Леонид Млечин

Контроль над разумом

От автора

В марте 1952 года Сталин сделал неожиданное предложение об объединении Германии. Возникла старая идея встречи лидеров великих держав, которая поможет разрядить обстановку. Британский премьер-министр Уинстон Черчилль был готов участвовать. И французы не возражали. 22 августа 1952 года Сталин, которого иностранцы давно не видели, вдруг принял французского посла Луи Жокса и разговаривал с ним полчаса. Решили, что это верный сигнал — Сталин готов ехать в Париж.

И тогда в Центральном разведывательном управлении США созрел безумный замысел избавить мир от советского вождя, если он приедет в Париж. Оперативники прикидывали варианты: взорвать машину со Сталиным? Распылить яд в его лимузине? Или воспользоваться идеями ученых, создававшими средства воздействия на мозг человека, и отправить убийцу, который ничего потом не расскажет?

Самое поразительное, что план операции переходил из кабинета в кабинет, не встречая возражений. Заместитель директора ЦРУ Аллен Даллес прочитал бумагу и отдал директору Уолтеру Беделлу Смиту, отставному генералу и недавнему послу в Москве. И только Смит приказал прекратить разработку планов убийства Сталина. Это всего лишь один эпизод противостояния Запада и Востока.

Это была самая долгая война в нашей истории. Первые невидимые миру залпы холодной войны прозвучали сразу после разгрома нацистской Германии, а затихла канонада в годы советской перестройки, когда казалось, что противостояние России и Запада осталось в прошлом.

Все битвы и сражения разворачивались на наших глазах. Казалось, мы знаем все. Но подлинная история холодной войны таит в себе множество неразгаданных загадок и тайн: политические интриги, операции спецслужб, заблуждения людей и амбиции властителей. Это была трагедия ошибок, чудовищного непонимания мыслей, намерений и устремлений иной стороны. И чем меньше знали, тем больше ненавидели и боялись. Торжество подозрительности. Именно в те годы появилось выражение «промывание мозгов». По заказу специальных служб ученые синтезировали средства воздействия на разум человека. Но обошлись и без чудодейственных препаратов — своего рода безумие охватывало целые народы.

Это была очень запутанная война. Кто скажет, в какой день она началась, а в какой закончилась? Даже состав враждующих коалиций постоянно менялся. Вчерашние союзники перебегали через линию фронта и становились врагами. Некоторые участники боевых действий затруднятся определить, за что они собственно сражались. Иногда сражения начинались внутри государства, и, люди как в гражданскую схватывались друг с другом и баррикадами рассекали собственную страну.

Железный занавес опущен

В Москве уже близилось утро, когда машина второго человека в государстве в сопровождении охраны на большой скорости промчалась через притихший город. Если кто-то из москвичей, гулявших по ночному городу, и обратил внимание на скользившие по асфальту черные лимузины, то вряд ли удивился.

Советские люди знали, что вождь и его товарищи неустанно трудятся на благо родины, засиживаются в Кремле допоздна, разъезжаются под утро. Не знали только того, что из Кремля члены политбюро отправлялись не отдыхать, а к вождю на ближнюю дачу. Заседание продолжалось за поздним ужином, который Сталин называл обедом.

Но в эту ночь пассажир лимузина приказал везти себя не на сталинскую дачу, а в Спасо-хаус, в резиденцию американского посла в Советском Союзе Аверелла Гарримана.

По ту сторону океана произошло драматическое событие.

12 апреля 1945 года без пятнадцати пять вечера на теплых источниках в штате Джорджия от кровоизлияния в мозг скончался президент Соединенных Штатов Франклин Делано Рузвельт. Ему было всего шестьдесят три года. За два часа до этого, подписывая срочные бумаги, он пожаловался на невыносимую головную боль. И рухнул на пол.

Ровно через час информационное агентство Интернэшнл ньюс сервис сообщило о смерти Рузвельта. В Лондоне время шло к полуночи. В Берлине уже наступил новый день. Имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс позвонил фюреру, чтобы восторженным голосом сообщить о смерти Рузвельта — теперь антигитлеровская коалиция рухнет и в войне произойдет поворот!

В Москве в резиденции американского посла Спасо-хаус шел прием.

Посол Аверелл Гарриман родился 15 ноября 1891 года, его отец, железнодорожный магнат, был одним из самых богатых людей страны. Аверелл Гарриман вырос в роскоши, недоступной даже президенту Рузвельту. Он собирал живопись — Сезанна, Пикассо, отлично играл в поло. Он был высок, темноволос и красив, нравился женщинам. Его отец говорил: «Богатство это ответственность и обязательства. Деньги должны работать на страну». И Аверелл Гарриман пошел на государственную службу.

Его назначение послом осенью 1943 года в Советском Союзе встретили одобрительно. Гарримана в Москве знали, потому что он в двадцатые годы имел концессию на разработку марганцевых руд. Когда концессию закрыли, советское правительство ему все выплатило, так что он остался доволен.

В Москву Гарримана привез государственный секретарь Соединенных Штатов Корделл Халл, который двенадцать лет занимал этот пост (дольше кого бы то ни было). 25 октября 1943 года госсекретаря и нового посла приняли Сталин и Молотов.

Позже Молотов заметил:

— Выяснилось, что вы жесткий человек, с вами не просто иметь дело.

Гарриман обиженно ответил:

— Я ваш друг.

— Мы знаем, — сказал Молотов. — Это был комплимент.

Энергичный и преданный делу, Гарриман занимался делами восемнадцать часов в сутки и требовал такой же преданности от подчиненных. Докладные записки и аналитические справки, по словам его коллег, посла мало интересовали. Он считал, что в Москве все решают личные отношения с хозяевами государства.

Гарриман чаще других американцев встречался со Сталиным. В 1945 году вождь пятнадцать раз принимал посла в Кремле. Гарриман коллекционировал знаменитостей, как дети собирают почтовые марки. Коллеги замечали: когда речь заходила о Гитлере, Гарриман неизменно повторял, что никогда с ним не встречался. В словах посланника звучало сожаление, как охотник сожалеет о трофее, который ушел у него из рук.

«Он всегда занимает место в первом ряду, — писал о Гарримане его коллега — британский посол в Москве сэр Арчибальд Кларк-Керр. — Он желает выглядеть важным и тем самым напоминает покойного президента Теодора Рузвельта, о котором говорили, что он всегда хотел был младенцем на крестинах, женихом на свадьбе и покойником на похоронах».

Гарриман вел в Москве достаточно скромный образ жизни. В его комнате установили железную печку, трубу вывели в окно. Он катался на лыжах, играл с дочкой в бридж.

В час ночи (в Москве уже наступило 13 апреля) в резиденцию посла позвонил дежурный, чтобы сообщить Авереллу Гарриману печальное известие, только что полученное от радиостанции американских вооруженных сил. Трубку взяла дочь посла Кэтлин и передала новость отцу. Всех гостей тут же отправили домой.

«В 02:50, — пометил дежурный в приемной Вячеслава Михайловича Молотова, — позвонил Гарриман и просил сообщить Народному комиссару, что незадолго до 23 часов по московскому времени скончался Президент Соединенных Штатов Рузвельт. Гарриман заявил, что сегодня днем, по возможности раньше, он хотел бы видеть г-на Сталина и г-на Молотова».

Почти сразу Гарриман перезвонил: желательно увидеться с Молотовым немедленно. В пять минут четвертого дежурный из наркомата иностранных дел сообщил в американское посольство: Вячеслав Михайлович сам приедет к послу. Надо понимать, Молотов успел посоветоваться со Сталиным, который так рано не ложился. Ночью лимузин Молотова подъехал к Спасо-хаусу.

На следующий день Гарриман доложил в Вашингтон:

«Молотов казался очень расстроенным и взволнованным… Я никогда не видел его таким искренним».

В восемь вечера американского посла привезли к Сталину:

«Он встретил меня скорбным молчанием, — писал Гарриман, — и не отпускал моей руки секунд тридцать…

— Президент Рузвельт умер, — сказал Сталин, — но дело его должно быть продолжено. Мы окажем президенту Трумэну поддержку всеми своими силами».

Сталин связывал с Рузвельтом немалые надежды. Война еще не была окончена, вермахт продолжал сопротивляться. И тем более не была решена судьба послевоенного мира, где многое зависело от позиции президента Соединенных Штатов.

Президент Франклин Делано Рузвельт считал, что после войны предстоит создать систему коллективной безопасности, избегая соперничества среди победителей. Молотову Рузвельт говорил, что после войны останутся четыре полицейских, которые будут следить за остальными странами — Англия, США, Советский Союз и Китай. Этим четырем странам только и будет позволено иметь оружие.

К американскому президенту в Москве относились заметно лучше, чем к Черчиллю. В военные годы выступления Рузвельта печатались в советской прессе и комментировались самым благоприятным образом.

«Сталин чувствовал себя с президентом вполне комфортно — считал Гарриман. — Сталин обращался с президентом как со старшим, всячески стараясь понять, что у него на уме. Мысли Рузвельта ему, очевидно, понравились, он относился к президенту с особым почтением и уважением».

А теперь в Белом доме знакомого Сталину и симпатичного ему президента сменил вице-президент Гарри Трумэн, который не имел опыта в международных делах и презирал безбожный коммунизм. Когда Германия напала на Советский Союз, Соединенные Штаты еще не воевали. Один журналист остановил сенатора из Миссури Гарри Трумэна на ступенях Капитолия и спросил, как в этой ситуации должна себя вести Америка.

Трумэн, считавший оба режима отвратительными, ответил с прямотой, свойственной уроженцам Среднего Запада:

— Если мы увидим, что Германия побеждает, нам следует помочь России. А если будет побеждать Россия, мы должны помогать Германии. И пусть они убивают друг друга, сколько могут; хотя я ни в коем случае не хочу видеть Гитлера в роли победителя.

Многие американцы не видели особой разницы между нацистским и сталинским режимом. Такой точки зрения придерживался известный американский дипломат и специалист по России Джордж Кеннан, чье имя не раз возникнет на страницах этой книги.

24 июня 1941 года, через день после нападения нацистской Германии на Советский Союз, Кеннан писал своему другу:

«Россия безуспешно пыталась обеспечить свою безопасность за счет компромиссов с Германией и направить немецкие военные поползновения на Запад. Москва заботилась исключительно о собственных интересах. Надо реалистически оценивать настоящее положение России: эти люди вели опасную игру и должны теперь сами нести за это ответственность. Подобный взгляд не помешает оказывать ей материальную помощь, поскольку этого требуют наши собственные интересы, но это не позволяет нам отождествлять себя с воюющей Россией политически и идеологически. Более правильно считать Россию «попутчиком», пользуясь принятым в Москве термином, а не политическим союзником».

Историю холодной войны, которая почти без промедления сменила войну горячую, принято отсчитывать от фултонской речи Уинстона Черчилля. Но когда в марте 1946 года Черчилль говорил о «железном занавесе», разделившем Европу, и призывал Соединенные Штаты объединить усилия с Англией, чтобы противостоять мировому коммунизму и Советскому Союзу, холодная война уже началась.

Мысленно возвращаясь к счастливым и волнующим событиям весны сорок пятого, политики и историки еще долго будут пытаться понять, почему вчерашние союзники так быстро стали врагами? Радость советских и американских солдат-победителей, встретившихся на Эльбе 26 апреля 1945 года, была искренней. Но уже через несколько месяцев союзники оказались по разные стороны баррикады. И многие десятилетия они будут считать друг друга врагами и всерьез готовиться к войне. Память о союзе в борьбе с нацизмом исчезнет быстро, а след холодной войны останется надолго, если не навсегда.

Была ли холодная война неизбежной? Кто начал холодную войну? Кто произвел первый выстрел? И зачем? Вот вопросы, на которые не так-то легко дать ответ.

Судьба послевоенной Европы решалась в Крыму, когда еще шли бои. 4 февраля 1945 года открылась Ялтинская конференция великих держав. Царила атмосфера практически полного согласия. В первый же день первый заместитель начальника генерального штаба Красной армии генерал Алексей Иннокентьевич Антонов попросил союзников нанести авиаудары, чтобы помешать немцам перебросить подкрепления на восточный фронт. Он особо выделил три транспортных центра — Берлин, Лейпциг и Дрезден. Союзники откликнулись. В ночь на 13 февраля на Дрезден обрушились бомбы. Когда ковровые бомбардировки Дрездена закончились утром 15 февраля, официальное число погибших достигло сорока тысяч.

Сталин считал, что победитель в войне имеет право на территориальные приобретения. Он, во-первых, хотел, чтобы мир признал новые советские границы, то есть включение в состав СССР прибалтийских республик, территорий, присоединенных в результате раздела Польши, а также Бессарабии и Буковины, прежде принадлежавших Румынии. Во-вторых, Сталин хотел обезопасить страну от Германии, с которой дважды пришлось воевать. Для этого он намерен был создать вокруг Советского Союза пояс дружественных государств. Все территории, на которые вступила Красная Армия, должны были войти в советскую сферу влияния.

Сталин говорил своим партийным товарищам:

— В этой войне не так, как в прошлой. Кто занимает территорию, насаждает там, куда приходит его армия, свою социальную систему. Иначе и быть не может.

В определенном смысле британский премьер-министр Черчилль сам предложил Сталину поделить Восточную Европу. Это произошло еще до Ялты, в октябре 1944 года, когда Черчилль приехал в Москву. Премьер-министру показалось, что «дядя Джо проявляет большую, чем когда-либо раньше, сговорчивость». И Черчилль решил, что надо ковать железо, пока горячо.

В первый же день переговоров в Кремле он передал Сталину листок бумаги, на котором в процентах обозначил соотношение влияния Советского Союза и Англии в различных странах Европы. В Греции — девяносто процентов к десяти в пользу Англии. В Югославии пополам. В Венгрии пополам. В Болгарии семьдесят пять к двадцати пяти в пользу СССР.

Одни считают этот шаг британского премьера бесстыдной привычкой великих держав решать судьбы народов по глобусу. Другие — умным ходом в попытке сохранить за Западом какие-то позиции в Центральной и Восточной Европе.

При этом Сталин и Черчилль презрительно относились друг к другу.

— Может быть, вы думаете, что мы забыли, кто такие англичане и кто есть Черчилль? — говорил Сталин одному из руководителей компартии Югославии. — У англичан нет большей радости, чем нагадить союзникам. А Черчилль, он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Ей-богу, копейку из кармана! Рузвельт не такой — он засовывает руку только за кусками покрупнее. А Черчилль — и за копейкой.

Британский премьер не оставался в долгу.

— Россия — это большое животное, которое очень долго голодало, — сказал Уинстон Черчилль руководителю «Свободной Франции» генералу Шарлю де Голлю. — Сегодня невозможно не дать ему насытиться. Но речь идет о том, чтобы оно не съело все стадо. Я стараюсь умерить запросы Сталина, который, кстати сказать, если даже и обладает большим аппетитом, не утрачивает здравого смысла. Кроме того, после еды начинается пищеварение. Когда придет час усвоения пищи, для русских настанет пора трудностей. И тогда Николай Угодник, быть может, сумеет воскресить несчастных детей, которых людоед засолил впрок.

На конференции в Ялте Сталин, Черчилль и Рузвельт установили рубеж, на котором должны были встретиться наступающие советские войска и войска союзников. После войны эта демаркационная линия превратится в линию раздела Европы.

Западные политики понимали, что у них мало шансов повлиять на судьбу Восточной Европы. Перед отлетом в Ялту Черчилль сказал своему секретарю:

— Все Балканы, кроме Греции, будут большевизированы, я ничего не в состоянии предпринять, чтобы это предотвратить. И для Польши я тоже ничего не в силах сделать.

К балканским странам британский премьер-министр относился без всякого уважения. 2 августа 1944 года Черчилль сказал в палате общин о Болгарии, оказавшейся на стороне нацистской Германии:

— Трижды брошенная в войну не на той стороне жалкой группой преступных политиков, которых, кажется, всегда можно было найти для того, чтобы из поколения в поколение вести страну к погибели, — трижды за мою жизнь эта презренная Болгария обрекала крестьянское население на муки войны и страдания, связанные с поражением… Какое место выпадет Болгарии на судилище, когда у всех откроются глаза на мелкую и трусливую роль, которую она играла в этой войне?..

Конечно, в Ялте ни американцы, ни англичане не согласились на то, чтобы освобождаемые Красной армией страны перестраивались по советскому образцу. Приняли декларацию об условиях демократизации государств Европы. Но западные лидеры признали особую роль Советского Союза на востоке континента.

— Американцы, — говорил наркому Молотову посол Гарриман, — прекрасно сознают, что в небольших странах Восточной Европы Советский Союз имеет специальные интересы и должен иметь специальное положение. Все дело в том, чтобы облечь это в какую-то такую форму, которая была бы понятна общественному мнению США, чтобы оно не считало, что Болгария и Румыния «подавлены» Советским Союзом, что выборы в этих странах не свободны, а правительство является «русской креатурой».

«В этом месте я прервал Гарримана, — отметил Молотов в записи беседы, — и между нами произошла довольно длительная дискуссия по вопросу о том, что такое демократия вообще и демократия в Болгарии и Румынии в частности…»

Проблема состояла в том, что в Москве, Вашингтоне и Лондоне по-разному понимали, что такое «особые интересы», и сильно заблуждались относительно намерений друг друга. Сталин считал, что договорились так: он не строит авианосцы и не вторгается в сферы, которые Америка и Англия закрепили за собой, но и Западу незачем влезать в то, что он делает в Восточной Европе.

Вернувшись из Крыма, в палате общин Уинстон Черчилль сказал:

— На протяжении всей войны я ни разу не испытывал чувства такой тяжелой ответственности, как в Ялте. Мы вступаем в царство непредвиденных случайностей, где на каждом шагу возникают сомнения. Было бы ошибкой заглядывать слишком далеко вперед. Звенья в цепи судеб можно скреплять лишь по одному.

Польское правительство, которое после военного поражения эмигрировало в Лондон, отказалось принять ялтинские договоренности.

Англия вступила во вторую мировую в сентябре 1939 года ради Польши, на которую напал Гитлер. Польские летчики храбро защищали британское небо. Они сражались вместе с союзниками в Италии и во Франции. На выборах американского президента к избирательным урнам приходили семь миллионов избирателей польского происхождения. Ни Англия, ни Америка не могли остаться равнодушными к судьбе Польши.

13 апреля 1943 года берлинское радио сообщило, что немецкие войска обнаружили тела нескольких тысяч польских офицеров в деревне Катынь возле Смоленска, которые были убиты НКВД. Имперский министр Геббельс был счастлив.

Через несколько дней глава польского правительства в изгнании, Владислав Сикорский, встретившись с Черчиллем, сказал, что есть серьезные основания полагать, что поляки действительно убиты советскими чекистами. Черчилля интересовало только одно — необходимость единых действий в борьбе против нацистской Германии. Он цинично сказал Сикорскому:

— Если они мертвы, их уже не оживить.

Сикорский не меньше других был заинтересован в победе над нацистами. Но он, как и другие поляки, уже понял, что на этот раз немцы рассказали правду, потому что без ответа остались все просьбы польского правительства получить от Москвы ответ на вопрос, куда девались военнослужащие, взятые в плен советскими войсками осенью 1919 года? Сикорский обратился за помощью в Международный комитет Красного Креста с просьбой провести независимое расследование.

В ответ 26 апреля 1943 года Советский Союз разорвал отношения с эмигрантским правительством Польши. Советский посол в Лондоне Иван Михайлович Майский раздраженно заметил Черчиллю:

— Поляки были храбрым, но глупым народом. Они никогда не умели управляться со своими делами. Их беспомощное правительство безрассудно натравливает свою двадцатимиллионную нацию на страну, где живут двести миллионов человек… Терпение России не безгранично.

Вечером 7 мая Сталин в разговоре с британским послом в Москве Арчибальдом Кларк-Керром высказался еще жестче:

— Члены польского правительства не пожелали жить в мире с нашей страной. Они перенесли на Советский Союз застарелую ненависть, которую чувствовали к царскому правительству. Они упорно пытались стравливать союзников… Видимо, они считали такую игру умной, но на самом деле Бог не дал им мозгов.

Союзники не оставляли надежды наладить сотрудничество между польским правительством в изгнании и Москвой. Американский посол Гарриман попросился к Сталину на прием.

— Опять поляки? — недовольно произнес Сталин. — Неужели это самый главный вопрос?.. Лондонские поляки — это помещики, которых народ не пустит в Польшу. Все считают русских батраками. Русские должны освободить Польшу, а поляки хотят получить Львов. Все считают, что русские — дураки.

Владислав Сикорский погиб в авиационной катастрофе, обстоятельства которой и по сей день многим историкам кажутся странными. Его сменил Станислав Миколайчик. В конце июля 1944 года новый глава эмигрантского правительства прибыл в Москву на переговоры. Пока шли переговоры, 1 августа в Варшаве началось вооруженное восстание — самое крупное выступление против нацистов в оккупированной Европе.

Повстанцы во главе с генералом Тадеушем Бур-Комаровским, командующим подпольной Армией Крайовой, хотели сами выбить немцев из столицы, чтобы иметь право восстановить польское государство и встретить наступающие советские войска хозяевами собственной земли.

«Последней «каплей», — писал генерал Войцех Ярузельский, воевавший на стороне Красной армии, — которая рассеяла сомнения генерала Тадеуша Бур-Комаровского и привела к принятию решения о начале Варшавского восстания, оказалась информация о появлении нескольких советских танков в Праге — пригороде Варшавы».

Это произошло 31 июля, когда подчиненный Бур-Комаровского полковник Анатолий Хрустель доложил генералу, что советские танки уже входят в город. Повстанцы, конечно же, рассчитывали на подход частей Красной армии. Но именно 1 сентября наступавшие советские войска остановились. У немецкого командования освободились силы, которые оно бросило на уничтожение Варшавы и варшавян.

Поляки считают, что Красная армия, стоявшая на другом берегу Вислы, сознательно не сдвинулась с места, пока немцы не подавили восстание.

Командующему 1-м Белорусским фронтом Константину Константиновичу Рокоссовскому, поляку по происхождению, поручили дать интервью британскому корреспонденту Александру Верту и объяснить, почему его войска вдруг остановились, когда говорилось, что они вот-вот войдут в Варшаву.

— Я признаю, что некоторые советские корреспонденты проявили 1 августа излишний оптимизм, — говорил Рокоссовский. — Нас теснили… На войне такие вещи случаются… Мы теряем много людей. Учтите, что у нас за плечами более двух месяцев непрерывных боев… Красная армия может временами уставать. Наши потери были очень велики.

Развеять взаимное недоверие не удавалось. Сталин подозревал Англию и Соединенные Штаты в намерении подписать сепаратный договор с Германией. Американцы и англичане полагали, что Сталин сознательно остановил свои войска и дал немцам подавить Варшавское восстание, чтобы создать политический вакуум и очистить площадку для польских коммунистов.

Союзники просили разрешения использовать советские аэродромы, чтобы на них могли садиться самолеты, которые вылетали бы из Италии, чтобы снабжать с воздуха польских повстанцев.

Сталин обещал помочь восставшим полякам. Но 15 августа первый заместитель наркома иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский отверг просьбу союзников разрешить их самолетам садиться на аэродроме в Полтаве. Британским самолетам не хватало керосина, чтобы вернуться на свои аэродромы. Летчики сбрасывали груз над Варшавой и прыгали с парашютом.

Гарриман добился встречи с Молотовым, сказал ему о том, что «ненужная гибель» американских и британских летчиков произведет тягостное впечатление на союзников:

— Отказ в помощи полякам, которые ведут теперь борьбу в Варшаве, никогда не будет понят в Соединенных Штатах, каковы бы ни были ошибки польских руководителей. Я уверен, что если Молотов продумает эти факты, то он пересмотрит свое решение.

Переводчик Павлов пометил: «Эти свои последние слова Гарриман произнес сильно взволнованным голосом».

Гарриман вспоминал, что это были «самые трудные переговоры». Вернувшись к себе в Спасо-хаус, посол Гарриман засел за письмо Рузвельту:

«Единственное, во что я здесь верил, была надежность слова Сталина. Теперь он нарушил свое обещание, данное Миколайчику, и сделал это безо всяких видимых оснований. Только что Сталин обвинял поляков в нежелании «драться против немцев», а 9 августа, встретившись с Миколайчиком, назвал варшавское восстание неразумным.

Польская проблема, важная сама по себе, может предвещать ту же беспощадную советскую политику и на других направлениях… Советское правительство ошибочно воспринимает наше расположение как признак слабости и согласия с его политикой… Если мы не станем возражать, то по всем признакам Советский Союз превратится во всемирного громилу повсюду, где затрагиваются его интересы…»

9 сентября 1944 года Сталин и Молотов все-таки согласились принимать самолеты союзников на своих аэродромах. 13 сентября и советская авиация начала полеты на Варшаву. Но было поздно. К тому времени восстание было фактически разгромлено немецкими войсками…

Осенью 1939 года Сталин принял участие в разделе Польши. Часть польской территории была присоединена к Советскому Союзу. Сталин согласен был только на такое правительство в Варшаве, которое признает новые границы. Министры-эмигранты, нашедшие убежище в Лондоне, не были готовы к такой жертве. Значит, считал Сталин, Польшу должны возглавить другие люди. И они нашлись. Но его ставленников не признавали союзники.

На совещании трех министров иностранных дел в Ялте в феврале 1945 года нашли компромисс:

«Действующее ныне в Польше Временное правительство должно быть реорганизовано на более широкой демократической основе с включением демократических деятелей из самой Польши и поляков из-за границы».

Расплывчатая формула позволяла обеим сторонам толковать ее по-своему.

Британский министр иностранных дел Энтони Иден в палате общин говорил:

— Временами трудно отделаться от гнетущего чувства, порожденного сложными проблемами, нависшими над Европой. Они несравнимо острее тех, которые возникали после прошлой войны… Восстановить жизнь в Европе, избавить Европу от анархии и хаоса возможно лишь совместными усилиями трех держав… Внешняя политика Англии веками зиждилась на твердом намерении не допускать господства какой-либо одной страны над Европой. Мы верим в Европу, мы являемся частью Европы, и я убежден, что ни одна страна никогда не будет господствовать над Европой. Она слишком велика для того, чтобы одна нация смогла этого добиться.

Британский министр был настроен примирительно: разумнее стараться урегулировать нестерпимое положение, чем упорствовать по принципиальным соображениям и тем самым не только ничего не уладить, но и вообще поставить под сомнение единственную основу, на которой можно добиться урегулирования в послевоенном мире.

Рузвельт писал Сталину 6 февраля 1945 года:

«Соединенные Штаты никогда не поддержат каким-либо образом любое временное правительство в Польше, которое было бы враждебно Вашим интересам».

Рузвельт откровенно говорил Гарриману, что ему в общем все равно, станут восточноевропейские страны коммунистическими или нет. Важнее было обеспечить участие Советского Союза в войне с Японией. Он намеревался сразу же после победы над Гитлером вывести американские войска из Европы.

Рузвельт писал Черчиллю:

«Умоляю, не просите меня оставить американские войска во Франции. Я просто не могу этого сделать! Мне надо будет вернуть их домой. Я отказываюсь опекать Бельгию, Францию и Италию: это вам следует воспитывать и наказывать собственных детей…

Я не хочу, чтобы Соединенные Штаты брали на себя бремя перестройки Франции, Италии и Балкан. Это не наша задача, коль скоро мы отдалены от этих мест более чем на три тысячи миль».

В последние месяцы войны, когда решалась судьба Европы, Франклин Рузвельт, переболевший полиомиелитом, уже медленно умирал от церебральной ишемии. Он страдал от высокого давления. Больное сердце не могло в должной степени снабжать кислородом мозг.

Вице-президент Гарри Трумэн, побывав в Белом доме, бодро сказал журналистам:

— Президент отлично выглядит, мы съели больше, чем я обычно съедаю на обед.

Но друзьям Трумэн с ужасом поведал:

— У Рузвельта трясутся руки, он не мог налить сливки в кофе. Президент с трудом говорит. С головой у него все в порядке, но физически он буквально разваливается на куски.

Считается, что на ялтинской конференции в феврале 1945 года Рузвельт чувствовал себя настолько плохо, что не понимал Сталина.

— Мы действительно всем сердцем верили в то, что занимается заря нового дня, о наступлении которого все мы молились, — вспоминал советник Рузвельта Гарри Гопкинс. — Ни у президента Рузвельта, ни у кого-либо из нас не возникало ни малейшего сомнения в том, что мы сможем мирно жить и ладить с русскими.

Впрочем, никто в действительности не знал, какие мысли скрывал в своей голове Рузвельт. Он был загадочным человеком. И по сей день исследователи еще не до конца в нем разобрались. Мелкие уловки и высокие принципы — все сочеталось в нем самым невероятным образом. Он был политиком до мозга костей.

В Сталине Рузвельт видел партнера в деле сохранения послевоенного мира. Но если бы он убедился, что советский вождь не таков, каким он себе его представлял, Рузвельт стал бы его противником. 24 марта 1945 года, перед тем, как отправиться на воды в Джорджию, Рузвельт прочитал телеграмму своего посла в Москве и произнес:

— Аверелл прав. Со Сталиным невозможно иметь дело. Он нарушил все обязательства, которые взял на себя в Ялте.

Выходит, холодная война была неизбежной? Однако же президент Рузвельт верил, что накал напряженности можно снизить с помощью доброй воли, и у него это получалось. Если бы Рузвельт еще пожил, возможно, накал и масштабы холодной войны были бы меньшими. Но мастер очаровывать людей и находить компромиссы Франклин Делано Рузвельт 12 апреля 1945 года ушел в мир иной.

Гарри Трумэн стал вице-президентом, потому что группа влиятельных политиков хотела избавиться от прежнего — Генри Уоллеса. Это был очень серьезный и яркий политик, биолог по образованию и профессии. Уоллес был думающим человеком и сторонником рузвельтовского «нового курса» и подлинно демократической Америки, выступал в защиту гражданских прав. Но он был, пожалуй, слишком интеллигентен для практической политики, учил русский язык, развлекался тем, что бросал бумеранг, и был мистиком — советовался с духом ушедшего из жизни индейского вождя. Для циничных политиков он был неприемлем.

Джеймс Бирнс, который потом станет государственным секретарем Соединенных Штатов, казался очевидным кандидатом в вице-президенты. Но Бирнс был католиком, а, женившись, стал протестантом. Ясно было, что американские католики за отступника голосовать не станут. К тому же южанин Бирнс был сторонником расовой сегрегации.

— Если дать неграм политические права, — пугал однопартийцев Бирнс, — они не только вступят в демократическую партию, они станут контролировать партию.

Южане не хотели Уоллеса, потому что он был сторонником равноправия. Северяне не принимали Бирнса как раз за обратное. Возникла кандидатура Гарри Трумэна как, очевидно, компромиссная. Сам он не знал, как ему относиться к перспективе вице-президентства. Делился с другом:

— Вице-президент председательствует в сенате и ждет похорон.

Партийные боссы решили в пользу Трумэна. У него не было врагов, он придерживался умеренных взглядов, что всех и устроило. Но Рузвельт не нуждался в вице-президенте, не принимал его всерьез и не вовлекал в большую политику.

До конца февраля Рузвельта вообще не было в стране. Через два дня после инаугурации в обстановке полной секретности он поехал на поезде в Норфолк, где сел на борт крейсера «Квинси», который отправился в Средиземное море. С Мальты президента на самолете доставили в Ялту.

Трумэну объяснили, что в случае крайней необходимости он может связаться с президентом через Белый дом. О встрече лидеров великих держав в Ялте его даже не поставили в известность. 1 марта 1945 года на совместном заседании обеих палат он вместе со всеми выслушал рассказ Рузвельта о конференции в Ялте. Президент произнес речь сидя. Он выглядел очень плохо, говорил с трудом.

В роли вице-президента Гарри Трумэн пробыл всего восемьдесят три дня. За это время они с Рузвельтом встречались, если не считать заседаний кабинета министров, только дважды — 8 и 19 марта, и оба раза ничего важного не обсуждалось. Франклин Рузвельт не ввел его в узкий круг, где принимались все важные решения.

Рузвельт любил нюансы, тонкости, игру. А Трумэн предпочитал простые и ясные ответы: хорошо или плохо, умно или глупо. Рузвельт был актером, Трумэн простым и небогатым человеком. У него даже не было собственного дома. А Рузвельт в глазах Трумэна принадлежал к высшему обществу. За глаза Трумэн называл президента Санта-Клаусом, примадонной и факиром.

Для Трумэна президент был слишком уклончив. Трумэн привык к людям, которые говорят прямо. Вице-президент жаловался:

— Когда встречаешься с президентом, он всегда говорит о том, о чем он желает говорить, и никогда не говорит о том, о чем ты хочешь с ним побеседовать.

Гарри Трумэн не знал, что обсуждалось на высшем уровне с союзниками. Не знал, что атомное оружие практически создано. Не знал, что Америке делать в Европе. Разрушенная и отчаявшаяся Европа лежала между двумя главными победителями — ее можно было оккупировать, спасать или сражаться за нее.

Вступив в должность президента Соединенных Штатов, Гарри Трумэн признался:

— Это чудовищная ответственность, и я последний, кому она по плечу.

После смерти Рузвельта ведущую роль взял на себя Уинстон Черчилль. Из участников большой тройки он был самым старомодным. Он жил идеалами исчезнувшей Британской империи. Черчилль иногда вел себя как выдающийся государственный деятель, иногда как большой ребенок. У него легко зарождалась эмоциональная привязанность к тем, с кем ему приходилось сотрудничать, временами даже к Сталину.

Старомодный аристократ, Уинстон Черчилль происходил из семьи, которая поколениями давала Англии государственных деятелей и солдат. Он пошел в армию и стал кавалеристом. Во время англо-бурской войны попал в плен, но бежал. Буры назначили награду за его поимку — тридцать фунтов стерлингов.

Он был невероятно далек от жизни простых людей. Сын лорда и внук герцога, он родился во дворце. Его всегда окружали слуги. У него никогда не было времени на серьезное изучение предмета. Он был блистательным импровизатором, человеком неожиданных идей и стремительных действий. Его не пугала война. Он словно предчувствовал, что это его время, что он станет героем. Черчилля не пугали трагизм и кровь войны. Его характер закалился в борьбе, когда выбор был простым: убей или тебя убьют.

Когда Гитлер напал на Россию, именно Черчилль сделал первый шаг навстречу Москве. Бывший организатор крестового похода против коммунизма заявил:

— Прошлое с его преступлениями, безрассудством и трагедиями остается позади, теперь Англия окажет любую помощь России и русскому народу.

В своем кругу Черчилль объяснил:

— Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы публично поддержал самого дьявола.

Понятие «железный занавес» Черчилль впервые употребил не в Фултоне, а значительно раньше, в письме президенту Трумэну 12 мая 1945 года: «Железный занавес опустился над их фронтом. Мы не знаем, что за ним происходит».

18 мая премьер-министр Черчилль пригласил к себе советского посла Федора Тарасовича Гусева на рабочий завтрак и сказал послу, что он хотел бы провести новую встречу «большой тройки» на территории поверженной Германии: «без личной встречи руководителей трех стран невозможно разрядить весьма напряженную обстановку» (см. журнал «Новая и новейшая история», № 4/2005).

— Вы держите в руках европейские столицы и никого туда не пускаете, — говорил послу Черчилль. — Польские дела загнаны в тупик, общая атмосфера накалена — все это не может не вызывать у нас тревогу. Я знаю, вы являетесь великой нацией и своей борьбой заслужили равное место среди великих держав, но и мы, британцы, являемся достойной нацией, и мы не позволим, чтобы с нами обращались грубо и ущемляли наши интересы.

Федор Гусев сообщил в Москву, что Черчилль с трудом сдерживал себя.

Через несколько дней после поражения Германии премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль приказал своим военным готовить планы грядущей войны с Советским Союзом. Секретный план получил название «Операция «Немыслимое». Он предусматривал совместные действия американских и британских войск при поддержке немецкого корпуса, которому вновь выдадут оружие.

Предлагалось сконцентрировать сорок семь англо-американских дивизий плюс десять немецких (хотя и понимали сложность мобилизации немцев на новую войну, однако полагали, что страх перед большевизмом подтолкнет немцев к сотрудничеству с англичанами и американцами) для противостояния советским войскам в Восточной Европе. Авиация Англии собиралась действовать с баз в Дании и Северной Германии, а флот двинуть вперед вдоль балтийского побережья.

Планировщики исходили из того, что в ответ Сталин, скорее всего, оккупирует Норвегию, вторгнется в Грецию и Турцию, захватит нефтяные месторождения Ирана и Ирака — на этом направлении одиннадцати дивизиям Красной армии могли противостоять только две индийские бригады.

Начальник имперского генерального штаба и главный военный советник Черчилля Алан Брук еще в 1943 году пришел к выводу, что именно Советский Союз станет следующим врагом. 22 мая 1945 года Черчиллю доложили, что придется противостоять СССР объединенными силами Соединенных Штатов и Британской империи. Но через день, на совещании 24 мая британские военачальники нашли идею войны с Советским Союзом «фантастической и немыслимой» и отвергли план. Им рисовались другие картины ближайшего будущего: как быть, если Красная армия не остановится в Германии, а двинется дальше, оккупирует Францию и соседние небольшие страны?

Когда общий враг, Гитлер, был повержен, вновь встал вопрос: как относиться к Советскому Союзу? Массовые репрессии, насильственная коллективизация, голод — все это привело к тому, что в представлении западного мира Советская Россия мало чем отличалась от нацистской Германии. Заместитель начальника британского генерального штаба генерал-лейтенант Генри Паунал пометил в дневнике, что не может относиться к советским вождям как к союзникам: «Они убийцы».

Британский посол Кларк-Керр жаловался, что в Москве он живет как в клетке. Мало кто из советских граждан рисковал принять приглашение на прием в британское посольство. Послу позволяли встречаться только с узким кругом советских чиновников. За ним постоянно следили. Его утешало только одно:

— Меня окружало четверо, а японского посла восемь человек.

Впечатления английских дипломатов и военных от пребывания в Советском Союзе и от общения с советскими чиновниками были столь тягостными, что они затмевали более реалистический анализ политики Москвы. Британские разведчики говорили о «примитивной азиатской расе». При мысли о появлении у ворот цивилизованной Европы таких варваров возникала мысль о необходимости сдерживания Красной армии.

— Вполне естественно относиться к русским как к разумным человеческим существам, — говорил в своем кругу Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании. — Но поскольку они таковыми не являются, а охвачены безумной подозрительностью, то от нас требуется невиданное терпение.

По существу вернулись предвоенные настроения. Тогда, после пакта с Гитлером, Советский Союз рассматривался как фактический союзник нацистской Германии. Война Советского Союза с Финляндией едва не стала в 1940 году поводом для почти открытых действий Англии против Советского Союза. Управление специальных операций готовило диверсии на советских нефтяных объектах. Британские добровольцы-горнолыжники тренировались в французских Альпах, ожидая отправки в Финляндию. Они должны были стать своего рода «интернациональной бригадой» и помочь финнам.

Многие в Англии и Соединенных Штатах считали Сталина и Гитлера двумя главными преступниками в мире. Сторонники такой точки зрения исходили из того, что союз со сталинским режимом мог быть только временным.

Генерал Джон Дин, который во время войны руководил американской военной миссией в Москве, считал, что в Вашингтоне, занимаясь поставками оружия и стратегически важных материалов по ленд-лизу в СССР, перестарались и передали советской армии больше, чем следовало — в особенности, когда в войне наметился поворот после Сталинградской битвы.

«Абсолютно правильным было относиться к России как к союзнику, — доказывал генерал Дин, — до тех пор, пока она терпела поражение в войне, но ситуация для нас стала очень серьезной, когда русские начали контрнаступление».

Британские дипломаты составили доклад, в котором говорилось:

«Общее мнение всех стран, граничащих с Советским Союзом и испытавших на себе советское правление, таково, что каким бы ужасным ни было поведение немцев, это меньшее зло, чем правление России».

22 мая 1945 года британский посол при польском правительстве в эмиграции сэр Оуэн О'Малли жаловался, что советское правление в Восточной Европе означает «чистки, аресты и расстрелы». Запад делает вид, что не замечает этого во имя сохранения единого фронта против нацистской Германии, но настало время менять политику. Советская система «такая же жестокая, как правление нацистов». 1 октября 1945 года британские военные докладывали в Лондон, что пребывание советских войск на территории Польши сопровождается «повсеместными убийствами, изнасилованиями и грабежами. Такое поведение советских войск всем уже знакомо».

В свою очередь Сталин опасался, что англичане и американцы могут сговориться с немцами и вместе повернуть против него. 29 июня 1945 года маршал Георгий Константинович Жуков отдал приказ провести полную перегруппировку советских войск, находящихся на территории Германии, и подготовиться к ведению боевых действий против неназванного противника.

Шанс преодолеть разногласия представился на встрече большой тройки в Потсдаме. Гарри Трумэн считал, что большинство проблем — результат непонимания. Нужно встретиться со Сталиным — «лицом к лицу» — и обо всем спокойно договориться. С детства Трумэн гордился своей способностью договариваться с людьми.

Гарри Трумэн объяснял историку Роберту Шервуду:

«Внешняя политика, проводимая моей администрацией, является продолжением той, что была у страны с 1939 года. Я полагаю, что все мы испытывали к России самые добрые чувства, как к нашему союзнику, и я знал, направляясь в Потсдам, что готов оказать ей помощь в деле восстановления…

Но печальный опыт, кажется, свидетельствует, что русские не относятся к договоренностям с тем же священным трепетом, с которым относимся к ним мы».

Когда Трумэн приехал в Потсдам, Черчилль пожелал с ним познакомиться. Президент пригласил его на одиннадцать утра. Дочь британского премьер-министра Мэри потом сказала, что отец не вставал так рано лет десять.

Черчиллю было за семьдесят. У него было ощущение, что он уже все видел. Он привык, что им восхищаются. Но выглядел он неважно, устал. Черчилль произнес множество комплиментов Трумэну. Американский президент записал в дневнике: «Уверен, что мы бы прекрасно поладили, если бы он не пытался все залить елеем».

Днем 16 августа Трумэн захотел осмотреть разрушенный Берлин. То же сделал и Черчилль, он провел полчаса на развалинах имперской канцелярии. Увидев развалины, сказал:

— Вот, что было бы с нами, если бы они победили.

Все задавались вопросом: где же Сталин?

Советский вождь приехал позже остальных, вечером 16 августа, на поезде. Говорили, что его задержали дела. Возможно, он просто хотел подчеркнуть свою значимость. Англичане и американцы изумились сталинской охране. Он появился в Потсдаме в сопровождении тысяч солдат НКВД. Западные дипломаты полагали, что у советского вождя паранойя.

Посол Аверелл Гарриман поздравил Сталина с победой.

— Вы дошли до Берлина. Рады?

— Чего радоваться? — ответил Сталин. — Император Александр дошел до Парижа.

К новому американскому президенту Гарри Трумэну Сталин сам приехал знакомиться. Дипломаты заметили, что вождь постарел. Он медленно двигался, говорил мало и тихо. Трумэн попытался обратиться к Сталину фамильярно — «дядя Джо», но понял, что этого не следует делать. Сталин уверенно сказал, что Гитлер жив и скрывается где-то в Испании или Аргентине. Повторил свое обещание принять участие в войне против Японии.

Гарри Трумэн неуверенно пригласил Сталина пообедать. Вождь с удовольствием остался. Подавали суп со шпинатом, жареную печень и бекон, запеченную свинину, картофель, фасоль, хлеб, джем, фрукты, пирожные и сигары, от которых Сталин отказался, и калифорнийское вино, которое он оценил.

Трумэн написал жене: «Сталин мне нравится. Он прямой человек».

Здесь, в Потсдаме, началась атомная эпопея. Трумэн сказал Сталину, что создано новое оружие. Принято считать, что президент сообщил тогда об успешном ядерном испытании, чтобы произвести впечатление на Сталина, надавить на него. Трумэн приехал в Потсдам в хорошем настроении. Морское путешествие доставило ему удовольствие. Показывали кино, нашлись партнеры для игры в покер. Он много гулял по палубе и думал, что со Сталиным он поладит.

«Идея использовать атомную бомбу для давления на русских никогда не обсуждалась в Потсдаме, — писал Аверелл Гарриман. — Трумэн просто об этом не думал. Настроение было такое: относиться к Сталину как к союзнику, трудному, конечно, союзнику — в надежде на то, что он будет вести себя соответственно».

В Потсдаме решали, что делать с разгромленной Германией. Договорились полностью уничтожить ее военную промышленность, распустить все нацистские учреждения, объяснить немецкому народу, что он сам виноват в своем бедственном положении, и реконструировать германскую политическую жизнь на демократической основе.

В какой-то момент Трумэн поинтересовался у Сталина, что произошло с польскими офицерами, о которых говорят, что их расстреляли в Катыни. Сталин ответил холодно:

— Они убежали.

Прямо во время конференции в Потсдаме большую тройку покинул Уинстон Черчилль. Еще 25 мая 1945 года на аудиенции у короля он подал в отставку как премьер-министр кабинета военного времени. Король поручил ему сформировать временное правительство и провести выборы, которые назначили на 5 июля. Британские солдаты, которые тоже голосовали, находились в Европе, поэтому на подсчет голосов потребовалось две недели.

Черчилль, который находился в ореоле славы, рассчитывал на победу. Но консервативная партия потерпела тяжелое поражение. По мнению историков, консерваторов постигло возмездие за их зазнайство. Несмотря на свою проницательность и опыт политической борьбы, Черчилль не сумел уловить настроения страны и допустил плачевные ошибки, выступая по радио. Он третировал соперников (либеральную и лейбористскую партии) как сборище наглецов, которые берутся не за свое дело.

Консервативная партия впервые с 1929 года перешла в оппозицию. В среде тори всегда преобладал элемент дилетантства благодаря глубоко укоренившимся традиционным воззрениям, что политика есть дело добровольное. Но личные качества лидеров, тот характер, который правящей элите прививали закрытые привилегированные школы, — еще не достаточны, чтобы завоевать доверие страны.

Победили лейбористы. Страна поверила в их обещание создать государство всеобщего процветания. После тягот войны никто не хотел думать о большой политике.

26 июля в Потсдам пришли ошеломляющие новости из Лондона. Больше всего была потрясена советская делегация. Неужели заранее не был известен результат выборов, удивлялся Молотов. Черчиллю пришлось покинуть Потсдам. Его сменил на конференции новичок — лидер лейбористов Клемент Эттли, который чувствовал себя неуверенно рядом с Трумэном и Сталиным. Впрочем, все основные решения были уже приняты.

Когда прощались, то много было рукопожатий и пожеланий крепкого здоровья и благополучного возвращения домой. Гарри Трумэн и Иосиф Сталин больше не увидятся. Это была их первая и последняя встреча.

После неожиданного поражения на выборах Уинстон Черчилль казался сломленным человеком, бледной тенью великого лидера. Он привык в военные годы к тому, что его появление на публике вызывало неподдельный энтузиазм. Хотя увидеть его своими глазами могли немногие, сам факт его присутствия рождал спокойствие и уверенность, отсутствие вызывало обеспокоенность и тревогу. После разгрома Франции летом 1940 года его голос был единственным оружием англичан, оставшихся один на один с нацистской военной машиной. Когда он выступал по радио, все так внимательно вглядывались в громкоговорители, будто могли каким-то чудом разглядеть его лицо. Большей частью они слышали голос актера Норманна Шелли, который зачитывал по радио речи, произнесенные Черчиллем в палате общин.

После капитуляции Германии он признался: без войны стало скучновато. Ощущение опасности гальванизировало его мысль, пробуждало в нем жажду действий. Да и страна нуждалась в нем, пока шла война. Когда она кончилась, англичане предпочли другого сорта политиков, обещавших им комфортную жизнь.

Окружение Черчилля советовало ему покинуть большую политику. В том числе его собственная жена. У него начались серьезные проблемы со здоровьем — из-за курения и выпивки. Он выкуривал в день восемь сигар. Не отказывал себе ни в вине, ни в бренди, ни в виски, которые сопровождали обильные трапезы.

В августе сорок пятого Черчилль отправился отдыхать в Италию. Он хотел подумать и решить, что ему дальше делать. Вслед за Черчиллем отдыхать на юг в начале октября отправился и Сталин. «Он постарел, — вспоминала его дочь Светлана. — Ему хотелось покоя. Он не знал порою сам, чего ему хотелось…»

Черчилль много гулял, наслаждался итальянской кухней, устраивал пикники, рисовал и размышлял. Он следил за той драмой, которая разворачивалась на просторах разрушенной Европы. Отказавшись удалиться на покой, лидер оппозиции его величества вернулся в парламент.

Зима сорок шестого — сорок седьмого годов была в Англии очень суровой. Промышленность практически остановилась. Экономический кризис привел к уменьшению продовольственных пайков, отмене выдачи бензина, запрете поездок за границу. Сократилась и программа жилищного строительства.

Возник первый серьезный политический кризис из-за советских войск в северном Иране. В конце августа 1941 года советские и английские войска с двух сторон вошли в Иран, чтобы покончить здесь с немецким влиянием, контролировать нефтепромыслы и обезопасить военные поставки Советскому Союзу. После окончания войны советские войска должны были вернуться домой. Но 1 марта 1946 года они отказались уходить. В Иранском Азербайджане и Курдистане с помощью советских войск возникли две непризнанные республики, которые ориентировались на Москву.

Из-за Ирана великие державы столкнулись в первый раз.

«Историки будущего, — считал шах Реза Пехлеви, — придут к выводу, что холодная война фактически началась в Иране. События в Иранском Азербайджане стали причиной доктрины Трумэна».

В октябре 1941 года вместо коммунистической партии Ирана, запрещенной властями за десять лет до этого, образовалась Народная партия Ирана, Туде. При активной поддержке советских властей партия Туде захватила власть в северо-западной области — Иранском Азербайджане. Шахским войскам пришлось отступить. 12 декабря 1945 года в городе Тебризе Народное собрание провозгласило создание Народно-демократического государства Южный Азербайджан. Президентом стал лидер только что созданной партии Сеид Джафар Пишевари. Указом правительства 21 декабря началось формирование Народной армии. Ввели собственную денежную систему. Советский Союз перечислил большие суммы в Тебризский банк для поддержки нового правительства.

Также развивались события и в населенной курдами западной части Иранского Азербайджана, где в небольшом городке Мехабад была провозглашена независимая Курдистанская республика — также при активном содействии Советской армии. Правительство в Мехабаде поддержали около двух тысяч бойцов, прибывших из соседнего Ирака под командованием муллы Мустафы Барзани.

Соединенные Штаты обратились с запросом к союзнику: в северной части Ирана вспыхнуло восстание, направленное против законной власти, почему советские власти препятствуют правительственным войскам в наведении порядка?

Через неделю, 29 ноября 1945 года, нарком Молотов ответил:

«События, имевшие место в последние дни в Северном Иране, не только не являются вооруженным восстанием, но и не направлены против шаниншахского Правительства Ирана. Теперь, когда опубликована декларация Народного Собрания Северного Ирана, видно, что здесь дело идет о пожеланиях относительно обеспечения демократических прав азербайджанского населения Северного Ирана, стремящегося к национальной автономии в пределах Иранского Государства и имеющего свой особый язык, отличный от персидского языка…

К посылке новых иранских войск в северные районы Ирана Советское Правительство отнеслось отрицательно и сообщило Иранскому Правительству о том, что посылка дополнительных иранских войск в Северный Иран могла бы вызвать не прекращение, а усиление беспорядков, а также кровопролитие, что заставило бы Советское Правительство ввести в Иран свои дополнительные войска в целях охраны порядка и обеспечения безопасности советских гарнизонов…»

Американцы и англичане предполагали, что за этим конфликтом стоит желание советского руководства получить в Иране концессии на разработку нефти.

Сталин объяснил американскому послу интерес к иранской нефти:

— Вы не понимаете нашу ситуацию. Главный источник нашей нефти — месторождения в Баку. Они близки к границе с Ираном, и они очень уязвимы. Берия и другие говорят мне, что вредители — один человек с коробком спичек — могут принести нам серьезный ущерб. Мы не можем рисковать поставками нефти…

Вождь говорил о потребности Советского Союза в получении большей доли в эксплуатации мировых нефтяных ресурсов. Зачем же Англия и Соединенные Штаты препятствуют России в поиске нефтяных концессий?..

— Я вполне понимаю желание Советского Союза получать нефть из Ирана, — говорил американский посол в Москве. — Об этом вполне можно было договориться, не прибегая к аргументации силой, то есть соглашением, заключенным после вывода советских войск из Ирана. Соединенные Штаты вовсе не возражают против стремления СССР обеспечить свою безопасность. Противоречия возникают только в связи с теми методами, которые при этом употребляются советской стороной…

Соединенные Штаты принялись уговаривать Сталина исполнить свое обещание и уйти из Ирана. Вашингтон не собирался воевать из-за иранской нефти. Но это и не понадобилось. Обещание Гарри Трумэна поддержать вместе с Англией жалобу Ирана в Совете Безопасности ООН подействовало на Сталина, чувствительного к настроениям мирового общественного мнения: 24 апреля 1946 года войска были выведены.

Казалось, это лишь досадный эпизод. Посол Гарриман пришел к Молотову в примирительном настроении.

— Конечно, разногласия есть, — рассуждал посол, — но при добром желании всех сторон и при наличии подходящей атмосферы через всякие противоречия можно перекинуть мост. Советская сторона в последние месяцы была уж слишком подозрительной и недоверчивой. Я прекрасно понимаю исторические корни этих чувств, но все-таки советским людям следует проявить немножко больше доверия к союзникам по великой войне… Советская сторона часто просто отвечает «нет» и ставит точку. Такое отношение обижает американцев, создает почву для всякого рода нездоровых подозрений, страхов и опасений о целях и стремлениях Советского Союза. К чему это? Нельзя ли почаще консультироваться? Нельзя ли давать более подробные ответы на дружеские дипломатические запросы?..

Молотов ответил в своем стиле:

— Я прекрасно понимаю важность психологического фактора в отношениях между странами, но и тут должен спросить, все ли в этом отношении безупречно со стороны наших партнеров?.. Если уж говорить с той откровенностью, которую допускает наше с ним старое знакомство, то (да простит меня Гарриман!) советским людям кажется, что как раз американцы в последнее время несколько зазнались и не дают себе труда даже скрывать это…

После Корделла Халла в ноябре 1944 года государственным секретарем Соединенных Штатов стал Эдвард Стеттиниус. Но он провел на этом посту несколько месяцев и в июне следующего года ушел. 3 июля 1945 года президент Трумэн поручил внешнюю политику своему старому знакомому и опытному человеку Джеймсу Фрэнсису Бирнсу, в прошлом конгрессмену, сенатору и члену верховного суда.

Если Рузвельт, думал Гарри Трумэн, считал Бирнса подходящим кандидатом на пост вице-президента, значит, исходил из того, что он способен быть и главой государства. Если с Трумэном что-то случится, место в Белом доме по закону займет госсекретарь. В таком случае пусть на этом посту будет Джеймс Бирнс.

28 апреля 1946 года государственный секретарь Бирнс пригласил Молотова на обед в парижской гостинице «Мерис». Нарком выразил недовольство недружественной позицией американцев в отношении иранских дел.

«Молотов, — отмечено в записи беседы, — говорит, что в последнее время действия Правительства США были направлены против СССР и способствовали созданию атмосферы недоверия вокруг СССР и развертыванию международной кампании, враждебной СССР…

Взять хотя бы пример с Ираном. Правительство США не пожелало отложить обсуждение иранского вопроса на две недели, как об этом просило Советское Правительство. Позже Правительство США настаивало на оставлении иранского вопроса в Совете Безопасности вопреки просьбам СССР и Ирана…

Бирнс говорит, что ссылки Советского Правительства на то, что Иран может представлять опасность для СССР, неосновательны. Что касается иранской нефти, то еще во время Крымской конференции Стеттиниус и Иден заявили об отсутствии у США и Англии возражений против получения Советским Союзом нефтяных концессий в Иране. Следовательно, оставление Советским Союзом войск в Иране было вызвано стремлением Советского Правительства добиться от Иранского Правительства принятия советских требований… Это создало у мирового общественного мнения впечатление, что СССР стремится в Иране к экспансии так же, как он это делает в Европе…»

Государственный секретарь Бирнс считал, что он сам сможет обо всем договориться с советскими партнерами. Госсекретарь сильно себя переоценивал. Он пробыл на посту госсекретаря пятьсот сорок шесть дней, из них половину времени провел за границей, мало интересуясь, что происходит в его ведомстве в Вашингтоне.

Опытные дипломаты его ни в грош не ставили. Его подчиненный Аверелл Гарриман позволил себе высмеять госсекретаря в разговоре с Молотовым.

— Бирнс неопытен в международных делах, — с чувством превосходства заметил Гарриман. — Бирнс привык работать в домашней обстановке. К тому же он судья, то есть человек, привыкший мыслить юридически. Он законник и не всегда понимает, что во внешней политике юридическая норма часто вынуждена уступать политической целесообразности…

А президент Трумэн был недоволен, что госсекретарь действует самостоятельно, не советуясь с Белым домом. Он разозлился на Бирнса, который, вернувшись из Москвы, собирался сначала выступить по радио. Трумэн потребовал, чтобы госсекретарь отчитался перед президентом.

5 января 1946 года он вызвал Бирнса в овальный кабинет и зачитал вслух адресованное государственному секретарю письмо:

— У меня нет сомнений, что Россия намерена вторгнуться в Турцию и захватить черноморские проливы, ведущие в Средиземноморье. Если не противопоставить России железный кулак и твердые слова, возникнет новая война. Они понимают только один язык: «Сколько у вас дивизий?» Я считаю, что мы больше не должны идти на компромиссы. Мы должны отказаться признавать правительства в Румынии и Болгарии, пока они не будут соответствовать нашим требованиям. Мы должны ясно изложить свою позицию по Ирану. Мы должны сохранять полный контроль над Японией и Тихим океаном. Мы должны восстановить Китай и создать там сильное центральное правительство. То же самое должно быть сделано в Корее. После этого мы должны настоять на возвращении наших судов из России и добиться урегулирования вопроса о российских долгах по ленд-лизу. Я устал нянчиться с Советами…

Джеймс Бирнс в январе 1947 года подал в отставку «по состоянию здоровья».

Когда советские войска под давлением США и ООН ушли, иранская армия по приказу шаха вошла в Иранский Азербайджан и его курдские районы, сокрушила сепаратистские режимы и восстановила власть центрального правительства.

1 декабря 1946 года власти Иранского Азербайджана приняли решение не сопротивляться шахским войскам. Шахские войска устроили резню, рубили головы и вспарывали животы. Через открытую советскую границу больше двадцати тысяч иранских азербайджанцев перешли на советскую территорию, среди них президент непризнанной республики Джафар Пишевари. Вскоре он погибнет в Баку в автомобильной катастрофе.

Премьер-министр Ирана Кавам ос-Салтан тянул время, чтобы избежать предоставления концессий. После вывода советских войск меджлис сначала отказался ратифицировать соглашение о нефтяной концессии Советскому Союзу, затем запретил коммунистическую партию Туде. Эта история сильно напугала западных политиков. На Западе боялись, что рано или поздно Сталин попытается взять под контроль нефтяные месторождения Ирана.

Для Англии, которая жила за счет импорта нефти, в том числе иранской, это был вопрос жизни и смерти. Британский министр иностранных дел в правительстве лейбористов Эрнест Бевин сказал своим подчиненным:

— Наши отношения с Россией относительно широкого круга европейских проблем приходят к тому же положению, в каком когда-то мы были с Гитлером.

Возможно, происходившие тогда в Иране события и нефтяные страхи стали одной из причин того, что 5 марта 1946 года Уинстон Черчилль произнес знаменитую речь о «железном занавесе».

Когда Черчилль собирался в Соединенные Штаты, он получил приглашение посетить Вестминстерский колледж в небольшом городке Фултон в Миссури, родном штате президента Трумэна. Президент Вестминстерского колледжа Фрэнк Макклюэр обратился к одному из своих выпускников — близкому к Трумэну генералу Гарри Вогану, который преподавателям больше запомнился игрой в футбольной команде — он был центральным нападающим. Президент колледжа поехал в Вашингтон и попросил генерала помочь пригласить Черчилля в Миссури. Генерал пошел к Трумэну.

Президент Трумэн взял письмо, адресованное Черчиллю, и приписал внизу:

«Это прекрасная школа в моем родном штате. Надеюсь, вы сможете приехать. Я вас представлю. Всего наилучшего».

Миссури не самый известный штат в США, Фултон не самый большой город, здесь вообще мало что происходит. Только однажды приехал Черчилль, произнес речь, и она сделала Фултон историческим городом. В память о знаменитой фултонской речи здесь открыли музей Черчилля. Вестминстерский колледж — главная достопримечательность города. Теперь, кстати говоря, здесь учатся студенты и из нашей страны.

Трумэн и Черчилль поехали в Фултон на поезде. Черчилль пребывал в отличном настроении. Перед ужином выпил пять порций скотча. Утром 5 марта 1946 года он внес последние исправления в свою речь, которую размножили на ротапринте. Американский президент прочитал текст и одобрил.

Тысячи людей собрались, чтобы увидеть Трумэна и Черчилля. После обеда в доме президента колледжа гости отправились в спортивный зал. Другого помещения, способного вместить всех желающих, в колледже не нашлось. Во вступительном слове Трумэн рассказал, как познакомился в Потсдаме с Черчиллем и Сталиным, и они оба ему понравились. Черчилля он назвал одним из выдающихся людей нашего времени и предоставил ему слово.

— Я глубоко восхищаюсь доблестным русским народом и моим товарищем в военные годы маршалом Сталиным, — говорил Черчилль. — Мы понимаем, что России необходимо обеспечить безопасность своих западных границ, устранив любую возможность германской агрессии. Мы рады, что Россия заняла законное место среди ведущих мировых держав. Мы приветствуем ее флаг на морях. Но я не могу не сказать о том, что происходит в Европе. На мир, озаренный победой союзников, пала тень. Никто не знает намерения Советской России и ее международной коммунистической организации, и каковы пределы, если таковые существуют, их экспансии.

И вот тогда Черчилль произнес знаменитые слова о «железном занавесе»:

— От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике железный занавес опустился на наш континент. По ту сторону занавеса все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы — Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София. Все эти знаменитые города и их население оказались в советской сфере… Почти все эти страны управляются полицейскими правительствами, в них нет подлинной демократии… Это явно не та свободная Европа, ради которой мы сражались. Я не верю, что Советская Россия жаждет войны. Она жаждет неограниченного расширения своей власти и идеологии. Из того, что я наблюдал в годы войны, я заключаю, что наши русские друзья и соратники ничем не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость.

Первая реакция на его речь была очень критической и на Западе, и на Востоке. Американские газеты обвиняли Черчилля в том, что он отравил и без того трудные взаимоотношения между США и СССР и опять пытается втянуть их страну в европейские дела. Трумэн поспешил сказать журналистам, что не читал текст заранее: в свободной стране каждый имеет право говорить все, что он думает.

Президент написал Сталину, что приглашает его в Соединенные Штаты и готов прислать за ним авианосец «Миссури». Трумэн обещал отвести Сталина в университет Миссури, чтобы и он мог, как Черчилль, сказать, что он думает. Сталин отклонил приглашение.

Назначенный послом в Советский Союз американский генерал Уолтер Беделл Смит в Нью-Йорке остановился в той же гостинице, в которой жил Черчилль. Смит не разделял все взгляды Черчилля, высказанные им в Фултоне, но очень хотел его увидеть. Смит позвонил в его номер. Черчилль пригласил зайти. Посол застал его в ванной комнате. Пока Черчилль одевался, они несколько минут поговорили.

Бывший премьер-министр был крайне раздосадован пикетами на улицах. Коммунисты и левые ругали его почем зря, а он привык к тому, что в Америке его встречают восторженно. Но считал, что сделанный им в Фултоне анализ точен:

— Припомните мои слова — через год-два многие из тех, кто меня сейчас поносит, скажут: «Как Черчилль был прав!»

Молотов и Вышинский выразили свое негодование государственному секретарю Джеймсу Бирнсу на переговорах в Париже.

«Молотов и Вышинский, — говорится в записи беседы, — выражают удивление, что Черчилль выбрал именно США для выступления со своей речью, которая была ничем иным, как призывом к новой войне.

Бирнс берет под защиту Черчилля, указывая, что он выступал не как член Британского Правительства, а как частное лицо, что ни он, Бирнс, ни Трумэн не видели речи заранее и пр.

Молотов замечает, что Черчилль подорвал свой престиж, выступив с такой речью.

Бирнс говорит, что заслуги Черчилля в минувшей войне настолько велики, что Черчилль до самой смерти будет иметь массу поклонников…

Молотов отвечает, что нельзя оправдывать Черчилля, провозгласившего новую расовую теорию, теорию англосаксонского господства над миром, с которой далеко не все согласятся…»

Сталин назвал речь Черчилля «опасным шагом». Он увидел в ней контуры противостоящего ему военного союза, хотя сильно рассчитывал на англо-американские противоречия. 9 февраля 1946 года он выступил перед избирателями на выборах Верховного Совета СССР. Сталин сказал, что коммунизм и капитализм несовместимы, поэтому война неминуема. Конфликт с Западом возникнет в пятидесятые годы, когда Америка будет переживать тяжелый экономический кризис.

В Вашингтоне вздрогнули. Американские политики решили, что Сталин «объявил войну Соединенным Штатам».

Сейчас трудно себе представить, какой популярной во время второй мировой была Красная армия. Американцы и англичане восхищались советскими солдатами. Британский король подарил защитникам Сталинграда меч. До войны Сталин воспринимался как странная и демоническая фигура. В ходе войны он превратился в «дядю Джо», как его называли на Западе, что было вполне одобрительным прозвищем. Британские солдаты писали на европейских развалинах «Дядю Джо в короли!»

Опросы общественного мнения показывали, что восемьдесят процентов американцев приветствуют послевоенное партнерство с Россией. Летом сорок пятого общественное мнение благожелательно воспринимало «дядю Джо», героя побед на восточном фронте. Жизнь советского общества была закрыта для мира. Критика Советского Союза выглядела как предательство.

Внешнеполитическое положение Советского Союза летом 1945 года было идеальным. Победитель Гитлера мог рассчитывать на самое дружеское участие со всех сторон. После разгрома Японии Соединенные Штаты стремительно сокращали свою армию, их сухопутные силы по численности стали в десять раз меньше, чем советские. Врагов не было. И не надо было их создавать. Страна чувствовала себя в полнейшей безопасности в послевоенные годы…

Государственный департамент США попросил свое посольство в Москве растолковать реальные мотивы сталинской политики: что стоит за февральской речью Сталина? Почему советские руководители отвергают американские предложения и с ними невозможно договориться?

Телеграмма поступила советнику-посланнику Джорджу Фросту Кеннану, который остался поверенным в делах после отъезда посла Гарримана. Кеннан, прекрасно говоривший по-русски, знаток русской истории и литературы, был среди первых американских дипломатов, приехавших в Москву в 1933 году.

Весной 1944 года его вновь командировали в Советский Союз. Штат американского посольства состоял из двадцати пяти — тридцати дипломатов и тридцати пяти — сорока клерков, большинство из них были женами дипломатов. Полтора десятка человек служили в военных атташатах и еще двадцать пять военнослужащих в основном занимались средствами связи…

«Мы искренне сочувствовали страданиям русских людей в военное время и ценили их героизм, — вспоминал Кеннан. — Мы желали им только добра, поэтому особенно тяжело было видеть, что на нас смотрели как на носителей какой-то инфекции.

Сталин и его окружение — это люди, в свое время заключившие пакт о ненападении с Германией. Они были тогда враждебны Соединенным Штатам и Англии, и трудно поверить, что их взгляды претерпели радикальные изменения».

В отличие от знатока российской жизни дипломата Кеннана большинство американских политиков не имело ни малейшего понятия о том, что представляет собой советский режим и кто такой Сталин.

В сентябре 1945 года в Москву приехала группа конгрессменов, чтобы встретиться со Сталиным. Американцев прокатили на метро, потом славно угостили и на двух лимузинах повезли к вождю. Когда подъезжали к воротам Кремля, Кеннан услышал в машине чей-то хриплый и не очень трезвый голос:

— Черт побери, да кто такой этот Сталин? Почему я должен с ним встречаться? Я, пожалуй, выйду.

Кеннан твердо сказал нарушителю спокойствия:

— Не выдумывайте! Вы будете сидеть здесь и останетесь со всеми.

Когда они уже въехали в Кремль, сопровождаемые двумя машинами с вооруженными сотрудниками госбезопасности, Кеннан услышал, как тот же голос произнес:

— А что, если я щелкну это старикана по носу?..

Вождь принял американских законодателей 14 сентября в восемь вечера. Присутствовали еще Вышинский и переводчик.

«Великоватый китель, который носил Сталин, — вспоминал Кеннан, — возможно, компенсировал недостаточную представительность его внешнего облика. Волевое лицо, несмотря на грубоватые черты, казалось даже привлекательным. Желтые глаза, усы, слегка топорщившиеся, оспинки на щеках придавали ему сходство со старым тигром, покрытым шрамами. Сталин был прост в обращении, выглядел спокойным и хладнокровным. Неподготовленный гость мог не догадаться, какая бездна расчетливости, властолюбия, жестокости и хитрости скрывалась за этим непритязательным внешним обликом. Великое умение притворяться — часть его великого искусства управлять».

В февральские дни 1946 года Джордж Кеннан болел, лежал в постели в Спасо-хаусе и хандрил. Он страдал от жестокой простуды, которая сопровождалась высокой температурой, и от гайморита. Вдобавок у него ныли зубы. Интроверт, часто пребывавший в унынии, он был не из тех, кто хорошо чувствовал себя во враждебном и подозрительном мире сталинской Москвы, где иностранных дипломатов отрезали от общения не только с простыми людьми, но даже с чиновниками.

Джордж Кеннан пребывал в депрессии и подумывал об отставке, поскольку к нему не прислушивались.

«При администрации Рузвельта, — вспоминал Кеннан, — преобладала наивность в отношении Советского Союза. Это представляло серьезную опасность, против которой надо было бороться. В советско-американских отношениях нельзя было действовать такими простыми и даже детскими методами, которые импонировали Франклину Рузвельту и которые, как ожидалось, должны были понравиться советским руководителям и прежде всего лично Сталину».

Кеннан был шокирован, когда обнаружил, что однажды Рузвельт попросил Сталина вмешаться в американские внутриполитические дела — отговорить коммунистическую партию Соединенных Штатов оказывать ему поддержку на президентских выборах, так как эта поддержка поставила бы его в затруднительное положение.

Кеннан полагал, что у него на родине вовсе не понимают, с кем имеют дело:

«Советский режим — прежде всего полицейский режим. Это обстоятельство никогда не следует упускать из виду при оценке советских мотивов. В отличие от гитлеровской Германии действия Советского Союза не носят авантюристического характера. Советы не идут на ненужный риск.

Глухие к логике разума, они в высшей степени чувствительны к логике силы».

Советник-посланник американского посольства втолковывал чиновникам в Вашингтоне: прежде чем они смогут обсуждать со Сталиным будущее Европы, ему нужно доказать, что США не позволят СССР добиться своих целей путем применения силы, что у Запада достаточно мужества, твердости и уверенности в своих силах и западные страны не позволят обвести себя вокруг пальца.

«Мы дали повод Сталину думать, — считал Кеннан, — что западная часть Европы находится в плачевном состоянии, а Соединенные Штаты исходят из абсолютно наивных и преувеличенных представлений о советской мощи, поэтому он легко сможет выдавить американцев со всего евроазиатского пространства и навязать миру свою политику. Мне было ясно, что пока советские руководители так думают, у нас нет никакой надежды эффективно вести с ними дела. Поэтому в 1945 и 1946 годах я рекомендовал Вашингтону ужесточить позицию и рассеять московские иллюзии. Я был убежден, что мы должны доказать русским, что они ничего не добьются без сотрудничества с нами».

Кеннан предлагал «откровенно поделить Европу на сферы влияния, держаться подальше от российской сферы и держать русских подальше от нашей сферы». Его коллега по государственному департаменту Чарлз Болен (еще один будущий посол в Москве) ответил, что подобная политика немыслима для демократического государства, только тоталитарные режимы на это способны.

Получив запрос из Вашингтона относительно подлинного смысла речи Сталина, Кеннан мог высказаться откровенно. 22 февраля 1946 года он отправил в государственный департамент так называемую «длинную» телеграмму:

«Я не в состоянии уместить ответы на заданные мне вопросы в кратком сообщении без риска представить их в слишком упрощенном виде. Я надеюсь, департамент не будет возражать, если я разобью ответы на вопросы на пять разделов:

• Особенности советского мировоззрения в отражении официальной пропагандистской машины.

• Основы этого мировоззрения.

• Реализация этих взглядов в практической политике на официальном уровне.

• Реализация этих взглядов в неофициальной политике, осуществляемой скрыто, за которую советское правительство не несет никакой ответственности.

• Практические выводы с точки зрения американской политики».

Кеннан начал с исторического экскурса:

«Исторически внешняя политика России развивалась путями, отличными от американских… Русская история знала много перемирий между враждебными силами, но в ней нет ни одного примера постоянного мирного сосуществования двух соседних государств… У русских поэтому нет концепции постоянных дружественных отношений между государствами. Для них все иностранцы — потенциальные враги…»

Описав цели советской внешней политики и душевное состояние страны, в своих оценках он был достаточно оптимистичен:

«Многое зависит от здоровья и энергии нашего общества. Мировой коммунизм подобен болезнетворному паразиту, который питается только пораженными тканями… Мы должны сформулировать и представить на рассмотрение других государств более позититивную и конструктивную картину того, как мы представляем себе мир в будущем… Многие страны, особенно в Европе, измучены, запуганы и меньше заинтересованы во всеобщей свободе, чем в собственной безопасности. Мы должны быть готовы предложить им такую помощь. И мы должны оставаться верными нашим принципам. Самая большая опасность, которая грозит нам в решении проблем советского коммунизма, это уподобление тем, с кем мы имеем дело…»

Джордж Кеннан считал, что Советский Союз слабее западного мира, и выражал сильные сомнения в прочности и стабильности коммунистической системы.

«Главная цель Советского Союза, — резюмировал он, — состоит в том, чтобы повсюду распространить свое влияние… В лице СССР мы имеем дело с политической силой, которая фанатично верит, что с США невозможно достичь согласия… В этих условиях ясно, что главным элементом политики США по отношению к Советскому Союзу должно быть долгосрочное, терпеливое, но твердое и бдительное сдерживание советских экспансионистских тенденций».

Он перечислил правила поведения в отношениях с советскими представителями, которые стали знаменитыми:

«Не фамильярничайте с ними… Не придумывайте общность целей с ними, которой в действительности не существует… Не делайте бессмысленных жестов доброй воли… Не бойтесь пустить в ход все средства для решения вопроса, который нам может показаться второстепенным… Не бойтесь ссор и предания гласности разногласий…»

С пометкой «не подлежит сокращению» телеграмма поступила госсекретарю Джеймсу Бирнсу, его заместителю Дину Ачесону и военно-морскому министру Джеймсу Форрестолу, который снял с нее сотни копий и раздавал их всем видным чиновникам в Вашингтоне.

Уже в Вашингтоне Кеннан говорил президенту Трумэну:

— Соединенные Штаты не могут в обозримом будущем рассчитывать на политическое сближение с Советским Союзом. Вам следует рассматривать Советский Союз в качестве соперника, а не партнера.

Свои идеи Кеннан более подробно изложил в статье под названием «Истоки советского поведения», которая за подписью «Икс» была опубликована в журнале «Форин афферс» в июле 1947 года и стала достоянием широкого круга ученых, военных, разведчиков и политиков. У многих американцев, прочитавших его телеграмму или его статью, возникло ощущение: наконец-то все стало ясно, теперь понятно, как действовать в отношении Советского Союза. Джордж Кеннан предсказал войну не на жизнь, а на смерть между двумя системами.

Похождения бригадира Хилла

После нападения нацистской Германии на Советский Союз в первом управлении наркомата госбезопасности (политическая разведка) сформировали отдел по взаимодействию с английской и американской разведками. 8 июля 1941 года, для налаживания сотрудничества в борьбе с общим теперь врагом в Лондон прилетел начальник разведывательного управления генштаба Красной армии генерал Филипп Иванович Голиков. Он подписал соглашение с британскими партнерами о том, что разведки не станут проводить операции на территории друг друга без предварительной договоренности. Впрочем, вскоре англичане обнаружили, что помещение их миссии в Москве напичкано микрофонами.

В августе 1942 года через Каир и Тегеран Уинстон Черчилль прилетел в Москву. Черчилль и его окружение были потрясены в Москве роскошью устроенных для них банкетов, в эти тяжкие военные дни столы буквально ломились от блюд. Англичане были уверены, что в предоставленной премьер-министру резиденции его подслушивают. Охранник Уолтер Томпсон сказал об этом Черчиллю и предупредил, что следует быть осторожным в своих высказываниях:

— Возможно, и в спальне полно микрофонов.

— Если это так, — ответил Черчилль, — то нам их не найти. Я им сейчас кое-что скажу.

Премьер-министр повысил голос:

— Это говорит Уинстон Черчилль. Если вы установили микрофоны в моей комнате, то это напрасная трата времени. Я не говорю во сне.

Он рассмеялся своей шутке и заметил:

— Надо повторить это и в другой комнате.

В годы второй мировой британская разведка считалась самой умелой и успешной.

Немцы пользовались купленными в Швейцарии шифровальными машинами «Энигма», полагая, что безопасность переговоров гарантирована. Первую информацию об устройстве этих машин англичанам сообщил немец Ганс Тило Шмидт, работавший на французскую разведку. Польский инженер, который когда-то участвовал в установке «Энигмы», в 1938 году восстановил конструкцию шифровальной машины. Поляки первыми начали расшифровку немецких кодов. После поражения в сентябре тридцать девятого они передали англичанам все свои разработки и переправили в Англию имевшийся у них образец «Энигмы».

Пять с половиной военных лет английские дешифровальщики в Государственной школе кодирования и шифровального дела в Блетчли-парке знакомились с секретными документами рейха. Англичане понимали, что напали на золотую жилу, поэтому изо всех сил старались не дать немцам понять, что их шифротелеграммы читаются врагом. Прежде чем использовать перехваченную информацию, англичане всякий раз тщательно продумывали, как обосновать свою осведомленность. И немцы ничего не заподозрили.

Начальник британской разведки Стюарт Мензис считал ненадежными советские линии связи и боялся давать Москве информацию, которую немцы смогут перехватить и понять, что противник читает их шифрованную переписку. Сведения, полученные путем перехвата и дешифровки немецких шифртелеграмм, передавались Красной армии только с санкции Уинстона Черчилля. Скажем, 17 июля 1941 года Черчилль и Мензис спорили, можно ли сообщать русским, что немецкие танковые части вот-вот окружат советские войска в районе Смоленска. Мензис категорически возражал.

Тем не менее англичане делились с советским союзником информацией военного значения. 8 декабря 1942 года военная миссия Великобритании в Москве информировала наркомат обороны о том, что в Северной Африке немцы использовали новый тяжелый танк «Тигр». 3 мая 1943 года британская миссия сообщила наркомату обороны о том, что немецкое командование готовит большое наступление в районе Курска. Но Гитлер отложил наступление, потому что новая техника поступила с опозданием. Операция «Цитадель», которая стала крупнейшим танковым сражением второй мировой, началась позже, чем планировали немцы. Советские военные решили, что англичане то ли сознательно вводят их в заблуждение, то ли подсовывают неточную информацию.

Но то, что Москва не получала официальным путем, передавал агент советской разведки Джон Кэрнкросс, работавший в центре радиоперехватов и дешифровки в Блетчли-парке. Кэрнкросс, награжденный орденом Красной звезды, даже считал, что это он изменил ход второй мировой войны, когда помог Красной армии выиграть битву под Курском.

В Москву прибыла большая британская разведывательная миссия. Это были люди, знавшие русский язык, что означало, что они либо помогали белым сражаться против Красной армии во время Гражданской, либо служили в военном атташате в Москве в тридцатые годы и были свидетелями кровавых чисток в Советской России. Некоторые из них происходили из семей белых эмигрантов, то есть заведомо придерживались антикоммунистических взглядов. Руководителем миссии стал генерал Ноэль Мэйсон-Макфарлейн, который был начальником разведывательной службы британского экспедиционного корпуса во Франции в 1939–1940 годах.

Миссию управления специальных операций возглавил бригадир Джордж Хилл, который в предвоенные годы занимался подрывными операциями против большевиков, да еще умудрился рассказать об этом в опубликованных мемуарах. Достоинства Хилла на этом посту исчерпывались его свободным владением русским языком и завидной способностью выпивать.

«Весельчак Джордж Хилл, — вспоминал Ким Филби, который служил в британской разведке, но работал на Советский Союз, — со своим огромным животом скорее походил на опереточного короля, у которого вместо короны — лысина на макушке. Русские приняли его назначение в Москву с восторгом. Они знали о Хилле все. Запоздалая проверка его комнаты для совещаний в Москве обнаружила устрашающее количество подслушивающих устройств».

Готовность бригадира Хилла исполнять свой долг не знала границ. Он даже завел себе русскую любовницу, о которой твердо знал, что она работает на НКВД. Кто у кого больше вытянул информации, остается неясным. Но такова была практика многих британских разведчиков. Причем любовницы оформлялись как агенты, которым полагалась пенсия. И многим еще в пятидесятые годы британское правительство тайно платило за их былые «заслуги». Хилл явно превзошел своих коллег в этой сфере, когда убедил британское министерство иностранных дел прислать ему брильянтов на двадцать тысяч фунтов, чтобы окончательно перевербовать девушку на свою сторону.

Почему Хью Далтон, британский министр, отвечавший за Управление специальных операций, не выбрал кого-то другого для поездки в Москву? У него были в аппарате и люди левых убеждений. Но он полагал, что это все равно не растопит льда в отношениях с Москвой. Лейборист Стаффорд Крипе был выбран на роль британского посла в Советском Союзе именно по причине его леволиберальных взглядов. Но в Москве его ненавидели еще больше, чем консерваторов.

Больше всего англичан беспокоило, что в руки немцев попадут нефтяные месторождения в Баку. Они даже предложили свою помощь в подрыве оборудования. 22 ноября 1941 года Сталин принял предложение. Заместитель наркома иностранных дел Вышинский разрешил большой группе англичан, в том числе сотрудникам Управления специальных операций на Ближнем Востоке прибыть в Баку и совместно с чекистами приступить к минированию нефтеносных месторождений.

