, что я вскоре вынужден буду просить ее — и со всей серьезностью — не делать меня общим посмешищем.

— Мне кажется, — заметила госпожа де Люрсе, — что посмешище в данном случае не вы, а она сама.

— Бог ты мой! — сказал Версак. — Вы не в достаточной мере учитываете, сударыня, неприятные последствия, какие влекут за собой подобные разговоры.

— Но ведь она хороша собой! — возразила госпожа де Сенанж.

— Да, недурна, — подхватил Пранзи, — это верно. Но из каких низов она вышла! Это искательница приключений. Бог знает, где росла! Человек с именем, с положением не может унизить себя ее обществом. Он обязан считаться с требованиями света. Всякий из нас, кого знают при дворе, будь он последний бездельник, будь он даже негодяй, лишь уронит себя подобным выбором.

— Молодец Пранзи, — рассмеялся Версак, — он мыслит благородно. В самом деле, такие женщины годятся лишь на то, чтобы обобрать их. Но раз Пранзи не ставит себе подобных целей, то незачем давать им случай создавать себе репутацию за наш счет.

— В самом деле, — заметила госпожа де Люрсе, — они сами кругом виноваты; раньше я этого не понимала, но вы мне открыли глаза.

— Да что, в самом деле! — с досадой продолжал Версак. — Просто удивительно, с каким упорством гоняются за нами эти особы! И совершенно не умеют молчать, естественно! Ведь мы нужны им именно для того, чтобы потешить их тщеславие. Не успеешь перемолвиться с ними словом, как они уже раструбят повсюду, что ты влюблен, как будто это великая честь для тебя,

— Меня удивляет, — сказала госпожа де Люрсе, — что вы, не умеющий хранить тайну, недовольны, когда о вас говорят другие; или вы никому не хотите уступить пальму первенства?

— Вы же знаете, что это неверно, маркиза, — сказал Версак, — и должны помнить кое-что, о чем я молчу и не хотел бы, чтобы вы говорили больше, чем я. Сказать правду, вы уже рассказали обо мне кое-где так много дурного, что хоть на этот раз могли бы меня пощадить.

Версак явился к госпоже де Люрсе с единственной целью: доставить себе удовольствие подразнить и попугать ее; он непременно воспользовался бы поводом, который она неосторожно сама ему дала, но в эту минуту слуга доложил, что гостей просят к столу. Однако он твердо решил исполнить свое намерение и прежде всего по секрету сообщил госпоже де Сенанж, чей интерес ко мне сразу заметил, что госпожа де Люрсе в пределах приличий делает все, чтобы завладеть мною. Он не сомневался, что она примет это к сведению и усилит свою атаку. Но мало этого — он посоветовал Пранзи употреблять с госпожой де Люрсе сугубо фамильярный тон и рассеять мои последние сомнения в том, что когда-то она дарила ему свои милости.

Мы сели за стол. Напрасно изыскивал я способ очутиться рядом с мадемуазель де Тевиль или по крайней мере подальше от госпожи де Сенанж: ни то, ни другое мне не удалось. Госпожа де Сенанж, которая заранее все обдумала, решительно усадила меня между собой и Версаком; тем самым и Версаку не удалось приблизиться к мадемуазель де Тевиль: ее с двух сторон стерегли от него дамы — госпожа де Тевиль и госпожа де Люрсе.

Что там ни говори, остроумие, принятое в свете, в сущности весьма убого. Светская беседа складывается по большей части из невежества, манерничанья и старания быть эффектным. Именно такой тон и царил за ужином. Разговором полностью овладели госпожа де Сенанж и господин де Пранзи, лишь изредка доставляя возможность кому-нибудь из нас вставить слово, а Версаку — блеснуть веселостью и умом.

Как ни занята была госпожа де Сенанж своими остротами, она не забывала дарить меня вниманием. Не то она привыкла не стеснять себя приличиями, не то намеренно мучила госпожу де Люрсе, но я заметил, что маркизе весьма неприятны настойчивые знаки внимания ко мне со стороны госпожи де Сенанж, тем более что я, увлекаемый тщеславием, начал им понемногу поддаваться. Конечно, я был крайне предубежден против госпожи де Сенанж, но уже обретал черты светского человека, и любая победа казалась мне лестной, как бы мало цены она ни имела; кроме того, я надеялся таким образом уязвить мадемуазель де Тевиль и всячески делал вид, что так же равнодушен к ней, как она ко мне.

Пока я слушал смешные разглагольствования госпожи де Сенанж, мадемуазель де Тевиль впала в глубокую задумчивость. Время от времени она поднимала на меня глаза, и иногда я читал в них презрение, на которое все больше и больше обижался. Одно меня утешало: она по-прежнему не обращала никакого внимания на Версака; эта странность совершенно выбила его из колеи. Госпожа де Люрсе, мучимая ревностью из-за госпожи де Сенанж и истерзанная двусмысленными намеками и фамильярным обращением господина де Пранзи, старалась держать себя в руках, но смертельная печаль выразилась на ее лице. Она боялась потерять меня; ее доброе имя оказалось в руках двух бессовестных вертопрахов, вступивших против нее в заговор, требовавший с ее стороны крайней осторожности; положение ее было поистине ужасно.

Как только разговор устремлялся в русло злоречия, она прилагала все силы, чтобы переменить тему, ибо боялась стать его очередной жертвой. Но бороться с Версаком было нелегко; раздраженный пренебрежением мадемуазель де Тевиль, он вымещал досаду на всех женщинах вообще.

— Вы слышали, — спросил он, — что проделывает госпожа де ***? Можно ли вообразить что-нибудь более нелепое? В ее годы, успев дважды посвятить себя одному лишь богу, она берет в любовники безусого юнца де ***?

— А по-моему, это очень мило, — сказала госпожа де Сенанж, — и в то же время комично до невероятия. Ведь раз ты вынуждена была покинуть свет таким скандальным образом, то вернуться к светской жизни возможно лишь с более солидным партнером.

— Кто бы ни был этот избранник, — заметила госпожа де Тевиль, — все равно ее поведение крайне предосудительно.

— О нет, прошу простить, сударыня, — возразил Версак, — в этих вопросах выбор имеет первостепенное значение. Женщине легче прощают судейского, чем какого-нибудь полковника[16], а ежели дама претендует на безупречную добродетель, то первый еще сойдет, а второй — ни-ни; а когда пятидесятилетняя женщина компрометирует себя с молодым человеком, то к нелепости ее увлечения прибавляется нелепость выбора.

— Просто многие женщины, — сказала госпожа де Сенанж, — не уважают себя.

— О да, — подхватил Версак, иронически поглядев на нее, — таких немало, и вообще женщины...

— Ах, прошу вас, — прервала она, — не надо обобщать. Это всегда кого-нибудь обижает.

— А по-моему, совсем наоборот, — возразил Версак, — на обобщения никогда не следует обижаться.

— Как так? — спорила она, — если вы, например, утверждаете, что нет женщин недоступных, то вы вменяете им всем пороки немногих. Неужели же мы не сочтем себя оскорбленными?

— Никоим образом, — сказал он, — это отнюдь не так; больше того: лишь те, кто легко уступает нашим домогательствам, не любят, когда их за это порицают, и жалуются на обиду.

— Я вполне согласна с вами, — поддержала его госпожа де Тевиль, — женщина порядочная не станет принимать на свой счет то, что говорят о непорядочных, и если я знаю про себя, что не уступаю ухаживаньям, то мне совершенно безразлично, если о каких-то других говорят, что они не умеют дать отпор притязаниям мужчин.

— Но не кажется ли вам, сударыня, — сказала госпожа де Люрсе, — что подобные речи чернят нас всех?

— О да, разумеется! — поддержала ее госпожа де Сенанж. — Опираясь на подобные высказывания, иные мужчины воображают, что достаточно на нас взглянуть — и мы уже в их власти.

— Увы, сударыня, — отвечал Версак, — мы видим тому тьму примеров. Только глупец не заметит того, что ясно всякому фату.

— Ах, пусть думают, что мы полностью в их власти, — заметила госпожа де Тевиль, — если на самом деле это не так. Может ли наша добродетель пострадать от какого-нибудь фата? Поверьте мне, сударыня, мужчина, хоть немного поживший в свете, очень скоро уяснит себе, что не все женщины добродетельны и не все порочны; а опыт научит его понимать, для кого следует делать исключение.

— Если даже и так, — сказала госпожа де Люрсе, — это не избавляет нас от глупого заблуждения иных юнцов, которые, не успев пожить в свете и приобрести опыт, уже дурно думают о нас.

— А приобретя опыт, — подхватил Версак, — остаются при том же мнении.

— Право, сударь, — сказала госпожа де Сенанж, — слушая вас, можно подумать, будто если вы где и бывали, то лишь в дурном обществе.

— Прежде чем ответить вам, сударыня, — возразил Версак, — благоволите разъяснить: что вы называете дурным обществом?

— Извольте, — ответила она, — это женщины известного сорта.

— Но вы должны согласиться, — ответил он, — что ваше определение туманно; пользуясь им же, я могу сказать, что женщины известного сорта составляют хорошее общество. Но давайте разберемся: кого вы подразумеваете под женщинами хорошего общества? Женщин добродетельных, не знающих за собой ни малейшей слабости?

— Конечно! — подтвердила госпожа де Сенанж.

— Конечно?! — вскричал Версак. — Что же, вы ставите на одну доску распутницу, известную своими скандальными похождениями, и женщину, которая однажды уступила порыву любви, лишь делающему ей честь! Нет, я не так беспощаден, как вы, сударыня! Таких женщин я не причисляю к дурному обществу, и если вы именно так смотрите на дело, то я соглашусь, что хорошее общество мне не знакомо, ибо среди известных мне дам нет ни одной, которая не испытала любви или не влюблена сейчас.

— А если бы такая и нашлась, — заметила госпожа де Люрсе, — вы бы все равно не поверили; так уж плохо вы о нас думаете.

— Вы правы, сударыня, — прервал он, — есть женщины, о которых я думаю плохо и очень плохо, чьи хитрости презираю, в ком не вижу ни намека на добродетель. Они не слабы, а порочны. Они-то первые и негодуют на малейшее непочтительное слово о женщинах, потому что, защищая всех, на деле защищают себя. Для них опасен любой намек; они так много теряют при более близком знакомстве и в глубине души так верно судят о себе, что не могут допустить ни единого слова, которое сорвало бы с них маску и раскрыло их истинное лицо. И поэтому, когда я говорю, что женщины легко сдаются и даже не ждут, чтобы их об этом хорошенько попросили, если я рисую нелестный портрет женского пола, то обижаются лишь те, кто, позволю себе сказать, узнают в нем себя.

— Так оно и есть, — поддержала его госпожа де Тевиль. — И сердиться на подобные обвинения значит не уважать себя.

— Так что вот, сударыня, — продолжал Версак, обращаясь к госпоже де Сенанж, которая тем временем усиленно обольщала меня, — теперь вы понимаете, почему многие женщины обижаются на меня, а госпожа де Тевиль не обижается?

— Я понимаю только, — ответила госпожа де Сенанж, — что уж вам-то никак не пристало бранить женщин: главный их грех — что они слишком вас балуют.

— Может быть, именно из-за этого, — сказал он со смехом, — я такого невысокого мнения о них.

— Я особенно сержусь на то, что этот презрительный тон входит в моду; им заражены все, вплоть до сочинителей, — продолжала госпожа де Сенанж. — Недавно мне попалась первая часть уж не помню какой книжки, просто дрянная какая-то книжонка; так в ней бог знает что написано о женщинах; я ее бросила и читать не стала.

— Правда, — заметила госпожа де Люрсе, — следовало бы запретить эти скверные книги.

— Почему же, сударыня? — возразил Версак. — Женщины делают, что хотят; пусть же и сочинитель пишет о них, что хочет; он осуждает их поведение, они осуждают его книги. Они не исправляются, он тоже; по-моему, они квиты.

Ужин кончился, все встали из-за стола. Версак уже сомневался в успехе своих притязаний, госпожа де Сенанж продолжала усиленно обольщать меня, а госпожа де Люрсе с отчаянием в душе выслушивала бесцеремонные тирады господина де Пранзи, который, ничуть не смущаясь, просил ее вслух вернуть ему былое сердечное расположение, «ибо ныне оно ему нужнее, чем когда-либо». Как ни страдала она от подобных речей, но еще больней было ей видеть, что я понемногу поддаюсь чарам госпожи де Сенанж; время от времени она бросала на свою соперницу полные гнева и презрения взгляды, хотя старалась ничем не выдать себя. Она слышала, как за ужином та вела со мной чувствительную беседу о любви, пеняя на то, что в ее гостиной, где собирается весь цвет Франции, она до сих пор не видела меня. Госпожа де Люрсе слишком хорошо знала, что в устах этой дамы самая простая любезность таит в себе определенную цель; она слишком настойчиво расспрашивала, свободно ли мое сердце, чтобы любопытство ее было бескорыстным. Госпожа де Сенанж обладала на редкость живым характером и не налагала на себя никакой узды, когда шла к новой победе; она хотела не столько нравиться, сколько быть желанной, и охотно отказывалась от любви и уважения, лишь бы внушить к себе страсть. Госпожа де Люрсе понимала, насколько мужчины к этому чувствительны. И хотя она была уверена в моей любви, но ничуть не сомневалась, что я непременно поддамся — пусть ненадолго — влиянию женщины, которая умеет, вопреки нашей воле, пробуждать в нас ответные желанья. Я держался с госпожой де Люрсе так холодно после довольно смелых и настойчивых домогательств во время нашего последнего свидания, что теперешнее мое невнимание к ней и чувствительность к любезностям госпожи де Сенанж не на шутку напугали ее; она уже не гнала от себя мысли, что я готовлюсь изменить ей. Ей было необходимо сейчас же, без промедления, проверить мои чувства, но она не решалась задать мне вопрос. И как на глазах у столь многочисленного и коварно настроенного общества назначить мне новое свидание? И как после всего, что между нами произошло, заговорить о свидании первой, не произведя на меня самого невыгодного впечатления? К счастью для меня, забота о приличии взяла верх. Менее щепетильная госпожа де Сенанж, сообразив тем временем, что я недостаточно предприимчив и что даже самые выразительные взгляды не открывают мне истины, а на настоятельные просьбы бывать у нее я отвечаю только поклонами, просто уж не знала, как заставить меня понять то, что она так ясно выражала. Чтобы вразумить меня, оставалось только одно средство: прямо сказать, чего она хочет; но даже она, при всей своей бесцеремонности, на это не решилась, потому ли, что я вовсе не проявлял желания это услышать, или — и это вернее — она еще не знала, что со мной нужно объясняться самым недвусмысленным образом.

За ужином мы исчерпали весь запас новых сплетен, а без этой приправы светская беседа теряет всякую остроту. В искусстве светской болтовни мы явно не могли тягаться с Версаком и госпожой де Сенанж; вскоре мы уже не знали о чем говорить. Госпожа де Люрсе, которую Пранзи никак не оставлял в покое, предложила заняться картами. Мы согласились, я особенно охотно, надеясь, что смогу сесть поближе к мадемуазель де Тевиль. Но рок судил иначе. Госпожа де Люрсе, боясь злобной наблюдательности Версака и стараясь сесть так, чтобы он ее не видел, распорядилась, что я буду партнером госпожи де Тевиль против него и госпожи де Сенанж. Сама же села за ломбер[17] с Гортензией и господином де Пранзи. Я так расстроился, что хотел было совсем не играть, но сообразил, что могу все время смотреть на мадемуазель де Тевиль. Я всецело отдался этому удовольствию и не следил за игрой. Я не отрывал глаз от прекрасной девушки, не упускал ни одного ее движения, — порой наши взгляды встречались и, казалось, мы с одинаковым интересом старались проникнуть в мысли друг друга. Ее печальное настроение передалось мне; поглощенный мыслями о причинах ее грусти, я совершал промах за промахом, так что Версак, полагая, что в моей рассеянности виновата госпожа де Люрсе, не преминул с усмешкой намекнуть на это госпоже де Сенанж; та только с жалостью пожала плечами и с прежней энергией продолжала свой натиск, не теряя надежды покорить мою особу.

Игра не настолько интересовала нас, чтобы хранить молчание. Версак и госпожа де Сенанж время от времени давали волю своему злоязычию. Их язвительные речи и моя рассеянность сердили госпожу де Тевиль; она была из тех женщин, которые питают слабость к картам, потому что не имеют других слабостей. Версак напевал сквозь зубы какие-то новые, необычайно ядовитые сатирические куплеты. Госпожа де Сенанж, любившая злословие во всех его видах, спросила Версака, не может ли он дать ей эти куплеты. Он ответил, что, к сожалению, у него их нет и что запомнил он только некоторые места.

— У меня есть эти стихи, сударыня, — сказал я и тотчас же предложил отдать ей свой экземпляр.

Она вежливо отказалась и только попросила, чтобы я дал их переписать для нее. Я обещал, что завтра же пошлю ей куплеты.

— Пошлете? — спросил Версак с удивлением. — На что это похоже? Разве вы не видите, — добавил он тихо, — что вас бы не просили дать куплеты, если бы не рассчитывали, что вы их сами привезете? Так полагается. Не правда ли, сударыня? — обратился он к госпоже де Сенанж, — такие маленькие любезности не оказываются через посыльных.

— Это, конечно, было бы более вежливо, — сказала она с улыбкой — но я не могу принуждать господина де Мелькура.

Я хорошо понимал, что таким способом госпожа де Сенанж хочет поддержать наше знакомство, но не мог нарушать правила вежливости; я согласился с Версаком и заверил госпожу де Сенанж, что, если ей угодно, я завтра же привезу ей стихи. Она осталась довольна, но еще больше, как показалось мне, был доволен Версак тем, что сумел насолить госпоже де Люрсе.

Вскоре мы закончили партию, к большому удовольствию хозяйки дома. Чтобы расстроить козни Версака, она пошла на большие жертвы: взяла себе в партнеры человека, которого ненавидела, а меня усадила рядом с женщиной, почти открыто объявившей себя ее соперницей.

Время разъезда приближалось. Предстояло проститься с мадемуазель де Тевиль; я почувствовал, что непременно должен опять ее увидеть. Я не мог допустить, чтобы новая встреча, составлявшая самое великое счастье моей жизни, зависела от случая. Если бы не размолвка между матушкой и госпожой де Тевиль, мне было бы совсем нетрудно получить доступ в их дом; но теперь я не знал, как отнесется к просьбе принять меня госпожа де Тевиль, и не решался обратиться к ней. Я подошел к мадемуазель де Тевиль и, выбрав темой ломбер, спросил, хорошая ли была у нее карта?

— Не очень, — сухо ответила она.

— Мне тоже, — сказал я, — повезло не больше, чем вам.

— Судя по вашей игре, — заметила она, — вам трудно было рассчитывать на выигрыш. Если не ошибаюсь, вас несколько раз упрекали в рассеянности.

— Вы были не намного внимательнее его, — заметила госпожа де Люрсе, — и я не уверена, что ваши мысли хотя бы одну минуту были заняты игрой.

— Это потому, — ответила она покраснев, — что ломбер, по-моему, скучная игра!

— Не знаю, в чем дело, — сказала госпожа де Тевиль, — но за последнее время моя дочь впала в тоску, которую ничто не может рассеять. Я встревожена не на шутку.

— Мадемуазель де Тевиль слишком склонна к уединению, — сказала госпожа де Люрсе. — Давайте устроим завтра все вместе какое-нибудь развлечение.

— Я бы тоже хотел принять в этом участие и развлечь мою кузину, — сказал я очень тихо госпоже де Тевиль. — Если я придумаю что-нибудь подходящее, вы мне разрешите посетить вас и сообщить о своей идее?

— Я не уверена, что в вашем лице найду такого уж мудрого советчика, — смеясь, сказала госпожа де Тевиль, — но все равно, сударь, своим посещением вы доставите мне удовольствие.

— В таком случае, — сказала мне госпожа де Люрсе очень тихо, — заезжайте за мной завтра после обеда, и мы вместе отправимся к госпоже де Тевиль.

Я с восторгом принял это предложение, восхищенный мыслью, что завтра увижу предмет моего обожания. Я не задумался ни о месте назначенного мне свидания, ни об истинном его смысле. Пока я радовался своей удаче, Версак, хотя он и дулся на мадемуазель де Тевиль, все же завел с ней разговор об ее непонятной печали и о способах развеять ее. Несмотря на все свое красноречие, он добился только холодных односложных ответов, в которых сквозило полное безразличие к собеседнику. Он старался скрыть досаду, но все же его самолюбие было задето, и я заметил, что он слегка покраснел, уязвленный невниманием мадемуазель де Тевиль к его чарам. Победа над нею была слишком лестной, чтобы отказаться от нее без сожаления.

Понравиться женщине обыкновенной, принять ее в свои объятия, едва она освободилась от объятий другого — к таким победам он привык, он разделял их со многими другими, и они делали ему мало чести. Среди множества женщин, которые стремились остановить на себе его внимание хотя бы на короткое время, не было, вероятно, ни одной, чья любовь льстила бы его самолюбию: это были или особы, давно погубившие свою репутацию и желавшие увенчать ее блистательной победой, или безрассудные кокетки, которые считают особенной заслугой уловить в свои сети модного повесу и отдаются в его власть даже не ради его приятных качеств, а лишь для того, чтобы об этой связи говорили; они предпочитают порочащий их скандальный роман радостям тайной любви, о которой люди не будут судачить. Вот с кем он завязывал каждодневно новые любовные интриги. Покорный женским капризам, не царя ни в едином сердце, сам равнодушный ко всем им, он уступал их желаниям, не испытывая любви, сближался с ними без радости и расставался, зная о них не больше, чем в день первой встречи, чтобы перейти к следующей, которую он знал и уважал так же мало, как ее предшественниц.

Я бы не сказал, что при всей своей прелести и красоте мадемуазель де Тевиль могла внушить Версаку любовь. Он не был создан для нежных чувств, дающих счастье тем, кто способен их испытывать; но сердце мадемуазель де Тевиль было столь же юно, как и ее красота. Версак не стремился сделать его счастливым; он лишь желал подчинить его своей власти. Если женщины иногда противились Версаку, то исключительно из кокетства, а ему хотелось хотя бы разок полюбоваться вздыхающей от любви и не сознающей своих чувств молодой девушкой, захваченной врасплох страстью, с которой она, как ей кажется, еще борется, тогда как на деле она живет, дышит, чувствует только для своего возлюбленного, и радость, горе, чувство долга — все принесено ею в жертву любви.

И все же победа над мадемуазель де Тевиль, как бы она ни была почетна, удовлетворила бы одно лишь тщеславие Версака; никого не любя, он мечтал о счастье быть нежно любимым. Он не был настолько глуп, чтобы ждать такого счастья от женщин, которых он удостаивал своим вниманием. Он надеялся, что сумеет завоевать любовь мадемуазель де Тевиль, и не мог понять, почему натолкнулся на вражду, никогда прежде им не испытанную.

Униженный непривычной для него ролью, Версак решил удалиться. Было уже поздно, и все мы последовали его примеру. Я не сомневался, что госпожа де Люрсе хотела бы немного задержать меня после ухода гостей, но нечего было и думать обмануть Версака; к его природной проницательности примешивалось желанье все делать на зло госпоже де Люрсе. Госпожа де Сенанж на прощанье еще раз попросила меня не забыть про обещанные куплеты, а Версак, предложивший ей руку, иронически уговаривал ее не беспокоиться за успех дела, которое он берет на себя. Господин де Пранзи подал руку госпоже де Тевиль, и не оставалось никого, кроме меня, чтобы вести к карете Гортензию. Когда ее рука прикоснулась к моей, я задрожал всем телом. Волнение мое было так сильно, что я едва мог совладать с ним. Я не смел ни взглянуть на нее, ни произнести хоть слово. И так в молчании я довел ее до кареты. Версак ждал нас, чтобы отвесить ей самый холодный поклон, на какой только был способен; вероятно, он имел в виду этим выразить ей свое неудовольствие, или показать, что вполне равнодушен. Госпожа де Сенанж еще раз обрушила на меня поток своих злосчастных любезностей, а мадемуазель де Тевиль наказала холодным взглядом. Они отъехали, а я поспешил тоже сесть в свой экипаж, опасаясь, как бы госпожа де Люрсе не раздумала отпускать меня.

Не буду рассказывать, как я провел ту ночь. Нет на свете человека, настолько несчастного, чтобы совсем не знать любви. Следовательно, всякий может представить себе, что я чувствовал. Если бы сердце мое было одержимо тщеславием, я мог бы спать спокойно. Госпожа де Сенанж старалась понравиться мне, госпожа де Люрсе больше не пугала отсрочками. Я мог гордиться этими победами, особенно первой; госпожа де Сенанж уже не поражала общество своими прелестями, но еще была на виду, изумляя его все новыми авантюрами. Однако мне мало льстило внимание этих двух дам — ходячей добродетели и беззастенчивой кокетки; а та единственная, что могла наполнить счастьем мое сердце, отказывала мне в своей благосклонности. Чем объяснить уныние Гортензии и ее холодное ко мне пренебрежение, как не тайной страстью? Первоначальные подозрения относительно Жермейля возродились в моем сердце. Чем больше я думал о нем, тем больше крепла во мне уверенность, что он мой счастливый соперник. Я вспоминал тысячи подробностей, которые раньше ускользали от меня, а теперь неопровержимо свидетельствовали о связывавшей их взаимной любви.

На другой день я стал раздумывать, говорить ли госпоже де Мелькур, что я познакомился с госпожой де Тевиль. Я боялся, что матушка запретит это знакомство из-за их давнего взаимного нерасположения. Я был уверен, что ослушаюсь ее и не хотел идти на риск. Но не рассказать ей об этой встрече было еще опаснее: она все равно вскоре узнала бы все, и мое желание скрыть правду насторожило бы ее еще больше. Поэтому я решил, что и во имя моей любви и во имя сыновнего долга самое разумное — ничего не скрывать. Итак, я вошел к матушке и стал рассказывать, как провел вчерашний день, и между прочим упомянул, что познакомился с госпожой де Тевиль. Имя это я произнес с трудом, но оно не произвело на матушку того впечатления, какого я опасался. Она только сухо заметила, что не знала о приезде госпожи де Тевиль в Париж.

— Госпожа де Люрсе знает, что вы не очень ее любите, — сказал я, — и поэтому, вероятно, не уведомила вас.

— Она смело могла сообщить мне, что госпожа де Тевиль в Париже, — ответила матушка. — Мы не дружим, но это совсем не означает, что мы враждуем.

— Так вы не будете недовольны мною, если я стану бывать у нее? — спросил я.

— Напротив, — ответила она, — это весьма достойная дама, и общение с ней принесет вам только пользу. Но, — добавила она, — мне говорили, что ее дочь очень хороша. Вы видели ее? Она вам понравилась?

Я смутился, не зная, как ответить на этот простой вопрос, и хотел было сказать, что сам не знаю. Но после короткого замешательства я сказал то, что подсказала мне любовь.

— Видел ли я ее? Понравилась ли она мне? — воскликнул я. — Ах, сударыня, вы были бы очарованы. Ее лицо, манеры, ум — все прекрасно, все пленяет. Какие чудесные глаза! Нежные, мечтательные... Если бы вы видели ее улыбку!

— Как видно, она вас обворожила, — заметила она, — и вы гораздо охотнее дружили бы с ней, чем я с ее матерью.

Только тут я понял, что допустил ошибку.

— Сударыня, — ответил я с жаром, который тщетно старался скрыть, — я описал ее такой, потому что такой увидел и, может быть, даже не сумел передать, как она хороша; охотно признаюсь, она не вызывает во мне неприязни.

— Я вовсе не хочу, — сказала матушка, — чтобы вы питали к ней неприязнь; но, мне кажется, ее красота произвела на вас чересчур сильное впечатление.

— Ах, сударыня, — сказал я со вздохом, — ведь это неважно, раз я не люблю и меня не любят!

— Дитя мое, — возразила она, — вас не интересовали бы ее чувства, если бы вы не были уже влюблены.

— Неужели, сударыня, вы допускаете, — воскликнул я, — что она могла внушить мне любовь с первого же взгляда?

— Она красива, а вы молоды, — возразила матушка, — в вашем возрасте можно опасаться именно такой молниеносной любви; чем меньше у вас опыта, тем легче вы отдаетесь чувству.

— А вы считаете, матушка, — спросил я, — что полюбить ее — такое уж несчастье для меня?

— Да, — ответила она сухо, — эта страсть не даст вам счастья.

— Но может быть, — возразил я, — она не отвергнет меня, и опасения мои напрасны?

— Это было бы очень скверно, — ответила матушка, — ибо ее расположение сделало бы вас еще более достойным сожаления. Я рада поставить вас в известность, что у меня есть планы относительно вас и что мадемуазель де Тевиль в эти планы не входит. Она не из тех, чьим сердцем позволительно играть, а всерьез влюбляться, повторяю, я вам не советую. Надеюсь, с вами еще можно обсуждать этот вопрос хладнокровно, и сердце ваше не настолько увлечено, чтобы мои слова причинили вам слишком жестокую боль.

— Сударыня, — сказал я (стараясь изо всех сил скрыть свою горечь), — я только ответил на ваш вопрос о мадемуазель де Тевиль. Я нахожу, что она хороша собой, это верно, но ведь мы, как мне кажется, не влюбляемся во всех, кого находим красивыми. Я смотрел на нее без волнения и могу видеть ее и впредь, не опасаясь за свое сердце. Но вы, матушка, вольны мне приказывать во всем, и если вы находите это нужным, я откажусь от дальнейших встреч с нею.

Мой рассудительный тон успокоил госпожу де Мелькур; впрочем, она так любила меня, что мне нетрудно было ее обмануть.

— Нет, любезный сын, — ответила она, — вы можете встречаться с ней. Какова бы ни была цель этого знакомства, руководит ли вами любовь или другие чувства, я ни в коем случае не должна и не хочу вас принуждать. Мои пожелания не погасят вашу страсть, если она уже существует; если же нет, то я не настолько безрассудна, чтобы разжечь ее своим запретом.

Этот разговор слишком взволновал меня, и, чтобы положить ему конец, я распрощался с матушкой и отправился к госпоже де Люрсе: мы должны были вместе ехать к Гортензии.

Я размышлял о препятствиях, грозивших моей любви, и чем меньше оставалось у меня надежд, тем прочнее она укоренялась в моем сердце. У меня был соперник, и соперник счастливый, который уже владел сердцем возлюбленной. Моя мать при первом же слове решительно высказалась против моего счастья; наконец, я ехал к женщине, чью любовь или прихоть — а ведь и то и другое одинаково опасно — я вынужден был отвергнуть; и все-таки ничто не могло меня остановить. Поглощенный мыслями о Гортензии, я вошел к госпоже де Люрсе, совершенно забыв о вчерашних событиях; узнав о ее былой слабости к господину де Пранзи, я окончательно в ней разочаровался.

Хотя она грозила принять меры против моих дерзких притязаний, я застал ее одну. Она встретила меня, как близкого человека, с которым все решено: прием ее был ласков и дружелюбен. Мое неожиданное равнодушие и бесчувственность озадачили ее. Почтительные поклоны, сдержанный тон, угрюмый вид — и вот благодарность за все, что она для меня сделала, за все, что собиралась сделать! Как примирить этот холод с прежними порывами страсти? Она считала, что вправе упрекнуть меня, но уже не смела. Она смотрела на меня с удивлением и напрасно искала в моих глазах огонь, которого ждала. Оцепенелый, скованный, как никогда, стоял я перед ней, чувствуя себя не вздыхателем, ждущим милостей, а любовником, уже тяготящимся ими. Войдя, я сказал ей несколько банальных слов на том светском жаргоне, который неуместен между людьми, любящими друг друга. Обиженная неподобающим обращением, какого вовсе от меня не заслужила, госпожа де Люрсе сразу вспомнила о госпоже де Сенанж и приписала внезапную перемену во мне новому увлечению. Эта мысль, не совсем лишенная оснований, больно поразила ее. У нее на глазах женщина безнравственная, немолодая, некрасивая, в один день отняла то, над чем она трудилась целых три месяца, и когда? Накануне окончательной победы! В час, когда она уже была совсем уверена в моей любви, когда она преодолела все колебания, рассеяла все сковывавшие меня ложные представления!

Несмотря на ее молчание, я сразу заметил, что она недовольна и расстроена, но не находил нужных слов. Мысли о Гортензии и разговор с матушкой занимали меня целиком и не оставляли места для жалости, хотя я видел, какие страдания причиняю госпоже де Люрсе. Однако, не находя смысла в этом затянувшемся пребывании вдвоем, я решился и заговорил.

— Сударыня, — спросил я, — ведь мы, кажется, собирались вместе ехать к госпоже де Тевиль?

— Да, сударь — сухо ответила она, — я вас ждала; и даже беспокоилась, не позабыли ли вы, что я должна вас туда отвезти?

— О нет, —возразил я, — я не страдаю такой нелепой рассеянностью.

— И все-таки, — сказала она, — боюсь, у вас теперь есть повод быть рассеянным, и вы способны забыть все, кроме госпожи де Сенанж.

Меня упрекали в том, что я не способен забыть о госпоже де Сенанж, а между тем, мысли мои были так далеки от нее, что только в эту минуту я вспомнил о своем обещании доставить ей куплеты. Ревность госпожи де Люрсе была мне весьма удобна. Маркиза не должна была обнаружить, кто истинный предмет моей любви, и я с радостью увидел, что она на ложном пути. Обрадовавшись ее заблуждению, я невольно улыбнулся, а ей стало досадно, что я так спокойно выслушал ее упрек.

— Нечего сказать, вы сделали прекрасный выбор, — продолжала она, видя, что я не отвечаю, — лучшего дебюта нельзя и пожелать; все это весьма достойно и делает вам честь.

— Не понимаю, сударыня, — сказал я холодно, — о чем вы говорите.

— Не понимаете! — насмешливо воскликнула она. — Странно! Хотя вы не блещете догадливостью, я не сомневаюсь, что вы отлично все поняли; впрочем, если вы решили быть скрытным сегодня, надо было лучше подготовиться вчера и не открывать всему свету своих сердечных тайн. Да и вообще госпожа де Сенанж вовсе не требует такой уж глубокой тайны, ее тщеславие жаждет всенародного триумфа, и вы окажете ей плохую услугу, если пожелаете хранить ваше увлечение в секрете.

— Вы меня подружили с госпожой де Сенанж более, чем мне бы этого хотелось, сударыня, — сказал я; — я совсем не думаю, что она почтила меня особым вниманием.

— Не думаете! — воскликнула она. — Я очень ценю вашу скромность; но вчера я не заметила в вашем поведении ничего подобного; и по тому, как вы отвечали на ее любезности, видно было, что вы вполне проникли в ее намерения и готовы пойти им навстречу.

— Я, право, не знаю, — ответил я, — каковы ее намерения; отвечая на ее любезные слова, я совсем не предполагал, что навлеку на себя ваши упреки.

— Что до этого, — с живостью ответила она, — то я никак не могу делать вам упреки; только любовь дает на это право; но дружба обязана предостеречь, и если вы видите с моей стороны нечто большее, чем простую дружбу, то вы заблуждаетесь. Кроме того, позвольте вам заметить, что учтивость вовсе не требует кокетничать и строить глазки.

— Право, сударыня, — воскликнул я, — я не знаю, что значит строить глазки; наверно, вы это Знаете; госпожа де Сенанж расположена ко мне, но я не заметил с ее стороны желания понравиться, которое вы ей приписываете. Если оно в самом деле существует, то это ее тайна, мне об этом ничего не известно. Я отвечал, когда она ко мне обращалась, но разговор наш касался общих тем, и только самый беззастенчивый фат мог бы усмотреть в них какой-то скрытый смысл. Вы сами знаете, что мы секретных разговоров не вели.

— Даже и без секретных разговоров, — перебила она меня, — можно о многом договориться; условились же вы о свидании.

— Я просто обещал отнести ей куплеты, которые она хотела прочесть, — возразил я. — Не понимаю, в каком смысле это можно назвать свиданием.

— Если это еще не свидание, — перебила она, — то наверняка превратится в него. Разве не проще было прислать к вам человека за этими куплетами? И зачем вообще было говорить, что они у вас есть?

— Я сделал для нее то же, что сделал бы для всякой другой, — сказал я. — Господин де Версак помимо моего желания навязал мне эту обязанность. Если бы не он, я сегодня был бы избавлен от визита к госпоже де Сенанж, и вам не за что было бы меня бранить.

— Бранить? — повторила она, пожав плечами, — это слово, по-моему, совсем не к месту. О нет, сударь, я и не думаю бранить вас. Я уже сказала вам, повторяю еще раз и, можете поверить: я говорю без всякой запальчивости. Какое мне дело, влюбились вы или не влюбились в госпожу де Сенанж? Вы вольны позорить себя, сколько вздумается.

— Позорить себя? — воскликнул я, — что вы под этим подразумеваете?

— Ваши интимности с госпожой де Сенанж, ничего больше, — ответила она. — Люди всегда разделяют бесчестие тех, с кем связывают себя; дурной выбор говорит о дурном вкусе; остановить свое внимание на госпоже де Сенанж значит признать публично, что вы недостойны ничего лучшего, и непоправимо уронить себя в глазах общества. Да, сударь, поймите, увлечение проходит, а грязный след недостойной связи остается навеки. А теперь мы можем ехать, если вам угодно, — закончила она, поднявшись с места, — я все сказала.

Я предложил ей руку. Она шла, не глядя на меня, но я видел, что лицо ее выражает жестокую досаду. В самом деле, что могло быть для нее обиднее, чем этот разговор? Мог ли я отвергать ее упреки более холодным и оскорбительным образом? Так ли оправдываются влюбленные? Она была достаточно умна, слишком опытна и, главное, слишком пылко любила, чтобы не почувствовать всю жестокость моего поведения. Никогда еще она не выказывала мне столько нежности и никогда еще я не отвечал ей таким обидным безразличием. Ведь она укоряла меня за равнодушие, мы были одни, и я посмел не упасть к ее ногам! Я не воспользовался случаем, который обещал мне полное счастье! Я позволил ей уйти! Нет, так мог поступить лишь тот, кто не понимает истинную цену размолвки между влюбленными.

Не знаю, пронеслись ли в ее голове все эти мысли, но она села в карету с самым хмурым видом; видно было, что размышления ее не из приятных. Я сел рядом так уверенно, будто имел все права на ее благоволение. Конечно, я видел, что она разгневана, но нисколько не старался загладить свою вину. Я целиком отдался новому замыслу: я решил при посредничестве госпожи де Люрсе помирить матушку с госпожой де Тевиль, и, ничуть не заботясь о выборе более подходящего момента, заговорил с ней об этом.

— Моя матушка знает, что госпожа де Тевиль в Париже, что я ее видел у вас и что сегодня вы везете меня к ней.

Госпожа де Люрсе не ответила мне.

— Не странно ли, сударыня, что вы, близкая приятельница их обеих, ничего не предпринимали для их сближения, тем более что госпожа де Мелькур, мне кажется, ничего не имеет против этого?

— Не думаю, — ответила она, — чтобы госпожа де Тевиль отказалась от примирения. Я и сама уже не раз об этом думала; надеюсь, мне это удастся; обе они друг друга уважают.

— Я ручаюсь, — продолжал я, — что моя матушка не питает злых чувств к госпоже де Тевиль; непонятно, что их отдалило друг от друга?

— Разница во вкусах, — ответила госпожа де Люрсе. — Мы охотнее общаемся с теми, кто нам нравится, чем с теми, кого мы уважаем. Госпожа де Тевиль очень добродетельна, но далеко не мила в обращении. Все время ощущаешь жесткую прямолинейность ее характера. Надо близко знать ее, чтобы полюбить, ибо достоинства ее натуры скрыты под наружной суровостью: она отталкивает от себя даже тех, кто хотел бы поближе сойтись с ней. Госпожа де Мелькур, напротив, любезна, добра и хотя не менее добродетельна, но более мягка с людьми; ей трудно было сносить повелительный тон своей кузины; не испытывая взаимной вражды, они перестали встречаться.

— Вероятно, так оно и есть, — сказал я, — но думаю, если бы госпожа де Тевиль не уехала так надолго в провинцию, эта неприязнь давно бы рассеялась.

— Пожалуй, их отношения даже нельзя назвать неприязнью; разъединяющее их отчуждение не достигает степени неприязни, его совсем нетрудно побороть.

— Осмелюсь ли я просить вас, сударыня, посодействовать их сближению? — сказал я. — Мне кажется, это просто необходимо сделать; ведь обе они в дружеских отношениях с вами, могут нечаянно встретиться у вас, и, может быть, им это будет неприятно.

— Если бы даже и так, — заметила она, — обе они слишком благовоспитанные и светские женщины, чтобы не сдержать проявления недобрых чувств, как бы жгучи они ни были. Я считаю, напротив, что было бы хорошо, если бы они случайно встретились у меня. Заранее готовить их торжественное примирение значило бы обречь его на неудачу; но не беспокойтесь, я хорошо знаю их обеих и думаю, что самое лучшее — просто дать им возможность возобновить отношения.

Не успела она договорить, как карета остановилась у дома госпожи де Тевиль. Мысли о предстоящей встрече с Гортензией так волновали меня, что я совсем перестал скрывать свое пренебрежение к госпоже де Люрсе. Эта непостижимая перемена привела ее в глубокое уныние. Я слышал, как она вздыхала в карете. Каждое слово давалось ей с трудом, она говорила дрожащим и сдавленным от гнева или, может быть, от огорчения голосом; она не скрывала своих чувств; я их заметил, но делал вид, будто я тут ни при чем. Ее состояние, конечно, льстило моему тщеславию; это было новое для меня зрелище, оно меня забавляло, но ничуть не трогало и даже казалось не таким уж лестным, когда я вспоминал, что когда-то те же самые чувства вызывал в ней господин де Пранзи и еще многие не известные мне господа, вереница коих представлялась мне весьма длинной. Презрение мое к ней не имело границ. Мы вместе вошли в гостиную госпожи де Тевиль. Кроме нее самой и Гортензии, там не было никого. Гортензия, несмотря на пышный наряд, казалась унылой, но меланхолия только увеличивала ее очарование. Она читала какую-то книгу и отложила ее, когда мы вошли. Госпожа де Тевиль встретила меня как нельзя более приветливо, но Гортензия была так же задумчива и сдержанна, как накануне. В сущности, ее холодность была вполне естественна: ведь она едва меня знала, и если бы я не был влюблен, то не нашел бы в ее поведении ничего, внушающего тревогу. Но сейчас для меня все было поводом для сомнений, все пугало. Я желал, чтобы она дорожила любовью, о которой по справедливости не могла даже подозревать; но мне казалось, что она не могла не заметить, какое впечатление произвела на меня; один мой смущенный вид и взгляды, которые я обращал к ней, должны были открыть ей мои истинные чувства; словом, я считал, что она поняла бы меня, если бы сама любила.

Беседа наша недолго была общей. Скоро я смог завести отдельный разговор с Гортензией. Книга, которую она отложила, лежала на столе.

— Мы помешали вам читать, — сказал я, — как жаль! Тем более, что вы читали эту книгу, как мне показалось, с большим интересом.

— Это история человека, который был несчастлив в любви, — сказала она.

— Вероятно, он не был любим? — заметил я.

— Нет, он был любим, — ответила она.

— Почему же вы считаете его несчастным? — спросил я.

— Неужели вы думаете, — спросила она, — что для счастья достаточно быть любимым? Даже взаимная любовь может стать большим несчастьем, если наталкивается на непреодолимые препятствия.

— А я думаю, — ответил я, — что хотя в этом случае любовники терпят жестокие муки, но уверенность во взаимной любви помогает им переносить все беды. Один взгляд любимой — и ты уже забыл о страданиях. Какие сладкие надежды пробуждает он в сердце! Какие сулит радости!

— Но подумайте, — возразила она, — каково влюбленным, когда все противится их счастью!

— Конечно, они страдают, — ответил я, — но они любят друг друга; препятствия только укрепляют в их сердцах чувство, которым они оба дорожат. А те, кто их разлучает, лишь усиливают их любовь. Вот им удалось улучить минутку для свиданья — сколько радости! Вот они смогли поговорить — какое счастье поделиться самыми заветными своими мыслями! Им мешают зоркие глаза ревнивца или соглядатая? Все равно они найдут способ обменяться взглядом, доказать свою любовь, вложить ее в самые, казалось бы, безразличные поступки, в самые невинные слова.

— Может быть, вы и правы, — сказала она, — но за одну минутку счастья, о котором вы говорите, они платят долгими днями тревоги и страха; а как часто к тревоге за далекого друга примешивается сомнение в его верности! Как сохранить веру в его постоянство, когда его нет рядом? Ведь он может утомиться длительной борьбой, станет искать развлечений, потом привыкнет и привяжется к другой и забудет прежнюю любовь,

— Потерять любимого — такое несчастье может случиться не только из-за разлуки и нового увлечения, — сказал я, — и самые счастливые влюбленные, которым ничто не препятствует, могут изменить друг другу.

— Как трудно сохранить любимого! — заметила она. — Я не устаю удивляться, как женщины не боятся отдать свое сердце.

— То же самое можем сказать и мы, — ответил я. — Не думаю, чтобы женское сердце было более постоянно в любви, чем наше.

— А я могла бы без труда доказать обратное, — сказала она с улыбкой, — но предпочитаю оставить вас в приятном заблуждении. Не стоит вас опровергать; ваше мнение даже лестно для женщин.

— А я устроен иначе, — возразил я, — и был бы счастлив, если бы сумел разубедить вас.

— Это было бы не так легко сделать, — сказала она, чуть покраснев.

— Увы, я слишком хорошо это знаю, — воскликнул я, — и совсем не надеюсь на такое счастье.

— Но если бы вы даже опровергли мое мнение, — сказала она, смутившись, — все это слишком немного значит для вас; не понимаю, на что вам разуверять меня? Впрочем, я твердо держусь своего убеждения и, боюсь, никогда не смогу от него отказаться.

— Вы не сохраните его навсегда, поверьте!

— Ваше предсказание не пугает меня, — сказала она, рассмеявшись: — я очень упряма; и если от твердости во мнениях зависит все счастье моей жизни, ничто не сможет меня поколебать.

— У меня тоже есть все основания страшиться неверности, — сказал я, — но я не так тверд, как вы; и если бы даже я был во сто крат тверже, все равно — одного вашего взгляда было бы достаточно, чтобы я забыл все свои предубеждения.

Увлеченный своей любовью, я уже готов был до конца открыться мадемуазель де Тевиль, но в эту минуту госпожа де Люрсе, закончив чтение какого-то письма, показанного ей госпожой де Тевиль, подошла к нам. Я уже не мог сказать Гортензии, как я ее люблю, но по крайней мере был доволен тем, что она угадала мои чувства и не выразила неудовольствия. Оба мы были взволнованы, и хотя она ничем меня не обнадежила, но я все же не замечал былого отвращения ко мне.

— Мне показалось, — сказала госпожа де Люрсе, — что вы спорили?

— Не совсем так, — ответила Гортензия, улыбаясь, — но мы действительно разошлись во мнениях.

— По вашей вине! — сказал я. — Ведь я предлагал отличное разрешение нашего спора.

— О чем же вы спорили? — спросила госпожа де Люрсе.

— Все о пустяках, сударыня; — сказала она, — господин де Мелькур хотел внушить мне мысль, с которой я никогда не соглашусь.

— Если он хочет внушить вам одну из своих мыслей, вы правы, что не соглашаетесь, — сказала госпожа де Люрсе довольно ядовито. — У него весьма своеобразные взгляды; ни у кого другого таких не бывает, и именно поэтому он их высказывает с особенным удовольствием.

— Пусть я упрям, сударыня, — ответил я, — но в этом споре я уступил кузине; она вам сама скажет, как охотно я сдался.

— Вот в этом я не совсем уверена, — заметила Гортензия.

— И правильно, — подхватила госпожа де Люрсе, — он только с виду простодушен, а на самом деле большой притворщик.

Я сразу понял, что госпожа де Люрсе воспользовалась случаем продолжить нашу ссору; но хотя мне было неприятно, что в присутствии Гортензии меня обвиняют в притворстве, я предпочел промолчать и лишить маркизу удовольствия вынудить меня к объяснениям; кроме того, я не сомневался, что если Гортензия привыкнет беседовать со мной, то сама убедится в моей искренности. Мое молчание рассердило госпожу де Люрсе. Она бросила на меня гневный взгляд, но мне было теперь все равно, что она обо мне думает. Я был весь во власти новой любви и думал лишь о том, как добиться успеха. Я так же быстро убедил себя в расположении Гортензии, как прежде в ее неприязни, и был готов поверить, что она меня полюбит. Да что! Я уже почти не сомневался, что она любит. Отдавшись сладким мечтам, коими я питал свою любовь, я уже забыл и о ее нерасположении, которое так недавно считал непреодолимым, и о сопернике, из-за которого еще вчера так жестоко страдал. Едва я успел перемолвиться с ней несколькими словами, как мне уже показалось, что она разделяет мои чувства. Я смотрел на нее, и она не избегала моего взгляда. Уныние, проистекавшее, как я думал, от разлуки с любимым, я приписывал теперь томной меланхолии, присущей нежному сердцу, — ведь такая же меланхолия переполняла и мое сердце с тех пор, как оно встретило возлюбленную.

Эти счастливые мечты убаюкивали меня недолго. Доложили о приходе Жермейля. Увидя его, я задрожал; на его лице отразилось удивление, когда он заметил меня, и это еще усугубило мою ревность. Он держал себя вполне непринужденно; чрезвычайная приветливость госпожи де Тевиль, радостная улыбка Гортензии — все подтверждало мои подозрения, все терзало мне душу. «Боже! — в ярости твердил я себе, — и я мог вообразить, что буду любим! Я позволил себе забыть, что один Жермейль ей нравится! Я же знал, что они любят друг друга... Как можно было не подумать об этом!»

Чем радужней были мои надежды, тем ужаснее поразил меня удар, нанесенный Жермейлем. При каждом взгляде на него меня сотрясали приступы ярости, которую я с трудом подавлял. Я заставил себя поклониться, но был не в силах ответить на любезные слова, с которыми он ко мне обратился. Он сразу подошел к мадемуазель де Тевиль с видом ласковым и почтительным и стал говорить ей что-то с тем любезным оживлением, с каким обращаются к женщине, которой хотят нравиться. В глазах его выражалась спокойная радость; мне показалось, в них можно было прочесть и любовь, но любовь умиротворенную, не знающую сомнений в том, что ее разделяют. Он наговорил множество милых и тонких любезностей, и я содрогнулся, когда представил себе, что он говорит, когда остается с ней наедине; в его речах чувствовалась живая и нежная близость; так говорить можно лишь со страстно любимой женщиной; я мог бы так держать себя только с Гортензией. Он смотрел на нее нежно, как мне бы хотелось, чтобы она смотрела на меня. И она тоже улыбалась ему и слушала его приветливо, торопилась отвечать, и ничуть не старалась скрыть, что ей приятно его общество. Это жестокое зрелище растерзало мне сердце. Я твердил себе, что больше не люблю мадемуазель де Тевиль, но чувствовал, что с каждой минутой моя любовь к ней возрастает. Когда ее прелестные глаза, полные ласки и огня, останавливались на Жермейле, когда ее нежные губы улыбались ему, я, трепеща от радости, невольно поддавался ее очарованию. Мне трудно было допустить мысль, что другой владеет сердцем, за которое я готов был отдать все на свете, и что только благодаря присутствию соперника мне посчастливилось видеть ее такой прекрасной. Но как только этот порыв самозабвения проходил, я становился поистине достоин жалости; сердце мое болело от ярости и горя и взгляд мой делался мрачен. Не находя себе места, я бродил по комнате, полный любви и отчаянья, и не решался подойти к ним и вступить в разговор. Жермейль не раз заговаривал со мной, но я отвечал так неохотно и так скупо, что он в конце концов оставил меня в покое. А мадемуазель де Тевиль, судя по всему, если и понимала мои чувства, то не лишала теперь себя жестокого удовольствия мучить меня. Она то и дело шептала что-то Жермейлю на ухо, фамильярно наклонялась к нему; все эти мелочи, сами по себе ничего не значащие, казались мне полными тайного смысла, и я приходил в отчаяние.

Эти противоречивые чувства, непривычные для меня, совершенно истощили мои силы. Меня охватила такая тоска, что я не в силах был скрывать ее. Госпожа де Люрсе заметила, что я внезапно побледнел и изменился в лице, и спросила, не болен ли я. Услышав этот вопрос, мадемуазель де Тевиль поспешно подошла ко мне и, когда я ответил госпоже де Люрсе, что и вправду чувствую себя не совсем хорошо, она предложила мне выпить минеральной воды, похвалив ее лечебное действие.

— Ах, мадемуазель, — сказал я со вздохом, — боюсь, вода мне не поможет; моя болезнь совсем иного рода.

Она ничего не ответила. Но мне показалось, что ее взволновало мое состояние: эта мысль и поспешность, с какой она кинулась мне на помощь, доставила мне минутную радость. Я пристально посмотрел ей в глаза, но мой внимательный взгляд, должно быть, смутил ее; она опустила ресницы, покраснела и отошла. Я снова помрачнел; я досадовал, что вообще говорил с ней, я боялся, что сказал слишком много или что нежность в моем взгляде могла открыть ей истинный смысл моих слов.

Госпожа де Люрсе, не знавшая моих сердечных тайн, думала только о нанесенной ей обиде и объясняла себе мое состояние тем, что я скучаю по госпоже де Сенанж. Эта страсть, на ее взгляд столь же поспешная, сколь нелепая, сильно тревожила ее. Видя, с какой быстротой я влюбился в госпожу де Сенанж и как неудержимо растет наша взаимная симпатия, госпожа де Люрсе опасалась, что уже не сможет воспрепятствовать нашему сближению. Она не сомневалась, что в тот же вечер у меня будет свидание с госпожой де Сенанж, и тогда она потеряет меня безвозвратно. Особенно опасен с ее точки зрения был Версак, который не упустит случая вовлечь меня в любовную связь — не столько из дружбы к госпоже де Сенанж или ко мне, сколько из желания повредить госпоже де Люрсе и отнять у нее мое сердце. Беда была неминуема, спасение едва ли возможно. Она слишком долго медлила, и из-за этого потеряла власть надо мной, а удержать меня обещанием своих милостей уже не могла, ибо я перестал их добиваться. Не зная, как и о чем со мной говорить, чтобы не оттолкнуть еще больше, она пока вообще не решалась ничего сказать. Язык любви властен только над тем, кто любит, и становится смешным, когда не находит отклика. Но все-таки нежность была единственным способом вернуть меня; ведь она убедилась, что иронические и презрительные выпады не производят на меня никакого впечатления.

Она подошла и села подле меня. Госпожа де Тевиль писала письмо, и никто не мешал госпоже де Люрсе поговорить со мной. Некоторое время она молча смотрела на меня и, видя, что я по-прежнему грустен и задумчив, сказала почти шепотом:

— Опомнитесь! Что подумает хозяйка дома, если вы будете сидеть с такой миной?

— Пусть думает, что ей угодно, — ответил я уныло.

— Глядя на вас, — сказала она еще тише, — каждый скажет, что вас привели сюда насильно. Что-то вам не понравилось? Ах нет, — добавила она со вздохом, — зачем спрашивать о том, что я и так слишком хорошо знаю. Вам неприятно мое присутствие; интерес, который я проявляю к вам, становится для вас непереносимым. Вы молчите. Значит, я права?

— Вы сердитесь напрасно, — ответил я, — теперешнее ваше неудовольствие так же беспочвенно, как давеча у вас дома.

— Но если я сержусь напрасно, — возразила она, — то разве это может вас обидеть? Может быть, мне не следовало бы об этом вспоминать, но... Мелькур, если бы то, что вы повторяли мне столько раз, было правда, вы бы не дулись на меня, а, наоборот, были бы мне благодарны. Скажите, ну в чем моя вина? Ведь я не говорила, что вы влюбились в госпожу де Сенанж, этого я не думаю, с вашим умом и вкусом это невозможно, но вы необдуманно поддались ее кокетству, не предвидя последствий. Я лучше вас знаю, какую власть такого рода женщины могут взять над вами. То, что влечет вас к ней, отнюдь не называется любовью. Не переставая ее презирать, вы уступите ей. Кто поручится, что прихоть чувств, которой вы даже сначала будете стыдиться, не перерастет в неодолимое влечение? Увы, именно недостойные женщины чаще других становятся предметом безумной страсти. Мужчина надеется, что избегнет любви, ибо мало ценит объект своих домогательств; но незаметно для него самого воображение его увлекает, он теряет голову и влюбляется в ту, которую сам считал недостойной любви. Беспорядок в голове вызывает смятение и в сердце. Что же останется для меня, — не говорю уже о чувстве, которое я вам как будто внушала, — но даже от простой дружбы, если всякая моя попытка дать вам добрый совет вызывает с вашей стороны одно негодование? А если даже я испытывала к вам более нежное чувство, чем вам казалось, если я боюсь вас потерять, если, наконец, я просто ревную, разве можно меня за это ненавидеть?

— Но, сударыня, я и не думал вас ненавидеть.

— Не думали ненавидеть? — воскликнула она. — Можно ли яснее выразить самое жестокое равнодушие? Не думали ненавидеть! И вам не совестно, и вы не краснеете?

— Что мне сказать, сударыня? — ответил я. — Я ничем не могу вам угодить, все вас сердит, все кажется вам преступлением. Я познакомился у вас с женщиной, встречи с которой не искал, которой никакого внимания не оказывал, и тем не менее вы находите, что я в нее влюблен. Сегодня я рассеян и молчалив, потому что у меня чертовски болит голова — но нет! Оказывается, я тоскую оттого, что ваше присутствие меня раздражает. Если вы намерены таким образом истолковывать каждый мой поступок, я предвижу, что мы будем часто ссориться.

— О нет, сударь! — воскликнула она с негодованием, — Вы ошибаетесь. Я так плохо вознаграждена за свои заботы, что вряд ли соглашусь расточать их в дальнейшем. Я узнала вас и оценила по достоинству. Может быть, вы еще пожалеете, что потеряли мою дружбу.

Сказав это, она резко поднялась, а я, раздраженный ее упреками и присутствием Жермейля, не в силах долее терпеть и то и другое, стал прощаться с госпожой де Тевиль; та пыталась меня удержать, но тщетно. Поведение Гортензии слишком глубоко уязвило меня, я вовсе не хотел притворяться веселым и попрощался с ней крайне сухо; она ответила мне тем же, без всякого снисхождения.

К счастью, я не отпустил свою карету, вопреки настояниям госпожи де Люрсе: мой кучер следовал за нами, и теперь я сел в свой экипаж, в отчаянии от того, что оставляю Гортензию в обществе моего соперника и готовый тотчас же вернуться, если бы мог найти подходящий для этого предлог. Оставшись один в раздраженном состоянии духа, я не сразу мог решить, куда мне теперь деваться. Слуга дважды спрашивал, куда меня везти, я ничего не мог ответить. Одиночества я боялся, видеть людей был не в силах. Наконец, не сознавая как следует, что делаю, я приказал, неожиданно для самого себя, везти меня к госпоже де Сенанж. Мне вовсе не хотелось ее видеть. К тому же был уже поздний час, и я не рассчитывал застать ее дома. Я предполагал, что напишу ей записку и оставлю куплеты, которые она просила, и тем надолго избавлюсь от встреч с нею. Я приехал, но в этот день счастье, как видно, отвернулось от меня. Госпожа де Сенанж была дома. Ее карета стояла во дворе, свидетельствуя о том, что она собирается куда-то ехать, и что, к счастью для меня, визит мой будет кратким. Я поднялся по лестнице, серьезно опасаясь предстоящей беседы наедине. Я еще не владел искусством по желанию сокращать визит, если он тягостен, или, наоборот, продлевать его, если он сулит удовольствие. Но мысль, что я сейчас увижу женщину, которая неравнодушна ко мне, придавала мне непривычную смелость. Вероятно, я был единственным, кому госпожа де Сенанж могла бы внушить робость; если кто ее и боялся, то из-за опасности слишком сильно ей понравиться, и такой страх был вполне извинителен. Но я недостаточно ясно понимал, чему себя подвергаю, и отбросил всякие опасения. Я знал, что она крайне влюбчива, но был недостаточно опытен и мало что смыслил в этих делах. Я вошел. Хотя день был уже на исходе, я застал госпожу де Сенанж за туалетом. В этом не было ничего удивительного: по мере того, как женщина утрачивает свои прелести, у нее все больше времени уходит на их восстановление, и госпоже де Сенанж многое надо было восстанавливать. Она показалась мне такой же, как и накануне, только при дневном освещении у нее немного прибавилось лет и намного убавилось красоты. Так как она ценила себя настолько же высоко, насколько другие — низко, она не заметила, что произвела на меня неблагоприятное впечатление. К тому же она была уверена, что накануне покорила мое сердце, и считала мой визит прелюдией к дальнейшим шагам с моей стороны; а такие шаги, при ее отвращении к долгим церемониям, не встретили бы с ее стороны никаких препятствий.

Увидя меня, она радостно воскликнула:

— Это вы? Ваша точность очаровательна. Я боялась, что вас что-нибудь задержит. Я почти не надеялась, что вы приедете. И тем не менее я вас ждала.

— Я в отчаянии, сударыня, — сказал я, — что явился так поздно, но неотложные дела задержали меня дольше, чем я хотел бы.

— Дела? У вас? — перебила она. — В ваши годы у мужчин не бывает никаких дел, кроме сердечных. Надо полагать, именно такое дело и задержало вас?

— Право же, нет, сударыня, — ответил я. — Никто не покушается на мое сердце.

— Странно, — сказала она, — у меня создалось совсем другое впечатление. Вы бы поверили, что им пренебрегают, сударыня? — обратилась она к гостье, которую я только сейчас заметил. — Не удивляет ли и вас, как меня, подобное заявление?

Та только кивнула головой.

— Но вы неискренни, — продолжала госпожа де Сенанж, — или вам не говорят всего, что о вас думают.

— Помилуйте, сударыня, — возразил я, — что же такого лестного можно обо мне думать?

— Я, конечно, не очень люблю людей, которые держатся слишком высокого мнения о себе. Но все же, справедливости ради, надо знать себе цену. Когда обладаешь вашей внешностью, смешно не отдавать себе в этом отчета, а вы очень красивый мужчина. Не правда ли, сударыня? Ведь такое лицо не часто увидишь. Мы каждодневно восхищаемся людьми, которым далеко до него! Я знаю, что очень часто женщины с непонятным упорством создают успех какому-нибудь ничтожеству, которое и взгляда не стоит. Право, наше время — это царство атомов[18]. При таком красивом лице он еще и сложен прекрасно. Это говорю я, значит, так оно и есть, — добавила она убежденно, — он безукоризненно красив.

Пока произносился этот неприличный панегирик, глаза госпожи де Сенанж, столь же нескромные, как ее речи, говорили, что она вся переполнена восторгами, которые высказывала. Она смотрела на меня не то что с нежностью — это не то слово — да и кто посмел бы назвать чувство, которое читалось в ее глазах? Досадуя на хвалебные речи, а еще больше на особу, их произносившую, я сказал:

— Вот, сударыня, песенка, которую вы хотели получить.

— Ах, да, я вам очень благодарна, она очаровательна. — Потом она добавила, отведя меня в сторону. — А знаете, если бы не присутствие госпожи де Монжен, я бы вас серьезно разбранила: зачем вы пришли так поздно? Чем больше удовольствие видеть вас, тем сильнее сожаление, что я не видела вас дольше. В наказание вы поедете с нами в Тюильри.

Такая прогулка мне совсем не улыбалась, и я всячески отговаривался, но госпожа де Сенанж была так настойчива, что мне пришлось уступить. Я предложил ей руку, и, опираясь на нее фамильярно и любезно, дама дарила мне улыбки и все прочие знаки расположения, какие только допускало время и место. Я был скорее унижен, чем польщен ее милостями, и чувствовал, что отвращение мое к ней все растет. Хотя я был сердит на госпожу де Люрсе, но все же понимал, какая огромная разница между этими двумя женщинами. Если госпожа де Люрсе не обладала всеми женскими добродетелями, она не была и полностью лишена их. Свои слабости она скрывала под внешней благопристойностью; ее мысли были полны благородства и изящества. Что до госпожи де Сенанж, то пороки этой дамы, ничем не прикрытые, выставлялись напоказ. Она была по природе своей достойна презрения и словно торопилась рассеять все иллюзии относительно своей особы. Ее представления обо всем были примитивны, ее речи отвращали своей грубостью. Она совсем не умела скрывать свои намерения. Неприятно было думать, как она ведет себя в иных щекотливых обстоятельствах, в каких женщины умеют держаться в пределах приличий и кажутся лишь ветреницами. Иногда ей приходило в голову надеть на себя маску добродетели, что делало ее смешной до нелепости. Она так неумело играла респектабельную даму, что в эти минуты ее беспутство выступало наружу особенно явно. Хмурый вид, с каким я принимал ее заигрывания, не встревожил ее: она объясняла себе мое уныние тем, что я не совсем уверен в ее расположении, и считала необходимым всеми способами убеждать меня в обратном. Она так усердно подбадривала меня, что я понял, насколько она преувеличивает мои страхи. Я вошел в Тюильри, осыпанный ее милостями и крайне недовольный собой.

Часть третья

роменад уже кончился, когда мы вошли в ворота Тюильри, но в садах еще было полно народу. Госпожа де Сенанж, которая привела меня сюда специально, чтобы показаться вместе со мной, была весьма довольна и держала себя так, чтобы ни у кого не осталось сомнений в ее новой победе. Я не умел дать ей отпор. Я был совсем не рад, что понравился ей, и не знал ни как принимать ее планы относительно меня, ни как от них уклониться. Я был глубоко огорчен тем, чему был свидетелем у госпожи де Тевиль, и уныние мое не могли бы рассеять даже самые приятные ощущения, а общество обеих моих дам только усиливало снедавшую меня тоску.

Особенно неприятной показалась мне госпожа де Монжен. У нее было одно из тех лиц, которые не отличаются ни одной запоминающейся чертой и вместе с тем производят отталкивающее впечатление, усугублявшееся непомерным стремлением нравиться. При излишней полноте и довольно несуразном сложении, она воображала, что может порхать, и, претендуя на светскую непринужденность, впадала в бесстыдно вульгарный тон, переносить который мог бы лишь тот, кто думает и чувствует так же, как она. Госпожа де Монжен была молода, но казалась такой пожившей и увядшей, что жалко было смотреть. Тем не менее, невзирая на все это, она имела успех у мужчин; ее порочность служила ей украшением. В то время в моде были женщины, умевшие перещеголять всех экстравагантностью и беспутством.

Я не находил в ней ничего привлекательного; глупое самодовольство, застывшее в ее глазах, и неестественная манера держаться отталкивали меня. Я не был неправ в своей оценке госпожи де Монжен, но, вероятно, не почувствовал бы к ней сразу такой резкой антипатии, если бы не ее надменная мина. Будучи свидетельницей настойчивых комплиментов, расточаемых госпожей де Сенанж по моему адресу, она всем своим видом показывала, что ни в грош меня не ставит. Это задело меня, и я, в свою очередь, вооружился холодной неприязнью; чем больше я присматривался к ней враждебным оком, тем неприятней она мне казалась. Я не знал еще, что она отнюдь не питала вражды к тем, кто полагал, будто не показался ей обольстительным с первой минуты, и что она часто надевала маску равнодушия, чтобы вызвать желание побороть его. Как я слышал впоследствии от нее самой, она находила, что излишняя готовность, так же как чрезмерная, не допускающая уступок добродетель, одинаково опасны для женщины. Очевидно, следуя этому мудрому правилу, она только спустя час-полтора после нашего знакомства стала проявлять ко мне благосклонность.

Пока мы находились в дальнем конце парка, где не было достаточно многочисленных зрителей для разыгрываемого ею спектакля, она не удостоила меня ни единым словом. Но едва мы вышли на главную аллею, как в ее обращении со мной произошла разительная перемена. Она вдруг словно проснулась и завела со мной оживленный, даже игривый разговор в крайне фамильярном тоне. Говорить так с человеком, которого видишь впервые, можно лишь, имея относительно него далеко идущие планы. Эта перемена в обращении никак на меня не подействовала: я не интересовался ее причиной и сохранял тот же холодный тон, какой она взяла с самого начала. Этого нельзя было сказать о госпоже де Сенанж; заметив метаморфозу, происшедшую с ее приятельницей, она сразу уловила скрытую в этом опасность: она поняла, что если госпожа де Монжен и не стремится меня пленить, то, во всяком случае, хочет внушить очевидцам этой сцены, что нравится мне. Это несомненно противоречило планам госпожи де Сенанж; ведь и она, вполне вероятно, не столько дорожила победой над моим сердцем, сколько желала оповестить всех о такой победе. Маневры госпожи де Монжен были явно направлены против нее, и она перешла со своей приятельницей на сухой и неприязненный тон. Та отвечала тем же, и я в самом начале своей светской карьеры оказался яблоком раздора между двумя дамами, к которым сам был совершенно равнодушен.

Еще не поняв причины их обоюдного охлаждения, я заметил, что назревает ссора. Они то и дело окидывали друг друга насмешливыми и критическими взглядами, и вдруг госпожа де Сенанж, внимательно поглядев на госпожу де Монжен, сказала, что та зачесывает волосы слишком назад, что не идет к овалу ее лица.

— Возможно, сударыня, — ответила госпожа де Монжен, — я мало думаю о своем туалете и никогда не знаю, как выгляжу.

— Право, дорогая, — стояла на своем госпожа де Сенанж, — вам эта прическа совсем, совсем не к лицу. Сама не понимаю, как это я до сих пор не сказала вам. Вот и Пранзи, хотя он — вы сами знаете — находит вас очень миленькой, но и он заметил это в прошлый раз.

— Я не могу помешать господину де Пранзи высказывать свои суждения обо мне, — сказала она, — но не советую ему делиться ими со мной.

— Почему же, дорогая? — возразила госпожа де Сенанж. — Кто же, как не наши друзья, должны говорить нам правду о наших промахах? Я не хочу сказать, что вы нехороши собой, но такая прическа редко кого может украсить. Причесываться так, значит никогда не задумываться о своей внешности, без всякой нужды портить ее; или вернее, — добавила она, ядовито усмехнувшись, — думать, что вашу красоту ничем нельзя испортить, а это уже слишком самонадеянно.

— Ах, полноте, сударыня, — возразила госпожа де Монжен, — кто нынче не самонадеян? Кто не считает себя вечно молодой, всегда привлекательной и кто в пятьдесят лет не носит такую же прическу, какую я ношу в двадцать два?

Эти сарказмы были так откровенно нацелены в госпожу де Сенанж, что она покраснела от гнева; но дальнейший ход перепалки мог быть слишком неблагоприятен для нее; к тому же ни время, ни место не располагали к сведению мелких счетов. И потому она оставила спор и обратила все свое внимание на то, что интересовало ее куда больше: пришло время доказать всем, что я принадлежу ей, а не госпоже де Монжен.

Не успели мы выйти на главную аллею, как все взоры обратились на нас. Обе дамы, в чьем обществе я прогуливался, были давно известны здешней публике; что до меня, то именно поэтому я заслужил особенное внимание. Зная этих дам, каждый понимал, каковы отношения, связывавшие меня с одной из них. Но обе так усиленно обольщали меня, что трудно было понять, которая из них владеет моим сердцем. Госпожа де Сенанж не могла мириться с этой неопределенностью и не жалела сил, чтобы положить конец возможным недоумениям: всякий раз как ее соперница хотела на меня взглянуть, она мешала той одним ловким взмахом веера, так что взгляд госпожи де Монжен пропадал втуне. К этому она прибавляла все приемы, которые некогда стяжали ей успех: говорила мне что-то шепотком, заглядывала в глаза так нежно, томно, самозабвенно, что ни у кого не оставалось сомнений насчет того, о чем ей не терпелось оповестить весь свет. Победа казалась ей тем более сладостной, что она слышала со всех сторон похвалы моей внешности. Но ей мало было восторжествовать над госпожей де Монжен: ей хотелось, чтобы я более живо откликался на ее любезности. Но я был задумчив, рассеян и едва отвечал на бесчисленные вопросы, которыми она мне докучала. Версак как-то успел убедить ее, что я в нее влюблен, и она теперь не могла понять, почему я все еще не объяснился. Она сознавала, что малейшее сомнение в моей любви вызовет жестокие насмешки госпожи де Монжен; но ей хотелось поскорее услышать признание из моих уст. Она вдруг вспомнила все, что Версак говорил о намерениях госпожи де Люрсе относительно меня; по его словам, я готов был ответить ей взаимностью. Госпожа де Сенанж решила, что наступил подходящий момент разузнать об этом поточнее, не компрометируя себя, и спросила как бы невзначай, давно ли я знаком с госпожой де Люрсе. Я ответил, что очень давно, и что близкая дружба связывает ее с моей матерью.

— А я думала, — заметила она, — что это недавнее знакомство. Мне даже говорили, будто ей очень бы хотелось нравиться вам.

— Мне! — воскликнул я. — Уверяю вас, сударыня, ничего подобного ей и в голову не приходило!

— Просто вам неприятно признаваться в этом, не правда ли? — продолжала она. — Или вы не хотите ничего замечать? А может статься, вы и сами в нее влюблены? В вашем возрасте все нравятся, это бич слишком молодых людей. Вы связываете себя, не ведая, что творите: потому лишь, что ей так угодно; или потому что по молодости лет вы не умеете отказать; или потому, что хотите поскорей узнать любовь, и самая доступная связь кажется самой желанной. И вот вы влюбляетесь; проходит время — и глаза ваши открываются, и вы видите, как опрометчиво поступили. Вы досадуете на свой выбор, начинаете стыдиться его, и наступает разрыв. Все это, конечно, и было у вас с госпожой де Люрсе.

— Она, как кажется, питает ко мне добрые чувства, — возразил я, — но...

— Ах, вы скрытничаете, — прервала она меня, — и только потому, что подобная связь далеко не льстит вашему тщеславию.

— Не думаю, что дело в тщеславии, — вмешалась госпожа де Монжен. — Это было бы уж слишком несправедливо по отношению к госпоже де Люрсе. Она достаточно привлекательна, чтобы нравиться.

— Вы так думаете? — сказала госпожа де Сенанж почти с жалостью. — Значит, у вас не такой вкус, как у всех. Когда-то она была очень мила и нравилась, но теперь об этом все уже забыли за давностью лет.

— Не так уж это было давно, чтобы вам не помнить тех времен, — возразила та. — Я, например, отлично их помню.

— В таком случае, сударыня, вы почему-то хотите, чтобы вас не считали молодой, — ответила госпожа де Сенанж.

Беседа двух дам все больше окрашивалась в тона вежливой перепалки. Она была прервана появлением Версака. Госпожа де Сенанж его подозвала, и он подошел к нам. Я не заметил в нем той победоносной развязности, которую так в нем ценил и так старался перенять. Казалось, его стесняет общество госпожи де Монжен; он так же терялся перед ней, как другие женщины терялись перед ним.

— Ах, вот и вы, граф! Идите сюда, — сказала ему госпожа де Сенанж. — Защитите меня от госпожи де Монжен: вот уже два часа она говорит бог знает что.

— Охотно верю, — сказал он серьезно. — Выдающийся ум способен с полным успехом обосновать самую странную и даже абсурдную идею. Но о чем идет спор?

— Вы знаете госпожу де Люрсе? — спросила госпожа де Сенанж.

— Знаю, и очень хорошо, — ответил он. — Это, безусловно, весьма почтенная дама, чья добродетель и приятные манеры известны всем.

— Госпожа де Монжен находит, что светскому человеку еще можно ее любить, не роняя себя.

— Ну, на мой взгляд, для этого требуется известная доля великодушия и даже самопожертвования, — сказал он.

— Это я и говорю, — сказала госпожа де Сенанж; — нельзя влюбиться в женщину ее возраста, не повредив себе в общем мнении.

— Как нельзя более справедливо, — согласился Версак. — Это был бы один из тех благородных поступков, которые нельзя совершать безнаказанно, ибо они отвергаются обществом.

— Полноте, что за вздор! — воскликнула госпожа де Монжен. — Общество каждый день прощает самые немыслимые экстравагантности; чем мы сумасбродней, тем снисходительней к нам свет; и вы решаетесь говорить, что...

— Вы правы, сударыня, — прервал ее Версак, — свет не только терпит наши экстравагантности, но даже поощряет их. Примеров тому сколько угодно, и я на собственном опыте не раз в этом убеждался. Но общество не ко всем одинаково снисходительно. Есть такие заблуждения, которые оно карает без всякой пощады.

— Возможно, общество порой проявляет нетерпимость, в этом вы правы, — согласилась госпожа де Монжен; — но оно было бы уж слишком несправедливо, если бы осуждало людей за то, что им нравится госпожа де Люрсе. Конечно, она далеко не молода, но мы видим множество женщин куда старше ее, которые еще внушают любовь или, во всяком случае, претендуют на это.

— Все так, — заметил Версак, — но их не одобряют.

— Нет, простите, — вмешалась госпожа де Сенанж, — столь предприимчивых пожилых дам очень немного; достигнув известного возраста, женщина должна понять, что пора посмотреть на себя трезвым оком.