Группу британских диверсантов в Баку тепло встретил заместитель наркома внутренних дел Всеволод Николаевич Меркулов. Гостеприимство было на высшем уровне. Пособие, разработанное в Управлении специальных операций, по уничтожению нефтедобычи перевели на русский. Меркулов отвез англичан к Николаю Константиновичу Байбакову, уполномоченному Государственного комитета обороны по уничтожению нефтяных скважин и нефтеперерабатывающих предприятий в Кавказском регионе. Англичане поделились опытом — как они уничтожали скважины на острове Борнео, чтобы нефть не досталась японцам. Кто-то в Лондоне брюзжал, что незачем предлагать русским помощь в тех сферах, в которых они сами преуспели. Но именно Управлению специальных операций удалось наладить нормальное сотрудничество с русскими.

В сентябре 1941 года британские разведчики в Сингапуре получили указание принять советскую миссию связи из пяти офицеров. Причем резидентам внешней разведки и Управления специальных операций объяснили:

«В случае падения нынешнего режима в России на британской территории окажется достаточное количество офицеров НКВД, которые смогут продолжить работу со своей агентурой по всему миру уже в наших интересах».

Однако пала не Москва, а Сингапур. 25 декабря 1941 года советскую миссию связи перевели в Рангун, но и Бирма скоро была занята наступавшими японскими войсками. А вот части Красной армии под Москвой стояли насмерть.

Премьер-министр Уинстон Черчилль распорядился удовлетворить просьбу советской разведки — перебросить ее агентов в Европу. Они морем прибыли в Англию, и самолеты эскадрильи Управления специальных операций сбросили два десятка агентов с парашютами над оккупированными немцами территориями — на Балканах, над Италией и Францией. Французское правительство в изгнании отчаянно протестовало. Но на Черчилля произвела впечатление информация о деятельности коммунистического подполья, которое сражалось против немцев, и он хотел поддержать подпольщиков.

В 1942 году бригадир Хилл докладывал в Лондон, что не стоит принимать предложение советских партнеров, которые предлагают совместные акции — подрывные операции в Турции, Иране, на Балканах и в Центральной Европе:

«Такое сотрудничество может быть очень опасным. Нельзя пускать русских внутрь британской разведки и создавать совместные организационные структуры».

Джордж Хилл считал, что русские намерены насытить Восточную Европу своей агентурой, чтобы после поражения Гитлера обеспечить развитие событий в этих странах в СВОЮ пользу:

«Нам не надо попадаться в эту ловушку. Хотя ситуация очень непростая, потому что мы уже согласились сбрасывать русских агентов над вражеской территорией».

Бригадир Хилл реалистично говорил, что в этой войне все преследуют собственные цели: «Даже у нас с Соединенными Штатами цели разные».

Тем не менее, проводились и совместные операции. Черчилль просил Сталина организовать охоту за ранетами «Фау-2», которыми немцы обстреливали Лондон. Зенитки и истребители были бессильны против ракет, оказавшихся неприятным сюрпризом для англичан. Сталин согласился, и совместная англо-американская группа в сентябре 1944 года прибыла в Москву. Вместе с советскими разведчиками они нашли районы испытаний «фау» на территории Польши, установили тип используемого горючего и характеристики двигателя. В Лондоне благодарили за помощь.

Британские армейские офицеры были откровенными антикоммунистами. Иначе вели себя представители королевского военно-морского флота, которые уважительно относились к русским морякам и делились информацией о действиях немцев. В ответ они получали сведения о японском военном флоте, которые были на вес золота для союзников. Советские моряки воспринимали англичан как боевых товарищей. Один из них в 1942 году приветствовал британского адмирала словами:

— Я должен сообщить вам, что мы только что одержали большую победу над нашим общим врагом…

Он сделал паузу:

— Наркоматом иностранных дел…

В начале 1942 года британские моряки договорились о проведении конвоев с военными грузами, поступавшими по программе ленд-лиза, и получили разрешение открыть на советской территории пункт радиоперехвата. Советские военные согласились, потому что в равной степени дорожили безопасностью конвоев, которые везли оружие и снаряжение для Красной армии.

Но британские офицеры связи в Москве трудно ладили с советскими коллегами. Атмосфера сотрудничества была отравлена советской манией секретности. Англичане жаловались на атмосферу «концлагеря» в Москве. Британский посол Криппс попросил прислать в Москву действующих офицеров британской армии с опытом боевых действий, считая, что они будут придерживаться более практической точки зрения. Прислали штабных офицеров, на редкость высокомерных. Новый глава военной миссии генерал сэр Гилфорд Мэррел жаловался на русских и называл их «азиатами».

В начале 1944 года Энтони Иден устал от его жалоб и прислал руководитем миссии в Москву своего старого друга генерал-лейтенанта Бурроувса. Тот говорил по-русски и носил медаль, полученную от Белой армии в 1919 году. С этой медалью он явился на устроенный в Москве прием, где был представлен Сталину. Что же удивляться, если Сталин сам попросил убрать генерала? 23 сентября 1944 года они с Молотовым вежливо попросили избавить их от британского генерала, поскольку он крайне оскорбительно относится к советским офицерам.

У американцев сотрудничество с русскими шло хуже, несмотря на желание президента Рузвельта и его специального посланника Гарри Гопкинса, побывавшего в Москве. Американский военный атташе в Советском Союзе полковник Айвен Итон был таким же антикоммунистом, как и его британские коллеги. Он фактически саботировал указания военной разведки наладить обмен реальной информацией с Советским Союзом. В октябре 1941 года полковника убрали.

Американская военная миссия прибыла в Москву 3 октября 1943 года и оставалась до 31 октября 1945 года. Руководил миссией генерал-майор Джон Дин, который до этого был секретарем объединенного комитета начальников штабов США и Великобритании. Его заместителем был генерал Хойт Ванденберг, который в 1946 году возглавит Центральную разведывательную группу (предшественница ЦРУ).

Большую активность проявила политическая разведка, которая не хотела, чтобы англичане монополизировали отношения с советскими спецслужбами. 24 декабря 1943 года руководитель американской политической разведки — Управления стратегических служб — Уильям Донован прилетел в Москву. Его приняли нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов и начальник первого управления наркомата госбезопасности Павел Михайлович Фитин, который даже продиктовал американцам номер своего служебного телефона. Глава американской военной миссии генерал Дин был потрясен — это был первый телефонный номер, который ему назвал советский человек.

Уильям Донован — без разрешения Белого дома, государственного департамента и комитета начальников штабов — подписал с Молотовым секретное соглашение о сотрудничестве. Договорились, что представительство Управления стратегических служб появится в Москве, а представительство первого управления наркомата госбезопасности — в Вашингтоне.

Молотов сказал послу Гарриману 31 декабря 1943 года:

— Наши работники также удовлетворены встречей с Донованом, причем предложение Донована о том, чтобы обменяться представительствами, будет, видимо, признано целесообразным.

Но вмешался настроенный антикоммунистически директор Федерального бюро расследований Эдгар Гувер. 10 февраля 1944 года он отправил письмо в Белый дом, доказывая, что полковник Донован открывает советским шпионам дорогу в Соединенные Штаты. Пожаловались и военные. 15 марта 1944 года Рузвельт велел послу Гарриману отказаться от договоренности.

Посол пытался переубедить президента:

«Мы впервые установили контакт с разведывательной службой советского правительства. У меня нет сомнений, что это способно привести нас к более близким отношениям и с другими органами власти».

Но решение уже было принято. Все же Донован успел поделиться с Фитиным не только разведывательной информацией, но и спецтехникой: подарил чекистам миниатюрные фотокамеры, аппаратуру для изготовления микроточек — в ту пору это был главный способ пересылки тайной информации по почте.

Поработавшие в Москве офицеры возвращались в Лондон и Вашингтон экспертами по советским делам. Они заложили основы отношения к Советскому Союзу, как к будущему противнику. Они объясняли коллегам, что с русскими надо держаться твердо и доверять им нельзя. Сотрудники американской и британской разведок с содроганием говорили о советской бюрократии в погонах. Расовые и культурные стереотипы тоже определяли отношение Англии и Соединенных Штатов к Советской России в военные и послевоенные годы: «этих полувосточных варваров надо держать подальше от старой Европы».

В начале февраля 1944 года ведущие специалисты по Советскому Союзу из США и Англии встретились в Лондоне. Две недели они обсуждали состояние советских вооруженных сил и договорились продолжить обмен информацией. Это было первое соглашение между западными разведками эпохи холодной войны, хотя она еще не началась. Именно военные разведчики первыми стали воспринимать Советский Союз как противника.

Осенью 1944 года оперативные группы американской разведки высадились в Центральной и Юго-Восточной Европе с заданием не только собирать информацию, но и помочь местным подпольщикам бороться с пронацистскими режимами в таких странах, как Венгрия и Румыния. Эти группы были обнаружены органами госбезопасности, которые продвигались вперед вместе с наступающими советскими войсками. Появление американцев здесь вызвало у Москвы подозрения.

В августе 1944 года британская разведка представила доклад, из которого следовало, что Советский Союз сумеет быстро восстановиться и модернизировать свою армию.

Война между Англией и СССР вполне возможна в течение ближайших десяти лет…

В Москве не могли не узнать об этих настроениях. В британском посольстве в Вашингтоне секретариатом ведал Доналд Маклин, советский агент. Разведывательные оценки британских спецслужб, поступавшие в посольство для передачи американцам, проходили через его руки. Такие же документы утекали в Москву через Канберру и Оттаву, где успешно работали агенты советской разведки.

Британские военные планировщики, которые задумались над послевоенным устройством мира, считали, что Европе и тому, что останется от Германии, придется объединиться против враждебного Западу Советского Союза. Об этом доложили министру иностранных дел Энтони Идену: военные рассматривают Советский Союз как будущего врага номер один и даже готовы сотрудничать против него с Германией. Иден был страшно расстроен. Британские дипломаты тоже мучились, общаясь с советскими коллегами, но считали, что после войны что-то может измениться. Они полагали, что тесное сотрудничество продолжится и после войны.

К концу войны сотрудничество спецслужб практически завершилось. В апреле 1945 года Черчилль распорядился: британские офицеры, находящиеся в Советском Союзе, должны заняться сбором информации о советских городах, авиабазах и портах в Советском Союзе. Все это походило на сбор информации для будущих авиационных налетов. Эту линию поддерживали контрразведки Англии и США, которые фиксировали активность советской разведки на своей территории.

Довоенные и военные годы были временем расцвета советской разведки. Множество людей по всему миру помогали Советскому Союзу. Коммунисты — потому что верили в идею, антифашисты — потому что СССР противостоял Гитлеру. Союзнические отношения с Англией и Америкой открыли новые возможности для советской разведки.

Во время войны американцы и англичане демонстративно не работали против Советского Союза. Советская политическая и военная разведка, напротив, использовала благожелательное отношение союзников для глубокого проникновения в обе страны, особенно в Соединенные Штаты. Американская контрразведка занималась только врагами — немцами и японцами, так что советские разведчики могли работать совершенно свободно. Иногда они попадались. Президент Франклин Рузвельт приказал Федеральному бюро расследований не трогать советских разведчиков или по крайней мере не доводить дело до скандала.

Перед отъездом в Соединенные Штаты ночью 12 октября 1941 года нового резидента разведки в Нью-Йорке Василия Михайловича Зарубина принял Сталин. Перечисляя стоящие перед ним задачи, подчеркнул: важнее всего — «добывать информацию о новейшей секретной технике, созданной в США, Англии и Канаде».

Зарубин сменил Гайка Овакимяна, который работал под прикрытием инженера-консультанта компании «Амторг», созданной для торговых операций с Советским Союзом. В апреле 1941 года Овакимяна задержали агенты ФБР. Его могли отдать под суд или выслать. Вмешался президент Рузвельт, и Овакимяна освободили под залог. Но продолжать оперативную работу выявленному разведчику было трудновато.

Василий Зарубин, как пишут историки внешней разведки, расконсервировал всех агентов, имевшихся на территории Соединенных Штатов (см. «Независимое военное обозрение», № 6/2009). Этим занялась большая группа нелегалов, которую прислали из Москвы. Они восстановили связь со старыми агентами и привлекли их к работе. В апреле 1943 года Зарубин получил повышение — его перевели в Вашингтон главным резидентом.

Заместителем резидента по научно-технической разведке в Соединенные Штаты отправили инженера Леонида Романовича Квасникова, которого со временем наградят золотой звездой Героя Советского Союза. К концу войны разведка сосредоточилась на проникновении в американский атомный проект. Это была очень успешная операция — пока о ней не рассказал лейтенант Гузенко…

Побег шифровальщика Гузенко

Пожалуй, все началось с того, что 6 сентября 1945 года двадцатишестилетний лейтенант Игорь Сергеевич Гузенко, шифровальщик советского военного атташе в Канаде, попросил у канадцев политического убежища вместе с беременной женой, маленьким сыном и сотней секретных документов.

Когда 5 сентября 1945 года Игорь Гузенко покинул советское посольство в Оттаве, он плохо представлял себе, как устроена канадская государственная машина. Поверив во власть прессы, он пошел в газету «Джорнел». Вечером там почти никого не было, редактор городских новостей буркнул:

— Извините, я занят.

Гузенко отправился в министерство юстиции. Все сотрудники министерства давно ушли домой. Он пошел в бюро натурализации королевской полиции, потом в магистратуру. Слишком поздно: канадские чиновники отдыхали. Но и на следующий день с ним никто не хотел разговаривать. Когда вечером он, растерянный и разочарованный, вернулся домой, то увидел, что двое подозрительных субъектов наблюдают за его домом.

К тому времени о желании сотрудника советского посольства попросить политического убежища доложили премьер-министру Канады Уильяму Маккензи Кингу. В тот день Кинг был огорчен не меньше Гузенко. Но по другой причине. Кингу совсем не нужен был такой неприятный инцидент накануне встречи министров иностранных дел в Лондоне, на которой, как он надеялся, смягчатся трения между Востоком и Западом.

Главе канадского правительства доложили, что имеющиеся у Гузенко документы свидетельствуют о масштабном советском шпионаже в Северной Америке. Кроме того, Гузенко предлагает материалы, которые позволят расшифровать советские коды, расколоть которые не представлялось возможным. Разведчики уговаривали премьер-министра дать Гузенко убежище.

Но Маккензи Кинг этого не хотел! Для него это самая большая неприятность, которая могла с ним произойти. «Взорвалась бомба, которая все под собой погребет», — обреченно записал он в дневнике. Он не хотел портить отношения с русскими. Кинг надеялся, что отчаявшийся Гузенко покончит с собой и избавит его от необходимости что-то предпринимать.

Премьер Кинг распорядился установить наблюдение за квартирой Гузенко:

— Если произойдет самоубийство, оповестите полицию. Пусть она займется этим делом и заберет все документы. Но ни в коем случае не проявлять инициативы.

Советники премьер-министра пытались объяснить ему, что в таком случае канадские власти станут соучастниками убийства или самоубийства. Но Кинг, обычно столь сентиментальный, оставался непреклонен. Так что те двое, которых заметил Гузенко, были не из советского посольства, как он опасался, а агенты канадского правительства. Гузенко об этом не знал. Они с женой укрылись у соседа.

Потом какой-то человек стал стучать в дверь и звать Гузенко. По голосу он узнал посольского шофера Лаврентьева. Сосед, посвященный в замысел Гузенко и готовый помочь, на велосипеде поехал в полицию. Появился полицейский. Он выслушал Гузенко и сказал, что подежурит в парке:

— Если вас что-то будет беспокоить, включите свет в ванной.

«Мы легли, — вспоминал Гузенко. — Примерно в полночь услышали шум подъезжающей машины и звук шагов по лестнице. Стук в дверь моей квартиры. Приоткрыв дверь, я увидел подполковника Рогова и лейтенанта из военного атташата, а также резидента внешней разведки НКВД Виталия Павлова и его шифровальщика.

Выглянув из-за шторы, я увидел на улице еще одного человека возле машины. Поскольку дверь не открывалась, они взломали замок и вошли. Тут прибыла полиция. Когда полицейские ворвались в квартиру, то застали гостей, рассеявшихся по всей квартире. Полицейский попросил предъявить документы. Двое предъявили дипломатические паспорта. Полицейский задумался:

— Что же я должен сделать?

— А что вам тут делать? — наставительно сказал Павлов. — Просто дайте нам возможность уйти, вот и все.

Полицейский указал на взломанный замок. Павлов ответил, что это было сделано до их появления. Они спустились вниз, сели в машину и уехали.

Мы вновь легли. Полицейский остался в квартире. В четыре часа утра вновь услышали шаги. Выяснилось, что это водитель Горшков, который возит военного атташе. Полицейский проверил его документы и отпустил. Около десяти утра меня отвезли в королевскую полицию, где я сделал свое заявление».

8 сентября 1945 года советское посольство передало в канадское ведомство по иностранным делам ноту № 35, в которой говорилось, что сотрудник посольства Игорь Сергеевич Гузенко не явился в установленное время на службу, поэтому консул Павлов и двое других сотрудников посольства в 11:40 вечера посетили квартиру Гузенко. Им никто не ответил, поэтому они открыли дверь с помощью дубликата ключа и убедились, что там нет ни Гузенко, ни его жены Светланы Борисовны, ни их сына Андрея.

Посольство просило найти, арестовать и передать в распоряжение советских властей Гузенко, поскольку установлено, что он украл деньги из посольства, и поэтому скрылся вместе с семьей. Посольство также жаловалось на то, что констебль Уолш из городской полиции Оттавы вел себя с дипломатами грубо.

Но было поздно. Гузенко уже дал первые показания. Принесенные им шифртелеграммы советской военной разведки доказывали, что в стране действует масштабная шпионская сеть. Игоря Гузенко с семьей от греха подальше вывезли из Оттавы и разместили в пустующем туристском лагере, а сообщенную им информацию стали систематизировать и анализировать. Из Лондона прислали двух сотрудников контрразведки МИ-5. Они приняли участие в допросах вместе с представителями американского ФБР.

Публике о шпионском скандале поведал известный американский журналист Дрю Пирсон, обозреватель газеты «Вашингтон пост». Советский шпионаж Дрю Пирсон назвал частью плана Москвы по захвату власти над миром. Он утверждал, что Гузенко назвал имена тысячи семисот советских агентов в Северной Америке.

Эта цифра была мифической. Но и в реальном списке советских агентов в Канаде значились видные ученые, правительственные чиновники, депутат парламента от коммунистической партии Альфред Роуз, а также национальный секретарь компартии Сэм Карр. Признания Гузенко произвели эффект разорвавшейся бомбы. Масштаб скандала был таков, что премьер-министр Канады отправился обсуждать ситуацию с премьер-министром Англии и президентом Соединенных Штатов.

Игорь Гузенко заговорил в тот момент, когда в Вашингтоне и Лондоне дискутировалась будущая политика в отношении Советского Союза. В обеих столицах пришли к выводу: существует опасная дистанция между представлениями публики о Советском Союзе и реальной политикой этой страны. И обществу нужно открыть глаза на то, чем в реальности занимается Москва.

Правительство Канады назначило комиссию для проведения полного расследования. Первые дни, 6-13 февраля 1946 года, комиссия работала за закрытыми дверями, разбирая документы. 13 февраля перед комиссией предстал Гузенко, после чего комиссия сочла необходимым предпринять юридические меры против названных им лиц. Первые аресты были проведены в семь утра 15 февраля. Взяли двенадцать человек. Среди них были Раймонд Бойер, специалист по взрывчатке из Национального исследовательского совета, Скотт Беннинг из департамента вооружений, Эмма Уойкин, шифровальщица из ведомства иностранных дел, офицер из управления военной информации, Кэтлин Уилшер из аппарата британского верховного комиссара в Оттаве. Израэль Гальперин, математик, который работал в армейском управлении исследований и занимался взрывчаткой.

Арестовали депутата парламента коммуниста Альфреда Роуза. После пакта Молотова-Риббентропа мировое коммунистическое движение получило указание мобилизовать рабочий класс против правительств Англии, Франции и Канады, поэтому в июне 1940 года канадское правительство запретило компартию. Когда нацистская Германия напала на Советский Союз, канадские коммунисты с трудом переориентировались на поддержку союзнических отношений СССР с западными странами. В 1942 году коммунисты создали новую партию — лейбористскую прогрессивную партию. На выборах 11 июня 1945 года коммунист Альфред Роуз был выбран в парламент…

15 февраля премьер-министр Маккензи Кинг сделал первое публичное заявление.

К удивлению канадцев через несколько дней Совинформбюро признало, что некоторые сотрудники советского военного атташата в Канаде получали от канадцев информацию секретного характера, не представляющую для Советского Союза большого интереса ввиду больших успехов технического развития в СССР. Тем более, что основная часть информации уже доступна по открытым источникам…

Военный атташе был отозван. В заявлении Совинформбюро говорилось, что ни советский посол, ни другие дипломаты к этому не имели отношения. Это было признание вины, невиданное дело в истории мирового шпионажа: обычно правительства отказываются принимать на себя ответственность за действия своих разведчиков.

Итоговый документ королевской комиссии от 2 марта 1946 года называл имена советских разведчиков: подполковник Мотинов, помощник военного атташе, подполковник Рогов, помощник военно-воздушного атташе, майор Соколов из аппарата экономического советника, лейтенант Ангелов, секретарь военного атташе. 27 июня 1946 года доклад комиссии объемом в семьсот тридцать три страницы был опубликован.

Игорь Сергеевич Гузенко рассказал королевской комиссии, что он родился в 1919 году неподалеку от Москвы. В 1936 году вступил в ВЛКСМ. Учился в военно-инженерной академии и был мобилизован в разведывательную школу. Его готовили в радисты. Курс подготовки — девять месяцев.

Вместе с ним училась Галина Ерофеева, жена известного дипломата, которая готовилась к поездке в Японию:

«Мне в числе других преподавали некоторые шпионские навыки. Была создана небольшая группа. В память врезался перебежчик Гузенко, работавший в Канаде шифровальщиком и выдавший всю советскую шпионскую сеть в Канаде и Англии…

Представить себе, что он станет предателем, я безусловно не могла, но он отнюдь не случайно укоренился в моей памяти: в нем было что-то, выделявшее его из остальных. Помню его сильно выступающий вперед подбородок, придававший лицу некоторую жестокость и горящий взгляд, говоривший не то о страстности, не то о жадности его натуры.

Занятия вел подполковник. Он рассказывал нам о том, как проводятся явки, какой бывает слежка, о способах избавиться от «хвоста», как выбрать «тайник» для передачи секретной информации и о многом другом… Эти занятия по-своему щекотали нервы: в них было что-то тайное, чуть постыдное, отличавшее нас от других».

С конца 1942 года началась рассылка шифровальщиков по резидентурам. Гузенко получил назначение в Канаду. 12 июня Канада установила дипломатические отношения с СССР. В конце года Монреаль и Москва договорились об обмене дипломатическими миссиями. Весной 1943 года прибыли советские дипломаты во главе с посланником Федором Тарасовичем Гусевым. Он приехал поездом из Вашингтона. Встречал его на железнодорожном вокзале в Оттаве сам премьер-министр Маккензи Кинг.

Передовая группа советской военной разведки во главе с полковником Заботиным (в нее входил и шифровальщик Гузенко) прибыла в Канаду 20 июля 1943 года. Светлана Гузенко присоединилась к мужу в октябре.

Николай Иванович Заботин (псевдоним «Грант») служил в Красной армии с 1921 года. По военной специальности артиллерист, окончил военную академию имени М.В. Фрунзе. В главном разведуправлении служил с 1940 года.

Вторая группа военных разведчиков приехала в августе 1943 года, ее возглавлял заместитель резидента по оперативной работе подполковник Петр Семенович Мотинов (псевдоним «Ламонт»), Он служил в Красной армии с 1926 года, тоже окончил академию, командовал полком. В сентябре 1938 года его перевели в разведку.

Королевской комиссии лейтенант Гузенко подробно описал быт и нравы резидентуры военной разведки. Шифровальщик работал на втором этаже посольства в комнате № 12. Там был стол, четыре стула, стальной сейф. Дверь всегда держали на замке. Шифровальные блокноты хранились в опечатанном мешке, который утром получал Гузенко. Ему же вручали для расшифровки телеграммы, поступившие из Центра.

Входящие телеграммы печатались на голубой бумаге, исходящие на розовой. Нумерация телеграмм каждый год начиналась заново — с первого января. Когда полковник Заботин хотел отправить телеграмму в Москву, то вызывал Гузенко. Полковник писал текст от руки. Гузенко его шифровал и перепечатывал на бланке канадской телеграфной службы. Все донесения отправлялись телеграфом в зашифрованном виде.

После окончания работы Гузенко запечатывал мешок с блокнотами личной печатью и сдавал. Оригиналы зашифрованных телеграмм подшивались в дела. Гузенко хранил в своей комнате донесения агентов, отчеты об их работе, дневник полковника Заботина, фиксировавшего встречи с агентами. Сейф Гузенко тоже опечатывал своей печатью. Комбинацию сейфового замка знал он и полковник Заботин.

Время от времени Гузенко спрашивал полковника, какие документы можно уничтожить. Полковник лично помечал каждый документ, после чего Гузенко от них избавлялся. Гузенко же вел два секретных журнала, в одном фиксировал номера входящих и исходящих телеграмм, а в другом прибытие и отправку почты.

Более объемные документы пересылались в Москву дипломатической почтой особым порядком. Документы помещали в большой конверт и ставили пять печатей — в центре и по углам. На лицевой стороне помечалось: «Совершенно секретно. Директору». Этот конверт помещался в другой, который тоже запечатывался пятью печатями, на нем было написано «Личное — секретно». Этот конверт предназначался для секретаря. Второй конверт вкладывался в третий, запечатанный точно так же. На нем писали: «Народный комиссариат внутренних дел. Тов. Новикову. Вскрыть только лично». «Новиков» — это не фамилия реального человека, а указание на то, что конверт предназначен для «дальних соседей» — военной разведки. Возили конверты два вооруженных дипкурьера, если один спал, другой бодрствовал. Почта шла до Москвы от двух недель до месяца — дипкурьеры летели и плыли вокруг всего мира, в военное время дорога иногда занимала до пяти месяцев, поэтому копии держали в сейфе.

Гузенко серьезно приготовился к побегу. Он рассказал королевской КОМИССИИ:

— Примерно полмесяца я просматривал материалы, выбирая наиболее показательные для оперативной работы. Телеграммы, которые я хотел взять с собой, я аккуратно помечал, но так, чтобы полковник Заботин ничего не заметил. Все телеграммы разложены по номерам. Так что когда я решил уйти, я просто за пару минут вытащил те, которые уже отобрал.

Телеграмма из Центра № 11273 от 11 августа 1945 года резиденту Заботину:

«Гранту. Нам очень важно получить информацию по следующим вопросам: подтвердите официальные данные о переводе американских войск из Европы в США и на Тихий океан, сообщите даты и маршрут движения; создается ли штат оккупационных американских войск в Германии, где он будет находиться и кто возглавит штаб».

Телеграмма № 233 в Центр от полковника Заботина:

«Мой сын Владимир успешно закончил десятилетку. Он отказался поступать в МГИМО и намерен поступить в 1-ю Московскую артиллерийскую школу имени Красина, которую я окончил в 1924 году. Для того, чтобы проводить сына, прошу разрешить мне уехать на очень короткое время. Я считаю, что настало время обсудить в Центре серьезные вопросы нашей работы. Если мне нельзя уехать, прошу разрешить моей жене сопровождать сына. Прошу помочь поступлению моего сына в артиллерийскую школу.

Сообщите время отъезда. Моя жена не может летать на самолете».

Переписка с Москвой показывала, как непросто складывались для резидентуры отношения с посольством. Разведчики не должны были делиться информацией даже с послом.

Телеграмма № 248 от Заботина в Центр:

«Директору. Мне сделали выговор за то, что некоторые материалы стали известны Метро (посольство. — Авт.). Прошу указать, о каких материалах идет речь. Я информировал руководителя Метро по политическим, экономическим и военным вопросам в соответствии с инструкциями, данными главным директором и товарищем Маленковым. Я никогда не называл источники. Прошу инструкций на будущее. Должен ли я информировать руководителя Метро о вопросах, относящихся к ситуации в Канаде?»

Гузенко пояснил королевской комиссии: главный директор — начальник разведывательного управления генерального штаба Красной армии, директор — это генерал-майор Игорь Алексеевич Большаков, начальник первого управления советской военной разведки.

Телеграмма № 12200 из Центра от 24 августа 1945 года:

«Гранту. На вашу № 248. В телеграмме № 8267 от 20 июня 1945 года вам указывалось на неприемлемость раскрытия перед послом нашей агентурной сети. Передача послу сообщения от 3 ноября 1944 года о кредитах для продолжения торговых отношений между СССР и Великобританией после войны в той форме, в какой оно было получено, открывает личность нашего агента Элли.

(Элли — это Кей Уилшер, сотрудник аппарата британского верховного комиссара в Оттаве. -Авт.).

Касательно неотложных политических и экономических вопросов, относящихся к взаимосвязям между Канадой, Великобританией и СССР, вы должны информировать посольство, но вы обязаны только указать степень надежности источника, но не сообщать послу ни источник информации, ни место, откуда мы получаем информацию.

Информация должна передаваться после изъятия пассажей, которые могут раскрыть источник информации. Во всех случаях, когда вы сообщаете информацию послу, вы должны ссылаться на меня как на источник этой информации, соответственно поставив меня в известность. Директор».

Полковник Заботин, объяснил комиссии Игорь Гузенко, единолично распоряжался всем бюджетом резидентуры. Он выдавал оперативным работникам деньги на оплату агентов. Денег часто не хватало, занимали в посольстве.

Телеграмма в Москву № 270:

«Ответ на ваш № 12293.

Посол согласился помочь нам посольскими деньгами. Он предложил возвращать их небольшими суммами, которые должны быть возвращены ему и торговому советнику. Часть денег может быть добавлена к сумме представительских расходов. Грант».

Расходы были не маленькими. Когда предстояло потратить большую сумму, превышающую его лимиты, резидент запрашивал Москву.

Телеграмма № 263 от 25 августа 1945 года:

«Директору. Агенту Грею давалось указание принять все необходимые меры для того, чтобы остаться на старой работе. На последней встрече он сообщил, что ожидаются большие сокращения. В этом случае он не сумеет остаться на работе. Грей предлагает создать в Оттаве консультативную фирму по геологическим работам. Грей — геолог по образованию. Расходы по организации фирмы: аренда помещения — 600 долларов в год, оплата секретаря — 1200 долларов, офисное оборудование — 1000 долларов, зарплата Грею как директору — 4200 долларов. Итого — 7000 долларов в год.

Канаду ждет бум в горнорудной промышленности, вполне вероятно, что через два года фирма станет самоокупаемой. Грант».

10 октября 1945 года бывший шифровальщик подписал письменное обращение к властям Канады:

«Я, Игорь Гузенко, желаю добровольно сделать следующее заявление.

Приехав два года назад в Канаду, я был в первые же дни поражен полной свободой личности, которая существует в Канаде и которой нет в России. Лживые представления о демократических странах, которые ежедневно распространяются в России, и лживая пропаганда не выдерживают столкновения с фактами…

Создавая фальшивую картину жизни в демократических странах, советское правительство в то же время прилагает все силы для того, чтобы демократические страны не узнали о жизни в России.

На международных конференциях произносятся правильные слова о мире и безопасности, но одновременно советское правительство тайно готовится к третьей мировой войне. Готовясь к этой войне, советское правительство создает в демократических странах, включая Канаду, пятую колонну, в организации которой принимают участия даже официальные представительства советского правительства.

Советские люди, работающие за границей, знают, что коммунистические партии в демократических странах давно из политических партий превратились в агентурную сеть советского правительства, в пятую колонну на случай войны, в инструмент советского правительства для организации беспорядков и провокаций…

Я рад, что нашел в себе силы, чтобы предупредить Канаду и другие демократические страны о нависшей над ними опасности».

После того, как стало ясно, какой огромный объем информации принес с собой Гузенко, премьер-министр Кинг изменил свое мнение о нем. Он принял Гузенко 16 июля 1946 года и торжественно произнес:

— Вы сделали большое дело, и я высоко ценю ваше мужество, смелость и готовность постоять за правое дело.

Это был невиданный по масштабам провал советской разведки, которого можно было избежать, считал известный военный разведчик генерал Михаил Абрамович Мильштейн.

Весной 1944 года Мильштейн, тогда заместитель начальника первого управления военно-стратегической разведки, был командирован в Западное полушарие проверить работу резидентур. Он поехал под видом дипкурьера и под другой фамилией. В Оттаве Мильштейн обнаружил вопиющие нарушения правил конспирации.

Шифровальщик не имеет права жить на частной квартире. Шифровальщиков селят только на территории посольства, чтобы он всегда был под контролем. Но у Гузенко был маленький ребенок. По ночам он не спал, плакал. Жена резидента потребовала от мужа отселить семью Гузенко. И полковник Заботин, в нарушение инструкции, переселил их на частную квартиру. Мильштейн приказал немедленно переселить шифровальщика на территорию посольства. Резидент, чтобы не беспокоить жену, приказ не выполнил.

Выезжая за рубеж, Мильштейн не пользовался местным шифром, а всегда имел собственный, известный только Центру. Он зашифровал свою телеграмму и сдал ее Гузенко для отправки в Москву. Шифровальщик сказал ему:

— Товарищ полковник, ну зачем вы тратите время на такую ерунду. Дали бы мне текст, я бы все делал и быстрее, и лучше. У вас и так времени мало.

«Мотинов и Рогов, — вспоминал Мильштейн, — вопреки инструкциям, по своей инициативе стали заводить подробные личные дела на всех, с кем они работали или которых в тот момент «разрабатывали». В этих досье содержались имена, адреса, места работы и другие данные и на уже действующих агентов, и на лиц, которых они собирались в дальнейшем сделать своими осведомителями.

Материалы хранились в сейфе у Мотинова, ключом к которому по правилам мог пользоваться только он сам. Второй же ключ, опечатанный в специальном пакете, на всякий «пожарный» случай должен был храниться у старшего шифровальной комнаты и никому не выдаваться…

Я почему-то задавался одним и тем же вопросом: не имеет ли Гузенко доступа к сейфу Мотинова? Решил устроить проверку. Вызвал Мотинова и приказал ему положить в сейф конверт с какими-то второстепенными материалами, а самому на следующий день уехать в Торонто».

На следующее утро Мильштейн, убедившись, что Мотинова нет, стал спрашивать Гузенко, нет ли у него второго ключа от сейфа. Шифровальщик отвечал, что ключ есть только у заместителя резидента по оперативной работе. Мильштейн делал вид, что ему позарез необходимо открыть сейф. Шифровальщик продержался почти весь день, потом вдруг пришел с ключом:

— Вот, проверьте, может быть, этот подойдет.

Ключ подошел. Мильштейн взял свой пакет и поблагодарил шифровальщика. Назавтра он рассказал Мотинову о том, что Гузенко имеет доступ к его сейфу. Заместитель резидента не очень расстроился, сказав, что шифровальщик допущен к совершенно секретной переписке. Мильштейн приказал ему сменить сейф и позаботиться о том, чтобы никто другой не имел к сейфу доступа. Мотинов приказа не выполнил.

В Москве Мильштейн, докладывая о поездке начальнику военной разведки, высказал свои опасения в отношении Гузенко:

— У меня нет конкретных данных и существенных оснований обвинять шифровальщика, есть только подозрения и догадки, но все же осмелюсь предположить, что Гузенко готовится к побегу и может нас предать.

Начальник разведки не придал его словам большого значения:

— Разве можно так безосновательно и безответственно подозревать кого-либо? Если основываться только на подозрениях, тогда всех надо отзывать из-за рубежа.

«Если бы я тогда не доложил начальнику разведки о Гузенко, — вспоминал Мильштейн, — то наверняка после побега Гузенко был бы арестован и осужден».

В августе 1944 года из Центра пришло распоряжение откомандировать Гузенко в Москву. Полковник Заботин не хотел расставаться с ценным работником и настоял на том, чтобы Гузенко остался. Он предложил перевести Гузенко на роль переводчика военного атташата. Его зарплата сначала составляла тысячу рублей (по официальному курсу — двести долларов), плюс добавка за секретность (после двух лет работы за границей десять процентов к окладу, после трех — двадцать процентов). Перед побегом он получал уже двести семьдесят пять долларов.

Игорь Гузенко говорил, что не был готов к тому изобилию продуктов и одежды, которые он увидел. И к свободному общению канадцев с иностранцами. Русским в Оттаве были рады, их охотно приглашали и к ним приходили, тем более что в посольстве щедро угощали. После одного из приемов канадский заместитель министра финансов, перебравший горячительных напитков, просто упал. Правда, развлекались только старшие дипломаты (и офицеры). На уровне Гузенко развлечений было маловато.

В 1945 году было принято решение все-таки заменить Гузенко. Ему на смену прибыл лейтенант Кулаков. Начальник ГРУ генерал-полковник Федор Федотович Кузнецов отправил в резидентуру приказ отправить Гузенко домой.

Никто не подумал, что шифровку первым прочитает сам шифровальщик…

«На нас, — вспоминал Мильштейн, — обрушился поток телеграмм из Канады, США и других стран с описанием деталей его побега и именами преданных им сотрудников ГРУ. Телеграммы шли отовсюду — от послов, наших резидентов, от корреспондентов советских газет… Не только наши секретные агенты, но и многие видные политические деятели, в том числе и представители зарубежных компартий, были вскоре арестованы, дискредитированы, лишились работы, семьи, друзей, будущего. В управлении воцарилась атмосфера тревожного ожидания. Высшие инстанции требовали справок, объяснений, докладов. Потребовали от начальника ГРУ доклада Сталину».

Разведчики предложили уничтожить Гузенко — на языке военной разведки — «организовать свадьбу». Этим занималась специальная секция, которую в главном разведуправлении называли «активной». Руководил этим офицер по кличке «Заика».

Но Сталин запретил убивать Гузенко, чтобы не портить отношения с союзниками после победы над Германией:

— Не надо этого делать. Народы празднуют великую победу над врагом. Война успешно завершена. Все восхищены действиями Советского Союза. Что же о нас скажут, если мы пойдем на уничтожение предателя. Поэтому запрещаю принимать какие-то меры в отношении Гузенко. Надо во всем разобраться и назначить специальную авторитетную комиссию. Пусть ее возглавит Маленков.

На закрытом совещании новый секретарь ЦК, курировавший госбезопасность, Алексей Александрович Кузнецов возмущенно говорил:

— Канадцы организовали суд над Гузенко. Мы говорим, что мы не крали никакие проекты, то есть мы обороняемся, а ведь есть указание о том, что мы, основываясь на итогах войны, когда мы стали очень сильной державой, должны проводить свою самостоятельную, активную внешнюю политику везде и всюду. И послам дано указание о том, чтобы они не занимались пресмыканием, а смелее вели себя…

Секретным решением политбюро была создана специальная комиссия в составе секретаря ЦК Георгия Маленкова, заместителя главы правительства Лаврентия Берии, секретаря ЦК Алексея Кузнецова (куратора спецслужб), начальника главного управления военной контрразведки СМЕРШ Виктора Абкумова и наркома госбезопасности Всеволода Меркулова.

«Заседания проходили на Лубянке, — вспоминал Мильштейн. — Меня вызвали в первый же день заседания комиссии. Мне приказали явиться через первый подъезд. Открыв дверь, я сразу почувствовал, что часовых известили о моем приходе. Пропускной механизм, как всегда, работал слаженно и безотказно, и меня пропустили, ни о чем не спрашивая и не говоря ни слова.

Войдя, я по-военному отрапортовал:

— Полковник Мильштейн явился по вашему приказанию.

В комнате царило молчание, никто не ответил на мои слова. Слева от меня в дальнем углу стоял письменный стол, рядом небольшой столик с батареей разноцветных телефонов. В центре кабинета находился большой прямоугольный стол для совещаний со стульями по обе стороны и председательским креслом во главе стола. В этом кресле сидел Берия в черном костюме и белой рубашке с галстуком.

Справа от него устроился Маленков в серой гимнастерке-толстовке безучастный, усталый, с серыми мешками под глазами. Странно было видеть такое размещение. Маленков — председатель — сидел на углу стола, а Берия занимал командное место… По другую сторону стола сидели все остальные члены комиссии, большинство из них в генеральской форме. Я заметил Кузнецова.

Затем начался допрос. Мне не предложили присесть, и я продолжал стоять по стойке «смирно». Берия хлестал меня вопросами, как кнутом. Все началось с моей поездки в Канаду в 1944 году. Меня в какой-то степени спас Кузнецов, подтвердив, что о своих подозрениях я своевременно сообщил начальнику ГРУ и начальнику управления кадров…

Мое преимущество заключалось в том, что я в то время обладал хорошей профессиональной памятью и хранил в голове сотни имен, фамилий и кличек. Возможно, я просто был еще молодым. Мне только что исполнилось тридцать пять лет…

Однажды меня вызвал Кузнецов:

— Комиссия завершила работу.

Он некоторое время сидел молча, опустив голову.

— Буря пронеслась мимо нас, — наконец прервал он молчание. — Заботин, его жена и сын арестованы. Остальных решили не наказывать.

Я считал такое решение несправедливым. Я не понимал, какими высшими государственными интересами можно объяснить арест ни в чем не повинных жены и сына Заботина. Заботин и его семья просидели в тюрьме недолго. Выйдя из заключения, Заботин развелся со своей женой, женился вновь на простой деревенской женщине и уехал из Москвы в провинцию, где вскоре скончался. Жизнь его сына была искалечена. Что же касается Мотинова, Рогова, Соколова, то к ним судьба оказалась более благосклонной. Они продолжали работать в ГРУ, дослужились до генералов…»

Игорь Сергеевич Гузенко остаток жизни скрывался от советской разведки, опасаясь мести. Перед королевской комиссией он появлялся только в черном колпаке, скрывавшем его лицо. На родине ему заочно вынесли смертный приговор, и до конца своих дней его искали. В органах государственной безопасности находилась ориентировка по его розыску — с фотографией и описанием его внешности:

«6 сентября 1946 г. по сговору с женой отказался от возвращения в СССР. Из аппарата военного атташе СССР в Канаде похитил и передал канадским властям ряд совершенно секретных документов. По имеющимся данным проживает в Канаде».

Он ушел из жизни так же загадочно, как и появился в Канаде. Умер он, судя по всему, своей смертью. В свидетельстве о смерти указана дата — 28 июня 1982. Похоронили его раньше, чем в прессе появились некрологи. И впервые газеты поместили фотографии Гузенко и его жены Светланы, которые были сделаны раньше, но никогда не попадали на страницы прессы.

За чем охотилась советская разведка в Канаде? Известны были успехи канадских ученых в сфере взрывчатых веществ, оптики и радиолокаторов. С весны 1942 года Канада участвовала в атомном проекте. В Канаде были дешевая электроэнергия, урановые залежи и единственная урановая обогатительная фабрика за пределами оккупированной Европы.

Гузенко прихватил с собой оригинал шифтелеграммы № 241, отправленной из резидентуры в Москву:

«Директору. Информация Алека. Испытания атомных бомб проводились в Нью-Мексико. Бомба, сброшенная на Японию, сделана из урана-235. На заводе в Клинтоне ежедневно производится четыреста граммов урана-235. Научный доклад будет опубликован, но без технических деталей. Американцы уже подготовили книгу. Алек передал нам пробы урана-233. Грант».

«Грант» — резидент военной разведки полковник Заботин. «Директор» — генерал Большаков. «Алек» — Алан Нанн Мэй, британский физик-экспериментатор. В январе 1943 года приехал работать в Монреальской лаборатории Национального совета по исследованиям. Он занимался созданием реактора на тяжелой воде, периодически ездил к коллегам в Соединенные Штаты и знал о ходе работ над созданием ядерного оружия.

В Англии с ним советская разведка по какой-то причине прервала контакт, а в Оттаве возобновила. Потом он опять собрался в Лондон. Из Центра пришло указание:

«Гранту. В ответ на вашу телеграмму № 218.

Договоритесь с Алеком и передайте в центр инструкции и пароль для нашего работника в Лондоне. Постарайтесь перед его отъездом получить от него детальную информацию о ходе урановых работ. Поговорите с ним. Может ли он это сделать, или же важнее и полезнее отправиться в Лондон. Директор».

Полковник Заботин информировал Центр, что достигнута договоренность о возобновлении контакта с Мэем в Лондоне:

«Он не может оставаться в Канаде. В сентябре должен лететь в Лондон. Встречи в октябре — 7, 17 и 27 числа. На улице перед Британским музеем. Время встречи одиннадцать вечера. Опознавательный знак: газета под левой подмышкой. Пароль: «Привет от Майкла». Передал ему пятьсот долларов. Грант».

Алан Нанн Мэй вручил сотруднику резидентуры лейтенанту Ангелову письменный доклад о ходе работ над ядерной бомбой и пробы обогащенного урана. Подполковник Мотинов положил уран в свой сейф. Что такое радиоактивность, еще никто не знал, страха не было… Договорились, что подполковник полетит в Москву на самолете и возьмет уран с собой.

Резидентура запрашивала Москву (телеграмма № 275):

«Директору. Прошу сообщить, в какой степени материалы Алекса об уране (его сообщения о производстве урана и так далее) удовлетворяют вас и наших научных работников. Нам важно это знать для того, чтобы мы поставили эти задачи нашим агентам… Грант».

На основе показаний Игоря Гузенко двадцать один человек был привлечен к суду, девять из них осудили. После ареста Алана Нанна Мэя британские власти заявили: «Вместо благодарности за помощь, оказанную во время войны, советское правительство создало в Канаде шпионскую сеть, готовясь нанести союзнику коварный удар».

У одного из подозреваемых — профессора математики Израэля Гальперина, который занимался работами военного значения, канадская полиция нашла в записной книжке запись: «Клаус Фукс, Шотландия, Университет в Эдинбурге, Джордж-лэйн, дом 84».

Талантливый физик Клаус Фукс вступил в компартию Германии в двадцать один год. В 1933 году бежал от нацистов в Англию. В конце 1941 года Фукс предложил свои услуги советской разведке. Завербовал его военный разведчик Симон Давидович Кремер, который до этого служил в кавалерии. В Англии он был помощником военного атташе, но дипломатическая работа ему не нравилась. Он упросил отпустить его на фронт. В 1943 году Симон Кремер получил под командование механизированную бригаду, сражался храбро и в 1944-м стал Героем Советского Союза.

А Клаус Фукс в 1943 году переехал из Англии в Соединенные Штаты, где началось создание ядерного оружия. С августа 1944 года Фукс приступил к исследованиям в самой главной и самой секретной американской атомной лаборатории в Лос-Аламосе.

— По существу, Фукс выполнял задания академика Курчатова, — с гордостью говорил мне полковник внешней разведки Герой Советского Союза Александр Семенович Феклисов, который работал с Фуксом.

Феклисов был командирован в Лондон заместителем резидента по научно-технической разведке. Ему и было поручено курировать работу с Клаусом Фуксом.

«Клаус Фукс встречался с советскими партнерами так же, как делал это, будучи студентом и ведя нелегальную работу в Германии, — рассказывал начальник разведки ГДР генерал-полковник Маркус Вольф. — Он вспоминал, что русские профессионалы вели себя совершенно необычным образом: один из них постоянно оглядывался, нет ли за ним хвоста.

В Англии самой симпатичной из всех его связников была Рут Вернер, сестра Юргена Кучинского. Как правило, Фукс и Рут ехали на велосипедах в лес, и там физик передавал ей из рук в руки письменную информацию. Это были или копии его собственных работ, или запечатленные его фотографической памятью сведения об общем проекте».

2 февраля 1950 года Клауса Фукса, руководителя отдела теоретической физики в британском институте атомной физики, арестовали в Лондоне.

«Фукса, — вспоминал Ким Филби, — передали для допроса Уильяму Скардону из контрразведки МИ-5. Скардон сумел настолько втереться к нему в доверие, что Фукс не только признался в своем участии в этом деле, но и опознал по фотографии своего связного в США — Гарри Голда. От Голда, который тоже оказался разговорчивым малым, ниточка потянулась к Розенбергам, которых затем казнили на электрическом стуле».

Для Англии Клаус Фукс сделал больше, чем для Советского Союза. Британский вклад в создание ядерного оружия был важным, но в основном теоретическим. В самом процессе создания бомбы англичане практически не участвовали, и с этими секретами англичан не познакомили, поэтому им пришлось фактически самостоятельно создавать ядерное оружие. И тут ключевую роль сыграл Клаус Фукс. Он так много старался выяснить для Москвы, что знал чуть ли не все — и всем этим помог Англии. После его ареста бумаги передали другим физикам, и эта информация была использована при создании британской бомбы. Первое ядерное взрывное устройство англичане испытали 3 октября 1952 года на западном побережье Австралии.

Клаус Фукс во всем признался и был приговорен к четырнадцати годам тюремного заключения за передачу атомных секретов «агентам советского правительства».

Сразу после вынесения приговора, 8 марта 1950 года, появилось заявление ТАСС:

«Выступавший на этом процессе в качестве обвинителя генеральный прокурор Великобритании Шоукросс заявил, будто бы Фукс передал атомные секреты «агентам советского правительства». ТАСС уполномочен сообщить, что это заявление является грубым вымыслом, так как Фукс неизвестен Советскому правительству и никакие «агенты» Советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

Все государства публично отрекаются от пойманных шпионов, но тайно стараются помочь им или их семьям. Но арестованный Фукс не имел для Сталина и руководителей разведки никакой ценности. Кроме того, признание Фукса было расценено как отсутствие чекистской стойкости, если не как предательство. В Москве о нем забыли.

«То, что Советский Союз не выразил ему ни слова признательности, — считал Маркус Вольф, — я объясняю тем, что в Москве с самого начала подозревали его в том, что он держал себя недостаточно стойко, или в том, что он привел в движение цепь предательств. Если бы там были лучше осведомлены, им было бы слишком мучительно сознаться в своей ошибке и извиниться перед Фуксом».

За примерное поведение в июне 1959 года Клауса Фукса освободили. Он переехал в ГДР, где его сделали заместителем директора Института ядерной физики, избрали академиком, членом ЦК партии, дали государственную премию. Один раз, в 1968 году, Фукс приехал в Советский Союз. К нему не проявили никакого интереса.

Когда полковник Феклисов просил руководство первого главного управления КГБ возбудить ходатайство о награждении Фукса орденом или об избрании его иностранным членом Академии наук СССР, воспротивился президент академии Мстислав Всеволодович Келдыш.

— Делать это нецелесообразно, — сказал Келдыш, — ибо ослабит заслуги советских ученых в создании ядерного оружия.

Уже после смерти Клауса Фукса полковник Феклисов побывал на его могиле в Германии, навестил его вдову.

— Что же вы так поздно пришли? — горестно спросила она. — Клаус двадцать пять лет ждал вас…

В девяностые годы заговорили о том, что шпионаж играл второстепенную роль в создании советской ядерной бомбы. Информация, которую передавали в Москву, в лучшем случае сократила срок работы над бомбой примерно на год. А некоторые исследователи даже уверяют, что разведывательная информация в какой-то степени мешала талантливым советским ученым. Они сами разрабатывали более удачную модель — вдвое более мощную и вдвое меньшую по размерам, а их заставляли копировать американскую.

3 марта 1950 года премьер-министр Великобритании Клемент Эттли приказал государственному военному министру Джону Стрэчи выяснить, каким образом Клауса Фукса привлекли к работе над ядерным оружием, хотя было известно, что он коммунист. Но тут из Соединенных Штатов поступило шестистраничное послание от директора ФБР Эдгара Гувера, из которого следовало, что министр Стрэчи — сам коммунист. Выяснилось, что он входил в состав исполкома компартии, поэтому в октябре 1938 года его не пустили в Соединенные Штаты. В 1944 году он порвал с партией, но его жена осталась коммунисткой.

Арест Клауса Фукса через полгода после ядерного испытания в Советском Союзе усилил паранойю в Соединенных Штатах, где только и говорили о советских шпионах и подрывной деятельности коммунистов. Не случайно сенатор Джо Маккарти произнес одну из своих первых речей об опасности коммунистического проникновения через несколько дней после ареста физика Фукса.

Если бы Сталин поехал в Америку…

Вторая мировая разрушила Европу. В разбомбленных городах негде было жить. Транспортная система Европы не действовала. Тысячи мостов, десятки тысяч километров железных дорог были выведены из строя. Добраться куда-то можно было только с помощью оккупационных властей.

Десятки миллионов европейцев жили впроголодь. Миллионы беженцев не имели ни жилья, ни работы, ни средств к существованию. Разруха усугублялась ощущением полной бесперспективности и беспомощности. Крестьяне скармливали продовольствие скоту, но отказывались продавать его за стремительно обесценивающиеся деньги. Люди не верили в будущее. Производство падало.

— На обширных пространствах Европы, — говорил Уинстон Черчилль осенью 1946 года, — масса измученных, голодных, озабоченных и потерявших голову людей созерцают руины своих городов и жилищ и вглядываются в мрачный горизонт, боясь обнаружить там признаки новой опасности, новой тирании или нового террора.

В Советском Союзе осенью сорок шестого начался жестокий голод. 16 сентября из-за засухи и неурожая были подняты цены на товары, которые продавались по карточкам. 27 сентября появилось постановление «Об экономии в расходовании хлеба» — оно сокращало число людей, которые получали карточки на продовольствие. В нехватке хлеба обвиняли колхозников, «разбазаривавших государственный хлеб». Сажали председателей колхозов.

Некоторые регионы страны постигла настоящая катастрофа. В Молдавии в сорок пятом и особенно в сорок шестом случались засухи, каких не было полвека. Это привело к массовому голоду. Во время войны в Молдавии оказался будущий знаменитый писатель, а тогда младший лейтенант Красной армии Василь Быков. Со своим взводом он участвовал в освобождении Молдавии от немецких и румынских войск.

«В Молдавии провизии было много, не то, что на Украине, — вспоминал Быков. — В каждом доме — хлеб, даже белый, вдоволь молока, масла, сыра, сушеных фруктов. Колхозы ограбить молдаван еще не успели…»

После окончания войны лейтенант Быков вновь оказался в тех же местах:

«В деревушке не оказалось ни одного человека. Дворы заросли лебедой… И так было на всем пути — в то лето в Молдавии стояла страшная засуха. Поля вокруг были черные, выжженные зноем. Обезлюдели сотни сел, люди ушли на Украину…»

Катастрофа деревни усугублялась принудительной сдачей хлеба государству. После хлебозаготовок крестьянам ничего не оставалось. В пищу шли корни дикорастущих трав, камыши, в муку добавляли примеси макухи, сурепки, размолотых виноградных зерен. Молдаване болели, пытались бежать в соседнюю Румынию, но им этого не позволяли, пограничники перехватывали беглецов.

Сталин и политбюро знали, что происходит. 31 декабря 1946 года заместитель главы правительства Берия докладывал Сталину:

«Представляю Вам полученные от т. Абакумова сообщения о продовольственных затруднениях в некоторых районах Молдавской ССР, Измаильской области УССР и выдержки из писем, исходящих от населения Воронежской и Сталинградской областей с жалобами на тяжелое продовольственное положение и сообщениями о случаях опухания на почве голода. В ноябре и декабре с.г. в результате негласного контроля корреспонденции министерством государственной безопасности СССР зарегистрировано по Воронежской области 4616 таких писем и по Сталинградской — 3275…»

Выдержки из писем, недавно рассекреченные, невозможно читать без слез.

Дистрофией переболела пятая часть населения Молдавии, около четырехсот тысяч человек. Точное число умерших не установлено, ученые называют цифру в двести тысяч человек. Зафиксированы десятки случаев людоедства, в основном убивали и ели маленьких детей.

Голодали и другие победители. В Англии безработица достигла шести миллионов человек — вдвое больше, чем во времена великой депрессии. По карточкам давали меньше продовольствия, чем во время войны. После войны шутили: у Англии остались только два ресурса — уголь и национальный характер.

Урожай сорок шестого года был очень скудным на всем континенте. Затем последовала суровая зима. В начале сорок седьмого на Западную Европу обрушились невиданные снегопады. 30 января в Лондоне Темза покрылась льдом. Жестокие морозы парализовали экономику. Поезда перестали ходить. Угля хватало, но его не могли доставить. Прекратили работу электростанции. Три недели промышленность Англии не работала — ненастье сделало то, чего не могли добиться немецкие бомбардировщики.

В мае 1947 года, после ужасной зимы, заместитель государственного секретаря Соединенных Штатов Уилл Клейтон, вернувшись из Европы, сообщил:

— Миллионы людей в городах медленно умирают. Без быстрой и значительной помощи со стороны Соединенных Штатов Европу ждет катастрофа.

И тогда родился «план Маршалла», названный по имени государственного секретаря Джорджа Кэтлетта Маршалла, который покинул военную службу и приступил к исполнению новых обязанностей 21 января 1947 года. Это был личный выбор президента Гарри Трумэна.

В юности Трумэн мечтал о военной карьере. Но от рождения он страдал слабым зрением. В военное училище в Вест-Пойнте его не приняли. Тогда он записался в Национальную гвардию штата Миссури. Его зачислили в первую бригаду легкой артиллерии. В апреле 1917 года президент Вудро Вильсон добился от конгресса объявления войны кайзеровской Германии. Трумэну исполнилось тридцать три года, а призывали до тридцати одного. Его зрение не соответствовало требованиям медицинской комиссии. Он был единственным кормильцем матери и сестры. Да и как фермер должен был исполнять свой патриотический долг в поле… Тем не менее, он пошел на призывной пункт со словами, что немецкая пуля для него не отлита.

Трумэн полагал, что будет служить сержантом, а его избрали первым лейтенантом — в национальной гвардии еще со времен Гражданской войны командиров выбирали. Левым глазом он без очков вообще ничего не видел, но умудрился пройти через медицинскую комиссию — запомнил таблицу. Трумэн высшего образования не получил, так что ему пришлось приналечь на математику, необходимую артиллеристам. Его произвели в капитаны и назначили командиром батареи. В боях на территории Франции полк потерял сто двадцать девять человек, но в батарее Трумэна пострадали только трое-двое были ранены, один погиб.

Командир артиллерийской батареи капитан Гарри Трумэн участвовал в наступлении, которое в штабе американского экспедиционного корпуса тщательно спланировал полковник Джордж Маршалл.

Джон Першинг, командовавший американским экспедиционным корпусом в Европе, рекомендовал Маршалла к производству в генералы. Но в мирное время конгресс заморозил присвоение новых званий, и карьера Маршалла остановилась. В 1939 году бригадному генералу Маршаллу исполнилось пятьдесят девять лет, и у него не было шансов на продвижение. Но президент Рузвельт обошел двадцать генерал-майоров и четырнадцать бригадных генералов, которые получили звание раньше Маршалла, и назначил его начальником штаба армии Соединенных Штатов.

За восемь часов до вступления в должность, 1 сентября 1939 года, генерала разбудили в три ночи и сообщили о немецком нападении на Польшу. Джордж Маршалл получил под командование армию численностью в двести тысяч человек. В мировой табели о рангах она занимала тринадцатое место — между португальской и болгарской. Американской армии не хватало даже стрелкового оружия. Учения проводились с деревянными ружьями.

Генерал Маршалл сказал президенту Рузвельту, что принимает новый пост с условием, что будет иметь право говорить то, что он думает. Президент ответил «да». Маршалл предупредил президента:

— Вы согласились с видимым удовольствием, но удовольствия вам это не доставит.

Маршалл не приезжал к Рузвельту в его поместье. Не смеялся президентским шуткам. Однажды Рузвельт обратился к нему по имени, Маршалл ответил, что по имени его называет только жена, для остальных он — «генерал Маршалл». Рузвельт был мастер очаровывать людей. Но Джордж Маршалл знал, что ему важно сохранить полную независимость и соблюдал дистанцию. На одном из совещаний в Белом доме генерал Маршалл убил предложение президента словами:

— Извините, господин президент, я совершенно с вами не согласен.

Присутствовавшие решили, что Маршалл этими словами уже погубил свою карьеру, но именно его Рузвельт выдвигал на первые позиции. Понимая, что начальника генерального штаба военная история оставляет в тени, президент предложил Маршаллу возглавить вторжение в Нормандию летом 1944 года. Но Маршалл видел, что лучше Дуайта Эйзенхауэра понимает ситуацию на всех театрах военных действий, лучше ладит с конгрессом и потому ему следует оставаться на своем посту. Эйзенхауэр стал главнокомандующим объединенными войсками союзников, которые открыли второй фронт в Западной Европе, и вошел в историю.

После войны генерал Маршалл, завершив блистательную военную карьеру, вышел в отставку. И тогда бывший капитан Трумэн попросил его взять на себя руководство внешней политикой страны. Джордж Маршалл прослужил в армии сорок пять лет. Он привык, что его называют «генерал». Теперь, когда кто-то говорил «господин министр», он инстинктивно оборачивался, думая, что обращаются к кому-то иному. Пожалуй, он был единственным человеком на столь заметном посту, который предпочитал держаться в тени. Он не любил занимать высокое положение, неохотно входил в руководство страны, но полностью отдавался делу с железным сознанием своего долга.

Маршаллу не хватало интеллектуального блеска и умения выступать, но Трумэн высоко его ценил:

— Это человек, который всегда будет честным с тобой, если такого человека встретишь, надо за него держаться.

Джордж Маршалл вошел в историю как автор плана экономического восстановления Европы на американские деньги. Но почему вне этого знаменитого плана, увенчавшегося успехом, оказался Советский Союз, больше всех пострадавший в войне и больше других нуждавшийся в помощи?

Едва Трумэн расположился в Белом доме, как дипломаты и разведчики стали говорить ему, что война в Европе выиграна, но возникла другая проблема — с русскими.

После смерти Рузвельта американцы уговорили Молотова прилететь в Соединенные Штаты. Ему предоставили американский самолет и предложили лететь коротким путем — через Европу. Молотов предпочел уже знакомый маршрут — через Сибирь и Аляску.

Посол Аверелл Гарриман добрался до Вашингтона на пару дней раньше на переоборудованном бомбардировщике, сделав три остановки для дозаправки — путешествие заняло сорок девять часов восемнадцать минут. Гарриман считал, что тогдашний государственный секретарь Эдвард Стеттиниус занимает слишком мягкую позицию и неверно информирует президента Трумэна. Госсекретарь трижды отказывал послу в просьбе прилететь в Вашингтон для доклада. Теперь Гарриман не упустил возможности побывать у нового президента.

С сотрудниками государственного департамента Гарриман делился своими впечатлениями от России:

— Страна остается фантастически отсталой. Нет нормальных автомобильных дорог, железные дороги в плохом состоянии, девять десятых населения Москвы живет, как у нас живут в трущобах.

Военно-морского министра Форрестола посол Гарриман предупредил:

— Нас ожидает такая же жестокая и опасная идеологическая война с коммунизмом, какая была с нацизмом.

К Трумэну посол пришел усталый и измотанный. У него появился тик в правом глазу, как будто он постоянно подмигивал. Он объяснил Трумэну, что, с одной стороны, Сталин желает сотрудничества с Соединенными Штатами и Англией, а, с другой, желает установить твердый контроль над соседними странами, куда вошли части Красной армии. Польша теряет не только границы, но и свободу. Американская готовность работать вместе воспринимается как признак слабости. Поэтому советское руководство не исполняет свои обязательства и не идет на компромиссы ни по одному вопросу.

Трумэн ответил послу, что «намерен быть с русскими твердым, но справедливым, поскольку они нуждаются в нас больше, чем мы в них».

22 апреля 1945 года нарком Молотов в первый раз пришел к президенту Трумэну. Это было, как говорят дипломаты, протокольное мероприятие. Серьезные переговоры отложили до следующей встречи.

Переводчик Павлов записал:

«Трумэн, провозгласив тост за И.В. Сталина, заявил В.М. Молотову, что он, Трумэн, хотел бы увидеться с маршалом Сталиным, и он надеется, что когда-нибудь великий маршал Сталин побывает в США. Он, Трумэн, думает также, что когда-нибудь он, Молотов, будет ответственным за прием его, Трумэна, в Советском Союзе.

Молотов ответил, что советское правительство будет радо видеть Трумэна в Москве, и чем скорее, тем лучше. Встреча маршала Сталина с президентом имела бы большое значение».

На следующий день, 23 апреля, Трумэн провел большое совещание с экспертами по России. Это был решающий день, когда политика Соединенных Штатов изменилась — от рузвельтовского доверия военных времен к трумэновской послевоенной подозрительности.

В свое время Рузвельт не позаботился о том, чтобы вице-президента держали в курсе важнейших проблем, и сам не говорил с Трумэном о военных делах, о дипломатии, о том, каким он хотел бы видеть будущий мир. Гарри Трумэн был простым, здравомыслящим, нормальным человеком, который не пыжился и вел себя совершенно естественно. Но он не был Рузвельтом. Сколько еще раз ему предстояло это услышать!

Трумэн собрал людей, которым доверял. Присутствовали: военный министр Генри Стимсон, председатель комитета начальников штабов генерал Джордж Маршалл, главный военный советник президента адмирал флота Уильям Лехи, государственный секретарь Эдвард Стеттениус, военно-морской министр Джеймс Форрестол, посол Аверелл Гаррриман и военный атташе в Москве генерал Джон Дин.

Президент заметил, что отношения с Москвой «были улицей с односторонним движением», и попросил совета. Большинство высказалось за жесткую линию: «Мы должны быть твердыми с русскими, когда мы правы». Трумэн, который был президентом всего двенадцать дней, сказал, что будет следовать мнению большинства.

Сторонники твердой линии победили. Началась новая политика. Первым об этом узнал нарком иностранных дел Молотов, который пришел в Белый дом вместе с послом СССР в США Андреем Андреевичем Громыко. На сей раз обошлись без особых любезностей.

Трумэн сказал наркому, что «глубоко разочарован» тем, что не выполняется достигнутая в Ялте договоренность о судьбе Польши. Молотов пытался изложить свою линию. Трумэн четыре раза его перебивал:

— Ваша пропаганда меня не интересует, единственное, что должен сделать маршал Сталин — это исполнить свои обязательства.

Вячеслав Михайлович стал мертвенно-бледным.

— Со мной никогда еще так не разговаривали, — запротестовал Молотов.

— Выполняйте свои обязательства, — ответил Трумэн, — и с вами не станут так разговаривать.

Впрочем, судя по записи беседы, этого обмена репликами не было. Трумэн просто прекратил разговор:

— На этом все, господин Молотов. Буду вам признателен, если вы передадите мои слова маршалу Сталину.

По мнению американского дипломата Чарлза Болена, который присутствовал на беседе, Рузвельт сказал бы Молотову примерно то же самое, но другим тоном. Впрочем, тональность в дипломатии играет большую роль.

Посол Громыко был уверен, что жесткое и самоуверенное поведение Трумэна было основано на том, что Соединенные Штаты уже владели атомной бомбой. На самом деле только через два дня после этого разговора военный министр Генри Стимсон рассказал новому президенту о создании «самого мощного оружия в истории, когда одной бомбой можно будет уничтожить сразу целый город». Вице-президента Гарри Трумэна в атомный проект не посвящали.

Министру Стимсону было много лет, он побывал на высших постах, но гордился тем, что сражался в первую мировую и предпочитал, чтобы его называли полковником. Он был прямым человеком и даже с Рузвельтом разговаривал уверенно. Однажды он сказал Рузвельту:

— Господин президент, мне не нравится, когда вы что-то от меня скрываете.

Стимсон привел с собой руководителя атомного проекта бригадного генерала Лесли Гровса, чтобы тот дал необходимые пояснения. Но и генерал не знал, сработает ли бомба. Сообщил Трумэну, что первое испытание произойдет не раньше июля.

Главный военный советник президента адмирал Лехи твердо сказал Трумэну:

— Атомная бомба — самая дурацкая штука, которую мы когда-либо делали. Она точно не сработает, это я вам говорю как специалист по взрывчатым веществам.

Через три недели, 9 мая 1945 года на совещании у государственного секретаря Стеттиниуса решили свернуть поставки по ленд-лизу Советскому Союзу и Англии, поскольку Германия разгромлена и военные действия в Европе завершены. 11 мая Трумэн подписал директиву. 12 мая остановили погрузку и приказали судам, которые уже были в Средиземном и Черном морях, развернуться и следовать назад.

Москва и Лондон выразили возмущение. Вспыхнул скандал, и распоряжение отменили. Трумэн признавал потом, что это было одно из худших решений его президенства. В Москву заглаживать конфликт отправился Гарри Гопкинс, у которого сложились неплохие отношения с московскими руководителями. К сожалению, он страдал от тяжелого недуга желудочно-кишечного тракта и часто оказывался в больнице.

Сталин принял Гопкинса 26 мая 1945 года. Вождь сказал, что если это попытка надавить на Советский Союз, то это серьезная ошибка. Сталина не утешало, что Англию тоже лишили ленд-лиза. Вождь беседовал с Гопкинсом в общей сложности шесть раз. Гарри Гопкинс удачно съездил в Москву. После его визита на некоторое время атмосфера двусторонних отношений ощутимо улучшилась.

Трумэн записал в дневнике:

«Русские всегда были нашими друзьями, и я не вижу причины, по которой так не будет всегда».

12 сентября 1945 года военный министр Стимсон на заседании кабинета предложил поделиться с Москвой ядерными секретами, чтобы снять подозрительность и сомнения в двусторонних отношениях. Его поддержал только заместитель государственного секретаря Дин Ачесон. Большинство министров не захотело делиться столь важным секретом. Но когда в июле и сентябре 1946 года американцы проводили испытания ядерного оружия на атолле Бикини, пригласили советских экспертов, прикомандированных к комиссии ООН по атомной энергии, а также корреспондента газеты «Красный флот».

Отношение к Советскому Союзу стало меняться в последние недели сорок пятого и первые месяцы сорок шестого года. Сталин хотел окружить себя поясом дружественных государств вместо санитарного кордона, который был до войны, превратить Центральную Европу в надежный буфер для защиты от нападения. На Западе видели, что Сталин установил прокоммунистические правительства во всех странах, где была Красная Армия, и что свободными выборами в Восточной Европе и не пахнет.

На Западе плохо понимали, почему так происходит. Один из иностранных корреспондентов в Москве заметил:

— Нет специалистов по Советскому Союзу, есть только разные степени непонимания.

«Мне трудно примирить любезность и внимание, которое Сталин оказывал лично мне, с чудовищной жестокостью его массовых расправ, — вспоминал Аверелл Гарриман. — Те, кто не знал его лично, видели в Сталине только тирана. Но я видел в нем и другое — ум, удивительное владение деталями, расчетливость. Для меня он был более информированным, чем Рузвельт, и более реалистичным, чем Черчилль, в некотором отношении — самым эффективным лидером военных лет… Сталин остается для меня самой неразгаданной и противоречивой личностью в моей жизни».

Был ли советский вождь способен к искренности?

— Все государства маскируются, — однажды сказал Сталин, выступая перед партийными пропагандистами, — с волками живешь, по-волчьи приходится выть.

В зале засмеялись.

— Глупо было бы все свое нутро вывернуть и на стол выложить, — продолжил Сталин. — Сказали бы, что дураки…

«Со Сталиным, когда он был в хорошем настроении, контакт был легким и непосредственным, — вспоминал один из руководителей Югославии. — Сталин был холоден и расчетлив. Однако у Сталина была страстная натура с множеством лиц, причем каждое из них было настолько убедительно, что казалось, что он никогда не притворяется, а всегда искренне переживает каждую из своих ролей».

«Он был приучен жизнью, полной заговоров, — считал французский президент Шарль де Голль, — скрывать подлинное выражение своего лица и свои душевные порывы, не поддаваться иллюзиям, жалости, искренности и видеть в каждом человеке препятствие или опасность. Молчал Сталин или говорил, его глаза были опущены, и он непрестанно рисовал карандашом какие-то иероглифы…»

Черчилль пребывал в плену старой схемы «хороший царь — дурные советники». Премьер-министр говорил, что маршал Сталин вынужден считаться со сторонниками твердой линии в политбюро.

Его министр иностранных дел Энтони Иден объяснял журналистам:

— Ухудшение отношений с Советским Союзом связано с внутренним положением страны. Сталин вынужден соглашаться с волей политбюро, а некоторые советские военачальники в это время приобрели исключительно большое политическое влияние.

На встрече в Тегеране Черчилль объяснял, что неподготовленная высадка во Франции приведет к ненужным потерям — погибнут десятки тысяч солдат. Сталин ответил:

— Когда один человек умирает — это трагедия. Когда двадцать тысяч — это статистика.

Энтони Иден рассказывал коллегам, что Сталин показался ему очень маленьким, его движения напоминали кошачьи. Иден, конечно, знал о его преступлениях, и он пытался представить, как с рук Сталина капает кровь, но картина никак не складывалась. Западным политикам трудно было совместить образ обаятельного и разумного лидера, с которым они вели переговоры, с его ролью кровавого убийцы.

Сталинская «теплота» была порождением жесткости режима. Он был единственным, кто имел право пойти на компромисс и отступить от прежней позиции. Западные политики и дипломаты принимали это за его личную мягкость и готовность к компромиссам.

В Вашингтоне решили, что прямой и откровенный разговор со Сталиным поможет понять, чего хотят русские. Послом в Москву назначили генерал-лейтенанта Уолтера Беделла Смита, который был начальником штаба у Эйзенхауэра, — главного менеджера войны, мастера деталей с ясным представлением о целом. Ему объяснили:

— Генералиссимус Сталин несколько раз выказывал недоверие к карьерным дипломатам и, напротив, отличал военных. Военный, который воевал в Европе, лучше сможет понять русских и получить откровенные ответы на вопросы, которые начинают нас раздражать.

Сталина тогда именовали генералиссимусом.

Через день после парада Победы, 26 июня 1945 года, Президиум Верховного Совета СССР принял Указ об установлении высшего воинского звания «Генералиссимус Советского Союза». На следующий день звание присвоили Сталину. Еще в марте сорок третьего Сталин пожелал стать маршалом. Он с удовольствием носил маршальскую форму с широкими золотыми погонами и брюки навыпуск с красными лампасами. Потом его, видимо, стало раздражать, что он оказался одним из многих маршалов, и он польстился возможностью поставить себя выше всех военачальников и принял давно забытое звание, забавно звучащее для русского уха.

Уолтера Беделла Смита отправили в Москву еще и потому, что он был выходцем из бедной семьи. Высшего образования не имел. Единственный генерал в американской армии, не окончивший военное училище в Вест-Пойнте, из-за чего кадровые офицеры смотрели на него свысока. В Вашингтоне рассчитывали, что простой человек найдет общий язык с большевиками.

Агреман был получен немедленно. 4 февраля 1946 года нарком Молотов отправил письмо временному поверенному в делах США в СССР Джорджу Кеннану:

«В ответ на Ваше письмо от 31 января сообщаю, что Советское Правительство согласно принять г-на Уолтера Беделла Смита в качестве Чрезвычайного и Полномочного Посла Соединенных Штатов Америки в Советском Союзе.

Прошу Вас, г-н Поверенный в Делах, довести о вышеизложенном до сведения Правительства Соединенных Штатов Америки и принять уверения в моем весьма глубоком уважении».

Смит полетел в Москву через Берлин.

28 марта 1946 года главноначальствующий Советской военной администрации в Германии генерал Василий Данилович Соколовский и его политический советник Владимир Семенович Семенов передали из Берлина по ВЧ-связи Молотову телефонограмму о беседе с новым американским ПОСЛОМ СМИТОМ:

«Смит пригласил нас к себе на вечерний кофе и говорил о настроениях в США относительно СССР… Когда Смит беседовал с Трумэном, президент просил его передать Москве, что США готовы пойти навстречу интересам СССР, может быть, даже в большей степени, чем Москва, в свою очередь, идет навстречу интересам США. Но он, Трумэн, хотел бы только, чтобы СССР, осуществляя свои планы по обеспечению безопасности, не давал США «под зад коленкой».

Смит представляет из себя единомышленника Эйзенхауэра, положительно настроен в отношении Советского Союза. Характер экспансивный. Самостоятелен. Самолюбив. Прямолинеен. Рассчитывает на внимание к себе и на более тесные личные отношения с советскими деятелями…»

Его сборы были долгими. Новые подчиненные из московского посольства предупредили генерала Смита: «Первое. В России ничего нельзя достать. Второе. Здесь большую часть года очень холодно — и на улице, и дома».

Посол с женой закупили в дальнюю дорогу: часы, ремешки для часов, авторучки, бритвы и лезвия к ним, радио, лампочки, фен для сушки волос, утюги, батарейки, пылесосы, тостеры, чернила, книги, игральные карты, поздравительные открытки, рождественские украшения, скатерти, пепельницы, свечи, замки, пластинки, иглы, вешалки для одежды, мыло для стирки, щетки для чистки обуви, оберточную бумагу, открывалки и штопоры, фонарики, спички, термосы, лекарства, салфетки, косметику, заколки для волос, коньки и лыжи, теннисные ракетки и мячи, а также подарки для будущих дней рождений…

Все, у кого были друзья в Москве, попросили посла что-то прихватить для них. В результате самолет был забит припасами, включая свечи для алтаря небольшой католической церкви, которую открыли в Москве в соответствии с договоренностью президента Рузвельта и наркома иностранных дел Литвинова…

«Мое первое впечатление — серость, — рассказывал Смит. — Москва хуже всего выглядит ранней весной, когда покрытый сажей и грязью снег оседает, и город становится тусклым и однообразным. Одежда москвичей напомнила мне Пекин зимой… Многие дома в очень плохом состоянии, хотя я не видел следов серьезных бомбардировок, как в Лондоне и Берлине…»

Жизнь в Москве недавнему армейскому офицеру показалась более трудной, чем в разрушенной и оккупированной Германии, где он прежде служил.

Первая проблема возникла из-за завтрака. В Индиане, где вырос Смит, к завтраку относятся серьезно. Это пара яиц и солидный кусок ветчины. Когда посол и его жена приехали в Москву, существовала карточная система. Послу полагалось пятнадцать яиц в месяц. Его жене, хотя в Советском Союзе говорили, что женщины и мужчины равноправны, полагалось только десять. На рынке яйца стоили безумно дорого. Смиты решили купить несколько кур, чтобы обеспечить себя яйцами.

«Это легко сказать, но трудно сделать, — вспоминал посол. — В Советском Союзе нельзя просто сесть в машину, поехать на ферму и купить цыплят. Такие операции можно провести только через правительство, а бюрократические пути медленны и сложны. Обратились в Бюро по обслуживанию иностранцев. Наш запрос переадресовали в министерство сельского хозяйства. Сотрудник министерства в сопровождении машины с охраной повез нас по Ярославскому шоссе на птицеферму, где нам устроили ужин с водкой и шампанским. Цыплята были доставлены в Спасо-хаус, и моему примеру последовали другие послы».

В декабре 1947 года продовольственные карточки отменили, дипломатические лавки закрыли. Иностранцам предстояло покупать продукты в обычных магазинах и на рынке. Американки испытали шок, познакомившись с ценами в московских магазинах. Они были просто недоступны для людей, живущих на зарплату.

«Мы организовали кооператив, — рассказывал посол, — и стали заказывать консервированные продукты в Америке. Всякий раз, когда посольский самолет прилетал из Берлина, он привозил продовольствие. А вот когда правительство ввело ограничение на ввоз беспошлинного продовольствия, всем пришлось покупать еду в дорогих московских магазинах. Гражданам Америки с супермаркетами и дешевыми магазинами на каждом шагу трудно представить себе условия жизни в Москве, где полностью отсутствуют вещи повседневного обихода, которые мы воспринимаем как данность…

Немногие в Соединенных Штатах понимают, как тяжело приходится русскому человеку трудиться, чтобы заработать то немногое, что он получает, и какое давление на него оказывается, чтобы он увеличивал продолжительность и напряженность своего труда. Советскому рабочему приходится работать почти пять часов, чтобы заработать на дюжину яиц, американскому рабочему — тридцать восемь минут. Ради пачки сигарет советский рабочий трудится два часа, американский — четыре минуты. На пару мужской обуви американец заработает за полчаса, советский за сто четыре часа…»

Иностранные дипломаты мучились, ведя дела с огромной бюрократической машиной, где приказы приходят из Кремля, и где все чиновники, даже министры, считают безопаснее не показывать своей реакции и ничего не решать, пока не получат точных указаний — желательно в письменном виде. Даже самый маленький вопрос, который мог бы решить младший чиновник, передается на решение самым высоким чинам…

«Главная проблема жизни в Москве, — писал Смит, — конечно же, не материальный дискомфорт, а ограничения, которые наложены на нашу свободу. Иностранцы отрезаны от русского народа полицейским наблюдением, пропагандой и страхом наказания. Мы пытались всячески улучшить отношения с русскими. Но на главный прием 4 июля из трехсот приглашенных приходило двадцать пять. Я был очень огорчен, пока не выяснил, что в другие западные посольства и столько не приходит…»

30 марта 1946 года Молотов принял прилетевшего в Москву посла Смита.

«Смит заявляет, что по своему личному опыту сотрудничества с советскими военными он знает, что на слово советских военных и Генералиссимуса Сталина можно положиться, — отмечено в записи беседы. — Когда Эйзенхауэр был в Москве, на него глубокое впечатление произвели слова Генералиссимуса Сталина о том, что он, Генералиссимус, может быть, не все скажет Эйзенхауэру, но он никогда не скажет ему неправды. Может быть, он, Смит, наивен, но он по-прежнему убежден, что это правильно.

Молотов замечает, что на заявления Генералиссимуса Сталина можно положиться.

Смит говорит, что Генералиссимус Сталин пользуется большим уважением в Соединенных Штатах. Американский народ верит слову Генералиссимуса Сталина».

После этого послу была предоставлена возможность поговорить с вождем.

Ночь была чистой и холодной, небо полно звезд, когда в половине девятого вечера 4 апреля 1946 года Уолтер Беделл Смит покинул Спасо-хаус. Посольская машина с американским флагом везла его по Арбату. Американцы считали, что это самая охраняемая в мире улица, потому что этим маршрутом Сталин и другие члены политбюро ездили из Кремля на свои дачи…

«Все военные в Кремле носят на боку кобуру с оружием, — рассказывал Смит. — Меня встретил полковник, который улыбнулся и отдал честь. Меня провели через несколько комнат, в которых была охрана, пока мы не оказались в комнате, где за столом сидел низенький, лысый человек в возрасте с погонами генерала. Мне потом сказали, что это личный секретарь Сталина.

Меня ввели в комнату, в которой были Сталин, Молотов и Павлов, молодой приятный переводчик, который переводил в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Сталин сел с противоположной стороны стола под портретами Суворова и Кутузова. Молотов занял место справа от Сталина. Он не принимал участия в разговоре, только два раза что-то коротко прошептал на ухо генералиссимусу».

Сталину посол Смит вручил личное письмо от Трумэна, в котором говорилось:

«Когда я расстался с Вами в Потсдаме, я выразил надежду, что Вы сочтете возможным посетить Соединенные Штаты и быть моим гостем. Вы соблаговолили ответить, что Вы хотели бы это сделать. Почему бы и не предпринять Вам эту поездку сейчас. Я конечно был бы рад, если бы Вы это сделали».