— Да, — отвечал Версак, — но, боюсь, этого известного возраста никто не достигает: мы умираем от старости, все еще ожидая ее наступления. Я, к примеру, знаю женщин, которые уже состарились, и сильно состарились, стали от старости уродливыми, но твердо уверены, что сохранили все чары юных лет, потому что бережно хранят свойственные им пороки.

— О, да тут вся госпожа де Люрсе! — воскликнула госпожа де Сенанж. — Принимать свои застарелые пороки за неувядаемые чары! Как это тонко подмечено! Лучше и точнее не скажешь. И сколько таких женщин! Я узнаю в этом портрете тысячи знакомых лиц.

— Но все-таки не всех, кого он напоминает, — заметила госпожа де Монжен; — в то же время вы усматриваете в нем сходство с теми, кто на него нисколько не похож. Например, госпожа де Люрсе: она далеко не стара и вовсе не кажется смешной.

— Не понимаю вашего упорства, сударыня, — сказала госпожа де Сенанж, — вы меня даже обижаете. Не будем говорить о странных претензиях этой дамы, они всем известны. Но сколько же ей по-настоящему лет?

— Если хотите знать точно, — ответил Версак, — всего только сорок. Но лично я считаю, что ей больше, потому что я ее не люблю и не желаю, чтобы ее еще можно было считать нестарой.

— И кстати, вы ошибаетесь, — сердито сказала госпожа де Сенанж, — сорок лет! Не может быть! Только сорок... Я отлично помню....

— Нет, сударыня, — возразил Версак, — если вам так угодно, то я могу назвать цифру «сорок пять»; но это уже клевета, и дальше этого предела я пойти не рискну. Однако, по какому поводу началась эта благожелательная дискуссия о возрасте госпожи де Люрсе?

— Нетрудно догадаться: все началось с нежных чувств, которые она каким-то образом умудрилась внушить господину де Мелькуру.

— О-о, сударыня, — сказал Версак таинственно, — если хоть немного уважаешь человека, не надо говорить вслух о его интимных делах. О них и думать-то не следовало бы. Но мы от природы слишком несовершенны и то и дело впадаем в грех злословия. Насколько мне известно, нет молодого мужчины, которого столь противоестественное увлечение — разумеется, если это проверенный факт, — не погубило бы навсегда в глазах общества. Скорее всего господин де Мелькур питает к этой даме уважение, почтение, даже, если хотите, преклоняется перед ее добродетелью; но если его заподозрят в чем-либо большем, это будет для него весьма опасно.

— Вы его защищаете более рьяно, чем он сам, — заметила госпожа де Сенанж. — Видите? Он не опровергает выдвинутых мною обвинений, и даже самая тема нашего разговора ему неприятна.

— Не исключено также, — возразил Версак, — что она ему просто наскучила, и я вполне его понимаю. Вы говорите, этот разговор ему неприятен; может быть; но я не вижу, каким образом это может подтвердить или опровергнуть ваши подозрения. Быть недовольным, когда тебя в чем-то уличают, разве это значит признать себя виновным? Допустим даже, что госпожа де Люрсе действительно к нему неравнодушна, но кто в мире защищен от таких напастей? Можем ли мы нести ответственность за то, что внушаем любовь? Если мы презираем домогательства иных безрассудных женщин; если мы их не щадим, когда забота о собственной чести не позволяет нам ответить им взаимностью, — что может свет возразить на это? И я уверен, господин де Мелькур поступил не иначе, и ему не придется упрекать себя в попустительстве.

— И напрасно вы все это говорите, — сказала госпожа де Монжен. — Я не вижу, в чем бы тогда провинился господин де Мелькур; по-моему, он мог бы поступить гораздо опрометчивей.

— Несмотря на мое глубокое и, увы, напрасное преклонение перед вашим умом, — сказал Версак, — я никак не могу с вами согласиться. А вы, сударыня, — обернулся он к госпоже де Сенанж, — просто меня удивляете: неужели вы так плохо осведомлены о вкусах господина де Мелькура, что приписываете ему склонности, каких у него вовсе нет, и продолжаете укорять его в слабости к госпоже де Люрсе?

— Я о чем-то осведомлена? — удивилась она. — Уверяю вас, я вполне чистосердечна; да он и сам не отрицает.

— Это ничего не значит, сударыня. Обычно вы бываете так проницательны, так тонко разбираетесь в делах самых сложных! Мне и самому привелось в этом убедиться. Неужели же вы не в состоянии разгадать его сердечную тайну? Сжальтесь над нами, сударыня; разгадайте нас поскорее.

— Нет, — сказала она, — это не годится; пусть он сам поделится со мной своими волнениями; тогда я буду знать, что ему посоветовать.

— Что ж, сударь мой, — сказал мне Версак, — исповедуйтесь. Вы поистине счастливец. Но такого рода признания — добавил он, видя, что я ошеломлен, — не делают при свидетелях.

— Однако что же это за великий секрет? — спросила госпожа де Сенанж. — Я ничего не понимаю. Я заинтригована.

— Очень плохо, что не понимаете, — продолжал Версак, — кто сам ни о чем не догадывается, тот не достоин, чтобы ему делали признания.

— Не беспокойтесь, сударыня, — вмешалась тут госпожа де Монжен, — раньше или позже эта чудесная тайна откроется вам.

— А тем временем, — возразила госпожа де Сенанж, — ее от меня упорно скрывают.

— Ну вот, теперь я вижу, что мы можем без всякого риска открыть ее вам, — сказал Версак. — Но скажите вот что: где вы сегодня ужинаете? В Предместье[19]?

— Да, — ответила госпожа де Сенанж, — но не у себя. Мы обе приглашены к маршальше ***. Приходите тоже.

— Увы, не смогу, — сказал Версак, — я также ужинаю в некоем предместье, но в другом.

— А! Любовное свидание, надо полагать?

— Любовное? Нет.

— Это все та же хорошенькая госпожа де ***?

— Та же никак не может быть, потому что она никогда не была моей.

— Ну, знаете ли, это даже глупо! — воскликнула госпожа де Монжен. — Какой смысл отрицать то, что всем известно, о чем уже скоро два месяца кричат на всех перекрестках!

— Как убедить вас, сударыня, что я отнюдь не обладаю всеми женщинами и всеми пороками, которыми меня наделяет молва?

— В таком случае, это какая-то старая связь? — предположила госпожа де Сенанж.

— Нет, — ответил Версак, — последнюю старую связь я разорвал как раз сегодня утром.

— Неужели нам никак нельзя узнать, кто ваша теперешняя любовь?

— Которая именно? Самая новая?

— Да, самая новая.

— Как, вы не знаете? Странно! Неужели вы так-таки не знаете, кто она? Но ничего. Об этом скоро будут тоже кричать на всех перекрестках, и вы все узнаете. А я-то думал, это уже давно всем известно. Началась наша любовь в Опере, продолжалась в другом месте, а закончится сегодня в моем холостяцком домике. У меня, поверьте, очаровательный маленький домик[20]. Да, вот прекрасная мысль: я приглашаю вас всех в этот домик поужинать в интимной обстановке.

— О, как любезно и забавно! — сказала госпожа де Монжен, — это там же, где...

— Да, сударыни, — прервал он, — там же. Итак, мое предложение принято?

— Интимный ужин в холостяцком домике! — ужаснулась госпожа де Сенанж. — Да бог с вами! Такие пирушки совершенно неприличны, в хорошем обществе их вполне справедливо осуждают.

— Что за вздор! — воскликнул Версак. — Даже если их и осуждают, стоит ли обращать внимание? Да прячься от людей или не прячься, они все равно все узнают! Чем больше вы будете считаться с мнением общества, тем суровее оно вас осудит. А по-моему, нет ничего приличнее, удобнее и надежнее небольшого уединенного домика, где никто не подслушивает и не подсматривает и где вы ограждены от сплетен, которые, судя по вашим речам, так сильно вас пугают. Я считаю, они вошли в моду не столько в силу необходимости, сколько именно потому, что мы больше всего печемся о приличии. Где еще можно поужинать вдвоем так уютно и спокойно, как в холостяцком домике? Где еще в наше время можно на свободе вступить в приятное общение? Как нам обойтись без такого домика? Женщина с нежным сердцем или вольным образом мысли, но уважающая себя и потому желающая скрыть свои увлечения и шалости, — может ли она уберечь свое доброе имя без этого укромного пристанища? Что может быть добропорядочней, надежней, потаенней, чем радости, вкушаемые в этом приюте любви? Избавившись от утомительной парадности, ускользнув из пышных апартаментов, где любовь бесприютна, где она постепенно хиреет, мы переносим ее в скромный домик, где она оживает и расцветает вновь. Под его приветным кровом воскресают желания, заглушенные светской суетой, и жажда наслаждений долго не иссякает.

— Ах, граф! — воскликнула, рассмеявшись, госпожа де Сенанж, — если бы эти ваши домики обладали такой волшебной силой, кто бы согласился жить в особняках?

— Не стану утверждать, — продолжал Версак, — что в домике любовь никогда не охладевает; но, во всяком случае, желание там живее и сильнее.

— Что ж, это тоже не пустяк, — согласилась она. — Но в ожидании пиршества в вашем домике, приходите оба ко мне, когда я приеду из Версаля[21]: на-днях я собираюсь ехать в Версаль, а как только вернусь, дам вам знать.

— Мне! — воскликнул Версак. — Вы же знаете, как я рассеян. Я могу сам забыть и не напомнить Мелькуру. Напишите лучше ему, это будет вернее, а он мне сообщит, какой день вы выбрали для нашей встречи.

— Согласна, — сказала она, — ведь это будет всего лишь пригласительное письмо, ни к чему не обязывающее.

— О боже! Вы просто несносны с вашими заботами о приличиях! — воскликнул Версак. — Клянусь, никто не заходит так далеко в соблюдении церемоний. В конце концов вы станете ханжой. Разумеется, приличия надо соблюдать; но чрезмерная щепетильность слишком стеснительна. Я серьезно боюсь, что вы впадете в ханжество.

— Насчет ханжества можете быть спокойны, оно не в моем характере; но распущенности я не выношу и не прощаю.

— Женщина такого знатного происхождения, как вы, не может мыслить иначе, — сказал он серьезно. — Но не беспокойтесь насчет этой записки, все их посылают, в этом нет ничего зазорного.

— Так вы придете, сударь? — спросила она.

— Я очень хотел бы, сударыня, — ответил я, — но не знаю, не уеду ли я в деревню вместе с моей матушкой на все это время.

— Нет, сударь, — сказал мне Версак, — нет! Вы не поедете в деревню или сразу же вернетесь. Кто же в ожидании такой приятной пирушки уезжает с матерью в деревню?

Что бы ни говорил Версак, моя недовольная физиономия свидетельствовала о том, что он меня не убедил, а госпожа де Сенанж была явно огорчена препятствием, которое я выставил. Но Версак, твердо решивший отвлечь меня от госпожи де Люрсе, так упорно настаивал, что я не мог долее противиться, и мне пришлось дать обещание, которое я тут же решил нарушить, поскольку оно было вынужденным.

Меня возмущало насилие, применяемое ко мне, и я все больше приходил к убеждению, что госпожа де Сенанж, несмотря на свои высоконравственные рассуждения, является именно той, за кого я ее принял с первого взгляда. Ее так же мало занимали вопросы нравственности, как меня предстоящее мне блаженство.

— Как я признательна вам за любезность, — сказала она мне с нежностью, — вы очаровательны. Говорю от всей души, вы очаровательны. Но скажите же, что вам будет приятно снова со мной встретиться.

— Конечно, сударыня, — сказал я холодно.

— Не знаю, — продолжала она, — должна ли я открыть вам, что буду думать о вас с удовольствием; боюсь, вас не слишком интересует то, в чем я готова вам признаться.

— Нет, почему же, сударыня, — ответил я.

— Ах, почему? — воскликнула она. — Вот это я пока не могу вам открыть. И все же.., но зачем вам знать то, что я собираюсь сказать?

Я изнемогал от раздражения и скуки и уже готов был просить ее воздержаться от всяческих признаний, как вдруг на повороте аллеи увидел госпожу де Люрсе, Гортензию и ее мать, идущих к нам навстречу. Замешательство, в которое меня привела эта неожиданность, было неописуемо. Хотя я знал о равнодушии Гортензии ко мне, все же мне было неприятно, что после поспешного бегства из ее дома, она встречает меня в обществе госпожи де Сенанж. Я уже мало считался с мнением госпожи де Люрсе, но встреча с ней тоже смущала меня. Она обвинила меня перед Гортензией в неискренности; после нашей размолвки с ней о примирении не могло быть и речи; я его не хотел; но я боялся ее суждений обо мне. Не раскрывая тайных мотивов своих слов, она могла внушить Гортензии подозрение в моей связи с госпожой де Сенанж и тем самым если не изгнать меня из ее сердца, то во всяком случае навсегда преградить мне доступ к нему. Напрасно старался я скрыть волнение — оно сквозило в каждом моем жесте, в каждом взгляде. Я не смел поднять глаза на Гортензию, но и не мог смотреть ни на что иное, кроме нее. Неизъяснимое, могучее очарование приковывало к ней мой взгляд помимо моей воли.

Госпожа де Люрсе показалась мне очень грустной, но она привыкла владеть собой, и по мере того как они приближались к нам, ее лицо прояснялось. Поровнявшись с нами, она с милой и непринужденной улыбкой ответила на мой неловкий поклон. Что касается Гортензии, с которой я не сводил глаз, она при виде меня не выразила ни удивления, ни удовольствия. Но я слышал со всех сторон похвалы ее красоте и манерам, отчего росла моя любовь и мои страдания. Мы разошлись в разные стороны, не вступая в беседу.

— И эту женщину, — сказала госпожа де Монжен, взглянув на госпожу де Люрсе, — можно полюбить не иначе как из сострадания? Было бы весьма странно, если бы при такой красоте она не могла внушить страсть!

— И тем не менее, это так, — ответила госпожа де Сенанж, — и ваше удивление ничего не исправит. Ну как, сударь, — обратилась она ко мне, — ничто не может рассеять вашей печали? Неужели причиной ее госпожа де Люрсе?

— Я вам уже объяснял, сударыня, — ответил я, — что она не имеет власти над моим сердцем. Другое чувство владеет им целиком и безраздельно, — и пусть оно составит несчастье моей жизни, я от него никогда не откажусь.

Любовь, отразившаяся на моем лице, ввела госпожу де Сенанж в заблуждение. Ее глаза вспыхнули.

— Вы несчастливы, — сказала она, — как это возможно? Вам ли быть несчастливым в любви? Что наводит вас на такую мысль? Будьте постоянны, но не для страданья, а для счастья.

Я понял ее ошибку, но промолчал. Меня мало беспокоило, что госпожа де Сенанж считает меня влюбленным в нее. Если она так думает, то ее уверенность не продлится долго.

Версак, который тем временем забавлялся пикировкой с госпожей де Монжен, подошел к нам поближе.

— Что произошло с госпожей де Монжен? — спросил он. — Она все видит наизнанку. Ей кажется, например, что госпожа де Люрсе — красавица, а мадемуазель де Тевиль — нет.

— Со вторым суждением я совершенно согласна, — ответила госпожа де Сенанж. — Мадемуазель де Тевиль скорее эффектна, чем красива; осанка у нее лучше, чем лицо. Такая красота быстро вянет.

— По моему мнению, а я в этом кое-что понимаю, — сказал Версак, — у нее есть лишь один недостаток: она чересчур скромна; впрочем, вращаясь в свете, она скоро избавится от этого изъяна; дай бог, чтобы я был первым, который поможет ей в этом.

— Снабдите ее раньше, если можете, — сказала госпожа де Монжен, — толикой ума, уберите эти большие безжизненные глаза, которым она не может найти применения; прибавьте им жизни и огня, — и вы сделаете большое дело, тем более, что оно будет не из легких.

В фойе оперы.

Интимный ужин.

— Если бы вы считали его легким, оно безусловно было бы труднее; а ваши речи доказывают, что она не нуждается ни в каких усовершенствованиях.

Возмущенный низкой завистью обеих дам и их нежеланием признать красоту мадемуазель де Тевиль, я не мог сдержаться:

— Это верно, — сказал я Версаку, — она настолько хороша, что хочется найти в ней какие-нибудь недостатки. Удобнее хвалить госпожу де Люрсе; ведь ей не одержать таких побед.

Мой презрительный тон, вероятно, не понравился госпоже де Монжен; но скажи я что-нибудь еще более обидное, она все равно бы не рассердилась. Ее виды на меня, несмотря на внешнюю сдержанность, оставались теми же. И хотя оживление, которое так раздражало госпожу де Сенанж, немного улеглось и желание меня увлечь сделалось менее заметным, оно ничуть не ослабело. Она поняла, видя мое холодное обращение с госпожей де Сенанж, что я вовсе не люблю эту даму. А сама она была настолько же глупа, насколько тщеславна, и ничуть не сомневалась, что завладеет мной, как только пожелает. Я судил об этом по ее усиленной любезности и по взглядам, значение которых я начал понимать, хотя оставался к ним по-прежнему равнодушным.

После нашей встречи с мадемуазель де Тевиль, мне стало еще скучнее в обществе госпожи де Сенанж, но я не хотел, чтобы она заподозрила меня в желании последовать за госпожей де Люрсе; только поэтому я не уходил. К счастью, мне недолго пришлось терпеть: она вскоре ушла, попросив не забывать ее и пообещав написать тотчас по возвращении из Версаля. Я расстался с ней и с Версаком, решив так же усердно искать встреч с ним, как избегать встреч с ней.

Почувствовав себя свободным, я тотчас же отправился на поиски мадемуазель де Тевиль. Хотя ее холодность мучила меня, но еще мучительнее было ее отсутствие. Казалось, ревность моя возрастала, когда я находился вдали от нее. Я воображал себе, как она всецело отдается мечтам о Жермейле, как сердце ее в покое грезит без помех о том, кто, по моим понятиям, был ей так дорог. Я был уверен, что мое присутствие помешает ей предаваться мыслям, причинявшим мне страдание; но и помимо всего этого, я просто хотел ее видеть, даже если бы мне пришлось быть свидетелем торжества моего соперника.

Наконец, я их разыскал. Они поравнялись со мной. Госпожа де Люрсе при виде меня покраснела, но я не проявил к ней никакого интереса и лишь старался прочесть в глазах Гортензии мою участь. Мне показалось, что она посмотрела на меня, как смотрят на человека, не вызывающего к себе интереса. И еще я подумал, что ей все равно, хожу ли я с госпожой де Сенанж или с ней, и новые доказательства ее безразличия невыносимо терзали мне душу.

Пока я наблюдал за Гортензией, госпожа де Люрсе внимательно смотрела на меня, и насмешка, которую я прочел в ее взгляде, еще усилила мою вражду. Я знал наизусть все, что она может мне сказать, я читал ее мысли обо мне и госпоже де Сенанж. То, что произошло между нею и мной, было никому не известно, и поэтому она могла меня обличать, не стесняясь; могла, ничем себя не выдав, говорить о моем предполагаемом увлечении, и я был почти уверен, что она уже об этом говорила. Если бы мы были с ней наедине, меня бы меньше тяготило предстоящее объяснение, я мог бы показать, как мало осталось у меня к ней уважения и любви; но присутствие госпожи де Тевиль и Гортензии давало ей преимущество, которое я не мог устранить, не нарушив правил приличия.

— Ну что, сударь? — спросила она насмешливо, — ваша невыносимая головная боль, как кажется, уже прошла?

— Действительно, — ответил я, — прогулка меня излечила.

— Можно ли одной лишь прогулке приписать столь быстрое исцеление? А госпожа де Сенанж тут совсем ни при чем?

— Я как-то не подумал, что должен ее благодарить, — ответил я. — Но вы напомнили мне, сколь многим я ей обязан, и я не премину выразить ей свою живейшую признательность.

— Она, без сомнения, окажет вам и другие существенные услуги, более достойные благодарности, — заметила она; — эта дама не ограничит свое внимание к вам такими пустяками. У госпожи де Сенанж на редкость благородная душа; но почему вы без нее?

— Очевидно потому, — ответил я с раздражением, которое не в силах был побороть, — что не имел возможности последовать за ней; но уверенность в том, что я ее скоро вновь увижу, смягчает горечь разлуки.

Госпожа де Люрсе посмотрела на меня с негодованием, я ответил ей тем же; мы без слов признались друг другу в ненависти. Но она не ограничилась взглядами: думая, что причинит мне боль, унизив госпожу де Сенанж, она принялась, не жалея красок, описывать причуды и пороки своей воображаемой соперницы. Я был о ней не лучшего мнения и мог бы позволить госпоже де Люрсе чернить ее сколько угодно; но вместо этого я счел своим долгом встать на защиту госпожи де Сенанж и хвалил ее с таким жаром и увлечением, что у госпожи де Люрсе не осталось никаких сомнений в том, что она раньше могла только подозревать. Ослепленный гневом, я не только постарался выразить свое уважение к госпоже де Сенанж, но стал превозносить ее молодость, красоту и ум с пылкостью, свойственной первым порывам любви.

Судя по страдальческому выражению лица госпожи де Люрсе, ей стало ясно, что я для нее потерян; меня охватило сладостное чувство мести. Но вскоре я понял, что это дорого мне обошлось. Желая ее проучить, я забыл, что меня слушает и Гортензия и что, расписывая свою любовь к госпоже де Сенанж, я убедил не только одну, но и другую тоже. Эта мысль повергла меня в уныние. Раньше, до этой непростительной оплошности, мне надо было лишь преодолеть холодность Гортензии; теперь же... как говорить ей о своих нежных чувствах, если я сам признался, что пленен госпожей де Сенанж? Как объяснить ей причины, побудившие меня с такой настойчивостью восхвалять женщину, вовсе не достойную моего внимания? Но смогу ли я, без риска навлечь на себя презрение, оправдаться? Ведь мне пришлось бы унизить госпожу де Люрсе, выдав тайну ее сердца. Собственная честь строго предписывала мне не разглашать наших отношений.

Долг обязывал меня хранить молчание; чем тверже я буду придерживаться закона чести, тем затруднительнее будет положение, в которое я сам себя поставил. Хотя Гортензия слушала мои признания без всякого интереса, мне почему-то пришла в голову мысль, правда, лишенная всякого основания, что я не должен терять надежды. Я был почти убежден, что настанет день, когда мне придется оправдать себя, и я уже готовил доводы, чтобы опровергнуть предубеждение против себя, которое сам так старательно ей внушал. Ее печаль увеличивала мое смятение и тревогу. Подобное настроение можно было объяснить только тайной и несчастной любовью; но если она, как мне казалось, любит Жермейля, то чем объяснить ее меланхолию? Когда я видел их вместе, я не заметил ни облачка между ними. Могло ли его отсутствие быть причиной такой глубокой печали? Люди обычно тоскуют, когда расстаются с любимыми надолго; но если они разлучены на короткое время — дело другое: они, конечно, думают о том, кого любят, интересуются им, но мысли их скорее трогательны, чем печальны; значит, не Жермейль причина ее горя. В сущности, я считал его соперником только потому, что когда опасаешься за свою любовь, то подозрение естественно падает на друга, к которому наша возлюбленная, как нам кажется, нежно привязана; он всегда внушает наисильнейшие тревоги.

Самым простым способом рассеять все сомнения было бы объясниться с Гортензией. Я это понимал, но осуществить такое желание было не просто. Я не представлял себе, каким образом добьюсь желанного объяснения, которое положит конец моим мукам и откроет, кто же этот неведомый мне, но опасный поклонник: Жермейль или другой.

Поглощенный этими мыслями и противоречивыми чувствами, перебирая все возможные решения и не останавливаясь ни на одном, я шел рядом с Гортензией такой же печальный, как она. Мне хотелось вывести ее из задумчивости, но я не знал, как начать. Она даже ни разу не взглянула на меня, и так мы подошли к воротам сада. Она ничем не выдала своих мыслей, и я остался в полном неведении.

Госпожа де Люрсе, выслушав мои похвалы госпоже де Сенанж, больше не говорила со мной; но после ухода госпожи де Тевиль и Гортензии, спросила меня с необычайной мягкостью, отвезти ли меня домой или я заеду к ней. Огорчение, которое она мне причинила, и холодность Гортензии усилили мою вражду к маркизе, и я сухо ответил, что не хочу ни того, ни другого. Мне показалось, что мой ответ ее поразил, и еще больше — церемонный и низкий поклон, которым мои слова сопровождались; но она повторила свое предложение. Я еще тверже сказал, что неотложные дела мешают мне принять его, и мы расстались, печальные и недовольные друг другом.

Я вернулся домой в смятении чувств и мыслей и не желал никого видеть; всю ночь я предавался мрачным и бесплодным размышлениям.

Всем достаточно знакомы тревоги влюбленных, их неуверенность, их колебания, чтобы без труда понять, как я провел эту ночь, какие мечты, какие сомнения и горькие мысли обуревали меня. Я уже говорил о моей неопытности и вытекающих отсюда заблуждениях и не буду больше касаться этой темы.

Я так и не решил, как буду держать себя в дальнейшем, — но тут ко мне вошли с письмом от госпожи де Люрсе:

«Если бы я принимала во внимание только побуждения вашего сердца, я бы не стала затруднять себя и писать вам, и молчание избавило бы меня от новых обид. Но так как нежные чувства во мне сильнее самолюбия, я не боюсь еще раз подвергнуть себя вашим отповедям. Сегодня я уезжаю в деревню на два дня; вы не заслуживаете того, чтобы я вас оповестила об этом, и еще менее, чтобы я просила вас сопровождать меня; однако я делаю и то и другое. Моя снисходительность, вероятно, приведет лишь к тому, что вы станете еще неблагодарней. Но мне приятно обезоруживать вас своей добротой, если не суждено пробудить в ответ такие же добрые чувства. Кроме того, я любопытствую узнать, все ли вы еще очарованы прелестями госпожи де Сенанж и не изменилось ли ваше отношение к ней со вчерашнего дня? Меня пока еще интересует, что вы думаете на этот счет. Имейте в виду, что я могу надолго потерять к вам интерес. До свидания. Жду вас к четырем часам».

Эта записка не смягчила моей досады на госпожу де Люрсе, мне не хотелось вступать с ней ни в какие объяснения. Поэтому, не дав себе труда подумать об этой увеселительной поездке, о которой накануне не было и речи, я написал в крайне холодном тоне, что не имею возможности принять ее приглашение, так как связал себя обещаниями, которые ни в каком случае не могу нарушить. Такой ответ был почти грубостью, я это отлично понимал, но тем более был им доволен. Я принял решение окончательно порвать с ней. Из всех моих планов этот был единственным, которому я твердо следовал, и я был доволен тем, что мой отказ должен был без проволочки привести к разрыву.

Не одна лишь ненависть к госпоже де Люрсе руководила мною. Меня не столько пугало ее общество, сколько невозможность быть с Гортензией, и особенно теперь, когда я должен был найти случай сказать ей, что люблю ее или, по крайней мере, выяснить, кто мой соперник. Я не переставал думать об этом, ожидая, пока наступит время для визитов. Едва пробило пять, я полетел к госпоже де Тевиль.

Я приехал, мне отворили. Во дворе среди прочих экипажей я заметил карету госпожи де Люрсе. Этого было достаточно, чтобы я осознал, какую совершил ошибку и как трудно, даже невозможно ее исправить. Было ясно, что Гортензия принимала участие в прогулке, от которой я отказался. Резкость моего ответа госпоже де Люрсе лишала меня возможности что-либо изменить, а ей не позволяла возобновить приглашение.

В ярости на самого себя, я вошел, трепеща от смущения и досады. Госпожа де Люрсе при виде меня побледнела; гнев и удивление исказили ее черты. Хотя я это заслужил в полной мере, но я жестоко обиделся, словно то была вопиющая несправедливость. Но эта мысль занимала меня не долго; Гортензия, как всегда, дружески разговаривала с Жермейлем, но, увидев меня, смешалась и покраснела, и это отодвинуло на задний план все остальное и заняло целиком мои мысли.

— Вы, надеюсь, поедете с нами? — спросила госпожа де Тевиль.

— Нет, сударыня, — поспешно ответила за меня госпожа де Люрсе, — я его приглашала, но у него неотложные дела; думаю, вы догадываетесь, какие.

— Пустяки! —воскликнул Жермейль. — Ручаюсь, сударыня, что никаких дел у него нет.

— А я уверена в обратном, — ответила она сухо; — однако время идет, и господину де Мелькуру, несомненно, не хочется нас задерживать; его ждут удовольствия, которых он не может откладывать. Прощайте, сударь, — обратилась она ко мне с улыбкой, — надеюсь, в другой раз мне больше повезет, и вы не будете так заняты.

Сказав это, она с самым дружеским видом протянула мне руку, как будто между нами ничего не произошло, и я, умирая от злобы, должен был проводить ее до кареты.

— Может быть, — сказала она мне совсем тихо, — вы сожалеете о своем отказе? Но нет, вы умеете только оскорблять, и я напрасно подумала, что вы способны раскаиваться.

— Ах, прошу вас, сударыня, — ответил я, — прекратим этот разговор. Время таких объяснений миновало и для вас и для меня.

— Мне известна, — сказала она, — ваша приятная манера отвечать; но не в этом дело. Вы меня приучили быть снисходительной. Я хотела бы только, зная переменчивость ваших настроений, выяснить, не испытываете ли вы раскаяния? Не бойтесь признаться — может быть, вы все-таки хотели бы поехать с нами?

— Сударыня, — сказал я, — на этот вопрос я уже ответил вам сегодня утром.

— Довольно, — сказала она, — прошу вас забыть, что я позволила себе дважды задать его вам.

Она насмешливо поклонилась — точно так, как я сам кланялся ей.

Мне с трудом удавалось скрыть свое горе. Видеть Жермейля рядом с Гортензией, знать, что в деревенской тиши ему представится не один случай выразить свои нежные чувства, было для меня невыносимой пыткой, особенно при мысли, что от меня самого зависело не допустить этого. В минуту их отъезда я пожалел, что принес в жертву самолюбию самое дорогое в жизни. Я еще держал в своей руке руку госпожи де Люрсе и вдруг подумал, что мне не трудно будет добиться от нее того, чего она сама, как мне казалось, горячо желала. Преодолев свое глупое самолюбие, я снова заговорил об увеселительной поездке, в которой мне теперь так страстно хотелось принять участие.

— Если бы вы меня предупредили заранее, сударыня, — сказал я, — я бы не связал себя другим обещанием.

— О, я в этом не сомневаюсь, — сказала она, не глядя на меня.

— Если вы в самом деле хотите, — продолжал я, — то...

— О нет, — прервала она меня, — я ничего не хочу. Я не стою ни малейшей жертвы с вашей стороны и не приму ее.

— Вы только что думали иначе, — заметил я, — и я полагал, что смогу....

— Нет, нет, — опять прервала она меня, — я была неправа, а теперь исправила свою ошибку.

С этими словами она покинула меня. Я горько пожалел, что просил ее о том, что за минуту до того сам отверг, и напрасно унизил свою гордость.

Как ни больно мне было расставаться с Гортензией, я подумал, что не следует ради любви жертвовать собственным достоинством. Не слишком ли далеко завело меня увлечение ею? Я не мог себе простить, что дал случай госпоже де Люрсе восторжествовать надо мной. Я с тоской смотрел на экипаж, увозивший Гортензию; та не удостоила меня ни единым словом; я с горечью думал о том, что она не была свидетельницей моих попыток поправить дело, и объясняла себе мой отказ участвовать в прогулке любовью к госпоже де Сенанж.

Они отъехали уже далеко, а я все еще стоял в оцепенении. Наконец я пришел в себя и отправился домой, чтобы обдумать все подробности случившегося; но я неправильно истолковывал все, что со мной произошло, и не переставал тосковать по Гортензии.

Хотя я знал, что она пробудет в деревне два дня, все же я послал на следующий день справиться, не возвратилась ли она в Париж. Прошел еще день; терзаемый нетерпением и ревностью, я сам отправился к ней, и узнав, что они еще не возвратились, готов был сейчас же ехать за ней в деревню, но преодолел искушение; мое тщеславие оказалось сильнее любви, и мысль, что госпожа де Люрсе объяснит мой приезд тем, что я не могу жить без нее, оттеснила все другие соображения и остановила меня, несмотря на мои тревоги.

Не успел я вернуться к себе, как мне доложили о приходе Версака. Хотя я был поглощен своей любовью, но одиночество, на которое я себя обрек, начало тяготить меня, и я был счастлив его видеть.

— Хотел бы я знать, — сказал он, входя, — где вы пропадали эти два дня? Нет уголка в Париже, куда бы я не заглянул в надежде вас встретить.

— Я пребываю, — отвечал я, — в черной меланхолии.

— Разве счастливые любовники, — спросил он, — могут пребывать в меланхолии? Я не удивляюсь, что вы огорчены отсутствием госпожи де Сенанж, но вы можете быть вполне уверены, что вас любят...

— О, боже мой! — воскликнул я.

— Это трагическое восклицание пугает меня, — прервал он меня в свою очередь, — разве она вам еще не написала?

— Помилуйте, — ответил я, — она только два дня как уехала; вы же знаете, что она обещала мне написать только по возвращении.

— Это так, — согласился он, — но все же я удивлен, что у вас еще нет от нее послания. Позавчера у вас просили позволения писать вам, и по логике вещей вы должны были уже получить несколько записок. Госпожа де Сенанж редкая женщина! Она не заставляет вас мучиться неизвестностью и опасаться излишних отсрочек. В одну минуту ее ум все постиг, и сердце отозвалось.

— Эти свойства, — возразил я, — как раз расхолаживают меня. Некоторая осмотрительность в выборе возлюбленного, по-моему, больше подходит женщине, чем поспешность, за которую вы так признательны госпоже де Сенанж.

— Когда-то принято было думать по-вашему, — сказал он, — но времена переменились. Однако вернемся к госпоже де Сенанж. Вы внушили ей столько надежд, проявили так много внимания.., я даже удивляюсь вашему равнодушию.

— Как, разве я внушил ей надежду? — воскликнул я.

— Конечно! — сказал он холодно. — Когда мужчина вашего возраста бывает у такой женщины, как госпожа де Сенанж, появляется с ней в общественных местах и завязывает переписку, у него должны быть на нее виды. Обычно этого не делают без определенных намерений. Она, несомненно, уверена, что вы ее обожаете.

— Неважно, что она думает, — возразил я, — я сумею ее разубедить.

— Это будет непорядочно, — ответил он, — вы дадите ей основания жаловаться на вас.

— А я полагаю, — заметил я, — что скорее я вправе жаловаться на нее. На каком основании она притязает на мое сердце?

— На ваше сердце! — воскликнул он. — Вот слово из романа. С чего вы взяли, что она притязает на ваше сердце? Она не способна на такие смехотворные притязания.

— Чего же она хочет? — спросил я.

— Интимных отношений, — ответил он, — которые похожи на любовь, поскольку дают наслаждение, но без глупых претензий и капризов. Короче говоря, она чувствует склонность к вам и от вас ожидает такой же склонности.

— Думается мне, — ответил я, — что этого ей долго придется ждать.

— Может быть, — сказал он, — но в конце концов вы придете к логическому выводу, что ваша неприязнь к госпоже де Сенанж неразумна. Теперь она вам не нравится, но это не значит, что в будущем она вам не понравится больше. Это случится помимо вашей воли, но обязательно случится, иначе вы нарушите благопристойность и укоренившиеся обычаи.

— А я, наоборот, убежден, — сказал я, — что ничего подобного не случится. Пусть обо мне судят, как угодно, но я не хочу этого.

— И очень плохо, — сказал он. — Советую хорошенько взвесить, вправе ли вы не хотеть.

— Но вы, например, — спросил я, — хотели бы с ней сблизиться?

— Если бы, на мое несчастье, она меня отличила, — сказал он, — мне пришлось бы уступить, хотя я мог бы от этого уклониться.

— Вот как! Почему же мне не дозволено уклониться?

— Вы слишком молоды, — ответил он, — чтобы миновать госпожу де Сенанж. Вы обязаны ответить ей взаимностью, тогда как для меня связь с ней была бы только актом вежливости. Вам теперь нужно, чтобы женщина ввела вас в общество, а я, наоборот, ввожу в свет женщин, которые хотят блистать в обществе. В одном этом вы можете видеть разницу между нами.

— Позвольте обратиться к вам с вопросом, — сказал я, — и не удивляйтесь, если я задам вам не один, а несколько вопросов. Вы толкуете мне о вещах совершенно новых для меня, и я не могу сразу усвоить эти мысли так, как бы вы хотели. Кроме того, не сердитесь, если слова ваши не только меня удивят, но и вызовут недоверие.

— Единственная моя цель — просветить вас; мне доставит искреннее удовольствие рассеять все ваши недоумения, — ответил он, — и показать вам свет таким, каким вы должны его видеть. Но чтобы свободнее отдаться обсуждению вопросов, которые по своей обширности и разнообразию могут нас далеко завести, я предлагаю поискать места поукромнее, где нам, никто не помешает, а таким подходящим местом я считаю площадь Звезды[22].

Я одобрил его мысль, и мы отправились на прогулку. По дороге мы беседовали о малозначительных вещах и, только дойдя до площади Звезды, приступили к разговору, оказавшему влияние на всю мою последующую жизнь.

— Вы задели мое любопытство, — сказал я, — намерены ли вы его удовлетворить?

— Не сомневайтесь, — ответил он, — я буду счастлив научить вас кое-чему. Есть вещи, непонимание которых сначала ставит нас в неловкое положение, а с течением времени становится даже постыдным, ибо их должен знать каждый светский человек. Без знания их самые великие преимущества, полученные нами при рождении, не только не возвышают нас, но, напротив, могут погубить. Я понимаю, что наука эта является сводом мелочных правил и что многие из них оскорбляют и разум и честь; мы можем презирать эту светскую мудрость, но ее надо изучать и следовать ее правилам неукоснительнее, чем законам, более возвышенным, ибо, к стыду нашего общества, нам скорее простят преступление против чести и разума, чем нарушение светских приличий. Но вы меня не слушаете, — прервал он себя.

— Напротив, — возразил я, — я слушаю вас с напряженным вниманием; но этот серьезный тон так несвойствен вам, что я не могу прийти в себя от изумления. Оказывается, вы философ! Вы!

— Напрасно вы удивляетесь, — прервал он меня. — Я питаю к вам дружеские чувства, а дружба не позволяет мне дольше обманывать вас; я должен открыть вам глаза, и потому вынужден показать вам, что я умею мыслить и рассуждать. Но я льщу себя надеждой, что все, что я вам сказал и еще скажу, останется нерушимой тайной между нами.