Вождь кивнул, когда Павлов перевел письмо, но к удивлению посла ничего не ответил. Только через два часа, когда разговор шел к концу, он вернулся к приглашению:

— Я бы с удовольствием посетил Соединенные Штаты, но возраст берет свое. Врачи говорят, что я не могу совершать далекие путешествия и должен соблюдать строгую диету. Я напишу президенту и объясню, почему не могу принять его приглашение. Человек должен беречь свои силы. Президент Рузвельт был человеком долга, но не берег силы. Если бы он это делал, был бы жив и сейчас.

Трудно сказать, что бы произошло, если бы Сталин принял приглашение Трумэна и отправился за океан. Впоследствии на Хрущева и Брежнева поездки в Америку производили сильнейшее впечатление. Личное знакомство с Соединенными Штатами, с американским образом жизни, с американцами немало способствовало снижению напряженности. Но Хрущев и Брежнев были людьми иного поколения. И по характеру были иными. Они хотели общения с людьми.

Сталин был кабинетным вождем. Он и по собственной стране не ездил и потребности такой не ощущал. Редко выступал, общался с узким кругом доверенных лиц. Возможно, и в Вашингтоне он бы просидел все дни в советском посольстве, покидая его только для переговоров. Ничего бы не увидел и своего отношения к американцам не изменил.

Когда-то после встречи в Тегеране президент Рузвельт был чрезвычайно удивлен, увидев, как плохо Сталин информирован о политической ситуации в Соединенных Штатах. В этом убедятся и другие американцы. Советский вождь получал массу детальной информации от своих дипломатов и разведчиков, но они рисовали неверную картину жизни западного общества. Многие решения Кремля принимались на основании изначально ошибочных данных.

А способен ли был Гарри Трумэн разобраться в человеке, с которым ему пришлось делить мир? Западные политики почти ничего не могли выяснить о Кремле и Сталине.

«Кто он, — задавался вопросом Смит, — абсолютный диктатор, вроде Гитлера или Муссолини, намеренный захватить весь мир? Или же он, напротив, глава прозападного меньшинства в политбюро, который хотел бы прийти к разумной договоренности с нами, но не в состоянии это сделать, потому что правящая олигархия в Кремле против?..

Он самый могущественный и самый недоступный политик в мире. Он отрезан от внешнего мира и изолирован от собственного народа. Он только циркулирует между Кремлем и своей дачей по тщательно охраняемому маршруту. Его личная жизнь окружена тайной. Американцы в Москве даже не знают, где живет Сталин…

Для большинства русских Сталин — это имя и символ, человек, которого они никогда не видели… Насколько нам известно, он никогда не гуляет по московским улицам, и почти никогда не посещает заводы или колхозы. Сообщения о том, чем он занимается повседневно, не публикуются. Как и перечень гостей, которых он принимает.

Нам такая жизнь кажется странной. Даже работает Сталин в Кремле в другое, чем мы время. Он работает после полуночи и до утра, поэтому редкие встречи с иностранными дипломатами назначаются в промежутке от девяти вечера до полуночи».

Американский посол пытался внушить Сталину, что Соединенные Штаты не представляют для него угрозы:

— Мы с большой скоростью демобилизуем наши вооруженные силы, что доказывает наши мирные намерения, и мы разоружались бы в большей степени, если бы можно было преодолеть нынешнюю атмосферу подозрений…

Соединенные Штаты понимают стремление Советского Союза к безопасности, говорил американский посол Сталину. Беспокойство внушают методы. Создается впечатление, что советское правительство не собирается исполнять свои обещания не лишать соседние страны их прав и свобод.

После войны многие левые в Восточной Европе верили, что их страны пойдут своим путем, что они повторят путь Финляндии, которая стала демократическим государством, но учитывает мнение Москвы во внешней политике и торговле. Первые восточноевропейские правительства, сформированные после войны, были коалициями социалистических, коммунистических, либеральных и крестьянских партий. Но очень быстро некоммунистические партии были подавлены, их лидеров либо посадили, либо казнили, либо заставили эмигрировать.

Но посол Уолтер Беделл Смит не смог исполнить свою миссию и объяснить Сталину, почему американцы не принимают его политику. Или же советский вождь не захотел этого понять.

«Большинство граждан Советского Союза, — констатировал Смит, — как мне представляется, не понимает, что такое личные свободы, что такое демократия, как мы в Америке это понимаем. Те русские, которые понимали, здесь больше не живут. Они в эмиграции, в тюрьме или мертвы…»

В Москве считали, что в своей сфере интересов вправе поступать так, как считают нужным. Сталин спокойно отказался от участия в управлении Италией и Японией. Однако же Восточную Европу он считал своей вотчиной. Не мог понять, почему американцы озабочены ситуацией в столь далекой от них Восточной Европе. Не потому ли, что американцы претендуют на мировое господство?

13 августа 1946 года начальник управления пропаганды ЦК партии Георгий Федорович Александров представил главному идеологу члену политбюро Андрею Александровичу Жданову проект постановления ЦК «Об освещении внешнеполитических вопросов в советской печати и о советской пропаганде за рубежом»:

«Советская пропаганда на западные страны носит преимущественно оборонительный характер. Организации, ведающие пропагандой на зарубежные страны, не проявляют инициативы и смелости в постановке и освещении внешнеполитических вопросов, слабо разоблачают империалистическую политику и антисоветские происки реакционных кругов капиталистических стран…

Недостаточно показываются преимущества советского строя перед капиталистическим… Возросший за время войны авторитет Советского Союза среди трудящихся и прогрессивной интеллигенции за границей плохо закрепляется советской пропагандой…»

В постановлении Политбюро ЦК партии «О мероприятиях по улучшению газеты «Правда» записали:

«В газете необходимо систематически публиковать материалы о развитии и упрочении демократического строя в странах, освобожденных Красной Армией».

В 1946 году отдел внешней политики ЦК, обследовав работу Совинформбюро, ДОЛОЖИЛ:

«Пропаганда, проводимая Совинформбюро, чрезвычайно слаба и малоэффективна. Она не идет ни в какое сравнение с пропагандой Соединенных Штатов и Англии, которые располагают огромными штатами, средствами и превосходной техникой. Требуются решительные меры…»

Комиссия ЦК представила Сталину записку «О работе Совинформбюро»:

«По тысячам каналов идет антисоветская клевета, она имеет определенный целеустремленный характер, им нужно в массах подорвать престиж Советского Союза. Это является предпосылкой для подготовки возможной войны против Советского Союза… Нужно отбить это контрнаступление».

В Москве полагали, что Запад разработал единый план пропагандистской работы против СССР, и на это выделены деньги, техника и специалисты.

9 октября 1946 года политбюро выразило неудовольствие контрпропагандистской работой Совинформбюро:

«ЦК ВКП(б) устанавливает, что Советское Информационное Бюро работает неудовлетворительно и не справляется с возложенными на него задачами. Совинформбюро не концентрировало своего внимания на главных очагах антисоветской пропаганды (США, Англия), распылило силы и средства в своей работе, не сумело организовать планомерной и действенной контрпропаганды против развернувшейся после войны англо-американской антисоветской кампании…»

Но действия Кремля только множили причины, по которым западное общество с разочарованием убеждалось в том, что за железным занавесом живут по очень странным правилам. Несколько американцев, работавших в СССР, женились на советских женщинах. Им не разрешали уехать с мужьями, это стало дополнительным раздражителем в отношениях между Москвой и Вашингтоном.

30 декабря 1946 года министр Молотов принял посла Смита.

«Смит говорит, — отмечено в записи беседы, — что он не исчерпал бы всех своих вопросов во время сегодняшнего визита к Молотову, если бы он не упомянул о женах американских граждан. Недавно он, Смит, должен был командировать в США вице-консула Уоллеса, который очень сильно пил. Правда, у Уоллеса имеются обстоятельства, которые до некоторой степени смягчают его вину. Он служил в морской пехоте в отдаленных районах и уже шесть лет не был на родине. Уоллес женат на советской гражданке, которая теперь хочет, конечно, выехать к мужу в США. Кроме того, он, Смит, хотел бы также упомянуть сегодня о жене бывшего сотрудника посольства США в Москве Гершфильда. Он, Смит, был бы благодарен за все, что Молотов смог бы сделать в смысле содействия в получении разрешения на выезд в США этих двух жен американских граждан».

Советские руководители нашли свой способ решения проблемы. 15 февраля 1947 года политбюро утвердило проект Указа Президиума Верховного Совета СССР «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами». Указ был опубликован 18 марта. Этот указ вызвал в мире возмущение. Элеонор Рузвельт, вдова президента Рузвельта, подняла вопрос в комиссии ООН по правам человека, что было воспринято как злобная антисоветская акция.

В 1950 году по указанию ЦК антифашистский комитет советской молодежи вообще запретил советским молодым людям переписываться с иностранной молодежью — даже из социалистических стран.

Попытки заглянуть за железный занавес — без особого на то разрешения не позволялись даже видным чиновникам.

22 мая 1947 года заведующий отделом внешней политики ЦК партии Михаил Андреевич Суслов доложил Жданову:

«В Министерстве угольной промышленности западных районов СССР фильмы, получаемые из английского посольства, просматривались в помещении Министерства и на квартире у министра т. Засядько.

Эти просмотры организовывал заместитель управляющего делами Министерства член ВКП(б) Я. Шрагер, который лично поддерживал связь с английским посольством через сотрудника редакции «Британского Союзника» советского гражданина Ю. Л. Шер…

Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) в начале апреля с.г. сообщил о связях Министерства угольной промышленности с английским посольством в МГБ СССР (т. Питовранову). Спустя несколько дней т. Питовранов сообщил, что вышеизложенные факты подтвердились и Ю.Л. Шер арестован и в настоящее время находится под следствием».

Иначе говоря, контакты с иностранным посольством и просмотр иностранных художественных фильмов рассматривались как антигосударственное преступление…

Настроение американцев переломилось, они перестали доверять Сталину. Популярность Сталина военного времени быстро трансформировалась в страх перед советским диктатором. Американцы стали исходить из того, что СССР враждебен к западным демократиям, что мир, похоже, стоит на пороге новой войны, в которой советский социализм противостоит западной социальной демократии.

«Вторая мировая война, — заметил британский политик Алан Кэмпбелл-Джонсон, — ускорила ход истории: в 1939 году в состязании сил мир дошел до четвертьфинала — восемь государств могли претендовать на звание великих держав. К 1945 году число стран, вершащих судьбами мира, сократилось до двух сверхдержав».

— Со времен противостояния Рима и Карфагена в мире не было такой поляризации сил, — сказал конгрессменам заместитель государственного секретаря Дин Ачесон. — Для Соединенных Штатов принятие мер по усилению стран, которым угрожает советская агрессия или коммунистический заговор, равносильно защите самих Соединенных Штатов и равносильно защите свободы, как таковой.

После войны к США отошла роль, которую прежде играла Великобритания.

Номинально Англия принадлежала к числу стран-победительниц. Министр иностранных дел Эрнест Бевин гордо говорил журналистам:

— Британская империя не будет ни сорок девятым американским штатом, ни семнадцатой советской республикой.

Фактически роль великой державы была Англии не по карману.

В феврале 1947 года Лондон объявил, что отказывается от мандата на управление Палестиной, а в следующем году предоставит независимость Индии. 21 февраля британское посольство запросило немедленной встречи с американским государственным секретарем Джорджем Маршаллом. Его не было в городе, послание из Лондона принял его заместитель Дин Ачесон. Правительство его величества сообщало, что более не в состоянии оказывать финансовую помощь Греции и Турции и выводит из Греции сорок тысяч британских солдат. Не возьмут ли это бремя на себя Соединенные Штаты?

В Лондоне и Вашингтоне считали, что если не помочь Турции, в нее вторгнутся советские войска. А в Греции коммунисты вели настоящую партизанскую войну. Они контролировали горные районы (то есть почти всю территорию) и надеялись взять власть в стране. Англия несколько лет помогала правительству Греции, которое почти ничем не управляло. Министр иностранных дел Энтони Иден говорил в палате общин:

— Греческий народ погиб бы от голода — вот почему мы вмешались, прекрасно сознавая опасности, политические распри и страсти, порожденные этой войной. Мы знали, что все это обрушится на нашу голову, но считали, что нужно пойти на риск и взять на себя ответственность… Мы не стремимся диктовать Греции, каким должно быть ее правительство. Когда оружие будет сложено, греческий народ должен будет сам избрать угодное ему правительство. Я надеюсь, что демократия снова скажет свое слово в стране, в которой она зародилась.

Оружие чехословацкого производства греческим коммунистам поступало через Югославию. Сталин поддержал греческих партизан в надежде, что они создадут в стране революционную ситуацию и компартия возьмет власть. Он даже обсуждал возможность признать созданное партизанами Временное демократическое правительство Греции во главе с генералом Маркосом Вафиадисом. Но не спешил с этим решением.

А в Соединенных Штатах на ноябрьских выборах в конгресс 1946 года демократы потерпели поражение. Впервые после двадцатых годов республиканцы получили контроль над обеими палатами конгресса. Республиканцы обещали сократить налоги и государственные расходы, резко уменьшить траты на вооруженные дела и максимально сократить свои международные обязательства. Они считали лучшей политикой изоляционизм, то есть полное невмешательство в мировые дела.

Очень многое завесило от ветерана-сенатора Артура Ванденберга, председателя комитета по иностранным делам. В шестнадцать лет, когда он работал в бисквитной компании, он в обеденный перерыв пошел послушать выступление кандидата в вице-президенты Теодора Рузвельта и увлекся политикой.

Маршалл и Ачесон уговорили Трумэна собрать в Белом доме ведущих сенаторов.

— На протяжении последних полутора лет, — говорил сенаторам Дин Ачесон, — советский нажим на проливы, на Иран и Северную Грецию довел Балканы до такого положения, что возможно советское проникновение сразу на три континента. Подобно тому, как в бочонке с яблоками одно гнилое яблоко может испортить все, гниение, начавшееся в Греции, распространилось бы на Иран и все остальные страны, лежащие дальше на восток. Через Малую Азию и Египет зараза проникла бы в Африку, а через Италию и Францию, которым и без того угрожают самые сильные в Западной Европе коммунистические партии, она проникла бы в Европу. Вот какие перспективы открылись перед нетерпеливым и беспощадным противником в результате ухода англичан из восточного Средиземноморья.

Наступило продолжительное молчание. Затем сенатор Артур Ванденберг повернулся к Трумэну:

— Господин президент, если вы скажете это конгрессу и стране, я вас поддержу. И большинство сенаторов тоже.

12 марта 1947 года на совместном заседании обеих палат конгресса президент выступил с речью, в которой изложил «доктрину Трумэна».

Речь Трумэна вошла в историю. Она упоминается во всех учебниках. В нашей стране ее принято было считать манифестом антисоветской политики и империалистических устремлений Белого дома, разделившего мир на два лагеря. Но мало кто знает, что же в реальности сказал Гарри Трумэн. И я хочу привести эту речь практически полностью. Она объясняет движущие мотивы президента Соединенных Штатов, его представления о мире.

— Важность ситуации, с которой мир сталкивается сегодня, делает необходимым мое появление в конгрессе, — говорил президент. — Речь пойдет о внешней политике и национальной безопасности страны. Соединенные Штаты получили от правительства Греции срочную просьбу о финансовой и экономической помощи. Отчеты Американской экономической миссии и доклады посла подтверждают утверждение греческого правительства о том, что помощь необходима для выживания Греции как свободной страны. Я не верю, что американский народ и конгресс останутся глухими к просьбе правительства Греции. Греция не богатая страна. Недостаток необходимых природных ресурсов всегда вынуждал греков тяжело работать, чтобы свести концы с концами.

С 1940 года работящая и миролюбивая страна пережила вторжение, четырехлетнюю жестокую оккупацию и горькую внутреннюю борьбу. Когда освободительные силы вошли в Грецию, они увидели, что отступающие немцы разрушили почти все железные и автомобильные дороги, порты, коммуникации и торговый флот. Более тысячи деревень было сожжено, восемьдесят пять процентов детей болели туберкулезом. Крупный рогатый скот, домашняя птица и тягловый скот почти исчезли. Инфляция съела практически все сбережения. В этих трагических условиях воинственное меньшинство, эксплуатируя человеческие страдания, смогло создать политический хаос, который делает экономическое восстановление невозможным. Греция отчаянно нуждается в финансовой и экономической помощи, чтобы сделать возможным возобновление закупок продовольствия, одежды, топлива и семян.

Самому существованию греческого государства сегодня угрожают террористические действия нескольких тысяч вооруженных людей, руководимых коммунистами. Комиссия в настоящий момент исследует происходящее в северной Греции и нарушение границы со стороны Албании, Болгарии и Югославии. Греческая армия малочисленна и плохо вооружена. Ей необходимы припасы и снаряжение, чтобы восстановить авторитет правительства. Греции должна быть оказана помощь, чтобы она стала самодостаточной и уважающей себя демократической страной.

Соединенные Штаты должны предоставить эту помощь. В мире нет другой страны, к которой может обратиться демократическая Греция. Ни одна другая страна не хочет и не в состоянии предоставить необходимую поддержку демократическому греческому правительству. Британское правительство больше не может оказывать ему финансовую и экономическую помощь. Очень важно, чтобы мы контролировали использование средств, данных Греции; таким образом, чтобы каждый потраченный доллар помогал строить экономику, в которой сможет расцвести здоровая демократия. Ни одно правительство не идеально. Одно из главных достоинств демократии, однако, состоит в том, что дефекты всегда видны и демократическими процессами могут быть выявлены и исправлены. Правительство Греции не идеально. Оно работает в атмосфере хаоса. Оно делало ошибки. Предоставление помощи этой стране не означает, что Соединенные Штаты одобряют все, что правительство Греции сделало и сделает. В прошлом мы осуждали, мы и сейчас осуждаем, экстремистские меры правого и левого толка. Мы рекомендовали толерантность в прошлом, и мы рекомендуем ее сейчас.

Сосед Греции, Турция, тоже заслуживает нашего внимания. Будущее Турции как независимого и экономически здорового государства так же важно для любящих свободу людей, как и будущее Греции. Турция не перенесла таких катастроф, которые пережила Греция. Тем не менее, сейчас Турция нуждается в нашей помощи в модернизации, необходимой для сохранения национальной целостности. Британское правительство информировало нас о том, что из-за своих трудностей оно не сможет больше предоставлять финансовую и экономическую помощь Турции. Соединенные Штаты — единственная страна, способная ей помочь.

Важнейшая задача внешней политики Соединенных Штатов — это создание условий, в которых и мы, и другие страны будут жить свободно. Теперь это стало ясно после окончания войны с Германией и Японией. Наша победа была достигнута над странами, которые хотели навязать свою волю и образ жизни другим странам. ООН создана для того, чтобы сделать возможной свободу для всех ее членов. Но этого не произойдет, пока мы не захотим помочь свободным людям сохранить их независимость и национальную целостность. Тоталитарные режимы, навязанные свободным людям, подрывают основы мира и, следовательно, безопасность Соединенных Штатов. Наше правительство протестовало против насилия — в нарушение Ялтинского соглашения — в Польше, Румынии и Болгарии. В некоторых других странах также происходят подобные вещи.

Один строй основан на воле большинства и характеризуется свободными выборами, гарантирует свободу слова, вероисповедания и свободу от политического давления. Другой — основан на воле меньшинства, силой навязанной большинству. Он опирается на террор и угнетение, контролируемую прессу и радио, фальсифицированные выборы и подавление личных свобод. Я считаю, что Соединенные Штаты должны поддержать свободных людей, которые сопротивляются попыткам их закабалить.

Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, как важны выживание и целостность греческого народа. Если Греция попадет под контроль вооруженного меньшинства, эффект для ее соседа, Турции, будет очень серьезным. Неразбериха и беспорядки могут распространиться по всему Среднему Востоку. Исчезновение Греции как независимого государства повлияет на те страны в Европе, чье население преодолевает огромные трудности для сохранения своей свободы и независимости. Будет ужасной трагедией, если эти страны потеряют свободу, ради которой они стольким пожертвовали.

Мы должны действовать немедленно и решительно. Исполнительная и законодательная власти обязаны работать вместе. Соединенные Штаты пожертвовали триста сорок один триллион долларов на победу во Второй мировой войне. Это инвестиция в мировую свободу и мир. Помощь, которую я рекомендую для Греции и Турции, составляет всего лишь одну десятую от этой суммы. Семена тоталитарных режимов питаются страданием и нуждой. Они распространяются и растут на злой почве нищеты и соперничества. Они достигают расцвета, когда надежда людей на лучшую жизнь умирает. Свободные люди всего мира ждут от нас помощи в сохранении их свободы. Если мы споткнемся, то поставим под угрозу благополучие нашей страны…

В речи Трумэна, как мы видим, не было ничего агрессивного. Он искренне считал необходимым поддержать право народов на свободу и противостоять тоталитарным режимам сталинского типа. Национальные интересы Соединенных Штатов совпали с устремлениями народов к свободе и демократии. И надо прямо сказать: если бы после второй мировой Америка не заняла такой позиции, то в Европе, как в тридцатые годы, вновь появились бы жесткие авторитарные режимы, не говоря уже об Азии и других континентах. Западная Европа и Дальний Восток получили прекрасную возможность для полноценного развития под защитой американского военного зонтика. Еще неизвестно, достигла бы Япония таких фантастических успехов, если бы Соединенные Штаты не избавили страну от необходимости содержать армию и выбрасывать деньги на оружие.

Разумеется, холодная война имела определенную логику. Сверхдержавы нуждались в союзниках: чем их больше, тем лучше. Во имя этого заключались альянсы и с мало уважаемыми режимами.

— Для того, чтобы защитить дело мира, — оправдывался президент Джон Кеннеди, — мы обязаны сотрудничать с некоторыми странами, которым не хватает свободы.

Полуфашистскую (при диктаторе Салазаре) Португалию приняли в НАТО. Испанский каудильо Франко, пакистанский президент Аюб Хан и иранский шах Реза Пехлеви считались надежными союзниками Америки. Соединенные Штаты оказывали военную помощь Южному Вьетнаму и Южной Корее, хотя обеими странами управляли авторитарные режимы.

Но не забудем, что именно в силовом поле демократической западной системы Испания и Португалия стали со временем нормальными европейскими государствами. А в Северной Корее, которой противостояли американцы, установилась одна из самых мрачных диктатур на земле. Если бы США не пришли в 1950 году Южной Корее на помощь, то весь полуостров оказался бы под властью страшной диктатуры. А так — под влиянием Вашинтона — Южная Корея с годами превратилась в процветающее государство, успешно строящее демократию.

Тоталитарное государство существовало и на Севере Вьетнама. Юг американцам не удалось отстоять, и судьба южан была очень незавидной. Понадобился распад мировой социалистической системы, чтобы Вьетнам начал перестраивать свою жизнь. Советское руководство в послевоенные десятилетия поддерживало, опекало и снабжало оружием самые чудовищные режимы.

Но государственный секретарь Соединенных Штатов Джордж Маршалл помнил, что в войну они с русскими были союзниками. В одном из разговоров с американцами Сталин произнес такие слова:

— Я доверяю Джорджу Маршаллу, как самому себе.

После успешной высадки в Нормандии Сталин наградил его орденом Суворова. Награду генералу вручил посол Громыко. Став госсекретарем, Маршалл отправился в Москву. Он не терял надежды объясниться со Сталиным и разрешить главные противоречия между двумя державами.

На приемах произносились бесконечные тосты. Все было прекрасно — черная икра, осетры, фазаны, шампанское, Большой театр. Поздно вечером 15 апреля 1947 года госсекретаря принял Сталин. Вождь встретил Джорджа Маршалла словами:

— Вы совсем не изменились с нашей последней встречи, а я уже старик.

Они были примерно одного возраста. Но Сталин действительно выглядел неважно. Американцы отметили, что он заметно постарел. Такое же впечатление он произвел на посла в Вашингтоне Николая Васильевича Новикова, присутствовавшего на беседе.

«Я видел перед собой, — вспоминал Новиков, — пожилого, очень пожилого, усталого человека, который, видимо, с большой натугой несет на себе тяжкое бремя величайшей ответственности».

— По окончании войны в мире господствовало безграничное восхищение Советским Союзом, — говорил Джордж Маршалл. — Но сейчас в настроении американского народа в отношении СССР произошло ухудшение, и это результат многочисленных акций Советского Союза. Я считаю эту тенденцию в развитии общественного мнения трагической в виду того важного значения, которое имеют советско-американские отношения… Правительство США пишет письма советскому правительству и часто совсем не получает на них ответа. Такого у нас не бывает с правительствами других стран… Я прибыл, чтобы что-то предпринять для восстановления того понимания и доверия, которое существовало во время войны между Советским Союзом и США…

Сталин во время разговора рисовал красным карандашом львиные головы. Маршаллу показалось, что Сталин относится безразлично к его словам.

Советский вождь заговорил о том, что Соединенные Штаты обещали, но не дали заем в шесть миллиардов долларов. Новиков поразился — цифру в шесть миллиардов никто не называл, речь шла об одном миллиарде.

Вопрос о предоставлении Советскому Союзу кредита на покупку американских товаров — для послевоенного восстановления страны возник у посла Гарримана, когда он только приехал в Москву. Москве идея понравилась. Хотели получить миллиард долларов на двадцать пять лет из расчета полпроцента годовых. Нарком внешней торговли Анастас Иванович Микоян подготовил список того, что хотели бы получить.

Переговоры о предоставлении кредита шли с конца 1944 года. 4 января 1945 года Молотов неожиданно вручил Гарриману памятную записку с другими цифрами:

«Ввиду неоднократных заявлений деятелей США о желательности получения больших советских заказов на переходное и послевоенное время правительство СССР признает возможным дать заказы на основе долгосрочных кредитов на сумму до шести миллиардов американских долларов».

Это выглядело как одолжение Соединенным Штатам. Решение было отложено до окончания войны. А после войны отношения между двумя странами ухудшались так быстро, что давать столь большие кредиты в Вашингтоне уже не хотели.

Посол Смит написал Новикову записку:

«Г-н Новиков! Вы ведь знаете, что это не так. Обещания о шести миллиардах никогда не давались. Разъясните это, пожалуйста, господину Сталину».

Николай Новиков перевел его слова и показал записку Молотову. Министр прочитал и положил записку в свою папку. Он не стал поправлять Сталина — ни в присутствии американцев, ни после того, как они ушли.

Беседы в Москве окончились ничем. Джордж Маршалл был разочарован. Он доложил Трумэну, что дипломатия не работает, с русскими нельзя иметь дело, а бедственное положение Европы соответствует их интересам.

28 апреля 1947 года госсекретарь Маршалл вернулся из Москвы. Он выступил в тот же день по радио и говорил о судьбе Европы:

— Пациенту становится все хуже, потому что доктора осторожничают и медлят.

Всю войну Джордж Маршалл отказывался получать награды, премии, почетные звания, считая это неприличным, когда американцы сражаются и умирают на фронте.

5 июня 1947 года он согласился принять звание почетного доктора в Гарвардском университете. В тот день он произнес ту самую речь, которая войдет в историю. Маршалл говорил тихим и монотонным голосом, оратор он был плохой. Его заместитель Дин Ачесон предложил ему прочитать подготовленный текст, не отклоняясь от написанного. Маршалл обиделся, но прислушался к совету.

В Гарварде он обещал оказать европейским странам помощь, чтобы они восстановили свою экономику. Его выступление не произвело впечатление.

«Я внимательно слушал его речь, — рассказывал известный советолог Ричард Пайпс, присутствовавший на выпускной церемонии в Гарварде, — и был разочарован, потому что не нашел в ней ничего, кроме общих фраз. Хотя его выступление можно считать одним из самых важных публичных выступлений XX столетия, оно не считалось таковым, когда было произнесено».

Но министр иностранных дел Великобритании, который услышал изложение речи Джорджа Маршалла по радио, испытал потрясение: в словах госсекретаря он увидел спасение своей страны.

Советские представители иначе трактовали выступление. 9 июня посол Новиков телеграфировал министру Молотову:

«В этом предложении государственного секретаря Маршалла совершенно отчетливо вырисовываются контуры направленного против нас западноевропейского рынка».

Помощник президента Кларк Клиффорд предложил назвать его «планом Трумэна». Президент сказал, что он хочет отдать должное государственному секретарю — пусть это будет «план Маршалла». Президент был искушенным политиком: приближались выборы, и он подвергался непрерывным атакам республиканцев:

— Все, что будет отправлено в сенат и конгресс от моего имени, недолго проживет.

Американская экономика расцвела в годы войны. Объем производства удвоился. В сорок пятом на долю Соединенных Штатов приходилась половина мирового промышленного производства, две трети мировых золотых запасов и три четверти инвестиций. Но отнюдь не все американцы горели желанием отдавать свои деньги европейцам. К концу войны еще действовали тринадцать видов карточек на промышленные товары и продовольствие. Холодильники и автомобили трудно было купить. Опасались, что, как и после первой мировой, начнется спад, а вернувшиеся с фронта солдаты останутся без работы. Боялись, что осуществление плана Маршалла лишит американцев нужных им товаров и одновременно подстегнет инфляцию. Но Маршалл доказывал, что не будет ни стабильности, ни мира, если не восстановится экономика Европы.

Европейским странам понадобилось некоторое время — около недели, чтобы понять смысл плана Маршалла. Одни были скептиками и не верили, что обещание помощи материализуется. Другие боялись, что помощь придет так не скоро, что рассчитывать на нее наивно. Третьи ждали реакции Москвы.

Приглашение участвовать в разработке плана было направлено и Советскому Союзу. 23 июня Молотов ответил, что приедет. Он предложил встретиться в Париже. Своим союзникам Чехословакии, Венгрии и Польше Москва посоветовала тоже готовиться к конференции. Это была обнадеживающая новость. Молотов прибыл в Париж с сотней экспертов. Как минимум это означало, что к идее Маршалла отнеслись серьезно.

Молотов предложил, чтобы все страны составили перечень своих нужд, отправили его в Вашингтон и получили столько денег, сколько нужно. Западные партнеры предлагали иной путь. Сначала изучить состояние экономики каждой из стран, подсчитать ресурсы, составить единый план действий, чтобы прежде всего помогать друг другу и объединять экономики, и только после этого просить у американцев деньги.

Европа веками жила экономическим национализмом, протекционизмом и автаркией. Теперь торжествовали иные принципы: надо было избавляться от барьеров на пути свободной торговли. Такая открытость, необходимость дать полную информацию о ресурсах и экономическом потенциале, советских руководителей не устраивала.

2 июля Молотов сказал, что все это нарушает принцип суверенитета, европейские страны жертвуют своей само-стоятельн остью, и это приведет к расколу Европы. В определенном смысле он был прав. Но европейские страны знали, по какую сторону железного занавеса они желают находиться. Советская делегация покинула Париж.

В заявлении советского правительства говорилось:

«США претендуют на то, чтобы был создан Руководящий Комитет, который составил бы экономическую программу для европейских стран… Делегация СССР усмотрела в этих претензиях желание вмешаться во внутренние дела европейских государств, навязать им свою программу, затруднить им сбывать свои излишки туда, куда они хотят, и, таким образом, поставить экономику этих стран в зависимость от интересов США…»

Британский министр иностранных дел Эрнест Бевин шепнул своему помощнику:

— Мы присутствуем при рождении западного блока.

Сталин упустил случай сорвать план Маршалла. Если бы Молотов не уехал из Парижа, конгресс, вполне возможно, сам отклонил бы эту идею: конгрессмены и сенаторы вряд ли согласились бы отдать деньги своих избирателей советскому режиму, не имея возможности проконтролировать использование каждого доллара.

Аверелл Гарриман заметил:

— Дядя Джо опять нам помог.

Холодная война разгорелась в немалой степени из-за того, что Запад и Советский Союз неправильно оценивали намерения друг друга. Каждая из сторон считала, что другая проводит в жизнь тщательно разработанный дьявольский замысел. Декларативные заявления принимались за уже разработанный оперативный план. И тут же принимались ответные меры. Чем больше одна сторона верила созданному ей же образу другой стороны, тем сильнее становилась взаимная враждебность.

4 июля министры иностранных дел Англии Эрнест Бевин и Франции Жорж Бидо пригласили двадцать две страны Европы (все, кроме Советского Союза и франкистской Испании) участвовать в широком совещании в Париже. Советского посла в Париже уведомили, что приглашение Москве все еще действительно.

Чехословакия, Польша и Венгрия приняли приглашение. Болгария и Албания выразили интерес. Югославия и Румыния ответили, что должны проконсультироваться с Москвой.

5 июля Москва оповестила своих союзников, что не станет участвовать в плане Маршалла, но другие страны свободны это сделать. Однако через день, когда восточноевропейские делегации уже собрались в Париж, последовало новое указание: никуда не ездить, план Маршалла затеян ради формирования антисоветского блока.

Проблема возникла с Чехословакией.

После освобождения страны от немецких войск в Прагу — в отличие от других восточноевропейских стран — вернулись прежние лидеры: президент Эдуард Бенеш и министр иностранных дел Ян Масарик. Первое время Бенеш и Масарик умудрялись ладить и с западными державами, и с Советским Союзом. Сформировали коалиционное правительство, которое возглавил коммунист Клемент Готвальд. Казалось, и в советской зоне влияния может существовать многопартийная демократия.

— Социалистические мероприятия, — говорил президент Бенеш, — следует осуществлять мирным путем без диктатуры пролетариата, без применения определенных теорий марксизма-ленинизма. Я думаю, что в развитии человечества мы достигли уже такого периода, когда это стало возможным.

8 июля 1947 года премьер-министра Клемента Готвальда, министра Яна Масарика и еще несколько представителей правительства Чехословакии вызвали в Москву. На следующий день вечером Готвальда одного повезли в Кремль. После сорокаминутной беседы он передал остальным:

— Сталин страшно сердится, что мы приняли приглашение участвовать в плане Маршалла. Я еще никогда не видел его таким злым.

В одиннадцать вечера Сталин сказал делегации в полном составе, что участие Чехословакии в плане Маршалла прорвет единый фронт славянских народов и будет способствовать изоляции Советского Союза. Министр иностранных дел Масарик пытался объяснить, что его страна нуждается в экономическом сотрудничестве с Западом. Чехословакия уже получила от Соединенных Штатов помощь на двести миллионов долларов. Нужно больше — не хватает продовольствия.

Сталин стоял на своем:

— Вы — наши друзья. Если вы поедете в Париж, то позволите использовать себя против СССР. Советский Союз и его правительство этого не позволят.

Прощаясь, вождь напомнил Клементу Готвальду и другим, что они сегодня же должны отказаться от участия в парижской конференции.

Министр Масарик ответил, что они только завтра смогут обсудить этот вопрос.

Сталин повторил:

— Это нужно сделать немедленно.

Ян Масарик мрачно говорил, что он приехал в Москву министром суверенного государства, а уехал «советским лакеем». Кабинет министров заседал в Праге весь день. Вечером вице-премьер Вильям Широкий зачитал заявление: правительство отменило свое решение, чехословацкая делегация не поедет в Париж.

Сталину, окончательно порвавшему с Западом, больше не нужны были ни Бенеш, ни Масарик. Повод представился.

Министры — некоммунисты 17 февраля 1948 года потребовали обсудить деятельность МВД и особенно управления государственной безопасности, которое контролировалось компартией и советниками из Москвы. Коммунисты не захотели никому давать отчет о деятельности органов госбезопасности и сорвали заседание правительства. Вечером по радио передали заявление Президиума ЦК компартии с призывом «защитить интересы государства и народа».

20 февраля двенадцать министров, представлявших демократические партии, подали в отставку. Они полагали, что президент Бенеш (как это принято в демократической стране) вынужден будет отправить в отставку все правительство и провести новые выборы. Наивные!

Коммунисты вывели своих сторонников на улицы, устроили забастовку по всей стране и начали вооружать отряды рабочей милиции. Клемент Готвальд требовал сформировать чисто коммунистическое правительство. Президент Бенеш сопротивлялся. Готвальд пригрозил вызвать советские танки. Он попросил прибывшего в Прагу заместителя министра иностранных дел Валериана Александровича Зорина (недавнего посла в Чехословакии)передать в Москву его просьбу:

«Было бы хорошо (для воздействия на Бенеша и всех правых), если бы некоторые советские части в Германии и Австрии начали некоторые передвижения у границ Чехословакии».

Тяжелая артиллерия не понадобилась. Эдуард Бенеш никогда не отличался большим политическим мужеством. К тому же он был тяжело болен. 25 февраля президент сдался и поручил Готвальду самому сформировать кабинет. Вся власть в стране перешла к коммунистам. 7 июня Бенеш ушел в отставку, повторяя в своем кругу, что Сталин его «хладнокровно обманывал». Через три месяца он скончался.

Правительства США, Англии и Франции ограничились совместной декларацией:

«В Чехословакии установлена замаскированная диктатура одной партии… Последствия этих событий могут быть губительными для чехословацкого народа, доказавшего еще в годы второй мировой войны свою приверженность свободе».

Прочитав русский перевод декларации, Молотов распорядился (см. журнал «Свободная мысль», № 1/2008):

«Надо в печати отхлестать за это выступление против демократической Чехословакии, показав, что это является отражением недовольства иностранных реакционных кругов, планы которых сорвались».

4 мая 1948 года министр Молотов принял американского посла.

Уолтер Беделл Смит пришел объясняться: почему советское правительство проявляет такую враждебность в отношении программы европейского восстановления, которая ни для кого не представляет угрозы.

— Изображение нынешней позиции Соединенных Штатов, — говорил Смит, — которое дается в советской печати, является опасным образом искаженным и ошибочным. Мое правительство не имеет возможности установить, верят ли сами члены советского правительства в это искаженное изображение, и если верят, то в какой степени… Мое правительство желает заявить с предельной ясностью, что Соединенные Штаты не имеют никаких враждебных или агрессивных намерений в отношении Советского Союза. Утверждения об обратном являются лживыми и могут возникнуть лишь в результате крайнего недоразумения или по злостным мотивам…

Многие элементы внешней политики Соединенных Штатов, — продолжал посол, — которые вызывают такие резкие возражения со стороны советской печати, никогда бы не возникли, если бы нашему правительству не приходилось помогать другим странам защищаться от попыток со стороны коммунистических меньшинств захватить власть и установить режимы, подчиненные иностранным интересам. Если эти попытки прекратятся, то отпадет и необходимость в тех действиях, которые, по-видимому, вызывают недовольство в Москве…

Диалога не получалось.

— Среди правящих деятелей некоторых стран, — ответил Молотов, — есть люди, которые свои внутренние трудности пытаются свалить на советских представителей или советских агентов, которые будто бы вмешиваются во внутренние дела этих стран. Нередко советскому правительству приписывают такие дела, о которых оно узнает лишь из американской, французской или английской печати. Достаточно начаться где-нибудь небольшой или большой забастовке, как в этом винят советских агентов… Каждый беспристрастный человек может убедиться, что никакого вмешательства со стороны Советского Союза во внутренние дела Чехословакии не было… В момент возникновения угрозы для чехословацкого правительства, во главе которого стояли и стоят коммунисты, пробудилась энергия демократических кругов. Они оказали правительству соответствующую поддержку и произвели демократические изменения внутри страны…

Экономическая ситуация в Чехословакии, лишенной участия в плане Маршалла, была очень трудной. Советская помощь была ограниченной. Прага получала в десять раз меньше, чем просила.

Протокол заседания политбюро № 66 от 1948 года:

«1. Отклонить просьбу Чехословацкого правительства о предоставлении им золотого займа в сумме 200 млн. долларов, реализуемого в течение 3 лет.

2. Ввиду тяжелого положения чехословацкого народного хозяйства немедля предоставить Чехословакии заем в сумме 25 млн. долларов сроком на 10 лет из расчета 2,5 процента годовых».

10 марта 1948 года министра иностранных дел Чехословакии Яна Масарика, сына основателя республики, нашли мертвым под окнами его служебной квартиры. Эта смерть откликнулась громким эхом по всему миру. Русофил Масарик-младший всей душой стремился к тесному сотрудничеству с Москвой. Но он мешал чехословацким коммунистам. Просто отправить его в отставку было трудно из-за его международного авторитета и громкого имени. Внезапная смерть министра решила проблему.

Официальная версия — самоубийство, душевный разлад и неспособность справиться со своими проблемами. Но в самой Чехословакии и на Западе никто не сомневался: министра выбросили из окна; его убили сотрудники советской госбезопасности, которые вели себя в Праге по-хозяйски и держали чехословацких политиков под контролем.

Нет доказательств того, что он был убит. Скорее всего, он выбросился из окна от отчаяния. Масарик-старший, президент Томаш Масарик, в 1918 году создал независимую Чехословакию. Его сын, министр Ян Масарик, три десятилетия спустя не смог сохранить независимость родины.

В Нью-Йорке провели вечер памяти Масарика, говорили:

— Мир опять стоит на перекрестке перед великими решениями. Жертва — Чехословакия — снова бьет в набат, как то уже было в роковые дни Мюнхена.

Коммунистический переворот в Праге породил страх, что нечто подобное произойдет и в других странах, ведь и Гитлер начал с оккупации Чехословакии. Министр иностранных дел Франции Жорж Бидо с обидой сказал американскому послу:

— Мы тут сидим под дулами винтовок, а ваши люди по ту сторону океана.

Для президента Гарри Трумэна события в Праге были еще одним свидетельством наступления коммунизма по всему миру. 12 марта 1949 года госсекретарь Маршалл сообщил министру иностранных дел Англии Бевину, что Соединенные Штаты готовы обсуждать создание системы атлантической безопасности.

В апреле 1949 года десять европейских государств, а также Соединенные Штаты и Канада подписали вашингтонский договор о создании Североатлантического договора. Европейские страны устремились в НАТО, потому что статьи 5-я и 6-я его устава гласят, что нападение на одно государство, входящее в союз, будет рассматриваться как нападение на все государства. Иначе говоря, Америка обязалась защищать своих партнеров как саму себя.

Штаб НАТО разместился в Париже. Соединенные Штаты как ведущая военная держава взяли на себя военное командование в НАТО. Первым командующим силами НАТО в Европе был назначен генерал Дуайт Эйзенхауэр. Политические вопросы были поручены Англии, первым генеральным секретарем НАТО стал лорд Исмей.

Больше всего противился НАТО сенат Соединенных Штатов, потому что североатлантический договор предполагал размещение четырех американских дивизий на европейском континенте, а американцы больше не хотели посылать свои войска за океан и защищать другие страны.

Организация Варшавского договора появилась позже. 10 мая 1955 года в Варшаве собрались делегации Польши, Венгрии, Чехословакии, Болгарии, Румынии, Албании и ГДР. В качестве наблюдателя присутствовал китайский маршал Пэн Дэхуэй. В перерыве председатель Совета министров Булганин спросил маршала, сколько дивизий сможет выставить Китай. Китайский маршал ответил: «Сто дивизий». 14 мая был подписан Варшавский договор.

Самым влиятельным журналистом того времени был Уолтер Липпман. Ему было всего двадцать пять лет, когда президент Теодор Рузвельт назвал его «самым талантливым молодым американцем». Его читала вся страна. Летом и осенью 1947 года Уолтер Липпман опубликовал серию статей в газете «Нью-Йорк геральд трибьюн», которые в виде книги вышли в конце года под названием «Холодная война. Анализ внешней политики США». Это выражение стало общеупотребительным.

Из двадцати двух стран, приглашенных участвовать в плане Маршалла, восемь отказались: СССР, Чехословакия, Польша, Румыния, Югославия, Албания, Венгрия и Финляндия. Шестнадцать изъявили желание участвовать. Они выработали план европейского экономического сотрудничества, образовали «Комитет шестнадцати», который составил заявку на двадцать девять миллиардов долларов.

22 сентября 1947 года представители шестнадцати стран собрались в Париже и представили интегральный план объемом в шестьсот девяносто страниц. Его разделили на два тома и переправили в Вашингтон.

Трумэн получил записку от Черчилля:

«Вы не представляете, как я восхищаюсь той политической линией, по которой вы ведете свою великую страну. От всей души благодарю вас за то, что вы делаете для спасения мира от голода и войны».

Две сотни американских конгрессменов отправились осенью в Европу, чтобы оценить происходящее и установить, какая помощь нужна континенту. Среди них был молодой конгрессмен из Массачусетса Джон Фицджеральд Кеннеди, который попросил друга семьи — Памелу Черчилль, жену сына Уинстона — Рэндольфа, свозить его в дальнюю деревню в Ирландию. Водитель не был рад пятичасовой поездке, но Джон Кеннеди увидел родовое гнездо.

Джордж Маршалл повторял вновь и вновь:

— Наша политика направлена не против какой-то страны или идеологии, а против голода, нищеты, отчаяния и хаоса.

Но был и другой мотив — помешать распространению коммунизма.

В марте 1946 года премьер-министр Франции Леон Блюм и его финансовый советник Жан Монне приехали в Вашингтон. Блюм возглавлял французское правительство еще до войны, во время оккупации немцы посадили его в концлагерь. Блюм и Монне втолковывали американцам, что без финансовой помощи французское правительство падет и будет заменено коммунистическим. Париж получил деньги. Аналогичные просьбы Чехословакии, Польши и Венгрии о займах были отвергнуты Всемирным банком. Государственный секретарь Бирнс объяснил:

— Мы должны всячески помогать друзьям и воздерживаться от помощи тем, кто противостоит тем принципам, на которых мы стоим.

После войны Европа голосовала за левые партии. В Англии победили лейбористы с социалистической программой, обещанием централизованной экономики и госконтроля. Во Франции численность компартии достигла в конце 1945 года девятисот тысяч человек, в Италии-больше полутора миллионов. Это были крупнейшие партии в своих странах, завоевавшие репутацию своим сопротивлением оккупантам.

Когда шла подготовка плана Маршалла, западноевропейские компартии по существу восстали. Лидер французских коммунистов Жак Дюкло объяснил товарищам директиву Москвы: сокрушить капиталистическую экономику, выступать против американской экономической помощи и свалить правительство.

Французские коммунисты, проиграв 19 октября 1947 года местные выборы, решили поставить экономику на колени. Закрылись почти все угольные шахты. Почта не работала, электрической энергии не было, вода не текла из кранов. Красные флаги взвились над Марселем и Парижем.

Американский посол в Риме сообщал, что и Италия на грани кризиса. В конце ноября 1947 года лидер компартии Пальмиро Тольятти призвал свергнуть реакционное правительство. Казалось, еще немного, и начнется революция.

Британские дипломаты в Париже предлагали поставлять французским правым оружие, чтобы они противостояли коммунистам. Но в Лондоне и Вашингтоне предпочли пустить в ход деньги. Использовали старые связи американских и английских профсоюзов с итальянскими и французскими. В 1945 и 1946 годах Американская федерация труда уже отправила по двести тысяч долларов итальянским профсоюзам.

19 декабря 1947 года на первом заседании Совета национальной безопасности в Вашингтоне решили использовать только что образованное Центральное разведывательное управление для подрывных акций в Европе. Одна из первых директив, принятых в тот день, предписывала адмиралу Роскоу Хилленкоттеру, директору ЦРУ, пустить в ход любые средства, чтобы помешать коммунистам одержать победу в Италии.

Москва тоже пыталась поддержать союзников, но средства были не те.

Президент Трумэн призвал американцев экономить продовольствие, чтобы отправлять его в Европу. Ему вторили губернаторы, предлагавшие жертвовать еду европейцам. По стране курсировал поезд, который собирал продовольствие для отправки в Старый Свет. Многие рестораны по всей стране по вторникам не подавали мясо. Все это бесплатно отправлялось за океан.

Гарри Трумэн не любил экономистов. Он говорил:

— Я бы предпочел иметь однорукого экономиста, потому что они всегда говорят: с одной стороны, с другой стороны…

Тем не менее Трумэну пришлось собрать лучших экономистов и создать президентский комитет по оказанию помощи Европе. Его возглавил Аверелл Гарриман. Он привлек Ричарда Биссела, который со временем станет заместителем директора ЦРУ по оперативной работе. Выпускник Йельского университета, Биссел стал главным диспетчером плана Маршалла. Его работа состояла в том, чтобы знать, где в каждую данную минуту находятся все американские суда, доставлявшие помощь в Европу. Компьютеры еще не существовали, у него был только один помощник, но Биссел практически точно мог сказать, когда то или иное судно вернется в порт, будет отремонтировано и сможет вновь выйти в океан.

15 декабря 1947 года американский конгресс ассигновал первые полмиллиарда долларов на немедленную помощь Франции, Италии и Австрии. Американские суда стали под загрузку. Когда суда с сырьем достигли Европы, заработали заводы. Поставки продовольствия из Соединенных Штатов и Канады сбили волну забастовок. Экономическая ситуация в Западной Европе менялась на глазах.

3 апреля 1948 года конгресс принял закон о помощи иностранным государствам. Занималась этим Администрация экономического сотрудничества. За четыре года Соединенные Штаты выделили Европе семнадцать миллиардов долларов — в виде поставок предметов потребления и безвозмездных субсидий. Кроме того, США закупали европейские товары, что было важно для европейской промышленности — собственный рынок оставался неплатежеспособным.

Москва по-прежнему пыталась воздействовать на рабочий класс Западной Европы и помогать компартиям, но денег было маловато.

В протокол заседания политбюро 16 декабря 1948 года записали:

«В помощь французским горнякам отправить от имени профсоюзов СССР — 600 тысяч долларов, от Румынии — 250 тысяч долларов, от Польши — 400 тысяч долларов, от Венгрии — 60 тысяч долларов и от Болгарии — 40 тысяч долларов».

Возник вопрос о распространении плана Маршалла на Германию. Голодала и мерзла вся Европа. Но хуже всего было в разгромленной Германии.

— Я очень затрудняюсь сказать, что такое теперь Германия, — рассуждал Сталин на Потсдамской конференции. — Это страна, у которой нет правительства, у которой нет определенных границ, потому что границы не оформляются нашими войсками. У Германии нет никаких войск, она разбита на оккупационные зоны. Вот и определите, что такое Германия. Это разбитая страна…

Это была груда развалин. В рамках программы репараций из оккупированной страны державы-победительницы вывозили заводы, и рабочие оставались без работы. Денежная система не работала. За четыре упаковки сигарет можно было нанять на вечер оркестр. За двадцать четыре упаковки — купить «мерседес-бенц».

«Всюду бродят призраки былого благополучия, — записывал в дневнике знаменитый немецкий писатель Эрнст Юнгер. — Иногда вдруг видишь, как люди, бродящие по бескрайним развалинам, внезапно исчезают: без сомнения, в какой-то дыре, ведущей в подвалы. В садах тоже торчат дымящиеся трубы. Кажется, что ты бродишь в каком-то безумном сне и мечтаешь, как бы поскорее проснуться. В облике людей есть что-то искалеченное даже тогда, когда у них целы руки и ноги…

Скудные карточные нормы с каждым месяцем урезаются еще наполовину. Это смертный приговор для многих, кто раньше кое-как перебивался, особенно для детей, стариков и беженцев. Судя по газетам, многие в мире встретили этот голодный мор одобрительно…»

Во время войны союзники хотели видеть Германию именно такой.

Президент Рузвельт писал 26 августа 1944 года военному министру Генри Стимсону:

«Чрезвычайно важно, чтобы все люди в Германии поняли: на этот раз Германия — побежденная нация. Я не хочу, чтобы они умерли от голода. К примеру, если они нуждаются в пище для поддержания души в теле, пусть получают три раза в день суп из армейских кухонь. Это поддержит их здоровье, но они запомнят такой опыт на всю их жизнь. Факт, что германский народ — побежденная нация, должен быть внушен им коллективно и индивидуально так, чтобы побоялись когда-либо еще начать новую войну».

Но прошло время, и отношение к Германии и немцам стало меняться.

По просьбе Белого дома бывший президент Герберт Гувер представил в 1946 году доклад о положении Германии. Он пришел к выводу, что нужно восстанавливать промышленность, иначе налогоплательщикам союзных держав придется кормить немцев. В центре Европы появится болезненный очаг безработицы, который рано или поздно заразит и соседние страны, в результате вся Европа останется в лохмотьях. Из доклада следовало, что экономическое восстановление Германии — ключ к спасению континента.

«Вся экономика Европы, — писал Герберт Гувер, — взаимно переплетена с немецкой экономикой благодаря традиционному обмену сырьем и готовой продукцией. Нельзя восстановить экономическую силу Европы без восстановления Германии».

Но именно возрождения Германии в Европе и побаивались. Три поколения французов трижды воевали с Германией.

Американский генерал Люциус Клей, глава американской военной администрации в Германии, предложил освободить немецкую экономику от тягот оккупации: пусть она заработает, тогда немцы начнут кормить себя сами. Отец Клея был сенатором от штата Джорджия. Будущий генерал вырос среди проигравших — южан, потерпевших поражение в войне с северянами, и понимал, что чувствуют разгромленные в войне немцы.

Но советские руководители не собирались отказываться от репараций. Они имели большое значение для послевоенной советской экономики.

«Репарации, — писал известный военный историк Михаил Семиряга, — не только содействовали восстановлению разрушенного хозяйства СССР, но и послужили толчком к техническому прогрессу в советской промышленности. Репарационное оборудование было на уровне того времени. Восстановление экономического потенциала страны принято объяснять только «высоким трудовым подъемом» советского народа. Куда же делись целые заводы, ценнейшее промышленное оборудование и материалы из Германии, Румынии, Венгрии и из других бывших вражеских стран, которые в сотнях тысяч вагонов могучей волной растекались по всему Советскому Союзу?»

Молотов напоминал союзникам, что Советскому Союзу обещали репарации на сумму в десять миллиардов долларов, поэтому репарации должны поступать не только из советской зоны оккупации, а из всей Германии. Советский Союз больше всех пострадал во время второй мировой. И даже десять миллиардов не компенсировали потерь.

Американцы возражали: Соединенные Штаты помогают немецкому населению, поставляют продовольствие в свою зону оккупации, и в случае продолжения репараций все это будет уходить Советскому Союзу. Соединенные Штаты отказывались закачивать деньги в немецкую экономику, если Советский Союз будет их выкачивать. Западные державы договорились отделить свои зоны оккупации от советской, провести там денежную реформу и приступить к восстановлению экономики. Так началось разделение Германии, которое сохранялось четыре десятилетия.

23 февраля 1948 года представители США, Англии и Франции собрались в Лондоне для обсуждения будущего Германии. Договорились объединить три зоны оккупации, провести денежную реформу и включить западную часть Германии в план Маршалла.

Через месяц после этого, 26 марта 1948 года, вечером Сталин принял руководителей восточной части Германии — сопредседателей Социалистической единой партии Германии Вильгельма Пика и Отто Гротеволя.

— Пропагандируя план Маршалла, — жаловался Гротеволь, — англичане и американцы говорят о помощи, которую будто бы собираются предоставить Германии. Контрагитация нашей партии в этом вопросе не стала действенной вследствие распространенных среди населения иллюзий, связанных с планом Маршалла. В борьбе с планом Маршалла партии пока не удается увлечь за собой широкие массы.

18 декабря на новой встрече со Сталиным Вильгельм Пик высказался еще резче:

— План Маршалла означает ограбление Германии.

С самого начала план Маршалла воспринимался как инструмент холодной войны. В Москве, видимо, понимали, что щедрая экономическая помощь разрушенной Европе подрывает протестный потенциал континента и перспективы компартий. За более тесной экономической интеграцией обычно следует более тесное политическое объединение. Так и произошло. Немцы в западной части Германии связали свою судьбу с западным миром. В конце концов план Маршалла привел к созданию «Общего рынка».

18 июня 1948 года было объявлено о проведении денежной реформы в западных зонах оккупации. 23 июня США, Англия и Франция объявили, что денежная реформа пройдет и в западных секторах Берлина. Сталин знал, как на это ответить.

В сорок пятом Берлин поделили на четыре сектора оккупации. Советский сектор станет столицей Германской Демократической Республики. Западный Берлин хотел быть частью Западной Германии. Но со всех сторон окруженный советскими войсками Западный Берлин оказался очень уязвимым.

24 июня 1948 года Советская военная администрация в Германии объявила о том, что прекращается сообщение между Западным Берлином и западными зонами оккупации Германии. Объяснили, что дороги и мост через Эльбу «временно закрыты в связи с ремонтом». На железнодорожной станции Хельмштадт на границе двух зон стояли американские составы. Американские офицеры требовали пропустить их, советские офицеры отвечали: состав пропущен не будет.

Заодно в Западном Берлине отключили электричество. Город остался без света, тепла и продовольствия. Началась блокада Берлина. Это была первая битва холодной войны, первое прямое столкновение Востока и Запада.

Сталин был уверен, что Западный Берлин не выдержит блокады и его можно будет присоединить к Восточной Германии. Что касается Соединенных Штатов и Англии, то они не решатся на какие-то действия, а ограничатся дипломатическими нотами. По словам Громыко, Сталин решил для себя, что отступит только в том случае, если американцы решатся на настоящую войну.

Англия и Соединенные Штаты действительно были растеряны. Они не испытывали желания сражаться из-за Западного Берлина. Но понимали, каковы ставки. «Если Берлин будет оставлен, — писал тогда один американский журналист, — завтра половина населения Европы вступит в коммунистическую партию».

Власти города заявили: «Западный Берлин никогда не станет коммунистическим!» Обер-бургомистр Западного Берлина социал-демократ Эрнст Рейтер говорил на митинге:

— Всеми средствами мы будем сопротивляться притязанию на власть тех, кто хочет сделать нас рабами одной партии. В таком рабстве мы жили в рейхе Адольфа Гитлера. С нас хватит. Мы не желаем его возрождения… Сегодня весь мир знает, что именно здесь бьется сердце новой германской демократии… Свобода — смысл всей нашей жизни.

В Вашингтоне в эти дни было жарко и влажно. Президент Трумэн нервничал, чувствовал себя усталым. Ему не нравилось выражение «холодная война». Он предпочитал иное выражение — «война нервов». Газеты были полны слухами о грядущей войне. На совещании в Белом доме прозвучала идея нанести ответный удар — закрыть для советских судов Панамский канал. Трумэн отверг эту идею. Но подчеркнул:

— Мы остаемся в Берлине.

Генерал Люциус Клей предложил танками проложить дорогу в Западный Берлин. Клей был человеком с бешенным темпераментом. Как выразился его приятель: «он отличный парень, когда расслабится, проблема в том, что он никогда не расслабляется».

Трумэн опять сказал «нет»: это уже почти настоящая война.

Генералы-летчики Хэп Арнолд и Куртис Лемэй вспомнили, как во время второй мировой они доставляли грузы в Китай через Гималаи по воздуху. Воздушный мост показался Трумэну идеальным решением. Полеты Сталин запретить не сможет. Сбивать самолеты рискнет только в том случае, если хочет войны.

— Русские хотят войны? — спросил Трумэн.

— Не думаю, — ответил генерал Клей.

Через два дня после начала блокады в Западном Берлине приземлились первые самолеты с продовольствием.

Люциус Клей — вспыльчивый и несдержанный, но деятельный и волевой — организовал воздушный мости переправлял все необходимое Западному Берлину военными самолетами. Трумэн разрешил доставлять в Берлин ежедневно около четырех тысяч тонн продуктов, горючего и промышленного сырья. К зиме это количество возросло до двенадцати тысяч тонн в день. Кормили два миллиона человек и снабжали их углем. Западноберлинцы получали маленькие пайки. Но никто в городе от голода не умер. Электричество давали несколько часов в день, и хозяйки вставали среди ночи, чтобы на электроплитке сварить что-нибудь на завтра.

Зима была очень холодной. Городские власти вместе с союзниками взяли на себя организацию лагеря для молодежи, где прилично кормили. Это был праздник для берлинских подростков.

Американские транспортные самолеты взлетали с аэродрома в Висбадене и садились на аэродроме Темпельхоф в Западном Берлине. Инициативу американцев поддержали английские и французские власти. Для воздушного моста открыли аэродром Тегель во французской зоне Берлина и аэродром Гатов в английской. Летчики успевали совершить три перелета в день. Самолеты садились каждые четыре минуты.

Думали, что воздушный мост понадобится на неделю-другую. А он действовал триста двадцать два дня, одиннадцать месяцев. Воздушный мост обошелся очень дорого, но явился одной из наиболее смелых и оригинальных акций в холодной войне. Хотя на него израсходовали не меньше средств, чем на какую-либо локальную войну с применением обычного оружия, однако обошлось без кровопролития. Погибли только несколько летчиков в результате авиакатастроф. Берлинцы были поражены тем, что союзники, для которых немцы еще недавно были врагами, рисковали ради них жизнями.

Во время берлинского кризиса Москва получала от высокопоставленной агентуры советской разведки огромное количество информации о том, что происходило в коридорах власти в Лондоне и Вашингтоне. Американцы сами сомневались в успехе, не понимали, насколько успешным оказался воздушный мост, и эта неуверенность вдохновляла Сталина. Он решил потянуть в надежде, что Запад не выдержит. Но он недооценил берлинцев и американцев. Напрасно он считал их слюнтяями, которым не хватит мужества, решительности и готовности терпеть лишения. У самого Сталина не выдержали нервы, и он отказался от идеи блокады.

12 мая 1949 года первый грузовик из западной части Германии смог проехать по восточной зоне и въехать в Западный Берлин. Блокада закончилась. В государственном департаменте Соединенных Штатов Дин Ачесон и Чарлз Болен раскупорили бутылку шампанского. Многое за эти месяцы переменилось в Западной Европе и Северной Америке. Раньше понятие «мы» включало и русских. Теперь вместо русских в понятие «мы» вошли немцы.

«Если бы советская дипломатия в 1945 году, — писал один из лидеров английской либеральной партии Алан Кэмпбелл-Джонсон, — придерживалась стратегии мирного сосуществования, то вполне возможно, что в атмосфере демобилизационных настроений и неуверенности, царивших на Западе, вся Европа могла бы конституционным путем перейти к коммунизму.

Но сталинский «мозговой трест» оказался недостаточно гибким и зрелым для того, чтобы использовать представлявшуюся возможность. Вместо этого он избрал единственный курс, который мог мобилизовать ослабевшую волю демократий и объединить их разобщенные до этого усилия…

Не первый раз в истории Европы политика, основанная на использовании страха и силы, привела к результатам, прямо противоположным тем, на которые рассчитывали ее вдохновители. Реакция на советский шантаж в Берлине продемонстрировала волю и способность Запада к сопротивлению».

Сталин, видимо, не понял — и никто не решился ему сказать, каким был главный вывод, сделанный европейцами из этой истории. Получилось так, что Советский Союз морил берлинцев голодом, а американцы спасали и кормили. Немцы надолго это запомнили. Это была одна из главных битв холодной войны, которую Сталин безнадежно проиграл.

История, считает Мартин Уокер, в прошлом корреспондент британской газеты «Гардиан» в Москве и автор книги об истории холодной войны, показывает, что демократические правительства действовали более реалистично, чем авторитарные: точнее соотносили свои действия со своими интересами. Авторитарные режимы в большей степени склонны питать иллюзии.

Сталин не верил, что капиталистические страны сплотятся в желании сдерживать Советский Союз, потому что полагал, что капиталисты так жадны, что не в состоянии сотрудничать. В результате Советский Союз оказывался в тупике, сталкиваясь с планом Маршалла, созданием НАТО и включением Германии в западный блок.

СССР и другие соцстраны представляли собой абсолютные монархии. В тоталитарной системе никто не решится сказать вождю, что он ошибается. Среди демократических лидеров тоже попадались не слишком умные. Но демократическая система не позволяет им преследовать иллюзорные цели и избавляется от таких лидеров.

Слуга всех господ

Он был одной из самых загадочных фигур послевоенной Европы. Он играл роль Джеймса Бонда задолго до появления этого киногероя на экране. Носил темные очки, не снимал шляпы, не позволял себя фотографировать. Его настоящая фамилия не произносилась. Даже ближайших сотрудников заставлял называть себя «господин доктор». Он был охвачен манией секретности и устраивал настоящие спектакли. Журналистов привозили к нему на конспиративную квартиру, три раза пересаживая из машины в машину. Райнхард Гелен наслаждался своей ролью первого начальника западногерманской разведки.

В результате нескольких крупных провалов советская разведка утратила свою агентуру на Британских островах и в Северной Америке — в самый разгар холодной войны, когда, пожалуй, более всего нуждалась в реальной информации о том, что происходит в мире. Но открытость политической жизни в демократиях оставляла достаточно возможностей для анализа, было бы желание разобраться. Обратная ситуация сложилась для Запада, неспособного проникнуть в Советский Союз, почти полностью закрытый от внешнего мира. В попытке понять Кремль западные лидеры сделали ставку на спецслужбы.

Сразу после войны оккупированная Германия оказалась единственным окном в советскую жизнь. Оно стало шире с помощью перебежчиков из советской зоны и военнопленных, которые возвращались домой и рассказывали, что видели. Они стали едва ли не главным источником информации о происходящем за железным занавесом. Рассказывают, будто по химическому составу привезенного военнопленными самосада установили, что Советский Союз располагает собственными запасами урана и от импорта больше не зависит. Возможно, поэтому американцы так ценили начальника Федеральной разведывательной службы Райнхарда Гелена, бывшего генерала вермахта.

Райнхард Гелен был человеком крайне честолюбивым и тщеславным. Он считал себя выдающимся разведчиком, хотя никогда не работал, как говорят профессионалы, «в поле», — не был оперативным сотрудником. Но ему хотелось видеть себя настоящим шпионом. Именно поэтому из всех фотографий для книги воспоминаний он выбрал ту, на которой изображен в черных очках.

Гелен, старательный и работоспособный, молодым офицером попал на службу в генеральный штаб сухопутных сил вермахта и довольно быстро возглавил в военной разведке отдел «Иностранные армии Востока», который занимался изучением Красной армии. Гелен сам не занимался вербовкой агентуры и сбором разведывательной информации. Но он был умелым организатором.

Задача отдела состояла в анализе разведданных и прогнозировании действий Красной армии. Строго говоря, Гелену и его помощникам похвастаться было нечем, как и другим спецслужбам третьего рейха, работавшим против Советского Союза. Немецким разведчикам не хватало стратегического воображения. В основе анализа лежала убежденность в превосходстве вермахта. Разведчики Гелена не увидели опасности, которая ждет 6-ю армию Фридриха Паулюса, и не сумели предвидеть окружения армии под Сталинградом. И в сорок четвертом Гелен уверенно предсказывал вермахту спокойное лето — как раз накануне мощного советского наступления.

Отчего же после войны Соединенные Штаты поддержали весьма среднего по своим способностям разведывательного офицера и позволили ему создать собственную разведывательную службу?

Участники войны поспешили снять мундиры и вернуться к гражданской жизни. В оккупированной Германии решения принимали молодые американские офицеры, которые в войну не имели доступа к расшифрованным немецким документам и не представляли себе степень некомпетентности разведслужб третьего рейха.

А бывшие руководители немецких спецслужб создали миф о своих грандиозных успехах, которых в реальности не было. Райнхард Гелен нисколько не сомневался в собственном мастерстве. Его самоуверенность действовала и на других.

Адольф Гитлер недолюбливал разведку и не желал читать разведывательные сводки. Фюрер считал, что в разведке просто нет необходимости: он добивался всего, чего хотел, с помощью вермахта, который одерживал одну победу за другой. Когда война приобрела затяжной характер и у Германии оказалось много сильных врагов, только тогда появился спрос на разведывательную информацию.

Третий рейх еще существовал, а генерал Гелен уже задумался о своем послевоенном будущем. Он приказал своим подчиненным изъять из архива важнейшие документы и припрятать. После разгрома вермахта его задержали американцы и отправили в 12-й армейский следственный отдел в Висбадене. Гелену повезло. Его делом занялись американские офицеры, которые очень заинтересовались архивами немецкой разведки.

Это было время отчаяния для западных спецслужб, которые ничего не знали о происходящем по ту сторону железного занавеса.

К Аллену Даллесу обратился подполковник военной разведки Джон Рассел Дин-младший, сын руководителя американской военной миссии в Москве. Дин-младший рассказал Даллесу о немецком генерале-разведчике, готовом передать материалы о России и Восточной Европе, собранные нацистской разведкой. Речь шла о генерале Гелене. Даллес считал, что он знает, как иметь дело с такого рода немцами — консерваторами из семей с давними традициями. Он был уверен, что манипулирует Геленом. В реальности все было наоборот. Если американский военный министр Генри Стимсон говорил: «Джентльмены не читают чужих писем», то Гелен думал иначе: «Только джентльменам можно доверить чтение чужой почты».

Сами американцы совершенно не были готовы к серьезной разведывательной работе против СССР, поэтому полагались на людей Гелена, что означало привлечение старых нацистов в холодную войну. Райнхард Гелен получил возможность собрать бывших коллег, сбросивших нацистские мундиры и готовых действовать в интересах Соединенных Штатов. Чтобы ни русские, ни англичане не потребовали выдать им Гелена, его имя изъяли из списка военнопленных, находившихся в руках американских властей.

Гелену не пришлось делить с другими немцами тяготы послевоенной жизни. Американские офицеры снабжали его не только долларами, но и шоколадом, бензином, сигаретами и женской косметикой, теми товарами, которые можно было с выгодой сбыть на черном рынке. Американские военные считали организацию Гелена «самым надежным источником информации о состоянии советской армии и ее намерениях». Позднее профессионалы из ЦРУ обнаружили то, на что не обращали внимания армейские офицеры: операции Гелена носили любительский характер. Это была пустая трата денег.

Весной 1950 года организация Гелена информировала ЦРУ, что один из ее агентов в Австрии может купить у советского офицера последние шифры. Австриец именовал себя графом Фридрихом Колередо-Вельсом и просил за шифры двадцать пять тысяч долларов, хорошую работу и дом на Западе. В ЦРУ засомневались. В те годы многие немцы и австрийцы неплохо зарабатывали на шпионских играх. Тем не менее отправили группу оперативников в Вену. Ночью одного из сотрудников ЦРУ обстреляли. В его машину всадили пять пуль. Австриец оказался агентом-двойником и ничего не знал о шифрах.

Райнхард Гелен, разумеется, не имел агентов в Кремле или среди советского военного начальства. Одним из первых он понял то, что другим станет ясно позже: четыре пятых информации можно почерпнуть из открытых источников, в первую очередь из газет. И только одна пятая приходит от секретных агентов. Его люди занимались тактической разведкой в советской зоне оккупации. Они, скажем, следили за переброской советских частей и военной техники по железной дороге. Гелен поражал умением составлять разведывательные сводки, учитывая каждый клочок информации.

Гелен наотрез отказывался сообщать американцам биографии своих подчиненных и агентов. В декабре 1948 года — после коммунистического переворота в Праге и советской блокады Западного Берлина — ЦРУ перестало задавать эти вопросы. А когда с началом корейской войны понадобилась любая информация о советской армии, наличие военных преступников в аппарате Гелена сочли его внутренним делом.

После войны военная контрразведка была самой многочисленной американской спецслужбой на территории оккупированной Германии и вообще в Западной Европе. Она отвечала за денацификацию. Но многие ее сотрудники считали, что бывшие офицеры эсэсовской службы безопасности (СД) и гестапо располагают полезной информацией о Советском Союзе и подпольном коммунистическом движении.

Если бы молодые контрразведчики знали, что совершили нацисты, с меньшим желанием обращались за помощью к этим мнимым профессионалам. Бывшие нацисты оказались мастерами изображать себя людьми, которые владеют массой полезной информации. Хотя это в основном были убийцы и дилетанты.

Клаус Барби родился в Бад-Годесберге в католической семье. В семье хотели, чтобы он изучал теологию. Но отец умер, Клаус бросил учебу и в сентябре 1935 года вступил в СС, еще через два года — в партию. Он служил в эсэсовской службе безопасности, СД, которой руководил Райнхард Гейдрих. Это была политическая полиция, занимавшаяся поиском и уничтожением врагов рейха.

В 1940 году Барби Клаусу присвоили звание обер-штурмфюрера и отправили в оккупированную Гаагу, в сорок первом перевели в Амстердам. В ноябре сорок второго Барби утвердили начальником горотдела гестапо в оккупированном Лионе.

Клаус Барби избивал арестованных и заслужил прозвище «лионский мясник». Несколько человек он сам застрелил. В Лионе гестаповцы разместились в гостинице. В одном из номеров ванну заполняли холодной водой. Задержанного раздевали, силой погружали голову под воду и держали, пока человек не терял сознание. Выжившие узники потом рассказывали, что самым страшным была обыденность этих пыток. Рядом веселились гестаповцы, кто-то жевал бутерброд, кто-то звонил жене.

Главная задача Барби состояла в том, чтобы подавить подпольные структуры Сопротивления. Жестокость Барби принесла ему успех. Летом сорок третьего участникам Сопротивления пришлось перебазироваться из Лиона в Париж. Как ни странно, там они чувствовали себя в большей безопасности, чем в городе, где хозяйничал Барби.

Германия не спешила подписывать мирный договор, поэтому французам пришлось оплачивать все расходы оккупационной администрации. Французы платили примерно двадцать миллионов рейхсмарок в день — на эту сумму содержались не только оккупационные войска, но и карательные органы — гестапо и полиция безопасности. Иначе говоря, гауптштурмфюрер СС Клаус Барби ловил и уничтожал руководителей Сопротивления за французские же деньги.

У Барби было два десятка осведомителей внутри Сопротивления. Он арестовал в июне 1943 года несколько руководителей подполья, среди них Жана Мулена, которого называли правой рукой Шарля де Голля. Мулен сумел объединить разрозненные отряды Сопротивления и приехал в Лион, чтобы встретиться с товарищами по совместной борьбе. Но попал в руки Клауса Барби. В лионском гестапо Жана Мулена избивали каждый день, раскаленные иголки загоняли ему под ногти. Когда он впал в кому, его искалеченное тело в назидание показали другим арестованным. Клаус Барби получил железный крест.

Для борьбы с движением Сопротивления в Виши создали милицию. Это полувоенные отряды в черном обмундировании охотились за теми, кто не смирился с оккупацией. Нов тот день, когда союзные войска вошли в Париж, французы ничего не хотели слышать о предательстве и сотрудничестве с немцами! Французы были совершенно несчастны из-за того, что проиграли войну, да еще сотрудничали с оккупантами. Они жаждали утешения. И генерал Шарль де Голль пришел к ним на помощь. Он создал миф, будто французский народ, как целое, участвовал в Сопротивлении.

— Париж освобожден французскими руками, — торжественно говорил Шарль де Голль. — С помощью всей Франции, настоящей Франции, вечной Франции.

По случаю освобождения во Франции был устроен грандиозный праздник. Маршал Петэн запрещал танцы. Французы четыре года не танцевали. А де Голль разрешил.

Из-за поражения нацистской Германии гауптштурмфюрер Клаус Барби лишился работы. А должен был лишиться свободы и возможно, жизни — в первый послевоенный год приговоры нацистским преступникам выносились суровые. Но Барби был признан ценным специалистом. Он сохранил жизнь. Остался на свободе и нашел работу. Его, как и многих бывших нацистов, спасла холодная война.

Противостояние с Советским Союзом привело к тому, что спецслужбы союзников перестали искать нацистов и заинтересовались германской компартией, коммунистическим подпольем и советской агентурой.

Англичане проверяли немецкую полицию, вычищали из нее коммунистов и им сочувствующих. Некоторые коммунисты призывали к радикальным, революционным действиям, но руководство компартии считало их провокаторами. В сентябре 1950 года британцы обыскали здание компартии в Дюссельдорфе, а через неделю приказали передать здание британским военным. Жизнь немецких коммунистов была непростой. В 1956 году конституционный суд ФРГ запретил Германскую коммунистическую партию, ее газеты закрывались, транспорт реквизировался. Впрочем, она вскоре возродилась (на деньги ГДР) под названием Коммунистическая партия Германии…

Англичане пытались выявить в западной части Германии следы несуществующей подпольной военной организации компартии. А кто же лучше бывших сотрудников гестапо знает, как выявлять коммунистическое подполье?

Британская разведка и решила завербовать Клауса Барби. Но англичанам он не доверял, боялся, что они же в конце концов его и посадят. Предпочел работать на американцев, считая их более щедрыми. Его завербовала американская военная контрразведка в Мюнхене. Контрразведчики исходили из того, что коммунисты опаснее нацистов, а бывшие нацисты — лучшие специалисты по коммунистам.

Клаус Барби легко раздобыл документы германской компартии, действовавшей на юге страны, и его официально оформили «осведомителем». Контрразведчики пометили в его личном деле, что «полезнее держать его в роли осведомителя, чем сажать в тюрьму».

Американская и британская контрразведка были уверены, что бывшие гестаповцы помогут им проникнуть в тайны советской разведки. Британцам первым попались в руки материалы о «Красной капелле». Это общее название нескольких подпольных групп советской военной разведки, которые успешно работали в нацистской Германии.

Самые известные из тех, кто снабжал Москву ценнейшей информацией: служивший в министерстве авиации обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен, дальний родственник гросс-адмирала Альфреда фон Тирпица, и работавший в министерстве экономики Арвид Харнак, отпрыск не менее знаменитого семейства. Руководили этими группами профессиональные разведчики Леопольд Треппер и Анатолий Гуревич, которых вывели в Западную Европу еще до начала войны.

Аппарат гестапо и СД состоял из криминальных элементов или дилетантов. Они вышли на след советской разведывательной сети во Франции благодаря ошибкам самой «Красной капеллы», неизбежным при том бешенном темпе работы, которой требовала Москва. Оказавшись в руках союзников, бывшие гестаповцы рисовали себя выдающимися контрразведчиками, которым только и под силу противостоять советской агентуре.

На англичан масштаб и эффективность действий главного разведывательного управления генерального штаба Красной армии произвели сильнейшее впечатление. Англичане такими успехами похвастаться не могли. Они хотели все знать и обратились за помощью к гестаповцам, собравшим много информации о советской военной разведке. Даже диверсант Отто Скорцени пытался продать ЦРУ секретные материалы «Красной капеллы». Американцы отказались, потому что Скорцени уже подсунул им однажды самодельные фальшивки.

В следственной группе гестапо, которая вела дело «Красной капеллы», работал советник юстиции Хорст Копков. Он сам проводил аресты, в том числе задержал Шульце-Бойзена. Арестованных пытали, чтобы выбить из них имена других разведчиков. К концу октября 1942 года гестапо арестовало сто девятнадцать человек. Герман Геринг создал премиальный фонд в сто тысяч рейхсмарок, из которого отмечал тех, кто работал по делу «Красной капеллы». Денежную награду получили шестьдесят семь гестаповцев, Хорсту Копкову досталась самая большая сумма — тридцать тысяч марок. Союзники задержали его еще в мае сорок пятого и теперь жадно расспрашивали о советских разведчиках.

Четыре года, с сорок пятого по сорок девятый, британская контрразведка МИ-5 изучала все, что относилось к «Красной капелле». Первый доклад МИ-5 представила в апреле 1946 года, дополненный вариант в ноябре 1946-го и окончательный в 1949 году. Англичан интересовал главный вопрос: удалось немцам полностью уничтожить советскую разведывательную сеть в Западной Европе? Или же уцелевшие советские агенты продолжают свою работу — теперь уже против Англии и Соединенных Штатов?

Американская контрразведка узнала о «Красной капелле» позже англичан и спешила наверстать упущенное. Американцы зафиксировали слова немецкого драматурга-антифашиста Гюнтера Вайзенборна, который предложил всем выжившим подпольщикам встретиться, и насторожились. Они следили за коммунисткой Гретой Кукхоф. Ее мужа Адама Кукхофа, известного драматурга, который тоже был в подполье, нацисты казнили. Когда Грета в телефонном разговоре упомянула, что поддерживает отношения с выжившими участниками «Красной капеллы», американская контрразведка отправила к ней своего осведомителя в надежде выведать имена других советских агентов.

Осведомитель доложил начальству:

«Можно предположить, что Грета Кукхоф знает о нынешней деятельности «Красной капеллы» в Берлине, в американской зоне оккупации и в Западной Европе».

В середине 1947 года американская контрразведка начала полномасштабное расследование, исходя из того, что выжившие участники «Красной капеллы» продолжают работать на советскую разведку и выследить их смогут бывшие офицеры гестапо.

Уловив интерес американцев, бывшие гестаповцы утверждали, что «Красная капелла» не была уничтожена, а продолжает активно действовать. Нелепость этого утверждения состояла в том, что после войны советская госбезопасность арестовала уцелевших руководителей «Красной капеллы», тех военных разведчиков, которые вернулись на родину. Наркомат госбезопасности завершил то, что начало гестапо. Знаменитые Шандор Радо, Леопольд Треппер, Анатолий Гуревич отправились в места не столь отдаленные и руководить разведывательной работой против недавних союзников никак не могли.

Американцам такое и в голову не могло прийти. Желание понять, каким образом советской разведке удалось достичь такого фантастического успеха, определяло действия западных спецслужб. Хуже всего то, что они нанимали бывших гестаповцев, тем самым спасая их от заслуженного наказания.

В 1991 году бывший директор ЦРУ Ричард Хелмс подтвердил, что центральный аппарат не запрещал резидентурам вербовать бывших эсэсовцев, хотя Нюрнбергский трибунал признал СС преступной организацией. Американцев интересовала информация о ситуации в восточном блоке и на нацистское прошлое агента закрывали глаза.

Что от этой фаустовской сделки выиграли спецслужбы? Как показывают рассекреченные документы, ЦРУ получило от бывших нацистов очень мало. Практически ничего. Плохие актеры и играли плохо. Все бывшие нацисты были бесполезны, максимум они могли рассказать то, что можно было прочитать в газетах. Зато о них приходилось заботиться — укрывать от ареста, отправлять в Латинскую Америку, предоставлять гражданство Соединенных Штатов. И директор ФБР Эдгар Гувер, нарушив закон, позволил обосноваться в Америке военным преступникам из стран-союзниц Германии.

Переброской немецких пособников в Соединенные Штаты занимался разведчик Фрэнк Визнер, который после войны руководил Управлением координации политики. Деньги его управление получало от ЦРУ, но находилось внутри государственного департамента (потом оно влилось в оперативное управление ЦРУ). Он ввез в США с помощью ФБР и иммиграционной службы некоторое количество гитлеровцев и множество пособников нацистов, тех, кто воевал вместе с Гитлером. Конечно, их следовало судить. Но они уверяли, что воевали за свободу. В той атмосфере всякий антикоммунист воспринимался как союзник. Фрэнк Визнер мечтал о том, чтобы использовать этих людей для подпольной борьбы в Восточной Европе. Выиграли от этого только коллаборационисты, избежавшие наказания.

После главного Нюрнбергского процесса американцы провели там же еще двенадцать процессов, посадив на скамью подсудимых сто сорок четыре крупных нацистских преступника — военных, промышленников, концлагерных врачей, судей и командиров эсэсовских айнзацгрупп. К 1949 году органы военной юстиции США осудили тысячу восемьсот бывших нацистов, и процессы продолжались. Группу осужденных эсэсовцев повесили в 1951 году, несмотря на протесты некоторых высокопоставленных чиновников ФРГ, которые просили союзников прекратить копаться в прошлом.

Разведывательные операции представляли иное лицо американской политики — во времена холодной войны циничный прагматизм брал верх над соображениями морали и нравственности. Главной задачей было получение информации о Советском Союзе, о ситуации в Восточной Европе и советской зоне оккупации.

Американская военная контрразведка и ЦРУ использовали своих бывших противников и привлекли к сотрудничеству десятки бывших сотрудников гестапо и немецкой разведки, абвера и СД. За закрытыми дверями они убеждали своих политиков, что профессионалы полезны в борьбе с мировым коммунизмом.

Бывший начальник личного штаба Гиммлера обергруп-пенфюрер СС Карл Вольф договорился с американским командованием о капитуляции немецких войск в Северной Италии за несколько дней до того, как сдался весь вермахт. Через два года судьи американского трибунала встретились с обвиняемым Вольфом отдельно и не стали его сажать, хотя располагали данными, что он отправлял транспорт с евреями в Треблинку и руководил жесткими расправами с итальянским сопротивлением. За решетку его позже отправили судебные власти ФРГ.

Италия напрасно просила выдать ей штандартенфюрера СС Ойгена Дольмана, который во время войны служил в Риме и обвинялся в кровавых расправах над местным населением. Американцы снабдили его фальшивыми документами и вывезли из Рима в американскую зону оккупации. Иначе, рассудили в разведке, другие агенты засомневаются: могут ли они рассчитывать на помощь Соединенных Штатов.

Штурмбаннфюрер СС Вильгельм Хёттль, который служил в Австрии и Венгрии, выдавал себя за хорошо подготовленного мастера разведки, чьи услуги американцам необходимы. Они поверили, и он избежал суда.

Эмиль Аугсбург, «эксперт» СС по славянским народам, который в 1941 году принимал участие в казнях на территории Советского Союза, был нанят американской военной контрразведкой в 1947 году, потому что обещал достать «восемь грузовиков с документами Коминтерна». Это была липа, грузовики так и не нашлись.

Герман Юлиус Хёфте с 1939 года работал в оккупированной Польше, участвовал в уничтожении евреев в генерал-губернаторстве, в уничтожении Варшавского гетто, служил и в концлагере Заксенхаузен. В 1948 году он узнал, что его ищут поляки, и с помощью друзей бежал в Италию. Через три года вернулся в ФРГ и попал в поле зрения американской военной контрразведки. Он рассказал американцам, что участвовал в подготовке подполья для сражения с наступающими частями Красной армии. В феврале 1954 года его сделали платным информатором за сто марок в месяц.

Ойген Фишер, бывший начальник отдела мюнхенского гестапо, был привлечен к борьбе с баварской организацией компартии Германии.

В 1947 году контрразведчики наняли бывшего группенфюрера СС Хайнца Райнефарта, который участвовал в подавлении варшавского восстания в августе 1944 года, потому что он был знаком с тактикой советской пехоты. Польша требовала выдать эсэсовца. Даже англичане не понимали, почему американцы его покрывают. Но рассекреченные недавно документы все объясняют. В записке государственного департамента говорилось:

«Есть основания полагать, что его познакомили с информацией об американских военных делах, поэтому его нельзя отправлять в страны, находящиеся под советским контролем. Его выдача Польше может повредить работе других бывших немецких офицеров, которые будут бояться выдачи».

В социалистической части Германии тоже привлекли к сотрудничеству недавних нацистов. Заместитель министра госбезопасности ГДР Эрих Мильке подписал ориентировку № 21, в которой предписывалось «бывших офицеров и унтер-офицеров, бывших сотрудников гестапо и офицеров контрразведки рассматривать как подходящих для вербовки лиц». В этом смысле восточногерманские лидеры мало отличались от западногерманских. Иначе говоря, и западные, и восточные немцы легко объединились в союз отпущения грехов.

Характерно, что если бывшие нацисты нашли свое место в социалистической ГДР, то инакомыслящие, те, кто выражал несогласие с политикой восточноберлинских властей, прямиком отправлялись в тюрьму…

Сотрудничеством с бывшими нацистами никто не брезговал. В организации Гелена работал Хайнц Фельфе, бывший оберштурмфюрер СС, он же крупный агент советской политической разведки.

Хайнц Фельфе родился 18 марта 1918 года в Дрездене. Когда в сентябре 1939 года началась война, служил в вермахте. В 1941 году образцового нациста взяли в главное управление имперской безопасности, которым руководил Райнхард Гейдрих. С августа 1943 года он служил в шестом управлении РСХА (внешняя разведка) — под началом бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга.

Фельфе ведал агентурной работой в Швейцарии. После войны он попал в плен к англичанам, освободили его в октябре 1946 года. В 1951 году его завербовала советская разведка. Ему удалось поступить на работу к Гелену…

Американская военная разведка, которой руководил генерал-майор Артур Трюдо, считала, что организация Гелена полна советскими и восточногерманскими агентами, но в Вашингтоне слишком хорошо относятся к Гелену, поэтому на все закрывают глаза. Генерал Трюдо предупредил канцлера Конрада Аденауэра, что его разведка насыщена советскими агентами и секреты НАТО уходят в Москву.

Аденауэр поделился своим удивлением с резидентом ЦРУ, тот доложил в Вашингтон Аллену Даллесу. Директор ЦРУ был вне себя и пожаловался военным. Начальник штаба армии генерал Максуэл Тэйлор вызвал Артура Трюдо для объяснений.

— Если Даллес говорит, что потерял доверие ко мне, — ответил генерал Трюдо, — то я хочу, чтобы армия знала — я потерял доверие к ЦРУ и Даллесу.

Через несколько дней Трюдо отправился к новому месту службы на Дальнем Востоке.

В ноябре 1961 года западные немцы все-таки выследили Хайнца Фельфе и арестовали советского агента. Суд приговорил его к четырнадцати годам тюремного заключения. КГБ и министерство госбезопасности ГДР приложили особые усилия для того, чтобы его вызволить. В 1969 году Фельфе обменяли на пойманных за «железным занавесом» западных разведчиков. В Москве бывшего эсэсовца встретили с почетом, вручили ему ордена Красного знамени и Красной звезды, присвоили звание почетного сотрудника госбезопасности.

В марте 2008 года Хайнцу Фельфе исполнилось девяносто лет, юбилей отметила Служба внешней разведки. Организация ветеранов СВР заявила:

«Фельфе по праву относится к той славной плеяде помощников советской внешней разведки, которые на протяжении военных лет и послевоенного противостояния не за страх, а за совесть добывали ценнейшую политическую, военную, научно-техническую и оперативную информацию, считая своим долгом помогать нашей стране, укреплять ее позиции».

Этот юбилей бывший эсэсовец и бывший агент советской разведки Фельфе встретил в Германии, куда вернулся после распада Советского Союза.

Гауптштурмфюрер СС Клаус Барби помогал американской военной контрразведке формировать агентурную сеть, которая следила за французской разведкой и за положением дел во французской оккупационной зоне. Американцы очень заинтересовались работой Клауса Барби в оккупированной Франции: опасались, что французские коммунисты глубоко проникли в государственный аппарат и спецслужбы.

Американцы знали, что Барби служил в СС, что Париж требует выдачи нацистского военного преступника. Но поскольку чаще всего писали о нем французские коммунистические газеты, то решили, что это пропаганда.

Французы жаловались на то, что американская контрразведка не передала им нацистского палача Клауса Барби, а использовала его для борьбы с коммунистами в Баварии. Но и у французов рыльце в пушку. 14 марта 1946 года британский лорд Маунтбеттен, верховный командующий союзными войсками в Восточной Азии, прибыл в Сайгон. Индокитай еще находился под французским управлением. Был выстроен почетный караул из солдат иностранного легиона, который почти полностью состоял из бывших немцев-эсэсовцев. Когда это выяснилось и помощники Маунтбеттена заявили протест, французы обиженно ответили, что это «их лучшие легионеры».

Клаус Барби продолжал работать на американскую контрразведку, жил на конспиративной квартире. Его прятали не только от французов, но и от управления американского верховного комиссара в Германии и от государственного департамента. Американские дипломаты считали необходимым передать его французам. Контрразведка скрывала Барби еще и потому, что он слишком много знал об американцах. Но государственный секретарь Дин Ачесон предупреждал в июне 1950 года, что «отношения с французами больше пострадают от нашего отказа его выдать, чем оттого, что мы его выдадим».

В конце 1950 года от Клауса Барби все-таки решили избавиться. В соответствии с законом о национальной безопасности 1947 года директор ЦРУ получил право предоставить убежище в Соединенных Штатах ста иностранцам, если они представляют ценность с точки зрения национальных интересов. Но на эту квоту гауптштурмфюрер СС Барби не мог рассчитывать. Бывших нацистов принимали в Латинской Америке или арабских странах. Клаус Барби предпочел Латинскую Америку, где многие государства традиционно дружили с Германией, не видели ничего дурного в фашизме и охотно приютили после войны бежавших из Европы нацистов.

В Соединенных Штатах к латиноамериканским диктаторам относились снисходительно. Когда жена президента Франклина Рузвельта Элеонор путешествовала по Центральной Америке, убили национального героя Никарагуа генерала Аугусто Сандино и его брата Сократа. За убийством стоял генерал Сомоса, убийцы разгуливали по Манагуа, хвастаясь своими подвигами и трофеями — золотыми зубами Аугусто Сандино и прядью волос Сократа Сандино.

Элеонор Рузвельт рассказала мужу, что происходит в Никарагуа. Но Франклин Рузвельт поддерживал генерала Сомосу и произнес тогда одну из самых сомнительных своих сентенций:

— Он сукин сын, но это наш сукин сын.

Новыми документами Клауса Барби снабдили американцы, а новую фамилию он выбрал себе сам — Альтман. Бывших нацистов переправлял в Латинскую Америку хорватский священник Крунослав Драганович. В Хорватии, союзнице третьего рейха, он носил форму подполковника усташей и был заместителем руководителя Бюро колонизации; оно ведало распределением собственности, которую отобрали у изгнанных или убитых сербов. Как священник он окормлял охранников концлагеря Ясеновац. Военная контрразведка США заплатила Драгановичу, чтобы он помог спастись нацистскому преступнику Клаусу Барби.

В 1951 году Барби добрался до Боливии, где существовала большая немецкая колония. В 1964 году в Боливии произошел военный переворот. Новое правительство видело главного врага в коммунистах. В Боливии даже возникло национально-социалистическое движение — под лозунгом «победа или смерть». Барби без работы не оставался, то помогал организовывать концлагерь, то консультировал секретную полицию. В 1980 году власть в стране взяли «кокаиновые бароны», и опять понадобился Барби. «Почетный подполковник Клаус Альтман» был советником министра внутренних дел, который лично занимался поставками наркотиков.

Бывший гауптштурмфюрер СС существовал вполне благополучно, пока до него не добрались Серж и Беата Кларсфелд.

Одна немецкая писательница сказала, что только дважды за те годы, которые она прожила вне Германии, ей пожимали руку, узнав, что она немка. После того, как канцлер ФРГ Вилли Брандт стал на колени перед памятником жертвам варшавского гетто. И когда студентка Беата Кларсфелд на съезде христианско-демократической партии Германии в 1968 году дала пощечину другому канцлеру ФРГ — Курту-Георгу Кизингеру за его нацистское прошлое. Оба поступка, продиктованные движением души, помогли изменить представление о немцах как тупых и жестоких варварах.

Беата Кларсфелд — жена известного парижского адвоката Сержа Кларсфелда. Они познакомились в 1960 году, когда Беата приехала во Францию. Отец Сержа, как и многие французские евреи, в годы войны был отправлен в немецкий лагерь и там погиб. Отец Беаты служил в вермахте. Беата принадлежит к поколению немцев, которые решили, что они обязаны искупить грехи отцов.

В июне 1971 года мюнхенская прокуратура, занимавшаяся делом Барби, решила прекратить его поиски, поскольку установить его местопребывание невозможно. И тогда Кларсфелды сами стали искать бывшего начальника лионского гестапо. 28 января 1972 года Беата приехала в Боливию и стала доказывать, что Клаус Альтман на самом деле Клаус Барби. Она прилетела вместе с матерью человека, которого убил Барби. Власти попросили их немедленно покинуть страну.

Местонахождение Барби было известно французским властям с 1963 года, но пока делом не занялись Кларсфелды, Париж ровным счетом ничего не сделал для того, чтобы привлечь к ответственности бывшего гестаповца. Теперь президент Франции Жорж Помпиду написал личное письмо президенту Боливии. Тот ответил, что «судьба Альтмана будет решаться боливийским судом, а политическое давление неуместно».

Франция попросила Вашингтон найти доказательства того, что Альтман и есть Барби, и отправить эти документы в боливийский суд. Государственный департамент обратился к военным. Сотрудники министерства обороны Соединенных Штатов достали из архива документы и пришли к выводу, что их нельзя рассекречивать:

«Есть основания полагать, что Барби получил новые документы от американской военной контрразведки. Соображения национальной безопасности заставляют сохранять в секрете имеющуюся у нас информацию».

И еще одиннадцать лет Барби оставался на свободе, хотя даже заместитель министра юстиции Боливии заметил в личном разговоре:

— Все знают, что Клаус Альтман и есть Клаус Барби.

Возникла мысль похитить Барби, вывезти из Боливии и передать правосудию. Помочь в этом взялся знаменитый в ту пору человек — известный деятель левого движения и идеолог партизанской войны Режи Дебре, чье имя еще возникнет на страницах этой книги.

Я был когда-то потрясен, встретившись в Париже с этим человеком, чье имя, окруженное героическим ореолом, известно мне еще с юности. От пронизывающего взгляда его голубых глаз, признаться, временами становилось не по себе. Он, без сомнения, обладал умением разбираться в людях. Умением, приобретаемым в ситуациях драматических. Например, в тюрьме, где идеолог партизанской войны Режи Дебре провел три года.

В 1972 году Кларсфелды и Режи Дебре решили похитить Барби и доставить его в соседнюю Чили, где у власти находилось правительство Сальвадора Альенде — рассчитывали на его поддержку. Зафрахтовали небольшой самолет, но план не осуществился. В марте 1973 года Барби внезапно был арестован боливийскими властями — на время рассмотрения его дела в верховном суде. А когда через несколько месяцев, в октябре семьдесят третьего, его выпустили, было уже поздно: власть в Чили перешла к генералу Аугусто Пиночету.

Во Франции не горели желанием устраивать процесс над Барби, который уничтожал участников сопротивления и отправлял евреев в концлагеря. Но в 1981 году президентом Франции был избран социалист Франсуа Миттеран. Одним из его советников стал Режи Дебре. Он убедил президента добиться выдачи Клауса Барби. В Соединенных Штатах политику тоже теперь определяли другие люди. Президент Рональд Рейган приказал сделать все, чтобы Барби не ушел от ответа. Он распорядился раскрыть реальную историю взаимоотношений американской военной контрразведки с нацистским преступником Барби. Пентагон возражал. А вот в ЦРУ согласились рассекретить документы, потому что политическая разведка с Барби не сотрудничала. Генеральный советник ЦРУ рекомендовал тогдашнему директору ЦРУ Уильяму Кэйси:

«Мы должны признать, что такова была политика Соединенных Штатов — прагматичное использование бывших нацистов после второй мировой войны, потому что мы перенастраивали наш инструментарий, чтобы противостоять новому противнику — Советскому Союзу».

В августе 1983 года в Вашингтоне выпустили доклад «Клаус Барби и правительство Соединенных Штатов», основанный на документах армейской контрразведки. Этот доклад был передан правительству Франции с официальными извинениями. Тем не менее, Кларсфелдам пришлось самим искать доказательства вины Клауса Барби. И они нашли свидетелей его преступлений — тех, кто был арестован лионским гестапо, кого там пытали. Они отыскали подписанные Барби документы. Например, такие:

«Сегодня на рассвете ликвидирован еврейский приют «Детская колония» в Изье. Всего был взят под стражу сорок один ребенок в возрасте от трех до тринадцати лет…»

Эти дети были уничтожены нацистами. Серж и Беата Кларсфелды сумели восстановить историю приюта и каждого ребенка, собрали их фотографии и письма родным. Так они создали памятник убитым детям и одновременно — обвинительное заключение по делу начальника лионского гестапо Клауса Барби.

Перемены происходили и в Боливии. В новом правительстве заместителем министра внутренних дел стал Густаво Санчес Салазар, который когда-то обещал помочь Режи Дебре похитить Барби. Он добился решения лишить Барби боливийского гражданства и выслать его из страны. 4 февраля 1983 года он забрал Барби из тюрьмы и переправил во Французскую Гайяну, где ожидал присланный из Парижа реактивный самолет.

8 февраля бывший начальник лионского гестапо был доставлен во Францию. В аэропорту собрались люди, которые, если бы не полиция, разорвали его своими руками. В Лионе его поместили в тюрьму, где когда-то томились узники гестапо. Защищать Барби взялся известный адвокат Жак Верже, человек, любящий эпатировать публику.

Верже родился в Таиланде, он был сыном французского колониального чиновника и вьетнамки. Следы восточного происхождения угадывались в его черных волосах, оливковом цвете кожи, невозмутимости глаз за маленькими круглыми очками. В семнадцать лет он вступил в ряды бойцов Свободной Франции генерала де Голля, сражался с немецкими войсками в Северной Африке. После второй мировой войны он стал членом коммунистической партии Франции, в 1957 году вышел из компартии.

Жак Верже строил защиту на том, что многие французы совершали те же преступления в годы оккупации, но их не трогают. Сам президент Франсуа Миттеран верно служил маршалу Петэну, сотрудничал с предателями, с коллаборационистами, союзниками Гитлера… Но усилия адвоката не помогли его клиенту. Доказательства преступной деятельности начальника лионского гестапо были представлены суду.

4 июля 1987 года судьи признали его виновным в преступлениях против человечности и приговорили к пожизненному заключению. В одном адвокат Жак Верже был прав: рядом с Барби должны были сидеть и другие видные французы, которые вместе с ним охотились на бойцов Сопротивления. Но одно дело посадить на скамью подсудимых немца, другое дело — своих, французов… Бывший начальник лионского гестапо умер в сентябре 1991 года в тюрьме. Холодная война продлила ему жизнь.

Шпионы в деле

В марте 1948 года американский генерал Люциус Клэй, военный губернатор оккупированной Германии, предупредил Вашингтон, что война с Советским Союзом может начаться совершенно внезапно и в любую минуту. Генерал Клэй был в 1947–1949 годах главнокомандующим американскими войсками в Европе и главой американской военной администрации в Германии.

5 марта 1948 года генерал Люциус Клей телеграфировал в Вашингтон из Берлина:

«В последние недели отмечены резкие изменения в поведении советской стороны, которые я не могу интерпретировать, но которые наводят на мысль, что война может вспыхнуть драматично и неожиданно».

16 марта ЦРУ доложило президенту:

«Войну следует ожидать в течение ближайших шестидесяти дней».

Через день военно-воздушные силы были приведены в состояние боевой готовности. Британские войска в Германии несколько раз объявляли состояние тревоги. Только французы чувствовали себя расслаблено, потому что считали, что война начнется только года через два…

Британские военные хотели бы обсудить с американцами планы военного противостояния Советскому Союзу. Но начальник имперского генерального штаба фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери запретил им говорить на такие темы, опасаясь, что вокруг так много советских шпионов, что Москва сразу все узнает. Но и генерал Люциус Клей докладывал в Вашингтон о том, что тайные коммунисты проникли даже в его штаб, и что необходимы серьезные усилия для борьбы с ними.

В начале апреля 1948 года фельдмаршал Монтгомери прилетел в Берлин. Во время второй мировой он командовал британскими войсками. Еще недавно его принимали в Москве как союзника. Но теперь все изменилось. В Берлине он ощутил атмосферу взаимного недоверия. Американцы боялись, что война с Советским Союзом может начаться в ближайшие полгода.

Объединенный комитет начальников штабов потребовал от разведки иметь агента в районе каждого советского военного аэродрома. Это означало, что потребуется завербовать две тысячи агентов — цифра немыслимая. Приказ был отменен только после того, как выяснилось, что нет оснований предполагать советское военное нападение.

Спрос на разведывательную информацию быстро вырос. Германия была для западных спецслужб единственным окном, через которое можно было засылать агентуру на Восток. Если в других странах британской разведке пришлось после войны сократить по бюджетным соображениям свою активность, то в оккупированной Германии за все платили немцы. Резидентура политической разведки МИ-6 в Берлине насчитывала сто оперативных работников и большое число технического персонала.

Денежные соображения для послевоенной Англии были весьма весомыми. После создания ФРГ и восстановления Австрии англичанам придется вернуть домой многочисленную оккупационную администрацию, внутри которой легко прятались разведывательные подразделения. Окончание оккупации Западной Германии в мае 1955 года приведет к сокращению финансирования разведки…

Немецкие железнодорожники получали деньги от британской разведки за сообщения о передвижении поездов в восточной части Германии, званиях и нашивках офицеров советской армии, которых они видели. Впрочем, многие агенты-немцы оказались не столь ценными, как казалось. Выяснилось, что один из них, снабжавший британскую разведку информацией о советских перевозках по Восточной Германии, просто не существовал. Агента придумал человек, который преспокойно жил в Западной Германии и внимательно читал все газеты и железнодорожные издания. Пришлось резидентуре доложить в Лондон, что пересланная в штаб-квартиру секретная информация не так уж и секретна.

В Германии и Австрии американская военная и политическая разведка жестко конкурировали. Ревность — чувство, которое больше всего мешало сотрудничеству спецслужб. У военных разведчиков было множество преимуществ, в частности потому, что они могли посылать на территорию Восточной Германии легальные миссии. Они искали районы, где советские войска только что проводили маневры. Советским солдатам не давали туалетной бумаги, в ход шла любая бумага — не только письма из дома, но и получаемые с родины газеты, даже какие-то армейские документы.

Сбор этих бумаг позволял не только получать серьезную военную информацию, но и сведения о моральном состоянии советских войск. Накладные, записки, дневники позволяли установить серийные номера новой техники, поступавшей на вооружение советских частей. Охота за мусором продолжалась десятилетиями. Иногда шпионаж оказывался грязным делом в прямом смысле этого слова.

В сфере авиационной разведки англичане опережали американцев. В 1947 году целый флот специально переоборудованных самолетов «Ланкастер» и «Линкольн» барражировали вдоль границы советской оккупационной зоны Германии. Кроме того, база военно-воздушных сил Англии в Берлине записывала радиопереговоры советских операторов на территории Восточной Германии. В июне 1948 года британские самолеты-разведчики приступили к полетам вдоль советских границ — над Балтикой и в сентябре — над Черным морем.

Британцы изучали Восточную Европу и немецкую территорию к востоку от Эльбы. Англичане готовились в случае войны разбомбить важнейшие мосты, аэродромы и другую инфраструктуру, чтобы помешать продвижению советских войск на Запад.

Британцы были готовы рискнуть и провести разведывательные полеты вглубь советской территории. Но у них были только самолеты «Москито» военного времени. Тогда американцы перебросили им новенькие RB-45C. Первый полет состоялся в марте 1952 года — с санкции Черчилля. Накануне полета летчика привели к премьер-министру. Летчик объяснил, что пролететь незаметно не удастся, русские будут знать.

Черчилль отмахнулся:

— Русские уже знают. Главное, чтобы наши депутаты и палата общин не узнали.

Британских генералов больше всего интересовало, как заранее узнать о взлете советских бомбардировщиков, которые берут курс на Англию. Собирали информацию о расположении и тактике советской системы противовоздушной обороны. Появление самолетов-шпионов приводило ее в действие — радиолокаторы переходили в активный режим, зенитные системы готовились открыть огонь. Все это фиксировалось и изучалось. На разведывательных самолетах служили большие экипажи — из десяти операторов, включая троих человек, знающих русский язык.

К англичанам присоединились американцы, их самолеты В-29 летали с территории Шотландии в сторону Шпицбергена. Больше всего американцам хотелось пролететь над ракетным полигоном Капустин Яр. Самолет модификации PR-7 вылетел с территории Германии, пролетел над Волгой и сел в Иране, сделав несколько снимков ракетного полигона. По самолету непрерывно стреляли зенитные орудия, его пытались поразить ракетами. В Вашингтоне были счастливы, удалось прощупать всю систему ПВО страны.

Начались и разведывательные полеты с базы Туле в Гренландии. Испытывалось оборудование, необходимое для составления карты арктического региона, где, как полагали, советская радиолокационная система имела массу дыр. Такую же программу начали и в Советском Союзе. В апреле 1948 года американская станция ПВО доложила начальству, что ее изучает советский разведывательный самолет. В ноябре 1948 года советский самолет час кружил над американской станцией на острове Хоккайдо и сумел благодаря плохой погоде ускользнуть — перехватить его не смогли.

8 апреля 1950 года американский разведывательный самолет был сбит, когда пытался фотографировать советские ракетные базы на балтийском побережье. Советские специалисты подняли оборудование со дня моря, так что они знали, что это был за самолет. Полеты приостановили. Генерал Омар Брэдли, председатель комитета начальников штабов вооруженных сил США, настаивал на продолжении разведывательных полетов, считая, что потребность в информации военного значения огромна. Трумэн согласился, когда ему обещали, что разведывательные самолеты будут вооружены и получат право открывать огонь для самозащиты. Полеты продолжались. Время от времени самолеты-разведчики сбивали.

«18 марта 1953 года посольство США в СССР, — писала «Правда», — направило по поручению своего правительства МИД СССР ноту, в которой сообщается, что 15 марта самолет военно-воздушных сил США типа «РБ-50» якобы подвергся нападению со стороны советских истребителей над открытым морем в пункте с координатами 50 градусов 02 минуты северной широты и 11 градусов 04 минуты восточной долготы (у берегов Камчатки). В ноте США был заявлен протест по этому поводу.

По проверенным данным установлено, что американский бомбардировщик типа «Б-29» нарушил 15 марта с.г. в 11 часов 57 минут по местному времени в районе мыса Крестовый государственную границу СССР и пролетел над территорией Камчатки до 70 километров.

При приближении поднявшихся в воздух советских истребителей самолет-нарушитель открыл по ним огонь. Один из советских самолетов в целях самообороны вынужден был открыть ответный огонь, после чего самолет-нарушитель развернулся и, удаляясь от советского берега, скрылся в восточном направлении».

Если в советском сообщении говорилось, что самолет удалился в сторону моря, значит, его сбили…

Британский флот проводил надводные разведывательные операции. В октябре и ноябре 1949 года британский эсминец месяц занимался радиоэлектронной разведкой Кольского полуострова и базы в Мурманске. То, что американцы и англичане знали о советских военно-морских силах, они почерпнули из немецких трофейных материалов. К 1948 году эта информация устарела.

В октябре 1952 года англичане и американцы получили фотографии советских кораблей в районе Шпицбергена, сделанные норвежскими военными летчиками. Норвежцы разрешали британским разведывательным самолетам совершать полеты вдоль советских границ. В середине пятидесятых норвежская военная разведка создала специальную судоходную компанию, чьи суда на самом деле занимались слежкой за советским флотом в Баренцевом море. Оборудование им поставило американское Агентство национальной безопасности. Офицеры британской разведки разместились в норвежских портах, чтобы получать информацию из первых рук.

Еще более секретными были разведывательные операции подводных лодок. Американские лодки ходили к советскому тихоокеанскому побережью, чтобы фотографировать корабли и перехватывать их радиопереговоры. Американцы отправляли с разведывательными миссиями сразу несколько подлодок. В 1954 году одна из них провела тридцать четыре дня возле Петропавловска-Камчатского. Другая подлодка получила задание подключиться к проложенным по дну океана советским кабелям и записывать переговоры, которые в Москве считали гарантированными от прослушивания. В пятидесятые годы британский флот вел разведывательные операции в Балтике, на Черном море, в Южной Атлантике и Индийском океане. В начале шестидесятых британские подлодки почти постоянно вели разведку в Северном море, одна лодка всегда дежурила возле Мурманска…

В Москве считали, что американскую политику изменила атомная бомба. Располагая ядерным арсеналом, американцы действуют нагло, самоуверенно и готовы пустить в ход ракетно-ядерное оружие. А в Соединенных Штатах, напротив, ждали советского удара! Страх перед войной был настолько силен, что государственный секретарь Джордж Маршалл говорил:

— Мне нужно от Центрального разведывательного управления только одно — предупреждение о советском нападении за двадцать четыре часа.

Но как получить такую информацию, как проникнуть через железный занавес?

Директор ЦРУ Аллен Даллес повторял, что понять, как устроен мозг Сталина, значительно важнее, чем получить данные о советском военном или экономическом потенциале. ЦРУ не в силах было понять Сталина и лишь в малой степени — оценить реальные намерения и цели сменявших его советских руководителей. Для этого нужно было иметь агента в самом Кремле. Даллес понимал, что такое случается только в кино. Поэтому за железный занавес засылали агентов-парашютистов.

В июне 1947 года британская разведка подготовила доклад «Характеристики советских городов как цели для атаки с воздуха». В докладе анализировалась их уязвимость: сгорят ли они целиком в результате бомбардировки, погибнут ли вместе с городом находящиеся в нем промышленные предприятия.

К 1952 году большинство советских военных аэродромов на европейском театре были обнаружены и нанесены на карту. В Англии полагали, что атомная война неизбежна, потому что стратегия Советского Союза состоит в завоевании мира.

— Мы не сможем выиграть холодную войну, — говорил фельдмаршал Монтгомери, — если не начнем контратаку. Нам нужно развернуть наступление против коммунизма по всему миру. Но пока что нам не удалось сплотиться, чтобы противостоять агрессивной политике России. Мы не объединили усилия с нашими союзниками, мы не определили наши стратегические цели, у нас нет утвержденного правительством единого плана действий, мы не выделили необходимых ресурсов, мы не готовы к холодной войне.

9 сентября 1948 года в Лондоне заседал комитет начальников штабов. Генерал Артур Теддер изложил позицию военных: усилия по предотвращению распространения коммунизма неэффективны. Холодная война, уверял Теддер, требует мобилизации всех ресурсов:

— Если мы сейчас не создадим механизм ведения холодной войны, мы можем проиграть и настоящую войну, когда Советы ее затеют.

На следующий день о демарше военных доложили министру иностранных дел Эрнесту Бевину. Он отправил к военным своего заместителя Айвона Киркпатрика, который объяснил: холодную войну ведет «Русский комитет» МИД, который заседает еженедельно и является «генеральным штабом холодной войны».

Самым влиятельным британским дипломатом, служившим в британском посольстве в Москве, был Фрэнк Робертс, чьи телеграммы изучались в Лондоне с таким же вниманием, как послания Джорджа Кеннана в Вашингтоне. Его усилиями в составе министерства иностранных дел возник «Русский комитет».

Дипломаты поначалу сопротивлялись ястребиной политике военных. Они в своем кругу даже говорили о «фашистских» тенденциях в военной среде и не считали правильной тайную войну против Советского Союза, полагая ее бессмысленной. Но события развивались очень быстро, и скоро даже в дипломатической среде никто не призывал к сотрудничеству с Советским Союзом.

Под председательством Кристофера Уорнера, главы северного департамента министерства иностранных дел, 2 апреля 1946 года открылось первое заседание «Русского комитета». Министерство надеялось одержать победу в идеологической войне, продвигая идеи западной демократии и британской социальной демократии.

Министр иностранных дел Эрнест Бевин был в годы войны министром труда и воинской повинности. Шахтер и профсоюзный активист, он не имел опыта в области дипломатии. Считалось, что его происхождение и воспитание мешают ему чувствовать себя на равных с государственными деятелями других стран. В реальности пост министра иностранных дел всегда манил Бевина, и он жадно изучал международные дела.

Для Бевина было характерно личностное отношение к делу. Он часто повторял: «Моя внешняя политика». Он возненавидел Молотова. Убедить Молотова в чем-либо оказалось невозможным. На Вячеслава Михайловича не действовали аргументы, он просто повторял привезенные из Москвы инструкции. При этом Бевин гордился пролетарским происхождением и сравнивал свои натруженные руки с руками профессионального бюрократа Молотова, который происходил отнюдь не из рабочих.

Министр иностранных дел Эрнест Бевин, как и глава лейбористского правительства Клемент Эттли, был твердым противником тайных операций. Но в то время считалось, что с их помощью можно выиграть холодную войну. Появились тайные армии, которые снабжались по воздуху и управлялись по радио. Управление специальных операций (террор и диверсии на вражеской территории) во время войны привлекло к себе множество талантливых людей — из сферы бизнеса и мира науки. Профессиональные разведчики и военные их недолюбливали.

— Для победы они ничего не сделали, — пренебрежительно говорил один генерал. — Только романтизировали образ антисоциального ненадежного типа, который не захотел, как положено солдату, получить удар штыком в живот или сгореть заживо в танке.

В конце 1945 года остатки Управления специальных операций влили в состав разведки, которая находилась в подчинении министерства иностранных дел. Все тайные операции, включая радиопропаганду, оказались под крышей МИД, хотя это весьма далекие от чистой дипломатии занятия. 10 ноября 1945 году министерство иностранных дел получило право вето: отныне все специальные операции требовали санкции дипломатов. Спецслужбам это не понравилось, потому что дипломаты могли запретить любую операцию под предлогом, что она «политически опасна»…

Но блокада Берлина, события в Чехословакии, вообще все, что доносилось из-за железного занавеса, производило тягостное впечатление на европейское общественное мнение. И уже дипломаты соглашались с тем, что в определенных масштабах тайные операции необходимы.

После победы над Германией специальные службы стали возвращаться к предвоенному состоянию, что означало сокращение штата и финансирования. Но по-настоящему крупных сокращений в спецслужбах не произошло. Слишком хорошо в Лондоне помнили, как после первой мировой спецслужбы почти что разогнали…

Работа нашлась — в оккупированной Германии, а также в Греции, Палестине, Юго-Восточной Азии, где вспыхивали мятежи и шли настоящие партизанские войны. К 1947 году стало ясно, что началась новая война — холодная. В Англии деньги из бюджета всегда выдавали со скрипом, но в 1948 году британские спецслужбы оживились. 1 ноября 1948 года британское правительство обвинило Советский Союз в ведении холодной войны путем использования «пятой колонны» и тайных операций.

Вооруженные силы Соединенных Штатов и Великобритании давили на свои спецслужбы, требуя, чтобы они занялись не только вербовкой агентуры, но и создавали подпольные силы сопротивления внутри советского блока.

20 сентября 1945 года президент Гарри Трумэн подписал распоряжение № 9621 о ликвидации политической разведки — Управления специальных операций. Распоряжение вступило в силу 1 октября. Во-первых, был составлен доклад о серьезных ошибках УСС в годы войны.

Во-вторых, конгресс требовал резко сократить военный бюджет.

Но холодная война все изменила. Через два года Трумэн создал Центральное разведывательное управление. Тайные операции были поручены управлению координации политики под руководством Фрэнка Визнера. В его подчинении были около двух тысяч человек, сорок семь резидентур по всему миру и бюджет в двести миллионов долларов.

Генерал Уолтер Беделл Смит, который был послом в СССР, принял в 1950 году предложение стать директором ЦРУ. Смит думал, что будет руководить разведкой, а принял организацию, которая вела холодную войну, а иногда и не очень холодную. ЦРУ располагало собственными радиостанциями, газетами, авиакомпаниями и даже небольшими частными армиями.

Смит был невысокого мнения о тайных пропагандистских операциях, которыми увлекались его подчиненные. Вспоминал, как во время второй мировой решили сбросить большое количество листовок над нацистской Германией, но пачки не раскрылись, весь груз рухнул на немецкую баржу на Рейне, и баржа пошла ко дну.

— Это был самый большой успех психологической войны в Европы, — добавлял генерал Смит с иронической улыбкой.

Директива Совета национальной безопасности Соединенных Штатов № 20/1 от 18 августа 1948 года санкционировала тайные операции и психологическую войну против Советского Союза. После ссоры Сталина с югославским лидером Иосипом Броз Тито в Вашингтоне рассчитывали на отпадение от СССР стран-сателлитов. В западной зоне оккупации оказалось достаточное число бывших советских граждан, враждебно относившихся к сталинскому режиму.

«Одна из главных проблем, — вспоминал генерал Смит, — касалась исполнения соглашения, достигнутого в Ялте и подтвержденного в Потсдаме, относительно возвращения на родину перемещенных лиц — военнопленных и принудительно вывезенных на работы в Германию. Возвращением русских занималась советская комиссия, которая обосновалась во Франкфурте.

Мы считали, что должны помочь возвращению в Россию тех советских граждан, кто желает вернуться, и тех, кто обвиняется в военных преступлениях. Мы, разумеется, не собирались отказываться от традиционной готовности Америки предоставлять убежище политическим беженцам, которых в Германии были тысячи. Многие из них были выходцами из балтийских стран, которые были включены в состав Советского Союза, и тех частей Польши и Румынии, которые русские аннексировали. Одно американское подразделение перестаралось и стало силой запихивать в поезд перемещенных лиц, которые отказывались возвращаться в Советский Союз. Несколько человек пытались найти убежище в церкви и умоляли американских солдат не отправлять их в СССР. Когда это стало неизбежным, один или двое из них покончили с собой.

Мы немедленно издали приказ о том, что силой должны отправляться в Советский Союз только реальные военные преступники. Насильственное возвращение противоречит нашим принципам, особенно когда речь идет о тех, кто боится, что станет жертвой репрессий из-за его политических взглядов».

Агенты британской разведки вербовали в лагерях для перемещенных лиц украинцев, грузин, латышей, эстонцев, литовцев для заброски в Советский Союз. Их учили радиоделу, шифровке и расшифровке телеграмм, владению оружием, искусству вести наблюдение и выживать в трудных условиях.

В холодную войну миллионы были истрачены на заброску парашютистов по ту сторону железного занавеса. Как радовались сотрудники разведки, когда кто-то из агентов выходил на связь! Сама по себе переброска на вражескую территорию считалась успехом. Если агент начинал передавать информацию, это был праздник.

Циники и скептики из ЦРУ не верили в успех этого дела И говорили:

— Единственное, о чем свидетельствуют прыжки с парашютом, так это о силе тяготения.

Пока не появились разведывательные спутники, агент, обосновавшийся рядом с советским военным аэродромом, в случае начала войны мог информировать о взлете советских бомбардировщиков раньше, чем он возникнет на экране радиолокаторов.

В 1944–1954 годах на лодках и катерах на советскую территорию переправили больше ста прибалтов. Некоторые агенты, выполнив задание, возвращались в Англию по морю, проходили переподготовку и возвращались в Россию. Оперативные офицеры верили, что их агентурная сеть действует по всей европейской части России — от Балтики до Урала. Только со временем стало ясно, что десять лет советская контрразведка руководила этими операциями. Донесения агентов были дезинформацией, придуманной на Лубянке. Советские спецслужбы схватили одного из первых агентов, отправленных в 1944 году с территории Швеции, он выдал остальных, так и пошло.

Британские и американские военные считали себя в состоянии войны с мировым коммунизмом и дали зеленый свет проведению тайных операций в Албании, Польше и даже в самом Советском Союзе — на территории Украины.

Операция в Албании была, может быть, единственной, в которой не американцы, а англичане задавали тон. Англичане считали, что Балканы — это их территория. Во время второй мировой именно англичане снабжали оружием и обучали боевиков Энвера Ходжи, который в войну возглавлял движение сопротивления и сражался с немцами. В 1946 году он единовластно руководил Албанией.

Албанцы признают, что с вождями им не везло, их завоевывали то Византия, то Сербия, то Турция. Единственный национальный герой — полководец Георгий Кастриоти, который в XV веке в течение сорока лет не давал туркам завоевать страну. Его знают под именем Скандерберг. После его смерти турки все-таки завоевали Албанию. Албанцы добились самостоятельности только в 1912 году, но всего два года наслаждались независимостью. Когда началась первая мировая война, страну оккупировали итальянцы — на долгие шесть лет. Затем власть захватил властолюбивый Ахмед Зогу, он сам себя короновал и стал королем Зогу. Потом — опять итальянская оккупация. После второй мировой коммунисты одолели сторонников короля, а закончилось это сорокапятилетним правлением Энвера Ходжи.

Албания казалась слабым местом советского блока, потому что она географически была отрезана от остального социалистического лагеря Грецией и Югославией, которая сама откололась от Москвы. Свержение правительства Энвера Ходжи оказало бы влияние на гражданскую войну в Греции. К тому же с 1946 года Ходжа обстреливал британские корабли, которые шли в Адриатику мимо албанских берегов. Два британских эсминца затонули, подорвавшись на албанских минах, установленных в проливе Корфу. Международный суд справедливости признал Ходжу виновным, но он отказался взять на себя ответственность.

1948 год прошел в подготовке. Британские разведчики прочесали все лагеря в Италии и Германии для перемещенных лиц в поисках албанцев. Подобрали двести человек, большинство были истощены или больны. Летом 1949 года англичане тренировали их на Мальте, чтобы переправить в Албанию морем, американцы — в южной Германии, собираясь сбросить их с парашютом с транспортных самолетов С-47 «Дакота».

Сформировали правительство в изгнании — Албанский национальный комитет. В октябре 1949 года на нескольких лодках переправили в Албанию первые двадцать шесть боевиков. Они попали в засаду, четверо погибли, остальные убежали. Им удалось перебраться в соседнюю Грецию, где албанцев арестовали как партизан. Англичане с трудом уговорили греческие власти их отпустить и отказались от попыток свергнуть режим Ходжи.

К 1951 году это уже была операция ЦРУ. Ситуация в Греции стабилизировалась, поэтому попытались обеспечить проникновение боевых групп в Албанию через сухопутную границу, но с тем же печальным исходом. Заработал передатчик только одной группы, но стало очевидно, что радист работает под контролем госбезопасности и используется для заманивания других — они все попали в ловушку.

Эта операция стала известной после появления автобиографической книги Кима Филби, написанной уже в Советском Союзе. Считается, что это он и сорвал операцию в Албании. Но когда он в сентябре 1949 года прибыл в Вашингтон, первые группы боевиков уже высаживались в Албании. А ему еще пришлось подождать, пока сдаст дела его предшественник на посту руководителя вашингтонской резидентуры британской разведки МИ-6 Питер Дуайер. Планирование операций было в руках другого офицера. А время и место высадки решалось непосредственно на месте.

Ради поимки этих групп Москва не стала бы рисковать Кимом Филби.

Почему же все провалилось? Как и все полувоенные акции, операция обрела большие масштабы, которые трудно было удержать в тайне. Агенты госбезопасности проникали в ряды боевиков, а в албанских деревнях немногие рисковали давать убежище высадившимся боевым группам.

Операции западных разведок усилили паранойю албанского вождя Энвера Ходжи. Он по всей стране понастроил бетонные бункеры. Ходжа отовсюду ждал нападения — со стороны американцев, русских, югославов, греков, итальянцев и ливийцев…

В Польше, в Прибалтике и на Украине в конце второй мировой возникло вооруженное антисоветское подполье. Но в 1948 году, когда американская и британская разведка решили их использовать, было уже поздно. Польша стратегически была всего важнее. Через нее лежали пути наступления советской армии на Западную Европу в возможной войне. Вербовка агентуры, даже если она «спит» в мирное время, имела стратегическое значение. Американские генералы давили на Фрэнка Визнера и его управление, требуя, чтобы он занялся Польшей в первую очередь.

В распоряжении англичан находилось достаточное количество поляков, причем они, в отличие от албанцев, не умирали от голода в лагерях. Это были целые военные подразделения с боевым опытом — те, кто сражался против нацистов, но не пожелал возвращаться в коммунистическую Польшу.

Возглавить их уговаривали генерала Владислава Андерса. В соответствии с советско-польским соглашением от 30 июля 1941 года в Советском Союзе сформировали польскую армию под командованием генерала Андерса. В 1942 году польское правительство в эмиграции вывело ее на Ближний Восток. Поляки сражались против немцев вместе с союзниками. После второй мировой польские солдаты не вернулись на социалистическую родину, а вербовались в другие армии.

Британская разведка предлагала генералу взять на себя подпольную работу в Польше. Но генерал был разочарован малыми масштабами британских операций. Его больше вдохновляла американская идея добровольческого корпуса свободы — что-то вроде Иностранного корпуса из беженцев. В июне 1950 года Владислав Андерс отправился в Вашингтон, чтобы обсудить идею переброски тридцати восьми тысяч ветеранов польской армии в Соединенные Штаты, где они войдут в состав этого корпуса. Идея не реализовалась.

Польская секретная полиция с помощью советского министерства госбезопасности проводила ответные операции. На Запад засылали представителей мнимых подпольных организаций, которые просили помощи и предлагали свои услуги. Американцы и англичане попадали на удочку. С немецкой территории ЦРУ осуществляло масштабную программу помощи подполью — сбрасывали оружие, деньги (в золотых слитках), аппаратуру связи. Посылки попадали в руки польской госбезопасности.

Сомнения зародились у американцев, когда мнимое подполье стало просить прислать им опытных американских офицеров для руководства восстанием. Убедившись, что американцев не пришлют, руководство госбезопасности решило закрыть успешную операцию, о чем в конце декабря 1952 года торжествующе объявило варшавское радио.

Вся эта программа была полным провалом, растратой человеческих ресурсов и денег. В середине пятидесятых британская и американская разведки свернули программы заброски агентуры. Руководителям западных разведок трудно было понять, что тотальный контроль в соцстранах делал существование организованного сопротивления невозможным.

Удачные операции были редкостью. В 1952 году четырех человек из лагеря для перемещенных лиц, прошедших подготовку во Флориде, высадили с подлодки на остров Сахалин — выяснить, способны тамошние аэродромы принять тяжелые бомбардировщики и есть ли там хранилища для атомных бомб. Они успешно вернулись, сообщив, что тяжелые бомбардировщики на сахалинские аэродромы не сядут.

Только партизанская война в Украине шла по иным правилам. Она подпитывалась идеей независимости. На Западной Украине подполье довольно успешно противостояло чекистам. Для Восточной Украины приход Красной Армии был освобождением, а Западную Украину восстановление советской власти радовало значительно меньше. Сопротивление украинских националистов носило массовый характер. Развернулась настоящая партизанская война. Украинские националисты получили помощь от американской и британской разведок. Так открылся еще один фронт холодной войны.

С сорок девятого по пятьдесят четвертый год американская и британская разведки перебросили на Украину и в Белоруссию в общей сложности полторы сотни человек. ЦРУ располагало авиационными экипажами, состоявшими из поляков, чехов и венгров. Они служили вместе с союзниками во время второй мировой войны, но не пожелали вернуться на родину, где власть захватили коммунисты. Если бы самолет без опознавательных знаков и с таким экипажем сбили, Соединенные Штаты формально были бы ни при чем. Агентов снабжали фальшивыми документами и деньгами, придумывали им биографии. Надеялись, что они сумеют обосноваться в родных местах, найдут работу и жилье и выйдут на связь.

Британские военные самолеты взлетали с аэродромов на Мальте или Крите. Англичане считали, что британская и американская авиация нащупали дыры в радиолокационной системе Советского Союза и советская ПВО не засекает эти полеты. В зависимости от благоприятной фазы Луны группы по два-три человека сбрасывали над Украиной и Белоруссией. Некоторые выходили в эфир и связывались с центром в Западной Германии.

В 1952 году стало ясно: все агенты, которые дали о себе знать, работали под контролем министерства государственной безопасности. Агентов-парашютистов брали практически сразу. Одних судили и сразу расстреливали, других чекисты использовали для радиоигр с западными разведками.

Британская разведка занималась украинскими эмигрантскими группами до 1953 года, когда с облегчением передала украинцев под опеку ЦРУ. Американская разведка пыталась использовать украинских боевиков одновременно для участия в холодной войне, которая уже шла, и в горячей, которая могла разразиться. Разрабатывались экзотические планы, например, нападение боевиков на местные отделы министерства госбезопасности. Если так много украинцев сражалось в годы второй мировой на стороне Гитлера, значит, они ненавидят советскую власть и могут быть союзниками в будущей войне. В 1948 году командование американской авиации стало изымать украинские города из списка первоочередных целей в будущей войне. Бомбить Украину не собирались в надежде, что она выступит против Москвы.

Англичане использовали руководителя Организации украинских националистов[1]Степана Бандеру для сбора информации о том, что происходит внутри Советского Союза. Но его люди не были готовы рисковать своей жизнью ради того, чтобы британская разведка составляла свои ежемесячные разведывательные бюллетени. Поэтому украинским боевикам помогали оружием и снаряжением. Такие действия не могли остаться без ответа — в 1959 году сотрудник КГБ убил Степана Бандеру в Мюнхене…

В конце сороковых британская разведка сделала советскую атомную программу своей главной целью. Комитет начальников штабов сознавал уязвимость маленькой по территории страны перед оружием массового уничтожения и хотел заранее знать, когда угроза станет реальной.

Два немца, перебравшиеся из советской зоны оккупации в британскую, сообщили о первом советском реакторе, который производит плутоний. На другом конце света допрашивали бывших японских военнопленных, которые вернулись из Советского Союза. Они охотно все рассказывали, но об атомных делах практически ничего не знали.

В марте 1948 года адмиралтейство подготовило доклад, в котором говорилось, что до 1954 года ни один вероятный противник не сможет пустить в ход против Англии оружие массового уничтожения. Скорее всего страна станет уязвимой только в 1957 году — к этому времени, по мнению британских аналитиков, Советский Союз должен был обзавестись реальным ядерным оружием.

Американцы и англичане полагали, что в Советском Союзе сконцентрировались на разработке химического и биологического оружия. Тем более, что Красная армия захватила японские биологические лаборатории в Маньчжурии. Американцам достались немецкие разведданные о том, что главный центр разработки советского химического оружия — остров Возрождения в Аральском море.

Первые секретные полеты по обнаружению радиоактивности проводились над территорией восточной части Германии еще осенью 1945 года — по просьбе бригадного генерала Лесли Гровса, руководившего созданием атомной бомбы. Бомбардировщики В-26 облетали советские промышленные зоны. Полеты были длительными и считались самоубийственно опасными.

С 1947 года воздушная радиационная разведка осуществлялась самолетами, которые с помощью специальных фильтргондол брали пробы воздуха из облака, образующегося при ядерном взрыве. Британская разведка осуществляла полеты по двум маршрутам — один с аэродромов в Северной Ирландии, другой с Гибралтара.

3 сентября 1949 года американский самолет В-29, который патрулировал над северной частью Тихого океана, к востоку от Камчатки, зафиксировал необычно высокий уровень радиоактивности — в двадцать раз выше обычного. На следующей неделе, когда ветры дули в сторону Северной Америки, информация подтвердилась. Для анализа потребовалось несколько дней.

19 сентября руководству комиссии по атомной энергии доложили: нет сомнений в том, что русские испытали ядерное взрывное устройство. В Вашингтоне поделились информацией с Лондоном. Британская авиация тоже поднялась в воздух и 22 сентября подтвердила американские данные.

23 сентября в одиннадцать утра Трумэн сообщил американскому народу:

— Американский народ имеет право быть информированным обо всех событиях в области атомной энергии в максимальной степени, не противоречащей интересам национальной безопасности. По этой причине я предаю гласности следующую информацию. Мы имеем доказательства, что в Советском Союзе произошел атомный взрыв…

25 сентября последовало заявление ТАСС:

«В Советском Союзе, как известно, ведутся строительные работы больших масштабов — строительство гидростанций, шахт, каналов, дорог, которые вызывают необходимость больших взрывных работ с применением новейших технических средств. Поскольку эти взрывные работы происходили и происходят довольно часто в разных районах страны, то возможно, что это могло привлечь к себе внимание за пределами Советского Союза.

Что же касается производства атомной энергии, то ТАСС считает необходимым напомнить о том, что еще 6 ноября 1947 года министр иностранных дел СССР В.М. Молотов сделал заявление относительно секрета атомной бомбы, сказав, что «этого секрета давно уже не существует». Это заявление означало, что Советский Союз уже открыл секрет атомного оружия и он имеет в своем распоряжении это оружие.

Научные круги Соединенных Штатов Америки приняли это заявление В.М. Молотова как блеф, считая, что русские могут овладеть атомным оружием не ранее 1952 года. Однако они ошиблись, так как Советский Союз овладел секретом атомного оружия еще в 1947 году».

Сталин со свойственной ему подозрительностью не хотел подтверждать полученную американцами информацию о времени первого ядерного взрыва.

Испытание ядерного оружия в СССР оказалось психологическим ударом для Запада, где господствовало убеждение в отсталости российской науки. Западные разведки оценивали уровень развития советской науки через призму немецкого отношения. Они пользовались немецкими материалами, немецкими оценками и прислушивались к мнению немцев-экспертов. Поэтому так сильно промахнулись, недооценив успехи Советского Союза в ядерной и ракетной сферах.

Первой жертвой советского взрывного устройства стали отношения Англии и Соединенных Штатов. Появление нового оружия и методов ведения войны привело к серьезным геополитическим переменам. Англия утратила свое положение в тройке великих держав. Во время второй мировой войны англичане осознали уязвимость своей страны. Четыре года только пролив отделял Англию от вермахта. Самолеты люфтваффе и ракеты «Фау-2» уничтожали англичан в их собственных домах.

Пока у Советского Союза не было бомбы, англичане вели себя очень смело. Генералы в Лондоне думали так: после создания советского ядерного оружия Англия будет очень уязвимой, так что если война неизбежна, лучше вести ее сейчас, пока у Соединенных Штатов есть монополия на ядерное оружие.

Первое ядерное испытание в СССР только усилило разрыв между ощущением полной безопасности, которое испытывали американцы, и страхом, одолевавшим англичан. Корейская война летом 1950 года показала англичанам, что холодная война в любую минуту может стать горячей, и в Лондоне стали жать на тормоза.

Теперь уже англичане хотели любыми средствами избежать войны. Американцы, напротив, хотели что-то предпринять, пока они могут не бояться советского ядерного удара. Некоторые политики и военные говорили: раз война с Россией неизбежна, пусть она разразится сейчас, пока соотношение сил в нашу пользу.

В декабре 1950 года сэр Билл Слим, начальник британского генерального штаба, вернувшись из Вашингтона, предупредил коллег:

— Соединенные Штаты исходят из того, что война неизбежна и начнется в течение ближайших полутора лет. Мы не разделяем этой точки зрения и все еще надеемся, что войны удастся избежать. Подход Соединенных Штатов представляется опасным. Раз они считают войну неизбежной, то могут решить, что чем быстрее она начнется, тем лучше. В результате мы можем быть втянуты в совершенно ненужную третью мировую войну.

Летом 1954 года лорд Солсбери, лидер консерваторов, в палате лордов говорил, что американцы представляют для мира более серьезную угрозу, чем русские, потому что доведут дело до конфронтации с Советским Союзом. Энтони Иден, вновь ставший министром иностранных дел, на заседании кабинета резко критиковал американскую политику, особенно нападал на государственного секретаря Джона Фостера Даллеса.

Военные требовали от разведчиков информацию: сколько бомб уже есть у Москвы? Сколько ракет и боеголовок способны производить советские заводы? Когда СССР будет располагать опасным для Запада ядерным арсеналом? И не собирается ли советская армия нанести удар первой?

Британскую службу радиотехнической разведки после войны едва не закрыли, потому что мало кто знал о ее успехах. Лейбористское правительство питало подозрение ко всем тайным службам. Возникла даже мысль передать шифровальное дело Организации Объединенных Наций, чтобы оно служило всем странам. От этой наивной идеи отказались. Тем не менее шифровальную службу сократили, настолько сильны были настроения в пользу демобилизации, уменьшения военных расходов и скорейшего возвращения к мирной жизни. В декабре 1945 года в радиоразведке британской армии служило четыре тысячи человек, в марте 1946 — всего около тысячи.

Холодная война спасла шифровальщиков.

Расшифровка германских кодов попутно принесла англичанам массу информации о Советском Союзе. Немецкая авиация располагала большими массивами информации о России. Операторы люфтваффе слушали советский радиоэфир, сводки передавались в Берлин и перехватывались англичанами.

После войны из оккупированной Германии в Англию доставляли целые самолеты с захваченной у немцев аппаратурой и данными. Британцы задержали немецкого генерал-майора Клемме, который руководил в авиации радиоразведкой. Его поместили в лагерь, где с ним работали несколько лет.

Помимо радиоперехвата источником информации о Красной армии стали немецкие пленные, которые сражались на восточном фронте и которых тщательно допрашивали об их боевом опыте. Большой массив данных давали финские станции прослушивания советского эфира. Особенно много информации они получали, когда фронт переходил в движение, советские части и соединения чаще использовали не хорошо защищенные наземные линии связи, а радиосвязь…

В конце мая 1945 года британцы взяли в плен тридцать офицеров люфтваффе, занимавшихся авиаразведкой. Они были счастливы, что не попали в руки к русским. Начальник британской военной разведки в штабе объединенного командования войск союзников генерал Кеннет Стронг предложил выжать из них все, что они знают, а затем переправить за океан — в город Александрия (штат Вирджиния, почтовый ящик № 1142). Там находился разведцентр, созданный для сбора информации о Красной армии.

В Лондоне колебались, не желая ухудшить отношения с Москвой. Но британская разведка утверждала, что советские офицеры уже наверняка допрашивают немецких разведчиков, которые занимались Англией.

Немецкие офицеры, которые попали в «почтовый ящик № 1142», не пропали. Они работали на американскую разведку. Генерал Эрнст Шультес, который был в вермахте начальником штаба корпуса, в 1948 году получил от американского генерал-лейтенанта Ала Видемайера указание подготовить доклад о возможности восстановления германской армии для защиты Западной Европы от советской агрессии. В 1952 году он был вознагражден американским паспортом.

Генерал-майор Артур Трюдо, руководитель американской военной разведки, признал, что «материалы о германских боевых действиях против Советского Союза — основа наших нынешних представлений о тактике, организации и системе снабжения советских сухопутных сил».

В 1946 году американское командование попросило генерал-полковника Альфреда Йодля (военного преступника, которого ждала виселица) высказать свои мысли о наиболее эффективном способе нанесения удара по Советскому Союзу. Йодль рекомендовал начать с воздушных ударов по югу России:

«Ключевые компоненты советской военной машины — это нефтеносные районы и Майкоп, нефтеочистительные заводы в Грозном, а также от восьми до десяти крупных электростанций, которые дают энергию практически всему советскому военно-промышленному комплексу. В люфтваффе серьезно изучали эти вопросы и располагали информацией по каждому объекту. Эта информация в конце апреля 1945 года была доставлена в район к югу от Фленсбурга и по моему приказу спрятана. Я предполагаю, что в настоящее время эти данные находятся в распоряжении англичан».

Англичане и американцы захватили фотоснимки, сделанные немецкой авиацией — самолетами-разведчиками «хенкель» на советской территории. Эти снимки были переправлены в Лондон и служили главным источником информации для возможных авиаударов по советской территории. Они изучались в совместном англо-американском центре аэрофотосъемок в Эссексе. Речь шла о сотнях тысяч снимков, работа над которыми требовала усилий сотен офицеров.

Эти фотографии немцы пытались уничтожить, но не успели. Самый большой запас был обнаружен в Берхтесгадене. Некоторые фотографии американцы захватили буквально за несколько часов до появления советских войск. Наличие этих снимков придавало американцам уверенности в исходе вероятного конфликта с Советским Союзом.

3 ноября 1948 года во время берлинского кризиса министр обороны США Джеймс Форрестол устроил ужин, который превратился в рабочее совещание. Присутствовал командующий стратегической авиацией генерал Куртис Лемэй. Его спросили относительно перспектив нанесения ударов по важнейшим целям в Советском Союзе в случае войны. Лемэй ответил:

— Немцы располагали отличными фотографиями всех важнейших целей в России до самого Урала. Все эти фотографии находятся в нашем распоряжении.

Уже в 1945 году англоговорящие страны стали договариваться о сотрудничестве в радиотехнической разведке. Англичане умело использовали свое ведущее положение в британском содружестве. И австралийцы, и канадцы работали на Лондон. В октябре 1949 года Англия предложила Соединенным Штатам полный обмен в сфере шифрования и дешифровки, но в Вашингтоне отказались.

Посты радиотехнической разведки находились в составе британских посольств по всему миру. Крупнейший разведцентр построили на Кипре, который еще оставался английской колонией. Другим центром стал Гонконг, где прослушивался советский и китайский радиоэфир. 22 января 1952 года комитет начальников штабов встретился с Айвоном Киркпатриком, постоянным заместителем министра иностранных дел, чтобы обсудить пути улучшения британских разведывательных возможностей. Начиналась эра компьютеров, нужны были большие ассигнования на технику, строительство новых передающих и принимающих станций. Руководитель службы радиотехнической разведки получил разрешение принять на работу триста новых сотрудников.

Американцы стремительно наращивали свои возможности, потому что помнили, что всю войну они зависели от англичан, добившихся больших успехов в расшифровке немецких кодов. Помнили американцы и то, что до декабря 1941 года англичане без труда взламывали американские коды и читали дипломатическую переписку. Подозревали, что это происходило и позже — как минимум британцы перехватывали переписку американских нефтяных компаний, которые искали новые рынки в Европе. В торгово-экономической сфере Англия и Америка были соперниками.

Несколько ошибок советских разведслужб помогли британцам и американцам. Многократное использование одноразовых шифровальных блокнотов резидентурами в Соединенных Штатах во время войны… Решение резидента в Австралии передавать попавшие ему в руки доклады британских дипломатов о будущем устройстве мира не дипломатической почтой, а по радио… Доклады «Обеспечение безопасности в западной части Средиземноморья и восточной части Атлантики» и «Обеспечение безопасности в Индии и Индийском океане» были настолько велики, что это позволило англичанам расшифровать советские коды и читать переписку между Москвой и Канберрой.

Но в этой сфере не бывает абсолютных успехов. Самым большим ударом для британских и американских шифровальщиков была пятница 29 октября 1948 года. Американские криптографы называют этот день «черной пятницей», потому что она поставила крест на их работе.

С 1943 года служба радиоразведки сухопутных сил США, а потом Агентство национальной безопасности пытались расшифровать перехваченные телеграммы советских представительств. Эта операция только-только начала давать первые результаты, как в Советском Союзе полностью изменили системы безопасности переговоров. Весь радиообмен был переведен на одноразовые блокноты, что в принципе исключает возможность расшифровки, чего прежде не было. Служебные переговоры между операторами, которые велись открыто, тоже стали шифроваться. За одни сутки Запад потерял всякую возможность перехватывать советские переговоры.

Судя по всему, Москву предупредил Уильям Вайсбэнд, служивший шифровальщиком в Агентстве безопасности вооруженных сил. Он был завербован советской разведкой в 1947 году. Возможно, он был одним из самых ценных агентов.

В 1955 году ЦРУ и МИ-6 затеяли историю с подкопом в Берлине, чтобы восстановить потерянные возможности. Все началось в столице тогда еще оккупированной Австрии, где были расквартированы и советские войска, и части союзников. Резидент британской разведки Питер Лунн в Вене предложил прокопать под улицей тоннель и подсоединиться к телефонному кабелю, который соединял штаб советских оккупационных войск в Австрии с военным аэродромом. Записи разговоров специальным самолетом отправлялись в Лондон, где они переводились на английский язык.

Британскую разведку особенно заинтересовал разговор между двумя советскими офицерами, которые обсуждали вопрос о том, когда же их наконец демобилизуют и отправят домой. Британцы сделали вывод, что русские не собираются на них нападать. Резидента повысили и перевели в Берлин.

Венский успех попытались повторить в Берлине: устроили подкоп под кабельными линиями связи группы войск в Германии и подслушивали все телефонные разговоры, которые вели советские офицеры. Решение было принято в феврале 1954 года, это была совместная с ЦРУ операция: американцы финансировали проект и строили тоннель, англичане взяли на себя установку подслушивающей аппаратуры и расшифровку.

В КГБ знали об этой операции с самого начала. Советскую разведку поставил в известность сотрудник британской разведки Джордж Блейк, который стал работать на Москву во время корейской войны.

Блейк появился на свет с другим именем — Джордж Бехар. Он родился в Роттердаме в 1922 году. Его отец был константинопольским евреем. Он служил в британской армии в первую мировую и получил британское подданство. Во время второй мировой войны через оккупированную Францию и Испанию Джордж Блейк сумел добраться до Англии и вступил в армию. Как человека, говорящего на иностранных языках и знающего ситуацию в оккупированной Европе, его взяли в разведку. Он готовил агентов-парашютистов, которых сбрасывали над оккупированной Голландией. После войны он работал в оккупированной Германии.

Он учился русскому в Кембридже, в 1948 году приехал в Сеул на пост вице-консула и открыл первую резидентуру МИ-6 внутри британского посольства в Южной Корее. Задача состояла в том, чтобы собирать информацию о Владивостоке, важнейшем советском военном порте. Но это было практически невыполнимо. Столь же безуспешно он пытался вербовать корейцев. Его региональный начальник, сноб, презиравший иностранцев, перед началом корейской войны побывал в Сеуле и остался недоволен его работой. Пренебрежительно сказал коллегам о Блейке:

— Он не наш человек.

Для британских разведчиков начатая Северной Кореей война оказалась сюрпризом. Сотрудники резидентуры сожгли шифровальные блокноты и секретные телеграммы в дальнем углу посольского сада, надеясь, что северные корейцы не обратят на них внимание. Но всех взяли в плен. Блейк три года провел в плену, страдал и читал «Капитал» Маркса. Однажды ночью он предложил свои услуги советской разведке.

Сорок англичан в корейском плену обратились в коммунистическую веру. Когда после войны их отпустили, они забыли об этом как о тягостном бреде. Все, кроме Джорджа Блейка. В 1953 году он вернулся в Англию героем, прошедшим через ад. К нему относились с уважением. Один из руководителей разведки говорил впоследствии:

— Северных корейцев мы считали слишком примитивными и не предполагали, что они способны кого-то завербовать. А вот о русских мы не подумали.

Блейка назначили заместителем начальника пятого отдела МИ-6, который занимался анализом подслушанных разговоров советских офицеров в Европе. Через полтора месяца он установил контакт с сотрудником советской разведки и начал передавать ему информацию. Во время встречи со своим связным на втором этаже лондонского автобуса в январе 1954 года Блейк передал ему запись совещания британских и американских разведчиков, на котором решили прорыть тоннель из Западного Берлина в Восточный.

Сотрудники оперативного управления ЦРУ обратились за советом в инженерный отдел собственного управления связи с вопросом: можно ли прорыть тоннель тайно? Инженер ответил, что это вопрос времени и денег. В тот же день он был переведен в оперативное управление. Он познакомился со всеми тоннелями, которые были в Вашингтоне, и обратился в библиотеку конгресса за научной литературой.

Место для пятисотметрового тоннеля определили в американском секторе Берлина — в районе Альтглинеке. Рядом — уже в советском секторе — проходили линии связи, которые вели к аэропорту Шенефельд. Для прикрытия саперы построили большой склад. Рыть начали в августе 1954 года и закончили в феврале следующего года. Незаметно для окружающих вытащили три с лишним тысячи тонн земли. Большое количество установленной в тоннеле аппаратуры перегревалось, и пришлось установить систему кондиционирования воздуха.

В мае 1955 года британские специалисты начали прослушивание. Через год в Москве решили прекратить эту операцию. 22 апреля 1956 года тоннель был демонстративно обнаружен группой восточногерманских телефонистов. Операция продолжалась одиннадцать месяцев и одиннадцать дней. Считается, что поскольку Блейк заранее предупредил Москву, все линии связи использовались для передачи американцам и англичанам дезинформации.

Но американцы и англичане и по сей день уверены, что получали точные сведения о том, что происходит внутри советской армии. Информация, извлеченная из телефонных разговоров, перепроверялась. Да и невозможно себе представить, чтобы все телефонные переговоры были сплошной дезинформацией. В такую операцию пришлось бы вовлечь множество людей, это могло привести к провалу ценного агента.

Судя по всему, разговоры американцы и англичане слышали подлинные. Секретные переговоры по этим линиям не велись, но Вашингтон и Лондон явно получили много полезной информации, в первую очередь о жизни советских вооруженных сил. Это была мозаика, позволявшая понять внутренние механизмы вооруженных сил, взаимоотношения между различными советскими организациями. Много было информации личного характера о советских чиновниках и их женах, которые были заняты покупкой и переправкой в Советский Союз всего, что им удалось приобрести в Германии.

КГБ вел себя эгоистично, мало заботился об интересах военных. Защита источника информации была важнее всего. Так же, собственно, поступали аналитики из американского Агентства национальной безопасности во время вьетнамской войны, когда не спешили передавать авиационному командованию сведения о противовоздушной обороне вьетнамцев.

Устройства, установленные в тоннеле в Берлине, позволили записать сорок тысяч часов телефонных разговоров и шесть миллионов часов переговоров по телетайпу (еще триста пятьдесят человек). Техническое управление британской разведки МИ-6 находилось рядом с Вестминстером, где готовили фальшивые паспорта, удостоверения, продуктовые карточки, а также чемоданы с двойным дном, микрофоны и фотокамеры особого назначения. На другом этаже сидели больше ста эмигрантов первой волны из России и Польши, переводившие перехваченные переговоры.

Перевод и анализ полученной информации продолжались еще добрых два года. До начала полетов самолетов-разведчиков У-2 над Советским Союзом это был главный источник информации о том, что происходит в советских вооруженных силах.

В январе 1955 года Джорджа Блейка перевели в Западный Берлин. Он работал по линии политической разведки и должен был вербовать советских граждан, в первую очередь выявленных офицеров КГБ. Британский резидент завел единую картотеку всех завербованных агентов. Когда Блейк дежурил по ночам, он копировал эти карточки и в Восточном Берлине передавал своему связному.

Когда Блейка вернули в Лондон, то определили в отдел, состоявший из шестидесяти оперативных работников. Они работали с британскими бизнесменами, студентами и туристами, которые отправлялись в Россию, а также пытались вербовать советских дипломатов и представителей социалистических стран, устанавливали подслушивающее оборудование в посольствах и во всех зданиях, где сидели представители восточного блока.

Джордж Блейк был ценнейшим агентом КГБ. Британской контрразведке он оказался не по зубам, хотя еще после ареста физика-ядерщика Клауса Фукса Соединенные Штаты сделали для Англии условием военного сотрудничества поголовную проверку всех, кто занят в сфере безопасности.

Премьер-министр Клемент Эттли вынужден был согласиться с этим требованием. Но начальник контрразведки МИ-5 доложил, что его служба не справляется даже с самым простым заданием: сличить список принимаемых на работу со списком выявленных радикалов — коммунистов и фашистов. МИ-5 могла с трудом проверить две с половиной тысячи человек в неделю. А только в атомной сфере трудились сотни тысяч человек.

Еще в мае 1947 года секретный правительственный комитет по подрывной активности приступил к разработке методов борьбы с советским проникновением в государственный аппарат. Договорились, что крайне левые и крайне правые, коммунисты и фашисты, не имеют права находиться на государственной службе.

Специалисты говорили, что надежнее было бы нетолько заглянуть в архивы, но и провести активную проверку. Но МИ-5 отказывалась от такой работы, понимая, что ей не хватит ресурсов. Практика американского Федерального бюро расследований, которое копалось в прошлом нанимаемых на работу, не понравилась англичанам. Премьер-министр Эттли сказал, что это не соответствует британским традициям. Его не смутило даже бегство в Советский Союз одного из коллег Клауса Фукса — Бруно Понтекорво в октябре 1950 года. На заседании правительства договорились, что особая проверка, с выяснением прошлого, будет проводиться в исключительных случаях — и только с одобрения отраслевого министра.

Соединенные Штаты продолжали давить на англичан — особенно после бегства советских агентов Гая Бёрджесса и Доналда Маклина в Москву в мае 1951 года. Клементу Эттли пришлось согласиться на новую систему проверки в ноябре, когда лейбористское правительство, проиграв выборы, уже уходило.

Настоящего ужесточения процедур проверки в Англии так и не произошло. В МИ-5 не хотели этим заниматься, министерство финансов не горело желанием выделять дополнительные деньги. В Англии существует забавная смесь любви к деятельности спецслужб и ненависти к спецслужбистскому государству.

Уинстон Черчилль высоко ценил работу разведки, считал, что за иностранцами можно и нужно шпионить, но не хотел, чтобы эта сомнительная деятельность велась внутри страны, против самих англичан. Шизофреническая ненависть британцев к мерам проверки — одна из причин того, что советская агентура так успешно работала в Лондоне. Еще в 1943 году начальник разведки МИ-6 Стюарт Мензис пожаловался постоянному заместителю министра иностранных дел Александру Кадогану:

— В моей организации есть коммунисты.

Но он ничего не сделал, чтобы их обнаружить.

Стюарт Мензис был человеком опытным и целеустремленным, но не слишком умным. Его личный аппарат состоял из преданных ему людей, вся работа была организована на любительском уровне. Разведка походила на маленькое семейное предприятие. В приемной стояла очередь желающих к нему попасть. На стене рядом с дверью Мензиса были две лампочки. Когда он был занят, горела красная. Когда он освобождался, вспыхивала зеленая. Если дело было серьезное, он просил посетителя оставить бумаги. Но неизвестно было, когда он сможет ими заняться.

Среди личных дел сотрудников разведки отсутствовало дело самого Мензиса. Об этом позаботился он сам. Это помогало поддерживать миф о том, будто он — внебрачный сын короля Эдуарда VII. Но начальник контрразведки МИ-5 Дик Уайт смеялся:

— Я заплатил десять шиллингов и узнал имя его реального отца.

Контрразведчики отвечали за безопасность и борьбу со шпионажем на британской территории. Дика Уайта после назначения директором МИ-5 пригласил сэр Джордж Тернер, постоянный заместитель министра обороны. Он угостил нового руководителя контрразведки бокалом шерри и поинтересовался:

— Наверное, вы думаете, что вас назначили, потому что вы знаете эту работу, а, Дик?

Уайт довольно кивнул.

— На самом деле, — объяснил Тернер, — вас назначили, потому что вам доверяют. Вам доверяют разумно тратить деньги налогоплательщиков и давать министрам толковые советы. Вам предстоит иметь дело с политиками и оправдывать то, чем мы занимаемся.

Дик Уайт руководил организацией, которая с точки зрения закона не существовала. Не было ни одного законодательного акта, который бы определял, что должна делать МИ-5. Тем не менее, начальник контрразведки имел право в интересах национальной безопасности вторгаться в личную жизнь любого человека. У него в подчинении были специалисты по взлому дверей, установке тайных микрофонов, вскрытию запечатанных писем, специалисты по слежке и тайному фотографированию интересующих спецслужбу особ в компрометирующих обстоятельствах.

Его подпись способна была ломать карьеры и жизни, причем несчастный даже не мог узнать, кто в этом виноват.

Директор МИ-5 сидел на пятом этаже здания на Леконфилд-хаус, в конце длинной анфилады комнат секретариата, за дверью с автоматическим замком. Дик Уайт всегда держался несколько отстраненно. Он не любил, когда к нему ходят подчиненные, предпочитал иметь дело только со старшими офицерами:

— Я всегда выбирал офицеров, которым я могу полностью доверять.

На первом этаже хранились тысячи папок, сердце и мозги организации. Бригады девушек, юных и не очень, прочесывали папки в поисках нужного имени, которое интересовало офицеров-оперативников наверху. В ФБР уже использовали первые механические компьютеры, а здесь все еще были примитивные картотеки. Секретные документы доставлялись из штаб-квартиры в местные отделения в корзинах для белья.

Тридцать офицеров следили за тремястами разведчиками из советского блока, которые работали в Англии под дипломатическим прикрытием.

Дик Уайт распространил агентурную работу на левые организации, включая лейбористскую партию, профсоюзы, движение за мир и студенческие организации. С конца сороковых стало ясно, что движение за мир получает деньги из Москвы и его активистов приглашают в Советский Союз, закрытый в ту пору для остального мира. Возник план вербовать левых студентов и симпатизирующих коммунизму профсоюзных работников в надежде, что они побывают в Москве.

Контрразведка не останавливалась перед прямым нарушением закона: тайно вскрывала дома и офисы активистов профсоюзов и левых политиков. В 1955 году оперативники проникли в квартиру одного из руководителей компартии и сфотографировали личные карточки, что позволило составить полный список членов партии. Информация, полученная МИ-5, убеждала контрразведку в том, что коммунисты — это агенты влияния Москвы, а некоторые и из них просто агенты и снабжают Советский Союз информацией разведывательного характера.

Прямой политический контроль над МИ-5 осуществлял министр внутренних дел сэр Дэвид Максвел-Файф. Его контрразведка мало интересовала. Он поручил Уайту вести борьбу против коммунизма и делегировал все полномочия своему заместителю Фрэнку Ньюсому. Ни министр, ни его заместитель ни разу не посетили контрразведку. Джентльменам не хотелось вникать в дела ведомства. МИ-5 оставалась изолированной тайной армией, которая живет по своим законам. Это делало невозможным серьезный самоанализ и выяснение причин собственных ошибок.

Штат советского посольства в Лондоне рос, как на дрожжах. Аппарат военного атташе — двадцать три человека, военно-морского — шестнадцать. Еще сто с лишним человек числились в советской торговой делегации. Но их присутствие не приводило ни к каким результатам. Британский экспорт в Советский Союз оставался незначительным. Советские представители приобретали образцы новой техники в единичном числе и отправляли их домой для изучения и копирования.

В отличие от ФБР, которое формировало вербовочные группы для охоты на советских дипломатов, британская разведка не решалась на агрессивные операции в Лондоне. Сотрудники МИ-5 не годились для такой оперативной работы. Они сидели в кабинетах и читали донесения, время от времени встречались с агентами. Что касается работы «в поле», то ее полностью доверили особому отделу полицейского управления. Успехи были невелики. Советских дипломатов в Лондоне пытались заманить в «медовые ловушки». Отправили красивую девушку в плавание на пароходе, которым возвращался в Ленинград советский разведчик. Девушку поселили в соседнюю каюту. Но офицер, твердо усвоивший правила поведения советского человека за рубежом, даже не взглянул на красотку.

Опасаться контрразведки Джорджу Блейку не приходилось. Но, как это чаще всего происходило в холодную войну, его провалил перебежчик.

На Запад ушел польский подполковник Михаил Голеневский, заместитель начальника военной контрразведки. С 1948 по 1952 год он занимался допросами пленных немецких офицеров и рассказывал, что советские офицеры вывезли в Москву пропавшего начальника гестапо Генриха Мюллера. Голеневскому верили, и его слова стали причиной долгих поисков Мюллера, но это оказалось выдумкой.

Другие его показания были более точными и позволили выявить ряд советских и польских агентов, в том числе Джорджа Блейка. Голеневский уверял, что своими глазами видел документы, полученные из британской разведки. Из его слов следовало, что в британской разведке есть крот. Расследование давно шло внутри МИ-6. Несколько агентов британской разведки исчезли. Они явно были арестованы. Но почему? Провалились или были преданы? Другие агенты вдруг исчезали, потом вдруг появлялись с большим количеством информации. Проверка показывала, что они предлагают дезинформацию.

В 1960 году Дик Уайт, в то время уже начальник разведки, поручил расследование Гаролду Шерголду, бывшему школьному учителю. Установив, кто имел доступ к документам МИ-6, которые видел польский разведчик, он составил список подозреваемых. Первым в списке значился Джордж Блейк. В феврале 1961 года в МИ-6 уже не сомневались, что он работает на советскую разведку.

Но как посадить его на скамью подсудимых? Еще ни один британский разведчик не был осужден.

— Нам нужно признание, — сказал Дик Уайт.

Джордж Блейк изучал арабский язык в Ливане, куда уехал вместе со своей беременной женой, и готовился к новому назначению. Допрашивать его в Бейруте было невозможно. Надо было вернуть Блейка в Лондон. Это поручили Николасу Эллиоту, резиденту в Бейруте. Он передал Блейку письмо из Лондона с просьбой вернуться.

Блейк забеспокоился. Он легко мог бежать в Дамаск, оттуда советская разведка перебросила бы его в Москву. Он встретился с резидентом КГБ в Бейруте на пляже и попросил проверить, есть ли сигналы из Лондона, свидетельствующие о грозящей ему опасности. Ответ из Центра последовал успокоительный: он может ехать. Советская разведка была заинтересована в том, чтобы он работал в МИ-6 как можно дольше.

Когда Блейк прилетел в Лондон, то понял, что совершил ошибку. Его подозревали в предательстве. Связаться с советским посольством он не решался, понимая, что за ним следят. Да и что можно было сделать в такой ситуации?

6 апреля 1961 года начался неофициальный допрос. Блейк все отрицал. Никаких доказательств у допрашивающих не было. Дик Уайт рассчитывал только на то, что Блейк не выдержит давления и сдастся. Он считал, что Блейк слишком эмоционален и не понимает: англичане бессильны без его собственного признания.

Уайт требовал от подчиненных терпения:

— Если не заставим его сейчас признаться и отпустим, он просто улетит в Москву.

На третий день допросов следователи были в отчаянии. Они уже задали все мыслимые и немыслимые вопросы. Еще полчаса, вспоминал Гаролд Шерголд, и Блейка пришлось бы отпустить. Но пресс восьми лет двойной жизни ослабил его сопротивление.

— Мы понимаем, почему вы стали работать на Советский Союз, — говорил Шерголд. — Когда вы оказались в корейском плену, вас пытали и заставили признаться, что вы сотрудник британской разведки. Потом вас этим признанием шантажировали, и вам пришлось с ними сотрудничать.

И тут Блейк взорвался:

— Никто меня не пытал! Никто меня не шантажировал! Я сам предложил советским разведчикам свои услуги. Я действовал в соответствии со своими убеждениями, потому что верю в коммунизм. Пытки или деньги ни при чем.

Выложив все, Блейк мрачно произнес:

— Может быть, вы дадите мне пистолет и оставите в комнате одного?

— Ну, что вы! — бросились успокаивать его недавние коллеги по МИ-6. — Не надо все это так серьезно воспринимать!

Дику Уайту доложили, что Блейк сознался. Но на суде он может отречься от своего признания, и судья закроет слушания. Никаких доказательств, помимо признания, у обвинения нет. Уайт предложил продолжить игру, чтобы Блейк говорил и дальше, чтобы дал как можно больше доказательств для будущего обвинительного заключения. Уайт позвонил генеральному прокурору и сказал, что забирает Блейка на выходные под свою ответственность.

— Главное, верните его живым, — рассмеялся прокурор.

Блейка повезли за город в дом Гарольда Шерголда.

Присутствие жены и матери хозяина создавали расслабленную атмосферу. Сотрудники особого отдела Скотланд Ярда охраняли дом. Блейк пек блины и рассказывал:

— Я сфотографировал каждый документ, который прошел через мой стол.

Он не мог остановиться и наговорил столько, что хватило для предъявления ему обвинения.

— Он пытается доказать нам свою значимость, — констатировал Уайт.

В Лондоне не знали, что делать. Многие разведчики возражали против суда над Блейком. Они боялись поколебать авторитет МИ-6. Британская разведка все еще оставалась клубом джентльменов, в котором вся жизнь подчинялась неписанным правилам. Сор из избы не выносился.

Премьер-министр Гаролд Макмиллан, при котором начался расцвет разведки, сокрушался:

— Это может свалить правительство.