— Как! — воскликнул я со смехом. — Неужели вы рассердитесь, если я скажу кому-нибудь, что Версак умеет мыслить?

— Безусловно, — ответил он очень серьезно, — и я вам сейчас объясняю, почему я считаю весьма важным, чтобы вы этого никому не говорили. Оставим меня и вернемся к вам. Я замечал, и не раз, к моему крайнему удивлению, что вы совершенно не знаете света. Несмотря на вашу молодость, вы принадлежите к тому кругу, в котором рано избавляются от предрассудков, а между тем вы до сих пор крепко за них держитесь. Но удивительнее всего, что вы так плохо знаете женщин. Мои мысли на этот счет могут пригодиться вам. Я совсем не обольщаюсь надеждой, что наставления мои сразу направят вас по верному пути; но они, по крайней мере, подточат те вредные предрассудки, которые могут надолго задержать ваше умственное созревание или даже воспрепятствовать ему.

Знание женщин вам необходимо, но вы отнюдь не должны ограничиться им. Наряду с изучением женщин надо изучать также нравы, вкусы и заблуждения нашего века, а это поможет вам узнать и женщин, которых даже ценой кропотливого труда вам не удастся постичь до конца.

Ошибаются те, кто думает, будто можно сохранить, вращаясь в свете, ту душевную чистоту, с какой мы в него вступаем, и оставаться доброжелательным и правдивым, не рискуя погубить свою репутацию и утратить состояние. Сердце и ум неизбежно должны пострадать в обществе, где господствуют мода и притворство. Оценка добродетели, таланта и других достоинств там совершенно произвольна, и человек может достичь успеха, только постоянно насилуя себя. Вот принципы, которыми вы должны руководствоваться; но мало знать, что для успеха в свете надо все время дурачиться и носить маску: необходимо тщательно изучить характер общества, к которому вы принадлежите по своему рангу, и найти для себя те дурачества, которые больше всего вам подходят, и именно те из них, которые в данное время в моде; а эта наука требует куда больше ума и проницательности, чем вы думаете.

— Что вы подразумеваете, — спросил я, — под модными дурачествами?

— Я разумею, — ответил он, — те причуды поведения, которые подвержены устареванию и, как всякая мода, нравятся недолго. Пока они в фаворе, они затмевают любые достоинства. Надо уметь их уловить и присвоить себе, пока они в ходу. Кто усваивает эти дурачества, когда они уже всем приелись, не менее смешон, чем тот, кто сохраняет приверженность им в то время, когда они уже давно осуждены и изгнаны.

— Но как можно усваивать эти модные веяния, зная, что все они — не более, чем дурачества?

— Мало кто способен уразуметь сущность этого явления, — ответил он. — А те, кто способен мыслить, часто сознательно идут по этому пути, внутренне осуждая его. Скажу больше. Почти всегда именно тем, кто умеет мыслить, мы обязаны самыми нелепыми суждениями и теми напыщенными манерами, которые портят и искажают человеческий облик. Взять хотя бы меня, создателя и вдохновителя почти всех пороков, имеющих успех в обществе. Неужели вы думаете, что я их выбираю, проповедую и лелею из одной лишь прихоти? И что мною не руководит и не управляет глубокое изучение законов света?

— Не знаю всех мотивов ваших действий, — ответил я, — но полагаю, что главный из них — это желание нравиться.

— Совершенно верно, — согласился он, — и мое положение в обществе, без сомнения, — лучшее доказательство правильности моего метода; только следуя ему, можно достичь столь блистательного триумфа. Пусть вас не смущает слово «дурачества», которым я называл вещи, имеющие успех в обществе; пока эти дурачества нравятся, они и изящны, и прелестны, и остроумны; но когда от употребления они обветшают, им дают то имя, какого они заслуживают.

— Но по какому признаку узнают, — спросил я, — что то или иное дурачество обветшало?

— Оно обветшало, когда перестало нравиться женщинам, — ответил он.

— Наука, которой вы предлагаете мне обучиться, не из легких, — заметил я.

— Вовсе нет, — ответил он, — искусство нравиться теперь упростилось, оно сводится к нескольким приемам, которыми совсем не трудно овладеть. Первая задача для человека вашего круга и вашего возраста — это стать знаменитостью. Самый простой и наиболее приятный путь к этому — уделять все свое внимание только женщинам и ничему другому, верить, что хорошо лишь то, что им нравится, и что единственный достойный вид ума, каков бы он ни был, — тот, который ими ценится. Притвориться порабощенным — вот наилучший способ повелевать ими. Мне не стоит труда доказать вам эту истину, но, прежде чем говорить о женщинах, я хочу дать вам несколько советов, касающихся пути, который вы должны избрать, чтобы иметь успех в свете: то, что я вам сообщу, проверено мною на опыте.

Прежде всего надо осознать, что, следуя общепринятым правилам поведения, вы останетесь навсегда заурядным человеком; только отклоняясь от них, вы можете обратить на себя внимание. Люди восхищаются лишь тем, что их поражает, и поразить их может только оригинальность. Поэтому чем оригинальнее вы будете, то есть чем больше будете стараться ни на кого не походить — как в отношении мыслей, так и в отношении поступков, — тем лучше. Даже недостаток, свойственный вам одному, делает вам больше чести, чем достоинство которое вы разделяете с другими.

Это еще не все: вы должны научиться так искусно скрывать свой характер, чтобы никому не удавалось разгадать его. К умению обманывать людей следует еще прибавить способность проникать в характеры других: вы должны постоянно стараться разглядеть за тем, что вам хотят показать, то, что есть на самом деле. Еще один большой промах — мерить все на свой аршин. Не выражайте возмущения, когда перед вами сознаются в каком-нибудь пороке, и никогда не хвалитесь, что обнаружили те пороки, которые хотят скрыть от вас. Часто бывает лучше показать недостаток ума, чем его избыток; скрывайте под маской безразличия или рассеянности свое умение рассуждать и жертвуйте тщеславием ради своих интересов. Мы особенно тщательно прячемся от людей, умеющих, по нашему мнению, мыслить. Их светлый разум нас стесняет. Посмеиваясь над их умом, мы, однако, хотим показать, что и у нас его ничуть не меньше. Не исправляя нас, они заставляют нас еще ревнивее скрывать свою сущность, а таким образом наши слабости остаются незаметными для них. Когда мы изучаем людей, то делаем это не для того, чтобы научить их, а, скорее, чтобы лучше их узнать. Откажемся от претензии преподать им урок. Притворимся в иных случаях, что мы им подобны — для того, чтобы лучше их судить: поможем им своим примером, даже своей похвалой, раскрыться перед нами, и пусть наш ум проявит гибкость и понимание чужих мнений. Ведите себя дерзко, и вам откроется вся дерзость других.

— Мне кажется, что вы себе противоречите, — возразил я, — последний ваш совет идет вразрез с предыдущими. Если я стану подражателем, то неизбежно потеряю свою оригинальность.

— Нет, — возразил он, — гибкость ума, о которой я говорил вам, нисколько не исключает оригинальности. Одна вам нужна не менее, чем другая: без первой вы никого не поразите, без второй вы всех восстановите против себя, то есть потеряете все плоды ваших наблюдений. Кроме того, труднее разгадать того, кто кажется всеобъемлющим; и человек одаренный умеет так отшлифовать и украсить заимствованные у других мысли, что они сами находят эти мысли совершенно новыми.

Вот еще очень важная вещь: заботиться только о своем превосходстве. Вам скажут, может быть, вы даже прочтете в книгах, что лучше и достойнее восхвалять не себя, а других; но первое утверждение более правильно: я, например, еще не встречал человека, который, при всей своей скромности, не находил бы способа в весьма короткий срок показать мне, что он очень высоко себя ценит и ждет, чтобы и я оценил его по достоинству.

Из всех добродетелей, так мне всегда казалось, скромность меньше всего способствует успеху в обществе. Мы можем внутренне не признавать за собой особых преимуществ, это я допускаю, но показывать этого нельзя; в выражении наших глаз, в тоне, в жестах, даже в нашем уважении к людям должна быть уверенность в себе. Главное — всегда хорошо говорить о себе и никоим образом не стесняться преувеличивать свои достоинства. Мы встречаем тысячи людей, в превосходство которых верим только потому, что они не устают твердить о нем. Не смущайтесь, если вас будут слушать холодно и презрительно, если даже вас упрекнут в излишнем самомнении. Всякий, кто порицает вас за то, что вы много говорите о себе, делает это потому, что вы не даете ему возможности говорить о нем самом: если вы будете скромны, то станете жертвой его самодовольства. В общем, я не знаю, что более достойно порицания: занимать других рассказами о своих достоинствах или молчать о них и воображать, что жертвуешь собой для людей? И нет ли чрезмерной гордыни в этой выдуманной обязанности — быть скромным?

Как бы то ни было, гораздо разумнее подчинять себе других, чем приносить им в жертву свое самолюбие. Слишком сильное желание угодить им означает, что мы в них очень нуждаемся. Они склонны судить нас строго, когда замечают, что мы угодливы и стремимся снискать их расположение. Робеть перед кем-нибудь значит признавать его превосходство над собой. Сколько ни угождай людям, они не полюбят нас, если заметят боязнь им не понравиться. Наше чрезмерное уважение придает им смелости, и они начинают находить в нас недостатки, которых не посмели бы заметить, если бы мы не робели перед ними. Правда, они готовы простить нам излишнюю любезность, но сама эта снисходительная доброта для нас оскорбительна; а ведь мы могли бы избежать ее, если бы больше верили в себя. Тот самый гордец, который позволяет себе снисходить к нашим слабостям и даже старается подбодрить нас, чтобы мы не слишком робели, настолько презирает нас, что не считает нужным скрывать от нас свои собственные пороки; а ведь на деле не он должен оказывать нам снисхождение, а наоборот, ждать его от нас и чувствовать себя польщенным, если мы к нему снисходим.

Этим не ограничивается ущерб, который наносит нам застенчивость. Я здесь говорю не о той неуверенности, которая проистекает от недостатка опыта и незнания света: она довольно скоро проходит. Я говорю о той застенчивости, причина которой в излишней строгости к себе и в переоценке других. Она отнимает у нас силу духа, принижает нас и навязывает нам в учителя или в равные таких людей, которые на самом деле во всех отношениях ниже нас.

Поэтому никогда не бойтесь переоценить себя и недооценить других. И, что особенно важно, не будьте слишком высокого мнения о свете; не думайте, что надо обладать особенными талантами, чтобы блистать в нем. Если вы еще сохранили эту иллюзию, взгляните на меня (я еще не раз буду ссылаться на свой пример), посмотрите, как я себя веду, когда хочу блеснуть: как я манерничаю, как рисуюсь, какой вздор несу! Словом, каких только дурачеств я себе ни позволяю!

Неужели вы думаете, что я обрек себя на эту пытку постоянного притворства без должных оснований? Вступив в свет еще совсем юным, я сразу почувствовал всю его фальшь. Я увидел, что лучшие качества людей подвергаются гонению или, в лучшем случае, осмеянию, и женщины, единственные наши судьи, признают наши достоинства лишь в той мере, в какой они соответствуют их вкусам. Я понял, что плыть против течения — значит погибнуть, и покорился стихии. Я отрекся от себя во имя ложного блеска, я стал вертопрахом — и это выдвинуло меня в число самых модных кумиров света; я усвоил порочные привычки, без которых нельзя нравиться, и эти тщательно продуманные усилия увенчались полным успехом.

Я рожден совсем не таким, каким кажусь; мне стоило огромного труда извратить свой природный характер. Иногда я сам краснел за свое вызывающее поведение; я злословил со стыдом; я был уже фатом — этого нельзя отрицать, — но фатом без размаха, без полета, таким же, как многие вокруг меня. На первых порах я был очень и очень далек от того совершенства, какого достиг впоследствии.

Без сомнения, быть простым фатом нетрудно; недаром всякий, кто боится впасть в фатовство, должен постоянно следить за собой, и почти никто не свободен от этой слабости. Но далеко не просто обрести тот сорт фатовства, какой был нужен мне: фатовство дерзкое, своевольное, не признающее никаких образцов и потому само достойное стать образцом.

Но как бы ни были велики преимущества фатовства, они заключаются не в нем самом; рядовой, наивный, не имеющий твердых принципов фат никогда не достигнет того, чего достигает фат, умеющий мыслить, занятый всерьез своим искусством, способный быть дерзким без предела, но никогда не опьяняться своими успехами и смотреть на себя трезво. Обыкновенный светский хлыщ с ограниченным умом, который сам верит в то, что хочет внушить другим, никогда не пойдет далеко. Вы не представляете себе, каким тонким умом нужно обладать, чтобы сохранять блестящий и длительный успех на поприще, где у тебя куча соперников и где дамский каприз может вдруг возвысить самого ничтожного из них. Сколько проницательности требуется для того, чтобы уяснить себе характер женщины, которую хочешь атаковать или даже (что куда почетнее и иногда удается) заставить ее первую признаться в любви! Какое тонкое чутье надо иметь, чтобы не ошибиться и выбрать именно то дурачество, которое вернее тронет ее сердце! Какая изворотливость нужна для того, чтобы вести сразу несколько любовных интриг — но вести их так, чтобы публика могла следить за ними всеми одновременно, но чтобы об этом не догадалась ни одна из ваших возлюбленных. Поверьте, без достаточно обширного и гибкого ума вы не сможете каждый раз находить, да еще без видимого напряжения, требуемый в данную минуту тон: быть нежным, когда имеешь дело с тонкой натурой, сладострастным с женщиной чувственной, галантным с кокеткой. Быть страстным, ничего не чувствуя, плакать не страдая, бесноваться не ревнуя — вот роли, которые надо играть, вот чем надо быть. Не говорю уже, какой нужен опыт, чтобы видеть женщину такой, какая она есть, без всяких прикрас, несмотря на ее постоянные усилия не дать сорвать с себя маску. Надо иметь силы не верить ни в наигранную добродетель, которой она от вас защищается, ни в слезы, когда она хочет удержать вас, после того как сдалась.

— Это, поистине, целая наука. Она достойна изумления и даже пугает меня, — сказал я. — Я чувствую, что никогда не снесу такое бремя.

— Безусловно, оно не всякому по плечу, — ответил он. — Но о вас я лучшего мнения, чем вы сами, и не сомневаюсь, что в скором времени вы разделите со мной место на подмостках высшего света. Но продолжим.

Я уже упоминал о том, что необходимо как можно больше говорить о себе. К этому правилу я добавлю еще одно, не менее важное: старайтесь непременно завладеть разговором. Главное — не надо ждать, когда на вас найдет вдохновение и подскажет тему. Чтобы блистать в обществе, надо только хотеть этого.

Нанизывание слов или, лучше сказать, их изобилие вполне заменяет ум. Мне не раз приходилось наблюдать, как люди совсем тупоумные, не умеющие ни думать, ни излагать свои мысли, лишенные наблюдательности и приятного выговора, с апломбом толкуют о вещах, в которых ничего не смыслят, присовокупляя к многословию беззастенчивость, и к тому же лгут на каждом слове — и они-то берут верх над людьми действительно умными, но которые по своей скромности и уважению к правде презирают пустую болтовню и ее жаргон. Итак, запомните, что скромность — злейший враг ума и таланта; обдумывая свои мысли, вы теряете время; чтобы убедить, нужно прежде всего ошеломить.

— Мне, действительно, случалось встречать людей вроде тех, что вы описываете, — заметил я, — но они никому не нравились; более того, им открыто выражали презрение, их находили невыносимыми.

— Скажите лучше, что их порицали, что над ними, может статься, даже смеялись. Но не говорите, что они не нравились. Опыт говорит об обратном. В этом и состоит преимущество светских дурачеств: они нравятся даже тем, кто порицает их.

В наш век среди множества светских причуд самая главная — тяга ко всему эффектному и ошеломляющему, особенно у женщин. Они, например, считают истинной только ту любовь, которая налетает как шквал. Привязанности, порожденные долгим общением и привычкой, кажутся им чем-то обыденным и мало интересным. Постепенное узнавание и сближение не затрагивает их чувств достаточно глубоко. Чтобы влюбиться по-настоящему, они должны не знать, что именно их привлекло. Они усвоили из книг, что всякая сильная любовь начинается с потрясения всего нашего существа; эта идея укоренилась в них так давно, что вряд ли они когда-нибудь от нее откажутся. А между тем, ничто не вызывает в них это восхитительное смятение чувств так легко, как наша бездумная самовлюбленность, побуждающая нас идти напролом, придающая новое могущество нашим чарам и заглаживающая все наши изъяны. Женщина удивлена, восхищена, потрясена, не хочет ни о чем думать, ибо мы слишком очаровательны, и ей нельзя терять время на размышления. Если она и пожелает оказать сопротивление, то единственно для того, чтобы еще раз убедиться, насколько оно напрасно и насколько бессмысленно противиться такой огромной, небывалой, ошеломляющей силе. В самом деле, подобное наваждение — лучший предлог для того, чтобы быстро сдаться, пока не развеялось волшебство: ведь нет мужчины, который не предпочел бы сразу одержать лестную победу, вместо того, чтобы постепенно добиваться любви и признания.

— Как бы ни были неоспоримы преимущества столь безграничной самоуверенности, — сказал я, — не думаю, чтобы я согласился нарочно скрывать свои хорошие черты, если они у меня есть, и украшать себя пороками, которых у меня нет.

— Это справедливо с точки зрения морали, — возразил он, — но общество не всегда в ладу с моралью, и вы сами не преминете убедиться, что ради одного приходится жертвовать другим. Не лучше ли, — готовьтесь еще к одному откровению! — примириться с пороками века или хотя бы приноровиться к ним, чем выставлять на всеобщее обозрение добродетели, которые кажутся смешными и свидетельствуют о дурном тоне.

— О дурном тоне! — воскликнул я.

— Ах, так вы еще не знаете, что такое хороший тон? — спросил он, посмеиваясь.

— Признаюсь, кругом то и дело толкуют об этом хорошем тоне, — сказал я, — но никто еще не смог дать ему вразумительное определение. В чем же заключается этот тон, принятый в хорошем обществе? Обладают ли им те, кто требует его от других и не находит ни в ком? Что это, наконец, за тон?

— Ответ меня затрудняет, — сказал он; — это выражение, которое все повторяют, но никто толком не понимает. Мы называем хорошим тоном ту манеру поведения, которая свойственна нам, и считаем, что он присущ людям, которые мыслят, говорят и действуют как мы. В ожидании, пока ему придумают лучшее определение, я считаю, что хороший тон — не что иное, как благородное происхождение и непринужденность в светских дурачествах. Когда я расскажу вам, в чем проявляется хороший тон, вы сможете судить, правильно ли мое определение.

Развязность в манерах, которая у женщин доходит порой до распущенности, а у нас, мужчин, переходит границы того, что именуется непринужденностью и свободой; преувеличенная живость или, наоборот, медлительность движений; беззастенчивая и злая насмешливость, вычурная речь — вот в чем, как я понимаю, состоит в наше время тон хорошего общества. Но это слишком общо; постараюсь пояснить это на частностях.

Кто стремится овладеть хорошим тоном, должен по возможности не выражать мыслей серьезных и глубоких: как бы просто и ясно он их ни высказал, как бы ни был далек от самолюбования, все равно скажут, что он рисуется, потому что он говорит не так, как все. Человек, имевший несчастье допустить подобный промах, слывет не умным, а самонадеянным.

Злословие нынче стало главной темой светской беседы, и ему придали особый стиль, или пошиб, так что по манере злословить, главным образом, и узнают, умеет ли человек держаться хорошего тона. Злословие не может быть ни слишком беспощадным, ни слишком замысловатым. Вообще же, как правило — и даже в тех случаях, когда вы вовсе не хотите никого осмеивать и даже не думаете злословить, — вид ваш должен быть насмешливым, а тон — коварным. Ничто не произведет более неотразимого впечатления и не создаст более прочной славы вашему уму и находчивости. Пусть ваша улыбка всегда будет презрительной, а речь — желчной. Если вы не полное ничтожество, то с помощью этих простых средств вы сразу приобретете вес, потому что вас станут бояться, а в свете злобный дурак ценится куда выше человека с умом и сердцем, особенно если он пренебрегает низостями людей лучшего общества и смеется над пороками своего века, считая для себя недостойным не только опускаться до них, но даже и порицать их громогласно.

Благородная развязность манер, хотя и похвальная сама по себе, все-таки мало значит без такой же развязности ума. Люди хорошего тона предоставили деревенщине труд мыслить и боязнь ошибиться. Убежденные в том, что чем образованней ваш ум, тем меньше в нем природной свежести, они добровольно ограничили себя двумя-тремя поверхностными мыслишками, которые поминутно и пускают в ход; если даже они случайно что-нибудь знают, то так поверхностно и бездумно, что никому и в голову не придет поднять их на смех. Как женщине стыдно быть добродетельной, так мужчине неприлично быть ученым. Несмотря на крайнее невежество, на которое обрекает светского человека хороший тон, он обязан обо всем высказываться решительно и с апломбом.

— Однако, — заметил я, — все это весьма обременительно.

— Меньше, чем вам кажется, — возразил он. — Полное невежество в соединении с большой скромностью — это действительно нехорошо, но при высоком самомнении оно ничуть не стеснительно. Да и перед кем приходится держать речи, чтобы беспокоиться за их смысл? Если хороший тон велит высказывать свои мнения уверенным голосом, то он отнюдь не требует доказательств и подтверждений вашей правоты и уверенности в себе. Ничего не знать, но думать, что все знаешь; не интересоваться ничем, вокруг чего нет шумихи; считать себя одинаково неотразимым и в серьезной бесе-де и в шутливой; не бояться быть смешным и не подозревать, что ты смешон; вкладывать бездну остроумия в слова и обнаруживать ребяческую глупость в мыслях; говорить вздор, утверждать его, повторять его — вот в чем состоит самый наилучший тон, присущий хорошему обществу.

— Одно мне непонятно, — прервал я его. — Как могут люди, которые ничему не учились или сочли своим долгом забыть все, что знали, разговаривать не переставая? Ведь надо обладать на редкость изобретательным умом, чтобы, ничего не зная, вести долгие беседы. А между тем источники светской болтовни неиссякаемы.

— Все дело в том, что иссякать нечему, — сказал он. — Вы не могли не заметить, что в свете ведутся нескончаемые разговоры; но заметили ли вы, что там говорят неизвестно о чем? Десяток модных словечек, несколько шаблонных, но любезных .выражений, небольшой набор восклицаний, кислых улыбок, игривых намеков — вот и весь разговор.

— Но ведь они говорят беспрерывно!

— Ну, конечно, говорят; но не ищите в этих разговорах мыслей. Это и есть величайшее достижение хорошего тона. Можно ли развивать какую-то мысль и не показаться скучным? Высказать ее можно, но где взять время, чтобы последовательно ее изложить? Ведь это значило бы нарушить общепринятые правила поведения. Чтобы беседа получилась оживленной, она не должна задерживаться на чем-нибудь одном. Кто-то заговорил о войне, но он позволяет перебить себя даме, которой хочется поговорить о чувствах; дама, едва начав рассуждать об этих возвышенных предметах, замолкает, чтобы прослушать изящно-непристойный куплет; затем тот или та, кто его пропел, уступает, к всеобщему сожалению, место отрывку нравоучительной прозы, чтение которого тут же прерывают, чтобы не упустить язвительный анекдот о чьих-то прегрешениях, всегда имеющий большой успех, независимо от таланта рассказчика, но неожиданно прерванный плоскими, или насквозь ложными рассуждениями о музыке или поэзии; но и они как-то незаметно сходят на нет, и на смену им приходят суждения на политические темы, которые самым неожиданным образом прерываются впечатлениями о любопытных подробностях карточной игры; и наконец, какой-нибудь хлыщ, очнувшись от долгой задумчивости, пробирается через всю гостиную и прерывает рассказчика на полуслове, чтобы сообщить даме, что она напрасно пожалела помады для губ или же что она сегодня прелестна, как ангел.

— Какая удивительная картина все же, — сказал я.

— И тем не менее вполне верная, — ответил он. — Она доказывает, что каждый может здесь найти пищу своему тщеславию и, видя ничтожество других, выше ценить себя; и, наперекор своей природе, преисполниться сознанием своего достоинства и убедиться, что он не хуже других.

— А вы? — спросил я. — Вы тоже следуете хорошему тону?

— Конечно, я его презираю, — ответил он, — но следую ему. Вы, должно быть, заметили, что я ни с кем не говорю так, как сейчас с вами, и если я просил вас хранить в нерушимой тайне мои слова, то потому, что никто не должен знать, каков я на самом деле и до какой степени я притворяюсь. И вам советую делать то же. Если вы не согласитесь снизойти до общества, то прослывете злым педантом и не займете в нем подобающего места. Чем больше вы будете осуждать пороки, тем упорнее их будут вам приписывать. Я не единственный догадался, что лучший способ не сделаться мишенью для насмешек, — это стать светским вертопрахом или хотя бы казаться им. Хороший тон имеет меньше приверженцев, чем принято думать; кое-кто из них, причем наиболее ревностных, полагают, как и я, что настоящий хороший тон требует ясного ума без педантства, изящества без манерности, веселья без грубости, свободы без распущенности.

А теперь перейдем к женщинам. Но наш разговор так затянулся, что мог бы сойти за трактат о морали, если бы мы внесли в него больше последовательности и глубины. Поэтому отложим продолжение на другой раз. Если вы так же стремитесь научиться, как я стремлюсь научить, мы не преминем встретиться в ближайшее время.

— Ответьте мне все же на вопрос, который я давно хочу вам задать. Почему нас должна ввести в свет обязательно женщина?

— Хотя вопрос этот кажется простым, он объемлет такое великое множество предметов, что потребует пространных объяснений, — ответил он. — Я с увлечением изучал женщин, и теперь могу сказать, что знаю их. Об этом коротко не расскажешь.

— Ну что же! — сказал я, — давайте хотя бы слегка коснемся этой темы. А в другой раз разовьем ее подробнее.

— Нет, — возразил он, — я потрачу слишком много труда, а вы не почерпнете достаточно сведений. Этот предмет надо изучать с последовательностью, он достоин глубокого внимания.

— Мне кажется, — сказал я, — слишком тщательно изучать женщин значит испортить себе все удовольствие; не тратим ли мы время, которое должно быть заполнено чувством? По-моему, лучше довериться тому, кого любишь, чем изучать его со всей доскональностью.

— Очевидно, вы считаете, — возразил он, — что те, кого мы любим, теряют при внимательном наблюдении.

— Я так мало знаю женщин, — ответил я, — что не беру на себя смелости судить о них; и в то же время в ожидании, когда вы откроете мне глаза, я позволю себе судить кое о ком весьма неодобрительно. Отдаете ли вы мне, например, на съедение госпожу де Сенанж?

— О, пожалуйста, — ответил он, — но когда-нибудь вам будет очень стыдно, что вы плохо говорили мне о ней. А еще позже вы будете стыдиться, что хвалили мне ее. Я предвижу, во что может вылиться неприязнь, которую вы, — и кстати, совсем напрасно, — к ней питаете. Вопреки всему, вы воздадите должное ее прелестям; а может статься, вы уже и теперь из ложного самолюбия скрываете, какое сильное впечатление она произвела на вас? И кто может поручиться, что даже сейчас, делая вид, будто вы рады ее отъезду и молчанию, вы втайне не томитесь по ней и не страдаете от ее забывчивости?

— Если это так, — сказал я, — то муки любви, видимо, не так уж страшны: я даже не думаю о госпоже де Сенанж. Одно меня удивляет; почему из двух, женщин, стоящих одна другой, вы не рекомендуете моему вниманию более молодую и, в общем, более привлекательную — госпожу де Монжен?

— Мне все равно, — возразил он, — но все же, по совести, я советовал бы вам остановиться на первой; не вдаваясь в разъяснения, которые могли бы завести нас слишком далеко, скажу только, что госпожа де Сенанж подходит вам больше, чем госпожа де Монжен. Эта нисколько не дорожила бы счастьем вам нравиться, тогда как первая не могла бы нарадоваться такой удаче, а в вашем возрасте следует отдавать предпочтение той, что благодарна, а не той, что нравится.

Затем мы сели в карету и употребили время, которое нам оставалось провести вместе, на обсуждение выбора между этими двумя дамами. Он уговаривал меня остановиться на госпоже де Сенанж, а я уверял, что этого никогда не будет.

Вернувшись домой, я не стал обдумывать то, что услышал от Версака, а обратился к своим привычным мыслям. Я думал о Гортензии, грустил об ее отъезде, мечтал об ее возвращении. Ничто иное меня не занимало.

Наконец, наступил долгожданный день. Я отправился к Гортензии и узнал, что она и госпожа де Тевиль в Париже, но сейчас куда-то отлучились. Я подумал почему-то, что они непременно у госпожи де Люрсе, и помчался к ней. Мое стремление видеть Гортензию было так сильно, что превозмогло боязнь встретиться с моей бывшей возлюбленной. Да и гнев мой смягчило время и явившееся помимо меня сознание моей неправоты.

У госпожи де Люрсе было много народу, но Гортензии у нее не оказалось. Я надеялся, что она еще придет и что госпожа де Люрсе из-за множества гостей не найдет времени поговорить со мной. Все это умерило мою досаду, и я остался. Когда я вошел, она играла в карты. Я не заметил на ее лице ни волнения, ни смущения; она обошлась со мной, как в те времена, когда между нами еще ничего не было.

Поздоровавшись со мной без тени неловкости или замешательства, она вернулась к игре. Я стоял подле нее, и время от времени она с самым непринужденным видом спрашивала моего мнения о перипетиях игры; она смотрела весело, говорила спокойно, и я не сомневался, что она меня забыла.

У меня были веские основания радоваться этим доказательствам ее равнодушия. Хотя я твердо решил порвать с ней, но не знал, как сказать, что больше ее не люблю. Уважение, которое она мне внушила, походило на те детские представления, которые упорно живут в нас и исчезают только после долгой борьбы.

Что бы я ни думал о ней сейчас, но почтение, которое я раньше питал к ней, еще имело надо мной власть и понуждало скрывать истинные чувства. Больше всего страшился я объяснения: оно было бы крайне тягостно для меня, потому что ее поведение не давало никакого повода так резко изменить свое отношение к ней, и мне некого было упрекать, кроме себя самого. Избранный ею путь был самым удобным для меня: мы порывали без шума, без препирательств и проволочек и избавлялись от неприятных споров, которые часто приводят к разрыву еще бесповоротней, чем взаимные обиды.

У меня было множество оснований ликовать, но какое-то странное чувство шевелилось в моем сердце. Я был рад, что она охладела ко мне, но не мог поверить, что это произошло так быстро. Я опасался, что равнодушие ее притворно и причина его — в необходимости скрывать свои чувства на людях. Хотя я мало что знал о любви, мне все же представлялось, что она не должна угаснуть сразу; в припадке ревности человек может сказать себе, что должен разлюбить, и все же будет любить по-прежнему; ведь часто мы сами обманываем себя, стараемся скрыть свое чувство от любимого, но это насилие над собой слишком тяжело дается и потому не может длиться долго, а напускное равнодушие порой разрешается бурным взрывом чувств. Эти рассуждения привели меня к выводу, что госпожа де Люрсе совсем не так спокойна, как кажется, и что, на мое несчастье, я более любим, чем когда бы то ни было.

Чтобы узнать истину, я принялся тщательно наблюдать за ней, и чем больше я убеждался, что она по-настоящему забыла свою любовь ко мне, тем меньше радовался. Не вникая в суть беспокойства, все больше овладевавшего мною, я отдался ему целиком; я стал хмуриться, и хотя по-прежнему думал, что рад своей свободе, на деле втайне сердился на госпожу де Люрсе за ее непостоянство.

Я сам удивлялся — почему меня все еще интересует душевное состояние женщины, которую я больше не люблю, да и вообще никогда не любил? В самом деле, что мне до того, отняла она у меня свое сердце или нет? И чего мне бояться, кроме одного несчастья: что она все еще любит меня?

Все так; я твердил это самому себе еще и еще раз; я думал, что таким образом поборю свое тщеславие. Госпожа де Люрсе не напрасно пыталась его задеть; она добилась успеха.

Партия в карты закончилась. Она предложила мне сыграть с ней. Я согласился. Бездействие тяготило меня, и я подумал, что игра отвлечет меня от неприятных мыслей. Я начал играть, но был крайне рассеян и как-то не смел глядеть на госпожу де Люрсе; она же была по-прежнему безмятежно спокойна и нисколько не смущалась тем, что я за ней наблюдаю.

По всему этому я мог только заключить, что больше ею не любим; но она ничем не давала понять, что любит другого.

Маркиз де ***, которого она привезла из провинции, сидел с нами за карточным столом; видимо, она сочла уместным использовать его присутствие для того, чтобы вызвать во мне тревогу. Она начала улыбаться ему, бросать на него пристальные взгляды, оказывать всякие иные знаки расположения, сами по себе не много значащие, но при постоянном повторении приобретающие определенный смысл.

Стараясь не подавать ему особых надежд, чтобы не вызвать на объяснение, которое поставило бы ее в затруднительное положение, она всячески давала мне понять, что ищет мне замены и находится на пороге нового увлечения. Каждый раз, как я взглядывал на нее, я видел, что ее глаза устремлены на маркиза; но как только она замечала на себе мой взгляд, она немедленно опускала глаза, как будто именно от меня ей необходимо было скрывать свои чувства.

Эти уловки в конце концов раздосадовали меня; не то чтобы меня все это огорчало, но мне казалось, что я играю какую-то незавидную роль, от которой ей бы следовало меня избавить. Я чувствовал к ней презрение, я был возмущен и с трудом это скрывал.

«Версак говорил правду, — повторял я себе, — и неужели слова «кокетка» достаточно для обозначения такого рода женщин? Можно ли вести себя непорядочнее? Она разлюбила меня, — прекрасно; я ей за это только благодарен. Боже меня упаси упрекать ее! Но чтобы без всякого зазрения совести, с бесстыдством, какого не позволит себе и госпожа де Сенанж, кидаться в объятия маркиза, не предупредив меня, не стесняясь моего присутствия, даже не зная, продолжаю ли я еще любить ее, — этого, признаюсь, я никак не ожидал. Да она меня вовсе не любила! Я был для нее, как Пранзи и многие другие, всего лишь минутным капризом. Человек, которым она увлечена сегодня, завтра станет для нее незнакомцем, и скоро я буду иметь удовольствие увидеть его преемника».

В моей голове проносились эти нелестные для нее мысли, и я не следил за собой, так что по моему холодному и негодующему виду она, вероятно, поняла, что происходит в моем сердце. Я не скрывал резких перемен настроения, каких обычно карточная игра во мне не вызывала, так что не мог бы объяснить свое состояние волнениями игры. Я поминутно взглядывал на свои часы[23], и, как бы не доверяя им, справлялся о времени у сидящих рядом. Госпожа де Люрсе дважды обращалась ко мне с вопросами, на которые не получила вразумительного ответа. Я стал даже туп и, что особенно странно, все это происходило из-за женщины, которой за минуту до того я с радостью сказал бы: расстанемся и забудем друг о друге; из-за женщины, от которой я мечтал избавиться, одна мысль о которой была для меня нестерпима; а ведь мое сердце, страдавшее сейчас от ее непостоянства, целиком принадлежало другой!

Странная вещь! И мы еще обвиняем женщин в тщеславии! Мы, безвольные игрушки своего самолюбия! Того суетного самолюбия, которое может кидать нас по своей прихоти от любви к ненависти и от ненависти к любви. Из-за него мы жертвуем нежно любимой и достойной девушкой ради особы не только не любимой, но даже презираемой нами.

Приблизительно в таком положении оказался и я. Постепенно, сам того не замечая, я сдавался на милость госпожи де Люрсе. Я был задет тем, что она так быстро увлеклась другим, и ее измена, вместо того, чтобы отвратить меня от нее навсегда, только сильнее привязала меня к ней.

Однако я не мог бы утверждать, что чувство, которое она мне внушала, было любовью: во мне родились ощущения, которых я до того не знал, которые мне даже трудно было бы определить. Это были чувства сильные, но в них не было нежности, не было даже желания; я понимал, что задет, но не влюблен. Если бы она проявила минутную слабость, показала бы мне, что ревнует, что удручена и старается вернуть меня — конец! Колдовство бы рассеялось, и мое тщеславие было бы удовлетворено ее унижением; я не испытывал бы более ничего, кроме безразличия и, может быть, презрения.

Но этого не произошло. Госпожа де Люрсе понимала, как опасно было бы вывести меня из заблуждения: ей не надо было проникать в мои чувства, она и так видела, что происходит в моей душе. Я мог быть первым, на кого сей обветшалый прием не окажет действия, и, чтобы достичь цели, следовало продолжать опыт сколь возможно долго. Я был уязвлен, но еще не повержен.

Как только игра окончилась, я, не сдерживая досады, подошел к ней, чтобы проститься; но вид у меня при этом был принужденный, и она сразу поняла, что может без больших усилий заставить меня остаться.

— Куда вы собрались? — весело спросила она. — Стоит ли уходить? Ведь уже очень поздно. Я рассчитывала на вас. Вы меня обидите, если не останетесь.

— Я еще больше обижу вас, если останусь, — ответил я с волнением, — я ухожу именно потому, что не хочу вам досаждать.

— Но я от всей души прошу вас остаться, — сказала она. — Мне всегда приятно видеть вас, и я не могу понять, почему вы вообразили себя лишним. В моем доме вы всегда чувствовали себя вполне свободно, и что это вдруг за странные церемонии? По-моему, между нами это совершенно не к месту.

— А мне кажется, сударыня, — ответил я, — что теперь как нельзя более к месту.

— Что за чушь! — сказала она, пожав плечами. — Вы фантазируете.

— К сожалению нет, сударыня, — возразил я, — и вы сами отлично знаете...

— В конце концов, — прервала она меня с таким видом, будто не хотела входить в подробности, — вы вольны в своих поступках, я совсем не хочу вас стеснять. Останетесь, — я буду рада; уйдете, — значит, мое предложение не доставляет вам удовольствия.

Я подумал, судя по холодному выражению ее лица, что в глубине души она хочет выпроводить меня и остаток вечера посвятить маркизу. Я решил доставить себе невинное удовольствие, помешав им своим присутствием. Кроме того мне было приятно убедиться в том, как низко пала госпожа де Люрсе и как я прав, чувствуя к ней презрение.

Вскоре подали ужин. Ни о чем не думая, просто по привычке, я хотел сесть рядом с госпожей де Люрсе. Она это заметила, но не выразила ни малейшего удовольствия, а напротив, устроила так, что маркиз, которого я считал своим преемником, занял место подле нее. Хотя оказанное ему предпочтение было искусно замаскировано, оно не ускользнуло от меня и крайне меня раздосадовало. Если бы она предложила мне это место, я все равно отказался бы; но я не мог без гнева видеть, что его занял другой.