Министр иностранных дел Эдвард Хит посочувствовал Уайту:

— Бедный Дик, вам придется всех уволить и начать все сначала.

— Почему, господин министр?

— Так ведь русские теперь знают всех офицеров МИ-6!

Уайт объяснил министру, что разведка так устроена, что Блейку известна только часть оперативных работников. К тому же даже если русские знают имя сотрудника МИ-6, им неведомо, чем тот или иной разведчик занимается.

Суд состоялся в мае 1961 года. Джордж Блейк полагал, что получит четырнадцать лет — максимальное наказание по этой статье. Рассчитывал выйти раньше, заслужив право на условно-досрочное освобождение.

Но генеральный прокурор предложил предъявить Блейку пять отдельных обвинений, разделив его «преступную деятельность» на пять отрезков. МИ-6 довела до лорда Паркера, который председательствовал на тайном процессе, что Блейк виновен в гибели как минимум сорока агентов британской разведки, казненных в социалистических странах. И судья Паркер приговорил Блейка по каждому из пяти обвинений к четырнадцати годам, причем первые три срока должны отбываться один за другим. Иначе говоря, ему предстояло сидеть в тюрьме сорок два года прежде чем, он мог рассчитывать на условно-досрочное осовобождение.

Блейк был потрясен.

На условия содержания он не жаловался. Камеры весь день открыты, вечером можно посмотреть телевизор, разрешено иметь радиоприемник, показывают кино… Раз в месяц приходили родственники, приносили домашние пироги. Тюрьма эта действует и поныне — я видел ее в Лондоне. Стоит длинная очередь родственников, ждущих свидания. Новое поколение тюремщиков не знает имя узника, совершившего знаменитый побег.

Блейк подружился с заключенным по имени Шон Берк. Его посадили за то, что он послал по почте бомбу полицейскому, обвинившему его в растлении несовершеннолетнего. Этот славный человек помог советскому разведчику. 22 октября 1966 года Джордж Блейк бежал из тюрьмы. Без особых усилий он перелез через стену с помощью веревки, которую ему перебросили с той стороны. Друзья доставили его в Восточный Берлин. Британская разведка предупреждала администрацию тюрьмы, что Блейк может попытаться бежать, но администрация смягчила режим для образцового заключенного. Даже когда ирландец Шон Берк признался, что это он организовал побег, британская разведка считала, что это дело рук КГБ, который доказал, что может заботиться о своих людях…

И на Западе, и на Востоке страшились одного и того же: внезапной атаки, которую начнут обезумевшие ястребы; случайности, которая может привести к полномасштабной войне; маленького конфликта, который может перерасти в настоящую войну.

Американцы не могли определить, каков в реальности военный потенциал Советского Союза. Главная задача разведки состояла в том, чтобы избавиться от страха перед внезапным нападением Советского Союза. В конце пятидесятых предпринимались отчаянные усилия, чтобы выяснить возможности советских вооруженных сил. Во время корейской войны появились истребители МиГ-15, которые оказались лучше британских и американских истребителей. Сильное впечатление произвела советская ракетная программа. При этом в британской разведке не удалось завербовать ни одного сколько-нибудь заметного агента в Советском Союзе или коммунистической Восточной Европе.

Разочарования в агентурной работе только подкрепляли уверенность англичан и американцев в том, что аэрофотосъемка советской территории — самый надежный, хотя и крайне опасный инструмент разведки. По заказу ЦРУ корпорация «Локхид» построила разведывательный самолет У-2, способный летать и ночью, и днем, в любую погоду. Он был снабжен всеми видами фотооборудования и радиолокатором. Пилоты надевали скафандры, снабженные кислородными приборами и приспособлениями, которые позволяют обходиться без туалета в течение многочасового полета. У-2 поднимался на высоту в двадцать километров, недоступную для авиации и ракет советской противовоздушной обороны.

Президент Соединенных Штатов Дуайт Эйзенхауэр поверил в возможности самолетов-шпионов, когда ЦРУ преподнесло ему фотографию, снятую с самолета: хозяин Белого дома играл в гольф. Эйзенхауэр смог даже различить на снимке мячик.

В июне 1956 года американские У-2 появились на аэродроме в Висбадене (Западная Германия), причем правительство ФРГ не поставили в известность. Впервые У-2 пролетел над территорией Советского Союза 4 июля 1956 года. Фотографии Кремля и Зимнего дворца получились исключительно хорошего качества, четкие, с множеством деталей. На следующий день американский самолет-разведчик вновь вошел в советское воздушное пространство. На официальный советский протест не обратили внимания. В течение десяти дней были проведены пять полетов. Фотографировали военные аэродромы вокруг Москвы и судоверфь под Ленинградом, где обнаружили, что строительство подводных лодок, способных нести ракеты с ядерными боеголовками, идет полным ходом.

Во время войны на Ближнем Востоке и венгерского восстания осенью 1956 года Эйзенхауэр распорядился прекратить полеты. Они возобновились в марте следующего года. За последующие четыре года десять У-2, расквартированные на аэродромах по периметру границ Советского Союза, совершили минимум двести полетов над военными и промышленными объектами.

Заместитель директора ЦРУ по оперативной работе Ричард Биссел пытался уговорить французского президента Шарля де Голля принять участие в этой разведывательной программе. Де Голль отказался.

Ричард Биссел хотел привлечь англичан, потому что для каждого полета ему требовалась санкция Эйзенхауэра. Президент осторожничал, разрешение давал со скрипом. Поэтому лучше, если полеты английских летчиков на У-2 будут проводиться с разрешения британского премьера. В апреле 1956 года в Англию прибыл первый самолет-разведчик У-2. Но из-за истории с погибшим коммандером Крэббом, о чем еще пойдет речь в этой книге, премьер-министр Энтони Иден запретил разведывательные полеты над СССР и Восточной Европой с британской территории.

У-2 взлетали с территории Турции, Пакистана и Западной Германии. Анкара не позволяла далеко углубляться в советское воздушное пространство, поэтому все чаще самолеты взлетали из пакистанского города Пешавара.

Вдоль южной границы Советского Союза самолеты-разведчики обнаружили полигоны для испытаний ракетной техники. Полигон в Сары-Шагане в Казахстане привлекал особое внимание, подозревали, что там испытываются противоракеты. В июне 1957 года пилот, отклонившись от запланированного курса, увидел в Тюра-Там полигон для межконтинентальных баллистических ракет — за три месяца до запуска первого советского спутника. Ядерный полигон в Семипалатинске тоже держали под постоянным контролем.

Для Хрущева полеты У-2 были личным оскорблением. Запад словно говорил ему: мы будем делать то, что считаем нужным. Советские зенитчики делали успехи, американские конструкторы пытались сделать У-2 невидимым для радаров. Но попытка опередить время не удалась. Имевшиеся в их распоряжении материалы приводили к перегреванию самолета. Летчик, пилотировавший опытный «невидимый» образец, погиб.

В марте 1958 года президент Эйзенхауэр прекратил полеты У-2. Президент понимал, как реагировали бы американцы, если бы советские самолеты летали над их территорией. Чем дальше, тем больше он опасался неприятных неожиданностей. Он надеялся, что очень скоро самолеты У-2 больше не понадобятся, потому что вот-вот появятся спутники-шпионы с новейшим фотооборудованием.

В конце пятидесятых лидеры демократической партии сплотились с руководителями военной промышленности. Одни хотели получить военные заказы. Другие искали удачный лозунг для предвыборной кампании 1960 года. Так родилась версия о том, что советские ракетно-ядерные возможности превышают американские. Демократы утверждали, что Эйзенхауэр слишком много думает об экономике и слишком мало об обороне страны. Это нашло отклик в испуганном американском обществе.

Закрытость Советского Союза играла ястребам на руку. Не было никакой иной возможности проверить громкие утверждения Хрущева о советских ракетных достижениях, кроме как отправить У-2. Разведывательные полеты снизили страх перед неожиданным советским нападением. Фотографии, сделанные с У-2, доказывали, что советские ракеты заправлялись жидким топливом, следовательно требовалось много времени для подготовки к старту. Дуайту Эйзенхауэру нужны были эти снимки, чтобы противостоять собственным ястребам. В июле 1959 года президент разрешил один полет.

В июне 1960 года в Москве ждали приезда Дуайта Эйзенхауэра. Первый визит американского президента мог стать важным событием, которое уменьшило бы враждебность между двумя странами.

Но обвинения в отставании от Советского Союза продолжались. Хрущев сказал, что советские заводы выпускают ракеты, как сосиски. И тут испытания советских ракет временно прекратились. В ЦРУ полагали, что советские конструкторы вернулись к чертежам. А военные доказывали, что, напротив, русские перешли к стадии массового производства. Эйзенхауэра просили дать разрешение выяснить, что происходит. И он позволил ЦРУ провести два полета У-2 в апреле 1960 года. Это было роковое решение.

5 апреля самолет совершил несколько кругов над Семипалатинском, где проводились испытания ядерных взрывных устройств. Полет вызвал приступ гнева у Хрущева. Он считал эти полеты личным вызовом и потребовал от военных прекратить воздушный шпионаж. А Дуаэйт Эйзенхауэр санкционировал еще один полет в течение двух недель. Президент не хотел, чтобы полет произошел накануне встречи в верхах, намеченной на 16 мая в Париже, и попросил закончить с этим делом побыстрее.

Но две недели стояла плохая погода. 30 апреля принесли благоприятный прогноз погоды. Директор ЦРУ Аллен Даллес назначил последний полет. Летчику Фрэнсису Гэри Пауэрсу доверили самую длительную миссию за все последнее время — он должен был пролететь через всю советскую территорию от Пакистана до Норвегии.

За четыре года до этого, 24 июня 1956 года, на военно-воздушный парад в Тушино пригласили двадцать восемь иностранных делегаций. На приеме Хрущев обратился к начальнику штаба военно-воздушных сил США генералу Натану Твайнингу:

— Прекратите засылать нарушителей в наше воздушное пространство! Мы будем сбивать непрошенных гостей. Мы превратим ваши самолеты в летающие гробы!

1 мая 1960 года его грозное предупреждение стало реальностью. Советские радары засекли появление У-2. Хрущев требовал от военных сбить самолет:

— Позор! Страна дала вам все, а вы не в состоянии сбить один самолет.

Заместитель министра обороны и главнокомандующий войсками противовоздушной обороны страны маршал Сергей Семенович Бирюзов в сердцах бросил:

— Если бы я был ракетой, я бы сам его сбил!

Когда самолет, пилотировавшийся Пауэрсом, вошел над Свердловском в зону поражения новых зенитных ракет, все было кончено. Его подбили первой же ракетой. Она разорвалась рядом с самолетом, повредив хвостовое оперение и крылья. Пилот потерял управление. Катапультироваться он не мог, потому что разрыв ракеты вогнал его сидение вперед, ноги застряли под панелью управления. Он с трудом вылез на фюзеляж и прыгнул с парашютом. И тут в самолет попала вторая ракета.

В ЦРУ не верили, что пилот попадет в руки советских чекистов живым. Летчиков снабжали таблетками с цианистым калием. Правда, в декабре 1956 года произошла трагикомическая история. Летчик, отправленный в небо Болгарии, во время полета сосал леденцы. Он клал их в карман на правом колене комбинезона. В то утро техники положили смертельные таблетки в тот же карман. Во время полета пилот положил в рот такую таблетку, но она показалась ему безвкусной, и он ее выплюнул. Он остался жив, потому что не успел перекусить тонкую стеклянную капсулу. После этой истории многие пилоты не брали смертоносные таблетки. В ЦРУ не настаивали, потому что считалось, что если в самолет попадет зенитная ракета, пилот наверняка погибнет.

Но Гэри Пауэрс благополучно приземлился и в августе 1960 года оказался на скамье подсудимых. Процесс продолжался три дня. Пауэрс говорил, что он не враг советского народа и просил проявить гуманность. Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила его к десяти годам тюремного заключения.

В январе 1961 года Хрущев выступал на пленуме ЦК компартии Украины в Киеве.

— Наше международное положение хорошее, внушает уважение и страх. Я бы сказал, средней дальности ракеты мы уже прекратили производить, потому что столько их наделали, что даже излишки есть. (Аплодисменты.) Поэтому, если бы противник на нас напал, то мы могли Англию, Францию, Испанию, Турцию, Италию и другие страны стереть с лица земли в один-два часа. (Аплодисменты). Что касается Америки, мы еще в долгу. Еще немного надо подтянуться (аплодисменты)…

Англия и Соединенные Штаты работали совместно над системой раннего предупреждения о ракетном нападении. Система обошлась в миллиард долларов, но давала Англии двенадцать минут, Америке — полчаса до того, как на них обрушатся советские ракеты. Лондон нуждался не в двенадцати минутах, а в двенадцати часах, чтобы успеть перебросить свои стратегические бомбардировщики в безопасные районы.

Долговременным ответом на необходимость в разведывательной информации стали спутники-шпионы. Первый запустили через три месяца после того, как сбили самолет Пауэрса…

Что касается сбитого американского летчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса, то ему пришлось провести в советской тюрьме всего два года. В ночь с 21 на 22 июня 1957 года ФБР арестовало в Нью-Йорке советского нелегала Вильяма Генриховича Фишера. При аресте он назвался Рудольфом Ивановичем Абелем. Американцы считали Фишера главой советской разведывательной сети в Соединенных Штатах, укравшим атомные секреты. Его приговорили к тридцати годам тюремного заключения. Абель провел в американской тюрьме пять лет.

Все эти годы советская разведка искала возможность выручить его из беды. Организацию обмена пойманными шпионами взяла на себя восточногерманская разведка. Обмен помог совершить адвокат из ГДР Вольфганг Фогель. Он помог избежать отсидки ста пятидесяти разведчикам. Вольфганг Фогель, о чем в те годы мало кто знал, был доверенным лицом министра государственной безопасности ГДР.

Пока существовала ГДР, адвоката Фогеля считали на Западе героем, на самом деле он наживался на своих подопечных — приобретал за гроши их имущество и стал на этих сделках миллионером. После распада социалистической системы его признали виновным в шантаже и подделке документов и приговорили к двум годам тюремного заключения с отсрочкой исполнения. Но без таких, как он, холодная война была бы еще холоднее.

Истерика в особо крупных масштабах

Казнь была назначена на одиннадцать часов вечера в пятницу 19 июня 1953 года. Возник спор: кого казнить первым? Сотрудники Федерального бюро расследований, которые вели это дело, предложили сначала усадить на электрический стул Этель Розенберг. Тогда ее муж Юлиус, более слабый характером, не выдержит и расскажет то, что он скрывает. Но директор ФБР Эдгар Гувер отверг это предложение: не может быть и речи, чтобы женщину, мать двоих детей, казнили, а ее мужа оставили в живых.

Президент Дуайт Эйзенхауэр сказал Гуверу, что если Розенберги в последний момент изъявят желание дать показания, он отменит смертный приговор. Договорились так: супругов спросят по отдельности, не хотят ли они признаться. Если да, их жизни спасены. Даже если кто-то из них уже на электрическом стуле захочет говорить, казнь отменят.

Эдгар Гувер до последнего верил, что Этель Розенберг сломается, ни одна мать не захочет оставить детей сиротами. Но директор ФБР ошибся. Перед казнью к ней привели раввина. Он сказал ей:

— Двое твоих детей останутся сиротами, но у тебя еще есть шанс, дай показания, которые от тебя ждут!

Она ответила:

— Я невиновна и лгать не стану.

Судьба Юлиуса и Этель Розенберг решилась, когда арестованный в Англии физик-атомщик и агент советской разведки Клаус Фукс опознал на одной из фотографий Гарри Гоулда, своего связника в сорок четвертом — сорок пятом годах. Так следователи ухватились за конец длинной цепочки.

Гарри Гоулд признался, что десять лет работает на советскую разведку. Совершенно случайно агент ФБР показал ему фотографию инженера Дэвида Грингласса, который работал в Лос-Апамосской лаборатории, где создавалась ядерная бомба. Грингласса подозревали всего лишь в похищении урана. Многие тогда в Лос-Аламосе крали куски урана. Не понимая, как опасна радиация, использовали их в качестве пепельницы. Гарри Гоулд сказал, что Грингласс тоже советский агент.

А Дэвид Грингласс сообщил, что передавал секретные документы советской разведке через мужа своей сестры радиоинженера Юлиуса Розенберга, который его и завербовал. В ФБР пришли к выводу, что именно Розенберг руководит шпионской сетью. Его жену Этель арестовали только для того, чтобы давить на обожавшего ее Юлиуса.

Этель Розенберг прекрасно пела. Она могла бы стать оперной певицей. Они с мужем очень любили друг друга, объединяли их не только чувства, но и общие политические взгляды, стремление к справедливости. Они были на стороне республиканцев, когда в Испании вспыхнул мятеж и началась гражданская война. Они поддерживали Советский Союз, который сражался против гитлеровской Германии.

Судья установил сумму залога в сто тысяч долларов за каждого, сумма неподъемная для семьи, так что Этель и Юлиус остались за решеткой до суда. Детей арестованных передавали от родственников к родственникам, пока они не оказались в детском доме в Бронксе. Этель страдала из-за детей, плакала по ночам в камере.

Суд над Розенбергами начался 6 марта 1951 года и продолжался три недели. Адвокат Эмануэль Блох выбрал неверную тактику защиты. Он не отрицал факт шпионажа, он только отрицал, что его подзащитные работали на советскую разведку. Он отказался от перекрестного допроса Гарри Голда. Не обратил внимание присяжных на противоречия в показаниях Дэвида Грингласса — до суда и на самом процессе.

Юлиус Розенберг напрасно отказывался отвечать, когда его спрашивали о политических взглядах и принадлежности к компартии. Его молчание не понравилось присяжным. Этель как преданная жена и мать двух детей, которых у нее отобрали, могла рассчитывать на сочувствие. Но на суде она показалась холодной и бесчувственной.

Дэвид Грингласс все признал и согласился дать показания против Юлиуса Розенберга. Против Этель у обвинения ничего не было. Тогда надавили на Рут Грингласс (в девичестве Принтц). Ей угрожали: если она не даст показания против Этель, ее тоже могут посадить. И она рассказала, что в сентябре 1945 года Этель Розенберг писала донесение под диктовку Дэвида Грингласса. Это позволило главному обвинителю на процессе заявить:

— Описание устройства атомной бомбы, предназначенное для Советского Союза, было напечатано на машинке обвиняемой Этель Розенберг в ее квартире. То же самое она делала и в других случаях, когда, сидя за этой пишущей машинкой, она действовала против ее собственной страны и во имя интересов Советского Союза.

Дэвида Грингласса приговорили к пятнадцати годам тюрьмы. Он отсидел десять. Его жену Рут, как и обещали агенты ФБР, не тронули. Она умерла 7 апреля 2008 года в возрасте восьмидесяти трех лет. Четыре десятилетия она прожила в Нью-Йорке под другим именем.

Жюри вынесло вердикт за один день. 29 марта 1951 года присяжные признали Розенбергов виновными. Вынесение приговора судья назначил на 5 апреля. Ему предстояло определить меру наказания. В министерстве юстиции и в ФБР сошлись во мнении, что смертного приговора Этель нужно избежать. Казнить мать двоих детей, обречь их на сиротство — это произведет плохое впечатление. Достаточно приговорить Этель к двадцати пяти или тридцати годам тюрьмы, и Юлиус даст признательные показания.

Судья Кауфман сказал потом, что перед вынесением приговора советовался с боссом. Прокурор впоследствии утверждал, что судья говорил с ним и он посоветовал казнить Этель Розенберг:

— Она хуже Джулиуса. Она умнее его. Она все это придумала.

Судья приговорил обоих к смертной казни на электрическом стуле. Он сказал, что преступления, совершенные подсудимыми, хуже убийства:

— Отдав русским секрет атомной бомбы, вы спровоцировали коммунистическую агрессию в Корее. В результате уже погибли пятьдесят тысяч человек, и кто знает, возможно, миллионам невинных людей придется заплатить за ваше предательство. Совершив предательство, вы изменили ход истории не в пользу вашей родины.

Не было никаких оснований связывать деятельность Розенбергов с войной в Корее. И вряд ли информация, собранная Дэвидом Гринглассом, помогла советским физикам раскрыть секреты атомной бомбы…

Процесс апелляции занял два года, но пересмотра приговора добиться не удалось. Какой мукой было для Этель Розенберг разлука с детьми, которым она писала из тюрьмы! Иногда адвокат привозил их на свидание.

Американские послы в европейских странах предупреждали, что исполнение смертного приговора Розенбергам серьезно повредит Соединенным Штатам в глазах общественного мнения. Тем не менее Дуайт Эйзенхауэр отклонил просьбу о смягчении наказания:

— Розенберги выдали врагу атомные секреты, обрекли на смерть множество людей, поэтому я в это дело вмешиваться не стану.

Борец против коммунизма вице-президент Ричард Никсон тем более был сторонником казни Розенбергов.

— Многие люди, — говорил вице-президент, — задаются вопросом: к чему все эти разговоры, если мы имеем дело с кучкой предателей? Я слышу слова людей: «Они крысы, почему бы нам их просто не пристрелить?» Я согласен с тем, что коммунисты — крысы. Но если ты собрался стрелять по крысам, надо стрелять сразу!

В Америке было много демонстраций против казни. Впрочем, были и те, кто требовал их смерти, кто ходил с плакатом: «Казните Розенбергов и отправьте их кости в Россию!»

Они не пожелали купить себе жизнь путем признания подлинных и мнимых прегрешений. Казнь была назначена на одиннадцать часов вечера в пятницу 19 июня 1953 года. Адвокат Блох пытался еще оттянуть казнь, сказав, что невозможно казнить обоих во время еврейского шабата, что это противоречит установлениям иудаизма.

Судья Кауфман, верующий человек, просто передвинул время казни на восемь часов вечера — то есть до начала шабата. Тогда выяснилось, что к назначенному времени не поспевает электрик, который занимается электрическим стулом. Эдгар Гувер распорядился отправить за ним вертолет и охрану.

После казни свидетели описали, как это происходило:

— Они сели в кресла сами, без помощи охранников. Этель пожала руку надзирательнице, которая была с ней все это время, а потом ее поцеловала. Юлиус Розенберг умер быстро, за пару минут. Этель умирала тяжелее. Решив, что она мертва, охранники стали снимать электроды и ремни, а потом пришлось одевать их заново и давать ей новый разряд. От ее головы пошел дым. Ее еще раз осмотрели и признали мертвой. Прошло четыре минуты.

Агенты ФБР признавались потом:

— Мы не хотели, чтобы они умерли. Мы хотели, чтобы они заговорили.

У них был с собой список вопросов на тринадцати страницах, которые они собирались задать Юлиусу Розенбергу. И только один вопрос касался Этель: «Ваша жена знала о том, чем вы занимаетесь?»

Виновны или невиновны были Розенберги? Он был агентом советской разведки. Это подтвердил его связной — офицер разведки Герой Советского Союза Александр Феклисов. Но Юлиус Розенберг не имел отношения к ядерному шпионажу. Его наказали за тех других, кто не попался. Его жена знала, что он делает, но она сама не была шпионкой. Едва ли в другой ситуации их посадили на электрический стул. Казнь Розенбергов стала печальным и трагическим следствием того, что именуют маккартизмом и что было неминуемым порождением холодной войны…

Американцы частично расшифровали переписку резидентуры советской разведки с центром. Из расшифрованных телеграмм следует, что Юлиус Розенберг работал на Москву. Но американцы очень долго скрывали успех своих дешифровщиков. Федеральное бюро расследований располагало доказательствами виновности Розенбергов, но не могло представить их суду, чтобы сохранить тайну «Веноны».

«Венона» — это кодовое название операции американской электронной разведки по расшифровке перехваченных советских шифртелеграмм. С 1943 года американские шифровальщики приступили к работе над перехваченными телеграммами — это был радиообмен между советскими учреждениями в Соединенных Штатах и Москвой.

Устойчивая радиосвязь резидентуры советской разведки в Вашингтоне с Москвой установилась только в начале 1941 года. Летом радисты принимали три четверти передач, а зимой одну из десяти.

Советские шифровальные системы были очень сложными. Их практически нельзя было расшифровать. Но грубая ошибка помогла американцам. При отправке телеграмм использовались кодовые книги, а затем еще и одноразовые шифрблокноты. Это двойное кодирование гарантировало надежность. Но каждую страницу шифр-блокнота, составленную по закону случайных цифр, можно использовать только один раз.

С началом войны объем переписки резко возрос шифр-блокнотов не хватало. Перебросить из Москвы в условиях военного времени достаточный запас оказалось невозможно, и в резидентуре приняли решение использовать отдельные страницы дважды. Помогли американцам и финны. 22 июня 1941 года они ворвались в советское консульство в городе Петсамо и захватили полусгоревшие кодовые книги дипломатической переписки, а также кодовые книги военной и военно-морской разведки. Шифровальщики пытались их сжечь, но не успели.

Относительно дальнейшей судьбы трофея есть две версии.

По одной финны передали полуобгоревшие книги немцам, но те были слабы в расшифровке кодов. 10 мая 1945 года американские разведчики обнаружили эти блокноты в архиве немецкой радиоразведки в Саксонии.

По другой версии в ноябре 1944 году начальник американской разведки Уильям Донован заплатил финнам десять тысяч долларов за книгу и другие шифровальные материалы. Об этом узнал государственный секретарь Эдвард Стеттиниус. Он возмутился: Соединенные Штаты заподозрят в шпионаже против союзника! И приказал вернуть шифрблокноты Советскому Союзу. Донован неохотно исполнил приказ, но копии документов передал армейской службе радиоразведки.

К концу войны в американской электронной разведке насчитывалось десять тысяч человек. Несколько лет шла упорная работа с советскими телеграммами. Три года аналитик Мередит Гарднер бился над русскими кодами. Первый успех пришел в 1948 году. В расшифрованной части телеграмм упоминались триста сорок девять американцев, которые сотрудничали с советскими разведчиками.

В конце 1948 года Гарднер сообщил Федеральному бюро расследований, что в министерстве юстиции США действует советский агент-женщина, работавшая в офисе министерства в Нью-Йорке, а в январе 1945 года она была переведена в Вашингтон.

Под эти данные подходила Джудит Коплон из сектора регистрации иностранных агентов. Она имела доступ к докладам ФБР о выявленных советских агентах. Ее взяли под наблюдение. Раз или два раза в месяц она приезжала в родной Нью-Йорк. Выяснилось, что она проводила время не только с родными, но и встречалась с советским гражданином. Это был Валентин Алексеевич Губичев, работавший в секретариате ООН. Он приехал в Соединенные Штаты летом 1946 года вместе с женой Лидией Назаровной и дочерью Виолеттой.

В ФБР изготовили фальшивый документ, который казался очень важным, и в пятницу 4 февраля 1949 года он оказался на столе Джудит Коплон, которая собиралась в Нью-Йорк. Когда она встретилась с Губичевым, их задержали. В ее сумочке обнаружили двадцать восемь документов, позаимствованных в ФБР, в том числе и дезинформация, подготовленная для нее, и написанная ей самой записка:

«Я не смогла (и не думаю, что смогу в будущем) раздобыть сверхсекретный документ ФБР, о котором я говорила…»

Ее защитник выдвинул забавную версию — документы понадобились Джудит Коплон для написания романа. А что касается встреч с Валентином Губичевым, то она просто по уши влюблена в него.

На предварительных слушаниях судья назначил залог за Губичева в сто тысяч долларов. 5 марта 1949 года посол Александр Семенович Панюшкин (и одновременно резидент внешней разведки в Вашингтоне) отправил запись своей беседы с заместителем государственного секретаря Джеймсом Уэббом:

«Я заявил Уэббу, что Губичев является советским гражданином, въехавшим в Соединенные Штаты Америки по дипломатическому паспорту, и что на основании существующего положения Губичев как дипломат пользуется правом дипломатического иммунитета…

Уэбб заявил мне на это, что если бы Губичев был или работником советского посольства, или членом советской делегации в Объединенных Нациях, то Губичев пользовался бы дипломатическим иммунитетом, но поскольку он является работником секретариата Объединенных Наций, то на него (Губичева), согласно разъяснениям, полученным из Объединенных Наций, не распространяется положение дипломатического иммунитета…

Я еще раз потребовал от Уэбба принятия соответствующих мер к немедленному освобождению Губичева из-под ареста, причем мною было еще раз подчеркнуто, что Губичев не подсуден американскому суду и поэтому не может быть никакой речи об освобождении его под какой бы то ни было залог…»

Усилия посольства не помогли.

Судебный процесс подтвердил давние подозрения, что советская разведка использует аппарат ООН для шпионажа против Соединенных Штатов.

9 марта 1950 года Валентин Губичев был приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения. Государственный департамент и министерство юстиции рекомендовали отложить исполнение приговора, если он покинет территорию Соединенных Штатов. 20 марта Губичева доставили на пароход «Баторий»…

Джудит Коплон тоже признали виновной. Впервые обвинительный приговор за шпионаж в пользу Советского Союза вынесли обладательнице американского паспорта. Но на суде ФБР попало в ловушку. Защитник подсудимой потребовал приобщить к делу документы, на которых ссылается обвинение. Судья согласился с требованием защиты. Документы ФБР были обнародованы. Выяснилось много неприятного для ФБР. Когда агент сказал на суде, что телефоны Коплон не прослушивались, а потом выяснилось обратное, репутация ведомства Гувера сильно пострадала. Лжесвидетельствование считается в американском суде тяжким преступлением.

Гувер после этой истории приказал отделять внутренние досье ФБР (в которых содержатся данные прослушивания и многое другое) от досье, предназначенных для использования в суде. Решили, что в случаях использования подслушивающей техники на суде будет выступать агент, который этим не занимался. Он сможет честно ответить, что ему неизвестен источник информации.

5 декабря 1950 года апелляционный суд отменил приговор. Во-первых, ФБР незаконно прослушивало телефонные разговоры между Джудит Коплон и ее адвокатом. Во-вторых, ее арестовали, не имея ордера на арест.

Обвинение попало в трудное положение. Главным доказательством были расшифрованные советские телеграммы, но их держали в секрете и не могли представить суду. Без доказательств, полученных в рамках «Веноны», улик было явно недостаточно. Генеральная прокуратура не хотела рисковать новым судом, но Гувер уговорил генерального прокурора не отказываться от обвинений против Коплон.

Семнадцать лет, до того, как в 1967 году все обвинения были, наконец, сняты, она считалась выпущенной под залог в сорок тысяч долларов, собранных ее семьей. Она не имела права голосовать на выборах, водить машину, и ей было запрещено покидать район ее постоянного местожительства в Нью-Йорке. Она даже не смогла пересечь реку Гудзон и побывать на могиле отца. При этом она успешно работала, вышла замуж и родила четырех детей.

Первые советские телеграммы, которые смогли прочитать американские дешифровщики, излагали секретные послания премьер-министра Уинстона Черчилля президенту Гарри Трумэну. Первое предположение — советский агент работает в британском посольстве в Вашингтоне. Подозрение пало на британского дипломата Доналда Маклина. Так была раскрыта уникальная агентурная сеть советской разведки в Великобритании, которая действовала много лет.

Доналд Маклин служил в британском посольстве в Париже до вступления в город немцев в 1940 году, потом — в центральном аппарате министерства иностранных дел. В мае 1944 года его перевели в британское посольство в Вашингтоне. Здесь Маклин руководил секретариатом и старательно посещал совещания, посвященные судьбе атомной энергии. Он отвечал за безопасность в британском посольстве и предупреждал сотрудников:

— Когда я веду деловые переговоры у себя в кабинете, я всегда отключаю телефон из розетки, потому что американцы наверняка нас прослушивают. А мы не хотим, чтобы они знали о нас все.

В ноябре 1948 — мае 1950 года Доналд Маклин служил в Каире, где у него случился нервный срыв. В отличие от Филби он не был прирожденным разведчиком. Его словно распирало. Время от времени он демонстративно говорил о своей приверженности коммунизму. Во время ужина с голландскими дипломатами в британском посольстве в Каире в 1950 году зашла речь о судьбе американца Элджера Хисса, которого обвинили в шпионаже. Маклин с жаром заговорил о том, что Хисс был совершенно прав, жертвуя интересами государства во имя идеалов коммунизма. Голландцы просто не верили своим ушам. Они отнесли его откровения то ли на счет особенностей характера британского дипломата, то ли на счет потребленных им без меры горячительных напитков.

В октябре 1950 года Маклин возглавил американский отдел в министерстве иностранных дел. Его друг (и тоже советский агент) Гай Бёрджесс занимал в Лондоне и Вашингтоне менее важные должности. Но в январе 1947 — июне 1948 года он был личным секретарем Гектора Макнейла, государственного министра, через стол которого проходило множество секретнейших документов.

Пожалуй, никогда в истории Кремль не получал такой объем высококачественной разведывательной информации. Вот главный вопрос, который интересует историков: в какой степени Сталин был в состоянии воспользоваться предоставленной разведкой возможностью заглянуть в умы западных политиков? Мог ли он понять их способ мышления и действия? Разведывательная информация подталкивала Сталина к более разумной и точной политике или, напротив, только усиливала его паранойю?

Судя по политике Кремля, верно последнее. Все правительственные учреждения искажают получаемую информацию — из-за бюрократической цепочки или в результате зацикленности на определенных взглядах. Сталинская администрация страдала обоими пороками одновременно.

Да и агентура постоянно подозревалась в предательстве. Александр Радо и Леопольд Треппер, лучшие сотрудники советской разведки военных лет, были отозваны в 1945 году и посажены. Ким Филби, которому в 1963 году все-таки придется бежать в Советский Союз, тоже находился под подозрением…

В середине апреля 1951 года в Лондоне пришли к выводу, что Доналд Маклин работает на Москву. 17 апреля постоянный заместитель министра иностранных дел предложил, чтобы им занялась контрразведка МИ-5. Установили слежку. Но все происходило слишком медленно. Только 25 мая решили, что контрразведке стоит допросить Маклина. Англичане опоздали.

Когда стало ясно, что арест неминуем, Доналд Маклин получил сообщение, что спасение возможно — его охотно примут в Москве. Плохо понимая, что его ждет в сталинском Советском Союзе, он решил бежать. Опасаясь, что один он не справится, попросил сопровождать его другого советского агента — Гая Бёрджесса. В пятницу вечером, 25 мая 1951 года, Доналд Маклин и Гай Бёрджесс покинули Англию, сев на паром, который доставил их во Францию.

Генерал-майор Джон Киркман, руководитель разведывательного отдела британского верховного комиссара в Германии, предупредил американских контрразведчиков, что оба беглеца, вероятно, находятся в их зоне оккупации и будут пробиваться в советскую зону. Все американские и западногерманские службы были подняты на ноги. Проверялись туристические агентства, банки, автобусные остановки, поезда, билетные кассы, отели, пункты пересечения межзональных границ. Старательные немцы задержали двух показавшихся им подозрительными англичан. После долгого выяснения оказалось, что это агенты британской разведки, выполнявшие особое задание.

Когда Маклин и Бёрджесс добралисьдо Москвы, судьба обоих англичан решилась на заседании политбюро ЦК:

«1. Считать целесообразным принять в советское гражданство Маклина Д. и Бёрджесса Г. (под другими фамилиями) и разрешить им проживать в Советском Союзе.

2. Поселить Маклина и Бёрджесса в г. Куйбышеве и обязать Куйбышевский обком ВКП(б) (т. Пузанова) предоставить им квартиры по 3–4 комнаты каждому. Обязать МГБ СССР за счет секретных сумм оборудовать указанные квартиры, а также выплачивать Маклину и Бёрджессу по 4000 рублей в месяц в течение пяти лет до приобретения ими специальности.

3. Разрешить привлекать Маклина и Бёрджесса к эпизодической работе в издательстве иностранной литературы.

4. Обязать МГБ СССР обеспечить соответствующее наблюдение за Маклином и Бёрджессом».

Потом обоим разрешили обосноваться в столице. Но это немногим улучшило их жизнь. Гай Бёрджесс был самым несчастливым из пяти лучших агентов советской разведки на Британских островах. В Москве он получил паспорт на имя Джима Андреевича Элиота. Его гомосексуальные пристрастия, склонность к выпивке и авантюризму раздражали чекистов, которые за ним приглядывали.

Советской жизни он не выдержал. Попросил у КГБ разрешения вернуться в Англию, но этого никто не хотел. Он недолго прожил в Москве и умер, можно сказать, от тоски. Перед смертью Бёрджесс пожелал повидать своего друга Филби, но ему сказали, что Кима нет в Москве. А Филби даже не знал о его предсмертном желании.

Доналд Доналдович Маклин, как его называли в Москве, более спокойный по характеру, не обращался к руководству КГБ с наивными просьбами. Он работал в Институте мировой экономики и международных отношений Академии наук, писал книги и тихо возмущался социалистической действительностью. Жена от него ушла к Киму Филби, потом уехала из Советского Союза. Ее КГБ не удерживал. Маклин поначалу сильно пил, потом он избавился от этого порока.

Бегство двух англичан усилило паранойю в Вашингтоне, где буйствовал сенатор-антикоммунист Маккарти. Он обвинял в антигосударственной деятельности не только дипломатов из государственного департамента, но и разведчиков из ЦРУ. Там было достаточное количество высокообразованных аналитиков с либеральными взглядами.

Бегство Маклина и Бёрджесса сделало поголовную проверку британского государственного аппарата неминуемой. МИ-5 получила полицейские права, что противоречило британским традициям. Сестра Доналда Маклина Нэнси была замужем за американским дипломатом, который работал в посольстве в Каире. Он лишился должности. Младший брат Маклина Алан, работавший в министерстве иностранных дел, вынужден был под давлением уйти со службы.

С мая 1947 года проверяли всех чиновников. Британские военные боялись подрывных действий коммунистов. Комитет начальников штабов в 1951 году предупредил правительство о существовании в стране «пятой колонны», такой же, что подорвала сопротивление Франции в 1940 году.

Провал Доналда Маклина и Гая Бёрджесса погубил блистательную карьеру прирожденного разведчика Гарольда (Кима) Филби. Он, несомненно, наслаждался ролью человека, который водит за нос крупнейшие разведки мира — английскую и американскую. Он достиг вершины своей карьеры в сорок пятом, возглавив в английской секретной службе отдел, работающий против Советского Союза.

Филби передал в Москву имена всех агентов, которых в те годы англичане пытались заслать в социалистические страны. Вероятно, речь идет о сотнях людей, которых поймали и расстреляли. Когда Филби говорили об этом, он отмахивался: на войне как на войне. Впрочем, он знал, что ему самому смертная казнь не угрожает даже в случае разоблачения: в Англии в мирное время шпионов не казнят.

«Я способствовал тому, что одного очень неприятного человека выбросили с парашютом в Югославии, — вспоминал Филби, — но вместо того, чтобы сломать себе шею, он сумел вернуться назад».

Эти строчки из мемуаров многое говорят о самом Киме Филби, о той легкости, с какой он желал другим смерти…

После побега Бёрджесса и Маклина, с которыми он дружил, Киму Филби было велено отправиться в отставку. Но на него все еще распространялась корпоративная солидарность. Его уволили в июле 1951 года, выплатив выходное пособие. В октябре 1955 года один из депутатов обратился в палате общин к премьер-министру Энтони Идену: не намерен ли он выяснить подлинную роль Кима Филби, которого считают советским агентом. Через две недели в палате министр иностранных дел Гаролд Макмиллан сказал, что нет никаких доказательств того, что Филби предал интересы страны.

Довольный Филби собрал в своей квартире журналистов.

— Так были ли вы третьим в шпионской сети? — спросили его корреспонденты.

— Нет, не был, — ответил Филби.

— А как вы считаете, этот третий человек существует?

— Без комментариев.

— Исчезновение Бёрджесса и Маклина все еще остается тайной. Вы можете пролить свет на эту историю?

— Не могу, — хладнокровно ответил Филби. — Во-первых, я связан законом, который запрещает мне раскрывать информацию, полученную на государственной службе. Во-вторых, дело Бёрджесса и Маклина затрагивает щекотливые вопросы межгосударственных отношений.

2 апреля 1954 года сотрудник советской разведки подполковник Владимир Петров, работавший под прикрытием третьего секретаря посольства в Сиднее, попросил у австралийских властей политического убежища. Петрова вызвали в Москву, он испугался возвращения на родину. Его жену Евдокию пытались отправить на родину двое крепких чекистов, называвших себя дипкурьерами. Фотографии, запечатлевшие, как ее тащат в самолет в Сиднее, обошли весь мир. Австралийская полиция все-таки не позволила вывезти ее в Москву: когда самолет сел для дозаправки в аэропорту Дарвина, «дипкурьеров» обезоружили, а Евдокию освободили.

Владимир Петров подтвердил, что Маклин и Бёрджесс, завербованные в тридцатые годы, сейчас живут в Москве. Об опасности их предупредил «третий человек» — еще один советский агент, занимающий в Лондоне высокое положение. В Англии вновь говорили о Бёрджесе и Маклине. Премьер-министру Энтони Идену пришлось сделать заявление в парламенте. Трудно было отрицать, что «третий человек» существует. Начался его поиск. Потом выяснится, что были еще и четвертый, и пятый…

Отношение англичан к собственным спецслужбам ухудшилось. Англичане перестали испытывать к разведчикам уважение. В свое время не только в самой Англии, но и в Соединенных Штатах существовал миф о блистательных возможностях британской разведки. Миф растаял. Британская публика приобрела вкус к разоблачениям спецслужб.

Несколько лет Филби просидел без работы. Парламент требовал расследования. Но Герберт Моррисон, который в марте 1951 года занял пост министра иностранных дел, сопротивлялся расследованию деятельности специальных служб, считая это опасным делом. Кроме того, он справедливо полагал, что и ему самому разведчики и контрразведчики говорят далеко не все.

Не сомневаясь в том, что Ким Филби работает на советскую разведку, англичане позволили ему перебраться в Бейрут в 1956 году в качестве корреспондента журнала «Экономист» и газеты «Обсервер». Это было сделано с благословения его друзей из разведки и министерства иностранных дел, которые считали, что с Филби обошлись несправедливо. Он был сыном знаменитого арабиста, и на Ближнем Востоке перед ним открывались многие двери. В журнале были им довольны. Но потом он начал сильно пить и требовал больше денег, чем приносил пользы.

Ким Филби говорил жене:

— Англия не стала бы великой империей, если бы англичане страдали брезгливостью. Именно отсутствие брезгливости да здоровый желудок помогли мне выжить на Востоке. Если бы ты только видела восточные базары, где мясо, рыба, фрукты — все скрыто под толстым слоем мух! Я помню очень вкусный суп, который ел в Турции. Но прежде чем приступить к еде, надо было выловить ложкой плавающих в нем мух…

В сентябре 1962 года возник скандал с Джоном Вэсселом, шифровальщиком военно-морской разведки, который несколько лет прослужил в британском посольстве в Москве. Гомосексуалист, он был завербован КГБ именно на этой основе. Ходили слухи о его близких отношениях с Томом Гэлбрейтом, заместителем министра по делам Шотландии. Гэлбрейт ушел в отставку, хотя слухи оказались ложными. А через четыре месяца, 23 января 1963 года, Ким Филби исчез из Бейрута. Больше сомнений не оставалось.

Жизнь в Советском Союзе оказалась для Кима Филби сплошным разочарованием. О материальной стороне комитет госбезопасности позаботился. Он получил четырехкомнатную квартиру в Трехпрудном переулке. Ему разрешили выписывать недоступную советским людям газету «Таймс» и присылали из Лондона любимый им мармелад из горьких апельсинов, но он-то рассчитывал, что продолжит службу в советской разведке. Об этом не могло быть и речи.

Мемуары Кима Филби, выпущенные в 1968 году, рисовали мастера шпионажа, который и поныне при деле. В реальности он жил в полной изоляции. Он был просто раздавлен, когда понял, что больше не нужен.

Он рассказывал жене о первых годах жизни в Москве:

— Ты не представляешь, какой я был несчастный человек. Я был переполнен информацией, и мне хотелось все отдать. Я писал бесконечные меморандумы, пока не понял, что они никому не нужны, их даже никто не читает.

В КГБ все равно не могли поверить, что такой британец до мозга костей может искренне работать на СССР. Вообще трудно установить, в какой степени Москва доверяла своим агентам. Похоже, разведывательные усилия Филби, Маклина и Бёрджесса в определенной степени пропали зря. Но в пропагандистской войне они были более чем удачным аргументом.

Киму Филби выдали вид на жительство в СССР — на подлинное имя и обычный советский паспорт на вымышленное — «Андрей Федорович Федоров». Он с трудом выговаривал эту русскую фамилию, поэтому ему переделали паспорт на имя «Андрея Федоровича Мартинса», указав, что он латыш и родился в Нью-Йорке.

Филби пил каждый день и, по словам его жены, «становился невменяемым». За ним постоянно следили. От кураторов из КГБ он постоянно ждал неприятностей. «Это было, — по словам его жены, — сочетание полицейского надзора с дружеской опекой».

Он томился от тоски и не жил, а доживал. Он пытался покончить с собой, перерезав вены. Только удачная женитьба на русской женщине скрасила его последние годы в Москве. Ким Филби и Джордж Блейк, женившись на русских, какое-то время встречались почти постоянно.

Но Филби свысока смотрел на Блейка и обиделся, когда Блейк получил орден Ленина раньше, чем он сам. Они окончательно поссорились из-за их общей фотографии, которую сделал сын Филби и продал британским газетам.

Его жизнь стала лучше, когда председатель КГБ Юрий Андропов приказал позаботиться о Филби, чтобы сделать бегство в СССР более привлекательным делом. Это была инициатива ненавидимого теперь на Лубянке Олега Даниловича Калугина. В ту пору любимец Андропова и самый молодой генерал в КГБ, Олег Калугин возглавлял внешнюю контрразведку. В его обязанности входила вербовка агентуры в спецслужбах противника. Ему важно было довести до сведения потенциальных агентов, что в Москве их ждет райская жизнь.

Киму Филби позволили приехать в Ясенево, в здание разведки и выступить перед руководящим составом только один раз, в 1977 году. Сбылась его мечта — побывать в штаб-квартире советской разведки, на которую он столько лет работал. И он позволил себе пожаловаться:

— В конце шестидесятых был период, когда я считал, что мои возможности используются не полностью, и я чувствовал себя потерянным.

Руководитель британского отдела первого главного управления КГБ Михаил Петрович Любимов добился разрешения устроить нечто вроде семинара для своих сотрудников — раз в неделю молодые офицеры разведки собирались сначала на конспиративной квартире, затем дома у Филби, чтобы его послушать. Он учил тому, как надо вести себя в британском обществе.

Еще один крупный советский агент — Энтони Блант, известный британский искусствовед, хранитель Королевской галереи, устроил свою жизнь лучше. Он отказался бежать в Москву и пошел на сотрудничество с английской контрразведкой, многое рассказал, благодаря чему остался на родине, сохранил свободу и привычный образ жизни…

А в Соединенных Штатах громкий шпионский скандал начался с того, что женщина по имени Элизабет Бентли в конце августа 1945 года вошла в помещение бюро ФБР в Нью-Хэвене, штат Гэмпшир, и сообщила специальному агенту, что она несколько лет была курьером советской шпионской организации. Она не походила на Мату Хари. Блондинка, тридцать семь лет, выглядела старше из-за лишнего веса. Что заставило ее пойти в ФБР? Считается, что после смерти ее любовника она разочаровалась в коммунизме и порвала с партией. Нервы у нее явно были не в порядке.

Рассказ ее не произвел впечатления. Возможно, о ней бы вообще забыли, если бы в Канаде не попросил политического убежища шифровальщик резидентуры советской военной разведки лейтенант Игорь Сергеевич Гузенко.

10 сентября 1945 года два агента ФБР прибыли в Оттаву. Канадцы поделились с ними всей информацией. В октябре они получили право самим допросить Гузенко. Он сообщил американцам: «Лейтенант Кулаков из военного атташата рассказал ему, что у советской военной разведки есть агент в Соединенных Штатах, который в мае 1943 года был помощником государственного секретаря Стеттиниуса».

Вот тут-то ФБР и заинтересовалось показаниями Элизабет Бентли.

При первом разговоре она назвала имена четырнадцати советских агентов. Потом она назвала имена тридцати двух государственных служащих, передававших ей секретные документы. Она переснимала документы на микропленку и вручала советским агентам. Когда дело дошло до конгресса и ее вызвали на заседание сенатского комитета по расследованию антиамериканской деятельности, ее список перевалил через сто.

Сенатский комитет по расследованию антиамериканской деятельности возглавлял Джей Парнел Томас.

Правда, он продержался недолго — в 1949 году его посадили на скамью подсудимых за финансовые махинации и приговорили к трем годам. Но он заложил основы тесных контактов между комитетом и ФБР. Эдгар Гувер предоставлял комитету любую информацию, которая была нужна для расследования.

Когда такие осведомители, как Элизабет Бентли, истощались, Гувер передавал их в распоряжение сенатского комитета, где бремя доказывания лежало не на обвинителе, а на обвиняемых. Ее допрос проходил при невероятном стечении народа и под прицелом кинокамер.

— Мисс Бентли, расскажите комитету, как работала шпионская организация?

— Это была группа, которая собирала информацию для коммунистов.

— Эти люди были государственными служащими?

— Да, все они были госслужащими.

— Кто возглавлял шпионскую группу в правительстве?

— Одной группой руководил Натан Грегори Сильвермайстер, который во время войны работал в Совете по экономическому благосостоянию. Другой — Локланд Кёрри.

— Где он работал?

— Он был старшим помощником президента в Белом доме.

— Какого рода сведениями он вас снабжал?

— Он давал информацию о наших отношениях с правительствами разных стран, включая Китай. Однажды он передал предупреждение, что американские специалисты взломали советские коды.

Эдгар Гувер отправил секретное послание президенту Гарри Трумэну:

«В результате проведенного ФБР расследования получена информация о том, что группа чиновников правительства Соединенных Штатов передает информацию советским шпионам».

Президент Трумэн даже не ответил на эту записку. Директора ФБР он не любил, а его деятельность не одобрял.

Гувер продолжал отправлять президенту все новые списки подозреваемых в работе на советскую разведку. В новом списке значились заместитель госсекретаря Дин Ачесон, его сотрудник Герберт Маркс, бывший заместитель военного министра Джон Макклой (он председательствовал на Нюрнбергском трибунале), министр торговли Генри Уоллес и другие видные чиновники.

27 сентября 1945 года Трумэн писал письмо жене:

«Дорогая Бесс! Я встревожен ситуацией. Эдгар Гувер все подминает под себя, и все сенаторы и конгрессмены его боятся. Организация Гувера может привести к системе слежки за гражданами. Меня это не устраивает. Если я смогу этому помешать, в нашей стране не будет ни НКВД, ни гестапо…»

В детстве Эдгар Гувер заикался. Но не сомневался, что справится со своей проблемой. Это были времена, когда американцы верили в самосовершенствование. Миллионы американцев утром и вечером, стоя у зеркала, упрямо произносили одну и ту же фразу:

— С каждым днем я становлюсь во всех смыслах все лучше и лучше.

Эдгар Гувер прочитал статью о том, что заикам надо стараться говорить не медленнее, а быстрее. Он учился произносить фразы быстро и преодолел свой недостаток. Он практически не заикался. Но выстреливал слова с пулеметной скоростью, стенографистки жаловались, что не в состоянии поспеть за его скороговоркой. Зато никому другому не удавалось вставить ни слова в его речь — ни подчиненным, ни начальникам.

Гувер был маменькиным сынком во всех смыслах этого слова. Он так и не женился. Он жил вместе с матерью, пока она не умерла. Ему уже было сорок три года. На вопрос, почему директор не женат, умные агенты, не желавшие нажить неприятностей, отвечали:

— Он женат. На ФБР.

26 июля 1917 года Гувер начал работать в министерстве юстиции. Во время первой мировой войны многие талантливые люди были призваны в армию, и это способствовало быстрой карьере Гувера. В двадцать два года его определили в сектор регистрации враждебных иностранцев. В то время все немецкое оказалось под запретом. Запретили учить немецкий язык в школах. Бетховена и Баха не исполняли.

1 августа 1919 года в министерстве юстиции появилось подразделение по борьбе с радикализмом, его возглавил Эдгар Гувер. С самого начала он считал главным врагом — коммунизм. Он заявлял, что коммунизм — «это заговор против религиозных и государственных основ, против самого способа мыслей иудео-христианского мира, буддийского мира и мусульманского мира. Коммунизм — это самый дьявольский, самый ужасный заговор против человека, который когда-либо существовал».

Нашел себя Гувер в бюро расследований. Оно появилось в составе министерства юстиции в 1908 года. Полиция в Соединенных Штатах подчинялась местным властям. И конгрессмен Свэгер Ширли категорически возражал тогда против федеральной полицейской службы:

— Я не знаю в истории ни одного случая, когда бы государство погибло из-за отсутствия секретных служб, но многие из них рухнули именно из-за того, что имели шпионские организации. Если англо-саксонская цивилизация и выступает за что-то, то это государство, в котором самый простой человек защищен от тайных действий правительства.

Тем не менее Чарлз Джозеф Бонапарт, внучатый племянник Наполеона, который родился в Америке и был генеральным прокурором в 1906–1908 годах, нашел лазейку и создал элитарное подразделение, состоявшее из двадцати трех детективов — на всю страну. Поначалу бюро расследований занималось нарушением антитрестовского законодательства, банкротствами, преступлениями, которые совершались в индийских резервациях, перевозками через границу штатов краденного и порнографических книг.

В 1910 году приняли закон, запрещающий перевозить рабов через границу штата, — его использовали для борьбы с проституцией. По этому закону любой человек, который переезжал из штата в штат с женщиной, которая не была его женой, и вступал с ней в интимные отношения, подлежал аресту…

22 августа 1921 года Гувера назначили заместителем начальника бюро расследований. Через три года в двадцать девять лет Гувер стал директором бюро расследований. Он оказался неплохим организатором. До него агенты отчитывались в свободной форме — почтой, телеграфом, по телефону или устно начальству. Гувер ввел единую форму, которую следовало заполнить. Гувер стандартизировал все — в том числе действия агентов. Он объяснял, и как им надо вести допрос, и как одеваться. Он попробовал взять в бюро женщин-агентов. В 1924 году две женщины прошли курсы и приступили к работе. Через два года обе ушли. Больше он этого эксперимента не повторял. Но по крайней мере он сделал попытку.

Агенты ФБР не имели права на арест. В случае серьезных подозрений они должны были обращаться к полицейским, шерифам или федеральным маршалам. Они не имели права носить оружие. Многие подозреваемые успевали бежать, пока агент искал ближайший телефон. 11 октября 1925 года агент Эдвин Шэнахан задержал в Чикаго преступника, занимавшегося угоном автомобилей. Угонщик схватил пистолет, лежавший на сидении в его машине, и выстрелил в агента. Это был первый убитый сотрудник ФБР с момента создания бюро.

— Мы должны взять убийцу, — распорядился Гувер. — Если мы позволим убийце уйти, на наших людей начнут охотиться. Найдите его!

Агенты ФБР проследили путь преступника через двенадцать штатов и взяли его. Тут выяснилось, что нет статьи, карающей за убийство федеральных агентов. Гувер поклялся, что добьется, чтобы конгресс дал его агентам право ареста, право носить и применять оружие и внес в закон положение о том, что убийство сотрудника ФБР — федеральное преступление. У него ушло на это девять лет.

Он был полным хозяином в ФБР, никому не позволял критиковать свое ведомство. Когда ему не понравилось, как газеты, принадлежавшие Уильяму Рэндольфу Херсту, пишут о бюро, на магната нажали самым простым образом. Ему пригрозили, что его могут посадить за то, что он со своей любовницей Марион Дэвис пересекал границу штата. Херст приказал своим журналистам прекратить расследование.

Гувер заключил неформальное соглашение с полицией. Если сотрудника ФБР задерживали за превышение скорости, появление в общественном месте в пьяном виде, избиение жены, драку и другие уголовные деяния, то сначала ставили в известность его начальство и только потом предъявляли обвинение.

Врачи говорили Гуверу, что излишний вес опасен. Он сел на диету и за три месяца серьезно похудел. Он решил, что подчиненные обязаны следовать его примеру. Всем агентам было приказано похудеть и не превышать директорского веса — вне зависимости от физической комплекции.

Эдгар Гувер искал общества знаменитостей. Однажды он оказался в ресторане, где обедал (и выпивал) известный автор детективов Раймонд Чэндлер. Официант сказал писателю, что директор ФБР и его помощник приглашают его присоединиться к ним. Чэндлер попросил передать Гуверу, чтобы он убирался к черту. Досье Чэндлера в Федеральном бюро расследований распухло до двухсот пятидесяти страниц.

Наверное, у Гувера были какие-то психические отклонения. С годами у него появился невротический страх перед микробами и ненависть к мухам. Когда муха влетала в его кабинет, директор Федерального бюро расследований вызывал секретаря и требовал уничтожить лазутчика. Так же он относился к коммунистам.

— Коммунизм — это не политическая партия, — утверждал Эдгар Гувер. — Это образ жизни, злой и злобный. Коммунизм — это зараза и распространяется как эпидемия. И так же, как при эпидемиях, необходим карантин, чтобы не заразилась вся нация. Коммунисты были, есть и всегда будут угрозой свободе, демократическим идеалам и американскому образу жизни.

Директор ФБР отсылал президенту Трумэну все новые списки подозреваемых в работе на советскую разведку.

— Соединенные Штаты — цель номер один для советской разведки, — доказывал Гувер. — Перебежчики единодушно утверждают, что семьдесят-восемьдесят процентов советских дипломатов, работающих в нашей стране, — разведчики. Советский шпионаж доказывает мнимость так называемого мирного сосуществования.

3 августа 1948 года на заседании комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности председательствовал молодой конгрессмен Ричард Никсон. На выборах в ноябре 1946 года республиканцы впервые почти за два десятилетия обрели большинство в обеих палатах конгресса. Среди новых лиц были сенатор Джозеф Маккарти из Висконсина и конгрессмен Ричард Никсон из Калифорнии.

Комиссия Никсона явно старалась дискредитировать либеральное крыло демократической партии, соратников покойного Франклина Рузвельта.

3 августа показания давал бывший член компартии и бывший редактор журнала «Тайм» Дэвид Уиттэкер Чэмберс. Он рассказал о проникновении коммунистов в аппарат федерального правительства. Никогда еще комиссия не проводила более сенсационного расследования.

Дэвид Чэмберс был хорошо образованным человеком, способным к языкам. В двадцатые годы он присоединился к коммунистам — по разным причинам, в основном, желая быть не таким, как все остальные. Ему нравилась конспиративная работа, он получал от нее удовольствие. Сталинский террор подорвал веру Чэмберса в коммунизм. Он другими глазами посмотрел на деятельность недавних товарищей и увидел огромного коммунистического монстра, который опутывает родную страну. Так он превратился в ярого антикоммуниста.

Теперь он называл бывших соратников по компартии, занявших важные посты в Вашингтоне, среди них — помощника министра финансов Гарри Декстера Уайта и крупного дипломата Элджера Хисса.

Чэмберс утверждал, что задача Уайта состояла в том, чтобы вербовать в аппарате министерства финансов подходящих людей для подпольной работы в пользу Советского Союза. Имя Гарри Уайта уже всплывало в таком контексте. В 1941 году британский посол в Вашингтоне лорд Эдвард Галифакс сказал президенту Рузвельту:

— В вашей администрации есть высокопоставленный советский агент.

— Кто же это?

— Гарри Декстер Уайт.

— Я знаю Уайта давно, — ответил Рузвельт. — Это невозможно.

И президент, и министр финансов Генри Моргентау высоко ценили Уайта.

23 января 1946 года президент Трумэн объявил, что попросил сенат утвердить кандидатуру Гарри Декстера Уайта на пост первого исполнительного директора Международного валютного фонда. Несмотря на предупреждения Гувера, 1 мая 1946 года Уайт занял этот пост.

А вот дипломата Элджера Хисса совместными усилиями Ричарда Никсона и Эдгара Гувера удалось уничтожить.

Имя Хисса тоже упоминалось в неблагоприятном для него контексте.

2 сентября 1939 года, на следующий день после нападения нацистской Германии на Польшу и через две недели после подписания пакта Молотов-Риббентроп, разочарованный коммунист Уиттэкер Чэмберс сказал заместителю государственного секретаря Адольфу Берлю, что братья Хисс — Дональд и Элджер (оба служили в госдепе) — тайные коммунисты.

Чэмберс хотел встретиться с президентом страны. Но ему устроили беседу только с заместителем госсекретаря, которому Рузвельт поручил курировать спецслужбы. Рассказ Чэмберса не произвел впечатления. Заместитель госсекретаря записал в дневнике, что посетитель очевидно страдает неврозами. Возможно, по этой причине он даже не поставил в известность своего друга Эдгара Гувера.

В октябре 1945 года Игорь Гузенко рассказал агентам ФБР, что советский агент занимает должность помощника государственного секретаря в Вашингтоне. Гувер решил, что имеется в виду Элджер Хисс, хотя он никогда не был помощником госсекретаря.

Хисс отвечал за подготовку международной конференции по валютным вопросам в Дубартон-Оксе, где был учрежден Международный валютный фонд. Участвовал в Ялтинской конференции «большой тройки», где сидел в одной комнате с Рузвельтом, Черчиллем и Сталиным, и в его присутствии решалась судьба Европы. В Сан-Франциско, где был принят устав Организации Объединенных Наций, Элджер Хисс исполнял обязанности первого генерального секретаря ООН. Гуверу не нравилась ООН, и он был настроен подозрительно в отношении этой международной организации.

С разрешения генерального прокурора ФБР прослушивало домашний телефон Элджера Хисса, вскрывало его почту, следило за ним и его женой Пресциллой. Прослушивание продолжалось двадцать один месяц — с декабря 1945 по сентябрь 1947 года. Но усилия ФБР ничего не дали. Не было никаких свидетельств того, что Хисс занимается шпионажем. Возможно, он не был агентом. Возможно, Москва сократила масштабы разведывательной работы после бегства Гузенко.

Уволить Хисса из государственного департамента было невозможно, это привело бы к слушаниям в конгрессе, чего Гувер хотел избежать, потому что у ФБР не было никаких доказательств. Добровольно уходить в отставку Хисс отказывался, уверяя всех, что никогда не был коммунистом.

В декабре 1946 года он все же покинул дипломатическую службу и возглавил Фонд Карнеги, одну из самых влиятельных частных организаций в сфере внешней политики. Председателем правления фонда был Джон Фостер Даллес, будущий государственный секретарь США, брат Аллена Даллеса, будущего директора ЦРУ.

Самоуверенный Элджер Хисс сам изъявил желание дать показания под присягой.

17 августа 1948 года комитет по антиамериканской деятельности устроил очную ставку между Чэмберсом и Хиссом, который опроверг все обвинения. Он бы ушел с триумфом, если бы не конгрессмен Никсон. Для него это был шанс проявить себя на федеральном уровне. Он поймал Хисса — тот утверждал, что вообще не знает Чэмберса. А тот все знал о Хиссе.

Элджер Хисс стал отступать. Он признал, что знал Чэмберса, но под другим именем. Тот назвал себя Джорджем Гросли, играл в шпионские игры. На заседаниях комиссии разыгрывались целые представления, когда Хисс просил Чэмберса пошире открыть рот, поскольку он протезировал зубы и поэтому не может его узнать…

До этого момента Уиттэкер Чэмберс всего лишь называл Хисса тайным коммунистом, но не упоминал, что тот занимался шпионажем в пользу иностранного государства и передавал агентам секретные документы. Но 17 ноября, когда от него потребовали доказательств, он их представил — самым драматическим образом.

Чэмберс ночью отвел конгрессменов в огород, где росли тыквы. Снял с одной из них верхушку и передал следователям материалы, полученные от Хисса десять лет назад.

По его словам, Хисс привозил документы вечером. Чэмберс вез их переснимать коммунисту-фотографу или же жена Хисса их перепечатывала. Утром Чэмберс отдавал оригиналы Хиссу, и тот возвращал документы на место. А Чэмберс отправлялся в Нью-Йорк и отдавал пленки и машинописные копии советскому разведчику.

Чэмберс сохранил последний набор документов, которые должен был передать своему связному, но не отдал. В пакете лежали машинописные копии секретных документов госдепартамента, три памятных записки, написанные рукой Хисса, два ролика проявленной микропленки и три катушки непроявленной… Десять лет, с 1938 года, Чэмберс держал этот пакет у племянника своей жены в Бруклине в заброшенном лифте для подачи пищи из кухни в столовую. Потом Чэмберс забрал пропылившийся пакет домой. Он рассказывал, что боялся нападения, поэтому притащил тыкву домой, выдолбил содержимое, положил туда документы и отнес на огород.

Ричарда Никсона, который в этот момент совершал морской круиз, по приказу министра обороны Форрестола сняли в Майями с судна и самолетом-амфибией береговой охраны перебросили на берег, чтобы он продолжил громкое расследование. Его едва не постигло разочарование, когда компания «Кодак» сообщила, что найденные пленки изготовлены не до, а после войны. Версия Чэмберса рухнула. Никсон был в отчаянии: его обвел вокруг пальца ловкий маньяк. Никсон готов был сдаться и уже пригласил журналистов для последней пресс-конференции. Но тут из компании «Кодак» перезвонили и сказали, что ошиблись: такую пленку действительно выпускали в 1938 году, но прекратили ее производство на время войны.

15 февраля 1949 года Чэмберс передал агенту ФБР полное письменное признание. Он был не только коммунистом, но и гомосексуалистом, но отказался от своей ориентации так же, как и от партийной принадлежности. Он уверял, что не имел сексуальных отношений ни с Хиссом, ни с кем-либо другим из числа членов партии. Чэмберс работал на советскую военную разведку с начала тридцатых годов. Когда Хисс неожиданно с ним порвал, Чэмберс обиделся. К тому же ему пришлось уйти из «Таймса», где с ним не хотели иметь дело. Он потерял и положение, и деньги.

Брат Элджера — Дональд Хисс — был одно время помощником Дина Ачесона. Заместитель государственного секретаря симпатизировал обоим братьям. Ачесон заявил журналистам:

— Я хочу сказать совершенно открыто, каким бы ни был результат процесса, я никогда не отвернусь от Элджера Хисса.

Ачесон был джентльменом. Другие — нет. Джозеф Маккарти прервал заседание сената, чтобы обратить внимание сенаторов на «совершенно фантастическое заявление» государственного секретаря. Означает ли это, вопрошал Маккарти, что Ачесон «не отвернется и от всех остальных коммунистов в государственном департаменте»?

Элджера Хисса отдали под суд. Его обвинили не в шпионаже, для этого не было доказательств, а в лжесвидетельстве, потому что он под присягой опроверг все, сказанное Чэмберсом. Его судили дважды. В первый раз мнения присяжных разошлись: четверо сочли Хисса невиновным, шесть-виновным.

Назначили новый суд. На процессе дали показания двое выявленных советских агентов. На присяжных произвело впечатление точное знание Чэмберсом деталей личной жизни Хисса, того, как выглядит его квартира. Присяжные не знали, что ФБР два года прослушивало все разговоры Хисса и изучало его жизнь до мелочей. Агенты ФБР знали о нем то, что он сам уже подзабыл.

В январе 1950 года его приговорили к пяти годам тюремного заключения. Он отсидел три года и восемь месяцев. Его освободили досрочно за хорошее поведение. Но главный вопрос остался: был он советским шпионом или нет?

Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности подвергалась жесткой критике за преследование прогрессивных элементов. Американцы считали, что коммунисты — это горстка крикливых, но сравнительно безобидных левых. До 1948 года комиссии не удалось добиться, чтобы был признан виновным хотя бы один из тех, против кого были выдвинуты обвинения. Все изменило дело Элджера Хисса. Суд над Хиссом стал триумфом молодого политика Ричарда Никсона. Он прославился на всю страну и начал восхождение к Белому дому. Через два года он победил на выборах в сенат, еще через два года генерал Дуайт Эйзенхауэр предложил ему пост вице-президента. В 1968 году Никсон станет президентом Соединенных Штатов.

В 1992 году известный военный историк генерал-полковник Дмитрий Антонович Волкогонов, в ту пору близкий к президенту Ельцину, сообщил, что изучил документы бывшего первого главного управления КГБ и не нашел никаких свидетельств работы Элджера Хисса на советскую разведку. Хисс был еще жив и обрадовался этой новости.

Некоторые историки уверены, что братья Хисс — Доналд и Элджер — с середины тридцатых работали на военную разведку, документы которой генерал Волкогонов не видел. Архивы главного разведуправления закрыты, так что узнать, какие отношения в реальности связывали Элджера Хисса с советской разведкой, не представляется возможным.

Элджера Хисса осудили, но американское общество обсуждало вопрос: сколько еще советских шпионов и скрытых коммунистов проникли в аппарат правительства? Заявления о коммунистическом проникновении звучали все тревожнее, говорили, что коммунисты вот-вот захватят Америку. Республиканская партия рассматривала антикоммунизм как самое надежное орудие в борьбе против демократов.

Каждый год в начале февраля по давней традиции республиканцы — члены конгресса разъезжаются по стране. Они выступают перед различными аудиториями по случаю дня рождения Авраама Линкольна. 9 февраля 1950 года младший сенатор от Вирджинии Джозеф Маккарти приехал в городок Вилинг.

Ему предстояло выступить перед женщинами — активистками республиканской партии. Они ожидали разговора о сельском хозяйстве. Маккарти заговорил о скрытых коммунистах в государственном департаменте Соединенных Штатов:

— У меня не хватит времени назвать имена всех сотрудников государственного департамента, которые являются членами коммунистической партии и входят в шпионскую сеть. Но у меня в руке список — в нем двести пять имен, которые известны государственному секретарю и которые, тем не менее, продолжают работать и определять политику нашей страны!

Когда Маккарти добрался до следующей точки, где он должен был произнести речь, в Солт-Лейк-сити, список сократился до пятидесяти семи, но это уже не имело значение. Его слова, разнесенные по всей стране журналистами, уже стали сенсацией.

Проблема Маккарти — помимо неспособности сосчитать точное количество агентов — состояла в том, что не существовало ни списка, ни имен. Он ничего не знал о коммунистах и коммунизме. Но помощь пришла от директора ФБР Эдгара Гувера, хотя его помощники знали, что в государственном департаменте не было не только пятидесяти, но и одного коммуниста. По указанию Гувера агенты перерывали досье дипломатов, чтобы подобрать для Маккарти хоть что-нибудь.

Можно даже сказать, что «маккартизм» как явление от начала до конца — создание одного человека — директора Федерального бюро расследований Эдгара Гувера. Без него Маккарти бы не вошел в историю.

Когда спрашивали Гувера, какого он мнения о сенаторе, директор отвечал:

— Маккарти — бывший морской пехотинец. Он боксер-любитель. Он ирландец. Все вместе это создает энергичную личность, которой никто не может командовать.

Джозеф Маккарти был пятым ребенком в семье. Подростком он выращивал кур и продавал яйца владельцам местных магазинов. Но суровой зимой двадцать восьмого года его куры сдохли. Он нашел работу продавца в магазине. В двадцать лет спохватился, что остался без образования, и доучился в школе, потом поступил в иезуитский университет в Милуоки. Получил диплом инженера, потом юриста.

В тридцать девятом году он стал окружным судьей, победив на выборах. Когда Соединенные Штаты вступили в войну, Маккарти завербовался в морскую пехоту, чтобы воевать с японцами, хотя как судья был освобожден от призыва.

В сорок шестом, когда ему было тридцать восемь лет, он стал самым молодым сенатором в истории Соединенных Штатов. Он занимался боксом. Играл в покер. Учил русский язык. Он ненавидел элиту, прежде всего дипломатов. Возможно, в том, что он атаковал государственный департамент, было что-то личное. Зависть.

— Эти люди, — злобно говорил Маккарти, — которые получили лучшее, что может предложить самая богатая страна на земле — дома, образование, прекрасную работу в правительстве, эти молодые люди из государственного департамента, появившиеся на свет с серебряными ложками во рту, оказались худшими американцами.

Знающим людям было известно, что Маккарти — игрок и пьяница, что его военные подвиги преувеличены, раны случайны, а не получены в бою, что когда он был судьей в Висконсине, то выносил приговоры в обмен на наличные. Говорили, что его помощники — гомосексуалисты, и что сам сенатор — поклонник однополой любви. Впрочем, одновременно рассказывали и о том, что, выпив, он начинал приставать к молоденьким девушкам. Причем речь шла о девушках, совершенно юных, что грозило ему уголовным преследованием. Чтобы покончить со слухами, сенатор 23 сентября 1953 года женился на своей секретарше.

Перед войной конгресс принял законы, запрещающие принимать на федеральную службу людей, которые призывают к свержению конституционной системы управления. Во время войны отношение к коммунистам смягчилось, коммунисты воспринимались как союзники в общей борьбе против нацистов. В конце 1942 года президент Рузвельт приказал выпустить лидера компартии Эрла Браудера из тюрьмы. Военные и спецслужбы выступили за то, чтобы военнослужащие-коммунисты на общих основаниях получали повышение по службе, имели доступ к секретной информации.

После войны коммунисты воспринимались как агенты Советского Союза. На американцев гнетущее впечатление произвела победа китайских коммунистов. Потеря Китая казалась поражением глобального масштаба, свидетельством серьезности красной опасности. Страх витал в столице Соединенных Штатов — страх перед коммунизмом и маккартизмом одновременно.

23 сентября 1950 года конгресс принял направленный против коммунистов закон Маккарэна — «о внутренней безопасности». Закон предусматривал штраф в десять тысяч долларов и тюремное заключение до десяти лет за участие в заговоре с целью установить в Америке диктатуру иностранного государства. В представленном сенатором от штата Невада Патриком Маккарэном (он возглавлял юридический комитет сената) законе говорилось: «Мировой коммунизм ставит своей целью установление тоталитарной диктатуры в Соединенных Штатах, он действует с помощью предательства, проникновения, саботажа и террора».

Джозеф Маккарти был скандалистом, сварливым, мрачным и безответственным демагогом. Политическая судьба сенатора казалась неважнецкой, пока во время ужина в ресторане католический священник отец Эдмунд Уолш не присоветовал ему выступить против коммунистического проникновения в государственный аппарат. Через месяц Маккарти произнес свою первую речь.

Самую громкую речь сенатор Джозеф Маккарти произнес 14 июня 1951 года против государственного секретаря Джорджа Маршалла.

Маккарти поставил в вину генералу Маршаллу и то, что войска союзников весной сорок пятого почему-то замедлили наступление, поэтому Красная армия заняла Берлин и Прагу, а половина Европы оказалась под советским контролем. А тайная сделка в Ялте, уверял сенатор, дала Сталину право захватить Маньчжурию, которая послужила базой для коммунистов, взявших власть в Китае… И Маршалл не сумел их остановить.

Демократы в сенате потребовали провести расследование обвинений, выдвинутых Маккарти. Поручили это специальному подкомитету комитета по иностранным делам. Предполагалось, что на слушаниях выяснится полная абсурдность обвинений Маккарти, у которого не было ни доказательств, ни свидетельств. Но получилось иначе. Он оказался в центре внимания всей страны.

— Вы меня не проведете, — твердил Маккарти. — Вы здесь не выясняете имена тех, кто вредит безопасности страны. Вы пытаетесь узнать имена моих информаторов, чтобы выкинуть их из государственного департамента.

Маккарти не назвал ни одного имени, зато постоянно повышал градус обвинений.

Президент Трумэн провел совещание в Белом доме, спросил: что можно сделать с Маккарти? Ему сказали, что на сенатора есть досье, особенно опасно для него раскрытие имен тех, с кем он состоит в интимных отношениях. Если передать эти данные прессе, последствия для Маккарти будут плачевными. Трумэн стукнул кулаком по столу, сказав, что он такими делами не занимается.

— Средний американец мало что может сделать для разоблачения коммунистов, — разглагольствовал Маккарти. — Это наша задача. Но американцы могут позаботиться о том, чтобы их детей не учили коммунисты. Но когда пытаешься выбросить коммунистов из колледжей и университетов, раздаются крики о нарушении академических свобод. Нет свободы там, где коммунисты! В Соединенных Штатах существует нелегальная сеть учителей и профессоров, которые получают приказы из Москвы. Это организация, которая хочет разрушить нашу страну и развратить нашу молодежь.

Сегодня уже известно, что в Соединенных Штатах действовала большая агентурная сеть советской разведки. Многие агенты были коммунистами. Но к тому времени, когда Маккарти объявил свой крестовый поход, влияние компартии сошло на нет. Коммунистическому движению сильно повредил пакт Сталина с Гитлером. Разочарованные коммунисты выходили из партии. И после войны, видя, что происходит в Советском Союзе, люди расставались с коммунистическими идеалами. Кто-то из них соглашался работать на спецслужбы. И агентурная сеть была в значительной степени выявлена с помощью перебежчиков и дешифровщиков советских шифртелеграмм.

А сенатор Маккарти только спровоцировал в стране вакханалию доносительства. Вслед за ним многие обличали «сомнительных» сограждан, устраивая собственные карьеры. В университете Калифорнии уволили сто пятьдесят семь человек, которые отказались подписать клятву, что они не коммунисты.

Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности вызывала на допрос видных деятелей Голливуда. От них требовали признания в принадлежности к компартии и в том, что они в своих фильмах пропагандировали коммунизм. В черные списки попали сотни режиссеров, сценаристов, актеров. От греха подальше, многие люди, вовсе не интересовавшиеся политикой, спешили публично доказать свою лояльность.

— Лично я считаю, что компартию надо запретить, — говорил популярный актер Роберт Тейлор. — Я не очень разбираюсь в политике, но я бы всех коммунистов выслал в Россию или какое-нибудь другое столь же малоприятное место!

Американский ученый доктор Джозеф Корт, который преподавал психологию в Бирмингенском университете, не получил право продолжить свою работу в Англии на том основании, что его возвращения требуют США, чтобы прояснить вопрос о его принадлежности к компартии. Несколько депутатов-лейбористов предложили предоставить Корту политическое убежище в Англии. Но министр внутренних дел Дэвид Максвел Файф отказал: это означало бы признать, что в Соединенных Штатах проводятся политические репрессии.

Комиссия палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности вовсе не была всевластной. Трумэн возражал против процесса над Хиссом, утверждал, что конгресс играет в шпионские игры вместо того, чтобы принимать меры по контролю над ценами, по борьбе с инфляцией и заниматься другой важной законотворческой деятельностью.

— Я думаю, что сенатор Маккарти — главное достояние Кремля, — презрительно говорил Гарри Трумэн. — Нет ни одной сферы американской жизни, где бы коммунисты продвинулись вперед, — кроме голов некоторых людей…

Трумэн принципиально отказался предоставить комиссии сената личные дела государственных служащих. Сенаторы приходили в Белый дом, если хотели познакомиться с результатами проверки, проведенной сотрудниками ФБР. Трумэн пытался их успокоить: Маккарти скоро провалится. Он же лжец. Это станет очевидным, и его вытурят из сената. Но атмосфера была неблагоприятной. Ему самому пришлось реагировать на эти настроения. 21 марта 1947 года Трумэн подписал указ № 9835, который вводил программу проверки федеральных служащих на лояльность государству. Уличенных в нелояльности решено было безжалостно увольнять.

Борьба с коммунистами помогла Джозефу Маккарти в 1952 году переизбраться в сенат. Он возглавил влиятельный комитет по контролю над деятельностью правительственных учреждений. Работать с Маккарти было престижно. Свои услуги сенатору предложил молодой Роберт Кеннеди, будущий министр юстиции. Но Маккарти объяснил, что уже обещал работу главного юридического советника Рою Кону из прокуратуры Нью-Йорка, который помог вынести обвинительный приговор супругам Розенберг. Кону было всего двадцать пять лет, но он уже считался ветераном охоты на коммунистов. Он в двадцать лет закончил юридический факультет Колумбийского университета и был помощником прокурора одного из округов Нью-Йорка.

Роберт Кеннеди переживал отказ Маккарти, но ему пришлось согласиться на должность помощника. Кеннеди попросил сенатора хотя бы стать крестным отцом его первого ребенка.

Маккарти пытался нанести удар по ЦРУ, считая, что в разведке засели люди левых убеждений. Генеральный инспектор ЦРУ Лиман Киркпатрик следил за тем, чтобы никто из сотрудников ЦРУ не сотрудничал с Маккарти и чтобы люди сенатора не проникали в разведку. Директор ЦРУ Аллен Даллес с юмором отвечал на все обвинения сенатора:

— Расскажите об этом ФБР, пусть они займутся расследованием.

Убедившись в том, что эту стену ему не прошибить, Маккарти избрал себе другие объекты для атаки, следуя совету сенатора Роберта Тафта: если одно дело не работает, возьмитесь за другое.

Президент Эйзенхауэр назначил послом в СССР Чарлза Болена. Кандидатуры послов рассматриваются сенатом. Маккарти перед слушаниями обратился к Гуверу. Тот признал, что его агенты выясняли, не гомосексуалист ли Болен, но не получили точной информации. Маккарти все равно атаковал Болена, но доказательств у него не было.

Карьера Джозефа Маккарти закатилась, когда он устроил маленькую войну с вооруженными силами.

К Маккарти обратился офицер-разведчик и рассказал, что его начальство не желает выявлять скрытых коммунистов на секретных военных объектах. Маккарти устроил расследование. Особенно его интересовало разведывательное управление войск связи, которое, как он считал, стало объектом проникновения красных. Как будто бы на одной из баз в Нью-Джерси служили тридцать четыре человека, в отношении которых ФБР вело расследование.

Тут был еще и личный мотив. В аппарате Маккарти работал еще один молодой человек — Дэвид Шайн, выпускник Гарварда. Он подружился с Роем Коном и состоял в комитете консультантом. Летом 1953 года Шайна, которому уже исполнилось двадцать шесть лет, вдруг призвали в армию, хотя у него были проблемы с позвоночником и по возрасту он был много старше призывников. Возможно, решили таким образом надавить на Маккарти. Рой Кон считал, что при образовании и возрасте Шайна его должны произвести в офицеры. Но армейское начальство не только отказалось пойти сенатору навстречу, но и официально пожаловалось на Маккарти.

В апреле 1954 года в сенате начались слушания, которые каждый день показывались по телевидению. На сей раз Маккарти столкнулся с сильным противником. Ему противостояли не актеры и не дипломаты. Юридический советник командования сухопутных сил известный адвокат Джозеф Уэлш умело атаковал Роя Кона, главного помощника Маккарти:

— Сколько коммунистов вы выявили на военных заводах? Назовите точную цифру!

— Около ста тридцати.

— На скольких заводах?

— На шестнадцати.

— Так почему же вы не сообщите их имена и названия заводов в ФБР, чтобы они начали проверку?

Тут, чтобы спасти своего помощника вмешался сенатор Маккарти:

— Вы требуете имен? Ну что же, я назову имя. Ваш сотрудник по фамилии Фишер тайно принадлежит к организации, являющейся юридической ветвью коммунистической партии и атакует всех, кто пытается разоблачать коммунистов. Надеюсь, что вы не знали об этом и не сознательно помогаете коммунистическому делу, высмеивая нашу работу.