Ужин был оживленный. Госпожа де Люрсе, задев мое самолюбие, теперь старалась загладить свою вину и сделалась очаровательно любезной. Тонкое кокетство, к которому мы более чувствительны, чем даже к красоте, милое поддразнивание, которое мы порой презираем, но не можем оттолкнуть, нежные улыбки, выразительные взгляды, — все было пущено в ход, и все напрасно. Я был глубоко убежден, что эти улыбки и взгляды предназначались моему сопернику, и негодовал. Ее веселость казалась мне наигранной, ее шутки — неестественными, резвость и игривость — неуместными в ее возрасте. Я смотрел на все глазами ревнивца. Мое сердце трепетало — от гнева, а не от любви. Во всяком случае, мною владела такая ненависть к госпоже де Люрсе, что я даже сам не сознавал, как она мне нравится.

Мы плохо скрываем свои желания, они владеют нами с такой силой, что не ускользают от внимания даже самой простодушной женщины. Госпожа де Люрсе никак не могла ошибиться на этот счет; она заметила по гневному выражению моего лица, что я далеко не так очарован ею, как бы ей хотелось. Должно быть, она подумала, что зашла слишком далеко: нельзя было дольше оставлять меня в убеждении, будто она совсем не интересуется мною. Поэтому, не оставив окончательно свой первоначальный план, она начала глядеть на меня менее сурово, чем до сих пор.

Этого было мало, чтобы успокоить меня; но она была права, не рискнув на большее. Если бы она пустила в ход все чары для моего обольщения, они принесли бы ей только временный успех: голос рассудка немедленно развеял бы их, или они просто сами потеряли бы свою силу раньше, чем она успела бы воспользоваться своей победой; излишняя поспешность понапрасну подхлестнула бы мои чувства, но очень скоро они бы снова остыли — и именно в тот миг, когда они были бы ей больше всего нужны.

Госпожа де Люрсе обладала достаточным опытом, чтобы все это обдумать, и, без сомнения, она обдумала все. Во время ужина она оказывала мне не больше внимания, чем принято в обществе; так ведут себя дамы с мужчинами, к которым они безразличны, к которым давно привыкли. Ее разговоры были так же сдержанны, как взгляды, и вела она себя так умно, что если в начале ужина я был уверен, что получил полную отставку, то в конце его, выходя из-за стола, я уже мог надеяться, что она вспомнит, что любила меня, и будет со мной нежна, как никогда прежде.

Хотя при свойственном мне тогда тщеславии я мог бы загореться желанием вновь завоевать ее сердце, не это занимало меня: просто я был уязвлен тем, что госпожа де Люрсе не испытывает сожалений; но сам я их не испытывал. Когда кончился ужин, я совсем забыл, для чего собственно решил остаться, и уже готов был последовать в переднюю за гостями, собравшимися уходить.

«Пусть остается со своим счастливым любовником, сменившим меня, — подумал я. — Пусть проведут вдвоем восхитительную ночь. Какое мне дело до их удовольствий? Зачем я стану мешать им? Ведь я ее не люблю. С какой стати мне ревновать?»

Итак, я встал, чтобы попрощаться; но в этот миг маркиз, который, как я полагал, сгорал от нетерпеливого желания остаться наедине с госпожей де Люрсе, подошел к ней, чтобы откланяться. Это меня озадачило. Я думал, она постарается удержать его, но, сказав несколько любезных слов о том, что он напрасно торопится, она его отпустила, даже не условившись с ним о следующей встрече.

Такое равнодушие после всего того, чему я был свидетелем, показалось мне неестественным. Далекий от мысли, что они мало думают друг о друге и что мои подозрения необоснованны, я, наоборот, решил, что они уже договорились о новом свидании, когда она так долго о чем-то с ним шепталась с загадочным и смущенным видом; поэтому, — сообразил я, — внезапный уход маркиза был задуман нарочно; как только остальные гости разъедутся, он снова явится к госпоже де Люрсе.

Мое предположение, хотя и несколько романтичное, было вполне правдоподобно; оно не противоречило установившимся обычаям. Мне показалось, что я проявлю ум и находчивость, если не только догадаюсь об этом свидании, но и помешаю ему. Я придумал злокозненный план: оставаться у госпожи де Люрсе до такого позднего часа, чтобы маркиз потерял терпение и даже мог бы подумать, что если бы я не был счастливым избранником в прошлом или настоящем, то не имел бы права на столь дерзкое поведение.

Ко всем этим доводам прибавился еще один, который перевешивал все остальные и заставлял меня добиваться разговора наедине с госпожой де Люрсе. Я был убежден, что она меня обманула и что я не имею права простить ей ее притворную добродетель. Мне не хотелось больше играть роль влюбленного юнца; моя честь требовала дать ей понять, что я хорошо осведомлен и не намерен для ее удовольствия изображать былое уважение; для исполнения этого замысла нельзя было придумать более подходящей минуты; ведь, несмотря на свою неприступную добродетель, которую мне так и не удалось сломить за три месяца воздыханий, она назначает свидание мужчине, который не затратил на эту победу ни сил, ни времени и, может быть, даже и не стремился к ней. Я рисовал себе увлекательную картину ее смущения, нетерпеливого ожидания, которое ее охватит, и меня так пленила эта мысль, что я ни за что не мог отказаться от предстоящего зрелища.

Занятый столь приятными размышлениями, я только ждал подходящей минуты, чтобы осуществить свой замысел. Наконец, час настал. Я сделал вид, что выхожу вместе с другими, и так натурально простился с госпожей де Люрсе, что она даже как будто немного растерялась. Некоторое время я оставался в прихожей, тихо беседуя с одним из моих людей, которому мне по существу нечего было сказать, а когда все разошлись, я вернулся в гостиную.

Госпожа де Люрсе сидела на кушетке, в раздумье. Несмотря на всю мою отвагу, мне стало не по себе, когда я остался с ней наедине; все, что я собирался сказать, вылетело у меня из головы. Но надо было как-то выйти из положения, в которое я попал по своей вине; наконец, досада, охватившая меня при виде госпожи де Люрсе, и предвкушение оскорбительной для нее сцены вернули мне твердость.

— Как, это вы? — спросила она с удивлением. — Смею ли спросить, зачем вы вернулись? Что подумают мои слуги?

— Я полагаю, сударыня, — сказал я насмешливо, — что вас не столько беспокоит, что подумают ваши слуги, сколько другое, более важное для вас обстоятельство.

— Я никогда не отвечаю на вопросы, которых не понимаю, — сказала она, — и не спрашиваю о том, что меня не интересует; поэтому я не буду вникать в смысл этих слов, я просто попрошу вас не оставаться здесь в такой поздний час.

— Я знаю, — ответил я, — что весьма обрадую вас, если сейчас же уйду; но теперь только час ночи, и я бы очень хотел, чтобы вы позволили мне провести с вами еще хотя бы час-другой.

— Вот благородное предложение, — ответила она, подражая моему любезно-почтительному тону; — я искренне огорчена, что не могу его принять.

— Можете, сударыня, — возразил я, — я должен о многом переговорить с вами, так что вы без скуки проведете время, которое я прошу мне уделить.

— Может быть и так, — сказала она, — но я все-таки считаю, что вы неудачно выбрали момент для разговоров, да и вряд ли он доставит мне большое удовольствие: должна вам сказать, не примите за упрек, что до сей поры вы не очень меня развлекали.

— Сегодня, сударыня, вы будете более довольны мной, — сказал я; — я настолько уверен в этом, что решил обратиться к вам с этой просьбой, хотя, как и следовало ожидать, она показалась вам нескромной. Мне понятно, почему вы сочли ее неуместной. Я знаю, что отнимаю у вас мгновения, сулящие вам более острые радости, чем беседа со мной; не говорю уже о том, что нетерпение ваше разделяет некто, горько ропщущий на препятствия, которые я ставлю на пути к ожидающим его удовольствиям; к тому же он не уверен, что вы непричастны к неприятности, которую я ему причиняю.

— Вот поистине великолепная фраза! — воскликнула она. — Она настолько же изящна, насколько туманна и длинна. Чтобы так неясно выразить свою мысль, надо изрядно потрудиться.

— Если вы разрешите, — ответил я, — я скажу яснее.

— О, я разрешаю, — с живостью сказала она, — и даже прошу вас об этом. Я не прочь узнать, какие низкие мысли занимают вас: полагаю, это что-то не совсем обыкновенное.

— Простите меня, сударыня. Мысли, которые вам кажутся необыкновенными, разделяются очень многими людьми.

— Вступление слишком длинно, — сказала она резко, — перейдемте к делу.

— Перейдемте, — сказал я, краснея от гнева. — Вы полагали, сударыня, что я всегда буду глубоко уважать вас и что ваше самоотверженное сопротивление заставит меня особенно ценить победу над вашей добродетелью, так как я буду считать, что я единственный, кому удалось ее поколебать. Вы так думали и были правы...

— Присядьте, сударь, — спокойно прервала она меня. — Такое начало предвещает длинную речь, и я буду рада, если вы устроитесь поудобнее.

Я сел напротив нее и хотя ее иронический взгляд немного смущал меня, я продолжал:

— Как я уже сказал, сударыня, вы были правы: я чувствовал себя бесконечно счастливым от мысли, что нравлюсь вам. По молодости лет и неопытности я был легковерен; будь я лучше осведомлен, вы не могли бы действовать так смело. Но вы совсем напрасно затратили столько усилий: вы переоценили мою догадливость; вы могли бы обмануть меня, не прибегая ко всем этим хитростям. Да, сударыня, я так слепо преклонялся перед вашими добродетелями, что ни минуты не сомневался в том, что вы именно таковы, какою хотели себя изобразить: что вы никогда не знали любви, что все покушения на ваше сердце были напрасны и что я первый, кому удалось его затронуть.

— Вы ни минуты не сомневались! — прервала она меня. — Если вы и переоценивали меня, то отнюдь не недооценивали себя. Нужно поистине быть высокого мнения о себе, чтобы воображать, будто вы обольстили женщину, которая до встречи с вами была неприступна. Право, вы не отличались излишней скромностью.

— Не упрекайте меня, сударыня, — сказал я с волнением, — ваша честь меньше пострадала от этого, чем моя. Если бы я смотрел на вас как на обыкновенную женщину, я, вероятно, меньше бы любил вас. Неужели вам было бы приятнее внушать мне обыкновенную, недостойную ваших нравственных качеств склонность, на какую вам не пристало бы отвечать? Моя крайняя робость и неумение говорить о своей любви должны были подсказать вам, насколько велико мое уважение и как мало я надеялся завоевать вашу благосклонность.

— В вашем возрасте, — сказала она, — в женщину влюбляются независимо от того, уважают ее или нет. Не понимаю, почему я должна быть вам благодарна за робость, которую вы испытывали больше по своей глупости, чем по другой какой-нибудь причине.

— Какова бы ни была ее причина, — сказал я, — моя робость должна льстить вам, ибо она не имела под собой никакой почвы.

— Поверьте, — возразила она, — ничего лестного я в ней не находила. Нелепое радует недолго. Продолжайте. Итак, вам не следовало оказывать мне уважение, и вы раскаиваетесь, что поступали именно так. Я правильно вас поняла? Что же дальше?

— Люди открыли мне глаза, сударыня. Мне объяснили, насколько моя робость была неуместна, и я никогда себе не прощу, что был так глуп и позволил вам смеяться надо мной.

— Это верно, — согласилась она с удивительным спокойствием. — Мне часто приходилось разыгрывать с вами не очень достойную роль, но не могу сказать, чтобы это доставляло мне большое удовольствие.

— Больше это не повторится, — сказал я с угрозой.

— Вы несколько опоздали, — заметила она, — теперь уже все равно, сумеете вы отделаться от своих страхов или нет. Можете оставаться при них. Но скажите мне вот что: вы находите, что я обладаю слишком влюбчивым сердцем? Вам, стало быть, известны все мои романы? Могу я рассчитывать, что вы будете настолько любезны, что расскажете мне о них?

— Я боюсь злоупотребить вашим терпением, — ответил я, сам удивляясь своей дерзости и тому хладнокровию, с каким она меня слушала.

— Все это пустые слова, — сказала она, — слова и нехорошие и невежливые; но я вас прощаю. Вы настолько неопытны, что даже не знаете, как следует разговаривать с женщинами. То, что вы мне сказали, например, звучит предосудительно только в ваших устах. У всякого другого оно показалось бы милым. Но оставим это.

— Я не желаю входить в подробности, — воскликнул я, вне себя от гнева, — скажу только, что я теперь достаточно умудрен, чтобы понимать, как бессовестно вы меня обманывали, и сожалеть о том, что я попался на вашу удочку.

— Прошу вас не упрекать меня и за это тоже, — сказала она, смеясь. — Вы оказались жертвой не столько моей хитрости, сколько вашей неопытности. Почему вы хотите взвалить на меня вину за то, что ошибались? По-вашему, я должна была сообщить вам, что вы мне нравитесь, и описывать шаг за шагом, как растет мое влечение к вам? Конечно, такая предупредительность была бы с моей стороны весьма великодушной; но ведь вы, пожалуй, не поблагодарили бы меня за нее. Ваше дело было угадать мои чувства. Чем я виновата, если вы их не замечали? Кому, кроме вас, пришло бы в голову являться ко мне с такими смешными упреками? Но, по крайней мере, на этом они кончаются? Это все?

— Теперь мне остается только поздравить вас с тем, как вы удачно выбрали предлог, чтобы порвать со мной, — сказал я, сбитый с толку ее неожиданной насмешкой. — Я говорю об этой поездке за город, которую вы окружили такой тайной: ведь вы нарочно сказали мне о ней слишком поздно, чтобы мне пришлось отказаться от нее; и наконец, не могу не поздравить вас с внезапной любовью к маркизу, который, надо полагать, сидит сейчас в вашем будуаре и с нетерпением ждет, когда же вы меня выпроводите. Впрочем, я уже достаточно оттянул миг его счастья; пора убрать все преграды с его пути и откланяться.

— Нет, сударь мой, — прервала меня она. — Я терпеливо выслушала вас; надеюсь, теперь вы не откажете мне в подобной же любезности. Я прошу прощения у маркиза; но если даже ему надоело ждать конца этой мало интересной для него беседы, я все же не могу отказать себе в удовольствии ответить вам. Делаю я это не из страха перед вами. Моя репутация не может пострадать ни от вас, ни от тех, кто старается меня очернить. В вашем возрасте трудно здраво судить о чем-либо и особенно о женщинах. Вы не из тех, кого можно слушать с доверием. Поэтому вы вольны судить обо мне настолько же плохо, насколько хорошо вы думаете о себе. Ваши речи не могут повредить мне в мнении света, и поэтому цель моя — вовсе не в том, чтобы оправдаться перед вами. Я хочу, напротив, доставить себе удовольствие изобличить вас, показав, какой у вас злобный и капризный нрав; хочу, чтобы вам стало стыдно за себя.

— Начну с того, — продолжала она, — что поговорю о себе. Едва ли вы подумаете, что такая тема приятна для моего самолюбия. Я вынуждена вспоминать вещи, о которых сожалею; по вашей милости я совершила ошибку, за которую презираю себя.

Вы давно меня знаете. Связанная нежной дружбой с вашей матушкой, я любила вас задолго до того, как можно было судить, достойны ли вы любви, и до того, как вы сами смогли понять, что значит быть любимым. Могла ли я вообразить, что нежность к вам приведет меня к нынешнему нашему разговору?

Могла ли я тогда опасаться, что полюблю вас слишком сильно? Если бы я и допускала мысль, что вы можете увлечься мною, то пришло ли бы мне в голову, что я могу ответить вам взаимностью? Знала ли я, что такие странные и неожиданные вещи возможны? Я не могла этого думать, и не упрекайте меня за это. Всякая другая на моем месте так же мало опасалась бы вас; уже одна разница лет, не говоря о моих принципах, служила залогом моей безопасности.

Поэтому я смотрела на ваши попытки понравиться мне без всяких опасений за себя и за вас. Ваше внимание, ваши долгие и все учащавшиеся визиты ко мне и удовольствие, какое они вам доставляли, я приписывала нашей давней дружбе. Вы вступали в свет, для вас пришла пора стать взрослым мужчиной, и мне казалось вполне естественным, что вы ищете моего общества более настойчиво, чем в детстве. Ваши разговоры о любви, ваш упорный интерес к этой теме и противодействие, на которое наталкивались все мои попытки отвлечь вас от нее, — все это казалось мне всего лишь проявлением любопытства, естественного для молодого человека, который старается понять чувства, начинающие волновать его сердце и воображение. Я не понимала смысла взглядов, которые вы бросали на меня, и так мало старалась вам нравиться, что мне и в голову не приходило, что это возможно. Ваше смятение побудило меня заинтересоваться причиной ваших тревог, и оказавшись в роли наперсницы, я невольно сама была втянута в сферу ваших тайных чувств. Вы должны помнить, что я всячески старалась отвлечь вас от прихоти, которую считала непозволительной, и предметом которой, к величайшему сожалению, стала я сама. Моя дружба к вам, ваша молодость, своего рода жалость к вам, помешали мне с достаточной твердостью призвать вас к молчанию.

С другой стороны, мне казалось любопытным проследить, как юное сердце принимает первое чувство, как справляется с ним. Эта забава, которая вначале не предвещала ничего дурного, в конце концов сделалась опасной. Мне все труднее было с вами расставаться, все нетерпеливее ждала я встречи, а при виде вас испытывала чувства, которых не знала прежде. Тогда я поняла, что мне следует избегать вас, но это уже было выше моих сил. Неизъяснимое очарование, настолько слабое вначале, что я не считала нужным бороться с ним, приковывало меня к вашим речам. Я повторяла их про себя, когда вы кончали говорить. Я с трудом, и всегда слишком поздно, отрывалась от завораживающих слов, слетавших с ваших уст. Разница в возрасте, сперва так болезненно отрезвлявшая меня, постепенно теряла свое значение. При каждой новой встрече вам, казалось, прибавляются годы, а я становлюсь моложе. Только любовь могла настолько ослепить меня, только вера, что мы созданы друг для друга. Я любила вас, здесь не могло быть ошибки. Скрывать это от себя я уже не пыталась, и я не побоялась проверить себя; то, что я обнаружила в своем сердце, ужаснуло меня, но я не чувствовала себя безоружной. Я не хотела быть побежденной, и поэтому не видела, что уже побеждена. Испытывая к вам глубокую нежность, я пыталась по крайней мере отдалить минуту падения, уберечь себя от постыдной слабости и унижения. Ваша неопытность помогла мне, и я с радостью замечала, что ваша любовь так спокойна, что поможет мне удержаться от греха.

Поэтому неудивительно, сударь, — добавила она, — что я не объяснилась вам в любви, когда я еще не любила. Не более удивительно и то, что, убедившись в своем несчастье, я сделала все возможное, чтобы скрыть его от вас. Это было ваше дело — открыть мое чувство; если хотите знать, не мне, а вам угодно было оказывать упорное сопротивление.

— Но, сударыня, — сказал я, запинаясь, — значит, я был прав, заговорив о своих чувствах. Вы сами признались, что оказывали мне сопротивление, и вы должны понять...

— Вы не решаетесь договорить, — прервала она меня. — Продолжайте.

— Что мне вам сказать, сударыня, — сказал я, совсем потерявшись. — Выражение, которое я употребил, могло вас покоробить, я сожалею об этом; я... но, — сказал я, чувствуя, что сам не знаю, что говорю, — уже поздно, и вы хотели, чтобы я вас покинул.

— Нет, сударь, — ответила она, — я этого вовсе не хочу. То, что я еще должна вам сказать, нельзя откладывать; нам еще надо обсудить нечто, самое важное для меня.

Я опять сел на свое место, вне себя от того, что я же оказался посрамленным. Мое смущение еще увеличилось, когда она велела мне (без всякой видимой, как мне показалось, причины) сесть в кресло, стоявшее вплотную к ее кушетке, так что я оказался гораздо ближе к ней, чем раньше. Я повиновался, весь дрожа, чувствуя и волнение и нежность, вызванную ее словами.

— Так вот, — продолжала она, — я вас любила по-настоящему. Я могла бы это отрицать, ведь открытого признания вы никогда от меня не слышали; но после всего того, что между нами было, хитрости неуместны. А для меня лучше было бы сто раз сказать это, чем один раз доказать на деле. Более того, должна покаяться кое в чем еще: я больше обязана вашей недогадливости, чем собственному рассудку тем, что не пала окончательно: если бы вы тогда поняли это и воспользовались моей слабостью, я была бы сейчас несчастнейшей из женщин. Это не значит, что я горжусь собой; но меня утешает мысль, что я не всем для вас пожертвовала.

Она так радовалась этому утешительному обстоятельству, а я чувствовал себя таким простофилей, что уже почти готов был отобрать у нее преимущество, которым она так гордилась. На минуту я поднял на нее взгляд, и она показалась мне удивительно красивой! Ее поза была так безыскусна, так трогательна и в то же время так смиренна! Глаза ее смотрели на меня с нежностью, они все еще говорили о любви; неизъяснимое волнение охватило меня, оно туманило мои мысли и в то же время взывало к участию.

— Вы сердитесь на меня за то, что я хотела казаться вам достойной уважения, — продолжала она, по-прежнему не сводя с меня глаз. — За это вы считаете меня чуть ли не преступницей. Но что я совершила такого непозволительного? Если бы даже, желая внушить вам доброе мнение о себе, я была вынуждена скрывать от вас пороки, утаивать какие-нибудь позорные похождения, и из страха потерять вас, шла бы на любые уловки, лишь бы не явиться перед вами в неприглядном свете, то ведь и тогда в моем поведении не было бы ничего преступного. Допустим даже, что я действительно опозорила себя в молодости недостойным поступком; разве я не могла бы в зрелые годы вновь стать самой собой? Вы еще многого не знаете, Мелькур, но когда-нибудь вы поймете, что нельзя судить о женщине по ее первым, необдуманным шагам; порой называют испорченной ту, кого слабый характер или слишком пылкое воображение отдали во власть непреодолимого чувства или дурного примера. Если трудно и даже невозможно исправить порочное сердце, то от заблуждений рассудка легко излечиться: самая легкомысленная женщина, осознав свои ошибки, может стать добродетельной женой и преданным другом.

Еще вы укоряли меня за то, что я хотела убедить вас, будто до вас сердце мое никому не принадлежало. Если бы таково было мое намерение, оно было бы с моей стороны нелепым притворством. Нет, сударь мой, я любила и любила страстно. Если бы я не знала любви, то не страшилась бы ее. Может быть, это признание послужит для вас новым поводом презирать меня. Видимо, чтобы заслужить ваше уважение, я не должна была знать ни одного мужчины, кроме вас. Я желала бы этого, поверьте, и не меньше, чем вы; когда я полюбила вас, я не переставала страдать от сознания, что мое сердце не так юно, как ваше, и что я не могу подарить вам свое первое чувство.

Ее голос звучал так нежно! Она так хорошо описывала силу и искренность своей любви! Каждое слово ее было так проникновенно, что я не мог слушать ее без волнения; я испытывал жестокое раскаяние при мысли, что причинил страдание женщине, которая не заслужила этого, хотя бы потому, что была для этого слишком красива. Из груди моей невольно вырвался вздох. Госпожа де Люрсе, давно ожидавшая чего-нибудь подобного, не упустила его: она замолкла и вперила в меня внимательный взгляд.

Возможно, она надеялась, что я не остановлюсь на этом; но видя, что я упорно храню молчание, она продолжала:

— А теперь можете дать полную волю своему воображению. Да, не отрицаю, однажды я любила, и этого достаточно: вы уже думаете, что я признаюсь в своем былом увлечении только для того, чтобы скрыть от вас прочие мои связи; вы думаете, нет беспутства, на какое я не была бы способна. Делая вам это признание, я понимаю, как оно опасно. Я не скрыла бы его от вас и раньше, если бы вы меня спросили. Но даже и в нем я не раскаиваюсь так, как в том, что полюбила вас, ибо соединяя в себе все недостатки неопытной молодости, вы не обладаете ни ее чистотой, ни ее искренностью.

— Мне кажется, я не давал вам повода усомниться в моей искренности, — сказал я, задетый ее упреком (я уже был уверен, что Версак обманул меня и, находясь под обаянием красоты госпожи де Люрсе, невольно хотел оправдаться перед нею). — Может быть, я и виноват перед вами; вероятно так; но не в тех поступках, на которые вы жалуетесь; если вы можете в чем-нибудь упрекнуть меня, то лишь в чрезмерном легковерии.

— Ах, вы не были бы так легковерны, если бы действительно любили меня, — с живостью ответила она. — Вы должны были, напротив, защищать меня, когда меня чернили в ваших глазах. Как вы могли пасть так низко, чтобы поверить этим злостным выдумкам? Вы же знали мой образ жизни; неужели и он не мог послужить их опровержением? Конечно, когда женщина моего возраста влюбляется в столь молодого человека, ей трудно оградить себя от подозрений, что она уступает не любви, а привычной распущенности. Такого увлечения не простят даже той, которая всю жизнь вела себя безупречно — хотя бы потому, что от нее этого не ждали — и ее подвергнут за это еще более жестоким насмешкам и осуждению. Но вы не должны были так поступать, и чем безрассудней я жертвовала ради вас своими принципами, тем больше любви и благодарности вы должны были питать ко мне. Любой на вашем месте понял бы, что только величайшая нежность могла бы вознаградить меня за опасности, в какие ввергла меня любовь; что, любя вас, я возлагаю на вас ответственность за покой и счастье моей жизни. Но такой образ мыслей вам не свойствен, — добавила она, обратив на меня полные слез глаза; — даже еще не успев удостовериться в моей любви, вы терзали меня своими капризами и не считали нужным извиняться; мало того: вы сердились даже тогда, когда я вам их прощала. В то же время вы считали излишним оказывать мне самой простое внимание: например, без видимой причины исчезали на несколько дней, говорили мне о любви самым холодным тоном, словно желая оттолкнуть меня, и вообще поступали со мной так, будто вовсе не хотели заслужить мою любовь, а хотели от меня избавиться. Если порой вы и казались более взволнованным, я не видела в вашем волнении ничего, что могло бы тронуть сердце; и меньше всего я чувствовала любовь с вашей стороны тогда, когда вы выражали свои желания. Все это не ускользало от меня; ваше поведение причиняло мне жестокую боль, но не ослабляло моей любви к вам. Я приписывала эти странности вашему незнанию света и не хотела признавать вас виновным. Я надеялась, что вы приучитесь любить и совладаете с этой резкостью манер, что вы охотно будете прислушиваться к советам женщины, которая вас любит, и станете таким, каким она хотела бы вас видеть.

— Ах, сударыня! — воскликнул я, глубоко тронутый ее слезами и почти не помня себя, — неужели я так несчастлив, что больше не могу надеяться на ваше участие? Нет, — продолжал я, страстно припав к ее руке, — вы вернете мне вашу любовь, я буду достоин ее.

— Нет, Мелькур, — прервала она меня, — я больше не могу верить, что вы будете таким, каким должны быть. Ваше увлечение не радует и не прельщает меня. Будь я моложе и ветренее, я могла бы принять ваше волнение за любовь. Оно бы меня тронуло, и я простила бы вам все. Но вы сами убедились: когда я верила в вашу искренность, я и тогда устояла; победить меня может только искреннее чувство. Если я не уступила тогда, то теперь об этом не может быть и речи. Возможно, я ошибалась насчет вашего отношения к госпоже де Сенанж, но самая ваша манера говорить о ней доказывает, что вас невозможно ни удержать, ни вернуть.

— Но может ли быть, что вы страшились влияния госпожи де Сенанж? Как вы могли поверить, что я способен ответить ей взаимностью, если бы даже она одарила меня своим вниманием?

— Поймите, — ответила она, — госпожа де Сенанж могла бы вовсе вам не нравиться, вы могли бы любить меня гораздо сильнее, чем любили — и все-таки это не помешало бы вам подпасть под ее влияние. Может быть, страсть к этой женщине длилась бы недолго, но она все-таки непременно бы вас соблазнила, а ей ничего другого и не нужно. Если она была вам безразлична, то зачем вы искали встреч с ней — да еще в тот самый день, когда я высказала вам свое о ней мнение. И что же? Я встречаю вас с ней в Тюильри! Если вы любили меня, что помешало вам поехать со мной в деревню? Вы говорите, эту поездку я задумала тайком от вас? Но ведь я и придумала-то ее ради вас! Мне казалось, что нет другого способа воспрепятствовать намерениям госпожи де Сенанж. Но вы не только не догадались о смысле этой поездки, а еще вообразили, будто я затеяла ее, чтобы повидаться с маркизом! На это я могу ответить одним словом. Если бы я имела какие-то виды на маркиза, я меньше всего хотела бы уведомлять об этом вас. Как видите, я сокращаю перечень ваших проступков и не настаиваю на своих обвинениях; мне вовсе не трудно было бы перечислить их все; но упреки предполагают любовь, а вы и сами уже должны были почувствовать, что я не могу любить вас по-прежнему.

— Ах, сударыня, — воскликнул я в жестоком волнении, туманившем мой разум, — вы вовсе не любили меня! Вы не взирали бы так спокойно на мое отчаяние, вы пожалели бы меня, если бы питали ко мне хоть искру нежности.

— Полноте, Мелькур! — воскликнула она. — Неужели я еще стану тешить себя мыслью, что дорога вам? Могу ли я верить, что вы боитесь потерять меня? Ведь вы сделали все, чтобы я вас разлюбила! Стремясь оправдать себя, вы без колебаний приписывали мне всевозможные пороки и даже утверждали, что я близка с маркизом и прячу его по ночам в своем будуаре!

— Как вы можете возвращаться к этому? — воскликнул я. — Я же знаю, что вы передо мной чисты.

— Да, — сказала она с улыбкой, — сегодня я чиста; но нисколько не удивлюсь, если завтра опять окажусь виновной.

— О боже, к чему опять эти пустые страхи!

— Нет, Мелькур, — ответила она уже более кротко, — связывающие нас чувства слишком много значат для меня, чтобы говорить о них так легко. Я погибну, если не буду счастлива.

— Верьте мне, — вскричал я, сжимая ее в объятиях, — моя нежность будет беспредельной.

— И все-таки — сказала она как бы задумавшись, — не лучше ли нам удовольствоваться дружбой? Обещаю, что никогда никого не предпочту вам; я буду нежно любить вас, за исключением одной лишь мелочи... Поверьте, — продолжала она, устремив на меня полный страсти взгляд, — это лучший выход для нас обоих; то, в чем я вам отказываю, так мало значит по сравнению с тем, что я предлагаю...

— Нет! — воскликнул я, бросаясь к ее ногам, вне себя от ее сопротивления. — Нет, вы вернете мне все, что я потерял!

— Жестокий! — прошептала она со вздохом. — Вы желаете моего несчастья. Какие вам еще нужны доказательства любви? Встаньте, — добавила она почти беззвучно, — разве вы не видите, как я люблю? И сможете ли когда-нибудь доказать мне, что и вы любите меня?

Сказав это, она опустила глаза, словно стыдясь своего признания. Хотя разговор наш принял под конец столь серьезный оборот, я все еще не мог забыть, как госпожа де Люрсе высмеивала мою былую робость. Я очень мягко заставил ее посмотреть мне в глаза, и она повиновалась. Мы долго глядели друг на друга. В ее взгляде было знакомое мне выражение; я видел его в тот памятный день, когда она объясняла мне, какие градации близости ведут нас к наслаждению. Я стал смелее, но пока не решался на многое, не зная, как далеко она позволит мне зайти. Чем настойчивее я становился, тем прелестней казалась мне она. Ее взгляды, ее вздохи, ее молчание — все, хотя и с опозданием, показывало, как сильно я любим. Я был молод; мог ли я не вообразить, что влюблен? Волнение чувств я принял за истинную любовь. Я предался опьянению и не остановился на этом опасном пути.

Должен признаться, я предавался наслаждениям с радостью, самообман длился долго. Причиной тому была моя молодость, а может быть и умелая тактика госпожи де Люрсе. Я не только не помышлял о неверности, но был восхищен плодами своей победы, доставшейся мне, как мне казалось, с большим трудом. Я высоко ценил ее, не замечая, что препятствия, которые я преодолел, были плодом моего воображения. Сопротивление, которое оказала мне госпожа де Люрсе, представлялось мне очень серьезным. Мое былое уважение к ней снова воскресло; ослепление мое дошло до того, что я совсем позабыл про ее многочисленных любовников, о которых рассказал мне Версак, и даже про того из них, в чьем существовании она сама призналась. Я мечтал только об одном: чтобы она не перестала меня любить. Ее красота волновала мои чувства, а любовь ко мне — силу которой я преувеличивал, — находила путь к моему сердцу и наполняла его гордостью.

Постепенно я стал осознавать свое заблуждение, но все еще не чувствовал раскаяния. Я отрезвел бы гораздо раньше, если бы госпожа де Люрсе позволяла мне размышлять. На беду она сразу замечала, что я начинаю задумываться, и впадала в жестокую тревогу; было бы нечестно не развеять ее страхи; она по совести не заслуживала жестокости. Я ее успокаивал. Трудно было бы найти более смиренную, более робкую возлюбленную. Чем больше я хвалил ее красоту, чем больше ею восхищался, тем меньше она полагалась — так она говорила — на свою власть надо мной. Я был в восторге, но, скорей всего, не любил ее. Хотя она не могла пожаловаться, что недостаточно любима, все же тревога не покидала ее. От полного торжества она переходила к сомнениям. Самые нежные ласки, самое восхитительное лукавство сменяли друг друга, щедрые дары любви поддерживали во мне восторженную радость, не располагающую к серьезному раздумью.

Как я ни был околдован, глаза мои наконец раскрылись. Я еще не понимал, чего мне не хватает, но чувствовал душевную пустоту. Любовь госпожи де Люрсе волновала только мое воображение, и я все время подстегивал его, чтобы не впасть в уныние. Я был все еще взбудоражен, но уже не так увлечен. Красота госпожи де Люрсе сохраняла власть надо мной, но прежний пыл постепенно угасал. Я еще восхищался, но нежность пропала. Напрасно старался я оживить прежние волнения; я предавался любви как бы по принуждению и уже упрекал себя за то, что не устоял перед ее красотой.

Гортензия, Гортензия, которую я когда-то боготворил, потом окончательно забыл, снова стала царицей моего сердца. Чувство мое к ней возродилось, и от этого все, что со мной произошло, казалось еще неприглядней. Что привело меня тогда в гостиную госпожи де Люрсе, если не надежда увидеть Гортензию? — спрашивал я себя. Разве не по ней одной я тосковал, когда она была в отъезде? Какое же волшебство связало меня с женщиной, которую я еще утром просто ненавидел?

Я сам дивился тому, что случилось со мной, ибо тогда еще не знал, как я тщеславен и ревнив и как сильна власть этих двух страстей надо мной. Что удивительного, если госпожа де Люрсе, при своей красоте и знании человеческого сердца, незаметно завлекла меня в свои сети? А теперь я думаю, что будь у меня больше житейского опыта, госпожа де Люрсе обольстила бы меня еще быстрее, ибо свет не столько просвещает, сколько развращает нас.

Я бы очень скоро понял, что стыдно быть верным; я не увлекся бы так бурно; влюбленность госпожи де Люрсе казалась бы мне крайне нелепой; она победила бы мою волю, лишь оказавшись достойной того презрения с моей стороны, которого так боялась. Я бы не оставил мыслей о Гортензии и с радостью занимал бы ими свое сердце. Даже в разгаре лихорадочного возбуждения, в какое ввергла меня госпожа де Люрсе, я бы не переставал сожалеть, что законы света не позволяют нам бежать от женщины, которой мы понравились; я уберег бы свое сердце от беспорядочных волнений чувств, я владел бы искусством тонко отличать чувственность от любви, на чем зиждется душевное равновесие, и умел бы совмещать с ним погоню за случайными радостями, вовсе не подвергая себя опасности изменить своей чистой любви.

Но эта удобная метафизика была мне незнакома, и я горько сожалел о своих ошибках. Бдительное внимание госпожи де Люрсе только усиливало мою печаль. Однако с течением времени это изменилось: то ли я утомился сознанием своей вины, то ли боялся упреков, на которые не сумел бы ответить, то ли все еще не очнулся от своего опьянения, но кончил я тем, что восстал против терзавшего меня раскаяния. Укоры совести портили мне удовольствие, удовольствия заглушали мое раскаяние — я уже не принадлежал себе. Должен сознаться, к своему стыду, что иногда я тщился оправдать себя в собственных глазах: разве я изменил Гортензии? Ведь она меня не любила, я ничего ей не обещал и не имел никаких оснований надеяться, что она когда-нибудь сделает для меня то, что сделала госпожа де Люрсе.

Я без труда убеждал свой рассудок, что мысли мои логичны и правильны; но сердце я обмануть не мог. Угнетенный его постоянными укорами и не умея их отвести, я думал было заглушить новыми похождениями его тревожный голос, который не умолкал вопреки моей воле. Все было напрасно; с каждой минутой я чувствовал, как растет во мне сознание вины, и покой бежал от меня.

Часы текут, полные противоречивых чувств; наступает день, который не принесет мне мира. По велению правил благопристойности, которые госпожа де Люрсе блюдет неукоснительно, она отсылает меня домой. Я покидаю ее, дав слово, несмотря на беспокойный голос совести, быть у нее на другой день пораньше; и я знаю, что сдержу обещание.

ДОПОЛНЕНИЯ

Сильф, или сновидение госпожи де Р***, описанное ею в письме к госпоже де С*** [*]

апрасно вы жалуетесь на мое молчанье, дорогая, и если сами вы однажды написали письмо, это еще не причина, чтобы упрекать других в лености. Как бы вы досадовали, если бы я вам писала аккуратно, вынуждая вас отвечать! Ведь парижанке некогда с мыслями собраться; признайтесь, вам едва ли случалось о чем-нибудь задуматься: нет на свете праздности, более занятой всевозможными делами, чем ваша. Парижская сутолока не дает вам времени отдать себе в чем-либо ясный отчет; одно удовольствие сменяется другим; вас окружает многочисленное общество, смесь лиц и занимает и смешит вас; чопорность почтенных господ, развязность и банальные приемы светских хлыщей, краса двора[1] и Парижа, — контраст противоположностей, неизбежно поражающий наши взоры в больших собраниях; светские скандалы, дающие пищу для злословия; сердечные увлечения, которые развлекают вас, если и не занимают вашего сердца; время, отданное заботам о туалете и столь приятно заполняемое нашими молодыми вельможами; вечно новые радости кокетства; карточная игра, помогающая убить время, когда отлучка возлюбленного или забота о светских приличиях вынуждает вас терять драгоценные минуты счастья — ну разве во всей этой сумятице вы можете помнить обо мне? Вы укоряете меня за любовь к уединению; но если бы вы узнали, как приятно я провожу здесь время, вы приехали бы ко мне и разделили со мной мои новые радости, какими бы странными они вам ни показались. Вы, конечно, рассмеетесь, когда я признаюсь, что эти хваленые радости я вкушаю во сне. Да, сударыня, это не более, чем сновидения; но бывают сны, иллюзорность которых дарит нам вполне реальное счастье; они оставляют сладостное воспоминание, дающее больше отрады, чем обычные, приевшиеся удовольствия, тяготящие нас даже тогда, когда мы всей душой жаждем ими насладиться.