Джозеф Уэлш обратился к Маккарти:

— Послушайте меня сенатор!

— Я могу одним ухом слышать, — ответил Маккарти, — другим…

— Слушайте в оба уха, — посоветовал ему Уэлш. — Вы невероятно жестокий человек. Фред Фишер, блестящий юрист, ничего не скрывал и не сделал ничего дурного. Но вы сейчас нанесли ему тяжелую рану. Шрам останется. Видит Бог, это не поможет ни вам, ни вашему делу.

В качестве главного доказательства своей правоты Маккарти предъявил копию секретного письма директора ФБР Здгара Гувера руководству армейской разведки. В нем говорилось, что на одном из объектов разведуправления войск связи служат тридцать четыре человека, в отношении которых ведется расследование.

Сенатора Маккарти попросили объяснить, как к нему попало это письмо?

— Если я добился каких-то успехов в разоблачении коммунистического проникновения, — высокомерно ответил Маккарти, — а я смею считать, что это так, то благодаря тому, что многие люди, работающие в правительстве, предоставляли мне информацию. Ни при каких обстоятельствах я их не предам и не назову их имена. Могу только подтвердить, что получил это письмо от офицера разведки.

Но министерство юстиции заявило, что Гувер не писал этого письма. Директор Федерального бюро расследований отступился от Маккарти, потому что против сенатора был настроен президент Эйзенхауэр, находившийся в расцвете своей популярности. Без тайной поддержки ФБР Маккарти нечего было выложить на стол. И стало ясно, что сенатор — просто демагог, которому ничего не стоит обвинить невинных людей в любых преступлениях.

Сенатор Стюарт Саймингтон, который прежде был министром военно-воздушных сил, не выдержал и сказал Маккарти:

— Вам лучше обратиться к психиатру. Американский народ наблюдает вас на экранах телевизоров полтора месяца, и вы уже никого не обманете.

Слушания закончились полным поражением Джозефа Маккарти. 2 декабря 1954 года сенат осудил Маккарти. Это был всего лишь четвертый раз, когда коллеги применяли санкции против коллеги. Это сломало его карьеру. Если он брал слово, сенаторы демонстративно выходили из зала. Журналисты его игнорировали. Ему было всего сорок восемь лет, когда 2 мая 1957 года он умер в больнице вследствие целого ряда заболеваний, связанных то ли с алкоголизмом, то ли с психическими нарушениями, то ли и с тем, и с другим одновременно. Официальный диагноз — острый гепатит. Цирроз печени и белая горячка не упоминались, хотя журналисты не сомневались, что он спился…

Лицо Дуайта Эйзенхауэра с его широкой улыбкой, с облегчением отмечали газеты, вытеснило угрюмую физиономию сенатора Маккарти.

— Почему народ одной страны, — говорил 8 ноября 1954 года президент Эйзенхауэр на заседании национального совета женщин-католичек, — должен постоянно ненавидеть народ другой страны? Мы нуждаемся в религиозной добродетели — сострадании, способности понимать чувства других.

Больше всего маккартизмом возмущались в Советском Союзе, где в те годы развернулись массовые репрессии и проходили тотальные идеологические кампании. В Соединенных Штатах на скамью подсудимых сажали людей, так или иначе связанных с иностранной разведкой. За железным занавесом сажали и расстреливали совершенно невинных людей. В конце сороковых аресты по обвинению в работе на американскую и британскую разведки приобрели повальный характер.

Поездки за границу (выпускали буквально единицы) и контакты с иностранцами на родине (на приемы или просмотр иностранных фильмов в посольства разрешали ходить только высокопоставленным представителям элиты) оказывались достаточными для фабрикации дела. Советские переводчики и секретари иностранных миссий угодили за решетку первыми. Чекисты отличались умением сооружать огромные дела, включая в список мнимой шпионской группы как можно больше людей, чтобы произвести впечатление на начальство. В агенты записывали и тех, кому в принципе нечего было рассказать иностранным разведчикам.

Понятие «холодная война» с течением времени утратило свой пугающий смысл. Но ведь было время, когда обе стороны психологически уже вступили в войну горячую. И сталинское руководство настраивало людей на подготовку к большой войне. В Москве обозначили внешнего врага и связали его с врагом внутренним. Считали, что подготовку в большой войне следует начать с уничтожения внутреннего врага. Это сплотит народ.

Власть вождя распространялась уже не только на Советский Союз, но и на новые социалистические страны. И там началось наведение идеологического порядка. Поводом стала ссора Сталина с руководителем социалистической Югославии Иосипом Броз Тито. Югославский руководитель не только проявил своеволие, но и не изъявил желание каяться и просить прощения.

Тито храбро сражался во время второй мировой и стал хозяином Югославии по праву победителя. Он был единственным коммунистическим руководителем в Восточной Европе, который получил власть не из рук Сталина.

Все остальные прекрасно понимали, кому они обязаны своим положением.

— Народная демократия, — говорил в 1949 году польский президент Болеслав Берут, — не результат вооруженного восстания. Она не родилась как власть Советов в октябре семнадцатого в России, а является плодом победы Советского Союза над немецким фашизмом.

Уверенный в себе Иосип Броз Тито, щеголявший в военном мундире, бросил Сталину вызов.

— Советская система, — говорил Эдвард Кардель, второй человек в компартии Югославии, — не исходит из основного социалистического принципа освобождения труда, раскрепощения творческой энергии и воли человека. Наоборот, в Советском Союзе каждого человека и каждый рабочий коллектив превращают в слепых исполнителей. Эта система, как и любая монополистическая система, вызывает застой и загнивание. Такая ситуация требует системы власти, которая зиждется на деспотизме, недоверии и страхе.

Советский вождь попытался подчинить себе Тито или сбросить его. Так возник еще один фронт холодный войны. В 1947 году создали Информационное бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформ) — для противостояния плану Маршалла и другой международной пропагандистской работы.

На заседании Коминформа в ноябре 1949 года приняли резолюцию «Югославская компартия во власти шпионов и убийц». Тито пользовался особым авторитетом, поэтому расправа над ним должна была стать показательной, послужить уроком для менее влиятельных фигур. Симпатии к нему сохранились, например, в Болгарии.

«Сталин готовил чуть ли не нападение на Югославию, — рассказывал Хрущев. — Помню, однажды мне доложил министр госбезопасности Украины, что производится секретная отправка большого количества людей на Балканы из Одессы. Их отправляли каким-то кораблем, наверное, в Болгарию. Люди, которые были причастны к организации их отправки, докладывали мне, что образованы воинские соединения, и хотя те уезжают в гражданских костюмах, но в чемоданах у них лежат военная форма и оружие.

Мне сообщили, что готовится удар по Югославии. Почему он не состоялся, не могу сказать. Более того, от самого-то Сталина я вообще не слышал об этом, а докладывали мне исполнители его воли, которые занимались организацией отправки и посадки тех людей на корабли».

Но у Сталина ничего не получилось. Тито пользовался широкой поддержкой внутри страны. Его стали приглашать на Запад и предоставили ему экономическую помощь. Министр госбезопасности Семен Денисович Игнатьев приказал разработать план устранения Тито. Предлагалось поручить это советскому нелегалу Иосифу Ромуальдовичу Григулевичу, который настолько надежно обосновался в Латинской Америке, что Коста-Рика отправила его послом в Италию и по совместительству в Югославию. Он должен был либо застрелить Тито, либо заразить его легочной чумой. Но план был отвергнут. Это спасло жизнь самому Иосифу Григулевичу. Он вернулся в Москву, написал несколько книг и стал членом-корреспондентом Академии наук. А руководителя Югославии именовали не иначе как «кровавая собака Тито».

«Мальчиком, в сорок восьмом, когда родители купили радиоприемник «Урал», — вспоминал известный литературный критик Игорь Дедков, — я подолгу крутил ручку настройки, и на тетрадочном листке в клеточку отмечал, на какой волне, в какой точке работает та или иная радиостанция…

Тито и Ранковича уже рисовали в газетах с топорами в руках; с топоров капала кровь; рукава палачей югославского народа были засучены, как у мясников. Меня поражало и странно волновало несоответствие: они — враги, а белградская передача на русском языке начиналась звуками «Интернационала», и мужественный мужской голос произносил: «Говорит Белград, говорит Белград. Смерть фашизму, свобода народу».

В руководстве восточноевропейских компартий, как правило, враждовали две группировки — сторонники национального пути, которые во время войны были в подполье или сидели в тюрьме, и промосковские вожди, те, кто провел войну в Советском Союзе. Обе группировки искали поддержки у Сталина. В принципе он был склонен поддерживать тех, кого знал по Москве.

Создание Коминформа должно было помочь унифицировать пути к социализму. И тогда же у Сталина и его подручных возникла идея массовой чистки в восточноевропейских компартиях — от сторонников собственного, национального пути к социализму. Им предъявляли стандартные обвинения — «национализм, недооценка роли Советского Союза, связь с Тито».

Директор ЦРУ Аллен Даллес впоследствии утверждал, что его «самый большой успех» — это провоцирование чисток в Восточной Европе. Даллес действительно занимался послевоенными тайными операциями в Европе, с 1947 года помогал бороться с коммунистическим влиянием в Италии. В 1949 году он был консультантом разведки по тайным операциям, в 1951 году уже занял пост заместителя директора ЦРУ. Но нет никаких фактов, подтверждающих, что Даллес оказал какое-то влияние на эти чистки.

Конечно, западные разведки рады были бы доставить неприятности Советскому Союзу. Дипломаты и разведчики отмечали, что советские функционеры легко поддаются на дезинформацию: «никто никому не доверяет, все озабочены личным выживанием и цинично относятся к коллегам, поэтому страшно подозрительны и ловятся на любую информацию».

Разведчики строили планы операций, которые связывали бы видных коммунистов с оппозиционными движениями, это «провоцировало бы чистки и репрессии, что ведет к полному разрушению советской системы». Но в таких делах помощь советским чекистам не понадобилась. Сталин и так страдал паранойей, поэтому даже сравнительно небольшие усилия западных разведок в его глазах вырастали до невероятных размеров.

Чекисты знали почти обо всех акциях иностранных спецслужб, но в Кремле исходили из того, что это лишь малая часть подрывных операций Запада, верхушка айсберга. Это привело Сталина в последние годы жизни к еще более жесткой линии внутри Советского Союза и всего социалистического лагеря, где даже верных коммунистов воспринимали как агентов Запада.

Первые процессы начались в Албании 12 мая 1949 года. Осенью 1949 года в Венгрии арестовали члена политбюро и министра внутренних дел Ласло Райка, популярного в стране антифашиста-подпольщика. В Болгарии как сторонника Тито повесили члена политбюро и секретаря ЦК Трайчо Костова. Вместе с ним осудили еще десять человек, а вообще репрессии распространились в Болгарии на тысячу человек.

В Чехословакии в ноябре 1952 года начался судебный процесс по делу генерального секретаря ЦК компартии Чехословакии Рудольфа Сланского. В годы войны он руководил Чехословацким штабом партизанского движения, в сорок четвертом был одним из тех, кто поднял восстание в Словакии.

В обвинительном заключении записали:

«Антигосударственный центр Сланского, равно как и титовцы в Югославии, придумали так называемую теорию чехословацкого особого пути к социализму. Под прикрытием этой теории, что собственно означало восстановление капитализма, центр осуществлял подготовку к восстановлению старых отношений в Чехословакии по примеру Тито и под руководством английских и американских империалистов».

Из четырнадцати подсудимых одиннадцать были евреями. Процесс носил еще и откровенно антисемитский характер. Одиннадцать подсудимых были приговорены к смертной казни, трое — к пожизненному тюремному заключению. Трупы казненных сожгли. Советники — офицеры из советского министерства госбезопасности — собрали пепел в мешок из-под картофеля, выехали из Праги и высыпали его прямо на дорогу.

Арестованные в Америке в конце сороковых — начале пятидесятых агенты советской разведки были большей частью евреями. Их судили за работу на Советский Союз именно в те годы, когда в Москве разгорелась злобная антисемитская кампания и евреев обвиняли в работе на американскую разведку. Появилась сплоченная когорта профессиональных разоблачителей, как правило, бездарных людей, надеявшихся сделать карьеру за счет уничтожения коллег. В группу «безродных космополитов» включались и русские люди — не только для того, чтобы замаскировать антисемитский характер кампании, но и чтобы под шумок разделаться с конкурентами.

В результате едва не сорвалось создание атомной бомбы — по той же причине, по какой нацистская Германия лишилась ядерного оружия. Это были худшие времена для советской науки. Кибернетика была запрещена как буржуазная наука. Биологическая наука была уничтожена. На очереди стояла физика.

В 1948 году министр высшего образования Сергей Васильевич Кафтанов докладывал маршалу Ворошилову, который был тогда заместителем председателя Совета министров по науке и культуре:

«Враждебные марксизму-ленинизму течения проникают в высшие учебные заведения через физику. В учебниках совершенно недостаточно показана роль русских и советских ученых в развитии физики; книги пестрят именами иностранных ученых…»

Произошло разделение физиков на тех, кто понимал современную науку и мог работать в атомном проекте, и на тех, кого не взяли в проект по причине профессиональной непригодности. Посредственные физики отрицали квантовую теорию, теорию относительности как чуждые советской науке, жаловались идеологическому начальству. Особенно их раздражало обилие еврейских фамилий среди создателей ядерного оружия.

Руководитель отдела науки ЦК Юрий Андреевич Жданов, сын члена политбюро и зять Сталина, докладывал своему начальству:

«Среди теоретиков физиков и физико-химиков сложилась монопольная группа: Ландау, Леонтович, Фрумкин, Френкель, Гинзбург, Лифшиц, Гринберг, Франк, Компанеец и другие. Все теоретические отделы физических и физикохимических институтов укомплектованы сторонниками этой группы, представителями еврейской национальности. Например, в школу академика Ландау входят одиннадцать докторов наук; все они евреи и беспартийные… Лаборатории, в которых ведутся работы по специальной тематике, возглавляются на восемьдесят процентов евреями».

Перечисленные младшим Ждановым ученые принесли советской науке мировую славу и сыграли важную роль в создании ракетно-ядерного оружия. Однако руководитель отдела науки ЦК не только не испытывал благодарности к людям, столь много сделавшим для родины, но и требовал проведения настоящих чисток по расовому признаку, какие за несколько лет до этого проходили в нацистской Германии.

Началась подготовка к Всесоюзной конференции физиков, которая должна была знаменоваться такой же большой чисткой, которую «народный академик» Трофим Денисович Лысенко устроил в биологической науке. Уже заседал оргкомитет, выявлявший «недостатки» физической науки. В ситуации борьбы с космополитизмом это открывало широкие возможности для избавления от научных оппонентов.

В отличие от завистливых, но малограмотных идеологов руководитель атомного проекта профессор Иван Васильевич Курчатов понимал и значение теории относительности, и роль физиков-теоретиков. Он обратился за помощью к члену политбюро и заместителю главы правительства Берии. Лаврентий Павлович поинтересовался у Курчатова, правда ли, что квантовая механика и теория относительности являются идеалистическими. Курчатов ответил просто:

— Если их запретят, то и атомной бомбы не будет.

Берия пожаловался Сталину. Секретариат ЦК принял постановление:

«Во изменение постановления ЦК ВКП(б) от 31 января 1949 года отложить созыв Всесоюзного совещания заведующих кафедрами физики высших учебных заведений и научных работников Отделения физико-математических наук Академии наук СССР ввиду неподготовленности этого совещания».

В чем был смысл идеологических кампаний, которые очевидно наносили ущерб государству? Зачем устраивать истерику в масштабе всей страны?

Писатель Константин Михайлович Симонов вспоминал, как в мае 1947 года руководителей Союза писателей принимал Сталин. Обсуждали текущие дела. И вождь вдруг сменил тему:

— Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Простой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия. У военных тоже было такое преклонение. Сейчас стало меньше…

В аппарате ЦК составили «План мероприятий по пропаганде среди населения идей советского патриотизма». В нем говорилось:

«Во всей политической работе необходимо настойчиво подчеркивать, что сейчас нет другого народа, который имел бы такие великие заслуги перед человечеством, какие имеет советский народ…

Нужно вскрывать духовное обнищание людей буржуазного мира, их идейную опустошенность… Нужно показывать растление нравов в капиталистическом обществе, моральную деградацию людей буржуазного мира. Необходимо в то же время подчеркивать моральное превосходство и духовную красоту советского человека, работающего на пользу всего общества.

В основу работы по воспитанию советского патриотизма должно быть положено указание товарища Сталина, что даже «последний советский гражданин, свободный от цепей капитализма, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши, влачащего на плечах ярмо капиталистического рабства».

Константину Симонову казалось, что в словах Сталина есть резон, что воспитание советского патриотизма полезно для страны. В реальности это служило усилению холодной войны и разжиганию враждебности к Западу. Более проницательные люди это поняли.

Известный историк, профессор Московского университета Сергей Сергеевич Дмитриев в марте 1949 года описал в дневнике заседание ученого совета исторического факультета: обсуждали меры по очищению факультета от космополитов. Говорили о троцкизме, о вражеской, подпольной работе группы историков…

Профессор Дмитриев изумленно спросил соседа-коллегу:

— Что лежит в основе всего этого дела?

— Война, — ответил тот. — Готовить нужно народ к новой войне. Она близится.

Блицкриг с восточным колоритом

Летом 1950 года советские люди с утра выстраивались в очереди перед магазинами и скупали все, что было на прилавках. В магазинах Приморского края исчезли спички, соль, мыло, керосин. Панические настроения охватили не только дальневосточников. Очереди образовались даже в подмосковных магазинах.

«Снова оживились военные, — записал в дневнике профессор Дмитриев. — Одно время они повяли, народ был в доброй и наивной вере в то, что усилиями, кровью и потерями тридцать девятого — сорок пятого годов он приобрел себе право на мир хотя бы на пятнадцать-двадцать лет. Но кто же считается с народом? Теперь каждый опять ждет не сегодня-завтра войны.

Наши сбили у Либавы американский самолет (то ли заблудившийся, то ли «разведывавший») — летчиков демонстративно наградили. В магазинах расхватывают сахар, сахарный песок и так далее, что может лежать: начинают делать запасы. Пахнет предвоенной тревогой…»

На Дальнем Востоке шептались, что американцы не сегодня — завтра вторгнутся на территорию России. Ждали войны с Америкой из-за Кореи.

На Корейском полуострове после второй мировой возникли два государства, которые не признавали друг друга. Как и в Германии, в советской зоне оккупации началось строительство социализма под руководством великого вождя Ким Ир Сена. В американской зоне оккупации формировалось полуавторитарное государство с начатками демократии, которое олицетворял первый президент страны Ли Сын Ман.

25 июня 1950 года семь дивизий Ким Ир Сена при поддержке ста пятидесяти танков советского производства Т-34 атаковали Южную Корею.

Еще в январе 1950 года Ким Ир Сен сказал в своем кругу:

— Мы должны объединить страну. Но победа не придет сама по себе. Победу нужно завоевать.

Однако же без разрешения Москвы Ким не мог действовать.

Сталин ответил Киму, что «готов помочь», но «дело надо организовать тан, чтобы не было слишком большого риска». Ким Ир Сен приехал в Москву. 10 апреля он почти два часа рассказывал Сталину, что народ на Юге только и ждет помощи, чтобы восстать против антинародного режима. Ким доказывал, что сумеет объединить под своим началом всю Корею, как это сделал Мао Цзэдун, который сверг правительство Чан Кайши и стал хозяином Китая.

4 ноября 1938 года, выступая на шестом пленуме ЦК компартии Китая, Мао Цзэдун произнес свой знаменитый афоризм:

— Винтовка рождает власть.

Правда, в той же речи он процитировал своего соперника — лидера партии гоминдана Чан Кайши, который сказал: «Есть армия — есть власть», так что маоцзэдуновская формулировка скорее всего возникла как вариация на тему Чан Кайши…

Что касается предложения Ким Ир Сена, то Сталина беспокоило только одно: чтобы не вмешались американцы. Он сказал, что войну нужно выиграть очень быстро: «Южане и американцы не должны успеть прийти в себя, оказать сильное сопротивление и мобилизовать международную поддержку». Сталин объяснил, что «не стоит рассчитывать на прямое участие СССР в войне, поскольку у СССР есть другие серьезные задачи, особенно на Западе»… Хорошо, что Китай, добавил вождь, «больше не занят внутренней борьбой, и в распоряжении Китая имеются войска, которые в случае необходимости можно использовать в Корее».

Сталин не собирался воевать в Корее. Но останавливать Ким Ир Сена он тоже не хотел. Сталин отправил Ким Ир Сена к Мао Цзэдуну. Тот одобрил планы Ким Ир Сена и твердо сказал, что Соединенные Штаты не вмешаются. Это сугубо внутренний вопрос, который корейский народ решит сам.

Ким Ир Сен многому научился у Сталина и у Мао Цзэдуна. Но в душе он, похоже, их обоих презирал. Если бы Ким стал главой Советского Союза или Китая, он бы попытался подчинить своей воле весь мир. Но он был всего лишь вождем небольшого государства. Считал, что это несправедливо. Ему было тесно. Мечтал как минимум управлять всем Корейским полуостровом, поэтому и затеял в пятидесятом войну.

Когда будущий северокорейский лидер родился в апреле 1912 года, родители назвали его Ким Сон Чжу. В восьмом классе его исключили из школы. Учился он не в Корее, а в Маньчжурии, куда перебралась семья. И Маньчжурия, и Корея были оккупированы японцами. Под их властью и китайцы, и корейцы вели нищую, тоскливую, подневольную жизнь. Потеряв родителей, Ким присоединился к людям, которые избрали другой путь, к партизанам.

К 1941 году японская армия и жандармерия справились с китайским партизанским движением в Маньчжурии. Уцелевшие бежали в Советский Союз. Принимали партизан на тот случай, если придется воевать с Японией, использовали их для разведывательно-диверсионной работы. Летом 1942 года в селе Вятском близ Хабаровска была сформирована 88-я отдельная стрелковая бригада. Ее укомплектовали советскими китайцами и бывшими партизанами. Здесь Ким Ир Сен провел всю войну.

Разгромив японскую Квантунскую армию, советские войска вошли в Корею с севера, американские — высадились на юге полуострова. К югу от 38-й параллели была американская зона оккупации, к северу — советская. 22 августа 1945 года мало кому в Корее известного Ким Ир Сена привезли в Пхеньян в полевой советской форме.

В советской зоне оккупации началось строительство социализма. В сентябре 1948 года была провозглашена Корейская Народно-Демократическая республика. Кима привезли в Москву в начале марта 1949 года.

5 марта Сталин принял корейскую делегацию из девяти человек. Беседа продолжалась недолго — всего час (с учетом перевода). 14 марта Кима вновь привезли к вождю. На сей раз корейцев было только трое, зато говорили почти вдвое дольше. Встреча с вождем изменила Кима. Он сам захотел стать Сталиным.

16 июня 1950 года советский посол в Пхеньяне Терентий Фомич Штыков предупредил Сталина, что наступление начнется 25 июня. Ким Ир Сен надеялся закончить войну меньше, чем за два месяца. Его армия действовала с опережением плана.

За четыре дня северяне взяли Сеул. Правительство Ли Сын Мана бежало. Перед этим расстреляли сидевших в сеульских тюрьмах политических заключенных, в основном коммунистов. Режим Ли Сын Мана был малосимпатичным. Советником по разведывательным делам при южнокорейском правительстве состоял полковник американской армии Дональд Николс. Он видел, как подчиненные Ли расправляются со своими политическими соперниками.

— Я стоял совершенно беспомощный и наблюдал затем, как это происходило, — рассказывал полковник Николс. — Грузовики с обреченными на смерть прибывали один за другим. Руки у заключенных были связаны за спиной. Ставили их в ряд вдоль только что отрытых могил, стреляли им в затылок и сбрасывали в могилу. Два бульдозера работали без перерывов.

Расстрел свалили на северных корейцев, которые заняли город. Войска северян стремительно продвигались на юг. Ким торжествовал, но вместе с Мао Цзэдуном и Сталиным он ошибся, рассчитывая, что американцы не вмешаются.

За три недели до войны президент Соединенных Штатов Гарри Трумэн сказал, что мир во всем мире сейчас ближе, чем когда бы то ни было за последние пять лет.

Все эти годы он не оставлял надежды договориться со Сталиным.

Иногда это казалось возможным.

7 ноября 1946 года президент Трумэн принял министра Молотова в Вашингтоне. Беседа была очень короткой. Прощаясь, президент сказал:

— Прошу вас передать генералиссимусу Сталину, что я хотел бы видеть его своим гостем.

31 декабря 1947 года новый советский посол Александр Панюшкин вручил верительные грамоты президенту Трумэну. Когда Панюшкин вышел, его ждали корреспонденты и спросили, что ему известно о приезде Сталина. Посол ответил, что у него нет замечаний по этому вопросу, и больше разговаривать с журналистами не стал.

1 марта 1948 года на пресс-конференции Трумэн вновь повторил приглашение Сталину приехать, сказал, что будет рад его видеть в Соединенных Штатах. Когда стало ясно, что генералиссимус не приедет, пошли разговоры о плохом здоровье вождя.

27 января 1949 года Сталин ответил на вопросы европейского директора американского информационного агентства Интернэшнл ньюс сервис Кингсбери Смита.

— Будет ли правительство СССР, — спросил Смит, — готово рассмотреть вопрос об опубликовании совместной с правительством Соединенных Штатов Америки декларации, подтверждающей, что ни то, ни другое правительство не имеет намерения прибегнуть к войне друг против друга?

— Советское правительство готово было бы рассмотреть вопрос об опубликовании такой декларации…

— Будете ли вы, ваше превосходительство, готовы встретиться с президентом Трумэном в каком-либо приемлемом месте для обсуждения возможности заключения такого Пакта Мира?

— Я и раньше заявлял, что против встречи нет возражений…

1 февраля 1949 года воодушевленный возможностью организовать встречу двух мировых лидеров Кингсбери Смит телеграфировал в Кремль:

«Генералиссимусу Иосифу Сталину

Ваше превосходительство,

официальный представитель Белого дома Чарльз Росс сегодня заявил, что президент Трумэн был бы рад иметь возможность совещаться с Вами в Вашингтоне. Будете ли Вы, Ваше превосходительство, готовы приехать в Вашингтон для этой цели? Если нет, то где бы Вы были готовы встретиться с президентом?»

3 февраля 1949 года «Известия» опубликовали ответную телеграмму Сталина:

«Я благодарен президенту Трумэну за приглашение. Приезд в Вашингтон является давнишним моим желанием, о чем я в свое время говорил президенту Рузвельту в Ялте и президенту Трумэну в Потсдаме. К сожалению, в настоящее время я лишен возможности осуществить это свое желание, так как врачи решительно возражают против моей сколько-нибудь длительной поездки, особенно по морю или по воздуху.

Правительство Советского Союза приветствовало бы приезд президента США в СССР. Можно было бы организовать совещание в Москве или в Ленинграде, или в Калининграде, в Одессе или в Ялте — по выбору президента, если, конечно, это не противоречит соображениям удобства президента.

Если, однако, это предложение встретит возражение, можно было бы устроить встречу в Польше или в Чехословакии, — на усмотрение президента».

Но американский президент (тогда им был Франклин Рузвельт) уже приезжал в Советский Союз (в Ялту). Он же прилетал в Тегеран — чтобы Сталину было удобнее встретиться с союзниками. И Гарри Трумэн проделал немалый путь до Потсдама, чтобы познакомиться с советским вождем. По дипломатическому протоколу советский лидер должен был нанести ответный визит.

2 февраля 1949 года государственный секретарь Дин Ачесон, сменивший Джорджа Маршалла, на пресс-конференции критически разобрал ответы Сталина на вопросы Кингсбери Смита. И едко добавил:

— Из этого обмена телеграммами мы узнаем, что премьер Сталин, к сожалению, по состоянию своего здоровья не может прибыть в Вашингтон, так как он не может путешествовать по морю или воздуху. Таким образом, кажется, что он прочно прикреплен к земле. Из этого ответа, кажется, можно сделать тот вывод, что президент Соединенных Штатов должен в четвертый раз объехать пол-мира, чтобы встретиться с премьером Сталиным, и на этот раз сделать это для того, чтобы поговорить с ним по поводу настолько расплывчатому, что по нему даже нельзя сделать конкретного заявления…

Едкость Ачесона была излишней. Сталину шло к семидесяти. Он не летал на самолетах, а морское путешествие в Соединенные Штаты было бы слишком длительным. Он не рисковал оставлять страну на столь долгое время. Пренебрежение дипломатическим протоколом со стороны американцев могло бы оказаться полезным. Встреча Трумэна и Сталина в 1949 году, вероятно, ослабила бы накал холодной войны. Возможно, не началась бы и корейская кампания…

В Вашингтоне не могли понять: Сталин не хочет встречаться с президентом, или он совсем плох? Когда американский посол в Москве Эллан Дж. Кэрк, вице-адмирал в отставке, приехал в Вашингтон, президент Трумэн очень интересовался здоровьем Сталина.

«Я вкратце изложил свои впечатления, — вспоминал посол. — В двух словах: Сталин находится в хорошей форме, его умственные способности высоки, и он производит впечатление бодрого человека. Его возраст (семьдесят лет) заметен, но он ни в коей мере не утратил своих способностей. Далее я сказал, что Сталин является абсолютным диктатором Советского Союза. Ему оказывается вся лояльность, которой ранее пользовался царь в светской сфере, и, поскольку религия отменена в Советском Союзе, он обладает некоторыми атрибутами божества…»

Значит, Сталин не желает с ним разговаривать — такой вывод сделал для себя Трумэн. Когда 25 июня 1950 года ему сообщили, что Северная Корея напала на Южную, президент записал в дневнике, что сразу вспомнил, как начиналась вторая мировая:

«Демократии ничего тогда не предприняли, и это вдохновило агрессоров. Если коммунистам позволят ворваться в Республику Корею, и свободный мир не возразит, ни одно малое государство не сможет сопротивляться угрозам и агрессии со стороны более сильных коммунистических соседей».

Эту же тему президент обсуждал со своим послом в Москве.

«Я сказал, — записал после разговора с президентом Эллан Дж. Кэрк, — что Советский Союз, когда он имеет дело с иностранными государствами, понимает только военную силу — и, чтобы эффективно иметь дела с Советским Союзом, надо быть сильным. Президент сказал, что это то, что он пытается делать. Мы согласились, что наши трудности с Советским Союзом проистекают из роспуска всех наших огромных вооруженных сил в Средней Европе в сорок пятом…»

Гарри Трумэн так и остался человеком девятнадцатого века. Его представления о жизни, вкусы, привычки сформировались до первой мировой. Он не любил говорить по телефону, не воспринимал и другие технические новинки, которые вошли в жизнь уже позже. Попытался печатать на машинке, но отказался от этой затеи. Он дважды прочитал библию, первый раз в двенадцать лет. Многое запомнил, цитировал наизусть. Он был старомодным. Не уважал женщин, которые курят и пьют. И не считал возможным для джентльмена употреблять спиртное в присутствии женщин. Он даже не пытался научиться танцевать. Не играл в теннис или гольф. Любил покер, а не бридж. Он был семейным человеком. Никогда не выходил из дома без шляпы. Был очень бережливым. Бритвы служили у него дольше, чем у других мужчин.

Трумэн не заблуждался на свой счет. Говорил своим министрам:

— Миллион людей в стране были бы лучшими президентами, чем я. Но выбрали меня, и я должен делать эту работу, а вы — мне помогать.

Первые годы в Белом доме он чувствовал себя неуверенно. Он стал президентом только потому, что умер Рузвельт. И ему давали это понять. Тем важнее были выборы в ноябре 1948 года. Аналитики сулили победу его сопернику — кандидату от республиканской партии губернатору Нью-Йорка Томасу Дьюи. Губернатор проиграл Рузвельту в сорок четвертом, но спустя четыре года твердо рассчитывал на реванш.

И тогда Гарри Трумэн отправился по стране в предвыборное путешествие. Он проехал через восемнадцать штатов. Его увидели три миллиона человек. Он путешествовал тридцать три дня, больше месяца. Никогда еще президент так прямо не обращался за поддержкой к народу. На каждой остановке собиралась толпа. У него была одна стратегия — атаковать, атаковать и еще раз атаковать республиканцев. Трумэн был особенно хорош в выступлениях перед маленькой аудиторией. Он обходился без бумажки. Он говорил на том же языке, что эти люди. Он их понимал. И они чувствовали, что он свой.

— Задай им перцу! — кричали восторженные зрители.

О его сопернике Томасе Дьюи писали лучше и больше, чем о Трумэне. Его поддерживала почти вся пресса. Но Дьюи был очень осторожен и холоден, что плохо для публичного политика. Когда он выступал, ему не хватало искренности.

Тем не менее, казалось, что Трумэн обречен. Ставили пятнадцать к одному в пользу Дьюи. Первый утренний выпуск газеты «Чикаго трибьюн» даже вышел с шапкой «Дьюи победил Трумэна!»

Гарри Трумэн хлопнул пару стопок бурбона и лег спать. Среди ночи, когда шел подсчет бюллетеней, Трумэн проснулся, включил радио и услышал голос обозревателя Эн-би-си Калтенборна. Хотя Трумэн уже был впереди по числу поданных за него голосов, Калтенборн уверенно говорил, что Трумэн «несомненно потерпел поражение». Трумэн выключил радио, повернулся на другой бок и заснул. Когда он проснулся, то узнал, что избран президентом Соединенных Штатов.

— Я стою здесь и говорю вам, что вы смотрите на нового президента, — шутил Трумэн с журналистами. — В газетах писали, что здесь будет другой человек. Мне жаль вас разочаровывать.

Главным советником по международным делам республиканца Томаса Дьюи был Джон Фостер Даллес, которому обещали кресло государственного секретаря. Для него проигрыш Дьюи стал ударом. Даллес с трудом нашел в себе силы пошутить, сказав журналистам:

— Я — бывший будущий государственный секретарь…

Как и взрыв первой советской ядерной бомбы годом ранее, атака Северной Кореи на Южную оказалась полным сюрпризом для Запада. Американцы даже сравнивали эту войну с внезапным нападением на Пёрл-Харбор. Всю вину возложили на разведку. ЦРУ оправдывалось: американская разведка потеряла в 1949 году свою базу в континентальном Китае, когда власть взяли коммунисты во главе с Мао Цзэдуном.

Утратив плацдарм в Китае, американская и британская разведки перебазировались в Японию. Но это было феодальное владение генерала Дугласа Макартура, командовавшего оккупационными войсками на Японских островах. Он не выносил присутствия структур, которые не контролировал. Во время второй мировой он открыто заявил, что не позволит генералу Доновану и его Управлению стратегических служб присутствовать на его театре военных действий. Относительно ЦРУ он говорил, что «презирает» это ведомство. Он доложил Трумэну, что в его штабе существует разведывательный отдел во главе с генерал-майором Чарлзом Уиллоби, который вполне обеспечивает американские интересы в Японии. Причем генерал Уиллоби десятки лет работает на Дальнем Востоке, а ЦРУ известно своим любительским уровнем…

Макартур мало что понимал в разведке, а его помощник генерал Уиллоби, аристократический пруссак (его иронически именовали «сэр Чарлз»), понимал еще меньше. Макартур ценил Уиллоби за полнейшую преданность, которая перевешивала в его глазах профессиональные недостатки.

Генерал Уиллоби был крайне правым по своим политическим взглядам, восхищался испанским генералом Франко и занимался подавлением коммунистического движения в Японии. Он не жалел ресурсов для политической контрразведки и сокращал штаты разведотдела, который в частности должен был следить за ситуацией на Корейском полуострове. Генерал Уиллоби доказывал, что сотрудники ЦРУ — это неумелые любители и к тому же либералы. Он писал в Вашингтон:

«Мне не нужно было УСС во время войны, и сейчас я намерен работать без помощи ЦРУ. Они ничего не могли предложить ни в прошлом, ни сейчас».

Генерал считал, что Корейский полуостров находится вне сферы его интересов, поэтому он даже не интересовался, что там происходит.

Радиоэлектронной разведкой занималась американская армия, ее подразделения были расквартированы в Токио. Но в ее распоряжении были только четыре подслушивающих станции, они работали с девяти утра до пяти вечера из-за нехватки персонала. Там служили призывники, которые больше увлекались алкоголем и японскими девушками, в результате чего много времени проводили в медпунктах, лечась от венерических заболеваний. К тому же накануне начала боевых действий северокорейские войска соблюдали радиомолчание. По указанию советских офицеров они пользовались проводными линиями связи.

В 1949 году в Сеуле появилась резидентура ЦРУ, которая умудрилась заслать на Север несколько десятков агентов. Некоторые поразительным образом уцелели и успели перед войной вернуться на Юг, чтобы сообщить о растущей военной активности в КНДР.

19 июня 1950 года ЦРУ информировало Белый дом:

«Вооруженные силы Северной Кореи способны добиться ограниченных целей в ходе военных действий против Южной Кореи, включая взятие Сеула».

Через шесть дней Ким Ир Сен нанес удар.

Президент Трумэн потребовал от директора ЦРУ адмирала Роскоу Хилленкоттера объяснений. Адмирал показал различные сводки, которые составлялись его подчиненными, но признался: точное время удара предугадать было невозможно. Адмирал вернулся во флот.

Для американских политиков все складывалось в единую картину. Сначала Сталин, устроив блокаду Западного Берлина, попытался уморить берлинцев голодом. Затем коммунисты взяли власть в Чехословакии. 1 октября 1949 года Мао Цзэдун провозгласил создание Китайской Народной Республики. Победа китайских коммунистов казалась американцам поражением глобального масштаба. Коммунисты, имея атомную бомбу, овладели третью частью мира.

25 апреля 1950 года посол США в СССР телеграфировал государственному секретарю Дину Ачесону:

«Кремль ведет тотальную войну против свободного мира, в рамках которой «холодная война» и «горячая война» являются всего лишь тактическими приемами… При этом ставится цель — минимум захватить половину мира… Хотя можно ожидать инцидентов и военных действий ограниченного характера, кажется вероятным, что Москва будет предпринимать усилия к тому, чтобы избегать открытого столкновения до тех пор, пока она не достигнет подавляющего превосходства сил».

Война в Корее разрушила мечты Трумэна о мире.

В апреле 1950 года государственный департамент и министерство обороны подготовили проект директивы Совета национальной безопасности № 68, который предусматривал радикальное увеличение расходов на вооруженные силы. Трумэн положил проект в долгий ящик. Он не верил в необходимость излишней милитаризации.

1 июня 1950 года на еженедельной пресс-конференции президент сказал, что настоящий мир сейчас ближе, чем когда бы то ни было за последние пять лет.

24 июня государственный секретарь Дин Ачесон провел в своем поместье в Мэриленде. Он возился в саду, поужинал и лег спать. В десять вечера ему позвонили. Пришла телеграмма от посла в Южной Корее. В 4:30 утра по местному времени войска Севера начали наступление на Юг. Ачесон соединился с Трумэном, который засиделся за столом со своей семьей в родном Индепенденсе.

— Господин президент, у меня серьезные новости, — огорошил его Ачесон. — Северные корейцы вторглись в Южную Корею.

Трумэн хотел немедленно лететь в Вашингтон. Ачесон отсоветовал — ночной полет дело рискованное, да и страну не надо нервировать.

Сталин и Андрей Януарьевич Вышинский, ставший министром иностранных дел вместо Молотова, совершили ошибку. Они приказали советскому представителю в Организации Объединенных Наций бойкотировать заседания Совета Безопасности в знак протеста против того, что место в ООН не было передано Мао Цзэдуну, а осталось за свергнутым режимом Чан Кайши, лидера партии гоминдан.

10 января 1950 года советский представитель Яков Александрович Малик заявил, что покидает зал заседаний и не вернется, пока гоминдановца не выведут из состава Совета Безопасности. Малик отсутствовал на заседании, где обсуждалась ситуация на Корейском полуострове, и не смог наложить вето на резолюцию, требовавшую прекращения боевых действий и вывода всех войск с территории Южной Кореи.

Американские войска были выведены с территории Кореи летом 1949 года. В Вашингтоне полагали, что достаточно будет поддержать армию Южной Кореи авиацией и флотом. Трумэн согласился, что наземные войска посылать не надо.

— Я не хочу войны, — сказал Трумэн.

В Корею из Токио отправился генерал Дуглас Макартур. 30 июня в Пентагоне получили его доклад. Макартур пришел к выводу, что единственная возможность сохранить Южную Корею — перебросить туда американские наземные силы.

Трумэн вспоминал, что это было самое трудное решение в его жизни, более трудное, чем отдать приказ применить ядерное оружие в войне с Японией. Трумэн и без того пребывал в дурном настроении. Именно в этот момент им занимался стоматолог. Ему должны был сменить два моста и четыре коронки. Несмотря на боль, только один раз президент согласился на анестезию. В разгар войны он опасался подвергать себя воздействию седативных препаратов, чтобы не терять здравость рассудка.

Совет Безопасности принял новую резолюцию, которая уполномочивала вооруженные силы стран ООН остановить агрессию. Американские войска получили право использовать флаг Организации Объединенных Наций.

— Угрозой для нашей безопасности, — говорил Трумэн, — является коммунистическая агрессия. Если позволить коммунизму поглощать свободные народы один за другим, то рухнут надежды человечества на мир и правосудие. Если силы ООН, которые находятся в Корее, потерпят поражение в борьбе с агрессором, то ни один народ не будет чувствовать себя в безопасности. Поэтому в Корее мы сражаемся за нашу собственную безопасность.

1 июля 1950 года в Пусане приземлились самолеты, которые доставили первые двести пятьдесят шесть американских солдат — две с половиной роты 24-й пехотной дивизии. 5 июля их бросили в бой южнее Сеула. В Корее было жарко и влажно, шли дожди, дороги развезло. Театр военных действий был незнакомый. Корейского языка никто не знал. 29 июля командовавший американскими войсками генерал Уолтон Уолкер отдал приказ: ни шагу назад. Отступления и эвакуации не будет. Все должны сражаться и, если понадобится, погибнуть на боевом посту — пока не придет помощь. К середине сентября американцы потеряли двенадцать тысяч человек.

Правые республиканцы возложили вину на президента Трумэна, который втянул страну в войну.

— Американские парни умирают в Корее, — утверждал сенатор Маккарти, — потому что группа неприкосновенных в государственном департаменте саботировала программы помощи для Азии. Правление Рузвельта и Трумэна — это два десятилетия измены.

Проигравший президентские выборы Томас Дьюи потребовал, чтобы госсекретарь Дин Ачесон ушел в отставку, потому что «кровь наших парней, раненных и убитых в Корее, на его совести».

Президенту потребовался надежный министр обороны.

6 сентября Джордж Маршалл, уже пенсионер, появился в Белом доме. Трумэн попросил Маршалла вернуться на государственную службу и стать министром обороны.

— Я готов, — просто сказал Маршалл. — Но я бы хотел, чтобы вы подумали над тем, как мое назначение может сказаться на вас и вашей администрации. Меня все еще упрекают за падение правительства Чан Кайши. А я хочу помочь вам, а не навредить.

Потрясенный его словами, Трумэн писал жене: «Можешь представить, чтобы кто-то другой сказал нечто подобное?»

Маршалл не мог отказать Трумэну. В сентябре он возглавил военное ведомство, чтобы помочь Трумэну в самые трудные дни. По закону военнослужащий мог занять пост министра только через десять лет после отставки. Президент попросил конгресс сделать исключение для Маршалла.

В Корее развернулись уже шесть американских дивизий. Выполняя решение Совета Безопасности ООН, Англия отправила в Корею бригаду. Австралия прислала батальон. За ними последовали филиппинский, голландский, таиландский и канадский батальоны. Турция выставила бригаду, Франция — усиленный батальон, Новая Зеландия артиллерийский дивизион, Бельгия, Греция, Колумбия и Эфиопия — по батальону.

Командовать войсками президент Трумэн поручил генералу Макартуру. Потомственный военный, Макартур был легендарной личностью. Он никогда и ничего не боялся. В первую мировую войну он даже под обстрелом ни разу не надел каску. Вторую мировую он провел на Тихом океане, сначала отступая перед превосходящими силами японской армии, а потом громя их. Когда японцы капитулировали, Дуглас Макартур сказал своим офицерам:

— Да, джентльмены, обратная дорога была долгой.

И он показал рукой на труп японского солдата:

— Вот такими они мне нравятся.

Военное министерство предложило Макартуру классическую схему действий в Корее: разместить американские войска в тылу отступающей южнокорейской армии, чтобы остановить отступление. Генерал принял неожиданное и смелое решение.

Ранним утром 15 сентября его войска высадились в тылу северокорейской армии под Инчхоном. В высадке участвовали двести шестьдесят два корабля. В бой вступили семьдесят тысяч солдат и офицеров 10-го корпуса. Это была одна из тех операций, которые меняют ход войны. Одним ударом генерал Макартур перерезал линии снабжения северных корейцев и ударил им в спину. Через одиннадцать дней американцы отбили Сеул. К концу сентября половина северокорейской армии сражалась с перевернутым фронтом.

1 октября американские войска вышли к 38-й параллели. Армия Ким Ир Сена, охваченная паникой, развалилась. Американцам открылась дорога на Пхеньян, который северные корейцы, отступая, сдали без боя.

Помощник Ким Ир Сена признался советскому послу Штыкову, что у его шефа «настроение подавленное и даже пораженченское. Война проиграна и, если не помогут извне, Советский Союз потеряет Корею».

13 октября Штыков доложил в Москву:

«Проведена эвакуация из Пхеньяна правительственных учреждений и дипломатического корпуса. Население массами покидает Пхеньян и уходит на север. В связи с непрерывными бомбардировками и продвижением лисынмановских и американских войск настроение населения подавленное. Наблюдается растерянность и бесперспективность как среди населения, так и в правительственных кругах.

Среди населения, в армии и даже среди руководящих работников распространены разговоры о том, почему Советский Союз не помогает Корее всеми своими вооруженными силами, в частности штурмовиками, в то время как США помогают Ли Сын Ману. Корейские офицеры заявляют, что им нужны не советы, а реальная помощь».

Ким Ир Сен умолял Сталина вмешаться в войну. Сталин переадресовал просьбу Мао Цзэдуну. Мао тоже не хотел посылать войска, ответил, что это чревато опасностью большой войны. Сталин решил, что остатки северокорейской армии придется вывозить из страны. 13 октября он просил передать Ким Ир Сену:

«Дальнейшее сопротивление бесполезно. Вам следует готовиться к полной эвакуации в Китай или Советский Союз».

Казалось, Сталин даже смирился с поражением Северной Кореи, с тем, что американские войска выйдут на советскую границу. Вождь говорил членам политбюро:

— Ну, что ж, пусть теперь на Дальнем Востоке будут нашими соседями Соединенные Штаты. Они туда придут, но мы воевать с ними сейчас не будем. Мы еще не готовы.

А в Вашингтоне шла дискуссия — остановиться на 38-й параллели или продолжать войну, чтобы окончательно разгромить северокорейскую армию?

Трумэн решил встретиться с Макартуром. Все заметили, что генерал не откозырял верховному главнокомандующему, и что у него был расстегнут воротник рубашки. Зато у генерала были только хорошие новости. Пхеньян будет взят через неделю. Война скоро закончится. В начале следующего года ООН сможет провести в Корее выборы. После чего американские войска уйдут.

— Военная оккупация ничего не дает, — уверенно сказал Макартур. — Все оккупанты терпят неудачу.

Возник вопрос о военнопленных: в американском плену оказалось примерно шестьдесят тысяч северных корейцев.

— Они самые счастливые корейцы во всей стране, — сказал Макартур. — Впервые в жизни они накормлены и умыты.

Американцы в свою очередь совершили крупную политическую ошибку. Макартуру следовало вовремя остановиться, но высокомерный генерал доказывал, что противника нужно полностью разгромить, чтобы поскорее закончить войну. И американцы приблизились к китайской границе.

Теперь Мао Цзэдун решил, что Соединенные Штаты намерены не только захватить весь Корейский полуостров, но и вторгнуться в Китай, чтобы его свергнуть. Он решил преподать урок американцам. Мао предпочел не ждать, пока американцы разгромят Ким Ир Сена и возьмутся за него самого, и приказал армии вступить в дело.

30 сентября глава китайского правительства Чжоу Энь-лай сделал совершенно ясное предостережение:

— Китайский народ не потерпит иностранной агрессии и не будет равнодушно наблюдать за тем, как соседи становятся жертвой империалистов.

3 октября Чжоу Эньлай пригласил посла Индии и просил передать Соединенным Штатам, что если войска ООН пересекут 38-ю параллель, Китай встанет на защиту Северной Кореи. В Белом доме пропустили мимо ушей эти предупреждения. Президент Трумэн и государственный секретарь Ачесон пребывали в уверенности, что заявления Пекина — блеф. ЦРУ докладывало, что «нет никаких свидетельств того, что китайские коммунисты намерены принять полномасштабное участие в войне в Корее».

6 октября 1950 года политбюро ЦК компартии Китая приняло решение отправить в Корею «добровольцев».

Макартур обещал Трумэну:

— Я считаю, что сопротивление прекратится к дню благодарения. Тех, кого мы не успеем уничтожить, прикончит зима. Они сражаются, чтобы спасти лицо. Восточные люди предпочитают потере лица смерть.

Труэмн спросил:

— Каковы шансы, что китайцы и русские вмешаются?

— Они невелики, — уверенно ответил генерал. — Если бы они вступили в дело в первый или второй месяц войны, это могло иметь решающий характер. Теперь мы не боимся интервенции. Мы лучшие.

18 октября первый отряд китайских войск, названный добровольческим, перешел через реку Ялуцзян. 21 октября китайцы уже вступили в боевые действия. Атака ста пятидесяти тысяч китайских «добровольцев» была настолько неожиданной для американцев, что они в панике отступили на юг, подрывая железные дороги.

Когда китайцы вступили в войну и северяне опять перешли в наступление, в Сеуле снова возникла паника и последовали новые расстрелы противников режима. Они проходили на глазах иностранных дипломатов. Те протестовали, и расстреливать стали без свидетелей. Журналисты писали о том, что происходит, но американское и британское правительства старались, чтобы такие материалы не появлялись в прессе. Иначе возник бы закономерный вопрос: зачем сражаться за диктатора Ли Сын Мана, который ведет себя так же, как и его враги-коммунисты?

Через три дня после вступления китайского экспедиционного корпуса в войну председатель комитета начальников штабов генерал Омар Брэдли сказал Трумэну, что, по сообщениям Макартура, положение ужасное: началась совсем другая война. Макартур требовал подкреплений и предлагал отправить в Корею китайские войска с Тайваня. Командовавший китайскими войсками маршал Пэн Дэхуай был уверен, что наголову разгромит американцев. Мао приказал ему сбросить американцев в море.

От отчаяния на пресс-конференции 30 ноября 1950 года Трумэн грозно заявил:

— Соединенные Штаты будут противостоять коммунистической экспансии и остановят агрессию в Корее. Мы примем все необходимые меры.

Привычка стремительно принимать решения иногда его подводила. Он говорил быстрее, чем думал. Начинал отвечать, не дослушав вопроса. Его прямо спросили, обсуждается ли вопрос об использовании атомного оружия. Трумэн сразу ответил:

— Вопрос-то всегда обсуждается. Но я бы не хотел, чтобы бомбу пустили в ход.

Трумэн выразился так неудачно, что создалось впечатление, будто генерал Макартур уже получил право пустить в ход ядерное оружие. Когда пресс-конференция окончилась, журналисты бросились к телефонам: паника возникла по всему миру.

Британский премьер-министр Клемент Эттли примчался в Вашингтон и 4 декабря пришел к Трумэну. Он настаивал на том, что без него нельзя принимать решение об использовании ядерного оружия. Это требование Трумэн отверг. Он только обещал загодя уведомить главу британского правительства. Премьер Эттли предложил Трумэну вообще оставить Дальний Восток ради спасения Европы. Но для Трумэна ядерная бомба была всего лишь средством шантажа.

— Наши дома, наша страна, все, во что мы верим, в опасности, — говорил Трумэн. — Эта опасность исходит от правителей Советского Союза. При этом мы не считаем, что война неизбежна. Между свободным миром и Советским Союзом нет такого конфликта, который нельзя было бы разрешить мирным путем. Мы сделаем все, чтобы избежать войны, но не станем заниматься умиротворением. Опыт Мюнхена показал, что безопасности нельзя добиться умиротворением.

В начале 1950 года во время опроса общественного мнения тридцать процентов американцев сказали, что холодную войну выигрывает Россия, и только девять процентов полагали, что верх берут Соединенные Штаты. Боевые действия на Корейском полуострове усилили антисоветские настроения.

Советское посольство в Вашингтоне 18 сентября 1950 года докладывало министру Вышинскому о политическом положении в США:

«Агрессивная война, ведущаяся Соединенными Штатами Америки против корейского народа, используется администрацией Трумэна в целях интенсивной и всесторонней подготовки третьей мировой войны.

14 августа группа грузчиков порта Нью-Йорка отказалась разгружать прибывшую из СССР партию крабового мяса на том основании, что груз — советского происхождения. 18 августа эти же грузчики отказались разгружать прибывшую из СССР партию мехов. За этим последовал целый ряд подобных случаев, и бойкот был распространен на товары, прибывающие из стран народной демократии… Вслед за грузчиками портов товары советского происхождения отказались разгружать и грузчики авиационных линий.

16 августа американская пароходная компания «Ю.С. лайнс» объявила, что впредь она не будет перевозить никаких грузов из Советского Союза или в Советский Союз. Даже груз, адресованный нашему посольству, прибывший в Нью-Йорк на пароходе «Баторий» 7 сентября, не был выгружен и ушел на этом пароходе обратно»…

Сталин войска в Корею не послал. Но разрешил перебросить в Китай истребительный авиакорпус, чтобы советские летчики прикрыли с воздуха китайские войска. Они жили в бывших японских казармах, где не было ни водопровода, ни канализации. Носили форму китайской армии.

«Корпусное начальство поначалу потребовало вести радиообмен в воздухе только по-китайски или по-корейски, — вспоминал командир авиаполка Герой Советского Союза полковник Евгений Пепеляев. — Летному составу выдали блокноты с русской транскрипцией слов-команд. Я сразу и решительно отказался выполнять это распоряжение: попробуйте сами в воздушном бою управлять звеном или эскадрильей и даже просто выполнять команды по разговорнику. В 176-м гвардейскому полку командир оказался сговорчивее, и в первом же бою с управлением «по-китайски» соседи потеряли МиГ-15. Китайскую азбуку нам тут же отменили.

Нас переодели в синие брюки и горчичного цвета суконные куртки и шинели. Летчикам выдали подобие меховых шапок и почему-то красные хромовые сапоги, которые при покидании самолета с парашютом слетали с ног. Пришлось на первую же зарплату переодеваться в штатское, а летать в своих куртках. Правда, красные сапоги летчики быстро поменяли на солдатские меховые сапоги из грубой кожи, но теплые, и главное, со шнуровкой, которые не слетят».

Появление истребителей МиГ-15 было неприятным сюрпризом для американцев. Советским летчикам запретили летать над Желтым морем и преследовать противника дальше ста километров от линии фронта. Сталин приказал, чтобы ни один летчик не попал в руки врага. 1 октября 1950 года Сталин телеграфировал послу Штыкову и главному военному советнику генерал-лейтенанту Васильеву:

«При организации работы наших военных советников в дальнейшем Вам надлежит принять все меры к тому, чтобы ни один военный советник, как указывалось это ранее, не попал в плен. О принятых мерах донести».

Желание Сталина скрыть советское участие в войне полностью совпадало с намерениями американцев. В Вашингтоне сделали все, чтобы это осталось тайной. Иначе американское общество потребовало бы каких-то действий, а в Вашингтоне не хотели, чтобы локальный конфликт перерос в прямое столкновение США и СССР.

Американский президент надеялся, что война в Корее останется локальным конфликтом. Трумэн отказывался посылать в Корею значительные силы, побаиваясь, что Сталин затеял эту войну как отвлекающий маневр, чтобы оттянуть туда все американские силы, а затем нанести удар по Европе. Страны НАТО тоже боялись, что Соединенные Штаты увязнут в Корее.

28 ноября на заседании Совета национальной безопасности министр обороны Джордж Маршалл твердо сказал:

— Большая война с Китаем невозможна. Мы попадем в ловушку, расставленную нам русскими. Это потребует мобилизации всех сил и сделает Европу беззащитной перед советским вторжением. Надо сделать все возможное, чтобы ограничить войну.

Обсуждали возможность срочной эвакуации всех американских войск из Кореи. Маршалл выразил сомнение, что такая операция окажется возможной, если Китай поднимет в воздух свою авиацию.

Трумэн считал, что единственный выход — переговоры о перемирии.

Генерал Макартур, униженный необходимостью отступать, считал иначе. С его точки зрения, большая война уже началась. Дуглас Макартур не понимал, почему, имея в арсенале такое оружие, ему запрещают применить его на поле боя? Он предлагал объявить Китаю войну и сбросить от тридцати до пятидесяти атомных бомб на Маньчжурию и крупные города.

За два дня до рождества на дороге погиб командующий 8-й армией генерал Уолтон Уолкер: его джип врезался в южнокорейский грузовик. Его сменил прилетевший из Вашингтона генерал Мэтью Риджуэй. Он сумел остановить отступление. Фронт стабилизировался без применения ядерного оружия. Напряжение спало. Как выразился Дин Ачесон, «пока генерал Макартур воюете Вашингтоном, генерал Риджуэй сражается с врагом». В начале 1951 года 8-я армия начала успешное наступление и 12 марта во второй раз отбила Сеул. К концу марта войска вышли к 38-й параллели и остановились. Превосходство американских войск в технике и огневой мощи над китайскими ополченцами было очевидным. Началась позиционная война на истощение.

«Во время ужина, — писал Сталину советский посол в Пекине Павел Юдин, — Мао Цзэдун говорил о войне в Корее, указывал на то, что американцы, к сожалению, не хотят вести больших сражений. Главная наша задача в Корее — как можно больше уничтожить живой силы американцев. Мы, говорил Мао Цзэдун, не против того, чтобы война в Корее затянулась…»

15 марта 1951 года генерал Макартур нарушил приказ Трумэна и дал интервью, в котором критиковал Вашингтон за то, что 8-ю армию остановили и не дали ей завершить объединение Кореи.

24 марта Макартур, никого не поставив в известность, предъявил Мао Цзэдуну ультиматум, обещав расширить масштабы войны и полностью разгромить китайскую армию. Усилия Трумэна относительно перемирия пошли прахом.

Президент был возмущен: «Макартур не оставил мне выбора — я не мог больше терпеть его неподчинение». Рузвельт тоже с опаской относился к Макартуру, но не решился сместить его с должности. Амбициозного генерала побаивались в Вашингтоне. Гарри Трумэн оказался более волевым человеком и уволил генерала.

— Вопрос, который мы должны перед собой поставить, звучит так, — говорил Трумэн, обращаясь к стране, — можно ли сорвать захватнические планы Советского Союза без большой войны? Наша страна и наши союзники в ООН считают, что лучшим средством явится победа в корейской войне. Генерал Макартур с этим не согласен. Поэтому я принял решение отправить генерала в отставку, чтобы больше не было сомнений в целях нашей политики. Мне было не просто принять это решение, потому что генерал Макартур — один из выдающихся наших полководцев. Но мир во всем мире важнее.

Трумэн предполагал, что грянет буря, но и представить себе не мог, что начнется в стране! Для многих американцев Макартур был настоящим героем. Сенатор Никсон потребовал немедленно вернуть генералу его должность. Сенатор Дженнер заявил, что страна «в руках тайной клики, которой руководят русские шпионы». Сенатор Маккарти предположил, что Трумэном управляют «бурбон и бенедектин». В сенате заговорили об импичменте. Законодательные собрания четырех штатов — Флориды, Мичигана, Иллинойса, Калифорнии — заклеймили решение президента.

5 апреля спикер палаты представителей Джозеф Мартин зачитал письмо от Макартура: «Если мы проиграем войну против коммунизма в Азии, падение Европы неизбежно. Если мы победим, Европа скорее всего избежит войны и сохранит свободу. Вот почему мы должны победить. Ничто не заменит победу».

Генерала Макартура пригласили выступить перед конгрессом. Он говорил тридцать четыре минуты. Его прерывали аплодисментами тридцать раз.

— Когда я вступил в вооруженные силы, — говорил Дуглас Макартур, — это было исполнением всех моих детских мечтаний и надежд. Надежды и мечтания давно развеялись. Но я все еще помню слова одной из самых популярных в военной среде баллад, в которой говорилось: «Старые солдаты не умирают, они просто исчезают». И как старый солдат из этой баллады, сейчас я завершаю свою военную карьеру и просто исчезаю — старый солдат, который старался исполнять свой долг так, как повелел исполнить его сам Господь. Прощайте.

У многих на глаза навернулись слезы. Это был звездный час Макартура. Его встречали так, как не встречали в сорок пятом генерала Дуайта Эйзенхауэра, вернувшегося из поверженной Германии. Но это восторженное отношение довольно быстро сошло на нет, и политиком бывший генерал не стал.

Американские бомбардировки разрушали линии связи северокорейской армии. Радиопередатчиков и приемников не хватало. Требования секретности не соблюдались. Примитивные коды северных корейцев взламывались за несколько часов. Поэтому о некоторых операциях северных корейцев американское командование узнавало заблаговременно. Очень полезными оказались радиоперехваты, которыми делились южные корейцы, а потом и тайваньцы, следившие за переговорами китайских войск в Корее. Но американцы не слишком доверяли своим азиатским союзникам. Поэтому больше всего полагались на данные аэрофотосъемки и допросы пленных.

Корейские моряки сообщили американцам, что китайцы проложили линию связи между Шаньдуньским полуостровом и Дайреном в Манчьжурии. По этой линии шли переговоры между командованием китайских войск в Китае и Пекином. Желтое море неглубокое, американские моряки нашли кабель и топором вырубили порядочный кусок. Китайцам пришлось использовать радиотелетайп, переговоры по которому можно перехватывать, и это открыло перед американской разведкой большие возможности.

Корейцы — агенты американской разведки долго не жили. Агентов вербовали из числа дезертиров-северян и беженцев. Обучали их по стандартной программе времен второй мировой войны: прыжки с парашютом, работа на радиопередатчике, стрелковое и подрывное дело, способы ухода от наблюдения. Этой подготовки было недостаточно для выживания в условиях Северной Кореи. Около двух тысяч агентов отправили на Север, вернулись немногие. В лучшем случае они успевали один-два раза выйти в эфир. Даже попасть из одной деревни в другую при тоталитарном режиме было крайне сложно, требовались различные документы, которые постоянно менялись.

В конце войны, убедившись, что засылка агентуры дело неэффективное, формировали боевые отряды из перебежчиков, просто бандитов и контрабандистов с тем, чтобы мелкими диверсиями беспокоить северных корейцев. В 1953 году каждую неделю перебрасывали на ту сторону группы по десять человек. Они почти никогда не давали о себе знать.

Командование не подключило к разведывательно-диверсионной работе собственный спецназ — 10-й спецотряд из Форт-Брагге. Боялись, что американцы попадут в плен и станут жертвой операций по промыванию мозгов: из них сделают борцов за дело коммунизма, которые, вернувшись на родину, станут убивать и совершать теракты.

Все же сформировали объединенный спецотряд — двести сорок англичан, триста двадцать американцев и триста южных корейцев. Они прошли интенсивный двухмесячный курс подготовки в Японии, их использовали для подрыва железных дорог и тоннелей на территории Северной Кореи, чтобы помешать снабжению армии северян и переброске подкреплений. Спецназ хотел взять языка — одного из советских офицеров, которые помогли северным корейцам, но им категорически запретили это делать, чтобы не провоцировать конфликт между великими державами.

Война на Корейском полуострове продолжалась три года, один месяц и два дня. Она едва не стала ядерной. Она вполне могла привести к третьей мировой, потому, что ее участники не способны были понять намерения друг друга. Это была трагедия политических ошибок, оплаченная кровью.

Политические последствия корейской войны трудно переоценить. Она ускорила милитаризацию холодной войны и вывела ее из разряда европейского противостояния на глобальный уровень. Впервые (задолго до карибского кризиса) холодная война могла перерасти в горячую. После корейской войны настроения американцев изменились: общество согласилось на то, в чем раньше отказывало правительству. Сенаторы и конгрессмены легко проголосовали за увеличение военного бюджета, численность сухопутных сил удвоилась и достигла трех миллионов человек.

В НАТО включили Турцию и Грецию. Согласились восстановить военный потенциал Западной Германии и принять ее в Североатлантический блок. Решили создать Объединенные вооруженные силы НАТО. В момент начала корейской войны НАТО имело четырнадцать «недоукомплектованных и плохо оснащенных дивизий» — по оценке российских историков (см. «Военно-исторический журнал», № 9/2007). Среди них было всего две американские. А к концу войны в Европе находились шесть американских дивизий. Войска НАТО были полностью укомплектованы и оснащены всем необходимым для ведения боевых действий.

На переговорах о перемирии камнем преткновения стала судьба ста тридцати двух тысяч северокорейских военнопленных. Половина не хотела возвращаться к Ким Ир Сену. Президент Трумэн решил, что назад «в рабство», как он выразился, никто возвращен не будет. Но многие пленные солдаты северокорейской армии хранили верность великому вождю. Они подняли мятеж в одном из лагерей, и американцы пустили в ход слезоточивый газ, а потом и танки. Когда пленных и раненых возвращали на родину, они демонстративно срывали с себя одежду, которую им выдал Красный крест.

Трумэн прочитал в газете, что тело одного из американских солдат, сержанта Джона Райса, убитого в бою, было доставлено в родной штат Айова для похорон, но в последний момент, когда гроб опускали в землю, администрация кладбища остановила похороны, потому что сержант Райс — индеец, не принадлежит к белой расе.

Возмущенный Трумэн распорядился похоронить сержанта на Арлингтонском военном кладбище и отправил военный самолет, чтобы доставить вдову погибшего сержанта и троих детей в Вашингтон. Трумэн считал, что это самое малое, что он обязан сделать для убитого в бою солдата.

Сын заместителя директора ЦРУ Аллен Мэйси Даллес-младший, лейтенант морской пехоты, тоже воевал в Корее. В ноябре 1952 года Аллену Даллесу позвонили из Пентагона и сообщили, что его сын тяжело ранен. Разрывом снаряда он был ранен в спину и руку, но отказался от эвакуации и продолжал вести огонь. Он был ранен вновь — осколок снаряда застрял в голове. Один из солдат вытащил младшего Даллеса из-под огня. Вертолетом его эвакуировали на госпитальное судно, которое пошло в Японию.

Аллен Даллес позвонил жене. Она сразу полетела в Японию. Срочная операция спасла лейтенанта от слепоты. Но почти месяц он никого не узнавал, даже мать. Когда Аллен Даллес ждал утверждения на должность директора ЦРУ, из Японии доставили лейтенанта Даллеса. Его вынесли из самолета на носилках. Отец ждал его у трапа. Он нагнулся и поцеловал сына в щеку, что редко делал в более счастливые времена. Его помощники заранее предупредили прессу, и эти фотографии появились в утренних газетах, когда Даллес приехал в Капитолий. Он был утвержден единогласно.

И сын Дуайта Эйзенхауэра воевал в Корее. Когда Эйзенхауэра избрали президентом, Трумэн распорядился доставить в Вашингтон майора Джона Эйзенхауэра, чтобы он мог присутствовать на инаугурации отца 20 января 1953 года. Когда заключили перемирие в корейской войне, Эйзенхауэр сказал:

— Война закончилась. Надеюсь, что мой сын скоро вернется домой.

Закончилась не только корейская война, но выполнение плана Маршалла. В начале пятидесятых экономика Западной Европы была восстановлена. Холодная война была еще и соперничеством систем. План Маршалла доказал преимущества капитализма. Если бы не Трумэн и Маршалл, считают историки, Европа, вероятно, шла бы привычным путем экономического национализма, который вновь привел бы континент к конфликтам и, может быть, к войнам.

В начале декабря 1953 года Джорджу Маршаллу вручили Нобелевскую премию мира. 2 декабря «Известия» напечатали заметку о вручении премии мира:

«В зале университета в Осло стали разбрасываться листовки с выражением протеста против присуждения премии Маршаллу, после чего церемония вручения премии была прервана. В листовках говорится: «Маршалл является тем генералом, который сделал решающий вклад в массовое убийство людей… Мы протестуем против того, что Нобелевская премия мира выдается за организацию войны».

Советские пропагандисты верно напрочь забыли, что генералом Джордж Маршалл был во время общей войны с нацизмом, за что в частности удостоился полководческого ордена Суворова….

Что касается Нобелевской премии, то Гарри Трумэн по праву мог бы разделить эту награду со своим бывшим генеральным секретарем. Узнав, что Маршалл умирает, Трумэн позвонил его жене и сказал, что хочет приехать. Она ответила, что приезжать не стоит: муж его не узнает. Трумэн заплакал.

20 января 1953 года после вступления в должность Эйзенхауэра уже бывший президент Трумэн уехал из Капитолия на обычной машине. Включился красный сигнал светофора, и его машина остановилась — впервые с 1945 года. Его больше никто не охранял. Он получал небольшую пенсию, причем не за президентство, а за то, что он много лет служил в национальной гвардии штата Миссури — сто двенадцать долларов в месяц. Они с женой смогли кое-что отложить из президентской зарплаты и вложить их в государственные бумаги. Кое-что он заработал на мемуарах. После смерти матери он с братом и сестрой вступил во владение семейной фермой. Канзас-Сити разрастался на юг, и они понемногу продавали землю под застройку.

Его приглашали на различные синекуры, чтобы иметь возможность воспользоваться его именем. Трумэн отказался. Он сказал, что намерен быть обычным гражданином, и вернулся в родные места. Для городка Индепенденс в штате Миссури — Гарри Трумэн самый знаменитый земляк. Здесь находится его президентская библиотека. Теперь это музей, куда приезжают туристы, а когда он еще был жив, то работал здесь, писал воспоминания и давал интервью.

Вообще-то дом принадлежал теще Трумэна. Только после ее смерти, когда ему было шестьдесят семь лет, бывший президент, наконец, стал владельцем собственного дома. Он пешком ходил в свою библиотеку — один, без охраны. Люди его останавливали, фотографировались с ним.

— Три вещи губят мужчину, — однажды сказал Трумэн журналисту, — власть, деньги и женщины. Власти я никогда не хотел, денег у меня не было, а единственная женщина в моей жизни ждет меня дома.

Дочь вспоминала, что на публичных мероприятиях, когда отец выступал, он инстинктивно искал глазами жену, чтобы увидеть, одобряет ли она то, что он говорит. Трумэн и его жена полагались друг на друга во всем. Однажды она призналась:

— Гарри и я любили друг друга, хотя были женаты больше сорока лет. И где бы я ни была, если я протягивала руку, Гарри был уже здесь и держал мою руку в своей.

Трумэн похоронен во внутреннем дворике своей мемориальной библиотеки. Он действительно любил только свою жену. Он был умеренным человеком, легко расстался с президентской должностью и никогда ни о чем не жалел.

Операция «Промывание мозгов»

19 июня 1952 года посол Соединенных Штатов в Москве Джордж Кеннан побывал у министра иностранных дел Андрея Януарьевича Вышинского. Холодная война была в самом разгаре, и Вышинский, некогда столь любезный с гостями, уже не старался очаровывать иностранцев и не обратил внимания на необычно мрачное настроение посла. Кеннан информировал советского министра, что он летит по делам в Западную Германию и Англию. В Лондоне ему нужно встретиться со своим начальником — государственным секретарем США Дином Ачесоном.

В Лондоне, в гостинице, где остановился посол, Кеннана посетил один из руководителей Центрального разведывательного управления Пир де Сильва. Джордж Кеннан, чтобы не злить советских руководителей, запрещал своим разведчикам рискованные операции. И все же Пир де Сильва просил посла согласиться на увеличение состава резидентуры ЦРУ в Москве.

Джордж Кеннан очень нервничал, лицо у него было бледное, руки дрожали. Разгуливая по гостиничному номеру, он говорил, что крайне встревожен успехами советских спецслужб в сфере промывания мозгов. Кеннан считал, что они научились с помощью наркотических препаратов влиять на психику, лишать человека способности к самоконтролю, подчинять себе.

— Я боюсь, что на меня смогут повлиять с помощью радиоволн или наркотиков, — тревожился Кеннан. — И заставят сделать заявления, противоречащие интересам Соединенных Штатов. Этого нужно избежать. Я же знаю, что у ЦРУ есть таблетки, которые дают человеку, чтобы он в случае смертельной опасности мог покончить с собой. Верно же?

Посол имел в виду таблетки, которые в ЦРУ давали агентам-парашютистам и пилотам разведывательных самолетов, летавших над Советским Союзом и Китаем. Это была стеклянная ампула с цианистым калием, достаточно было ее раскусить, чтобы смерть наступила в течение нескольких секунд. Посол повторил:

— Я говорю совершенно серьезно. Мне нужна пара таких таблеток.

Вернувшись в Вашингтон, де Сильва пересказал слова посла Кеннана заместителю директора Центрального разведывательного управления Аллену Даллесу. В кабинете повисла тишина. Американские разведчики понимали, чем так встревожен посол.

Дипломаты, работавшие в Москве, чувствовали себя плохо и ждали больших неприятностей. Как минимум они считали, что их облучают.

Страх возник из-за постоянного прослушивания посольства.

Еще до войны, 14 мая 1937 года, американское посольство в Москве доложило в Вашингтон, что в резиденции посла в Спасо-хаусе обнаружены подслушивающие устройства. Микрофон нашли в потолке кабинета посла, прямо над его письменным столом, за которым посол диктовал телеграммы в государственный департамент. В мансарде посольского дома отыскали замаскированное помещение, куда вели провода. На полу были окурки и следы экскрементов.

В октябре 1941 года американских дипломатов эвакуировали в Куйбышев. В резиденции посла в Спасо-хаусе осталась только миссия, занимавшаяся поставками по ленд-лизу. Когда дипломаты вернулись, то в здании посольства на Моховой нашли множество тайных микрофонов. Сталин спросил руководителей госбезопасности, что ответить возмущенным американцам. Будущий начальник разведки генерал Евгений Петрович Питовранов предложил:

— Надо им сказать, что микрофоны вмонтировали в сорок первом, когда все посольства эвакуировались в Куйбышев. Была опасность, что немцы временно займут Москву и кто-то из оккупантов обоснуется в здании американского посольства. Мы немцев собирались подслушивать, а не союзников…

Сталину очень понравилась идея, и находчивый Питов-ранов пошел в гору.

После войны советская контрразведка приступила к масштабной установке подслушивающих устройств в иностранных посольствах. Микрофоны становились все миниатюрнее и надежнее. В 1948 году был изобретен транзистор, в середине пятидесятых он уже активно использовался в радиопромышленности.

В январе 1952 года подслушивающее устройство было найдено в американском посольстве. Уборщик услышал, как по радио звучит голос посла Джорджа Кеннана. Но посол не выступал по радио! Он сидел в своем кабинете и диктовал шифртелеграмму в Вашингтон. Два американских специалиста по электронике приехали в Спасо-хаус. Кеннан стал диктовать секретарю какую-то старую телеграмму царского времени, и тогда электронщики поняли, где находится микрофон. Они стали ломать стену. Не найдя ничего, обратили внимание на деревянную модель американского герба, подаренного послу Авереллу Гарриману в феврале 1945 года.

В Ялте проходила встреча большой тройки. Одновременно американского посла пригласили на открытие пионерского лагеря «Артек». Растроганный посол передал детям подарок правительства Соединенных Штатов — чек на десять тысяч долларов. И ему вручили подарок — изготовленный из ценных пород дерева американский герб. Гарриману и в голову не приходило, что он должен опасаться союзников по совместной борьбе с нацистами. Он распорядился повесить подарок советских пионеров на стену в кабинете.

Эксперты установили, что это абсолютно новое устройство, которое не требует источника энергии и может работать практически бесконечно. Оно включалось, когда облучалось короткими волнами из соседнего здания, где, надо понимать, разместилась оперативно-техническая группа госбезопасности.

Американцы молчали еще восемь лет. О гербе рассказал представитель США при ООН Генри Кэбот Лодж в 1960 году — после того, как разразился скандал со сбитым У-2.

Подслушивали все посольства. После войны первыми масштаб электронного прослушивания установили норвежские дипломаты в Москве. В 1948 году молодой и энергичный начальник норвежской разведывательной службы, имевший научно-техническое образование, отправил в Москву своего сотрудника проверить здание посольства. Он обнаружил тринадцать скрытых микрофонов в стенах.

Следующими стали британцы. В июле 1950 года военно-воздушный атташе посольства в Москве возился с радиоприемником. Внезапно он услышал голос коллеги — военно-морского атташе, находившегося в соседнем кабинете. Голос звучал громко и ясно. Вызвали специалистов и устроили проверку помещений. Ничего не нашли. Пришли к выводу, что в кабинете атташе установили портативное радиопередающее устройство, но советские сотрудники посольства успели его снять.

Находка потребовала мобилизации сил и ресурсов контрразведки. 9 октября 1952 года Черчилль потребовал от МИ-5 и МИ-6 принять все необходимые меры для защиты от подслушивающих устройств. Контрразведка получила указание защитить важнейшие правительственные кабинеты. Заодно стали производить и собственные прослушивающие устройства.

Работающие в Москве послы попадали в медовые ловушки. В 1949 году греческий посол завел роман со своей служанкой, которая работала на министерство госбезопасности. Однажды вечером, когда они были в кровати, обвалился плохо укрепленный потолок в спальне, и его взору предстали несколько микрофонов и глазок камеры. Сотрудники министерства госбезопасности нанесли послу дружеский визит и оставили множество фотографий, на которых он был запечатлен в интимных позах.

Его, как водится, предупредили, что если он откажется от сотрудничества, то все станет известным. Но посол стал рассказывать эту историю на всех дипломатических приемах и даже показывал фотографии, которые ему оставили чекисты. Всем это надоело, никто не воспринимал эту историю всерьез. Попытка завербовать посла провалилась. Потолок ему отремонтировали за казенный счет.

Но истории с потайными микрофонами и особенно разговоры об опасности интенсивного облучения давили на дипломатов, работавших в Москве. А в 1952 году пошли разговоры о «промывании мозгов», которые еще больше испугали американцев.

На Корейском полуострове американские солдаты гибли и попадали в плен. В ночь на 13 января 1952 года военные летчики Кеннет Энох и Джон Квинн были сбиты над Северной Кореей. Через четыре месяца, 16 мая, после допросов, проведенных китайским следователем, они признались, что сбрасывали возбудители сибирской язвы, тифа, холеры, чумы. Американские летчики каялись публично:

— Нас заставили быть орудием в руках поджигателей войны, и мы совершили это чудовищное преступление против народа Кореи и китайских добровольцев.

Через девять месяцев полковник Фрэнк Швэбл, начальник штаба авиаэскадрильи корпуса морской пехоты, сбитый 8 июля 1952 года, так же публично подтвердил сказанное двумя летчиками. Сбитый полковник называл имена, звания и должности американских офицеров, принимавших участие в биологической войне против Северной Кореи. Сбитые летчики отвергали капитализм и принимали коммунизм.

Заявления американских летчиков стали весомым аргументом в пропагандистской войне. Сформулировали комиссию из ученых социалистических стран, которая отправилась в Северную Корею и нашла «доказательства» широкого применения американцами биологического оружия! В Советском Союзе вышел толстый доклад этой комиссии. Но это была фальшивка. Соединенные Штаты не использовали в корейской войне биологическое оружие! И американцам-то это было известно с самого начала.

Что же заставило сбитых летчиков все это говорить? Опытные сотрудники спецслужб не могли понять, в чем дело. В 1953 году спецслужбы Великобритании образовали комиссию по побегам и пленным, чтобы определить, что же случилось с попавшими в корейский плен солдатами. Обратились к экспертам из МИ-19, отдела военной разведки, которые во время второй мировой занимались допросами пленных. Спрашивали у них, каким образом китайцам и русским удалось так обработать пленных англичан и американцев? В ноябре 1952 года к этой работе привлекли молодого психолога Сирила Кэнингхэма.

Контрразведка опрашивала тех, кто возвращался из корейского плена. Один из британских солдат признался Кэнингхэму, что китайский следователь дал ему двести долларов, велел купить пишущую машинку и ждать, пока с ним не свяжутся из китайского посольства. Когда этот китаец приехал в Лондон в роли водителя посольства, его выдворили. Но это была стандартная вербовка. А почему же пленные говорили о мифическом биологическом оружии?

Американские спецслужбы пришли к выводу, что русские и китайцы овладели какими-то средствами воздействия на мозг человека. Изучали опыт допросов в СССР: одиночное заключение, лишение сна, ночные допросы, долгие часы стояния без права сесть или лечь, запугивание, инсценировка расстрела — пока человек не выдерживает и не соглашается сказать все, что от него требуют…

В июле 1951 года ЦРУ перехватило двух советских агентов, у них нашли цилиндрики с иглами и неизвестной жидкостью. Агенты уверяли, что это препарат, который превращает человека в зомби, исполняющего любые приказы. Видные американские психиатры доказывали, что таких препаратов не может быть в принципе, но возникли подозрения: а вдруг советские ученые опередили американских коллег?

Перебежчики из Советского Союза рассказывали, что в ведомстве госбезопасности существует секретная лаборатория, которая создает яды для оперативных целей. Информатор ЦРУ, побывавший в Москве, сообщил, что видел в ботаническом саду необычные растения из субтропиков, которые выращивались по заказу чекистов.

Страх широко распространился в американском обществе. Если советские и китайские коммунисты, используя гипноз и наркотики, заставляют людей делать то, что им нужно, если они овладели этим чудодейственным оружием, то вскоре они смогут влиять на американцев в их собственном доме.

В 1953 году управление психологической стратегии ЦРУ потребовало внимательно следить за поведением ведущих американских политиков, которые могут подвергнуться воздействию таких препаратов, чтобы заставить их служить советским интересам. В апреле 1953 года директор ЦРУ Аллен Даллес, выступая в Принстонском университете, предупреждал, что советские спецслужбы пытаются влиять на умы людей, чтобы использовать их в своей пропаганде.

ЦРУ выясняло у людей, побывавших в советских тюрьмах, подвергались ли они воздействию каких-то препаратов и гипноза. Отвечал за эту программу полковник Шеффилд Эдвардс. Он назвал этот секретный проект «Блюбёрд», потом ее переименовали в «Артишок».

4 апреля 1953 года Аллен Даллес получил докладную записку с предложением проводить исследования, которые позволят использовать биологические и химические препараты в тайных операциях. Проект именовался «МК-ультра». 13 апреля Аллен Даллес одобрил план. В общей сложности программа действовала двадцать три года.

Ученые, работавшие по контракту с ЦРУ, пробовали различные наркотические препараты, которые расслабляли и развязывали язык, заставляли пациентов безостановочно болтать. Иногда пациенты говорили так много, что невозможно было отделить правду от фантазий. Англичане уже прошли этой дорогой.