Вам небезызвестно, что я всю жизнь мечтала увидеть какое-нибудь сверхъестественное существо, одного из тех гениев природных стихий, которых мы именуем Сильфами[2].

Я всегда считала, что они не любят являться в шуме и сутолоке больших городов, и отчасти поэтому — не знаю, захотите ли вы мне поверить, — я так рвалась в деревню и так презрительно отвергала домогательства светских кавалеров: возможно, если бы не надежда заслужить любовь какого-нибудь Сильфа, я бы перед ними не устояла; ведь среди них попадаются премилые.

Но я ничуть не сожалею о своей неприступности, ибо она привела меня к цели. То был сон; пусть мое приключение будет в ваших глазах не более чем сном, надо же щадить ваше неверие в чудеса. И все же, если бы я видела все это во сне, я бы сознавала, что засыпаю; я бы почувствовала, что просыпаюсь; и потом, возможно ли, чтобы сон был столь последователен и логичен, как то, что я вам сейчас опишу? Разве могла бы я в таких подробностях запомнить речи Сильфа? Совершенно невероятно, чтобы я сама придумала все те мысли, которые сейчас вам изложу; они никогда прежде не приходили мне в голову.

Нет, нет! Конечно, я не спала! Впрочем, можете думать все, что вам угодно; я не стану употреблять выражений: «мне казалось», «мне почудилось», а буду прямо говорить: «я была», «я видела». Но довольно предисловий.

Это случилось на прошлой неделе; я была у себя в спальне; ночь выдалась теплая, я уже лежала в постели — в очень скромном дезабилье для женщины, знающей, что она одна, но которое, возможно, показалось бы нескромным нежданному очевидцу. Наскучив обществом провинциальных соседей, донимавших меня целый день своими разговорами, я пыталась вознаградить себя чтением некоего трактата о морали, когда чей-то голос, вздохнув, произнес тихо, но отчетливо:

— О боже! Как она прелестна!

Я удивилась и, отложив книгу, стала прислушиваться, превозмогая невольный страх.

В комнате было тихо; я решила, что мне почудилось и что утомленный чтением мозг превратил в реальность прочитанное; впрочем, едва ли в услышанных мною словах можно было уловить связь с моралью; да я в тот миг и не думала ни о чем подобном. Пока я размышляла о случившемся, голос зазвучал снова, еще отчетливее, чем в первый раз:

— О смертные! Достойны ли вы обладать ею!

Несмотря на лестный смысл этого восклицания, я совсем перепугалась, забилась под одеяло и укрылась с головой, едва дыша и помертвев от страха, как свойственно пугливой женщине.

— Ах, жестокая! — вскричал голос, — зачем вы прячетесь от моего взора? Какой опасаетесь обиды от того, кто вас боготворит и, себе на горе, из уважения к вашей воле не смеет употребить силу, чтобы видеть вас? Ответьте же, по крайней мере, не казните меня за мою любовь!

— Увы! — произнесла я дрожащим голосом, — как я могу отвечать, оказавшись в столь необычайном положении?

— Но каких посягательств с моей стороны вы боитесь? — возразил голос, — я же сказал, что боготворю вас. Не тревожьтесь, я не стану вам показываться, и хотя вид мой окончательно рассеял бы ваш испуг, я не хочу повергать вас в слишком сильное изумление.

Немного успокоенная этими словами, я тихонько отодвинула уголок простыни: ведь дело шло всего лишь об объяснении в любви, и я вспомнила, что уже не раз храбро выдерживала подобные испытания. Я не так уж малодушна; к тому же, мне казалось, что начавшаяся таким образом беседа ничем мне не угрожает.

И все же со мной, видимо, говорил влюбленный, я была одна и в таком положении, что могла опасаться чего угодно от существа мало-мальски предприимчивого и, судя по всему, более могущественного, нежели обыкновенный мужчина.

Это соображение встревожило меня, я вдруг почувствовала, какой опасности подвергаюсь; мне стало еще страшнее при мысли, что я ничем не могу себя защитить. То было одно из тех неприятных положений, когда добродетель ни от чего не спасает.

Правда, я тут же сообразила, что со мною говорил не человек, а дух, и что он, по всей вероятности, бесплотен; но все же он обладал чувствами, он любил меня; что помешает ему обзавестись телом?

Под наплывом этих противоречивых мыслей я впала в нерешительность, которой не предвиделось конца; но голос снова заговорил:

— Я знаю все, что делается в вашей душе, прелестная графиня, и буду вполне почтителен: мы отваживаемся на действия только тогда, когда любимы.

«Прекрасно — подумала я про себя, — в таком случае я ни за что не воодушевлю тебя необходимой отвагой, чтобы забыть о почтительности».

— Не ручайтесь за себя, — заметил голос, — мы не так уж безобидны в любви, ведь мы знаем все, что творится в сердце женщины; стоит ей чего-либо пожелать, и мы спешим исполнить ее желание; мы сочувствуем всякому ее капризу, мы способны придать новый блеск ее красоте, мы можем вдруг состарить ее соперниц, и лишь только с уст ее слетает вздох любви — ибо природа в иную минуту одерживает верх в ее сердце — мы ловим этот единственный миг; одним словом, чуть приметный намек на искушение мы превращаем в неодолимый соблазн и тотчас же его удовлетворяем. Согласитесь, что если бы мужчины все это умели, ни одна женщина не могла бы им противиться. Примите в расчет и то, что мы невидимы, а это неоценимое преимущество в борьбе с ревнивыми мужьями и старомодными мамашами. Благодаря своей невидимости мы избавлены от утомительных предосторожностей против их бдительной охраны, избавлены от их недремлющих глаз. Но, умоляю вас, перестаньте прятаться от моего взора; снисхождение к этой мольбе ни к чему вас не обязывает: ведь вы не увидите меня, пока сами не пожелаете, а чувства ваши ко мне зависят от вас одной.

После этих слов я отбросила простыню, и дух, — ибо это был дух, — слегка вскрикнул, увидя меня, так что я чуть не закрылась снова; но я переборола свое смущение.

— О, боже! — воскликнул он, — как вы прекрасны! И какая жалость, что ваша красота назначена в удел низкому смертному; нет, я не допущу, чтобы она ускользнула от меня.

— Вот как! — сказала ему я. — Вы полагаете, что я от вас не ускользну?

— Да, полагаю, что так.

— Вы самоуверенны, как я вижу, — заметила я.

— Вы ошибаетесь; я не самоуверен, просто я знаю ваше сердце. Все женщины одинаково думают, одинаково чувствуют, испытывают одни и те же желания, подвержены одному и тому же тщеславию, рассуждают примерно одинаково, и рассудок их одинаково бессилен, когда должен бороться с сердечной склонностью.

— А добродетель? — спросила я. — Ее вы не ставите ни во что?

— Ее, конечно, следовало бы принимать в расчет; но, сдается мне, вы редко пользуетесь ее услугами, — ответил он.

— Вы слишком дурного мнения о нас, — ответила я, — если считаете, что мы вовсе неспособны рассуждать.

— Нет, — возразил он, — вы умеете рассуждать, но ваше сердце деятельнее и живее разума, оно не слушает никаких доводов и скорее склоняет вас к чувству, чем к благоразумию. Я не утверждаю, что вы не в состоянии понять, чего надо избегать и чему следовать; однако в сердце вашем начинается борьба, вы отдаете этой борьбе известное время, но в конце концов признаете себя побежденными, утешаясь тем, что будь ваше сердце слабее вас, вы одержали бы над ним победу.

— Вы действительно думаете, — заметила я, — что мы никогда не можем побороть свою склонность? Неужели мы так рабски покоряемся страстям, что никак не можем их подавить?

— Этот вопрос потребовал бы слишком долгого рассмотрения, — ответил он. — Думаю, добродетельные женщины существуют, и их можно встретить: однако насколько я мог судить по личным наблюдениям, добродетель не очень им импонирует: вы знаете, что добродетель — вещь необходимая, но уступаете этой необходимости без большой охоты. Подтверждение своей правоты я вижу в том унылом и кислом выражении лица, какое свойственно добродетельным женщинам, а также тем, кто играет в добродетель, кто кичливо выставляет ее напоказ ради удовольствия презирать слабости других. Приходит время, и они расплачиваются очень дорогой ценой за это удовольствие и рады были бы от него отказаться. Но что поделаешь? Показную добродетель нельзя отбросить, и они в глубине души стонут под ее бременем; они подвержены тысячам соблазнов и охотно сменили бы мучительное искушение на радость удовлетворенной любви, если бы могли быть уверены, что никто не узнает об их слабости. Их постоянное негодование против счастливых любовников свидетельствует не столько о ненависти к чужому счастью, сколько о горьких сожалениях о том, что они лишили себя любви из-за ложно понятого тщеславия; к тому же, заметьте, красивая женщина редко ударяется в добродетель, а ходячая добродетель редко бывает красивой женщиной; значит, неблагодарная внешность, больше, чем что-либо иное, обрекает женщину следовать путем добродетели, на которую ни один мужчина не смеет покуситься; и потому добродетельная женщина испытывает постоянное раздражение из-за того, что никто не нарушает ее постылый покой.

— Значит, вы думаете, что все женщины склонны к ханжеству?

— Мужчины были бы слишком несчастливы, если бы это было так, — ответил он.

— И все же, — возразила я, — они требуют, чтобы мы были добродетельны.

— Это происходит от утонченности их вкусов: им приятно приписывать исключительно своим обольстительным качествам победу над силой, которую они с таким трудом утвердили в ваших душах, и которая, что там ни говори, очень вам к лицу. Я имею в виду не ту свирепую неприступность, которая является лишь карикатурой истинной добродетели, но нечто совсем иное, что живет в моем воображении, но что я не берусь описать, ибо ни разу его не встречал.

— Что же такое это свойство, которое мужчины именуют добродетелью? — спросила я.

— Это ваше сопротивление их домогательствам, корень которого в сознании долга.

— А в чем же наш долг?

— Сначала вам вменялась в обязанность тьма трудных испытаний, — ответил он; — но вы их урезаете день ото дня, и я полагаю, скоро отмените совсем; в настоящее время от вас ждут одной лишь благопристойности, да и ту вы не всегда соблюдаете.

— И долго будет длиться такая разнузданность? — спросила я его.

— До тех пор, — ответил он, — пока женщины будут считать добродетель чем-то идеальным, а наслаждения — чем-то реальным; и я не вижу, чтобы они собирались переменить свой образ мыслей. К тому же, у каждой женщины есть какое-нибудь слабое место, и, как его ни скрывай, оно не ускользнет от настойчивого взора влюбленного. Женщина чувственная не может устоять против жажды наслаждения; чувствительная уступает радости сознавать, что сердце ее занято; любопытная не в силах удержаться от желания узнать неизвестное; беспечная не хочет утруждать себя отказом; суетная не желает, чтобы прелести ее оставались никому неизвестными: по неистовству любовника она угадывает силу своей власти над мужчинами; жадная уступает низменной любви к подношениям; честолюбивая готова все отдать за блистательную победу; кокетка привыкла сдаваться.

— Вы глубоко изучили женщин, — сказала я.

— Дело в том, что мне с юных лет довелось немало постранствовать по свету, — ответил он. — Но я, наверно, нагнал на вас сон? Охота философствовать совсем неуместна при нашей встрече; конечно, вы уже подумали, что для Сильфа я слишком наивен; и вы правы: неумение использовать в полной мере чудные минуты, какими я наслаждаюсь подле вас, заслуживает наказания; я недостоин такого дара. Влюбленный Сильф не находит ничего лучшего, как рассуждать о морали! Скажите честно: простите ли вы мне, что я так глупо употребил дорогое время?

— Не знаю, какое иное употребление вы могли ему дать, — отвечала я, — но вы меня задели; я хотела бы доказать вам, что добродетель существует.

— Иными словами, — рассмеялся он, — вы будете добродетельны из духа противоречия. Но я нисколько не сомневаюсь, что добродетель вам свойственна, и если я мало о ней говорил, причина тому ваша красота: вы так богато одарены прелестями, что не знаешь, какую хвалить раньше, и я не успел сказать, как ценю вашу добродетель.

— И все же я не прощу, что вы о ней забыли, — возразила я; — вы меня любите, и я заставлю вас пожалеть об этом.

— Прекрасная моя графиня, — ответил он, — мы постоянно твердим красивой женщине о ее прелестях для того, чтобы в учтивой форме побудить ее дать им надлежащее употребление; зачем мы станем напоминать ей о добродетели, если наша задача — заставить забыть о ней? И еще: не надо мне угрожать; эти ухищрения хороши с мужчинами; меня же вам провести не удастся. Это, конечно, портит все дело, и я не удивляюсь, что вы призадумались: поклонник, который знает все ваши мысли, который отгадывает все, от которого ничего не скроешь — не правда ли, иметь с ним дело весьма и весьма затруднительно?

— Что ж, — ответила я, — я могу не навлекать на себя столь утомительных хлопот: я не стану вас любить.

— Ничего не выйдет, — сказал он; — если вы хотите уклониться от любви ко мне, вы должны сказать вполне серьезно, чтобы я больше не приходил; более того, вы должны этого пожелать; а вы никогда этого не пожелаете. Вы любопытны, вам интересно узнать, чем все это кончится. Вы сейчас чувствуете то же, что всякая женщина в начале большой любви: они знают, что единственный путь спасения — бегство; но любовь вас влечет, она согревает сердце и помрачает рассудок; искушение вас не покидает, а проблески разума мгновенно гаснут; радость все сильнее, добродетель исчезает со сцены, любовник остается. Какое уж тут бегство? Нет, вы не убежите.

— На мой взгляд, вы немного слишком уверены в победе, — возразила я; — мой возлюбленный должен быть почтительней, а притязания его не так смелы; он должен был бы больше щадить меня.

— Иными словами, — прервал он, — вы хотите, чтобы я напрасно потерял время, которое мне очень дорого. Это не годится.

— Я вижу, женщины не приучили вас к скромности.

— Совершенно верно, — согласился он.

— И вы покоряли всех, на кого устремляли взор?

— Всех? Нет, — ответил он; — мне часто приходилось менять обличье, чтобы заставить себя любить. Первая моя возлюбленная оказалась совсем глупенькой и боялась духов. Я был так опрометчив, что заговорил с ней ночью; еще немного, и она бы у меня умерла от страха. Тщетно я объяснял ей, что я дух воздушной стихии, что мы красивы, хорошо сложены; чем подробнее я перечислял ей наши достоинства, тем больше она пугалась, и я бы совсем пропал, если бы не догадался принять облик ее учителя музыки. После нее я обратил свои взоры на одну знатную даму; она была весьма невежественна и тоже не поняла моих разъяснений насчет субстанции воздушной стихии, а главное, не могла поверить, что я представляю собой твердое тело[3]; это сильно повредило мне в ее мнении. Не зная, как ее переубедить, я вообразил, что сломлю ее недоверчивость, приняв облик одного очень красивого и любезного кавалера, влюбленного в нее. И что же? Все мои усилия были напрасны. Я потерял терпение, поступил к ней в лакеи, замаскировавшись так искусно, что она ни за что не угадала бы во мне воздушного гения, и — не странно ли? — я преуспел! В Испании я знал одну женщину, которая, увидев меня, отвергла мои притязания и предпочла мне своего любовника. Во Франции со мной таких конфузов не случалось.

Подробный перечень моих любовных приключений занял бы слишком много места; впрочем, не могу не упомянуть одну ученую даму, посвятившую себя исследованиям в области астрономии и физики. Я сказал ей, кто я; она не испугалась, но, несмотря на все мои усилия, я не смог ее убедить в правдивости моих слов.

«Как же так? — говорила она, — если в стихии эфира ваша консистенция представляет собой телесную массу, то мог ли здешний воздух не раздавить вас своею тяжестью, когда вы спустились к нам на землю? А если вы состоите из тончайших испарений, которые не выдерживают ни малейшего давления воздушной струи и самый легкий ветер может вас развеять, то на что вы годитесь?»

Даже не пытаясь опровергнуть этот довод словесным путем, я предложил ей провести опыт. Она согласилась, так как была вполне уверена, что не подвергается никакой опасности; а если и допускала возможность известного риска, то охотно шла на него ради удовольствия открыть в физике газообразных тел нечто такое, что еще никому не известно. Я приступил к доказательствам; но в момент, когда у меня были все основания считать, что мои действия ее убедили, она вскричала: «О боже! Какой странный сон!» Видели вы когда-нибудь такую упрямую недоверчивость? Сначала я не отступался; но потом, видя, что в какое бы время и каким бы способом я ее ни убеждал, она упорно продолжает называть меня сном и химерой — боюсь, вы поступите так же, — мне надоело ей сниться, и я ее покинул, хотя заметил по некоторым признакам, что она почти готова отказаться от своих заблуждений. Но вы, — прибавил он, — ведь вы не будете столь же недоверчивой?

— Я, во всяком случае, не буду столь же любознательной, — ответила я. — Я не сомневаюсь, что вижу вас во сне; но этот сон так приятен, что я даже не хочу знать, может ли он оказаться явью.

— А я, — возразил он, — чувствую, что подле вас все становится самой настоящей земной явью; не хочу более подвергать себя опасности увлечься вашей красотой и удаляюсь; я очень несчастлив, что не сумел внушить вам любовь, и постараюсь уберечь себя от огорчений, которые готовит мне ваша жестокость.

— Как вы нетерпеливы! Могу ли я вас полюбить? Ведь я даже не знаю, кто вы такой!

— А разве вы хоть раз полюбопытствовали это узнать? — сказал он с упреком.

— Увы! — ответила я, — я боялась обидеть вас таким вопросом; я втайне подозревала, что вы — нечто худшее, чем гений воздуха. Но раз вы позволяете спрашивать, кто же вы?

— А вы как думаете: кто я?

— Думаю, вы дух, демон или маг, — ответила я; — но кем бы вы ни были, вы мне кажетесь очень милым и необыкновенным.

— Хотите меня видеть? — спросил дух.

— Нет, — ответила я, — пока нет; но умоляю вас, ответьте на мой вопрос. Кто вы?

— Я Сильф.

— Сильф! — воскликнула я в восхищении, — вы Сильф!

— Да, прелестная графиня. Вам нравятся Сильфы?

— О боже, что за вопрос! Но нет, вы меня обманываете, этого не может быть; а если и так, на что вам смертные, и зачем детищу эфира снисходить до общения с людьми?

— Небесное блаженство нагоняет на нас скуку, если мы не разделяем его с кем-нибудь, — ответил он. — Мы постоянно ищем милую подругу, которая заслуживала бы нашей привязанности.

— Но в книгах написано, что Сильфиды так прекрасны, — прервала его я, — почему же...

— Понимаю вас. Почему бы нам не отдавать свою привязанность им? Мы не производим на них особого впечатления, они слишком часто нас видят и дарят нас своими милостями обычно по велению разума, чтобы не допустить исчезновения всего рода Сильфов; то же чувствуем и мы, и, как вы сами понимаете, это не способствует созданию слишком нежных уз; наши взаимоотношения несколько напоминают то, что бывает у людей в законном браке. Мы ищем любви женщин, чтобы стряхнуть с себя сонную дрему, а Сильфиды, со своей стороны, ищут мужчин, которые вознаградили бы их за скуку, которую мы на них наводим. Все это давно между нами улажено, и мы даем друг другу свободу следовать своим влечениям, без ревности и досады. Вы задумались; признайтесь, ведь это не лишено известной прелести: быть возлюбленной Сильфа? Я вам уже говорил: нет каприза, который мы бы не удовлетворили; нет радости, которой мы бы не доставили нашей любимой; мы не любовники, а рабы, готовые исполнить всякое ваше желание; лишь в одном мы опасны.

— В чем? — быстро спросила я.

— Мы требуем постоянства; считаю долгом вас предупредить, что малейшая неверность карается у нас жестокой смертью.

— Пощадите! — вскричала я; — я решительно отказываюсь любить вас!

При этих словах дух расхохотался, и я почувствовала, как наивен был мой испуг.

— Вы смеетесь, мой милый Сильф? — спросила я.

— Смеюсь, — ответил он. — Нет ни одной женщины, которая примирилась бы с этим требованием. Они предпочитают отказаться от всех преимуществ нашей любви, но не от своей природной склонности к измене.

— Вы ошибаетесь, — сказала я, — я люблю постоянство и не боюсь вашего гнева; но сама мысль, что непостоянство грозит карой, отвращает меня: вы все время будете думать, что я верна лишь потому, что боюсь наказания; вы не сможете любить меня всем сердцем.

— Можно ли так заблуждаться? — возразил он. — Если мы неудобны в этом смысле для женщин коварных, ибо знаем все их мысли, то те из вас, кто обладает добрым и честным сердцем, должны быть рады, что от нас ничего нельзя скрыть; зато мы ценим ту душевную чистоту, те нежные чувства, которых даже не замечает бесшабашная тупость мужчин, и чем лучше мы узнаем вашу любовь, тем безоблачнее ваше счастье. И не думайте, что поставленное мною условие уж так устрашающе. Сильфы во всех отношениях намного выше людей, и любить их преданно — вовсе не пытка. Я полагаю, единственное, что побуждает женщину к измене, — это скука и однообразие, от которых чахнет ее сердце. Она уже не видит у возлюбленного той бурной страсти, которая занимала ее чувства, независимо от того, отвергала она его домогательства или соглашалась их удовлетворить. Теперь же подле нее скучающий спутник, который принуждает себя к нежности из чувства приличия, говорит о любви по привычке, доказывает свою любовь через силу, его немое и холодное лицо поминутно опровергает то, что произносят уста. Что остается делать женщине? Неужто из пустого и ложного представления о женской чести она должна всю свою молодость отдать союзу, который уже не дарит ей счастья? Она изменяет, и совершенно права. Ей вменяют в преступление то, что она изменила первая; но причина в том, что она чувствует сильнее, чем мужчина, и ей нельзя терять время. К тому же, она часто делает первый шаг к разлуке из добрых чувств к прежнему возлюбленному: она видит, что он томится подле нее, не решаясь с нею расстаться из опасения запятнать свою честь; она сама дает ему удобный повод и берет вину на себя. Вот великодушие, какого мужчины вовсе не заслуживают, если позволяют себе на это сердиться.

— Значит, Сильфы не подвластны скуке и охлаждению чувств? — спросила я. — Надо полагать, сами они умеют хранить постоянство, какого требуют от нас?

— Во всяком случае, если они и изменяют, то это совершается мгновенно, — ответил он. — Вы даже не успеете ничего заподозрить. Четверть часа назад он был влюблен — и вот, он исчез.

— А если какая-нибудь из женщин все-таки заподозрит измену и изменит первая?

— Не забывайте, что...

— А, да, в самом деле! Однако вы беспощадный народ и лишаете нас всех средств самозащиты.

— Даже не опасаясь наказанья смертью, вы сами не захотите изменить. Лучший способ сохранить привязанность женщины — не давать ей напрасно чего-нибудь желать. Для смертных мужчин это невыполнимо, и лишь Сильфам дано делать сладостным для нее всякий миг жизни и предупреждать любое мимолетное желание, рождающееся в ее сердце.

— Боюсь, — сказала я, — что даже при всех чудных дарованиях, свойственных Сильфам, их все-таки можно разлюбить. Пусть нам позволят иногда желать напрасно. Бывает, что размышления о возможных удовольствиях даже приятнее, чем услужливые хлопоты поклонника; согласитесь, чрезмерная заботливость утомляет; я перестану желать вашей любви, если никогда не смогу желать ее тщетно.

— Странная мысль, — сказал он; — не думаю, чтобы она была справедлива. Поверьте, в нашем обществе вы даже не успеете ни о чем подобном подумать. Вы сами станете Сильфидой и, приобщившись к нашей эфирной сущности, будете так же мало тяготиться назойливой услужливостью любовника, как они.

— Как вы умеете отвести любое возражение, — сказала я; — но когда вы расстаетесь с женщиной, вы оставляете ей эту эфирную сущность?

— Иногда, из добрых побуждений, мы часть ее отнимаем; но частенько, из коварства, оставляем ей все.

— Это не очень-то честно с вашей стороны, — заметила я.

— Согласен, — ответил он; — конечно, мы могли бы не оставлять позади себя желаний, которых никто, кроме нас, не может утолить; но у нас нет другого средства заставить о себе сожалеть, а мы к этому чувствительны. Но вы опять задумались?

— Вы угадали, — сказала я; — мне пришло в голову, что я видела в парижском высшем свете немало женщин-Сильфид.

— Вполне вероятно, — согласился он. — Мы по большей части находим себе возлюбленных при дворе; неудивительно, что именно там сохраняются следы нашего пребывания; но, как я вижу, такого рода опасность пугает вас меньше, чем смерть; а между тем, в нашем коварном даре тоже есть свои неудобства.

— Они меня пугают, хотя меньше: ведь их можно избежать.

— Понимаю: отказавшись любить меня, — подхватил Сильф; — но вы ничего этим не выиграете: та же кара ждет тех, кто противится нашей любви.

— Боже милосердный! — вскричала я, — где же искать спасения?

— Довольно шуток! — сказал Сильф.

— Ах, разумеется, мы больше не будем шутить. — проговорила я в испуге; — не надо никакого общения, господин Демон. Если вы желаете, чтобы я даровала вам бессмертие, вы должны были скрыть от меня свою склонность к коварству и умолчать об опасностях, подстерегающих женщин, которые решились вступить в общение с вами.

— Разберемся в этом, — ответил он. — Я вижу, вы напичканы вздорными выдумками графа де Габалиса[4] и полагаете, что способны даровать нам бессмертие, — то-есть сделать нечто такое, что не сочла нужным сделать природа. Чего доброго, вы воображаете, начитавшись этих умных книг, что мы подвластны убогим познаниям ваших магов и являемся на их зов? Но как же может быть, чтобы существа высшего порядка нуждались в руководстве обыкновенных людей и были бы обязаны им повиноваться! Что до бессмертия, которое вы якобы можете нам дать, то это уж и вовсе нелепость; каждому ясно, что частое общение с существами низшего порядка может лишь низвести нас с высот, где мы парим, но никак не даровать нам новые силы.

— Я вижу, что была слишком легковерна; но полюбить вас я все равно не смогу: теперь я вас боюсь, — сказала я.

— Не надо бояться, — ответил он. — Хотя я и говорил вам об угрозе смерти, но мы не всегда прибегаем к таким крайним мерам; нередко мы первые изменяем и возвращаем вам свободу; но мы, как и вы, не любим, когда нас в этом опережают: ведь вы не прощаете таких оскорблений, а наше самолюбие не менее чувствительно, чем ваше. Что до второго наказания, я не подвергну ему вас, если вы сами не захотите. Подумайте, спросите свое сердце и либо прикажите мне исчезнуть навсегда, либо примите мои условия.

— Но как же я могу обещать любовь тому, кого не знаю, кого ни разу не видела? — воскликнула я; — не буду скрывать, вы уже мне немножко нравитесь; но что, если вы на беду окажетесь гномом1*...

— Не браните гномов, — прервал меня Сильф. — Они, правда, не могут похвалиться красивой наружностью, но тем не менее им случалось, и не раз, отнимать у нас победу. Они играют среди нас ту же роль, что финансисты среди людей[5], а богатство — это такое качество, которым женский пол отнюдь не пренебрегает; чуть ли не каждый день они уводят у нас Сильфид.

— Возможно ли? — удивилась я. — Неужели эти небесные создания неравнодушны к подаркам?

— Да, — ответил он, — они берут золото у гномов и отдают своим любовникам; но если бы даже подобные меркантильные заботы не побуждали их иногда принимать ухаживания этих безобразных созданий, они все-таки принадлежат к слабому полу, и, следовательно, им свойственны причуды; всякая перемена их веселит; прихотями вкуса они дорожат особенно из-за того, что в них есть что-то предосудительное. Однако, прелестная моя графиня, не угодно ли вам задать какой-нибудь более интересный вопрос? Или ваша любознательность так и не выйдет за пределы мелочей, о каких вы до сих пор меня спрашивали? Неужели вы мне так и не позволите показаться вам?

— Ах, милый Сильф, я боюсь вас увидеть! — воскликнула я.

— Как жаль, что вы этого не желаете! — сказал он со вздохом.

В ответ я тоже только вздохнула. В тот же миг ослепительный свет залил мою комнату, и я увидела в изголовье кровати самого прекрасного собой мужчину, какого только можно вообразить, с величественной осанкой, одетого изящно и благородно. Это зрелище изумило, но ничуть не испугало меня.

— Что же, прелестная графиня, — сказал он, опускаясь передо мной на колени с выражением искренней и скромной любви, — что же, прелестная графиня, готовы вы поклясться мне в верности?

— Да, мой дорогой, мой прекрасный Сильф! — вскричала я. — Клянусь вам в вечной любви; я не боюсь ничего, кроме вашего непостоянства. Но чем я могла заслужить?...

— Ваше пренебрежение к мужчинам и тайное влечение к нам определили мой выбор, — сказал он; — нежность моя глубже, чем вы думаете. Я мог бы наслать на вас сон и насладиться счастьем помимо вашей воли; но эти грубые приемы претят мне, я хочу быть всем обязанным только вашему сердцу.

Увы! Возможно, я проявила излишнюю слабость по отношению к моему Сильфу, но я так любила его!

— Как вы милы! — сказала я ему, — и как я была бы несчастна, если бы вы оказались только игрой воображения! Но правда ли, что... О, да вы осязаемы!

Вот, дорогая, как обстояло дело у нас с Сильфом. Не знаю, до чего дошло бы мое самозабвение и его восторги, если бы горничная не вошла в спальню и не спугнула его. Он улетел; с тех пор я напрасно его призываю. Его равнодушие ко мне наводит на мысль, что он был не более чем прекрасным видением, игрой фантазии; какая жалость, не правда ли, что то был всего лишь сон?

ПРИЛОЖЕНИЯ

А. Д. Михайлов. Роман Кребийона-сына и литературные проблемы рококо

...то больное поколение, которое Кребийон, Лакло и Луве так хорошо нам изобразили в его самом веселом греховном блеске и цветущем тлении.

Г. Гейне. «Французские дела»

Литературные репутации, однажды возникнув, держатся затем многие годы. Писатель с «плохой» репутацией, которой он часто обязан безответственной поспешности современников или ленивой неторопливости исследователей последующих эпох, надолго задерживается в лучшем случае на «задней полке» литературы^1.

Ярким примером такой исторической несправедливости является судьба творческого наследия Клода-Проспера Кребийона-сына.

Тонкий психолог и изобретательный рассказчик, восхищавший Вольтера; приятель лорда Честерфилда и X. Уолпола; завзятый острослов светских салонов; романист, у которого учился Стендаль, — и человек неудавшейся, если не трагической, личной жизни, испытавший и утрату близких и равнодушие друзей; автор произведений, пользовавшихся сомнительной славой, не раз осуждавшихся, сжигавшихся рукой палача, выходивших анонимно и печатавшихся за пределами Франции, — таков противоречивый и не вполне нам ясный облик этого писателя, исключительно популярного в свое время, но скоро, чуть ли не при жизни, получившего кличку автора несерьезного, фривольного, весьма типичного для своей эпохи, но безусловно второстепенного. Долгое время творчество Кребийона квалифицировалось лишь как предмет интереса досужих эрудитов, собирателей раритетов и любителей гривуазных повествований.

Так сложилась легенда о Кребийоне, сложилась как результат неосведомленности, повторения чужих оценок и общих мест. По-настоящему творческое наследие писателя еще не изучено, это изучение только начинается^2. Нет еще подробной и точной библиографии его произведений, не решены текстологические проблемы и вопросы атрибуции, книги Кребийона, за небольшими исключениями, еще не изданы критически. Биография писателя известна нам лишь в самых общих чертах; не то что в этой биографии много белых пятен, — дело еще хуже: на фоне общей неясности одиноко мелькают более или менее точно установленные факты. Литературная позиция писателя не выяснена. Его то сопоставляют с такими его современниками, как Мариво и Прево, то противопоставляют им. Его то причисляют к апологетам дворянского «либертинажа» и поэтому сближают не только с Луве де Кувре, но даже с маркизом де Садом, то считают Кребийона предшественником такого критика этого «либертинажа», как Шодерло де Лакло.

Жизнь Кребийона, в том виде, в каком она нам известна, небогата яркими фактами. Непроверенные даты выхода книг, недолгое заключение в Венсеннском замке, не вполне достоверная поездка в Англию после выхода одного его легкомысленного романа. Еще запись в приходской книге о рождении, сообщение о погребении романиста на Сен-Жерменском кладбище... Редко о ком из писателей нельзя сказать, что его биография — в его книгах. Но о Кребийоне и этого еще не скажешь. Все ли его книги мы знаем? А те, что мы знаем, действительно ли все его? На склоне дней, за пять лет до смерти собрал ли он все им написанное в своих «Сочинениях» (изданных в Париже, но осторожно помеченных Лондоном), или включил туда только самое лучшее? Созданные в век иносказаний и аллегорий, книги Кребийона неизбежно оказались насыщенными нарочито завуалированными намеками. К ним, этим книгам, необходим ключ. Им безусловно владели современники писателя. Теперь этот ключ во многом утрачен, и книги Кребийона становятся понятными не до конца. А время написания его произведений? Тут одни сплошные неясности. А что представляет собой его раннее творчество? Этих его произведений никто еще не начинал разыскивать, собирать и изучать. Как и его переписку: Кребийон жил в исключительно «эпистолярный» век, но нам известно менее двух десятков его писем.

Личные связи Кребийона только еще начали выяснять. Установлен, например, широкий круг его английских знакомств^3. Что касается его французских друзей, то кроме плодовитого комедиографа Шарля Коллэ (1709—1783), поэта Алексиса Пирона (1689—1773) и прославленной актрисы Клерон (1723—1803), мы вряд ли сможем еще кого-либо назвать, хотя Кребийон наверняка встречался и с Прево, и с Мариво, и с Монтескье, и с Дюкло. Мемуаристы упоминают его часто, но бегло; пожалуй, наиболее развернутый человеческий портрет писателя дал Луи-Себастьян Мерсье в «Картинах Парижа»[4], где Кребийон обрисован как острослов и повеса, но по существу человек доверчивый и простодушный.

Немало писалось о его взаимоотношениях с отцом. Отношения эти были плохими. А может быть они лишь казались плохими — столь различными были творческие принципы отца и сына. Кребийон-отец (1674—1762) хотел быть третьим (после Корнеля и Расина) великим трагическим поэтом Франции. Но подлинно великим он не стал, хотя иногда не без успеха соперничал с Вольтером. Высокий этический пафос лучших созданий классицизма XVII в. в его трагедиях отсутствовал. Герои Кребийона-отца находились во власти пожиравших их гипертрофированных, взвинченных чувств и инстинктов — любви, ревности, мстительности и т. п. Бурные, болезненные страсти героев, не подчиняющиеся контролю воли, делали мир трагедий Кребийона алогичным, мрачным, антигуманным. Человек оказывался слабой игрушкой темных сил. В этих условиях с человека снималась всякая ответственность за его поступки. При подобном подходе аморализм был даже не неизбежным злом, а неотъемлемым свойством общества. Творчество Кребийона-отца не только демонстрирует регрессивный вариант эволюции классицистической драматургии, но несомненно отражает как вкусы, так и некоторые стороны человеческих взаимоотношений, царивших в дворянских кругах.

У сына мы тоже найдем безжалостное разоблачение пороков общества, но делается это совсем иными средствами, поэтому для будущего романиста наверняка остались бесполезными вольные или невольные уроки отца.

Впрочем, виделись они, очевидно, редко. Рано лишившись матери, Клод-Проспер долгие годы воспитывался у иезуитов в знаменитом лицее Людовика Великого. Но духовная карьера его не соблазнила, и, отклонив предложение святых отцов вступить в их орден, он окунается в прельстительный мир кулис, заводит знакомство с актерами и актрисами, проникает в светские салоны, пописывает веселые куплеты и песенки для сатирических водевилей.

Этот этап жизни Кребийона нам совсем не известен. А он очень важен, так как именно в эти годы Кребийон сформировался как писатель. Сформировался, а не формировался: первый печатный опыт Кребийона — новелла «Сильф» (1730) — обнаруживает в авторе зрелого мастера. После «Сильфа» с его веселой усмешкой, игривостью, легкостью, непринужденностью манера Кребийона внешне мало меняется.

Сформировала писателя и своеобразная атмосфера театра, где игра на сцене часто продолжается и в жизни, сформировала и мимолетная дружба с очаровательной мадемуазель Кино, столь долго владевшей сердцами зрителей театра Французской Комедии, сформировало и участие в полусерьезных литературных начинаниях с графом Кейлюсом (1692—1765), циничным острословом, талантливым рассказчиком и серьезным ученым-археологом. Светские салоны, куда Кребийон был сразу же принят, дали ему безукоризненное знание обычаев, нравов, психологии представителей высшего общества, которые он с таким холодным аналитизмом и безжалостной правдивостью изобразил в своих романах.

Можно без особой натяжки сказать, что как писателя Кребийона сформировала атмосфера Регентства, хотя будущий автор «Софы» и «Заблуждений сердца и ума» столкнулся по выходе из лицея лишь с ее отголосками.

*

Людовик XIV скончался 1 сентября 1715 года. Кончился «великий век», кончилось столь долгое и столь тяжелое для государства царствование. В обход политического завещания Короля-Солнца во главе страны стал регент герцог Филипп Орлеанский. И все переворотилось.

Краткий период Регентства (1715—1723) не приостановил нарастающего кризиса абсолютизма, хотя регент и предпринимал некоторые шаги в этом направлении: он расширил функции местных парламентов, вернул им право «ремонтрансов», несколько оживил экономику (что не избавило страну от дальнейшего обнищания и от голодных бунтов), даровал некоторые вольности янсенистам и т. д. Попытки реорганизовать финансовую систему и упорядочить налоги закончились неудачей. Людовик XV получил страну в том же состоянии экономической неустойчивости, в какой она была при кончине его прадеда.

Однако пристальное внимание исследователей к периоду Регентства не случайно. Именно тогда в общественном сознании произошел существенный сдвиг. Период Регентства был временем своеобразной общественной релаксации, когда и широкие слои дворянства, и буржуазия стремились поскорее освободиться от груза прошлого. Груз этот становился все более невыносимым для всех слоев общества. Последние годы царствования Людовика XIV ознаменовались наступлением на свободомыслие, усилением религиозных споров и церковной реакцией. Блеск версальских балов и фейерверков, великолепие двора Короля-Солнца, показное покровительство писателям и художникам, грандиозные празднества и спектакли, в которых талант исполнителей счастливо соперничал с изобретательностью художников и костюмеров, виртуозностью музыкантов и выдумкой драматургов, — все это было в прошлом. Погасли маскарадные огни, остановились фонтаны. На смену молодой раскрепощенности пришло старческое лицемерие. Людовик XIV, так много любивший и так много грешивший, не без влияния г-жи де Ментенон, превратился в брюзгливого ханжу. Версаль лишь номинально оставался культурным центром Франции. Взоры литераторов, вообще людей светских и образованных, оборотились к «городу», к Парижу, который все более отчетливо противостоял «двору».

В период Регентства «город» восторжествовал; все, что таилось в нем «крамольного» и «запретного», выплеснулось наружу. Ощущение веселого обновления пронизало всю атмосферу эпохи. Нет, это не было временем светлых надежд и радостных свершений. Истерическая веселость, показной гедонизм, аморальность, возведенная в степень основного нравственного принципа, — вот настроения и вкусы, царившие в светском обществе в период Регентства. Герцог Филипп Орлеанский усиленно насаждал эти вкусы. Своей резиденцией он избрал Пале-Рояль, находившийся в самом центре столицы. По всему Парижу стали открываться увеселительные заведения, кофейни, игорные дома, танцевальные залы, просто притоны самого разного разбора. Их посещали и буржуа, и аристократы с многовековыми фамильными гербами. Сам регент во всем задавал тон; он предводительствовал в сомнительных сборищах, был первым и в верховых прогулках и в ночных оргиях; он устраивал веселые шумные карнавалы и интимные попойки, покровительствовал молоденьким итальянским актрисам, чью труппу он вновь пригласил в Париж. Говорят, что в нем погиб замечательный художник и способный музыкант. Трудно судить. Впрочем, в 1718 г. вышло роскошное издание «Дафниса и Хлои» с его гравюрами. Они не столько талантливы, сколько точно соответствуют тому новому стилю, который насаждал Филипп Орлеанский и который так и называют «стилем Регентства».

Стихия обновления захватила литературу и искусство. Они переживали период, развития бурного, стремительного, многообразного. Именно в эпоху Регентства (или вскоре после нее) возникли многие жанры, определившие «лицо» столетия, — прозаическая комедия в духе итальянского театра масок, гривуазная «сказочка» в псевдовосточном обличии, любовно-психологический роман, нравоучительный очерк в подражание журналам Аддисона и Стиля, философский диалог или трактат. Стремительно развивались не только литературные жанры, но и философская мысль, причем литература становилась философичной, а философские сочинения поражали литературным блеском. Классицистическое разделение на жанры и стили пало. Различные направления и течения соприкоснулись. Как заметил Пушкин, живо интересовавшийся этой эпохой, «образованность и потребность веселиться сблизили все состояния. Богатство, любезность, слава, таланты, самая странность, всё, что подавало пищу любопытству или обещало удовольствие, было принято с одинаковой благосклонностью. Литература, ученость и философия оставляли тихий свой кабинет и являлись в кругу большого света угождать моде, управляя ее мнениями»[5]. Важные вопросы не потеряли своей серьезности; шутливость, ирония, изящная непринужденность, острота каламбура стали обязательной оболочкой глубокой мысли и смелого суждения. Ученые философствования, поданные сначала лишь в форме светского мадригала, родившись в салонах и гостинных, вскоре стали предвестиями просветительского движения.

Первоначально оно было умеренным и разобщенным. В эти годы просветительские идеи распространялись в довольно узких общественных кругах. Прибежищем «предпросветительства» оказываются сначала лишь светские салоны и кружки. Именно там родились первые сочинения и трактаты, проникнутые антифеодальными и антиклерикальными идеями. Религиозный индифферентизм становился модой, широко отразившись в литературе, в философии эпохи, в настроениях и вкусах общества. Одной из основных задач мыслителей первой половины XVIII столетия стала критика христианства. Даже те из них, кто не отрицал божественной сущности мироздания (например, Вольтер), настаивали на внутренней свободе человека, не нуждающегося ни в откровении, ни в какой-либо церкви для спасения. Прокламируемая свобода совести подкреплялась получившими широкое распространение сенсуалистскими воззрениями на человека. Последние легли в основу литературы рококо, родившейся ранее, на исходе предшествующего столетия, но расцветшей как раз в период Регентства.

Споры об этом направлении идут уже давно, и вряд ли их можно считать законченными. Здесь далеко не все так ясно, как в области изобразительного искусства^6. Во-первых, очевидно, следует расчленить понимание рококо как «стиля эпохи» и как литературного направления. Во-вторых, не всегда следует распространять термин «рококо» на те литературные явления, которые отмечены внешними признаками этого стиля.

Для творчества Кребийона проблема его отношения к литературе рококо является одной из центральных. Его все еще продолжают причислять, причислять безоговорочно, к этому направлению^7. Думается, что поступая так, исследователи упрощают проблему.

Чем же были на деле искусство и литература рококо?

*

Интимность и игривая грация, «дух мелочей прелестных и воздушных» (М. Кузмин), декоративная яркость расцветки и прихотливость формы, не признающей геометрической четкости и ясности, типичные для изобразительного и особенно для прикладною искусства эпохи, также легко прослеживаются в литературе, особенно в лирике и прозе «малых форм», где стилистические приметы рококо проявились особенно отчетливо. Это не было, как нам представляется, целостным, сформировавшимся направлением, хотя у литературы рококо были свои яркие характерные представители и даже теоретики. Между тем можно с определенностью говорить о чертах стиля рококо, которыми отмечены произведения разных жанров, разных направлений. Мы не склонны считать стиль рококо всеобъемлющим стилем эпохи, каковым он представляется Роже Лоферу^8, хотя «языком рококо», живым и острым, охотно пользовались и просветители, например, Монтескье — в «Книдском храме» и «Персидских письмах», Вольтер — в «Орлеанской девственнице» и лирике «малых форм», Дидро — в «Нескромных сокровищах». В XVIII в. во французской литературе существовали и другие направления. Был просветительский классицизм, представленный драматургией Вольтера^9, был просветительский реализм, который мы находим, скажем, в прозе Дидро^10, был сентиментализм, предромантизм и т. д. Был, наконец, реалистический роман Лесажа, Мариво, Прево, а этих столь разных писателей вряд ли следует рассматривать в рамках литературы рококо, хотя некоторые стилистические приметы этого направления и можно обнаружить в их творчестве.

В то же время не следует противопоставлять «рококо» и «Просвещение», как это не раз делалось в немецком литературоведении (работы В. Клемперера, Л. Шпицера и др.), так как просветительство было огромным общественным движением (не только литературным и не только философским), в то время как рококо было именно направлением, направлением неоформленным, узким, не вполне отъединенным от других направлений.

Нельзя, как нам представляется, видеть в рококо и результат эволюции (вырождения? обогащения?) барокко. Сторонник этой точки зрения немецкий исследователь Ф. Шюрр недвусмысленно писал: «Рококо в искусстве и литературе так же как и в светской жизни салонов, означает возвращение барокко, возрождение прециозности; но они несут на себе печать воздействия классицизма, в результате чего разум и воля все упорядочивают и дисциплинируют, всему навязывая свои нормы»[11]. Присутствие разума в литературе рококо несомненно: несмотря на бурлящие в ней прихотливые страсти, эта литература действительно рассудочна и внутренне холодна. Но это и как раз это и делает ее вполне непричастной к эволюции барокко.

В своей работе Р. Лофер, после обширного введения (многозначительно названного: «Стиль рококо — это стиль Просвещения»), рассматривает как типичные примеры литературы рококо «Персидские письма» Монтескье, «Манон Леско» Прево, «Простодушного» Вольтера, «Племянника Рамо» Дидро, «Опасные вязи» Шодерло де Лакло. Весьма красноречивый подбор.

Р. Лофер видит в рококо проявление основных идейных и художественных тенденций эпохи Просвещения. В плане чисто стилистическом он определяет рококо как рационализацию, гармонизацию неустойчивого^12. Ж. Сгар дает рококо несколько иную, более ограничительную оценку: «Это новое искусство было индивидуалистичным, авантюристичным, беспокойным, оно посвятило себя изображению неоформленного и капризного; оно было соткано из веселости и печали, из твердого разума и мечтательной взволнованности, из изощренного мастерства и мягкой грусти; оно проявилось в декоративной обработке стены и в галантном празднестве, в итальянской комедии и в опере с танцами, в пародии, в сказке и в экзотическом романе»[13]. Тем самым Ж. Сгар заметно сужает сферу распространения рококо. Правда, он не говорит о его мировоззренческих истоках. А они для самоопределения рококо как самостоятельного, особого направления в литературе и искусстве были решающими.

Философской основой рококо стал гедонизм, то есть проповедь наслаждений и понимание общества как простой совокупности индивидуумов, стремящихся, каждый в отдельности, к тому или иному наслаждению. Стихийным стремлением к наслаждениям оправдывалось и отрицание общепринятой морали и религиозных догм. Но «философия наслаждения была всегда лишь остроумной фразеологией известных общественных кругов, пользовавшихся привилегией наслаждения»[14]. Французское светское общество этой привилегией еще обладало. Остальные привилегии утрачивались, они отчуждались либо королевской властью, либо усиливавшей свой напор буржуазией. Казалось, что привилегия наслаждения остается последней. И наслаждение воспевалось с воодушевлением, изобретательностью, вкусом. Оно украшалось, расцвечивалось, обставлялось пышными декорациями, рядилось в экзотические наряды.

Примечательной чертой литературы рококо (как еще в большей степени этого искусства) является украшенность, декоративность, даже бутафорность. Для литературы рококо типично пристрастие к пасторальным травестиям в духе «Отплытия на остров Цитеру» Ватто. Вся жизнь представляется авторам рококо как нескончаемое веселое «галантное празднество»[15]. То это еле скрывающие женские прелести одежды античных богинь, то яркие костюмы персонажей итальянской комедии масок, то переливы густых, насыщенных тонов восточных нарядов. Эта «вторичность», ретроспективность отражаемой действительности, изображение изображения — чрезвычайно показательны и типичны для искусства и литературы рококо. Отсюда — основные стилеобразующие признаки последней, обилие галантного маскарада, изысканных иносказаний и перифраз, смелых, порой мало оправданных неологизмов (последнее не преминуло вызвать реакцию со стороны пуристов, например, Дефонтена, выпустившего в 1726 г. язвительный «Словарь неологизмов»[16]).

Через стихи и прозу рококо настойчиво проходит противопоставление чувств и разума, которые как-бы постоянно «не в ладу». Чувства мимолетны, неуловимы, изменчивы, ускользающи, капризны, поэтому они не поддаются контролю разума. Об этом на все лады твердят поэты, это изображают художники в портретах своих «капризниц» и «вакханок». Но одновременно с этим поэты и художники рококо не скрывают (и даже подчеркивают), что изображаемые ими чувства и страсти носят такой же искусственный, вторичный характер, как и воспроизводимая действительность. Поэтому чувства оказываются в концепции рококо лишь игрой, и с разумом у них — свои, особые счеты.

Основное чувство, владеющее героями литературы рококо, — это, конечно, любовь, но любовь не подлинная, а наигранная, мимолетная, капризная, а потому — фальшивая. Стендаль метко назвал ее «любовью-влечением»; он дал удивительное по точности описание этой ненастоящей любви-игры, царившей в светском обществе (и его литературе) около середины XVIII столетия: «Это картина, где все, вплоть до теней, должно быть розового цвета, куда ничто неприятное не должно вкрасться ни под каким предлогом, потому что это было бы нарушением верности обычаю, хорошему тону, такту и т. д. Человеку хорошего происхождения заранее известны все приемы, которые он употребит и с которыми столкнется в различных фазисах этой любви; в ней нет ничего страстного и непредвиденного, и она часто бывает изящнее настоящей любви, ибо ума в ней много; это холодная и красивая миниатюра по сравнению с картиной одного из Каррачи, и в то время, как любовь-страсть заставляет нас жертвовать всеми нашими интересами, любовь-влечение всегда умеет приноравливаться к ним. Правда, если отнять у этой бедной любви тщеславие, от нее почти ничего не останется; лишенная тщеславия, она становится выздоравливающим, который до того ослабел, что едва может ходить»[17].

Вместе со свободомыслием, которое порой было лишь поверхностным эпатажем, непременной принадлежностью литературы рококо — и ее лирики, и галантной поэмы, и гривуазной сказочки — оказываются эротические мотивы. Как и в изобразительном искусстве эпохи, излюбленными сюжетами литературы становятся всевозможные «поцелуи», «купания», «туалеты», «вакханалии» и т. п. В этом отношении весьма характерна типично гедонистическая утопия рококо — воспеваемый в стихах и прозе, изображаемый на картинах и гравюрах некий «остров любви», где царят шаловливое безделие и сладострастная лень, милая шутка и тонкий флирт, где вечны праздники и забавы, где очаровательна, вечно весення природа, сини небеса, ласково солнце, свежи и благоуханны трава и цветы, где мужчины изобретательны и неутомимы в любви, а женщины прекрасны, нежны и наивно распутны.

Говоря о гедонизме литературы рококо, нельзя не отметить ее «пессимизма наизнанку»: призывы к наслаждению часто диктуются сознанием быстротечности жизни, эфемерности ее радостей, неизбежности конца, ощущением увядания дворянской салонной культуры. Очевидно, именно поэтому в литературе рококо настойчиво проглядывает стремление стереть контрасты и забыть о противоречиях века. Сотрясавшие его бури ни единым звуком не проникали сквозь плотно зашторенные окна великосветских будуаров. Роскошь и нищета, прожигание жизни (исходя из принципа: «после нас хоть потоп!») и непосильный труд, пароксизмы религиозных суеверий и напряженная работа ума — все это оставалось вне сферы литературы и искусства рококо. А ведь XVIII столетие было не только эпохой «капризниц» или «веком разума», и населяли его не одни светские вертопрахи или философы. Да и последние не избежали ни острых сомнений, ни прямых идейных срывов. Не все безоговорочно верили в прогресс и в человека, да и понимали они и то, и другое в достаточной степени ограниченно. Не все из них предчувствовали неумолимо приближающуюся грозу 1789 года. И как это ни парадоксально, тяжелые предчувствия мучили часто как раз тех, кого эта гроза должна была смести. Но делали они из этих прозрений выводы вполне в своем духе: они стремились не предотвратить катастрофу, а ловить ускользающие мгновения бытия, намеренно закрывая глаза на реальность и досадливо отмахиваясь от больных вопросов современности.

Но в этой обстановке «пира во время чумы», случалось, с культа наслаждения спадали прикрывавшие его элегантные покровы. Наслаждение шло порой рука об руку с жестокостью. И не случайно на изощренно-изуверской казни Дамьена (осужденного за покушение на Людовика XV) в первых рядах зрителей были не видавшие виды полицейские сыщики или солдаты ночной стражи, а утонченные светские дамы, которые вскоре будут с волнением следить за судьбой Элоизы и Сен-Пре и оплакивать страдания юного Вертера.

Жестокая повседневность своеобразно отразилась в литературе рококо все более нараставшим мотивом подавления «героем» своей «жертвы». В романах Кребийона это свойство дворянской морали века было зорко подмечено. Действительно, основные мотивы поведения многих его персонажей — это желание властвовать, подавить, даже унизить. Крайние формы проявления подобной «философии» мы находим у маркиза де Сада, якобы стремившегося представить порок во всей его отталкивающей наготе, чтобы внушить к нему отвращение^18. Но у Сада это саморазоблачение порока оборачивалось таким его парадом, на который никогда бы не решились мастера рококо. Не решились не из-за недостаточной смелости, а потому, что ставили себе совсем иные цели.

Задачи воспроизведения переживаний поверхностных, мимолетных, зыбких — любви на час, наслаждения не столько острого, сколько утонченного, пряного — требовали новой поэтики; новых жанров и форм. Это обновление захватило всю литературу и, пожалуй, началось с поэзии. Как верно заметил В. Брюсов, «трубы были бы совсем неуместны для передачи легких волнений любовных чувств, — той любви, которую единственно и знал XVIII в. Нужны были гораздо более нежные звуки, даже не «лир», а «свирели». И вот поэты XVIII в., решительно порывая с громкими песнями своих предшественников, ищут новой мелодии стиха... Год за годом, в сборниках стихов все укорачивается строчка и вместе с тем укорачиваются и самые стихотворения. От длинных «посланий» поэты переходят к маленьким «картинам». Это заставляет их с особой тщательностью вырабатывать каждый стих, каждое выражение. Многословие предыдущего века переходит в особую изящную сжатость речи, в которой многое недоговорено, на многое только сделан намек»[19]. Эти отточенность, краткость, емкость, аллюзорность — формообразующие признаки стиля рококо — были восприняты, в той или иной мере, конечно, всеми писателями и поэтами первой половины XVIII в., особенно теми, кто был связан с дворянскими кружками и салонами.

Вообще, «салонность» литературы и искусства эпохи объясняется не аристократическим сужением рамок художественной жизни, а значительным изменением ее характера. Салоны играли исключительную роль в культурной жизни своего времени. Причем, они уже сильно отличались от прециозных «отелей» предыдущего столетия. Дело не только в том, что их стало значительно больше; они стали интимнее и внешне оппозиционнее по отношению к официальным вкусам своего времени. В последнем они были в известной мере наследниками анархиствующего дворянского либертинажа, подменявшего борьбу с абсолютизмом воинствующим эпатажем и циничным распутством. Теперь хозяевами салонов были не только скучающие аристократки; ими были известные в свое время писательницы (г-жа де Ламбер, г-жа де Тансен), актрисы (мадемуазель Кино); своеобразные литературные клубы основывали сами писатели («Клуб Антресолей», «Обеды в погребке» и т. п.). В подобных салонах царили веселость и непринужденность, здесь выше всего ценились остроумие и умение рассказывать. С другой стороны, в жарких спорах, которые велись в салонах, непременно затрагивались серьезные вопросы и по сути дела формировалась идеология просветительства. Так, большие проблемы порой сводились к игривой шутке, но и безобидный каламбур нес подчас значительный сатирический заряд. В литературе рококо, особенно в ее малых формах — галантных поэтических миниатюрах, — постоянно звучали оппозиционные мотивы, вплоть до откровенно атеистических и антифеодальных В этом, литература рококо соприкасалась с просветительством. Соприкасалась, но не становилась им. Равно как легкость, ироничность, антиаскетичность произведений просветителей не делали эти произведения памятниками литературы рококо. Между прочим, и из идей гедонизма можно было делать совсем разные выводы — откровенно потребительские и индивидуалистичные (что типично для памятников литературы и искусства рококо) и прогрессивные (например, у Гельвеция, видевшего подлинное счастье в сочетании личных интересов с общественным благом, в занятиях науками и искусствами, в упорядоченности чувственных наслаждений).

Веселость и остроумие, элегантность и перифрастичность, лаконизм и непринужденность действительно были «стилем эпохи»; проникновение в тайники человеческого сердца, раскрытие переживаний глубоких, сложных, противоречивых, изменчивых отличает многие произведения века Просвещения. В литературе рококо мы находим лишь внешнее использование и «стиля эпохи» и приемов раскрытия человеческой души. Литература рококо определяется не только чертами своего стиля, но и лежащей в ее основе философией гедонизма, ее отношением к человеку и миру, ее исключительно любовной (в самом ограничительном, узком ее понимании) или так или иначе связанной с ней тематикой.

Отражая регрессивную эволюцию дворянской культуры, развивалось и искусство рококо. В начале эпохи у таких поэтов, как Шолье или Лафар, у таких художников, как Ватто, еще присутствовала упоенность любовным чувством, подлинный «дионисийский хмель», унаследованный от лириков Возрождения — Клемана Маро, Иоанна Секунда, Пьера де Ронсара. Позже, скажем, в живописи Ж.-М. Наттье или Франсуа Буше, рассудочная искусственность восторжествовала. Характерно, что на смену наивной игривости итальянской комедии масок с ее искренней веселостью и просветленной печалью приходит иной тип иносказания — «ориентальный». Обращение к Востоку (псевдо-Востоку, конечно) не было случайным. Восточная «нега», роскошь, ленивая чувственность находили живой отклик у писателей и художников рококо (ср. исполненный Ж.-М. Наттье «Портрет принцессы Клермон в виде султанши»). «Восток» становился еще одной разновидностью утопии, гигантской прельстительной метафорой — страной вечного солнца и любви. Литераторы и художники рококо изображали — то под видом соблазнительных полуобнаженных античных богинь, то в масках итальянского карнавала, то в виде любвеобильных восточных принцев и их томного гарема — не своих современников и не жизнь своего времени, а некое представление о жизни и о человеке, оправдывая эту субституцию притягательным очарованием грациозных вакханок или чувственных восточных султанш. Литература и искусство рококо точно соответствовали вкусам светского общества XVIII столетия (это, пожалуй, единственный случай такого совпадения «типа» культуры «типу» породившего его общества) и эволюционировали вместе с ним.

*

Такие писатели, как Мариво, Дюкло, как Кребийон (а в живописи, вероятно, Фрагонар), несомненно, во многом завися от стилистических приемов рококо, выходят за рамки этого узкого направления. Комедиография Мариво, которую порой воспринимают как яркое проявление стиля рококо, в действительности соотносима с ним лишь на поверхностном уровне. В ней немало переодеваний, маскарада, показной веселости, внешне бессодержательной салонной болтовни, но героями комедий Мариво владеют действительно сильные чувства. Чувство любви — прежде всего, но не только оно: Мариво наделяет своих героев сметливостью и расчетливостью, им не чужды материальные интересы, и они не столько добиваются любви своих дам, сколько хлопочут о богатом приданом. Да, они прибегают к языку салонов, языку рококо, но за прихотливой игрой и показным кокетством скрываются подлинные движения души. В литературе же рококо настойчиво и утомительно утверждалось, что жизнь и есть игра, и кроме наигранных чувств и поддельных страстей, иных и не может быть. В романах Мариво («Жизнь Марианны», «Удачливый крестьянин») «жизнь сердца» показана на достаточно широком общественном фоне; здесь мелькают и старые светские волокиты (Клималь из «Жизни Марианны»), и молодые щеголи-вертопрахи (Вальвиль из того же романа), и молодящиеся вдовы, скрывающие распутство под личиной благочестия (г-жа Ферваль из «Удачливого крестьянина»). Обществу распущенному, внутренне холодному и антигуманному противостоят положительные герои Мариво, обладающие незыблемыми понятиями о нравственности и добродетели, которыми они не способны поступиться ради светской молвы или житейского благополучия. Но герои Мариво борются не только с бездушными законами света, но и преодолевают собственную слабость, свою усталость от трудной борьбы, преодолевают и побеждают свои колебания и минутную готовность пойти иногда на компромисс.

В этом отношении к творчеству Мариво близки лучшие произведения Шарля Дюкло (1704—1772). Упадок нравов, искатели легких наслаждений и их полудобровольные жертвы, не любовь, а грубая чувственность, царящие в обществе внешне благопристойном, но пораженном неизлечимой моральной болезнью, откровенно показаны в романе Дюкло «История госпожи де Люз» (1741). Героиня книги идет от падения к падению, она уступает домогательствам судьи Тюрана, подчиняясь ложно понятому чувству долга, не может ни в чем отказать исповеднику Ардуэну, завороженная его ламентациями, она пасует перед волокитой Марсияком, побежденная его наглым приступом. Условности света и условия жизни оказываются сильнее слабой женщины, ставшей жертвой трагических обстоятельств. Изображению, а по сути дела разоблачению светского распутства посвящен роман Дюкло «Исповедь графа де***» (1741; известен также под названием «Исповедь повесы эпохи Регентства»). Герой романа ведет рассеянный образ жизни, думая только о любовных утехах, и с протокольным беспристрастием повествует о своих связях с испанкой, итальянкой, англичанкой и т. д. Характеры его партнерш, их манеры и склонности описаны не без юмора, но страстность испанки, фригидность англичанки, беззаботность итальянки выглядят условными национальными черточками, и ни эти девицы, ни сам герой-рассказчик не обладают психологической глубиной. Есть у героя и наставница в любви — светская дама не первой молодости маркиза де Валькур, разворачивающая перед юношей целую философию любви и обольщения. Характерно, что Дюкло приводит своего героя после бесчисленных любовных интрижек без любви и наслаждений без страсти к большому чувству к г-же де Сельв, испытывающей к графу де*** не только влечение, но чувство духовной близости. Этот финал романа, несколько неожиданный и искусственный, является отрицанием светской гедонистической морали, которой до этого жил герой и которой была пронизана литература рококо. Хотя этот катехизис соблазнителя и повесы и завершается обращением героя, хотя гуманистическая мораль и противостоит в книге аморальности света, Дюкло в своем романе не без воодушевления и любования описывает те хитроумные уловки, ту беззастенчивую ложь и дерзкую смелость, выказываемые графом де***, идущим от одного любовного похождения к другому. Книга Дюкло построена во многом по внешней схеме плутовского романа: здесь одни эпизоды никак не связаны с другими, их последовательность диктуется лишь простым течением жизни: герой то в Париже, то попадает в Италию, то его забрасывает в Испанию и т. д. И везде он ищет (и находит) любовные интрижки. Писатель (быть может, не без сожаления) видит мир и общество погрязшими в пороках, которым он может противопоставить лишь не очень реальный, «голубой» образ г-жи де Сельв. Любование автора неистощимой находчивостью героя в его любовных авантюрах, его удачливостью и лихостью найдем мы и в знаменитых «Похождениях кавалера Фобласа» Луве де Кувре (1760—1797), тоже достаточно точно и подробно рисующих падение нравов в дворянском обществе XVIII столетия.

*

Пьер-Антуан де Ла Плас (1707—1793), известный в свое время поэт и переводчик, посвятил Кребийону такую шутливую эпитафию:

Dans ce tombeau gît Crébillon.

Qui? Le fameux tragique? Non!

Celui qui le mieux peignit l’âme

Du petit-maître et de la femme^20.

Сказано необычайно метко. Все произведения Кребийона, изображал ли он непосредственно своих современников или облекал их в условные восточные одежды, посвящены психологии и нравам светских щеголей (так называемых «петиметров») и их партнерш.

Начал Кребийон, как уже говорилось, новеллой «Сильф, или Сновидение госпожи де Р***, описанное ею в письме к госпоже де С***». Напечатал новеллу отдельной книжечкой в 1730 г. заштатный парижский издатель Л.-Д. Делатур. Эта новелла, развивающая очень популярную в литературе эпохи тему общения человека с бесплотными духами (сильфами, сильфидами, гномами и т. п.), принадлежит к первой «манере» Кребийона, куда можно отнести и два его «диалога», напечатанные значительно позднее, но написанные также в первой половине 30-х годов, — «Ночь и мгновение, или Утра Цитеры» и «Нечаянность у камина». Все эти книги пронизаны поверхностно веселым, гедонистическим отношением к жизни, трактовкой любви как увлекательной игры, остроумием, ироничностью, слегка затушеванными эротическими намеками. В них обращает на себя внимание мастерство диалога, блистательные речевые характеристики героев, точность в обрисовке психологии персонажей. Особенно героинь (госпожи де Р*** из «Сильфа», Сидализы и Селии из диалогов). Они кокетливы, капризны, внешне простодушны, но внутренне глубоко расчетливы и холодны. Они принимают ухаживания и отвечают взаимностью на любовь не потому, что в них пробуждается подлинное чувство, а потому, что так принято, потому что весь свет предается этой беззаботной и ни к чему не обязывающей любовной игре. Ими движут не страсти, а в лучшем случае любопытство и скука. Это подлинные женщины рококо, соединяющие в себе обольстительную юность излюбленных моделей Буше с опытностью искушенных светских львиц. Вильгельм Гаузенштейн дал прекрасную характеристику героинь рококо и тех приемов обольщения, к которым прибегали их не менее холодные и расчетливые партнеры: «Эпоха выработала форменную теорему обольщения; кульминационным пунктом ее является галантный довод о «счастливом миге». Счастливый миг — какая гравюра той эпохи не носит этого заголовка! — был подходящий момент для обольстителя, еще более желанный, когда неприступная оказывалась уже искушенной в математике любви и умела утонченно рассчитать свое сопротивление. Опытная женщина — это был самый естественный половой тип, на девственницу смотрели как на скучную аномалию»[21].

Но в этих произведениях Кребийона уже намечалось, пусть эскизно и бегло, развенчание царившей в обществе «любви-влечения», поверхностной, холодной и показной, что станет темой зрелых книг писателя. Клитандр, герой диалога «Ночь и мгновение», обольщая Сидализу, развертывает перед ней с откровенным цинизмом свою философию сиюминутного наслаждения без настоящей любви и глубокой страсти: «Достаточно приглянуться друг другу, чтобы полюбить. Ну а если все это сразу же наскучит? Расстаются так же легко, как и влюбляются. А вдруг влечение вернется? Ну так снова друг в друга влюбляются, как будто испытывают взаимное влечение впервые. Потом снова расстаются и никогда не ссорятся. Вообще-то любовь тут ни при чем. Но разве любовь — это не простое желание, которое преувеличивают, разве это не минутный порыв чувств, который из тщеславия изображают как некую добродетель?»[22].

В первой половине 30-х годов Кребийон выпустил еще две книги, как бы написанные двумя разными людьми, столь различен их стиль и лежащая в их основе жизненная философия.

В романе «Уполовник, или Танзаи и Неадарне» (1734) Кребийон воспользовался входившим в моду псевдоориентализмом и описал любовные неудачи Танзаи, принца из заколдованного королевства Шептана. Утратив свою мужскую силу как раз накануне первой брачной ночи с очаровательной Неадарне, злосчастный принц оказывается втянутым во всевозможные авантюры, где он всякий раз терпит позорное фиаско и выплывает наружу его роковой недостаток. Книга написана легко и остроумно. Помимо необузданной фантазии, выливающейся в причудливые феерии, в ней немало психологических наблюдений и пассажей, проникнутых мягким лиризмом, например, описание переживаний юной Неадарне, в душе которой, в борьбе между любовью и стыдливой скромностью, просыпается робкая и наивная чувственность. Есть в книге и довольно смелые для своей эпохи призывы покончить с преклонением перед сильными мира сего и порвать связывающие человека цепи: «Разбейте оковы, которыми вы опутаны, — восклицает один из героев, — они падут, лишь только вы перестанете покрывать их поцелуями... Свергнем эти суровые законы, продиктованные злобой и несправедливостью, и мы победим. На что только не способны люди, сражающиеся за своих богов и за свою свободу!»[23] Впрочем, эти смелые тирады произносит в романе персонаж откровенно комический, поэтому они по меньшей мере звучат двусмысленно.

Книга содержала немало рискованных описаний и прямых скабрезностей; кроме того под прозрачными «восточными» именами в ней были выведены влиятельные лица — кардинал Дюбуа, кардинал де Роган, герцогиня дю Мэн. Автор был упрятан в Венсенн, и лишь вмешательство принцессы де Конти вызволило его оттуда. Книга наделала шума. Мариво поместил ее критический разбор (не назвав ее прямо) в четвертой части своего «Удачливого крестьянина»[24]. Интересен отклик русских журналов, появившийся значительно позже, но несомненно повторяющий суждения современных французских газетчиков: «Нынешние французские романы разделяются на три класса, и всякий имеет особый вкус... К третьему классу подал пример Кребильонов сын. Сии романы невероятны, чрезвычайны, против благопристойности и нравоучения, хотя и увлекают они большую часть читателей и находят своих любителей. Штиль в них принужденной и шуточной. А лучшее и смешное состоит часто в чрезвычайнейшем и необыкновенном. Романы сего третьего класса не служат ни к хорошему вкусу, ни к исправлению нравов, а менее всего способны к наставлению разума»[25]. Однако Вольтеру книга понравилась^26, и он передавал приветы и поздравления ее автору^27.

За два года до «Танзаи и Неадарне» писатель выпустил совсем другую книгу. Она не вызвала одобрительных замечаний Вольтера или хулы литературных пуристов, но пользовалась устойчивой популярностью (при жизни Кребийона вышло пятнадцать изданий романа) и уже в 1737 г. была переведена на английский язык. Это были «Письма Маркизы де М*** к графу де Р***»[28].

Здесь Кребийон развивал традиции эпистолярного романа, во многом опираясь на опыт «Португальских писем» Гийерага (1669), но перенося действие из португальского монастыря в парижские гостиные своего времени. Автор рисует нравы светских салонов, их пустую болтовню, сплетни, легкий флирт и стоящее за всем этим циничное распутство и душевную холодность. Перед нами — серия писем героини — сначала к ее вздыхателю, а затем счастливому любовнику, не принесшему молодой женщине ничего, кроме глубокого внутреннего разлада и горя. Маркиза родилась с сердцем нежным и чувствительным, она воспитана в высоких моральных принципах. Но она сталкивается с обществом лицемерным и распущенным. Муж открыто пренебрегает ею, заводя все новых и новых любовниц. Ухаживания графа пугают ее, ибо она, всегда придерживавшаяся строгих правил, боится отдаться охватившему ее впервые чувству, но, наконец, она сдается после мучительных сомнений и душевных метаний, коря себя и надеясь обрести в этой любви подлинное счастье. Но для графа — это не более, чем очередная интрижка, его увлечение лишено драматичности, поэтому для героини эта связь оканчивается трагически. Иначе и не могло быть: столкновение души чистой и искренней с обществом лицемерным и антигуманным не могло не привести к трагической развязке (маркиза умирает от сильнейшей нервной горячки).

Главное внимание Кребийон обращает на сложную внутреннюю жизнь героини, он стремится рационалистически объяснить противоречивые движения ее души. Любовь в трактовке Кребийона, причем, подлинная «любовь-страсть» (воспользуемся и здесь термином Стендаля), а не салонная игра в любовь, теряет необъяснимость «солнечного удара», теряет свой мистический, непредсказуемый характер. Как заметил Ж. Сгар, «Кребийон сводит любовь к вполне объяснимым механизмам, он приравнивает ее явлениям притяжения, тяготения; мифы оказываются развеянными, это подлинно ньютоновская революция»[29].

Трудно судить о влиянии романа Кребийона на дальнейшее развитие литературы. Но, думается, 15 прижизненных изданий не случайны. Л. Версини^30 убедительно показал использование техники эпистолярного романа, обогащенной Кребийоном, в «Опасных связях» Шодерло де Лакло. Высказывается даже предположение, что книга Кребийона (в ее переводе на английский язык) не прошла незамеченной для Ричардсона^31. Если воздействие «Писем Маркизы» на автора «Памелы» лишь предположительно, то достойно упоминания обратное влияние: поздний эпистолярный роман Кребийона, его «Письма Герцогини де*** к Герцогу де***» (1768), своим вниманием к мелочам быта, более разносторонней обрисовкой персонажей обнаруживает знакомство автора с книгами Ричардсона, которые в это время, в переводах Прево, пользовались широкой популярностью во Франции^32. Но этот поздний роман Кребийона не внес ничего нового по сравнению с его ранними произведениями. Писатель создал лучшие свои книги и по сути дела исчерпал себя в течение одного десятилетия.

Тридцатые годы в творчестве Кребийона замыкаются его самым известным произведением. Скандально известным, хотя в нем нет откровенных скабрезностей, а аналитическое развенчание морали дворянского «либертинажа» достигает особой зрелости и силы. Речь идет о «Софе», вышедшей в 1742 г., но написанной тремя-четырьмя годами ранее (Вольтер, например, читал роман в доставленном ему списке уже в 1739 г.[33]). Нравы высшего парижского света здесь слегка прикрыты восточным антуражем. Основные персонажи книги — распутник Насес, прожженный обольститель Мазульхим, утонченно развратная Фатьма, делающая первые шаги на пути порока Зефиса, опытная распутница Зулика — это все современники писателя, не раз виденные им в дворянских салонах. Развенчание «либертинажа» достигает особой остроты в циничных откровениях Мазульхима, который волочится и обольщает лишь потому, что не хочет утратить своей славы неотразимого соблазнителя. Чувства в нем давно остыли, а вместе с ними прошла и чувственность, и когда наивная Зефиса уступает его домогательствам, убежденная потоком громких слов и напыщенных фраз, Мазульхим терпит позорнейшее фиаско. Но он слишком хорошо владеет любовной казуистикой, чтобы растеряться: свою слабость он объясняет ни больше ни меньше, как силой охватившего его любовного чувства.

Книга вызвала скандал не откровенно изображенными любовными сценами (в то время печатали и не такое!) и не безжалостным аналитизмом, с каким Кребийон обрисовал характеры своих героев, вскрыв неискренность их любовных порывов и глубочайшую пустоту и черствость души. В книге опять увидели опасные намеки, и писатель был выслан из Парижа^34. Впрочем, вскоре ему было разрешено вернуться.

*

Изображая своих современников в таких романах, как «Танзаи и Неадарне» и «Софа», Кребийон облекал их персонажей в псевдовосточные наряды и вводил читателя в гаремы и серали. В известной мере это облегчало позиции писателя, позволяя ему более смело и откровенно изображать нравы своей эпохи (к ориентальным декорациям весьма охотно прибегал и Вольтер^35). Но здесь таилась и некоторая опасность: увлечение восточным маскарадом уводило романиста от проблем современности.

К ним писатель обратился в самом значительном своем произведении — в романе «Заблуждения сердца и ума» (1736—1738).

В предисловии к книге Кребийон раскрывал поставленную перед собой задачу: изобразить подлинную картину жизни общества, отбросив заманчивые иносказания и неправдоподобие сказочных феерий. Картина эта, правда, заключена в весьма узкие рамки, но картина эта безжалостно сатирична. Здесь светское общество, его предрассудки и его пороки увидены изнутри, здесь нет приема «остранения», нет забавного недоумения простолюдина, подмечающего, со стороны, несуразности и условности светских обычаев и с провидением неофита обнаруживающего их внутреннюю лживость (как это было, скажем, в романе Мариво «Удачливый крестьянин»).

Юноша Мелькур, рассказчик и основной протагонист романа, вступает в высший свет и очень быстро познает все его скрытые пружины. Как и все, окружающие его, Мелькур ищет в наслаждениях забвения собственной внутренней пустоты. Он не задумывается о причинах этой пустоты, но порой очень остро ощущает ее. В отличие от героини «Писем Маркизы», он не питает иллюзий, он не стремится противопоставить бездушию света собственную нравственную чистоту и цельность.