В 1931 году в Лондонской больнице врач по имени Стивен Хорсли обратил внимание на то, что роженицы, которым давали нембутал (снотворное из группы барбитуратов), иногда теряли контроль над собой и рассказывали врачам самые интимные детали своей жизни. Когда действие лекарства прекращалось, они ничего не помнили. Барбитураты были очень распространены как средство от бессонницы, но от передозировки барбитуратов умерло много людей.

Врач экспериментировал с другими барбитуратами — перспективными показались содиум амитал и содиум пентонал. Задача состояла в том, чтобы удержать пациента в пограничном состоянии между сном и бодрствованием, когда пациент уже потерял над собой контроль, но еще не отключился и в состоянии отвечать на вопросы. Для этого он держал иглу в вене и вводил препарат постепенно.

Пациенты действительно расслаблялись и начинали рассказывать о своем детстве и вообще испытывали желание поделиться своими секретами. Врач решил, что нашел препараты, позволяющие устанавливать контакт с мозгом, который находился в бессознательном состоянии. Его опыт учли. Офицеры МИ-5 давали барбитураты перелетевшему в Англию заместителю фюрера Рудольфу Гессу, чтобы понять, что у него на уме. Но ничего выудить им не удалось. Психиатры пришли к выводу, что это человек «без интеллектуальных интересов», иначе говоря, небольшого ума.

В июне 1940 года молодого психиатра Уильяма Сарджента попросили помочь доставленному из Дюнкерка контуженному солдату. Он страдал от тяжелого стресса, его трясло, он не мог говорить и три дня не мог помочиться. Врач дал ему содиум амитал. Солдат стал рассказывать о том, что с ним произошло, и помочился. Когда действие препарата прекратилось, он перестал трястись и нормально говорил. Врач описал этот случай в медицинском журнале «Ланцет». Через полтора месяца, 12 июля 1940 года, его попросили поработать на контрразведку МИ-5.

Уильям Сарджент был необычным человеком. Талантливый, но крайне самоуверенный. Он учился в Кембридже, профессионально играл в регби. Из него вышел бы солдат или искатель приключений. Он сам страдал депрессиями. Сарджент был готов идти дальше, чем другие психиатры. Если обычная доза антидепрессантов не срабатывала, он ее удваивал. Многие годы он работал на британскую контрразведку, стал своего рода домашним психиатром МИ-5. Он говорил сам о себе:

— Одни думают, что я чудесный доктор, другие считают меня созданием дьявола.

24 июля 1942 года британские дешифровщики прочитали перехваченную телеграмму начальника полиции безопасности и СС в оккупированном Днепропетровске. Немец докладывал в Берлин, что эксперименты с скополамином, который впрыскивали пойманным парашютистам, прошли успешно. Этот препарат, получаемый из белладонны, считался болеутоляющим.

Гестаповцы столкнулись с тем, что пытки не всегда развязывали язык, поэтому искали сыворотку правды. Действовали эмпирически — давали смеси разных лекарств и смотрели, каков будет эффект. Людей, которых использовали в качестве подопытных кроликов, в распоряжении нацистских врачей было предостаточно.

В 1942 году британское Управление специальных операций начало работу над проектом, который должен был помочь агентам-оперативникам. Фармакологи создали для диверсантов целую аптечку: таблетки «А» — от морской болезни, таблетки «Б» (бензедрин) придавали сил в кризисной ситуации; капсулы «Е» — болеутоляющее средство; таблетки «К» (на основе морфинов) — для врагов, их следовало подмешать в воду, чтобы выключить противника, таблетки «Л» — для самоубийства.

Первый амфетамин был синтезирован в 1927 году. Через пять лет он начал продаваться под торговой маркой «бензедрин» и использовался для лечения психических заболеваний. Потом появились более мощные препараты этой группы, оказавшиеся сильными стимуляторами. Британские следователи давали пленным немцам бензедрин сульфат — сыворотку правды, чтобы получить показания. Но особого успеха не добились. «Сыворотка правды» давала результаты не лучшие, чем меры физического воздействия. Так что зачем выбирать сложный путь и возиться с препаратами?

Химик Стэнли Лоуэлл, руководитель научного отдела Управления стратегических служб США, разработал яд на основе ботулина, который в виде крохотных желатиновых капсул собирались раздавать проституткам в Азии, чтобы они подмешивали их в питье японским офицерам. Офицеры, которые везли этот груз по морю, решили проверить препарат на ослах. Дали препарат одному ослу — ничего. Второму — тоже никакого эффекта. Они решили, что препарат никчемный, и выбросили его в море. Стэнли Лоуэлл страшно веселился: ослы — единственные млекопитающие на земле, которые имеют иммунитет к ботулину.

Осенью 1942 года его попросили поработать над сывороткой правды.

Начали с препарата под названием мескалин. В конце января 1943 года его испытывали на пациентах одной больницы — они почувствовали себя плохо, и все. Использование скополамина привело к галлюцинациям, головной боли и сухости во рту.

Попробовали марихуану. Она развязывала язык. Люди безостановочно говорили, выбалтывали подробности своей жизни, какие в реальности, возможно, хотели бы скрыть. Они никому не давали вставить слово — говорили безостановочно.

Попробовали на пленном — капитане немецкой подлодки, которого держали в лагере в Вирджинии. Ему должны были дать сигареты с марихуаной, чтобы выпытать максимальную глубину, на которую могут погружаться немецкие субмарины. Но следователь перепутал пачки и выкурил марихуану сам. В результате немец ничего не сказал, а следователь ему признался:

— Мой начальник, майор Квинн, пристает к моей жене. Если он это не прекратит, я его пристрелю.

После ста тридцати двух экспериментов на сорока четырех людях пришли к выводу, что из скополамина, кофеина, бензедрина, алкоголя и марихуаны самым эффективным средством оказалась марихуана. На втором месте смесь алкоголя и кофеина, наилучший вариант — много пива и кофе. Чем больше использовали различные препараты, тем больше вопросов возникало. Пациенты говорили так много, что невозможно было отделить правду от фантазий. А ЦРУ требовало создать препарат, который позволит узнать правду, именно правду. Но это как раз и не получалось.

Разведка зависит от способности точно оценить надежность получаемой информации. Надо знать: говорит ли информатор правду? Можно ли ему доверять? Если да, то в какой степени? Разведчики определяют это, основываясь на опыте и интуиции, проверяя и перепроверяя получаемые данные. С помощью сыворотки правды ЦРУ пыталось устранить эту неопределенность в разведывательной работе. Но разведка — это в большей степени искусство, чем наука. Вместо того, чтобы прекратить бесполезные эксперименты, ЦРУ продолжало их в надежде создать магическое средство, которое позволило бы повелевать мозгом и волей человека.

Десять лет по поручению ЦРУ изучались яды растительного и животного происхождения. Грибы, найденные в Латинской Америке, позволили выделить два препарата — псилоцин и псилоцибин.

Альберт Хофман работал на швейцарскую фармацевтическую компанию «Сандоз», которая наняла его, чтобы он изобрел препарат, помогающий женщинам при родах. Когда он синтезировал аналог грибка спорыньи — диэтиламид лизергиновой кислоты (ЛСД), то решил, что это не то, что нужно его работодателям. И только в 1948 году вернулся к тому, что изобрел. Он понял, что синтезировал невероятно мощный препарат.

Работавшие с ЛСД ученые пытались понять природу галлюцинаций, которые вызывает препарат. Похоже, наступает временное помешательство, что-то вроде хронической шизофрении, это позволяет заглянуть в мир психических заболеваний.

Новинкой заинтересовались спецслужбы.

— Мы были глубоко озабочены проблемой промывания мозгов, — рассказывал один из директоров ЦРУ Ричард Хелмс. — Мы не могли позволить себе отстать от русских и китайцев. Единственный путь проверить, насколько угроза реальна, — испытать ЛСД и другие препараты и выяснить, можно ли влиять на поведение человека.

Экспериментировал с ЛСД руководитель подразделения технической поддержки ЦРУ молодой доктор наук Сидни Готлиб. Он жил на своей ферме под Вашингтоном, держал скот, сам делал сыр, пил только козье молоко. У него была врожденная косолапость, и он сильно заикался. Во имя успеха Сидни Готлиб ни перед чем не останавливался. ЛСД давали людям. Среди них был будущий писатель Кен Кизи, автор прекрасного романа «Полет над гнездом кукушки», который столь же удачно экранизировали. Тогда Кен Кизи работал санитаром в психиатрической клинике.

Испытания ЛСД на людях закончились провалом, подопытные кролики бредили, их мучили галлюцинации. Было несколько смертельных случаев. Так погиб специалист по биологической войне Фрэнк Олсон. Олсон работал в университете в Висконсине и сотрудничал с центром биологической войны в Форт-Детрике.

Во время научной конференции, где обсуждался ход исследований, 18 ноября 1953 года Сидни Готлиб подмешал ЛСД в бутылку с ликером куантро и угостил всех участников. Через полчаса спросил, кто как себя чувствует, нет ли у кого странных симптомов. Симптомы были у всех, но на следующий день всем стало лучше. А у Фрэнка Олсона началась настоящая психопатия. Он погрузился в тяжелую депрессию.

Олсон не подозревал, что за неделю до этого на другом совещании было высказано пожелание провести эксперимент на человеке, который бы об этом не подозревал. Теперь в ЦРУ не знали, что делать. Нельзя же вести его к врачам и объяснять, что именно так подействовало — это же подсудное дело.

Олсон решил проблему сам. Он объяснил начальнику, что хочет уйти в отставку, потому что совершил что-то ужасное. Олсон был счастлив в браке, имел троих детей. Неожиданно он признался жене, что он неудачник. Что же он сказал себе?

В нью-йоркской гостинице «Стэтлер» он делил гостиничный номер на тринадцатом этаже с сотрудником ЦРУ.

В субботу 28 ноября 1953 года в половине третьего утра тот проснулся от звука разбиваемого стекла и увидел, что сосед выбросился из окна.

Руководство ЦРУ позаботилось о том, чтобы вдова получала пособие, равное двум третям его базовой зарплаты. И о том, чтобы никто не узнал, что произошло. Но семья не поверила в версию самоубийства. Сомнение внушали результаты патологоанатомического исследования: у человека, который выбил окно, чтобы броситься вниз, на теле не нашли ни одного пореза. Зато на лице Олсона были следы сильных ударов…

Внутреннее расследование продолжалось два месяца. В управлении пытались приравнять смерть врача к потерям, которые всегда бывают на войне. В начале февраля 1954 года доклад положили на стол Аллену Даллесу. Генеральный инспектор управления Лиман Киркпатрик рекомендовал сделать выговор виновным, но руководитель исследовательского подразделения ЦРУ написал Даллесу, что это «подорвет энтузиазм, необходимый в нашей работе».

Даллес подписал письменный выговор двум виновным, велел прочитать им текст, но приказал в руки не давать и копий с него не делать. А устно сказать обоим, что в личных делах пометок не будет. Даллес не прекратил эксперименты. Еще десять лет программа «МК-ультра» продолжалась. Минимум пятьдесят человек получали ЛСД и не подозревали об этом.

Возможно, у Даллеса были личные мотивы поддерживать исследования, связанные с изучением мозга. Физически его сын, тяжело раненый на корейской войне, поправился. Он был по-прежнему красив, крепок, но мозговая деятельность полностью не восстановилась, несмотря на усилия медиков и психиатров. Аллен Даллес по всему миру искал хороших психиатров, которые бы помогли его сыну, но безуспешно.

За одиннадцать месяцев до самоубийства Олсона такая же судьба постигла Харольда Блауэра, профессионального игрока в теннис, который страдал шизофренией. В психиатрическом институте в Нью-Йорке ему ввели синтетический дериватив мескалина. Закончилось это его смертью. Врач признался, что даже не знал, какой именно препарат дает больному. Препарат принесли представители армии США.

В ЦРУ получили сведения о том, что советская разведка пытается раздобыть ЛСД. Производился препарат только в одном месте — в Швейцарии. 4 сентября 1953 года представители ЦРУ навестили компанию «Сандоз». Они доложили начальству, что у компании есть десять килограммов ЛСД, это невероятное количество. Чтобы ЛСД не попало в руки КГБ, Аллен Даллес решил приобрести весь запас. Ассигновали двести сорок тысяч долларов.

2 декабря двух сотрудников резидентуры ЦРУ отправили совершить сделку. Приехав в Базель, они поняли, что их коллеги-американцы запутались в непривычной для них метрической системе: речь шла не о килограммах, а о миллиграммах. «Сандоз» никогда не производил ЛСД килограммами. Швейцарцы произвели всего около сорока граммов. Из них десять граммов уже были в Соединенных Штатах, и еще десять можно было приобрести. ЦРУ договорилось с руководством компании, чтобы она никогда не продавала ЛСД советским представителям.

В июне 1952 года Сидни Готлиб попросил бывшего офицера управления стратегических служб Джорджа Уайта оборудовать конспиративную квартиру, куда проститутки должны были приводить клиентов и тайно давать им ЛСД. Прозрачное с одной стороны зеркало на стене позволяло наблюдать за тем, что происходит в комнате.

ЦРУ желало овладеть технологией «медовых ловушек», которые так широко использовали разведки социалистических стран. Опыты показали, что мужчины испытывают желание пооткровенничать с женщиной не во время секса, а после него, когда они удовлетворены и расслаблены, и ЛСД им не нужен.

В пятидесятые годы начались новые эксперименты. Реактивные двигатели сделали возможными длительные полеты на большой высоте. Летчики не справлялись — они теряли контроль над собой, подвергая риску свою жизнь. Пристегнутые к креслу пилоты во время всего полета не могли двинуться. Они не видели ни крыльев своего самолета, ни носа самолета — лишь бесконечное небо. Единственный звук — монотонный шум двигателей.

Опыты по сенсорной изоляции проводились в Канаде с сентября 1951 года. Жизнеощущение летчиков моделировали на земле. Нуждающимся студентам платили по двадцать долларов в день за то, чтобы они лежали неподвижно, лишенные возможности что-либо потрогать, ощутить, услышать, увидеть. Никто не предполагал, что эффект окажется таким сильным. Мало кто выдерживал. Они теряли ориентацию и не могли потом ходить без чужой помощи. Довольно быстро возникали галлюцинации, странные боли, слабость, голод, жажда. Появлялись сомнения во всем привычном. Мозг, лишенный информации, переставал работать в обычном режиме.

Для ЦРУ эти эксперименты стали ответом на вопрос о том, как в Советском Союзе ведутся допросы. Для оперативного состава МИ-5 и МИ-6 ввели курс выживания в плену и противостояния технике допроса, принятого в СССР и КНР, и это были очень непопулярные курсы. Англичан готовили к избиениям, лишению сна и сенсорной изоляции. Погружали голыми в жидкий желатин, на голову надевали шлем с дыхательным прибором. Единственное, что слышал испытуемый, — это собственное дыхание.

В ЦРУ полагали, что в КГБ используют гипноз, чтобы заставлять подсудимых и пленных говорить то, что желают услышать чекисты. Морс Аллен, который занимался программой «Блюбёрд», захотел провести эксперименты с гипнозом. Он предлагал секретарш из ЦРУ отправлять в иностранные посольства, чтобы они запоминали все, что видят и слышат. Он пытался гипнотизировать секретарш, чтобы они на приемах заводили знакомства с нужными людьми.

Возникла и другая заманчивая идея — готовить убийц, действующих под гипнозом. Вообще-то в пятидесятые годы, в острый период холодной войны профессиональных киллеров было больше чем достаточно. Но преимущество убийцы, находящегося под гипнозом, в том, что, будучи пойманным, он не назовет тех, кто его послал. Появился роман «Кандидат от Маньчжурии», навеянный этими идеями, — о том, как готовят убийцу, который должен застрелить президента. Роман экранизировали, и кинематографисты вновь и вновь берутся за этот сюжет.

В марте 1952 года Сталин сделал неожиданное предложение об объединении Германии. Возникла старая идея встречи в верхах, которая поможет разрядить обстановку. Премьер-министр Уинстон Черчилль был готов участвовать. И французы не возражали. 22 августа 1952 года Сталин, которого иностранцы давно не видели, вдруг принял французского посла Луи Жокса и разговаривал с ним полчаса. Решили, что это верный сигнал — Сталин готов ехать в Париж.

В ЦРУ созрел безумный замысел избавить мир от советского вождя, если он приедет в Париж. Лимузины для государственных гостей обслуживались в гаражах, где ЦРУ рассчитывало найти среди механиков людей, готовых помочь. Оперативники прикидывали варианты: взорвать машину со Сталиным? Распылить яд в его лимузине? Или воспользоваться идеями ученых и отправить убийцу, который ничего потом не расскажет?

Самое поразительное, что план операции переходил из кабинета в кабинет, не встречая возражений. Заместитель директора ЦРУ Аллен Даллес прочитал бумагу и отдал Уолтеру Беделлу Смиту. И только Смит приказал прекратить разработку планов убийства Сталина. Тем более, что стало ясно: за границу вождь не поедет, встречи в верхах не будет…

Одно дело заставить человека под гипнозом нарушить закон в условиях лаборатории, другое — в реальной жизни. ЦРУ всегда отрицало, что им удалось добиться успеха. Похоже, это тот случай, когда разведчики не врут. Если речь идет о тайных убийствах, то необходимы два условия: что убийство будет совершено, и что убийца не признается. Если оба условия не гарантированы, подобные дела становятся крайне сомнительными. Зачем так все усложнять? Хороший профессионал надежнее.

Амбициозный доктор Эвен Камерон, выходец из Шотландии, в 1943 году основал кафедру психиатрии в университете в Монреале. Он мечтал создать лекарство от всех психических заболеваний и получить Нобелевскую премию. Он готов был опробовать любой препарат, самый сомнительный, и любую терапию. Ему особенно нравился электрошок. Это очень сомнительная терапия, похожая на то, как вырубают зависший компьютер. Всякий раз возникает риск полной потери памяти. Камерон же делал то, на что никто из его коллег не решался: вместо одного шока проводил целую серию. Он доводил некоторых пациентов до того, что они возвращались к уровню младенцев.

ЦРУ заинтересовалась работами Камерона по амнезии, потому что хотело знать, как сделать так, чтобы человек забыл секреты, которые он узнал. У разведки были проблемы с бывшими агентами, которые больше не нужны, но слишком много знают. Единственная возможность — заставить их все забыть. Но как?

В июле 1953 года бывший сотрудник ЦРУ, превратившийся в хронического алкоголика, должен был подвергнуться хирургической операции. Он боялся, что под наркозом выдаст секреты, и настоял на том, чтобы во время операции присутствовал его коллега по управлению. И он действительно во время операции постоянно говорил и в том числе о ситуации в ЦРУ.

Так что же делать с бывшими сотрудниками? Нельзя же за ними присматривать всю жизнь. Обсуждали идею стереотаксических операций на мозге, но техника очень сложная, чтобы на нее полагаться. Непрактично и аморально.

С апреля 1957 по июнь 1960 года Камерон получил по программе «МК-ультра» от ЦРУ семьдесят пять тысяч долларов. Проверка его работы показала, что ему ничего не удалось. Сотрудники ЦРУ потом говорили, что прибегнуть к его услугам было большой ошибкой: «Нам не стоило этого делать. Мы крайне сожалеем». Охранники рассказывали, что комнаты, в которых шли опыты, походили на камеру пыток: «возникало ощущение, что ты в концлагере». Прозрачные с одной стороны зеркала позволяли Камерону наблюдать за поведением испытуемых.

В разгар холодной войны специальные службы практически были вне контроля и считали, что все средства хороши. Однажды директор ЦРУ Уолтер Беделл Смит пришел к президенту Трумэну и рассказал, что его подчиненные представили план такой операции, которая нарушает все законы. Гарри Трумэн вытащил из письменного стола какой-то бланк, написал на нем несколько слов и отдал директору ЦРУ. Выйдя из овального кабинета, Смит увидел, что это бланк президентского помилования, в котором значится его имя.

8 июня 1962 года второму секретарю американского посольства в Берне позвонил коллега из Женевы: на конференции по разоружению советский чиновник попросил устроить ему встречу с представителем американского правительства. Разведчики понимали, что имеется в виду. Второй секретарь был в реальности заместителем руководителя советской линии в резидентуре ЦРУ и попросил коллегу назначить время и место встречи, а сам поспешил на самолет в Женеву. С собой он взял помощника — хорошо говорившего по-русски Джорджа Кизевальтера.

С опозданием в полтора часа в небольшой квартире в жилом квартале появился высокий и самоуверенный человек с квадратной челюстью. Он извинился за опоздание — проверялся — и представился: подполковник Юрий Иванович Носенко, второе главное управление КГБ. Американцы переглянулись: если это правда, то это редкая удача. Еще ни одного агента из второго главка у ЦРУ не было, о его существовании в ЦРУ узнали всего пару лет назад.

Юрию Носенко предложили сделку: у него жена и дети в Москве, поэтому он не хочет просить политического убежища. И шпионить на американцев он не собирается. Но он прогулял девятьсот швейцарских франков — казенные средства, вернуть их ему неоткуда, и он в беде. В обмен на эту сумму он готов передать американцам служебное наставление КГБ по организации наружного наблюдения. Американцы выдали ему деньги вперед и сказали, что предложат больше, если он принесет не только это наставление, но и другие материалы. Если он назовет имя советского агента внутри Соединенных Штатов, то ему заплатят двадцать пять тысяч долларов.

Он не спешил с ответом: большинству агентов нужно время, чтобы освоиться с новой ролью. Но между делом Носенко рассказал во время двухчасового разговора, где находятся микрофоны в здании американского посольства в Москве.

Через три дня они встретились вновь. Носенко принес наставление. Там было много такого, о чем американцы и не подозревали: например, служба наружного наблюдения КГБ опрыскивала подошвы нужного человека специальной жидкостью, чтобы собаки всегда могли взять след.

Но в Вашингтоне подполковнику Юрию Носенко не поверили. Начальник контрразведывательной службы ЦРУ Джеймс Энглтон сказал, что другой перебежчик Анатолий Голицын, который перебежал к американцам за полгода до этого в Хельсинки, предупреждал: КГБ задумал операцию дезинформации. В ЦРУ будут засылать мнимых перебежчиков, чтобы пичкать американскую разведку ложными сведениями. Джеймс Энглтон решил, что Носенко и есть подстава.

На встрече в Женеве Носенко говорил, что работал в том отделе второго главка, который занимался иностранными туристами. Через два месяца после убийства президента Джона Кеннеди Носенко опять приехал в Женеву. Теперь он был готов бежать на Запад. Надеясь заинтересовать ЦРУ, он сказал, что все знает о Ли Харви Освальде. Он занимался этим молодым американцем, когда тот приехал в Советский Союз, и участвовал в служебном расследовании, которое проводилось после убийства Кеннеди. Носенко сказал, что он единственный в КГБ, кто все знает об Освальде.

Его посадили в американский военный самолет и вывезли в Франкфурт-на-Майне, оттуда переправили в Вашингтон. Для его советского начальства он словно исчез с лица земли. 12 февраля 1964 года он уже был в Соединенных Штатах.

Теперь в ЦРУ не знали, что с ним делать: он действительно перебежчик или подстава, как предупреждал Голицын? Надо же, к ним обращается именно тот человек, который занимался делом Ли Харви Освальда! Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Будущий директор ЦРУ Ричард Хелмс распорядился провести допрос с пристрастием: русский должен заговорить.

4 апреля Носенко сказали, что ему проведут медицинское обследование и заодно проверят на полиграфе. Исходили из того, что Носенко как профессионал обучен обманывать полиграф, поэтому с ним надо обращаться жестко. После длительной процедуры ему сообщили, что он не прошел проверки. Двое охранников сорвали с него одежду, завязали глаза, посадили в машину и увезли на конспиративную квартиру в пригороде Вашингтона, где могли делать с ним все, что хотели.

Бывшего подполковника поместили в комнату с закрытыми окнами. Из мебели только железная кровать. Его плохо кормили — на доллар в день. Побриться и принять душ разрешали раз в неделю. Ни радио, ни телевидения, ни книг, никакого человеческого общения. Сигарет ему не давали. Дверь в туалет отсутствовала, он постоянно находился под наблюдением. Летом было очень жарко, зимой холодно — в домике отсутствовали и кондиционер, и отопление.

Время от времени Носенко допрашивали. Делали это двое, на него кричали, стараясь запугать. Иногда допрос продолжался сутки, следователи твердили:

— Мы точно знаем, что ты исполняешь задание КГБ, так что лучше признаться.

Через семнадцать месяцев его перевели в другое место — специально для него построили камеру в учебном лагере ЦРУ в двух часах езды к югу от Вашингтона. В камере постоянно горел свет. Кровать была слишком мала — с жестким матрасом и без подушки. Плохая еда, зато с кухни постоянно распространялись манящие запахи — как средство психологического давления. Полчаса в день прогулка, но за оградой, так что он никого не видел.

Ему не давали зубной щетки, зубы стали портиться. Во время медицинского осмотра доктор запустил палец в перчатке в анус и держал его там нарочито долго. Носенко говорил потом, что не мог понять, зачем это, а потом решил: просто, чтобы его унизить. Во время следующей проверки на полиграфе ему сказали, что он гомосексуалист и требовали, чтобы он рассказал, с кем у него были интимные отношения. Очередная проверка на полиграфе продолжалась пять часов.

Следователи включали и выключали свет в его комнате без окон, так что он терял представление о подлинном ходе времени. Он объявил голодовку и похудел на двадцать килограммов. Он говорил все, что от него требовали, но сотрудники ЦРУ не знали, можно ему верить или же он все еще продолжает врать?

В ЦРУ все перепробовали и оказались в тупике. После того, как Ким Филби бежал в Москву в 1963 году, главный контрразведчик Энглтон только уверился в мысли, что внутри ЦРУ есть столь же высокопоставленный агент КГБ. А Носенко молчит, потому что это часть крупного плана проникновения в ЦРУ.

Пять недель с ним работал один из психиатров, участвовавших в программе «МК-ультра» и применявший ЛСД. Носенко давали препараты, от которых у него начинались галлюцинации. Все это было бесполезно и не приблизило следователей к ответу: можно или нельзя верить Носенко. Прием ЛСД всякий раз давал иной результат: человек то говорил правду, то фантазировал. Технологии воздействия на подсознательное просто не работали. Контрразведчики так и не определили, могут ли они верить Носенко. В октябре 1967 года его выпустили. Он провел в одиночном заключении три с половиной года…

Документы ЦРУ, в которых содержится анализ того, что произошло с пленными в Северной Корее, свидетельствуют: в распоряжении советских и китайских следователей не было чудодейственной или дьявольской техники по промыванию мозгов. Наркотики или иные препараты не использовались. Признания в том, чего американцы не совершали, выбивались путем насилия, угроз, лишения самого необходимого и создания невыносимых условий.

Попавшие в плен американские солдаты и офицеры пали духом, думали только о том, как выжить в плену.

Исследование, проведенное университетом Джорджа Вашингтона, показало, что семьдесят процентов американских военнослужащих, попавших в плен, не выдерживали давления и участвовали в антиамериканской пропаганде. Для Пентагона это было невыносимо. Разрабатывались программы подготовки военнослужащих к плену.

Сорок англичан в корейском плену обратили в коммунистическую веру. Вернувшись в Англию, они забыли об этом как о тягостном бреде. Один англичанин — морской пехотинец Эндрю Кондрон остался в Китае. Он вернулся на родину в 1960 году. Из американцев, оставшихся после войны в Корее, вернулись все, кроме троих.

Термин «промывание мозгов» был придуман американским журналистом по имени Эдвард Хантер из газеты «Майями дейли ньюс». Никто не знал, что журналист получал деньги от ЦРУ. Шум вокруг этой истории позволил ЦРУ проводить свои программы.

«Промывание мозгов» — очень удачное выражение, который позволяет объяснить поведение человека, совершающего нечто необычное. Если люди присоединяются к тоталитарным сектам или к радикальным исламистам, подкладывают бомбы или стреляют в людей — значит, им промыли мозги. Нормальные люди этого же не делают, верно? «Контроль над разумом» — самая популярная среди теорий заговоров. Но промывание мозгов не получается, если человек не теряет воли. Возможности человеческого мозга остаются прежними. Люди совершают неожиданные или безумные поступки, потому что они оказались в ситуации, которая подталкнула их к этому решению.

Как правило, мало кто в состоянии противостоять умелым следователям, которые не нуждаются в химических препаратах.

Опыт, здравый смысл, познания в разных сферах жизни, способность ассоциировать себя с самыми разными людьми — вот, что им помогает. Очень важна ненависть к врагу. Эта ненависть питает агрессию следователя, дает ему железную решимость расколоть шпиона. Он должен уметь думать недогматически, ожидать неожиданного, принимать парадоксы. Профессионалы говорят, что главное оружие следователя — не жестокость, не инструменты для пыток, а стакан и бутылка. Страх — вот, что помогает следователю.

Военнопленный — оченьуязвимый человек. Он не знает, что с ним будет, освободят ли его, увидит ли он когда-нибудь свою семью, накормят ли его или медленно умертвят. Он очень уязвим для давления и уговоров. Следователь может держать его в этом состоянии как угодно долго, чтобы постепенно сломить волю к сопротивлению и доказать, что пленному лучше заговорить.

Но в управлении исследований и развития ЦРУ все время что-то придумывали. Амбициозные ученые предлагали разведчикам новые разработки. В начале шестидесятых возникла идея вживлять микрочипы непосредственно в мозг. Однако в июне 1964 года проект «МК-ультра» прекратили. В июне 1972 года вообще закрылись все программы по тематике промывания мозгов. На следующий год Сидни Готлиб и его покровитель — директор ЦРУ Ричард Хелмс ушли в отставку. Они договорились материалы всех программ уничтожить, чтобы не компрометировать управление. Но документы в таком бюрократическом учреждении хранятся не в одном экземпляре…

Когда в 1975 году сенатская комиссия под председательством Фрэнка Чёрча занималась тайными операциями ЦРУ, Готлиб, уже вышедший в отставку, уехал в Индию и работал в лепрозории. Он, сославшись на плохое состояние здоровья, отказался прибыть для дачи показаний перед сенатской комиссией.

Но в пятьдесят втором году американцы об этом еще не знали. Посол Соединенных Штатов в Советском Союзе Джордж Кеннан, склонный к депрессиям, думал о том, что русские смогут им управлять, и плохо справлялся с этим психологическим давлением. Он не хотел причинить вред родной стране и потому попросил яда.

В ЦРУ решили удовлетворить просьбу посла. Несколько ампул с цианистым калием переслали с дипломатической почтой в американское посольство в Москву. Но Джорджу Кеннану они уже не понадобились. Его нервы не выдержали.

5 августа 1952 года посольство СССР в Вашингтоне отправило в Москву политический отчет за второй квартал:

«Правящие круги Соединенных Штатов продолжают форсировать осуществление своей политики агрессии, политики подготовки и развязывания новой мировой войны… Во втором квартале, особенно в июне, на страницах американской печати был поднят большой шум вокруг вопроса о «кампании ненависти к Америке», якобы проводимой в Советском Союзе. Печать указывает, что на эту «кампанию ненависти» обратил внимание американского правительства Кеннан, который по прибытии в СССР якобы был «поражен и обеспокоен ее размахом»…

Следует отметить, что желтая пресса США и некоторые члены конгресса пытались поднять в связи с назначением тов. Зарубина грязную кампанию злобной клеветы и измышлений, утверждая, что тов. Зарубин был «замешан в шпионской деятельности во время его пребывания в Канаде» и что он «причастен к катынскому делу».

Американские журналисты, надо понимать, спутали двух Зарубиных.

Майор госбезопасности Василий Михайлович Зарубин после раздела Польши осенью 1939 года был командирован приказом наркома внутренних дел Берии в Козельский лагерь для польских военнопленных. Он возглавил бригаду следователей, которая сортировала пленных. Признанных опасными решением политбюро расстреляли.

Василия Зарубина осенью 1941 года отправили в Соединенные Штаты резидентом внешней разведки. Правда, в Америке работал он под другой фамилией — Зубилин.

А послом летом 1952 года Сталин назначил другого Зарубина — Георгия Николаевича, выпускника текстильного института, которого в 1940 году взяли на дипломатическую работу. Работу за границей он начал с Канады. При нем бежал шифровальщик Гузенко, может быть, поэтому посол Зарубин ассоциировался со спецслужбами.

Что касается Кеннана, то в Москве давно хотели от него избавиться.

Когда президент Гарри Трумэн отправлял Джорджа Кеннана в Москву, то полагал, что сделал идеальный выбор: Кеннан — лучший специалист по Советскому Союзу. Кеннан стал первым профессиональным дипломатом на посту посла США в СССР.

Кеннан приехал в Москву, когда шла корейская война и антиамериканская кампания достигла апогея. Он поразился откровенной враждебностью к Соединенным Штатам. К Сталину он не попал. Вождь больше не принимал американских послов. Даже те, кому раньше разрешалось общаться с дипломатами, исчезли.

Кеннану особенно было обидно, что советские власти так пренебрежительно относятся к человеку, влюбленному в Россию. Кеннан с нежностью описывал жизнь русского народа и замечал, что «Россия у него в крови», что он ощущает «какое-то таинственное родство с Россией, которое я не мог бы объяснить даже самому себе».

Приезжавших американцев в Советском Союзе поражало почти все. Одна американка, вспоминает Ребекка Мэтлок, жена другого посла США в Москве, удивлялась тому, что в Советском Союзе повсюду бордовый плюш — из него шьют платья, портьеры, им обиты стулья в театре, накрыты постели в гостинице. И запах: смесь мокрого меха, вареной капусты, дешевых духов и пыли…

А вот Кеннану нравилась Россия. В июле 1952 года он описывал патриархальную жизнь на садовых участках на окраинах Москвы:

«Все происходит как-то интимно и непринужденно: стучат молотки, поют петухи, козы пасутся на привязи, босоногие женщины окучивают картошку, маленькие дети играют, семьи сидят за грубо сколоченными деревянными столами в садах под фруктовыми деревьями. Матушка Россия, забытая ради детских индустриальных фетишей раннего периода коммунизма, кажется, вновь распространяет свое тепло на человека. И только американский посол изолирован, как будто невидимой стеной, от общего благотворного влияния природы и общения человека с человеком».

«В Джордже Фросте Кеннане, — как выразился один историк, — пресвитерианский церковный староста сосуществовал с геополитиком бисмаркского толка».

19 сентября в западноберлинском аэропорту один из журналистов поинтересовался у американского посла, как ему живется в Москве.

— Когда началась война, я работал в американском посольстве в Берлине, и нас интернировали, — откровенно ответил Кеннан. — Так вот в Москве к нам относятся примерно так же, как нацисты относились к интернированным дипломатам. Разница лишь в том, что в Москве мы можем выходить из дома и ходить по улицам под охраной.

26 сентября 1952 года «Правда» обвинила американского посла во лжи. Разговор Джорджа Кеннана с журналистами стал желанным поводом для того, чтобы избавиться от неудобного американского посла.

28 сентября министр иностранных дел Вышинский отправил Сталину на утверждение проект ноты, подготовленной в МИДе. Получив согласие вождя, 3 октября Вышинский пригласил американского поверенного в делах и вручил ему ноту:

«Господин Кеннан на аэродроме Темпельгоф в Берлине перед представителями западноберлинской печати и американскими корреспондентами сделал заявление, в котором допустил клеветнические, враждебные в отношении Советского Союза выпады, что является грубым нарушением общепризнанных норм международного права. Советское правительство считает необходимым заявить, что оно рассматривает господина Кеннана как нежелательное лицо — persona non grata — и настаивает на немедленном отзыве господина Кеннана с поста посла Соединенных Штатов Америки».

Временный поверенный не согласился с тем, что заявление Кеннана является лживым и враждебным. «Я добавил, — пометил Вышинский в записи беседы, — что не намерен вступать с поверенным в делах в дискуссию…»

Кеннан полагал, что советские власти припомнили ему одну старую историю.

Американское посольство занимало жилой дом № 4 на Моховой улице, построенный академиком Иваном Жолтовским в стиле итальянского Ренессанса и известный как «дом с колоннами». Утром 9 мая 1945 года у здания посольства собралась большая толпа. Москвичи приветствовали союзника по антигитлеровской коалиции. Кеннан забрался на постамент перед зданием посольства и произнес короткую речь:

— Поздравляю с днем общей победы. Желаю успехов нашим советским союзникам.

В гости к Кеннану пришел американский журналист Ральф Паркер с женой. Квартира посла находилась на пятом этаже, и с балкона было хорошо видно, как москвичи отмечают победу.

Паркер сказал:

— Какой замечательный день!

— Да, — согласился Кеннан, — но у меня печальные мысли.

— Почему? — удивился Паркер.

— Эти люди так много выстрадали, что думают, будто окончание войны устранит все их беды. Слишком много надежд. А возникнет множество проблем. Пройдет немало времени, прежде чем материальные условия жизни станут лучше…

Через четыре года Ральф Паркер издал книгу «Заговор против мира», в которой выступил против Запада на стороне сталинского режима. Эпизод на балконе он изобразил иначе. По его словам, Кеннан, скрипя зубами, произнес:

— Ха! Они празднуют и не понимают, что настоящая война вот-вот начнется!

Вот тогда, решил Кеннан, его зачислили в разряд злейших врагов. Но, похоже, дело было в другом.

15 декабря 1952 года Сталин в присутствии членов президиума ЦК принял руководителей министерства госбезопасности. Речь шла о ходе реорганизации МГБ.

— Главный наш враг — Америка, — объяснял Сталин. — Но основной упор нужно делать не, собственно, на Америку. Нелегальные резидентуры надо создавать прежде всего в приграничных государствах. Первая база, где нужно иметь своих людей, — Западная Германия.

Вождь вернулся и к любимой теме:

— Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЦК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец.

На президиуме ЦК в тот день рассматривались два вопроса: «О вредительстве в лечебном деле», что привело к позорному «делу врачей», и «Информацию о положении дел в МГБ СССР». Сталин раздраженно завел речь о «неблагополучии» в госбезопасности: «лень и разложение глубоко коснулись МГБ», у чекистов «притупилась бдительность».

В резолюции, одобренной президиумом ЦК, записали:

«Многие чекисты прикрываются гнилыми и вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсий и террора против классовых врагов. Эти горе-чекисты скатились с позиций революционного марксизма-ленинизма на позиции буржуазного либерализма и пацифизма… не понимают той простой истины, что нельзя МГБ представлять без диверсий, проводимых им в лагере врага».

Сталин даже в старости казался крепким человеком. Впрочем, телевидения не было, и страна не знала, как именно выглядел стареющий вождь. На своих портретах он был по-прежнему молод и полон сил, хотя в последние годы постоянно болел. Когда он себя плохо чувствовал, он никого к себе не допускал. Болея, уезжал на юг. Во время второго инсульта Берия хотел его навестить. Сталин запретил. Он не только не нуждался в чисто человеческом сочувствии, но и не хотел, чтобы кто-то знал о его недугах.

XIX съезд партии — в октябре 1952 года — последнее усилие, которое сделал над собой Сталин. Потом жизнь в Кремле как бы замрет. Теперь вождя интересует только работа министерства госбезопасности.

Сталин полагал, что его подручные — люди слабые, что они пасуют перед империалистами, нет в них настоящей стойкости. Он думал о том, что ему придется уйти из жизни, и боялся, что старые члены политбюро Молотов и Микоян толкнут молодых на уступки, дадут слабину. Часто упрекал соратников:

— Что с вами будет без меня, если война? Вы не интересуетесь военным делом. Империалисты вас передушат.

Однажды ночью, собрав членов политбюро у себя на даче, Сталин вдруг зло сказал:

— Вы состарились. Я вас всех заменю.

Уровень представлений о том, что происходит у «главного противника» — в Соединенных Штатах, характеризует политический отчет посольства СССР в США за четвертый квартал 1952 года:

«Опубликование нового произведения И.В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» и работа XIX съезда КПСС вызвали в Соединенных Штатах самые широкие отклики. Печать отметила, что «неожиданным созывом» XIX съезда Коммунистической партии «Кремль поставил себя в центр внимания всего мира»…

Отчет отправили в Москву 12 января 1953 года.

На следующий день, 13 января, «Правда» опубликовала сообщение ТАСС «Арест группы врачей-вредителей» и редакционную статью «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Вот это событие действительно приковало к себе внимание всего мира — в Советском Союзе происходило что-то чудовищное, чего мир после сорок пятого года не видел.

Советских людей информировали, что органами госбезопасности «раскрыта террористическая группа врачей, ставившая своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям СССР». В сообщении перечислялись арестованные врачи — шесть еврейских фамилий, три русские.

«Большинство участников террористической группы, — говорилось в сообщении ТАСС, — были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой… Арестованный Вовси М.С. заявил следствию, что он получил директиву «об истреблении руководящих кадров СССР» из США от организации «Джойнт» через врача Шимелиовича и еврейского буржуазного националиста Михоэлса.

Другие участники террористической группы (Виноградов В.Н., Коган М.Б., Егоров П.И.) оказались давнишними агентами английской разведки».

Страну охватила настоящая истерия. Люди отказывались лечиться, принимать лекарства. Все медики были под подозрением. «Дело врачей», начатое Сталиным в январе 1953 года, было частью глобального замысла. Предполагалось провести несколько судебных процессов, где бы все подсудимые признались в том, что они — американские и британские шпионы и террористы.

Чекисты давно искали людей, связанных с американской и британской разведкой, в непосредственном окружении вождя.

В бюллетене бюро информации ЦК ВКП(б) № 69 от 15 ноября 1947 года говорилось:

«После войны, когда американский империализм выступил в роли застрельщика и оплота реакции во всем мире, его разведка направила свои главные силы на борьбу против Советского Союза».

21 февраля 1948 года Сталину отправили протокол допроса Виталия Васильевича Зайцева, который работал в посольстве США в Москве шофером, потом состоял в административно-хозяйственном отделе. Он подписал показания, что «по заданию американской разведки» выведывал у Киры Аллилуевой сведения о жизни вождя.

Кира Аллилуева — дочь Павла Аллилуева, брата жены Сталина. После войны арестовали его вдову. Потом дочь. Виталию Зайцеву и Кире Аллилуевой устроили очную ставку. Арестованная Аллилуева свидетельствовала:

«При встречах со мной в 1945–1947 гг. Зайцев назойливо расспрашивал меня о том, какие театры и как часто посещает Сталин, где еще бывает Сталин, где находится дача Сталина и его семьи».

21 июня 1948 года Сталин получил спецсообщение об аресте «террориста» художника Даниила Леонидовича Андреева, сына знаменитого писателя:

«Андреев пытался выяснить расположение дачи И.В. Сталина в Зубалово и подъездные пути к ней, но узнав, что дача усиленно охраняется, как он сам признал, от осуществления своего вражеского замысла в этом месте отказался…

Андреев вынашивал мысль о покушении на И.В. Сталина в Государственном Академическом Большом театре во время спектакля или торжественного заседания…

Несколько раз ему удавалось видеть, как машина главы Советского правительства, направляясь в город, не доезжая до Арбатской площади, сворачивала направо в Большой Афанасьевский переулок и через Малый Афанасьевский, минуя памятник Гоголю, выходила на улицу Фрунзе. Он изучал возможность произвести выстрел из квартиры зубного врача на улице Арбат, дом 9, по автомашине главы Советского правительства…»

Еще в июне 1947 года был арестован офицер главного управления охраны МГБ — заместитель коменданта сталинской ближней дачи подполковник Иван Иванович Федосеев. До Сталина дошли сведения, что его охранники устраивали пьянки, приводили проституток, угощались вином и продуктами, предназначенными для вождя. И вроде бы даже заглядывали в бумаги, лежавшие на столе у Сталина.

Подполковника Федосеева дважды допрашивал второй человек в партии Георгий Маленков. Подполковника держали в особой тюрьме для самых главных преступников. Федосеев жаловался следователю, что в камере «из разных уголков был шепот, шорох, кто-то все время говорил: «Признайся, признайся, ты предатель».

В 1947 году смертную казнь отменили, а в январе 1950 года восстановили.

1 марта Абакумов обратился к Сталину:

«В дополнение к представленному Вам списку арестованных изменников родины, шпионов и подрывников-диверсантов, которых МГБ СССР считает необходимым в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1950 года осудить к смертной казни, — прошу Вашего разрешения рассмотреть в Военной Коллегии Верховного Суда и приговорить к смертной казни бывшего сотрудника Главного Управления Охраны МГБ СССР Федосеева, обвиняемого в шпионской деятельности.

Следствием установлено, что Федосеев, находясь на особо важном объекте охраны, на протяжении ряда лет скрытно читал секретные документы государственного значения, их содержание выбалтывал в беседах с сослуживцами и своими родственниками…»

Абакумов также просил дать по пятнадцать лет жене Федосеева — Пелагее Андреевне и его брату Анатолию Ивановичу, тоже бывшему чекисту, сотруднику отдела контрразведки МГБ по Днепровской военной флотилии.

В апреле Сталин подписал первый список на расстрел, в который включили Федосеева. 18 апреля Военная коллегия Верховного Суда оформила приговор. В тот же день его расстреляли. Маленков отправил одного из своих подчиненных из аппарата ЦК присутствовать при казни: а вдруг перед смертью подполковник еще в чем-то признается?

Федосеева избивали и мучили, чтобы он дал нужные показания. Он подписал протокол допроса, в котором говорилось, что приказ отравить Сталина получил от начальника личной охраны вождя Николая Сидоровича Власика. Министр государственной безопасности Семен Игнатьев доложил об этом Сталину.

Майя Плисецкая вспоминала, как перед появлением Сталина в Большом театре «все уборные собственной персоной обходит генерал Власик с вышколенной стайкой стройных адъютантов. Не здоровается, лишь жестко, пристально вглядывается до самой селезенки так, что мороз по коже».

Генерал Власик жил весело, пил и гулял за казенный счет. Привозил женщин на правительственные дачи, случалось, устраивал стрельбу прямо за обеденным столом — стрелял по хрустальным бокалам. Обарахлился трофейным имуществом. И в своей безнаказанности зарвался. Его отстранили от должности и арестовали. Обвинили в том, что в его окружении были американские шпионы.

На допросах в министерстве государственной безопасности от Власика требовали признаться, что он раскрыл этим людям систему сталинской охраны. Следователи получили от министра госбезопасности Семена Игнатьева указание бить арестованных «смертным боем». Игнатьев объяснил, что товарищ Сталин, узнав, что Власика не били, высказал упрек в том, что следствие «жалеет своих»…

По словам дочери генерала Власика, «его все время держали в наручниках и не давали спать по нескольку суток подряд. А когда он терял сознание, включали яркий свет, а за стеной ставили на граммофон пластинку с истошным детским криком».

Начались и аресты врачей, лечивших членов политбюро: начальника лечебно-санаторного управления Кремля профессора Петра Ивановича Егорова, академика Владимира Никитовича Виноградова, который с 1934 года заведовал терапевтическим отделением Кремлевской больницы и профессора-консультанта Владимира Харитоновича Василенко.

Игнатьев 15 ноября 1952 года доложил Сталину:

«К Егорову, Виноградову и Василенко применены меры физического воздействия, усилены допросы их, особенно о связях с иностранными разведками…

Подобраны и уже использованы в деле два работника, могущие выполнять специальные задания (применять физические наказания) в отношении особо важных и особо опасных преступников».

Все шло к тому, чтобы предъявить Соединенным Штатам серьезные обвинения. Не только во вмешательстве во внутренние дела Советского Союза, но и в подготовке террористических актов против Сталина и других руководителей страны. В частности, выдвигалось обвинение в том, что из окон американского посольства на Манежной площади собирались обстрелять Кремль, когда там соберутся Сталин и другие.

4 августа 1950 года американский посол побывал у заместителя министра иностранных дел Громыко.

«Заканчивая беседу, — записал Громыко, — посол как бы между прочим заметил, что на приеме в посольстве США, в День независимости США 4 июля было очень мало русских — всего девять человек из сорока приглашенных. Я ограничился замечанием, что это, возможно, объясняется тем, что в настоящее время многие из приглашенных проводят отпуск и находятся вне Москвы».

4 июля 1951 года на традиционный прием в американское посольство пришло всего несколько рядовых советских чиновников и через полчаса ушли. Это был верный признак, что отношения ухудшились донельзя.

Объявив посла Джорджа Кеннана персоной нон грата, представительство Соединенных Штатов обезглавили. От американских дипломатов требовали переехать в другое здание. Они ожидали полного разрыва дипломатических отношений и жили в Москве, как в осажденной крепости, у них было ощущение, что их в любую минуту могут арестовать.

«Это было самое страшное время, — вспоминал один из сотрудников посольства. — События развивались по очень дурному сценарию, дело шло к разрыву дипломатических отношений. Персонал посольства был сокращен до минимума».

Сталин широко раздвинул границы советской империи, он позаботился об установлении социализма в Восточной Европе. По существу, у социалистического лагеря был только один серьезный противник — Соединенные Штаты. Победа над Америкой означала бы победу социализма во всем мире. Поэтому новые дивизии шли не на Запад, а на Восток. Театр военных действий должен был развернуться на Аляске. Это вообще мало изученная часть послевоенной истории, которая чуть было не стала предвоенной.

В 1948 году политбюро секретным постановлением поручило Госплану:

«Считать необходимым составление мобилизационного плана, исходя при этом из следующего:

а) план должен быть рассчитан на первый год войны;

б) план должен регулярно пересматриваться с учетом развития новой военной техники;

в) мобплан должен включать в себя программу производства военной техники, программу кооперирования поставок, программу накопления металлов и стратегического сырья, план капитальных работ по обеспечению заданных мобилизационных мощностей и план подготовки кадров».

В январе 1951 года Сталин собрал у себя генеральных секретарей и министров обороны социалистических стран. Он сказал, что к концу 1953 года НАТО полностью завершит свою подготовку и к этому времени социалистический лагерь должен создать соответствующие вооруженные силы. Начальник генерального штаба Сергей Матвеевич Штеменко зачитал по списку, сколько солдат и какое оружие следует иметь каждой из соцстран.

В отличие от Сталина, восточноевропейские вожди в грядущую войну не верили, тревожились из-за того, что все деньги уйдут на армию и жизненный уровень упадет. Даже такой преданный Сталину человек, как лидер Венгрии Матьяш Ракоши не знал, как избежать непосильных для страны военных расходов. Болгарский коллега, печально улыбаясь, сказал ему, что венграм еще повезло:

— У вас еще нет моря. Знаешь, сколько стоит один крейсер?

Когда Матьяш Ракоши подсчитал, сколько денег идет на содержание армии, на военную промышленность, строительство укреплений, накопление стратегических резервов, создание частей внутренней охраны, выяснилось, что это просто превышает бюджетные возможности страны. Он пытался жаловаться Сталину. Тот вздохнул и сказал:

— Если бы вы только знали, во что нам обходится оборона!.. Но если вы сейчас сэкономите на армии, то в случае войны враг легко разбомбит ваши заводы или оккупирует значительную часть страны. Кроме того, средства, которые вы не направите на предусмотренное общим планом развитие армии, придется выложить Советскому Союзу. Вы полагаете, это правильно?

В Советском Союзе шла модернизация вооруженных сил, ускоренными темпами создавалась новая техника, ядерное вооружение, океанский флот. Во время корейской войны Советская Армия увеличилась вдвое и составила шесть миллионов человек.

В 1946–1947 годах была предпринята попытка конверсии военной промышленности, сокращался выпуск военной продукции. Но на гражданскую продукцию военные заводы не смогли перейти, мощности простаивали. Министры просили не разрушать оборонные отрасли. Конверсия была недолгой. В 1949 году резко увеличился объем военных заказов за счет создания новой техники. Составили план выпуска танков до 1970 года.

Военный министр маршал Василевский и начальник генерального штаба генерал армии Штеменко попросили правительство дополнительно призвать в армию квалифицированных специалистов. Призывники были необходимы для освоения новой техники — самолетов Ту-4, Ил-28, МиГ-15, плавающих танков, станковых гранатометов.

Министр госбезопасности Игнатьев и министр вооруженных сил маршал Василевский утвердили план диверсионных действий военной и политической разведок против натовских и американских военных баз.

Осенью 1952 года было решено построить дополнительные аэродромы для тяжелых дальних бомбардировщиков Туполева и Мясищева, способных нести ядерное оружие. Аэродромы строили на территории восточноевропейских стран и Китая, их использование позволяло наносить удары не только по Западной Европе, но и по американским базам в Атлантическом и Тихом океанах.

Сталин принял решение сформировать сто дивизий реактивных бомбардировщиков фронтовой авиации. Цифра показалась фантастической самим летчикам. Расчеты показали, что на случай войны стране нужно не более шестидесяти бомбардировочных дивизий. Главком авиации поехал со всеми выкладками к министру вооруженных сил Василевскому. Министр его оборвал:

— Это приказ самого товарища Сталина — выполняйте!

Предстояло развернуть сеть военно-учебных заведений и в кратчайшие сроки подготовить минимум десять тысяч летчиков, столько же штурманов и стрелков-радистов. Специальному стройуправлению — построить сотни аэродромов. Авиапромышленности — сверх плана произвести более десяти тысяч бомбардировщиков.

Офицеры исходили из того, что надо ждать новой войны, пишет генерал-лейтенант Николай Николаевич Остроумов, который был заместителем начальника главного штаба авиации: «Исподволь шла обработка общественного сознания, целенаправленно велась подготовка страны к грядущим испытаниям, а точнее — к войне».

Через несколько лет на пленуме ЦК один из сталинских соратников председатель Совета министров Николай Александрович Булганин скажет:

— В последние годы перед смертью Сталина у нас сложилась очень тяжелая международная обстановка. В отношениях с западными державами и Соединенными Штатами мы стояли на грани войны.

На Чукотке строили казармы для воздушно-десантных частей и аэродромы для бомбардировщиков дальнего радиуса действия, в Игарке — военную базу, в бухте Провидения — военные склады. Вдоль всего Северного Ледовитого океана тянули железную дорогу, подтягивали железнодорожные пути к Камчатке. Задача состояла в том, чтобы сразу перенести войну на территорию Соединенных Штатов.

Сталин верил в межимпериалистические противоречия, считал, что сумеет оторвать Европу от Соединенных Штатов. Он писал в своей последней работе «Экономические проблемы социализма в СССР», опубликованной в сентябре 1952 года:

«Капиталистическая Англия, а вслед за ней и капиталистическая Франция в конце концов будут вынуждены вырваться из объятий США и пойти на конфликт с ними… Неизбежность войн между капиталистическими странами остается в силе».

Андрей Вышинский постоянно докладывал Сталину об успехах советской дипломатии, которая пыталась разжечь разногласия между Западной Европой и Соединенными Штатами.

Война на Корейском полуострове была полигоном для советских летчиков. Военно-воздушные силы не только проходили боевую обкатку в Корее, но и привыкали стрелять в американцев. Войну Сталин собирался вести на паях с Мао Цзэдуном, чьи дивизии в Корее сражались с американскими войсками.

«Мао Цзэдун, — сообщал в Москву советский посол в Китае, — сказал, что на опыте войны в Корее они многому учатся, как надо организовать современную армию и как надо вести войну против современных империалистических армий».

Сталин не боялся ядерной войны. Американцы обладали тогда не таким уж большим количеством ядерного оружия. Ракет еще не было, единственное средство доставки — тяжелые бомбардировщики. Генералы убедили Сталина в том, что система противовоздушной обороны сможет перехватить большую часть американских бомбардировщиков. Уничтожить Советский Союз с воздуха американцам не удастся, потери в результате ядерного удара, конечно, будут большими, но это Сталина не беспокоило: страна огромная, народа хватит. А вот для американцев первый же ядерный удар, по мнению вождя, станет сокрушительным. Возникнет паника, и американцы капитулируют. Сталин не считал их хорошими солдатами, полагал, что американцы — трусы, привыкли прятаться за чужой спиной.

— Американский солдат — спекулянт, занимается куплей и продажей, — говорил Сталин 20 августа 1952 года приехавшему из Китая Чжоу Эньлаю. — Какая же это сила? Американцы вообще не способны вести большую войну. Они хотят покорить весь мир, а не могут справиться с маленькой Кореей. Не умеют воевать. Надеются на атомную бомбу, авиационные налеты. Но этим войну не выиграть. Нужна пехота, а пехоты у них мало, и она слаба. С маленькой Кореей воюют, а в США уже плачут. Что же будет, если они начнут большую войну? Тогда, пожалуй, все будут плакать.

«Когда-нибудь по документам, — пишет Валентин Михайлович Фалин, бывший посол в ФРГ и бывший секретарь ЦК по международным делам, — мы, возможно, узнаем, насколько далеко продвинулось создание советского потенциала для упреждающего удара. На основании того, что через вторые руки доходило до меня, замечу лишь — диктатор усоп кстати».

Смерть Сталина стала огромным событием для страны и мира. Мир увидел государство, погрузившееся в горе. Прозаик Валерия Герасимова описала траурный митинг в Союзе писателей 10 марта 1953 года:

«Что-то завывал Сурков, Симонов рыдал — сначала и глазам не поверила, — его спина была передо мной, и она довольно ритмично тряслась…

Николай Грибачев, предостерегающе посверкивая холодными белыми глазами, сказал, что после исчезновения великого вождя бдительность не только не должна быть ослаблена, а, напротив, должна возрасти. Если кто-то из вражеских элементов попытается использовать сложившиеся обстоятельства для своей работы, пусть не надеется на то, что стальная рука правосудия хоть сколько-нибудь ослабла…

Я помню зеленые, точно больные, у всех лица, искаженные, с какими-то невидящими глазами; приглушенный шелест, а не человеческую речь в кулуарах; порой, правда, демонстрируемые (а кое у кого и истинные!) всхлипы. Страх, казалось, достиг апогея».

После смерти Сталина один из сыновей члена президиума ЦК Анастаса Ивановича Микояна в смятении спросил отца:

— Что ж теперь будет, война?

Анастас Иванович его успокоил:

— Если при нем не случилось войны, то теперь уже не будет!

Битва за Германию

После смерти Сталина в Кремле три человека встали у руля: Георгий Маленков, Вячеслав Молотов и Лаврентий Берия. Они хотели показать себя стране и миру. Главной внешнеполитической проблемой весной пятьдесят третьего оказалась Восточная Германия.

6 мая Берия переправил в президиум ЦК сообщение представительства МВД в ГДР, которым руководил полковник Иван Анисимович Фадейкин. Он докладывал о серьезных проблемах в социалистической части Германии. Восточные немцы бежали на Запад. Полковник считал, что массовое бегство объясняется не только воздействием «вражеской пропаганды». Проблема — в неправильной экономической политике Восточного Берлина, насильственном призыве молодежи в армию, нехватке продовольствия и потребительских товаров. Фадейкин отмечал, что руководители ГДР не знают, как преодолеть кризис.

14 мая президиум ЦК поручил Советской контрольной комиссии в Германии представить доклад о бегстве восточных немцев и о том, как его можно остановить. В Москве пришли к выводу, что власти ГДР созрели для того, чтобы самим руководить страной. Роль Советского Союза в управлении Восточной Германией должна становиться менее заметной.

18 мая доклад был представлен, вина возлагалась на политику ускоренного строительства социализма в ГДР. На президиуме ЦК Вячеслав Михайлович Молотов, который после смерти Сталина вновь стал министром иностранных дел, говорил о необходимости изменить курс и позаботиться о повышении жизненного уровня жителей Восточной Германии.

В начале июня в Москву вызвали руководителей ГДР-генерального секретаря ЦК социалистической единой партии Германии Вальтера Ульбрихта, главу правительства Отто Гротеволя и члена ЦК Фреда Эльснера (он же и переводил). От них потребовали приостановить ускоренное строительство социализма, развивать не тяжелую промышленность, а легкую, прекратить борьбу с церковью, не давить на крестьян, ремесленников и среднее сословие.

— Мы все пришли к заключению, — рассказывал позднее глава советского правительства Маленков, — что в результате неправильной политики в ГДР наделано много ошибок, среди немецкого населения имеет место огромное недовольство. Население из Восточной Германии стало бежать в Западную Германию. Мы обязаны признать, что без советских войск существующий режим в ГДР непрочен. А вот Берия предлагал не поправить курс на форсированное строительство социализма, а отказаться от всякого курса на социализм в ГДР и держать курс на буржуазную Германию.

Маленкову вторил Хрущев:

— Берия говорил: «Надо создать нейтральную демократическую Германию». Но разве может быть нейтральной и демократической буржуазная Германия? Берия говорил: «Мы договор заключим». А что стоит этот договор? Если договор не подкреплен силой, то он ничего не стоит, над нами будут смеяться, будут считать наивными. А Берия не наивный, не глупый, не дурак. Он вел себя не как коммунист, а как провокатор, может быть, он получал задания резидентов иностранных разведок…

Принято считать, что Берия хотел ликвидировать Германскую Демократическую Республику, цитируют его слова: «Незачем заниматься строительством социализма в ГДР, необходимо, чтобы Западная и Восточная Германия объединились в буржуазное, миролюбивое государство». Правда, в заметках председателя Совета министров ГДР Отто Гротеволя его слова звучат иначе: «Берия говорит: мы все виноваты, никто никого не обвиняет, но восточные немцы должны все быстро исправить».

В реальности Лаврентий Павлович пытался продолжить двойственную сталинскую линию в германском вопросе. Сталин выдвинул лозунг единства Германии и не мог от него отказаться, хотя ситуация быстро менялась. При этом вождь верил и не верил, что сумеет сохранить Германию в своих руках.

В сорок пятом союзники не собирались дробить Германию. Раздел страны на зоны оккупации рассматривался как временная мера.

Экономическое положение в восточной части Германии было крайне тяжелым. 16 мая 1946 года министр внутренних дел Сергей Никифорович Круглов докладывал Сталину и Молотову:

«По сообщению Уполномоченного МВД — МГБ СССР по Восточной Пруссии тов. Трофимова, в гор. Кенигсберге за продажу мяса человеческих трупов арестованы:

Невия Герман, 1885 года рождения, немец, образование 8 классов, работал сторожем на кладбище;

Лакаф Карл, 1875 года рождения, немец, кустарь-корзинщик, с февраля 1946 года нигде не работал.

Расследованием установлено, что Невия Герман систематически отрубал нижние конечности трупов и мясо через своего соучастника Лакаф Карла продавал немецкому населению. Обыском на квартире Лакаф обнаружено несколько бочек, в которых Лакаф хранил приготовленное для продажи мясо человеческих трупов. Произведенным вскрытием могил обнаружено пятнадцать трупов с отрубленными нижними конечностями.

По сообщению тов. Трофимова, снабжение немецкого населения на территории Восточной Пруссии организовано неудовлетворительно… На почве недоедания среди немецкого населения резко снижается трудоспособность, увеличивается смертность и растет уголовная преступность».

Оккупационная власть вела себя жестоко.

8 сентября 1946 года заместитель наркома внутренних дел генерал-полковник Иван Александрович Серов, руководивший оперативной работой органов НКВД на территории оккупированной Германии, написал обширную жалобу на коллег из главного управления военной контрразведки. Серов поставил Сталина в известность о безобразиях в работе контрразведчиков в Германии:

«Пьяные работники «Смерш» поехали в поле близ г. Галле приводить в исполнение приговоры Военного Трибунала. Спьяна трупы были зарыты настолько небрежно, что наутро проходящие по дороге около этого места немцы увидели торчащими из земли две руки и голову от трех трупов. Затем они разрыли трупы, увидели в затылках у трупов пробоины, собрали свидетелей и пошли заявить в местную полицию. Нами были приняты срочные меры…»

Сам генерал Серов вел себя столь же беззаконно, но считал, что имеет на это право. 8 февраля 1948 года он доложил Сталину:

«Ко мне обратился из ЦК Компартии Ульбрихт и рассказал, что в трех районах Берлина англичане и американцы назначили районных судей из немцев, которые выявляют и арестовывают функционеров ЦК Компартии Германии, поэтому там невозможно организовать партийную работу. Он попросил помочь ЦК в этом деле. Я дал указание негласно посадить трех судей в лагерь».

Когда судьи исчезли, возник скандал. Союзники попросили провести расследование. Маршал Жуков, нисколько не сомневаясь в том, кто это сделал, потребовал от Серова судей освободить.

«Я не считал нужным их освобождать, — докладывал вождю Серов, — и ответил ему, что мы их не арестовывали… Не все нужно Жукову говорить».

Сталин не спешил строить социализм на Востоке, рассчитывая сохранить решающий голос в определении судьбы всей Германии и доступ к промышленным зонам в западной зоне оккупации. После неудачи с блокадой Западного Берлина стало ясно, что контроль над всей Германией невозможен. Требования Москвы о единстве Германии стали, скорее, пропагандистской позицией, позволявшей давить на западные державы. Тем не менее 18 декабря 1948 года Сталин говорил руководителям Восточной Германии:

— Путь к народной демократии еще преждевременен. Надо подождать. В Германии обстановка сложная, надо идти к социализму не прямо, а зигзагами. В этом своеобразие задачи.

Он согласился создать ГДР только 7 октября 1949 года — через четыре с половиной месяца после появления ФРГ. Возможно, все изменило принятие на вооружение ядерной бомбы. Если прежде единая Германия была нужна как часть пояса нейтральных государств, отделяющих Советский Союз от Запада, то теперь Сталин был заинтересован в том, чтобы максимально выдвинуть вперед советские войска. Как выразился бывший посол в ФРГ Валентин Фалин, «расщепленный атом расколол Германию».

Позиция Москвы оставалась внутренне противоречивой. Казалось, Сталин даже готов отказаться от ГДР в обмен на единую, но нейтральную Германию, лишь бы она не вступила в НАТО. Руководители Восточной Германии чувствовали настроения старшего брата, боялись, что для советских вождей ГДР — временный проект, что их лишат своего государства, и потому спешили со строительством социализма в надежде сделать процесс необратимым.

— Дружба с Советским Союзом, — говорил на митинге президент Восточной Германии Вильгельм Пик, — вот главное в политике ГДР. Ура!

В июле 1952 года генеральный секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии Вальтер Ульбрихт добился принятия программы строительства социализма в ГДР по советскому образцу: ускоренная индустриализация и коллективизация. Через год страна взорвалась.

Принимая руководителей ГДР 1 апреля 1952 года, Сталин вновь повторил: хотя созданы два немецких государства, не спешите кричать о социализме.

«Сталин, — вспоминал тогдашний верховный комиссар СССР в Германии Владимир Семенов, — хотел использовать ГДР как предмет борьбы, но не был уверен, что сможет удержать эту позицию. Берия продолжал ту же линию, но хотел ее форсировать летом 1953 года. И провалился как раз на этом…»

Германия была поделена. Оба лагеря остались при своем. Началась эпоха соревнования: кто кого? Кто победит в этой гонке?

После провозглашения 7 октября 1949 года ГДР Советская военная администрация в Германии, которая подчинялась непосредственно правительству, была упразднена. Постановлением Совета министров 10 октября создавалась Советская контрольная комиссия, ее председатель был одновременно командующим Группой советских войск в Германии.

11 ноября 1949 года председатель Советской контрольной комиссии генерал армии Василий Иванович Чуйков передал премьер-министру Отто Гротеволю право управления Восточной Германией. Позднее ГДР и СССР обменялись посольствами, первым послом в Берлин приехал Георгий Максимович Пушкин.

Но власть пока что оставалась в руках председателя контрольной комиссии, он руководил всей оккупационной машиной. При нем состоял политический советник в ранге посла. Он и занимался политическим развитием ГДР. Управление политсоветника издавало газеты «Тэглихе рундшау» (на немецком языке) и «Советское слово» (на русском). Политическим советником был сравнительно молодой дипломат Владимир Семенович Семенов, которого привечали Сталин и Молотов.

В 1953 году Советская контрольная комиссия была преобразована в аппарат верховного комиссара. Семенов и стал верховным комиссаром. А сменивший Чуйкова генерал-полковник Андрей Антонович Гречко занимался только группой войск, дислоцированных на востоке Германии. Летом 1954 года аппарат верховного комиссара объединили с посольством. А в ноябре 1955 года упразднили и институт верховного комиссара, интересы Москвы представляло отныне само посольство…

Выбор между Западной и Восточной Германией сразу после войны не был очевидным. Многие деятели культуры, бежавшие в свое время от нацизма, предпочли вернуться в восточную часть страны. Как рассчитаться с прошлым? Как выдавить из немцев яд нацизма? Вот, что волновало тогда интеллектуальную Германию. В восточной части денацификация шла быстрее. Должности занимали только участники Сопротивления, узники концлагерей, вернувшиеся из изгнания коммунисты. Они решительно преодолевали прошлое, и это вызывало симпатии. Такой крупный писатель, как Арнольд Цвейг, искренне говорил: «когда речь идет о ГДР, то надо понимать, что здесь бьется сердце Германии!»

Среди офицеров Советской военной администрации было немало хорошо образованных профессиональных германистов, знавших и любивших немецкий язык и немецкую литературу. Они занимали руководящие посты в управлении информации, в отделах, занимавшихся культурой и народным образованием. Они уговорили переехать в Берлин многих видных деятелей немецкой культуры.

Но обычные восточные немцы могли сравнивать свою жизнь с тем, как живут на западе. Советские власти не в состоянии были помешать им наведываться в Западный Берлин. Граждане социалистической ГДР меняли деньги и отправлялись на Запад за покупками. Метро и городская железная дорога функционировали исправно. За пятнадцать минут по городской железной дороге можно было с Александр-плац доехать до Западного Берлина. Разница между двумя Германиями бросалась в глаза. В западной части города жизнь становилась лучше, в восточной — оставалась тоскливо-незавидной. В западных секторах руины расчистили, появились новые здания. Открылись магазины и кафе на свежем воздухе, столь любимые не только французами, но и немцами. В восточном секторе не было ничего нового, что радовало бы глаз — за исключением строившихся на аллее Сталина домов для номенклатуры. Повсюду длинные очереди.

«Восточный сектор города напомнил мне второстепенные советские города в двадцатых годах, — писал американский журналист Луи Фишер. — Восточный Берлин был низведен до советского экономического уровня. Вид прохожих отражал губительное влияние этого процесса. В их походке не ощущалось упругости, на лицах не было румянца здоровых, исполненных надеждой людей».

В мае 1952 года граница между двумя Германиями была закрыта. Это было сделано после бесед Сталина 1 и 7 апреля 1952 года с руководством ГДР. Президент Вильгельм Пик записал содержание беседы в дневнике.

— В Западной Германии образуется самостоятельное государство, — рассуждал Сталин, — Демаркационную линию между Западной и Восточной Германией надо рассматривать как границу и не как простую границу, а как опасную границу. Нужно усилить охрану этой границы.

Сталин поставил новую задачу: ГДР должна немедленно создать собственную армию, поставить триста тысяч человек под ружье, обещал военную технику и помощь в обучении офицерского корпуса.

Но граница между двумя частями Берлина оставалась открытой. Через Западный Берлин ежемесячно почти пять тысяч человек убегали из ГДР. В 1953 году эта цифра резко увеличилась: за первые месяцы убежали сто двадцать тысяч восточных немцев. Но эти данные держались в секрете. В ГДР звучали бодрые марши, официальная пропаганда была пронизана оптимизмом. Активисты восточно-германского комсомола — Союз свободной немецкой молодежи — в синих рубашках маршировали под красными знаменами.

Руководителем восточногерманского комсомола был Эрих Хонеккер, который со временем возглавит ГДР. Его жена Марго работала вместе с ним. На митингах ей поручали зачитывать обращение к советскому вождю:

— Дорогой Иосиф Виссарионович Сталин! Мы заверяем вас, что, не жалея сил, станем защищать Советский Союз, нашу родину и мир от преступных действий американских и немецких империалистов. Слава великому Советскому Союзу! Слава лучшему другу немецкого народа, другу всей молодежи великому Сталину!

Руководили Восточной Германии: президент Вильгельм Пик, глава правительства Отто Гротеволь и первый секретарь ЦК партии Вальтер Ульбрихт. Президент Пик болел и в основном представительствовал. Премьер Гротеволь как бывший социал-демократ пользовался лишь ограниченной поддержкой аппарата. Реальная власть концентрировалась в руках хозяина партии Ульбрихта.

Вальтер Ульбрихт родился 1 июля 1893 года в Лейпциге. Отец — портной, мать воспитывала троих детей. Родители были социал-демократами, и Вальтер вступил в социал-демократическую партию в девятнадцать лет. В 1915 году его призвали в кайзеровскую армию. Он был противником империалистической войны и дезертировал, его поймали и посадили. После крушения монархии он присоединился к компартии, созданной в 1919 году, и стал профессиональным партработником. В 1921 году получил первую должность с зарплатой — его избрали секретарем окружной организации КПГ в Большой Тюрингии. В 1928 году сделали депутатом рейхстага и членом политбюро. В ноябре 1929 года Ульбрихт стал партийным секретарем столичного района Берлин-Бранденбург.

В 1922 году он приехал в Москву на четвертый конгресс Коминтерна и видел Ленина, что составляло предмет его особой гордости в послесталинские времена, когда никто из руководителей соцстран не мог этим похвастаться, даже Хрущев.

В октябре 1933 года Ульбрихт бежал за границу. Несколько лет работал среди коммунистов-эмигрантов в Париже, Праге и других городах. В 1937 году нацистские власти лишили его германского гражданства. С 1938 года он обосновался в Москве, вместе с другими иностранными коммунистами жил в гостинице «Люкс». Работал в Коминтерне, занимался пропагандой, направленной на немецкие войска.

4 и 7 июня 1945 года Сталин дважды беседовал с руководителями немецких коммунистов — Вильгельмом Пиком, Вальтером Ульбрихтом, Антоном Аккерманом и Густавом Соботткой, напутствовал их перед возвращением на родину. Тремя группами они отправились создавать новую Германию.

Десять человек по главе с Ульбрихтом на советском самолете — это был американский транспортный «Дуглас» — прилетели в разбомбленный Берлин. В советской зоне оккупации Пик, Гротеволь, Ульбрихт и другие руководители заняли роскошные виллы в районе Нидершёнгаузен. Весь квартал был огорожен и охранялся советскими солдатами. Вскоре в местечке Бернике создали партийный дом отдыха. Здесь проводили отпуска ответственные работники. Потом для высшего руководства открыли роскошный дом отдыха в Зеегофе. В ЦК новой номенклатуре выдавали пайки с продовольствием, сигаретами, спиртным и шоколадом — помимо продовольственных карточек.

Существовала конкуренция между коммунистами, которые в нацистские времена сидели в концлагерях, и коммунистами, которые прилетели вместе с Вальтером Ульбрихтом из Советского Союза. Став руководителем партии, на ключевые посты Ульбрихт расставлял своих людей, «местных» вытеснял из аппарата.

Коллеги отмечали его феноменальную память на имена, умение предвидеть повороты в партийной линии. Даже после тяжкого трудового дня он не чувствовал усталости.

Он придавал большое значение мелочам и не стеснялся в создании собственного культа. Те, кто его знал близко, считали генерального секретаря бессердечным, холодным и грубым.

На встрече со Сталиным 18 декабря 1948 года Пик и Гротеволь говорили о политике и экономике. Ульбрихт же попросил у вождя разрешения проверить партию:

— Проверка в одном округе показала, что пятьдесят пять процентов членов партии — это кулаки. В партии состоят даже миллионеры, которые ведут американскую пропаганду. Можно провести осторожную очистку партии?

— Исключать хотите? — понимающе уточнил Сталин. — Придется исключать, но не советую центральному правлению брать на себя всю ответственность за это дело.

Формально Ульбрихт был лишь заместителем главы правительства, которое возглавлял Отто Гротеволь. Но уважение к Гротеволю было лишь на словах.

«Постепенно Вальтер Ульбрихт выходил в «вожди» и пытался поучать всех всему, — вспоминал советский верховный комиссар Владимир Семенов. — Я еще в 1949 году обратил внимание товарища Сталина на минусы в поведении Ульбрихта. Сталин согласился в частностях, но отметил преданность Ульбрихта»…

Вернувшись из Москвы в первых числах июня 1953 года, делегация из ГДР доложила политбюро ЦК СЕПГ, что в Советском Союзе грядут большие перемены.

— Курс изменится не только в отношении ГДР, — рассказывал Фред Эльснер. — Товарищу Ульбрихту трудно было примириться с новой линией, но он еще подтянется.

Вдохновленный беседами в Москве, Эльснер 9 июня выступил на заседании политбюро с большой речью:

— Два года я молчал, сегодня я намерен высказать все, что думал.

Он выступил против диктатуры Ульбрихта, против угодливости и страха в партии. Ульбрихт и советский верховный комиссар Владимир Семенов были ошарашены. Семенов с изумлением наблюдал за дискуссией и что-то лихорадочно писал, хотя протоколы всех заседаний посылались ему незамедлительно.

Завершая заседание, Семенов сказал, обращаясь к Ульбрихту:

— Да, товарищ Ульбрихт, мне кажется, вам следует сделать серьезные выводы из этой очень основательной критики в ваш адрес со стороны политбюро.

Казалось, что дни генерального секретаря сочтены.

Восточные немцы чувствовали, что власть в смятении. По указанию Москвы вожди ГДР признали некоторые ошибки. Крестьянам, которые ушли на Запад, разрешили вернуться на свои земли. Те, кто по политическим мотивам был лишен продовольственных карточек, могли вновь их получать. Обещали снизить стоимость проезда на трамвае и отменить повышение цен на продовольствие. Школьники, исключенные по причине чуждого социального происхождения, получали право вернуться за парты. Восточные немцы шептались: раз наши руководители признали свои ошибки, почему же они просто не уходят в отставку?

И вдруг в мае 1953 года на пленуме ЦК партии, созванном по случаю 135-летия со дня рождения Карла Маркса, было решено на десять процентов поднять нормы выработки. Это стало последней каплей.

31 мая рабочие завода Саксенверке в Нидер-Зейдлице устроили двухчасовую забастовку в знак протеста. Дирекция пошла на попятный. 3 июня забастовщики на заводе в Эйслебене, близ Халле, тоже принудили дирекцию завода отказаться от намерения увеличить нормы выработки.

На заседании политбюро ЦК СЕПГ 9 июня 1953 года приняли решение о «новом курсе». 11 июня решение опубликовали. Но ничего не изменилось. Забастовали две тысячи рабочих-металлистов в Геннингсдорфе, на окраине Восточного Берлина. 13 июня забастовку провели рабочие машиностроительного завода «Абус» в Готе.

Берлинские рабочие обратились с возмущенным письмом к премьер-министру Отто Гротеволю. В ответ утром 16 июня к ним прислали воспитателей. Это взорвало рабочих. Восемьдесят строителей, трудившихся на аллее Сталина, бросили работу в знак протеста против потогонных методов и сокращения заработной платы. Они шли по направлению к зданию правительства на Ляйпцигер-штрассе в центре города и скандировали рифмованный призыв:

Друзья, в одну шеренгу с нами!

Мы не желаем быть рабами.

К строителям примкнули сотни рабочих, пассажиры трамваев, их водители и кондукторы. С каждым кварталом колонна увеличивалась. Впереди шагали шестеро великанов — подносчики кирпича в кожаных фартуках. Колонна повернула к ремонтировавшемуся зданию оперного театра. Студенты из университета имени Гумбольдта покинули аудитории, чтобы тоже принять участие в демонстрации.

Колонна прошла мимо советского посольства на Унтер-ден-Линден и по Вильгельм-штрассе направилась к зданию Совета министров на Ляйпцигер-штрассе, где когда-то размещалось здание имперского министерства авиации. Численность колонны достигла четырех-пяти тысяч. Охранявшие здание часовые отступили во двор и закрыли железные ворота. Толпа кричала:

— Мы хотим видеть Гротеволя! Мы хотим видеть козлиную бородку!

«Козлиной бородкой» называли Вальтера Ульбрихта.

Вместо них появился министр сталелитейной промышленности Фриц Зельбман, бывший шахтер. Он залез на стол, вынесенный из здания. Слушать его не стали. Министра стащил со стола один из подносчиков кирпича голый по пояс. Он сам произнес речь. За ним выступила молодая девушка, потом домашняя хозяйка, жаловавшаяся на высокие цены.

Толпа двинулась дальше. Полиция пыталась остановить ее, но безуспешно. Люди, взявшись за руки, упорно шли вперед. Машина с репродуктором уговаривала их разойтись, поскольку введенные 28 мая увеличенные расценки уже отменены. Рабочие захватили машину и стали скандировать антиправительственные лозунги. Вечером пошел сильный дождь. Но улицы вышли из подчинения властей. К вечеру забастовка охватила весь Восточный Берлин, на следующий день превратилась в восстание.

Главным источником информации о происходящем для восточных берлинцев была радиостанция РИАС — главный объект ненависти советских пропагандистов. Она работала в западном Берлине в американском секторе. К несчастью, для руководителей ГДР, программы можно было слушать на территории Берлина, да и по всей стране. Вечером 16 июня РИАС передала сообщение о демонстрациях в советском секторе. На радиостанцию пришли строители с просьбой передать в эфир их требования и призыв начать 17 июня всеобщую забастовку.

Лозунги быстро приобрели политический характер. Демонстрации охватили многие города и поселки ГДР. Жгли красные знамена, портреты Сталина и партийные газеты, открывали тюрьмы, освобождая заключенных. Полиция бессильно взирала на колонны демонстрантов, идущих под лозунгами «Мы хотим свободных выборов».

Почему народная полиция не вмешивалась? Вальтер Ульбрихт пожаловался советским товарищам, что она политически неблагонадежна. Берлинцам казалось, что началась настоящая революция.

17 июня с утра забастовщики останавливали автомобили, в которых направлялись на работу чиновники, вытаскивали их из авто, срывали с них партийные значки, машины поджигали. Полицейские не показывались. Рабочие толпились возле ворот предприятий, но станки не включали, митинговали, потом шли к центру города.

Аббревиатура ГДР по-немецки звучит как «ДДР». Восточные немцы, освоившие некоторые русские слова, переводили название своей республики так: «ДДР — это давай, давай, работай!» Восточные немцы были уверены, что они живут так плохо, потому что русские все вывозят. Правящий бургомистр Западного Берлина Вилли Брандт писал о больших репарациях из восточной зоны:

«Создавалось впечатление, будто тамошние жители проиграли войну в большей степени, чем немцы на Западе страны. Федеративной Республике было легче».

Внушительным был марш четырех тысяч рабочих Геннингсдорфского металлургического завода. Они шли сплоченными шеренгами по восемь человек в ряд, в промасленных комбинезонах и кепках. Моросил дождь, вода стекала с их лиц. Некоторые шли босиком, другие в башмаках на деревянной подошве. Они прошли почти двадцать километров. Их приветствовали тысячи людей, угощали бутербродами, покупали им на свои деньги сигареты и шоколад.

Шесть тысяч железнодорожников тоже пришли в центр города. Трамваи, автобусы и метро не работали. Без пятнадцати двенадцать почти пятьдесят тысяч немцев собрались на площади Люстгартен, переименованной в площадь Маркса и Энгельса.