Он не хочет бороться с пороками общества, наоборот, он хочет познать их, приобщиться к ним, и этот путь светского воспитания, а точнее, морального развращения и является сюжетом книги. Говоря формально, «Заблуждения сердца и ума» — это «роман воспитания», но воспитания наизнанку; как и многие другие замечательные произведения эпохи, как книги Мариво или Прево, книга Кребийона — это книга о «порче молодежи»[36], хотя они не могут быть сведены лишь к этой теме. Заметим мимоходом, что мотив полового воспитания (то есть в нашем случае развращения), некоей «инициации», первого испытания, которое не всегда оказывается удачным, восходит еще к фольклорным памятникам, а затем постоянно возникает в западноевропейском романе Нового времени^37. Лишь социальные и психологические истолкования этого мотива от века к веку меняются. В книге Кребийона этот мотив — один из центральных.

Действие романа разворачивается в аристократических салонах Парижа и охватывает не более двух недель. Рамки книги камерны. Более того, они во многом сценичны. Это вообще характерная черта творческого почерка Кребийона: если перед нами не эпистолярная форма (а к ней он прибегал не раз), то действие его книги четко членится на замкнутые сцены, «картины», наполненные непрерывными диалогами двух-трех действующих лиц (а две книги Кребийона вообще написаны в форме диалога). В «Заблуждениях сердца и ума» эта приверженность сценическому построению и организации повествования подкреплена и «декорациями»: действие в романе постоянно сценически замкнуто — то это светская гостиная, то будуар дамы, то ложа в театре, то укромный домик для интимных свиданий. Если действие и протекает вне стен дома, то это обычно оказывается площадка в парке, ограниченная, как кулисами, густыми куртинами.

Но взаимоотношения героев столь многообразны, их характеры столь ярки и различны, что в этой небольшой изящной миниатюре видно все общество в целом, это его верный и полный портрет. Портрет прежде всего нравственный, так как все остальное, что будет столь занимать многих современников Кребийона, сознательно выведено писателем за скобки. Но эта камерность подхода не обедняет книги, она позволяет высветить в героях романа прежде всего то, что интересует автора, — их нравственный облик.

Подобно камерной пьесе, в романе Кребийона немного действующих лиц. Как верно заметил Р. Этьембль, каждый из этих персонажей совершенно необходим: «уберите хотя бы одного, и все развалится»[38]. Каждый персонаж в своем соприкосновении с героем наделен определенной идеологической функцией.

Юноша Мелькур — это реципиент, это посторонний зритель и одновременно основной участник интриги. Здесь, вслед за Мариво, Кребийон прибегает к приему «двойного регистра». Герой вспоминает о своем прошлом, смотрит на себя как бы со стороны, судит себя — юношу и параллельно живет сегодняшним днем, анализирует себя не с высоты приобретенного жизненного опыта, а постигает движения собственного сердца сейчас, в момент происходящих событий, о которых он повествует. Перед нами опять маскарад, только не вполне ясно, прикидывается ли юноша опытным старцем, или зрелый мужчина в поисках утраченного времени вновь переживает свои былые волнения и страсти.

Герой подмечает в себе неожиданные движения души, пытается их рационалистически осмыслить, учится управлять своими чувствами. Этот тонкий и трезвый самоанализ Мелькура, фиксирование переживаний и порывов алогичных и неожиданных, умение всегда найти им логическое истолкование и составляет главное достижение Кребийона-психолога, с особой ясностью определившееся в этом романе. Эта рационализация иррационального, логическое объяснение нелогичного и позволяют причислить творчество Кребийона к литературе рококо (при расширительном подходе в духе Роже Лофера), подобно тому, как обилие в некоторых его книгах смелых любовных сцен заставляет видеть в писателе апологета дворянского «либертинажа».

И тот и другой подход в корне ошибочны. Кребийон не занимался абстрактным логизированием во что бы то ни стало. Он обнажал сложность и бездонность человеческой души, если эта душа способна еще к развитию, если на нее не легли необоримые оковы светской морали. Одни стремятся развратить, испортить, заставить «заблуждаться» сердце человека, другие толкают к ошибкам его ум. Эти испытания претерпевает и герой «Заблуждений сердца и ума». Путем трудных испытаний и внутренней борьбы, которые вряд ли могли бы уложиться в две недели (и в этом смысле время романа условно), Мелькур пытается найти себя, вновь обрести внутреннюю цельность. Это дается ему — в любви. Но не сразу. И нравственная победа Мелькура происходит вне пределов книги, по крайней мере тех ее частей, которые Кребийон опубликовал. Если у писателя и намечается попытка выработать положительную этическую программу, то вырабатывается она во многом методом «от противного» — путем отрицания господствующих нравственных норм. Самоопределение личности у Кребийона, таким образом, может быть двояким: можно подчиниться силе общественного мнения (и этот путь не так уж прост — здесь есть свои законы и правила игры), или вступить с ним в борьбу (последнее кажется писателю иллюзорным).

Итак, в центре книги — проблема внутренней цельности человека. Одни герои подменили ее рассудочным цинизмом и себялюбием, другие растрачивают ее в пустых забавах света, третьи не могут ее сохранить, развращаемые и впадающие в «заблуждения» сердца и ума.

Рядом с Мелькуром — граф де Версак, полностью постигнувший законы света, во многом их формирующий и оправдывающий. Он глубоко презирает эти законы — и всей душой приемлет. Здесь происходит антигуманная, чудовищная травестия: не нравственные принципы и психология Версака руководят его поступками, а выбранная им форма поведения формирует его мораль и его внутренний мир. Надетая маска прирастает к лицу; герой сознает, что он носит маску, но уже не может ее снять.

Версак выступает в книге теоретиком «либертинажа»; он детально разрабатывает стратегию и тактику своих успехов и охотно передает свой опыт Мелькуру. Это не Вотрен, обнажающий перед Растиньяком уродливые стороны жизни, это, скорее, лорд Генри, цинично наставляющий Дориана Грея, как добиться успехов в свете. Версак, этот типичный носитель «морали рококо», ее теоретик, вскрывает ограниченность плотских наслаждений и иллюзорность любви, какие ему только и пришлось узнать; он показывает, что за этим стоит лишь погоня за острыми ощущениями и желание подчинить своей воле других, ибо при всеобщей пресыщенности лишь препятствия могут придать некоторую остроту чувствам вялым или ленивым. И еще глубже: за этим желанием преодолевать препятствия, «брать барьеры» и повелевать таится мечта «прославить свое имя», «не быть похожим на других ни образом мыслей, ни поведением». Здесь перед нами как бы некий психологический парадокс: всецело подчиняясь законам своей среды, его сформировавшей, Версак хочет противопоставить себя этой среде, выломиться из нее, тем самым став выше ее, дабы повелевать ею. Но это «выламывание» осуществляется строго по законам игры, которую все ведут в обществе. Все, по мнению Версака, играют в нее, все стремятся стать над обществом, только не у всех достает для этого находчивости, смелости и таланта. В этой среде, где царят лишь честолюбие и лукавство, невозможны ни подлинные душевные переживания, ни настоящие наслаждения в любви. Чувственность становится для Версака не целью, а средством. Так концепция «естественного права», разделявшаяся многими просветителями, оборачивается своей антигуманной стороной. Естественные порывы и чувства в светском обществе неизбежно калечатся и извращаются, их ждут заблуждения (в этом смысл заглавия книги^39), и бесполезно противиться этому. «Ошибаются те, кто думает, — восклицает Версак, — будто можно сохранить, вращаясь в свете, ту душевную чистоту, с какой мы в него вступаем, и оставаться доброжелательным и правдивым, не рискуя погубить свою репутацию и утратить состояние. Сердце и ум неизбежно должны пострадать в обществе, где господствуют мода и притворство. Оценка добродетели, таланта и других достоинств там совершенно произвольна, и человек может достичь успеха, только постоянно насилуя себя». В этом обществе надо не «быть», а «казаться», казаться «нежным, когда имеешь дело с тонкой натурой, сладострастным с женщиной чувственной, галантным с кокеткой». Надо «быть страстным, ничего не чувствуя, плакать не страдая, бесноваться — не ревнуя». Но нужно надеть личину не только на свои чувства, не только на манеру поведения. «Благородная развязность манер, — поучает Версак Мелькура, — хотя и похвальна сама по себе, все-таки мало значит без такой же развязности ума. Люди хорошего тона предоставили деревенщине труд мыслить и боязнь ошибиться».

Таким образом, Версак, этот завзятый светский волокита, на счету которого не одна погубленная репутация, видит уродство господствующей морали, но не имеет сил, да и желания, вести с ней борьбу. Более того, он с холодным рассудком использует в своих целях эту извращенность нравственных принципов.

Убежденной носительницей этой паразитической и антигуманной морали выступает в романе г-жа де Сенанж, жаждущая «сформировать», то есть испортить, развратить, растлить молодого Мелькура. Для нее и Версака, так же как и для их приятельницы г-жи де Монжен, невыносим вид добропорядочности и благопристойности, подобно тому, как веселым собутыльникам невыносим за их столом вид убежденного трезвенника. Они — соблазнители и соблазнительницы, ощущающие собственную испорченность и неполноценность и стремящиеся лишить добродетели и порядочности всех окружающих.

Такой же на первых порах оказывается и г-жа де Люрсе, сорокалетняя кокетка, совращающая Мелькура. Сколько в романах, картинах, гравюрах эпохи изображалось совращений доверчивых девственниц и добродетельных жен! Кребийон (вслед за Мариво) показывает, как это проделывает опытная распутница, прикидывающаяся если не святошей, то женщиной твердых правил, а на деле ловко разыгрывающая свое «падение». Ей нужен Мелькур как еще одно подтверждение притягательной силы ее — увы, уже увядающих — прелестей, как забава, скрашивающая ее одинокие вечера (ее популярность в свете уже в прошлом), как дразнящая приманка для оставивших ее былых поклонников. Но чувство Мелькура, его наивные уловки и неопытная игра пробуждают в этой немолодой уже распутнице нечто вроде истинной любви, быть может, коснувшейся ее первый раз в жизни. Отдаваясь Мелькуру, после тщательно рассчитанной ею (а не им!) осады, она убеждает себя, что оказала ему все то сопротивление, на которое была способна, и где-то не кривит душой. Так чистая и искренняя любовь побеждает «заблуждения» света.

Юный Мелькур, избегая слишком вульгарных заигрываний г-жи де Сенанж, домогаясь г-жи де Люрсе и одновременно проникаясь к ней чувством острой неприязни, испытывает в своей душе подлинную нежность и уважение к мадемуазель де Тевиль, предвестие большого чувства. Этот персонаж проходит по роману почти без слов, но играет в нем исключительно большую роль. Гортензия де Тевиль оказывается в книге носительницей здоровой философии любви, любви искренней, сильной, всепоглощающей, противостоящей философии наслаждения, исповедуемой Версаком. Поэтому с образом этой девушки в книге создается определенная оптимистическая перспектива: уже в предисловии к роману Кребийон вскользь говорит о том, что герой обретет себя в любви к мадемуазель де Тевиль. Эта счастливая любовь не изображена в книге, и в ее финале Мелькур еще очень далек от своего перерождения, которое лишь предчувствуется. Предчувствуется в тех сценах, где появляется Гортензия.

Кребийон написал три части «Заблуждений». Четвертой, обещанной, не последовало. Думается, не случайно. Для писателя счастливый конец, торжество нравственности, искренности и морали в обществе безнравственном, лживом и аморальном казалось невозможным. Незавершенность книги — это свидетельство реализма Кребийона. Как верно заметил Анри Куле^40, писатель глубоко презирал изображаемое им общество и не видел в нем ни одного светлого проблеска. Он видел путь Мелькура от «заблуждений» сердца и ума, но не доводил своего героя по этому пути до конца.

Взгляд писателя на изображаемое им общество — трезвый и горький. Эта горечь и боль прорываются и сквозь восточный маскарад иных его романов, сквозят во внешне бездумной салонной болтовне, прямо говорят о себе в циничных откровениях его «либертенов».

С годами эта горечь усилилась. В более позднем своем романе, в «Счастливых сиротках» (1754), Кребийон вкладывает в уста очередного Версака, некоего лорда Честера, такие полные скепсиса слова, автобиографическое звучание которых несомненно: «Я много размышлял, но пусть вас это не пугает, успокойтесь. Я думаю, что пришел к выводам глубоко обоснованным и кое в чем новым. Я нашел немало такого, в чем можно было бы упрекнуть наш век, век, столь ошибочно называемый, если не ошибаюсь, веком просвещения и философии. Я думаю, что мы более подчинялись страстям, чем разуму, более жертвовали своими принципами, чем искореняли предрассудки. Я убедился, и это мое убеждение неколебимо, что никогда еще мы не были столь мало просвещенны, ибо никогда еще мы не были столь порочны, или, на худой конец, никогда еще мы не предавались порокам с таким блеском и с такой безудержностью»[41].

Такого смелого аналитизма и такой горечи по отношению к своему веку не могло быть у поверхностного и беззаботного искусства рококо.

Но в позиции Кребийона с его развенчанием пороков общества, обнажением его скрытых пружин, самой механики, самой «технологии» (а не только идеологического истолкования) этих пороков, нельзя не видеть известной ограниченности. Ограниченность эта — не в камерности романа, а в самих его исходных посылках. Имена протагонистов книги стали в свое время прилипчивыми кличками; но в следующую эпоху эти клички забылись. Они оказались слишком локализованными — и во времени и в общественных рамках. Поэтому социальные типы Кребийона, а точнее говоря, всего лишь один социальный тип, не стал типом психологическим, а тем более индивидуальным типом человеческого характера. Именно в этом, как нам представляется, кардинальное отличие «Заблуждений сердца и ума» от «Манон Леско», этих двух шедевров французской прозы, возникших почти в одно и то же время (их разделяет всего пятилетие) и, казалось бы, посвященных сходной теме. Не в том дело, что книга Прево не может быть сведена к разоблачению пороков аристократического и буржуазного общества^42 и что в ней перед нами подлинная любовная страсть, преодолевающая вполне реальные (да еще какие!) преграды. Прево вырвался за рамки социального типа, создав некий «вечный образ» своей героини. Поэтому Манон — всегда Манон — и в аристократическом особняке, и за стенами Приюта для падших женщин, и в провинциальной таверне. Героини же Кребийона не могут переступить порога светской гостиной; быть может, именно поэтому их внутренний духовный мир столь исковеркан и редуцирован, хотя нельзя сказать, что он предстает в романе упрощенным и схематизированным.

*

Воздействие творчества Кребийона на литературу эпохи, повторяем, еще совершенно не изучено. Что касается его лучшего романа, «Заблуждений сердца и ума», то он пользовался у современников исключительным успехом, выдержав чуть ли не два десятка изданий. Его экземпляр сохранился в библиотеке Вольтера. О нем писал в своем журнале «За и Против» Прево. Его переводили на другие языки, а имена персонажей романа скоро стали нарицательными (по крайней мере Честерфилд в письмах к сыну все время ими оперирует). Мелькуром назвал модный поэт Клод-Жозеф Дора (1734—1780) героя своей поэмы «Письма лиссабонской канониссы» (1770). Появлялись «Новые» и «Еще одни» «Заблуждения сердца и ума». Книги Кребийона в России не переводились, хотя его имя и значится в каталогах наших библиотек: дважды, в 1761 и 1788 гг., под его фамилией в Москве печаталась книга «История о принце Солии, названном Пренанием, и о принцессе Фелее». Чего только не приписывали Кребийону, даже подложные «Письма г-жи де Помпадур», но к беспомощной поделке Анри Пажона (ум. 1776) автор «Заблуждений сердца и ума» никакого отношения не имеет. Таким образом Кребийон переводится на русский язык впервые.

Основные даты жизни и творчества Клода-Проспера Жолио де Кребийона

1707, 14 февраля

В Париже, в семье драматурга Проспера Жолио де Кребийона родился сын Клод Проспер.

1711

Смерть матери будущего писателя.

1715

Клод Проспер поступает в иезуитский лицей Людовика Великого.

1730

Кребийон заканчивает лицей и отказывается избрать духовную карьеру; ведет светскую жизнь. Выходит первое произведение Кребийона — новелла «Сильф».

1732

Выходит роман «Письма маркизы де М*** к графу Р***».

1734, январь

Печатается книга «Уполовник, или Танзаи и Неадарне, японская история». За содержащиеся в ней намеки писатель был заключен в Венсеннский замок, но освобожден через несколько дней.

1735, февраль

В журнале аббата Прево «За и против» появляется краткая рецензия на «Танзаи и Неадарне».

1736

Выходит (без указания автора) роман Кребийона «Атальзаида». У издателя Про в Париже печатается первый том «Заблуждений сердца и ума» (цензурное разрешение от 14 декабря 1735). В конце года в журнале Прево «За и против» печатается рецензия на 1 часть «Заблуждений сердца и ума».

1738

У издателей Госса и Неольма в Гааге выходит второй том (часть 2 и 3) «Заблуждений сердца и ума». В конце года Прево публикует рецензию на эту книгу.

1739, июль

В письме к издателю Про Вольтер с восхищением отзывается о романе Кребийона «Софа», прочитанном им в рукописи. Кребийон знакомится в Париже с лордом Честерфилдом.

1741, начало года

В Париже начинают ходить по рукам многочисленные списки романа Кребийона «Софа».

1742

Роман Кребийона «Софа, моральная сказка» выходит из печати.

1742, 7 апреля

Кребийон получает предписание покинуть Париж.

1742, май

Хлопоты об отмене высылки писателя на 30 льё от Парижа за содержащиеся в «Софе» намеки на высокопоставленных лиц. Переговоры префекта полиции Марвиля и министра двора Морена с канцлером д’Агессо.

1742, 26 июля

В Курбевуа, под Парижем, Кребийон получает разрешение вернуться в столицу.

1744

Начало связи писателя с англичанкой Генриетт-Мери Стаффорд Говард.

1746

Выходит анонимно роман Кребийона «Любовные утехи Зеокинизюля, короля Кофиранов» (анограмма Людовика XV). У Генриетт-Мери Стаффорд Говард рождается сын, умерший в 1750 г.

1747

В «Литературной корреспонденции» Гримма, Дидро и Рейналя появляется положительный отзыв о творчестве Кребийона.

1748, 29 апреля

Кребийон женится на Генриетт-Мери Стаффорд Говард.

1752

Кребийон вместе с группой писателей основывает «обеды в погребке» — место постоянных встреч литераторов.

1754

Кребийон печатает два романа: «Счастливые сиротки, подражание английскому» и «Ах, что за история, сказка политическая и астрономическая».

1754, июнь — декабрь

В «Литературной корреспонденции» Гримма, Дидро и Рейналя появляются благожелательные разборы двух новых романов Кребийона.

1755

Выходит из печати повесть-диалог Кребийона «Ночь и мгновение, или Утра Цитеры».

1755, апрель

Похвальный отзыв о «Ночи и мгновении» в «Литературной корреспонденции» Гримма.

1756

Смерть жены Кребийона.

1759

По ходатайству г-жи де Помпадур Кребийон получает место королевского цензора.

1762, 17 июня

Смерть Кребийона-отца. Кребийон знакомится с приехавшим в Париж Л. Стерном.

1763, июнь

Выходит из печати «Нечаянность у камина, моральный диалог». В «Литературной корреспонденции» появляется сдержанный отзыв об этой книге.

1768

Кребийон публикует роман «Письма герцогини де*** к герцогу де***».

1768, ноябрь

Рецензия на роман Кребийона в «Литературной корреспонденции» Гримма.

1769

Кребийон оставляет пост королевского цензора.

1771

Кребийон печатает роман «Афинские письма, извлеченные из портфеля Альцибиада».

1771, май

Отрицательная рецензия на этот роман помещена в «Литературной корреспонденции» Гримма.

1772

Выходит собрание сочинений Кребийона в 7 томах.

1777

Выходит второе издание собрания сочинений Кребийона.

1777, 12 апреля

Кребийон, всеми забытый, умирает в Париже.

1777, июнь

В «Литературной корреспонденции» помещен некролог Кребийону, где дана высокая оценка его творчества.

Список иллюстраций

Кребийон-сын. Гравюра работы неизвестного художника 4

У подъезда. Гравюра Дюбуше по рисунку Моро-Младшего 32

Свидание в парке. Гравюра Дюбуше по рисунку Моро-Младшего 33

Верховая прогулка. Гравюра Дюбуше по рисунку Моро-Младшего 96

Утро щеголя. Гравюра Дюбуше по рисунку Моро-Младшего 97

Партия в вист. Гравюра Дюбуше по рисунку Моро-Младшего 128

Да или нет? Гравюра Дюбуше по рисунку Моро-Младшего 129

В фойе оперы. Гравюра Дюбуше по рисунку Моро-Младшего 192

Интимный ужин. Гравюра Дюбуше по рисунку Моро-Младшего 193

Примечания

*

Перевод выполнен по изданию: Romanciers du XVIIIe siècle, t. II. Préface par Etiemble, Paris. Gallimard, 1965.

1

...члену Французской Академии. — Кребийон-отец был избран во Французскую Академию в 1731 г., заняв кресло второстепенного литератора Жана-Франсуа Лериже де Ла Фэ (1674—1731).

2

...мы еще теснее связаны... нежной и искренней дружбой — Однако, по свидетельству современников, у отца с сыном были очень натянутые, почти враждебные отношения. Известный драматург Шарль Колле (1709—1783) в своих «Мемуарах», например, рассказывает: «Однажды Дюкло спросил у Кребийона-отца, какое из своих произведений он считает наиболее удачным. «Трудно сказать, — ответил поэт, — но вот наверняка самое неудачное». И он показал на сына. Тот сразу же ответил: «Поменьше гордости, сударь, надо еще доказать, что все эти произведения действительно созданы вами» (Ch. Collé, Journal et Mémoires, t. I. Paris, 1868, p. 5).

3

...Автор порой терпит нарекания за то, что написал пасквиль на лиц, к которым он в действительности питает уважение... — Здесь Кребийон несомненно имеет в виду самого себя: в 1734 г., после выхода его романа «Танзаи и Неадарне», современники увидели в протагонистах книги пародийные изображения кардинала Дюбуа, кардинала де Рогана и герцогини дю Мэн (урожденная Луиза де Бурбон, внучка полководца Конде). За публикацию романа писатель поплатился тюремным заключением.

4

Автор не обещает быть безупречно аккуратным в выпуске этой книги... — Действительно, после первой части, выпущенной в Париже популярным издателем Про в 1736 г., вторая и третья появились лишь через два года, причем, их напечатали известные голландские типографы из Гааги Госс и Неольм. Заключительная четвертая часть романа так и не была выпущена.

5

Время было мирное... — В отличие от царствования Людовика XIV, времен Регентства (1715—1723) и первые годы правления Людовика XV были относительно спокойными. Военный конфликт с Испанией не вылился в большую войну и завершился Парижским миром (1727). В 1733—1735 гг. Франция приняла участие в войне из-за престолонаследия в Польше (поддерживая притязания Станислава Лещинского). Большая война началась для Франции лишь в 1740 г., когда страна втянулась в борьбу за так называемое «Австрийское наследство» (1740—1748).

6

Опера — В первой половине XVIII в. в Париже существовало два музыкальных театра — «Опера» (основан в 1671 г.) и «Опера-комик» (основан в 1715 г и просуществовал до 1745 г.).

7

...обычное место на балконе... — До реформы Анри-Луи Лекена (1759) во французском театре наиболее привилегированные зрители располагались прямо на сцене, сковывая действия актеров. В опере и балете, где на сценической площадке требовался больший простор, аристократия занимала места на балконе, оставив партер для более простой публики.

8

Театры... — Кроме указанных выше (см. прим. 6), в первой половине XVIII в. в Париже работали еще два театра: «Комеди Франсез» (основан в 1680 г.) и «Комеди Итальен» (или «Итальянский театр»; работал в 1680—1697 и 1716—1783 гг.).

9

Сады... — В первой половине XVIII в. наиболее посещаемыми аристократией садами Парижа были Люксембургский (заложен в начале XVII в. для Марии Медичи), Пале-Рояль (принадлежавший герцогам Орлеанским), Лоншан (для верховых прогулок в Булонском лесу) и Тюильри (см. ниже). Местом постоянных прогулок представителей высшего света были также Елисейские Поля.

10

Тюильри — Самый популярный сад в Париже XVIII в. Возник в XVI в. вокруг одноименного дворца Екатерины Медичи, построенного Филибером Делормом. При Людовике XIV над планировкой сада работал знаменитый Андре Ленотр (1613—1700). Сад, украшенный аллегорической скульптурой, боскетами и т. п., стал общедоступным (в него не пускали лишь лакеев и прочую прислугу в ливреях). Здесь постоянно бывал «весь Париж».

11

...жила столько лет в монастыре... — В дореволюционной Франции девушки из хороших семей обычно воспитывались в монастыре (и лишь немногие получали образование в специальных «институтах для благородных девиц», которые учредила в конце XVII в. г-жа де Ментенон). Пребывание в стенах монастыря лишало девушку даже самого приблизительного знания жизни и делало затем легкой добычей светских волокит, что описали, например, Дидро в «Нескромных сокровищах» (1748) и Шодерло де Лакло в «Опасных связях» (1782).

12

Ворота Пон-Рояль — юго-восточные ворота Тюильри, ведущие на Королевский мост (построен в 1685 г., сменив деревянный мост, сооруженный в 1632 г.). Перейдя Королевский мост, попадали на улицу дю Бак, откуда был кратчайший путь в район аристократических особняков и дворцов (см. прим. 19).

13

...чтобы даже вывихнула ногу... — Возможно, намек на известную сцену из романа Мариво (1688—1763) «Жизнь Марианны» (ч. II), где героиня пользуется именно этим поводом, чтобы ближе познакомиться с понравившимся ей молодым человеком (См.: Мариво. Жизнь Марианны. М., 1968, стр. 77—81).

14

Он придумал какую-то особую манеру говорить... — Жаргон щеголей, так называемых «петиметров», во времена Кребийона не раз высмеивался в литературе (например, в комедии Мариво «Исправленный петиметр», поставленной в 1734 г.). Петиметрами называли молодых дворян, на которых с середины XVII столетия опирались вожди феодального лагеря. Петиметры щеголяли не только изысканными, подчас экстравагантными нарядами, но и независимым, вызывающим поведением. Однако постепенно из борцов против королевской власти, какими они были во второй период Фронды (1649—1653), петиметры превратились в светских щеголей, типичных представителей золотой молодежи. Особенно много петиметров появилось при дворе после 1684 г., и мода на них перекинулась в слои зажиточной буржуазии. Группой молодых придворных был даже основан шуточный «Орден петиметров», наподобие Мальтийского, члены которого обязывались вести разгульную жизнь, не верить в женскую любовь и т. д. Особый жаргон, причудливо соединяющий изысканность с цинизмом и откровенной непристойностью, был для них также обязателен.

15

...значение «постепенных градаций»... — В прециозном романе XVII столетия (мадемуазель де Скюдери, Ла Кальпренед, Гомбервиль и др.) была разработана целая иерархия любовных чувств и определена их последовательность. Это было высмеяно еще Мольером в «Смешных жеманницах» (1659). Кребийон употребляет термин «постепенные градации» явно иронически: у него речь идет совсем о других чувствах и о иных их проявлениях — отнюдь не о страстных вздохах и томных взглядах, которыми обменивались герои романов прошлого века.

16

...легче прощают судейского, чем какого-нибудь полковника... — Кребийон имеет в виду ту все более значительную роль, которую начинали играть в общественной (и светской) жизни Франции представители «дворянства мантии» (т. е. получающие личное дворянство судейские и другие чиновники), вытесняющие наследственных дворян, только из числа которых формировался офицерский корпус (по крайней мере, высшее офицерство).

17

Ломбер — В светском обществе это была наиболее популярная карточная игра. Она была весьма сложна. В ломбер обычно играли три человека колодой в 40 карт (обыкновенная колода, из которой вынуты восьмерки, девятки и десятки). На руки играющим сдавалось по девять карт, остальные оставались в колоде. Один из партнеров вел игру, он имел право снести три карты и заменить их взятыми из колоды, он же назначал козыри. В его задачу входило взять пять взяток. Ломбер был игрой спокойной и неторопливой.

18

...наше время — это царство атомов. — В течение всего Средневековья в Европе господствовало опирающееся на учение Эмпедокла и Аристотеля мнение, что все вещества состоят из различной комбинации четырех элементов — земли, воды, воздуха и огня. Во второй половине XVII в., благодаря работам английского ученого Роберта Бойля (1627—1691), теория атомного строения вещества восторжествовала. Атомистические взгляды отстаивал Ньютон, их разделяли большинство ученых и философов XVIII столетия, в частности Вольтер.

19

Предместье. — Имеется в виду Сен-Жерменское предместье, один из самых аристократических районов Парижа, где находились знаменитые особняки — Люин, Тамбонно, Лианкур, Генего, д’Эстре, Матиньон, Нуармутье и многие др.

20

...очаровательный маленький домик. — В XVIII в. представители аристократии обыкновенно снимали или покупали небольшие загородные домики, где устраивали любовные свидания или дружеские пирушки. Один из таких укромных домиков красноречиво описан Шодерло де Лакло в «Опасных связях» (см., например, письмо 10 и др.). Описывает их и Кребийон в следующем своем романе «Софа».

21

Версаль. — Эта королевская резиденция продолжала оставаться местом пребывания двора и правительства, но светское общество, особенно дворяне, не занимавшие видных придворных постов, предпочитали «двору» «город», т. е. Париж с его садами, театрами, популярными кафе и особняками аристократов.

22

Площадь Звезды — парижская площадь в конце Елисейских Полей. Она была задумана Ленотром и в первой половине XVIII в. уже была местом прогулок светского общества.

23

Я поминутно взглядывал на свои часы... — Портативные часы в виде шара (или луковицы), появившись уже в начале XVI в., со второй половины XVII столетия стали особенно популярны. Их изготовлением славились особенно немецкие мастера из Нюрнберга, чьи изделия отличались изысканной ювелирной отделкой.

*

Это произведение впервые выпущено отдельной книжкой в 1730 г. парижским издателем Луи-Дени Делатуром. При жизни автора несколько раз переиздавалось. Включено Кребийоном в собрание его сочинений (1772). Перевод выполнен по изданию: Collection complète des oeuvres de M. de Crébillon fils, t. 1. Londres, 1777.

1

...двора... — т. e. королевского двора, находившегося в Версале.

2

...Мы именуем Сильфами. — О сильфах, воздушных духах, впервые написал Парацельс (1493—1541) в своем трактате «О нимфах, сильфах, гномах и саламандрах». Однако вера в них восходит к представлениям еще не обращенных в христианство галлов Истории о сильфах, сильфидах, гномах и пр. стали особенно популярны во Франции после выхода в 1670 г. в Париже книги «Граф де Габалис, или Разговоры о тайных науках». Ее автором был аббат Никола Пьер Анри Монфокон де Виллар (1635—1673), несомненно, талантливый литератор, писавший остроумные памфлеты, увлекавшийся каббалистикой и алхимией, авантюрист и, по-видимому, масон. Его книга пользовалась огромной популярностью, неоднократно переиздавалась, ей охотно подражали, выпуская подложные ее продолжения. Новелла Кребийона во всех сведениях, касающихся «стихийных духов», основывается на книге Монфокона.

3

...не могла поверить, что я представляю твердое тело... — По учению Парацельса, «стихийные духи» наделены плотью, состоящей из крови, костей и т. д., но так как все это сотворено из первоэлементов, то плоть их более летуча и легка, чем плоть обыкновенных людей. Сильфы были лишены бессмертной души. Монфокон де Виллар сообщает, что они, желая приобрести бессмертие, стремятся войти в любовную связь с людьми, и от этих «мистических браков» родились многие великие люди, например легендарный маг Аполлоний Тианский (ум. в 97 г.).

4

...вы напичканы вздорными выдумками графа де Габалиса... — Новелла Кребийона дает вере в сильфов откровенно ироническую трактовку, что было подхвачено его продолжателями (Грекуром, Фаваром, Ретифом де ла Бретоном, Сент-Фуа и др.), у которых, как и у Кребийона, мотив общения сильфа с молодой прекрасной аристократкой служит поводом к изображению лицемерия и порочности светского общества.

5

Они играют среди нас ту же роль, что финансисты среди людей. — Соперничество богатого откупщика-финансиста с представителем дворянства стало во времена Кребийона частой темой романов и комедий; на этом, например, построен конфликт знаменитой пьесы Лесажа «Тюркаре» (1709).

Комментарии

1*

Духи, обитающие в земле, хранители сокровищ (Примечание автора).

1

См.: Е. Henriot. Les livres du second rayon, irréguliers et libertins. P., 1948, p. 177—201.

2

Помимо ряда содержательных, но узких по теме статей, мы можем назвать лишь два исследования, посвященных жизни и творчеству Кребийона. Это: Cl. Cherpack. An Essay on Crébillon fils. North Carolina, 1962; E. Sturm. Crébillon fils et le libertinage au dix-huitième siècle. Paris, 1970.

3

См.: D. А. Day. Crébillon fils, ses exils et ses rapports avec l’Angleterre — «Revue de littérature comparée», 1959, n° 2, p. 180—191.

4

См.: Л.-С. Мерсье. Картины Парижа, т. I. М.—Л., 1935, стр. 378—379.

5

А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. в 10 тт., т. VI. М., 1950, стр. 10.

6

См., например: В. Гаузенштейн. Искусство Рококо. М., 1914; F. Neubart. Franzôsische Rokokoprobleme Heidelberg, 1922; M. Osborn. Die Kunst des Rokoko. Berlin, 1929; F. Kimball. The creation of the Roco¬co. Philadelphia, 1943, и мн. др.

7

См.: «История французской литературы», т. I. М.—Л., 1946, стр. 724—725; Ю. К. Золотов. Французский портрет XVIII века, М., 1968, стр. 56.

8

R. Laufer. Style rococo, style des «Lumières». Paris, 1963.

9

См.: Д. Обломиевский. Французский классицизм. M., 1968, стр. 304—313, 320—350.

10

См.: А. Иващенко. Реалистические повести Дидро. — В кн.: «Реализм XVIII века на Западе». М., 1936« стр. 133—179.

11

F. Schürr. Barock, Klossizismus und Rokoko in der Französischen Literatur. Leipzig und Berlin, 1928, S. 39.

12

R. Laufer. Op. cit., р, 28.

13

J. Sgard. Style rococo et style régence.»— In: «La Hégence». Paris, 1970, p. 18.

14

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 404.

15

См.: R. Démoris. Les Fêles galantes chez Watteau et dans le roman contemporain.— «Dix-huitième siècle», n° 3. Paris, 1971, p, 337—357.

16

См.: F. Deloffre. Une préciosité nouvelle: Marivaux et le Marivaudage. Paris. 1967, p. 35—70.

17

Стендаль. Собр. соч. в 15 тт., т. 4. М., 1959, стр. 363.

18

См.: D.-A.-F. de Sade. Idée sur les romans. Paris, 1878, p. 48—49.

19

«Французские лирики XVIII века». Предисловие В. Брюсова. М., 1914, стр. XII.

20

В могиле сей покоится Кребийон.

Какой? Знаменитый трагический поэт? Нет!

Тот, кто лучше всех изобразил душу щеголя и женщины (франц.).

21

В. Гаузенштейн. Искусство Рококо. М., 1914, стр. 13.

22

Collection complète des oeuvres de M. de Crébillon fils. Londres, 1777, t. 9, p 14—15.

23

Collection complète.., t. 2, р. 107.

24

См.: Мариво. Удачливый крестьянин. М., 1970, стр. 140—141.

25

И.-Г. Рейхель. Известие и опыт о российском переводе Сифа. — «Собрание лучших сочинений к распространению знания и к произведению удовольствия». М., 1762, ч. III, стр. 99.

26

См.: Voltaire’s correspondence, t. III. Genève, 1953, p. 334; t. IV. 1954, p. 9, 17.

27

См.: Voltaire’s correspondence, t. IV, p. 1.

28

См.: Crébillon fils. Lettres de la Marquise de M*** au Comte de R***. Présentation par E. Sturm. Texte établi et annoté par L. Picard. Paris, 1970.

29

J. Sgard. Prévost romancier. Paris, 1968, p. 367.

30

См.: L. Versini. Laclos et la tradition. Essai sur les sources et la technique des «Liaisons Dangereuses». Paris, 1968, p. 250.

31

Cм.: O. Fellows. Naissance et mort du roman épistolaire français. — «Dix-huitième siècle», n° 4. Paris, 1972, p. 30.

32

Впрочем, в предисловии к роману Кребийон порицает Ричардсона за излишние подробности, служащие (он это признает) более детальной обрисовке нравов и быта английского общества (См.: Collection complète.., t. 10, р. x-xj).

33

См.: Voltaire’s correspondence, t. IX, Geneve, 1954, p. 195.

34

См.: P. Bonnefon. L’exil de Crébillon fils.— «Revue de Paris», 1898, n° 16, p. 848—860; A. Д. Люблинская. Документы из Бастильского архива. Л., 1960, стр. 44—46.

35

См. об ориентализме в романе XVIII в. обстоятельную работу М.-Л. Дюфренуа: М.-L. Dufresnoy. L’Orient romanesque en France. Paris, 1960.

36

См.: Ю. Виппер. Два шедевра французской прозы XVIII века. — В кн.: Аббат Прево. Манон Леско. Шодерло де Лакло. Опасные связи. М., 1967, стр. 13.

37

См. по этому поводу: И. П. Смирнов. От сказки к роману. — В кн. «История жанров в русской литературе X—XVII вв.». Л., 1972, стр. 284—320.

38

Etiemble. Préface. — In: «Romanciers du XVIIIe siècle», t. II. Paris, 1965, p. XV.

39

См. интересную работу Ж. Сгара: J. Sgard. La notion d’égarement chez Crébillon. — «Dix-huitième siècle», n° 1. Paris, 1969, p. 241—249.

40

H. Coulet. Le roman jusqu’à la Révolution, t. I. Paris, 1967, p. 365.

41

Collection complète.., t. 8, р. 94.

42

См.: Д. Затонский. Искусство романа и XX век. М., 1973, стр. 76.

Content

Кребийон-сын. Заблуждения сердца и ума, или Мемуары г-на де Мелькура

Заблуждения сердца и ума

Господину Кребийону, члену Французской Академии

Предисловие

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

ДОПОЛНЕНИЯ

Сильф, или сновидение госпожи де Р***, описанное ею в письме к госпоже де С***

ПРИЛОЖЕНИЯ

А. Д. Михайлов. Роман Кребийона-сына и литературные проблемы рококо

Основные даты жизни и творчества Клода-Проспера Жолио де Кребийона

Список иллюстраций

Примечания

Комментарии