В Магдебурге колонна подошла к площади Гассельбах-плац в центре города. Восставшие вошли в семиэтажное здание Союза свободной немецкой молодежи, выбросили из окна портреты Сталина, Отто Гротеволя и Вальтера Ульбрихта. На вокзале сорвали объявление с надписью «Межзональная проверка документов» и заявили, что будут приветствовать пассажирский поезд из Кельна как символ единства Западной и Восточной Германий. Несколько полицейских пытались вмешаться, но их разоружили, винтовки разбили, а самих полицейских заперли в их комнате.

Пассажиры из Кельна, увидев, что происходит, стали раздавать магдебуржцам шоколад, сигареты, печенье и фрукты. Потом прибыл поезд с прицепленным к нему вагоном для заключенных. Тюремщиков разоружили. Просмотрели документы арестованных и, решив, что в вагоне политические заключенные, всех выпустили, раздав им их тюремные дела.

Толпа двинулась к полицейскому управлению на Гальберштедтер-штрассе в центре Магдебурга. Было около часа дня. Там собралось уже много людей, которые пытались взломать ворота. С крыши здания толпу обстреляли. Когда вокруг здания собралось уже почти двадцать тысяч человек, появилось десять советских танков и столько же бронетранспортеров. Они врезались в толпу, но разогнать ее не смогли. Затем появилась рота советской пехоты, пытавшаяся согнать толпу с площади.

Принято считать, что Запад приложил руку к организации восстания в Восточной Германии. Но события в Берлине были большой неожиданностью и для американцев. Руководство радиостанции РИАС приняло такое решение:

— Давать объективную информацию о случившемся, но прямого эфира рабочей делегации не предоставлять и к всеобщей стачке не призывать.

Советские представители докладывали вечером 17 июня в Москву:

«Американская радиостанция РИАС призвала мятежников подчиняться приказам советских властей и не втягиваться в конфликты с советской армией».

Западные страны подчеркнуто держались в стороне. Западные берлинцы, возможно, видели в восстании шанс на объединение, но союзники запретили им вмешиваться в происходящее в Восточном Берлине и даже проводить манифестации солидарности рядом с межсекторальной границей.

Директор ЦРУ Аллен Даллес 18 июня 1953 года доложил президенту Эйзенхауэру:

— Мы не имеем к этому никакого отношения.

Разговоры американских политиков о том, что нужно «освободить порабощенные народы из-под советского владычества», были всего лишь риторикой. Соединенные Штаты понимали: дать оружие берлинцам — спровоцировать бойню.

Помогали только продовольствием. Соединенные Штаты организовали раздачу продуктовых наборов для жителей Восточного Берлина (подробнее см. журнал «Вопросы истории», № 11–12/1999). Хватило чуть ли не всем жителям города. Жители других городов ГДР рвались в город «за наборами от Эйзенхауэра», их не пускали, даже перестали продавать железнодорожные билеты в Берлин.

Запаниковавшие руководители ГДР попросили советских товарищей вывезти их семьи в Москву. Советский военный комендант остановил движение городского транспорта и объявил чрезвычайное положение в столице ГДР. Военное положение, введенное советским командованием по всей Восточной Германии, сохранялось двадцать четыре дня и было отменено в воскресенье 12 июля в двенадцать часов ночи.

17 июня должно было состояться заседание политбюро ЦК СЕПГ, но вместо этого верховный комиссар Семенов вызвал всех к себе в берлинский пригород Карлсхорст, в штаб советской военной администрации. Членам политбюро пришлось на большой скорости проехать по улицам, заполненным возбужденными толпами. Они видели, как из толпы им грозили кулаками.

Владимир Семенов был подчеркнуто любезен, но в его словах слышалась ирония:

— Москва распорядилась ввести чрезвычайное положение. Так что этот гвалт быстро кончится.

Советские танки появились на улицах Берлина. Немцы кричали солдатам: «русские свиньи». Бросали камни в танки, заталкивали бревна в гусеницы, засовывали кирпичи в дула орудий, срывали радиоантенны. Но когда заговорили танковые пулеметы, разбежались. На опустевших улицах остались только солдаты. Семенов и другие советские представители по ВЧ держали Москву в курсе дела: докладывали, сколько арестовано, убито, ранено. Семенов сообщил, что к одиннадцати вечера улицы Берлина очищены от демонстрантов.

Ночь была трудной для членов политбюро ЦК СЕПГ. Семенов, как лев в клетке, метался по комнате: в его хозяйстве случился непорядок, и ему предстояло нести ответственность. Члены политбюро составляли отчет для Москвы. На следующее утро за завтраком Ульбрихт объявил, что ему надоело сидеть в Карлсхосте и выслушивать нотации советских представителей:

— Я еду в город, в ЦК, даже если они хотят держать меня здесь. Наше место там. Неправильно, что мы здесь торчим.

Советские военные, которым была поручена операция по наведению порядка, задавали возмущенные вопросы министру безопасности ГДР Вильгельму Цайссеру:

— Как это вообще могло произойти? Такие вещи не происходят в один день, значит, у них была какая-то организация, а вы о ней ничего не знали.

Члены политбюро ЦК СЕПГ тоже хотели знать, как это все случилось. Они хотя бы частично винили и себя. Один только Вальтер Ульбрихт с самого начала заявил, что восстание — дело рук «фашистских провокаторов».

Семенов с упреком сказал членам политбюро:

— Радиостанция РИАС передает, что в ГДР правительства больше нет. Похоже, это так и есть.

На заседании политбюро главный редактор партийной газеты «Нойес Дойчланд» Рудольф Херрнштадт призвал товарищей сделать какое-то заявление. Он составил проект решения пленума ЦК, в котором говорилось:

«Если рабочие массы не понимают партию, то виновата партия, а не рабочие массы. Исполненный решимости железной рукой защитить интересы рабочего класса против фашистской провокации, Центральный комитет вместе с тем отдает себе отчет в том, что партии надлежит незамедлительно пересмотреть свой подход к рабочим массам».

Рудольф Херрнштадт обратился к Ульбрихту:

— Не лучше ли тебе, Вальтер, передать кому-нибудь другому непосредственное руководство партийным аппаратом? Мне кажется, это помогло бы преодолеть определенные слабости нашего аппарата, избавить его от ориентации на одну личность, от вассальной преданности, угодничества, подавления критики и склонности приукрашивать положение дел в партии и в стране.

Херрнштадт предложил расширить секретариат ЦК, которым полностью командовал Ульбрихт. Херрнштадт полагал, что нужно включить в секретариат тех, кто, как он выразился, «могли бы, если понадобится, унять тебя, Вальтер».

Ульбрихт затаился, готовясь расправиться с бунтовщиками.

Через три недели после берлинского восстания члены политбюро на ночном заседании потребовали отчета от генерального секретаря. Заседание было столь драматическим, что у обер-бургомистра Восточного Берлина Фридриха Эберта, сына предвоенного президента Германии, выступили слезы на глазах. Присутствовало тринадцать человек. Из них только двое не потребовали от Ульбрихта уйти в отставку — секретарь ЦК по кадровым вопросам Герман Матери и кандидат в члены политбюро Эрих Хонеккер.

Элли Шмидт, возглавлявшая женское движение ГДР, говорила об «угрызениях совести». Она ругала себя за то, что «приукрашивала события, приукрашивать которые было преступлением»:

— Вся атмосфера нашей партии, нечестность, отрыв от народных масс и их забот, угрозы в отношении недовольных и хвастовство — все это завело нас слишком далеко. За это на тебе, дорогой Вальтер, лежит самая большая вина, а ты не хочешь признать, что без нашего вранья не было бы и событий 17 июня!

Секретарь ЦК по идеологии Антон Акерман, имевший репутацию честного и откровенного человека, кричал Ульбрихту:

— Многие годы я поддерживал тебя, Вальтер, несмотря на то, что я видел. Я долго молчал, потому что помнил о дисциплине, потому что на что-то надеялся, потому что боялся! Сегодня я преодолел все это.

После того, как участники заседания политбюро выпустили пар, премьер-министр Отто Гротеволь, бывший глава социал-демократической партии, объединившейся с коммунистами, прямо обратился к Ульбрихту:

— Ты слышал мнение товарищей. Может быть, ты хочешь высказаться?

Казалось, его звезда закатилась.

Но тут все переменилось! 26 июня 1953 года в Москве был арестован член Президиума ЦК КПСС, первый заместитель председателя Совета министров СССР, министр внутренних дел маршал Советского Союза Лаврентий Павлович Берия. На счастье Ульбрихта Берию, среди прочего, обвинили в том, что он как агент международного империализма пытался помешать строительству социализма в ГДР.

Напуганные восстанием в Берлине, советские вожди предпочли оставить Восточную Германию в крепких руках Ульбрихта. Его жесткий и неуступчивый стиль произвел впечатление на советских руководителей. Они не решились затевать большие перемены в стране, которая едва не перестала существовать.

Теперь Ульбрихт мог поквитаться со своими критиками. На пленуме ЦК он произнес пламенную речь о враждебной деятельности Берии и связал с ним своих главных оппонентов — Рудольфа Херрнштадта и министра госбезопасности Вильгельма Цайссера.

— Теперь все стало ясно, — торжествовал Ульбрихт. — Раскольническая деятельность Цайссера и Херрнштадта делает невозможной их работу в политбюро и ЦК. Партия и страна находились в смертельной опасности, потому что враждебная партии фракция предприняла попытку внутрипартийного путча. Только благодаря вмешательству проверенных и закаленных в классовых боях товарищей заговор путчистов был разоблачен, партия и страна спасены.

Ирония судьбы состоит в том, что Херрнштадт и Цайссер в годы войны работали на советскую военную разведку. Они внесли большой вклад в победу над фашизмом, их работу в нашей стране с благодарностью вспоминают и по сей день. Но тогда московские руководители без колебаний ими пожертвовали.

Кандидат в члены политбюро Рудольф Херрнштадт, главный редактор центрального партийного органа, и министр государственной безопасности Вильгельм Цайссер давно числились в черном списке Ульбрихта. Они демонстрировали свою оппозицию диктаторскому поведению Ульбрихта и ратовали за его свержение. К тому же оба были слишком близки к Москве. В Восточном Берлине таких не считали своими. Сначала немец, потом уже друг Советского Союза.

Херрнштадт в 1929 году вступил в компартию и всегда был убежденным коммунистом, склонным к идеализму. Он работал на советскую военную разведку, используя свое положение корреспондента различных газет в Праге и в Варшаве. Во время войны он жил в Советском Союзе, участвовал в создании «Национального комитета Свободная Германия». Рудольф Херрнштадт был назначен главным редактором газеты «Свободная Германия» (комитет в документах именовался «Институт № 99»), Он был вежлив и холоден, обращался со своими сотрудниками на «вы», что было редкостью в немецкой партийной среде. В Херрнштадте его коллег по партийному аппарату поражало сочетание западноевропейской наружности, буржуазной манеры одеваться, западного стиля в журналистике, необычайного ума и холодной жесткости. Ему приносили материалы все сотрудники редакции и получали назад с правкой, но без объяснений. Его статьи абсолютно не походили на статьи остальных партийных авторов. Он был женат на красивой русской женщине, выпускнице Института иностранных языков.

Цайссер в свое время вступил в Союз Спартака и участвовал в вооруженном восстании 1923 года, которое должно было начать революцию в Германии. После подавления восстания бежал в Советский Союз. Работал на советскую военную разведку в Китае. В Испании командовал XIII интернациональной бригадой под псевдонимом «генерал Гомес». Его адъютантом был будущий министр госбезопасности Эрих Мильке. Мильке прославился тем, что в 1931 году по заданию партии убил в Берлине троих полицейских. Ульбрихт вывел Цайссера и Хернштадта из политбюро и ЦК, а чуть позже, исключив из партии, отправил их в провинцию на мелкую чиновничью работу.

Ульбрихт знал, как близок он был к концу своей карьеры, поэтому для него было подарком приглашение в Москву 20 августа 1953 года. Это был первый официальный визит руководителей ГДР в Москву со времени образования социалистической Германии.

Немцам сказали, что с 1 января 1954 года прекращаются репарации в пользу СССР и Польши. Тридцать три совместных предприятия передавались ГДР. Восточной Германии прощались все долги. Сокращались расходы ГДР на содержание советских оккупационных войск. Восточная Германия получила большой кредит и дополнительные поставки продовольствия.

Новый руководитель министерства государственной безопасности Эрнст Вольвебер говорил, что страх перед повторением восстания глубоко сидел в Ульбрихте. 17 июня 1954 года, в первую годовщину восстания, он запаниковал, услышав слухи о повторении демонстраций, и вздохнул с облегчением, когда опасная дата миновала.

До июньского восстания немцам не так легко было выбрать между ГДР и ФРГ. Советские танки, разогнавшие рабочих летом 1953 года, помогли немцам сделать выбор. Характер режима, подавившего силой выступления народа, стал ясен. Но признать это было трудно. Замечательная писательница Анна Зегерс посвятила событиям 17 июня роман «Доверие». Все ее симпатии на стороне тех, кто помогает подавить путч… Возможно, это была попытка доказать самой себе правоту выбора в пользу ГДР.

Восстание 1953 года пришлось на начало карьеры Хрущева как руководителя страны. Никита Сергеевич пришел к выводу, что если не помогать Восточной Германии, социалистическая система там рухнет, а его самого призовут к ответственности за потерю ГДР. Этот опыт во многом определил будущую германскую политику Хрущева.

В Восточном Берлине прекрасно сознавали стратегически важное положение ГДР, поэтому требовали много больше, чем другие социалистические страны, и вели себя самостоятельнее. Восточный Берлин по-своему шантажировал Москву, угрожал падением социализма в стране и требовал помощи. Конечно, ГДР чуть ли не во всем зависела от СССР, но и Советский Союз в определенном смысле зависел от Восточной Германии.

Догматики в Восточном Берлине опасались, что в какой-то момент советские руководители пожертвуют ими ради улучшения отношений с Западом и согласятся на объединение Германии. А в Москве боялись, что ГДР не выдержит и рухнет, обнажив слабость социализма.

Жесткая линия ГДР углубляла раскол Германии и ухудшала климат холодной войны. У Москвы и Восточного Берлина были, разумеется, общие цели, но во многих вопросах они расходились. У Советского Союза как великой державы были более широкие интересы и цели. Но политика ГДР вырабатывалась в Восточном Берлине, а не в Москве и часто шла наперекор советской воле.

Во время берлинского восстания 1953 года погибли сто двадцать пять человек; сорок восемь расстреляли по приговору советских судов. Тысячи приговорили к различным срокам заключения. Осенью 1953 года в ГДР провели ряд громких процессов против «западных агентов».

Обе Германии превратились в важных игроков на передовой холодной войны. И Запад, и Восток видели в своей Германии важнейшего союзника, чьи интересы надо блюсти. И Советский Союз, и Америка старались доказать, что их Германия сильнее и популярнее. И не очень хотели объединения страны.

Австрия меньше интересовала участников холодной войны, поэтому ее судьба сложилась удачнее. Австрия тоже была разделена на оккупационные зоны. Что с ней делать — обсуждалось на конференциях министров иностранных дел великих держав. В феврале 1954 года Джон Фостер Даллес, Знтони Иден, Жорж Бидо и Вячеслав Молотов встретились в Берлине. Съехалась тысяча шестьсот журналистов, хотя на заседания их не пускали. Но вечером устраивались пресс-конференции, вспоминали журналисты, время от времени удавалось поймать кого-то из дипломатов за пуговицу и выудить кое-какие сведения о ходе дискуссии. Западные министры уверяли, что пошли навстречу Советскому Союзу по всем спорным вопросам. После чего Джон Фостер Даллес спросил Молотова: готовы ли вы вывести оккупационные войска из Австрии и дать ей возможность обрести самостоятельность? Молотов ответил — нет.

Но советские руководители в конце концов согласились вывести войска из Австрии и позволили ей стать единым государством. В Москве боялись, что раздел страны приведет к тому, что Западная Австрия вступит в НАТО.

11 апреля 1955 года в Москву прилетела австрийская делегация во главе с канцлером Юлиусом Раабом. Подписали «московский меморандум»: австрийское правительство обещало не присоединяться к военным союзам, не иметь иностранных военных баз на своей территории и постоянно придерживаться нейтралитета. Зто вполне устраивало Советский Союз.

Для подписания государственного договора в Вену съехались министры иностранных дел держав-победительниц. Когда государственный договор был подписан, и страна обрела полный суверенитет, австрийский канцлер торжествен произнес:

— Австрия свободна!

Австрийский вариант для Германии, считают историки, был бы возможен, если бы немцы были нечестолюбивым, неэнергичным и беззаботным народом. Но немцы выносливы, энергичны, работают с большим мастерством и до фанатичности трудолюбивы… Если бы Германия была отсталой страной, положение немцев могло бы быть лучше. Ни у кого не появилось бы желания аннексировать немецкие провинции, создавать базы в Германии и добиваться расположения немцев.

Еще во время войны американцы, чтобы навсегда обезопасить мир от германского милитаризма, предлагали разрушить промышленность и превратить Германию в аграрную страну. Но каким образом продолжали бы работать станки и машины в Бельгии, Голландии, Франции и Швейцарии, если бы Рур превратился в долину мирных пастбищ? Разрушение немецкой промышленности вырвало бы у Европы ее экономическое сердце.

К началу пятидесятых годов Западная Германия сделалась весьма необходимой Западу. Германия вновь оказалась полем битвы, на котором ее соседи разрешали свои споры.

В мае 1949 года американская, британская и французская зоны оккупации объединились в Федеративную Республику Германия. 8 мая Парламентский совет принял проект основного закона нового государства. 11 мая Парламентский совет решил, что временной столицей нового государства станет Бонн. 12 мая конституцию утвердили военные губернаторы трех зон оккупации. 23 мая основной закон подписали премьер-министры одиннадцати земель и президенты ландтагов.

14 августа 1949 года прошли первые выборы в бундестаг. Коммунисты во главе с Максом Рейманом не добились поддержки избирателей, хотя они получали денежную помощь от Восточной Германии: миллион триста тысяч марок в 1946 году, четыре с лишним миллиона в 1947-м…

На встрече в Кремле в декабре 1948 года руководители Восточной Германии попросили Сталина помочь западно-германским коммунистам.

Вильгельм Пик:

— Нужна бумага.

Сталин:

— Бумагу дадим.

Отто Гротеволь:

— Нужно организовать нелегальную типографию.

Сталин:

— Это можно сделать.

Гротеволь:

— Необходимы и деньги.

Сталин:

— Окажем помощь.

28 декабря политбюро ЦК ВКП(б) выделило коммунистам Западной Германии двести тысяч американских долларов. Заодно в постановлении политбюро записали:

«Поручить МГБ СССР (т. Абакумову) и Советской военной администрации в Германии (т. Соколовскому) представить в ЦК ВКП(б) к 10 января 1949 г. предложения о создании в рамках немецкой уголовной полиции органов госудаственной безопасности».

Усилия советского и восточногерманского политбюро коммунистам в ФРГ не помогли. На выборах реально конкурировали две основные партии: социал-демократы и христианские демократы. Социал-демократы во главе с пламенным трибуном и бывшим узником концлагеря Куртом Шумахером уступили христианским демократам.

7 сентября 1949 года обе палаты федерального собрания — бундестаг и бундесрат приступили в работе. 12 сентября избрали первого президента ФРГ Теодора Хейса.

15 сентября канцлером стал председатель победившего на выборах христианско-демократического союза Конрад Аденауэр. 20 сентября он сформировал первое правительство Федеративной Республики Германия из тринадцати министров.

«Он высок и величественен, — описывал Аденауэра один из журналистов. — У него большие сильные руки крестьянина и крупное плоское лицо. Изумление вызывает его крепкое здоровье. Через неделю после нашей встречи ему должно было исполниться семьдесят семь лет. Он принял меня в своем кабинете без четверти шесть вечера, то есть в конце достаточно утомительного для него дня. Мы уселись — он в кресло с прямой спинкой, а я на мягкую софу».

Конрад Герман Йозеф Аденауэр родился 5 января 1876 года в семье усердного чиновника, изучал юриспруденцию. В детстве болел туберкулезом, поэтому не служил в армии. В 1906 году он вступил в католическую партию Центра, стал помощником городского главы Кёльна и связал свою судьбу с этим городом. Поднимаясь по ступенькам служебной лестницы, стал в сентябре 1917 года обер-бургомистром Кёльна. Когда в ноябре 1918 года рухнула кайзеровская империя, опасаясь революционной стихии, обер-бургомистр Аденауэр распорядился вылить в Рейн все городские запасы алкоголя — сто тысяч литров.

После прихода нацистов к власти, в марте 1933 года ему пришлось покинуть пост: новая власть обвиняла его в рейнском сепаратизме и финансовых махинациях. В 1934 году, после расстрела вождя штурмовиков Эрнста Рёма, нацисты по всей стране расправлялись с явными или потенциальными противниками режима. Среди других арестовали Конрада Аденауэра. Но ему повезло: через два дня отпустили. Он написал письмо нацистскому министру внутренних дел, в котором сообщал, что всегда был «лоялен к партии». Ему назначили пенсию и даже выдали компенсацию за преждевременный уход с поста обер-бургомистра. Он поселился с семьей в рейнском городке Рёндорф под Кёльном. У него было трое детей от первого брака и четверо от второго. От участия в движении Сопротивления он отказался. Но в 1944 году, после покушения на Гитлера, его вновь арестовало гестапо — хватали видных политиков донацистской эпохи.

В конце сентября 1944 года его доставили в гестаповскую тюрьму в Браувейлере около Кёльна. Начальник тюрьмы, увидев Аденауэра, попросил его не кончать жизнь самоубийством, а то у него будут неприятности. Аденауэр удивился: почему начальник тюрьмы считает, что он хотел бы уйти из жизни.

— Вам уже почти семьдесят, — объяснил тюремщик, — вам нечего ждать от жизни.

Конрад Аденауэр заверил начальника тюрьмы, что не собирается причинять ему неприятности, хотя и сам не мог предположить, какие сюрпризы преподнесет ему жизнь.

Аденауэру снова повезло: по просьбе сына, служившего в вермахте, в конце ноября его отпустили.

После разгрома третьего рейха оккупационные власти сделали Аденауэра главой городской администрации Кёльна — как человека, не запятнавшего себя сотрудничеством с нацистами. Недавний пенсионер с неожиданной энергией и страстью вернулся в политику.

Конрад Аденауэр, как и многие немцы, пытался понять, почему немецкий народ рухнул в пропасть?

«Уже многие десятилетия, — отвечал он сам себе, — немецкий народ неправильно понимает, что такое власть и какими должны быть отношения личности и государства. Немцы уверились во всесилии государства, в приоритете государства перед всем другим, в том числе перед вечными человеческими ценностями. Наш народ превратил государство в идола и принес в жертву этому идолу личность и ее достоинство».

Уроки из трагического опыта третьего рейха в западной части Германии извлекались правильные: в первую очередь нужна демократия и свобода.

На встрече христианско-демократических групп в декабре 1945 года в Бад-Годесберге образовали христианско-демократический союз, ставший одной из крупнейших партий в Западной Германии. Ее постоянный партнер в Баварии называется несколько иначе — христианско-социальный союз. На выборах обе партии, опиравшиеся на церковь, неизменно выступали вместе. Председателем ХДС избрали Аденауэра.

Обер-бургомистр Западного Берлина Эрнст Рейтер предложил сделать столицей нового государства город Кассель. Социал-демократы предпочитали Франкфурт-на-Майне. Аденауэр выбрал маленький рейнский городок Бонн, сославшись на то, что большие города надо восстанавливать после бомбардировок, а Бонн не пострадал.

Бонн совершенно не подходил для столицы, и это обстоятельство должно было указывать на ее временный характер. Бонн — маленький городок, провинциальный в хорошем смысле этого слова. Здесь все знали друг друга. Может быть, канцлер просто перенес столицу поближе к собственному дому, чтобы недалеко было ездить на работу?

Для Конрада Аденауэра объединение Германии, возможно, и не было таким уж важным. Идея единого государства вдохновляла далеко не всех. В одном западно-берлинском кабаре даже исполняли ерническую песенку «Воссоединение», каждый куплет которой заканчивался словами: «В Бонне всяк о нем лопочет, но всерьез никто не хочет».

Аденауэр как уроженец католической Рейнской области был противником доминирования протестантской Пруссии. Он хотел создать федеративное государство, в котором Пруссия, Бавария, Рейнская и Рурская области были бы на равных. Он рассчитывал укрепить влияние католиков в Германии и ослабить власть прусской бюрократии…

После крушения третьего рейха выдающийся немецкий писатель Томас Манн сформулировал задачу так: «Нам нужна европейская Германия, а не германская Европа». Чем более европейской становится Германия, тем лучше живут немцы. А хорошая жизнь — это лучшая прививка от болтовни относительно великой державы.

Западная Германия, где люди жили по карточкам, где самой ходовой валютой были американские сигареты, где полиция устраивала облавы на черном рынке, восстанавливалась с поразительной быстротой.

Немецкое экономическое чудо представляется чем-то уникальным, неповторимым. Со стороны кажется, что немцы — прирожденные рыночники, торговцы, предприниматели, и экономический успех дался им легко и просто. Но это не так. Дискуссии о том, надо ли переходить к рынку, шли в Германии долго и были ожесточенными. Многие, кто при нацистах привык к огосударствленной экономике, сопротивлялись введению рыночной экономики.

Может быть, причина немецкого успеха — это щедрая американская помощь?

Конечно, деньги, полученные в рамках «плана Маршалла», сыграли важную роль в закупке необходимых товаров для бедствовавшей Германии. Часть американских денег пошла и на инвестиции. Но роль американской помощи не надо переоценивать. Эти деньги сыграли роль топлива для локомотива немецкой экономики. Но локомотив немцы построили сами.

Летом 1948 года Аверелл Гарриман, бывший посол в Москве, ведавший осуществлением плана Маршалла, побывал в Германии, заглянул домой в одну семью в Эссене. Гарриман уверенно сказал своему помощнику Вернону Уолтерсу, что Германия обязательно возродится:

— Люди, которые, живя среди развалин, не забывают поставить на стол цветы, все восстановят.

Немцы, конечно, трудолюбивый народ, но они не хотели работать просто так. Они начали вкалывать, когда появился смысл работать и зарабатывать. Когда в Западной Германии отпустили цены, это было для немцев не меньшим шоком, чем для нас при Егоре Гайдаре. Но правительство сжало инфляцию и отказывалось печатать лишние деньги. Немцы увидели, что им платят надежными деньгами, на которые можно купить хороший товар. Это стало сильнейшим стимулом для желания работать много и усердно.

Отцом немецкой экономической реформы называют Людвига Эрхарда, который был первым министром экономики Западной Германии. Эрхард принадлежал к тем немногим политикам XX столетия, которые ясно представляли себе, как нужно вывести страну из экономической катастрофы. Ему удалось добиться успеха и насладиться его плодами при жизни. Он сформулировал знаменитую концепцию социального рыночного хозяйства. Многие считают, что идеи Людвига Зрхарда — это некий третий путь, сочетание социалистических и капиталистических идей. Ничего подобного! Эрхард считал эффективной лишь рыночную экономику и был уверен, что только рынок позволяет обществу процветать и быть социально справедливым.

Единственная задача государства, доказывал Эрхард, это создавать условия для нормального и успешного предпринимательства. Главное — дать людям возможность работать и зарабатывать. Человек, который зарабатывает, должен быть уверен, что государство не отберет у него деньги. А печатание денег без обеспечения, то есть инфляция, это чистой воды ограбление. Социалисты, добавлял Аденауэр, научились разбираться в финансах ровно настолько, чтобы уметь растрачивать чужие деньги.

Уже в 1950 году реальная зарплата в ФРГ достигла предвоенного уровня. Настоящее процветание началось в 1955 году. Холодильники, телевизоры, стиральные машины перестали быть предметом роскоши. Немецкие семьи обзаводились машинами, ездили отдыхать за границу. За экономическими успехами последовали и политические. Положение Западной Германии в Европе укрепилось после того, как наладились отношения между Бонном и Парижем, и старая вражда утихла.

Жан Монне начинал в семейном бизнесе — торговал коньяком. В юности он хотел быть боксером, потом — дипломатом. После первой мировой он работал заместителем генерального секретаря Лиги Наций. Во время второй мировой, обращаясь к Вашингтону с призывом вступить в войну, он назвал Соединенные Штаты «арсеналом демократии». Жана Монне попросили не повторять это удачное выражение, чтобы его мог использовать президент Франклин Рузвельт.

Целое столетие причиной войн между Францией и Германией был рурско-рейнский регион с его залежами угля и железной руды, необходимых для военной промышленности. Жану Монне пришла в голову идея: не конфликтовать из-за угля и стали, а создать совместный картель. Это покончит с враждой между Францией и Германией.

9 мая 1950 года канцлер ФРГ Аденауэр получил письмо от французского министра иностранных дел Роберта Шумана. Это было описание проекта, получившего название «плана Шумана». Министр предлагал создать Европейское объединение угля и стали, объединив каменноугольную, железнорудную и металлургическую промышленности. В тот же день французский министр изложил свою идею публично. Это стало первым шагом к созданию федерации европейских государств. 9 мая ныне отмечается как День Европы.

Роберт Шуман был идеальной фигурой для того, чтобы реализовать эту идею. Он появился на свет на границе Франции и Германии. Шуман был подданным кайзера и говорил по-немецки. После первой мировой его родную Лотарингию передали Франции, он стал французским гражданином и представлял в Национальном собрании родной регион. Если кто-то мог персонифицировать возможность франкогерманского объединения, то это Шуман.

Французский министр объяснил государственному секретарю Дину Ачесону, что Франция и Германия так крепко обнимут друг друга, что внезапный удар станет невозможным. Всякая война начинается с увеличения добычи угля и железной руды. Общий орган управления помешает тайному перевооружению одной из стран.

Приехав в Лондон, Конрад Аденауэр говорил Черчиллю:

— Я прошу доверять Германии. Нашу страну иной раз трудно правильно понять. Немец склонен к крайности. Часто он мыслит слишком отвлеченно. Но мы дорого заплатили за полученный урок. Немцы не находятся больше в плену прежних представлений. Германия и Франция должны сплотиться.

Черчилль заметил:

— Национальные чувства невозможно искоренить. Но Франция и Германия должны идти вместе. Их армии должны маршировать плечом к плечу под звуки «Марсельезы» и «Вахты на Рейне».

Но Англия высокомерно осталась в стороне. Вхождение в Европейское сообщество требовало энергии и готовности к риску, на что британские лидеры были не способны.

Английской внешней политикой руководил Эрнест Бевин, не очень молодой и не очень здоровый человек. Когда Бевин в 1949 году приплыл в США, вечером в Нью-Йорке английского гостя повели на Бродвей смотреть мюзикл. На обратном пути в машине у Бевина начался сердечный приступ. Охранник дал ему нитроглицерин, расстегнул рубашку, протер грудь снегом. Бевин пришел в себя и встал. Спросил:

— Куда едем?

— В отель, — ответил Дин Ачесон, — вас нужно положить в постель.

— А вы куда?

— Выпью рюмку на сон грядущий, — признался Ачесон.

— И я с вами, — сказал Эрнест Бевин. — Мне выпивка нужна больше, чем вам.

Англия все еще ощущала себя великой державой, поэтому и отказалась от идеи европейской экономической интеграции. Зато эту идею поддержал Париж. Перед французскими политиками стоял такой выбор: или сильный атлантический союз, в котором доминируют Соединенные Штаты, или сильная Европа, где Франция сможет играть ведущую роль.

18 апреля 1951 года в Париже образовалось Европейское объединение угля и стали. В него вошли Франция, ФРГ, Италия, Бельгия, Нидерланды и Люксембург. Соглашение было подписано в здании министерства иностранных дел Франции на Кэ д’Орсе. Англия отказалась участвовать. Это была самая большая ошибка британской политики после войны… Министр иностранных дел Герберт Моррисон изрек:

— Это плохая идея. Мы не станем в этом участвовать. Наши шахтеры этого не примут.

Единая Европа формировалась без англичан.

«Британия не верит, что Франция и другие европейские страны смогут и захотят противостоять возможному советскому нападению, — считал Жан Монне, архитектор европейского объединения. — Англия считает, что в этой войне континентальная Европа будет оккупирована. А вот Англия с помощью Америки сможет выстоять. Вот почему она не хочет, чтобы ее политика определялась Европой».

После создания ФРГ возник вопрос о создании немецкой армии. Мало кому хотелось вновь видеть оружие в руках немцев. За неделю до начала войны в Корее американский верховный комиссар в Германии Джон Макклой не разрешил Аденауэру сформировать полицейский корпус в двадцать тысяч человек. После начала войны Макклой сам предложил Вашингтону заняться вооружением Западной Германии, чтобы она не ощущала себя беззащитной. Западные страны колебались. Они боялись милитаризации ФРГ. Но и нуждались в немцах.

10 марта 1952 года советское правительство предложило правительствам США, Англии и Франции подготовить и подписать мирный договор, согласованный с общегерманским правительством, которое должно быть образовано совместными усилиями. Советскую ноту от 10 марта, которую принято называть «нотой Сталина», заместитель министра иностранных дел Громыко вручил послам США, Англии и Франции в Москве.

Что предлагал Сталин?

Германия восстанавливается как единое, независимое, демократическое, нейтральное и миролюбивое государство. Все оккупационные войска выводятся. Германия даже получает право создать собственную армию. Но с одним условием:

«Германия обязуется не вступать в какие-либо коалиции или военные союзы, направленные против любой державы, принимавшей участие своими вооруженными силами в войне против Германии».

Предложение провести общегерманские выборы и создать единую, нейтральную, демилитаризованную Германию было единственно возможным ответом на образование ФРГ. Сталин хотел если не сохранить всю страну под своим контролем, то по крайней мере не дать американцам овладеть какой-то частью Германии.

Но было слишком поздно. Несколько лет назад такое предложение перечеркнуло бы возможность вступления Германии в НАТО. До 1948 года Сталин мог договориться с Западом на своих условиях. Но в 1952-м Западная Германия уже вооружалась. Предложение Сталина означало разрушение НАТО. Американским войскам, которые находились в Западной Германии, некуда было отступить. Их бы пришлось отправить за океан, а советские войска отступили бы всего на сотню километров — на территорию Польши. К тому же мало кто хотел восстановления единой Германии.

Канцлер Аденауэр без колебаний избрал союз с Западом. Он хотел вступить в НАТО. В бундестаге лидер социал-демократов Курт Шумахер крикнул Аденауэру:

— Вы — канцлер союзников!

Это прозвучало оскорбительно, но не справедливо. Аденауэр не без оснований считал, что могучая, но одинокая Германия не только представляла угрозу для всех соседей, но и была опасной для самой себя.

Помешать Западной Германии вступить в НАТО Советский Союз не смог.

В октябре 1954 года в Париже министры иностранных дел западных держав подписали соглашение, которое разрешало ФРГ создавать свои вооруженные силы и состоять в НАТО. Западная Германия получила из рук союзников право определять свою внешнюю политику.

— Федеральное правительство, — провозгласил Аденауэр в бундестаге, — с уверенностью заявляет: мы — свободное и независимое государство.

5 мая 1955 года ФРГ обрела полный суверенитет.

Правительство ФРГ приняло «доктрину Хальштейна» — оно разрывает дипломатические отношения с любой страной, которое признает режим в Восточном Берлине. Но прибегли к этому только раз — разорвав отношения с Югославией, которая признала ГДР в октябре 1957 года.

Союзники только оставили за собой право управлять Западным Берлином и держать войска на территории ФРГ.

Зачем Аденауэр так ратовал за вступление в НАТО, он объяснил французскому президенту Шарлю де Голлю:

— Хрущев действительно уверен, что капитализм изжил себя, и что коммунизм покорит весь мир. Он фанатичный коммунист и одновременно фанатичный русский, одержимый всей той жаждой империалистической экспансии, которая определяла политику России в царское время. Но Хрущев не начнет войну, пока он убежден, что свободные народы достаточно сильны, чтобы в ходе такой войны уничтожить Советский Союз или, во всяком случае, нанести самый тяжелый ущерб. Я глубоко убежден в том, что оборона от Советского Союза на национальной основе больше невозможна, как и оборона одних европейских стран без Соединенных Штатов. Мы не смогли бы даже найти финансовых средств, чтобы догнать Советский Союз в ядерном вооружении…

25 января 1955 года Советский Союз объявил об окончании состояния войны с Германией. Это был важный год в немецкой политике. В мае ФРГ приняли в НАТО, а 7 июня советское посольство в Париже передало западногерманскому посольству приглашение канцлеру Аденауэру приехать в Москву «для обсуждения вопроса об установлении дипломатических и торговых отношений между Советским Союзом и Германской Федеративной Республикой».

8 сентября в Москву прибыла делегация Западной Германии — через десять лет после окончания войны. На двух самолетах прилетели полторы сотни немецких чиновников. Технический персонал со средствами связи и запасом еды привезли на поезде.

Аденауэра в Москве часто обвиняли в реваншизме. Аденауэр, пристально глядя на министра иностранных дел Молотова, сказал, что он по крайней мере (в отличие от некоторых) не пожимал руку Гитлеру. Переговоры вели глава советского правительства Николай Булганин и первый секретарь ЦК Никита Хрущев.

«В противоположность Булганину с его клиновидной бородкой, седыми, причесанными на пробор волосами и добродушным выражением лица, — вспоминал Аденауэр, — Хрущев вовсе не изображал из себя доброго дядюшку…

Булганин и Хрущев пытались продемонстрировать мне, что их мнения и цели абсолютно совпадают. Булганин сказал мне, что Хрущев и он едины, что они уже тридцать лет работают в тесном контакте и доверяют друг другу беспредельно. Он призвал Хрущева в свидетели, и Хрущев подтвердил.

У меня сложилось впечатление, что они оба тщательно следят за тем, чтобы всегда высказывать одно мнение. Была ли это действительно дружба до гроба, никто из нас сказать не мог…»

Советские руководители не сочли за труд выяснить привычки немецкого канцлера, и в первый же день Булганин предложил ему закурить. Некурящий канцлер отказался и едко заметил:

— У вас есть преимущество, господин Булганин. В отличие от меня вы можете пускать дым в глаза.

Переговоры шли трудно. Аденауэр требовал сначала отпустить военнопленных, а потом уже договариваться обо всем остальном. Он утверждал, что в советских лагерях все еще держат сто с лишним тысяч немцев. Булганин уверял, что военнопленных давно отпустили, а остались около десяти тысяч военных преступников, которые отбывают наказание в соответствии с приговорами, вынесенными судом.

Во время переговоров Хрущев взорвался:

— Я прежде увижу вас в аду, чем соглашусь с вами по этому вопросу!

Аденауэр реагировал немедленно:

— Если вы увидите меня в аду, то лишь потому, что первым туда попадете.

Переговоры едва не сорвались.

Хрущев, вспоминает участвовавший в переговорах дипломат Ростислав Сергеев, прервал Булганина:

— Николай, дай я скажу.

И сказал:

— Если наши уважаемые партнеры не подготовлены сейчас вести переговоры и достигнуть соглашения по вопросу установления дипломатических, торговых, а также культурных отношений, если они хотят подождать, я считаю, что можно подождать. Нам не дует.

Никита Сергеевич привстал и выразительно похлопал себя по нижней части спины. Возникла немая сцена. Жест перевода не требовал. В официальный текст вместо слов «Нам не дует» был записано: «Нам ветер в лицо не дует».

Конрад Аденауэр собрался уезжать. Но формула договоренности все же нашлась. Решили за это выпить.

«Я заметил, что мне наливает один официант, а Булганину — другой, — рассказывал Аденауэр. — Когда же официант Булганина взял и бокал Хрущева, я его остановил, взял у него бутылку и сказал: «А ну-ка, покажите мне ее!» Бокалы были зеленого цвета, бутылки тоже зеленые, и нельзя было разглядеть, что они содержат. Я исследовал содержимое и обнаружил, что в бутылке вода.

— Уважаемые господа! — воскликнул я. — Это нечестная игра! Вы пьете воду, а мне даете вино. Либо мы все трое пьем воду, либо все пьем вино.

Мы тогда много пили, не опасаясь последствий. Отправляясь на встречу с русскими, каждый член делегации глотал оливковое масло из консервных банок с сардинами».

Вечером 10 сентября немецкую делегацию повезли в Большой театр на балет «Ромео и Джульетта». Во время антракта пригласили к столу в Бетховенском зале. Аденауэр предложил поздравить статс-секретаря ведомства федерального канцлера Ханса Глобке с днем рождения. Хрущев присоединился к поздравлениям. Никиту Сергеевича не предупредили, что Глобке — военный преступник, в третьем рейхе он участвовал в разработке расового законодательства. Со временем это станет известным, и тогда советская пропаганда будет обвинять Аденауэра, что он собрал вокруг себя бывших нацистов.

Когда по ходу спектакля Монтекки и Капулетти молились вместе, Конрад Аденауэр встал и протянул обе руки Николаю Александровичу Булганину. Они пожали друг другу руки. В зале раздались аплодисменты.

Советский Союз и Западная Германия установили дипломатические и торговые отношения. Зная, что в Восточном Берлине обеспокоены этими переговорами, Москва подробно информировала членов политбюро ЦК СЕПГ о разговорах с западными немцами. Ульбрихт не одобрял установление дипломатических отношений с Западной Германией, но это был очень прагматический шаг Хрущева.

Немецкие пленные вернулись домой. Выглядели они неважно. Прямо на вокзале от имени правительства ФРГ им раздавали новую одежду и часы. Встречать пленных приехал канцлер Аденауэр.

— Мы не успокоимся, пока последний заключенный не вернется на родину! — обещал Конрад Аденауэр. — И еще раз: добро пожаловать на немецкую родину!

Западногерманская кинохроника показывала, как президент ФРГ вручает большой крест за заслуги врачу, попавшему в плен под Сталинградом.

«Доктор Оттмар Коллар, — говорил диктор, — был выпущен на свободу еще в 1949 году, но по своей воле остался в Советском Союзе, чтобы самоотверженно помогать своим товарищам и заботиться о них».

Создание бундесвера воспринималось в Советском Союзе как первый шаг к новой германской агрессии, хотя в Бонне доказывали, что бундесвер строится на иных принципах, что это вооруженные силы демократического государства. Более того, руководители ФРГ хотели сразу же поставить немецкую национальную армию под общеевропейское или натовское командование, что они считали верной гарантией от возрождения германского милитаризма.

— Среди немецкой молодежи, — рассказывал первый министр обороны ФРГ Теодор Бланк, — ощущается отвращение к жестким прусским формам военной службы. Дух казарменной муштры развеян в ужасах тотальной войны.

12 ноября 1955 года первое подразделение бундесвера в составе ста одного добровольца получило воинские документы из рук министра обороны Бланка. Этот день стал днем создания армии ФРГ. Бланк напутствовал офицеров новой армии:

— Повышение боеготовности, чтобы обеспечить безопасность страны, — вот в чем заключается смысл военной службы.

Отношения между Бонном и Москвой оставались крайне неприязненными.

27 августа 1959 года Аденауэр ответил Хрущеву на довольно жесткое письмо:

«Вы пишете, что в немецком народе господствует реваншизм, что даже в моем правительстве есть реваншисты, Вы заходите так далеко, господин премьер-министр, что намекаете на то, что и я, возможно, также реваншист.

Нет, господин премьер-министр, здесь Вы глубоко заблуждаетесь, и здесь я не узнаю Вашего реализма и способности видеть то, что есть на самом деле, качеств, которыми Вы обычно обладаете в высшей степени.

Я не реваншист и никогда им не был. В моем правительстве нет ни одного реваншиста, и я бы никогда не потерпел министра, являющегося реваншистом. Что касается немецкого народа… Может быть, и надеется кто-то, кто мечтает о Гитлере и реванше. Но это очень немногие люди, которые не обладают никакой властью…»

Первым послом в ФРГ в январе 1956 года отправили заместителя иностранных дел Валериана Зорина. Через полгода он попросился в Москву. Ему пошли навстречу и отозвали. Вместо него осенью 1956 года в Бонн назначили бывшего посла из Австрии Андрея Андреевича Смирнова. Ему принадлежит знаменитая фраза:

— В чем разница между двумя столицами? Штраус в Вене — это вальс, Штраус в Бонне означает марш.

Советский посол имел в виду известного баварского политика Франца Йозефа Штрауса, придерживавшегося правоконсервативных взглядов и назначенного министром обороны ФРГ. Обладатель бочкообразной фигуры и прически ежиком, он был любимым персонажем карикатуристов — и советских, и немецких.

Канцлер Аденауэр не без юмора описывал, как к нему явился советский посол, чтобы передать очередную порцию недовольства в связи с милитаризацией Федеративной Республики. Андрей Смирнов заговорил о том, что Москва обеспокоена разговорами западногерманских генералов о продолжении традиций немецкой армии. Аденауэр ответил, что ему такие высказывания немецких генералов не известны. Но он, напротив, помнит свой визит в Москву и выстроенный при встрече почетный караул.

— Выправка советских солдат и их подчеркнуто чеканный строевой шаг, по-моему, были вполне в духе прусской и царской традиций, — ехидно заметил канцлер. — Вот такого рода традиции как раз и не культивируются в бундесвере.

«Советские руководители, с которыми я встречался, — вспоминал Конрад Аденауэр, — твердо верили, что капитализм обречен на гибель и что русский коммунизм добьется мирового господства. Хрущев снова и снова пытался разъяснить мне все это.

— Вы обречены на гибель, — пытался он внушить мне, — а мы завоюем мир!

Кажется, он говорил это вполне серьезно».

После смерти Аденауэр кажется более масштабной фигурой, чем при жизни. Сейчас многие немцы называют его самым выдающимся политическим деятелем Германии, хотя при жизни его многие критиковали. Он был очень прозападным политиком, и Хрущеву было трудно пожимать ему руку, когда они встречались. Да и Аденауэру не очень нравилось иметь дело с московскими руководителями. Но справедливости ради надо сказать, что если бы не Аденауэр, то вряд ли бы появилась на свет ФРГ такая, какой мы ее знаем — демократическое и процветающее государство.

Коммандер Крэбб утонул

В два часа ночи 4 марта 1953 года зазвонил телефон в доме директора Центрального разведывательного управления Аллена Даллеса. Ответила его дочь. Дежурный по управлению попросил разбудить отца, который крепко спал после приема во французском посольстве. Даллес снял трубку: ему зачитали телеграмму из Москвы — у Сталина удар, вождь без сознания, парализован и умирает.

Аллен передал ошеломляющую новость старшему брату — государственному секретарю Соединенных Штатов Джону Фостеру Даллесу. Собрали всех ведущих кремленологов: чего следует ожидать? К кому перейдет власть в Москве? Кто займет место Сталина?

В последние месяцы жизни вождя всеми текущими делами занимался член Президиума ЦК, секретарь ЦК и заместитель председателя Совета министров Георгий Максимилианович Маленков. Он считал себя самым близким к Сталину человеком и его законным наследником. 16 марта 1953 года, через две недели после того, как вождь ушел в мир иной, Георгий Маленков призвал Запад к переговорам:

«В настоящее время нет таких запутанных или нерешенных вопросов, которые нельзя было бы решить мирными средствами на базе взаимной договоренности заинтересованных стран. Это касается наших отношений со всеми государствами, включая Соединенные Штаты Америки».

Слова Маленкова давали надежду на потепление отношений Востока и Запада.

Джон Фостер Даллес на пресс-конференции заявил, что смерть коммунистического диктатора значительно увеличивает шансы на укрепление мира. Госсекретарь сказал, что верит: с началом новой эры в мире воцарится дух свободы, а не порабощения.

Собрав помощников, Эйзенхауэр рассуждал:

— Я не думаю, что мне стоит в очередной раз обличать советский режим. Маленкова речами не напугаешь. Дело в другом: что мы способны предложить миру? Чего мы сами хотим достичь?

Аллен Даллес выдвинул сразу несколько неожиданных идей: провести сессию Генеральной Ассамблеи ООН в Москве, или совместно с СССР организовать программу экономической помощи Китаю.

16 апреля 1953 года Эйзенхауэр сказал, что нормализация отношений между двумя странами вполне возможна. Речь, которую назвали «Шанс на мир», заметили в Москве.

25 апреля «Правда» писала:

«В Американском обществе редакторов выступил президент США Эйзенхауэр с речью, посвященной вопросам международного положения. Эта речь является как бы ответом на недавние заявления Советского Правительства о возможности мирного разрешения спорных международных вопросов. С сочувствием встречены слова президента Эйзенхауэра: «Мы добиваемся подлинного и полного мира во всей Азии, как и во всем мире», так же как его заявление, что «ни один из этих спорных вопросов, будь он велик или мал, не является неразрешимым при нашем желании уважать права других стран»…

Мало кто знал, что во время выступления Эйзенхауэр почувствовал спазмы в желудке, это были симптомы подстерегавшей его серьезной болезни. Чувствуя, что он сейчас потеряет сознание, президент сошел с трибуны, недоговорив до конца.

В декабре 1953 года Черчилль и Эйзенхауэр встретились на Бермудах. Британский премьер предлагал провести встречу в верхах и восстановить «большую тройку» в новом составе — Черчилль, Эйзенхауэр, Маленков.

Эйзенхауэр считал, что в Кремле сочтут предложение признаком слабости. Он не очень верил в перемены в Советском Союзе. Отправляя в Москву нового посла Чарлза Болена, Эйзенхауэр напутствовал его:

— Смотрите, чтобы вас там не отравили и ни на чем не подловили.

Черчилль полагал, что это госсекретарь Даллес так настроил Эйзенхауэра. Черчилль жаловался своему врачу, что американский президент слаб:

— Президент в руках Даллеса, как кукла в руках чревовещателя.

Но британские дипломаты считали, что Эйзенхауэр, скорее, прав. Шансы на встречу в верхах были тогда минимальны. Советские руководители не доверяли Черчиллю.

«Встреча глав правительств четырех великих держав, — вспоминал Хрущев, — это была затея Черчилля с целью лишь прощупать нас. Он исходил из того, что у нас после смерти Сталина к руководству пришли новые люди, видимо, как он считал, недостаточно компетентные в вопросах международной политики, еще не окрепшие. Вот он и решил, что следует прощупать нас, оказать на нас давление и добиться уступок, нужных империалистическим державам…»

Уинстон Черчилль признался, что летом 1954 года он предложил Молотову организовать дружескую англо-советскую встречу на высшем уровне, но это предложение ни к чему не привело…

«Черчилль, — писал один из лидеров либеральной партии Алан Кэмпбелл-Джонсон, — предлагал встречу в верхах, поскольку сложилось впечатление, будто Маленков намерен придерживаться «новой ориентации» в советской внешней политике. Но после двух лет видимого верховенства Маленкова пришло чрезвычайно всех поразившее сообщение об отставке Маленкова и о том, что на посту премьер-министра его сменил Булганин. Выяснилось также, что подлинным хозяином стал секретарь коммунистической партии Хрущев. Все сходились на том, что эти изменения неблагоприятны для перспектив мирного сосуществования…»

Но Хрущев становился все более открытым для внешнего мира. Он отправился в Китай, чтобы передать Мао Цзэдуну военную базу в Порт-Артуре. Поехал в Белград, чтобы извиниться перед Иосипом Броз Тито за сталинские нелепые обвинения. В сентябре 1955 года подписал с Финляндией соглашение об отказе СССР от прав на использование территории Порккала-Удд в качестве военно-морской базы и о выводе оттуда советских вооруженных сил.

Тем не менее настороженность сохранялась. Предложение другой стороны даже не рассматривались всерьез. В начале 1954 года на встрече с министрами иностранных дел Молотов сказал, что Советский Союз готов рассмотреть вопрос о вхождении в НАТО. Все рассмеялись. 31 марта 1954 года Москва направила западным странам официальные ноты с предложением принять страну в НАТО. Последовал отказ.

И только встреча лидеров четырех держав в Женеве в июле 1955 года доказала миру, что в Советском Союзе действительно появилось новое руководство.

— Почему встреча в верхах породила надежду и ожидания? — задавался вопросом британский министр иностранных дел Гарольд Макмиллан. — Воображение всего мира поразил тот факт, что происходила дружественная встреча руководителей двух великих группировок, на которые разделен мир. Эти люди, обремененные колоссальным грузом своих обязанностей, встретились, беседовали и шутили как простые смертные… Дух Женевы был возвращением к нормальным человеческим отношениям.

В Женеву Хрущев и Булганин поехали вдвоем. Формально старшим был Булганин. Хрущев ездил в странном качестве члена Президиума Верховного Совета СССР.

Готовясь к встрече в Женеве, Эйзенхауэр почувствовал, что ему не хватает позитивных идей. Он собрал ученых. Тогда и возникла идея «открытого неба», совместных разведывательных полетов над США и СССР, чтобы каждая из сторон видела, что другая страна не собирается нанести первый удар. Эйзенхауэр выдвинул эту идею в Женеве, Булганин проявил вежливый интерес. Но Хрущев твердо сказал: «Я не согласен». И Эйзенхауэр понял, кто руководит советской делегацией.

«Эйзенхауэр, — делился Хрущев своими женевскими впечатлениями, — в личных контактах производил очень хорошее впечатление. Он человек, располагающий к себе, в обращении мягкий, голос у него тоже не какой-то такой, приводящий в трепет собеседника, как принято изображать командирские голоса военных. Нет, голос у него был человеческий, и обращение человечное, даже, я бы сказал, притягательное».

В ноябре 1952 года республиканцы во главе с Дуайтом Эйзенхауэром выставили из Белого дома демократов, которые управляли страной два десятилетия.

Избирательная кампания 1952 года была одной из самых грязных. Особенно старались Ричард Никсон и сенатор Маккарти, атакуя кандидата от демократической партии Эдлая Стивенсона. Вообще-то люди, которые знали Эдлая Стивенсона, ценили его за веру в доброту человеческой натуры, но сильно сомневались в том, что это качество может обеспечить безопасность страны…

Источником грязных слухов было ФБР, которое будто бы получило данные о том, что кандидат в президенты дважды задерживался полицией — в Иллинойсе и Мэриленде — за гомосексуализм. В обоих случаях его будто бы отпускали и протоколы задержания рвали. Газеты не писали о слухах, но они ходили по стране. ФБР записывало слова бывшей жены Стивенсона, страдавшей опасной формой паранойи. Она рассказывала о нем небылицы. Впоследствии Эдгар Гувер прислал соответствующую справку и братьям Кеннеди, когда они решили назначить Стивенсона представителем в ООН. Но Джон Кеннеди не обратил внимания на нелепые обвинения. Эдлай Стивенсон получил трибуну в Совете Безопасности ООН и еще возникнет на страницах этой книги.

Ястребов порадовало то, что своим напарником Эйзенхауэр избрал Ричарда Никсона. У него были твердые антикоммунистические взгляды. Что касается Эйзенхауэра, то он так долго служил в армии, что неизвестно было, есть ли у него вообще какие-то взгляды.

Новый президент любил говорить о себе: «Я крестьянский сын из Канзаса» или «Я простой солдат». При этом он много лет проработал в Вашингтоне, занимал крупные военные посты. Он окончил училище в Уэст-Пойнте в 1915 году. В тридцатые годы был помощником генерала Макартура в Вашингтоне и на Филиппинах и знал, как должен вести себя генерал. В начале второй мировой он постигал военное искусство под руководством генерала Маршалла.

Когда Эйзенхауэр не защитил доброе имя Маршалла и позировал вместе с сенатором Маккарти, Гарри Трумэн счел это предательством:

— Он был обязан Маршаллу всей своей карьерой. Рузвельт произвел его из подполковников сразу в генералы именно по рекомендации Маршалла…

Дуайт Эйзенхауэр не стал связываться с сенатором Маккарти, чтобы не обзаводиться лишними врагами. Он не одобрял манер и методов сенатора, но в целом считал правильными его цели. За лучезарной и дружелюбной внешностью Эйзенхауэра скрывался холодный и в случае необходимости безжалостный руководитель.

— Я занимаюсь политикой, причем очень активной политикой, всю свою взрослую жизнь, — говорил Эйзенхауэр. — Нет более политической организации, чем американские вооруженные силы.

Вот уж кто не страдал нерешительностью. Он подходил ко всем проблемам по-военному: прямо брался за дело. Важнейшие решения принимал на совещаниях Совета национальной безопасности или в кругу ближайших сотрудников. «Готовясь к сражению, — вспоминал Эйзенхауэр, — я всегда убеждался, что планы бесполезны, но и без планирования обойтись нельзя».

Эйзенхауэр любил играть в гольф, устраивал большие ужины или уезжал на рыбалку, чтобы не утомлять себя работой. Он охотно делегировал полномочия подчиненным, но не самые важные дела. Он демонстрировал значительно больше энергии и заинтересованности в делах, чем можно было предположить со стороны. Но его чувство самосохранения заставляло его выдвигать на линию огня своих сотрудников, а самому держаться в тени. Вот почему он не казался ключевым игроком на мировой арене, и советские руководители пожелали в первую очередь установить отношения с англичанами.

Хрущев и Булганин приняли приглашение посетить Англию. Они приплыли в Портсмут на крейсере «Орджоникидзе» в апреле 1956 года. За десять дней до приезда высоких советских гостей сотрудник британской разведки информировал куратора спецслужб в министерстве иностранных дел о намерении провести шесть разных операций. Прежде всего — удовлетворить запрос адмиралтейства и отправить в Портсмут ныряльщика, чтобы он тайно осмотрел крейсер «Орджоникидзе».

Британские моряки хотели осмотреть винт, потому что скорость крейсера оказалась выше, чем предполагали в военно-морской разведке, и, следовательно, предстояло менять параметры торпед. В принципе это рутинная операция, которую проводят всякий раз, когда в порту появляется иностранный корабль. Но на сей раз руководители разведки не подумали, как опасно затевать подобные игры с крейсером, на борту которого руководители государства.

Поставить в известность министерство иностранных дел должен был сотрудник разведки МИ-6 Джон Брюс Локкарт, племянник того знаменитого Локкарта, которого после революции обвиняли в заговоре против советского правительства. Джон Брюс Локкарт доложил планы разведки чиновнику министерства иностранных дел Майклу Уильямсу. В то утро у него умер отец, ему было не до советского крейсера. Без интереса выслушав Локкарта, он вернул ему досье. Локкарт решил, что планы разведки возражений не вызывают.

Премьер-министр Энтони Иден потом говорил, что он вообще запретил все разведывательные операции на время визита советской делегации. Если он и отдал такой приказ, в разведке и контрразведке его не получили.

Операцией занималась так называемая лондонская резидентура, которой руководил Николас Эллиот и его заместитель Эндрю Кинг. Они работали против иностранных дипломатов, работавших в Лондоне. Для исполнения операции Эллиот выбрал коммандера Лайонела Крэбба. Впоследствии Эллиот говорил в свою защиту:

— Он умолял, чтобы ему доверили эту работу.

Крэбб родился в 1909 году в бедной семье. Его отец пропал без вести во время первой мировой войны. В этой семье такое случалось не в последний раз… Он перепробовал разные профессии, пока не стал в тридцать лет моряком. Когда началась война, плавал на тральщиках. При медицинском осмотре выяснилось, что он плохо видит левым глазом и его списали с флота. Он пошел добровольцем обезвреживать мины.

Его отправили на Гибралтар, где итальянские боевые пловцы крепили магнитные мины к корпусу британских кораблей. Он решил сам стать пловцом, хотя он пил, курил, плохо плавал и был физически слабым.

Лайонел Крэбб спас много жизней британских моряков, обезвредив мины, на которых они могли взорваться. Это была опасная работа. Англичане использовали аквалангистов только для осмотра и ремонта корпуса. А вот итальянские боевые пловцы активно подрывали британские корабли, к чему англичане не были готовы. Крэбб проводил под водой по двенадцать часов в день. Он рассказывал, как однажды убил ножом под водой итальянского пловца, с которым они столкнулись. Крэбб был награжден и произведен в коммандеры, в российском флоте это капитан третьего ранга.

После войны Лайонела Крэбба демобилизовали, но время от времени привлекали для специальных операций. Он участвовал в операции по обследованию советского крейсера «Свердлов», который 10 июня 1953 года бросил якорь в районе британской военно-морской базы Портсмут. Крейсер прибыл по приглашению правительства для участия в военно-морском параде по случаю коронации Елизаветы II.

Когда ждали прихода «Орджоникидзе», услуги коммандера вновь понадобились.

Своему другу Крэбб сказал:

— Мне тут надо сделать одну небольшую работу.

Ему обещали шестьдесят гиней. В сорок шесть лет он не мог похвастаться хорошим здоровьем. У него были проблемы со зрением. Он выпивал. Но сидел без денег и ухватился за предложение.

За день до прихода крейсера, Крэбб и разведчик Бернард Смит приехали в Портсмут. Они совершили все ошибки, которые только возможно. Вместо того, чтобы переночевать в учебном центре разведки по соседству, остановились в гостинице, которая существует по сей день. Оба зарегистрировались под собственными именами. Смит в графе «адрес» написал: «Прикомандирован к министерству иностранных дел». Он себя плохо чувствовал в этот день, у него болело сердце. Может быть, это повлияло на здравость его суждений. Вечером Крэбб позволил себе минимум пять порций двойного виски. К началу дня уровень алкоголя в его крови оставался опасно высоким.

В семь утра 19 апреля Крэбб вместе со своим куратором из разведки покинули гостиницу. С лодки командер Крэбб ушел под воду. Потом всплыл, чтобы поправить снаряжение, и вновь погрузился. Больше его никто не видел. Когда стало ясно, что ждать бесполезно, сотрудник разведки собрал вещи, выписался из гостиницы и исчез. Вечером в четверг 19 апреля 1956 года директору контрразведки МИ-5 Дику Уайту доложили, что операция в Портсмуте закончилась плохо. В гостиницу отправили полицейского, который потребовал книгу регистрации постояльцев и вырвал из нее сразу несколько страничек.

Охраной Булганина и Хрущева в поездке занимался начальник 9-го управления КГБ генерал Николай Степанович Захаров.

«Ко мне ночью, — рассказывал Захаров, — прибыл командир нашего крейсера контр-адмирал Иванов и доложил, что с борта нашего эсминца дежурным матросом был обнаружен плавающий под бортом нашего крейсера аквалангист. Руководители нашей делегации уже спали, поэтому мы с адмиралом решили доложить утром».

Это была, собственно, первая полноценная поездка советских руководителей на Запад. Конференция в Женеве не в счет, там они страны не видели, с людьми не встречались.

«Договорились, — вспоминал Хрущев, — что прибудем к англичанам на военном корабле, на крейсере. Мы хотели прибыть на крейсере потому, что считали, что мы тогда в портовом городе заимеем как бы свою временную опорную базу…»

А в Лондоне советских гостей поселили в фешенебельную гостиницу «Клэридж».

«Все было для нас необыкновенным, — делился впечатлениями Хрущев. — Гостиница «Клэридж» была хорошая, услуги — замечательные. Все это было для нас внове. Ведь мы никогда так близко не общались ранее с иностранцами. К Идену у нас было хорошее отношение, мы считали его прогрессивным среди консерваторов человеком… Своим тактом и мягкостью он располагал собеседника к непринужденной беседе, к доверию».

Перед завтраком генерал Захаров и адмирал Иванов доложили о происшедшем Хрущеву и Булганину. Хрущев спросил, что это может означать.

«Контр-адмирал, — вспоминал Захаров, — высказал соображение, что англичане давно стремятся узнать ходовую часть и конфигурацию днища наших крейсеров, так как знают, что они более быстроходные, чем английские. Я высказал подозрение, что это подготовка диверсии. У этого шпиона, видимо, отказал акваланг, а вода в гавани Портсмута — сплошная нефть, и, несмотря на то, что этого аквалангиста расписывали как пловца-аса, он, видимо, заплыв на большую глубину, задохнулся».

— Принимайте меры по обеспечению безопасности крейсера, — приказал Хрущев. — Обратно в Москву мы пойдем на крейсере.

Надо отдать должное Никите Сергеевичу. Он не испугался.

«Мы не придали значения этому случаю, хотя не исключали, что пловцы могут прикрепить к крейсеру магнитные мины, а это может дорого нам обойтись, — вспоминал Хрущев. — Поэтому мы подумали о возвращении домой самолетом. Но Ту-104 только еще проходил испытания и был небезопасен, а лететь на Ил-14 после фурора, который произвел Ту-104, нам казалось неприличным. Я не верил в возможность какой-либо провокации. Взорвать крейсер с главой чужого правительства — это ведь война! Англичане никогда такого не допустят. И мы решили возвращаться домой на крейсере».

Резиденция британского премьер-министра показалась советским гостям жалкой. Руководители рабоче-крестьянского государства исходили из того, что руководители государства не могут не жить роскошно.

«Дом на Даунинг-стрит, который занимал Иден, — рассказывал Хрущев, — выглядел непрезентабельно: это особняк из красного кирпича, очень старый, обветшалый и закопченный. Одним словом, не очень-то привлекательное строение…»

Советские гости тонко разобрались в британском экономическом механизме.

«На завтраке в резиденции премьер-министра, — писал генерал Захаров, — несмотря на то, что мы были в апреле, нас угощали свежими яблоками и клубникой из Африки. Эта колониальная держава, эксплуатируя подопечные страны, ввозила за бесценок водным путем все, что росло на земле и находилось в недрах этих стран, пользуясь дешевой рабочей силой…»

Мысль о том, что в нормальной экономической системе появление фруктов и овощей в магазинах не зависит от времен года, советским людям еще не приходила в голову.

Выходные гости провели в загородном поместье британского премьер-министра. Кларисса Иден нашла Булганина любезным собеседником, с которым можно разговаривать, а вот с Хрущевым у нее разговор за столом не получился.

«Посольство, — вспоминал Хрущев — информировало нас, что жена Идена — это племянница Черчилля. Она, видимо, унаследовала некоторые его черты в питейных делах, умеет выпить…

Межконтинентальных ракет тогда мы еще вообще не имели, но ракет с радиусом действия пятьсот — тысяча километров у нас было достаточное количество. Поэтому Англию мы могли как бы припугнуть, ведь мы ее доставали ракетами… Это, видимо, беспокоило наших собеседников.

Я рассказываю это к тому, что за обедом к нам обратилась с вопросом жена Идена:

— Какие у вас ракеты и далеко они могут летать?

Я ей ответил:

— Да, далеко. Наши ракеты не только могут достать Британские острова, но и полетят дальше.

Она прикусила язык. Это вышло с моей стороны несколько грубовато и могло быть расценено как некая угроза. Во всяком случае, мы-то преследовали и такую цель. Угрожать особенно не собирались, но хотели показать, что приехали не как просители, а что мы сильная страна…

Мы переночевали в загородном доме Идена в Чеккерсе…

Я плохо сориентировался, наутро поднялся рано, весь дом еще спал, делать мне было нечего, я оделся и решил пойти к Булганину, но спутал расположение комнат и подошел к какой-то двери, думая, что это дверь в его комнату. Постучал. Надо же представить мой страх и удивление, когда в ответ раздался женский голос. Я буквально убежал и только тут понял, что мне надо было пройти немного дальше. Кто мне ответил, я так и не узнал. Думаю, что это был голос жены Идена. Я никому ничего не сказал…»

Во время официального приема командир советского крейсера рассказал англичанам, что вахтенные заметили боевого пловца. Командующий базой в Портсмуте сказал, что ему ничего на сей счет не известно, но обещал гостям провести расследование. В Лондоне разгорелся скандал. Советский Союз заявил протест. Адмиралтейство сообщило, что коммандер Крэбб исчез, когда проводил испытания новой аппаратуры для глубоководного погружения.

Ходили разные слухи: что Крэбб погиб от мощного электромагнитного излучения, что его убили или взяли в плен. Британские газеты предполагали, что русские моряки захватили Крэбба и увезли его в Советский Союз, и после промывания мозгов он служил на советском Черноморском флоте под именем Лев Львович Кораблев.

Через много лет бывший военный моряк Эдуард Кольцов рассказал, что он лично перерезал Крэббу горло, когда увидел, что англичанин пытается прикрепить к корпусу мину в районе отсека, где хранятся снаряды. Он показал нож, которым убил англичанина и орден Красной звезды, который получил за это. Тогда ему было двадцать три года, он служил в группе морской разведки.

По его словам акустик корабля обнаружил под днищем подозрительный шум. Командир группы поручил ему спуститься под воду.

Кольцов увидел силуэт ныряльщика в легком водолазном снаряжении, который возился у правого борта, где находится зарядный погреб, то есть корабельное хранилище боеприпасов, подплыл и увидел, что тот пытается прикрепить мину к корпусу. Он подплыл снизу, ударом ножа перерезал ему дыхательное устройство и горло. Тело убитого британского моряка ушло на дно…

В Англии отвергли это предположение: немыслимо устанавливать мину на корабле, который привез в Лондон правительственную делегацию.

Корреспондент «Красной звезды» в Северо-Кавказском регионе Александр Хроленко тоже выразил сомнение в подвигах Эдуарда Кольцова, который рассказывал, что убил британского боевого пловца. Корреспондент военной газеты не уверен, что вообще существовал отряд спецразведки «Барракуда»:

«В северных широтах ночью под водой — темно, своей руки не видно. И скудное береговое освещение ничего не меняет. В таких условиях рассмотреть диверсанта, закрепляемую им мину и просто клубящуюся в воде кровь — просто ненаучная фантастика…»

Кольцов рассказывал, что орден ему вручил контр-адмирал Николай Венедиктович Тишкин, который в 1952–1955 годах был начальником флотской разведки. Но в 1956 году адмирал Тишкин уже ушел из разведки.

Подольский Центральный архив министерства обороны сообщил «Красной звезде»:

«В картотеке учета награжденных Кольцов Эдуард Петрович, 1933 года рождения, уроженец города Ростов-на-Дону, не значится. В учетно-послужной карте на старшего лейтенанта Э.П. Кольцова… сведений о награждении орденом Красной Звезды не имеется».

В 1957 году тело в водолазном костюме всплыло в районе Портсмута. Его обнаружили рыбаки. На нем не было ни головы, ни рук, поэтому опознать тело и определить причины смерти не представлялось возможным. Судебные медики сочли, что это тело коммандера Крэбба, и он был похоронен на местном кладбище. Документы, относившиеся к этой истории, преданы гласности лишь частично. Все материалы по делу Лайонела Крэбба будут рассекречены только в 2057 году, через сто лет после его смерти.

Хотя руководители военно-морской разведки напомнили премьер-министру Идену, что во время визита англичан в Ленинград советские морские пловцы занимались тем же самым, он разозлился, узнав об истории с боевым пловцом. Приезд Хрущева и Булганина в Лондон был крайне важен, потому что свидетельствовал и об успехе дипломатии Идена, и о том, что Англия все еще входит в тройку великих держав.

Иден сменил на посту премьер-министра Черчилля, у которого случился удар. Это тщательно скрывалось. За закрытыми дверями его уговаривали передать пост главы правительства Идену. Черчилль сопротивлялся.

Он оставался на посту премьер-министра только в надежде оказать человечеству последнюю услугу — путем личной встречи с американским президентом и советским премьер-министром попытаться не допустить использования водородной бомбы и тем самым помочь рассеять в мире страхи и ослабить международную напряженность. Он хотел вернуть Англии и себе прежнюю, особую роль в Европе. Но Эйзенхауэр не испытывал к нему никаких сентиментальных чувств и отверг идею встречи трех лидеров.

Черчилль уже не хотел читать бумаги, он не мог сосредоточиться, перескакивал с одной темы на другую. Иногда он забывал нужные слова. Фактически его заставили уйти в отставку. Чтобы отметить его заслуги, 4 апреля 1955 года на прощальный обед к нему приехали королева Елизавета II и герцог Эдинбургский, чего британские монархи никогда не делали. Впервые королева была гостем в резиденции главы правительства.

Уинстон Черчилль не мог смириться с уходом. После обеда он поднялся к себе, сел на кровать и сказал своему секретарю:

— Я не верю, что Энтони с этим справится.

Возможно, он был прав. Черчилль бы не позволил спецслужбам ради осмотра винтов крейсера «Орджоникидзе» ставить под угрозу отношения с Советским Союзом.

Черчилля заставили уйти с поста главы правительства, но не из парламента. Он так и оставался депутатом. Физически он уже был плох, не узнавал знакомых, но все еще получал удовольствие от сигар и бренди. И вдруг в один день он отказался и оттого, и от другого. Он как-то сразу утратил интерес к жизни…

После скандала вокруг пропавшего коммандера Крэбба премьер-министр Энтони Иден произнес в палате общин только одну фразу:

— В виду особых обстоятельств этого дела считаю необходимым объяснить, что сделанное было совершено без санкции и без ведома министров ее величества.

Лидер оппозиции Хью Гэйтскелл заметил, что отказ Идена объясниться заставляет общество считать, что в реальности коммандер Крэбб исполнял шпионскую миссию.

— Вы вольны говорить все, что вам угодно, — отрезал Иден.

Вернувшись на Даунинг-стрит, Иден сказал сэру Норману Бруку, секретарю кабинета министров, что «разведка некомпетентна и неадекватна». Нынешнему руководству разведки нельзя доверять.

И вот тогда начальником разведки Иден назначил руководителя МИ-5 Дика Уайта. В аппарате контрразведки собрали большую сумму, на которую приобрели серебряный чайный набор и вручили шефу прощальный подарок.

14 июля 1956 года Дик Уайт перебрался в резиденцию начальника разведки, в дом № 21 у ворот королевы Анны. На дверях красовалась табличка «Ассоциация семей военнослужащих». В реальности большая часть дома занимали офисы разведки. На первом этаже устроили официальную квартиру начальника разведки — большая гостиная и спальня. Каждое утро Уайт отправлялся в рабочий кабинет пешком по узкой аллее. Он говорил, что чувствует себя так, словно спускается в бункер, откуда ведется холодная война. Рабочий день начинался в десять утра. Уайт приходил на полчаса раньше.

Начальник контрразведки консервативной организации был переброшен в гнездо форменных пиратов, воспитанных на приключениях военного времени. «Иногда приходится хлебать из одной миски с дьяволом» — это пословица относится к разведке. Разведка представляла собой что-то вроде частной армии.

— Мы только что закончили одну войну, — с наслаждением вспоминал сотрудник МИ-6, — и ждали следующей.

Уайт понимал, что его подчиненные служат родине, постоянно нарушая закон. Радовало его только одно:

— В Британии, в отличие от Америки, я не должен был получать официальной санкции на то, что у нас делалось.

Рабочий кабинет начальника внешней разведки находился в доме № 54, Бродвей-билдингс. Старое здание, мрачные коридоры, темно-коричневый линолеум на полу, матовые стекла в окнах. Лифт останавливался только на четвертом и седьмом этажах. Остальным приходилось пользоваться лестницей.

Местная шутка:

— Почему лестница похожа на публичный туалет?

— Потому что сюда приходит одно дерьмо.

Окна кабинета начальника разведки, украшенного красным ковром, выходили на станцию метро. Плотные шторы были всегда задернуты, чтобы никто с улицы не мог видеть, что происходит внутри. Директор сидел спиной к окну. Перед столом два кожаных кресла. На полках старые справочники. На стенах фотографии предшественников. На письменном столе стояла чернильница с зелеными чернилами, которые использовались в служебной переписке, и писчая бумага голубого цвета.

Во времена Стюарта Мензиса в письменных ящиках стола лежали пачки наличных, которые вручались агентам. Но Дик Уайт уже не имел дела с деньгами. Он только подписывал счета на небольшие суммы, на которые его секретарь покупала сигареты и чай для посетителей. Жалованье платили раз в неделю. В отличие от состоятельных предшественников Уайт жил на зарплату.

На столе стояли четыре телефонных аппарата. Белый — прямой провод в министерство иностранных дел. Зеленый — с аппаратурой, защищающей от подслушивания (скремблер) — для секретных переговоров. И два черных городских телефона, которые обслуживались коммутатором разведки. Один через секретаря, другой — прямой, им Уайт не пользовался, поскольку сам не звонил подчиненным. Он никогда и не ходил по кабинетам, проведывая подчиненных.

Когда начальник разведки собирался уходить, его секретарь звонила охраннику на четвертом этаже. Тот вызывал личный лифт директора. Мало кто своими глазами видел начальника разведки, только руководители служб. Он даже не посещал корпоративные рождественские вечеринки.

— У разведки нет репутации, есть только мифы, — говорил Уайт. — Начальник разведки обязан этому соответствовать.

Он не спускался в подвал, где после шести вечера собирались старшие офицеры, которых именовали «бароны-разбойники». Это был мужской клуб, только для своих. Забавно, что это не были отпрыски аристократии. Напротив, костяк разведки составляли выходцы из простых семей, для которых другие карьерные дороги были закрыты. Но вход в клуб был строго-настрого закрыт для всех остальных.

Они чувствовали себя на передовой холодной войны. Они подкупали политиков, развязывали вооруженные конфликты, свергали правительства и убирали тех, кто становился опасен или просто не нужен. Они считали себя защитниками свободы страны и моралистами. Провалы скрывались, поскольку редакторы лондонских газет, следуя традиционному обещанию не копать глубоко в сфере национальной безопасности, долгое время поддерживали миф о том, что английские шпионы — лучшие в мире.

Дик Уайт с ними не пил и их компании не искал. Им несколько лет понадобилось, чтобы убедить его в своей верности и лояльности. Некоторые профессиональные разведчики не воспринимали бывшего школьного учителя в качестве начальника. Контрразведка — это оборона, а разведка — наступление:

— Он же никогда не руководил агентами. Он не понимает, что значит рисковать. Это не в МИ-5 работать. Если что-то случилось в Триполи, нельзя позвонить местному начальнику полиции и попросить о помощи.

Каждое утро в четверг в здании министерства обороны заседал объединенный комитет по разведке: в него входили сотрудники министерства иностранных дел, разведки, МИ-5, службы радиоэлектронной разведки, военной разведки и аппарата правительства.

Высшие руководители правительства и вооруженных сил каждый день получали из разведки закрытые на замок чемоданчики с секретными сводками.

Формально разведка не имела права ничего предпринимать без санкции министерства иностранных дел. В реальности все зависело от степени недовольства в случае провала. Засылая агента, ничего не надо было спрашивать. Если собирались установить жучки в иностранном посольстве в Лондоне, то надо было сообщить выделенному для связи с разведкой дипломату, чтобы тот обсудил план с постоянным заместителем министра иностранных дел. Серьезные акции, которые могли привести к смерти человека, требовали утверждения премьер-министром.

Время от времени начальника разведки приглашали к министру иностранных дел и главе правительства. Все зависело от личных отношений. Если главному разведчику страны доверяли, то и воспринимали его информацию как подлинную.

Способность британской разведки вести подрывные операции на чужой территории рождала иллюзию сохранения великой державы, что компенсировало упадок военной и экономической мощи страны. Премьер-министр Иден сам стал жертвой этой иллюзии.

Роберт Энтони Иден родился 12 июня 1897 года. Его старший брат Джон, лейтенант 12-го уланского полка, был убит во Франции в октябре 1914 года. Младший брат Уильям Николас, мичман флота его величества, погиб в Ютландской битве в шестнадцать лет. Энтони Иден тоже пошел на фронт и закончил войну капитаном и начальником штаба бригады. Титул баронета, поместье и возможность вести праздную жизнь унаследовал другой его брат Тимоти Калверт Иден. Энтони достался от отца только талант к рисованию. Он мог бы стать художником, но увлекся политикой.

Осенью 1923 года Иден обручился с Беатрисой Бекетт. Ее отец, сэр Джервэйз Бекетт, был банкиром и одним из владельцев газеты «Йоркшир пост». 5 ноября они обвенчались в церкви св. Маргариты в Вестминстере.

Медовый месяц продолжался всего два дня, потому что Иден баллотировался в парламент и был самый разгар избирательной кампании. Он выиграл выборы.

Война унесла героев его поколения. Ряды поредели, конкуренция стала меньше, общий уровень ниже. Он был не столько блистательным, сколь утонченным. Изысканный молодой человек с осанкой и манерами аристократа, он выгодно выделялся среди толпы окружавших его энергичных дельцов, невзрачных секретарей профсоюзов, интеллигентов-лейбористов и напористых пролетариев.

Энтони Иден вошел в состав правительства в возрасте тридцати восьми лет и через полгода, в 1935 году, стал самым молодым министром иностранных дел за последние сто пятьдесят лет. Через три года подал в отставку, потому что не соглашался с политикой Невиля Чемберлена по умиротворению Муссолини.

В начале второй мировой войны Чемберлен сделал Идена министром по делам доминионов. 10 мая 1940 года, после поражения во Франции, Чемберлен покинул правительство. Уинстон Черчилль стал премьером, Энтони Иден — военным министром. 23 декабря 1940 года Иден получил портфель министра иностранных дел. На этом поприще он нашел себя.

«Если он и не может подняться до той высоты, какой достигает Черчилль, когда того требуют великие события, то зато он не опускается так низко, как это иногда бывает с Черчиллем, — писали британские журналисты. — Достигнуть славы и остаться скромным, иметь власть и остаться мягким, бороться за власть, не становясь ни грубым, ни хитрым, — все это большие достоинства, столь же редкие в частной жизни, как и на политической арене».

Единственное, чего не хватало Идену, — это здоровья.

4 июня 1945 года у Идена нашли язву двенадцатиперстной кишки. Ему пришлось взять отпуск для лечения.

Одновременно он получил трагическую весть о старшем сыне Симоне, служившем в авиации на Дальнем Востоке, где шла война с Японией: «Пропал без вести, очевидно, убит». Гибель сына была ударом, от которого Иден не оправился.

В январе 1947 года Иден с женой отдыхали на Барбадосе и в Южной Америке. На этом их семейная жизнь закончилась. Его жена тяготилась ролью жены политика. Она ушла от мужа. Это было тягостно и плохо сказалось на его здоровье.

В глазах общественного мнения высокий и стройный Энтони Иден ассоциировался с молодостью и ранним успехом. В реальности он преждевременно постарел от чрезмерной работы. В марте 1948 года Иден опять заболел. Его положили в больницу и сделали операцию, после этого он еще три недели приходил в себя.

В октябре 1951 года на выборах лейбористы именовали Черчилля «поджигателем войны», но консерваторы победили, и Черчилль вновь возглавил правительство. Он понимал, что пришел ненадолго, поскольку ему много лет. 27 октября Иден стал заместителем премьер-министра и министром иностранных дел.

В августе 1952 года было объявлено, что Иден помолвлен с Клариссой Спенсер Черчилль. Она была племянницей премьер-министра, третьим ребенком в семье майора Джона Черчилля, младшего брата Уинстона. Через два дня они обвенчались. Кларисса была поначалу несколько застенчива, но у нее был твердый и независимый характер. Ее родители уже ушли из жизни. Уинстон Черчилль присутствовал на свадьбе в роли свидетеля. Кларисса была на двадцать три года моложе мужа.

Она писала тете Клементине Черчилль:

«Я надеюсь, вам будет приятно узнать об этом. Дайте нам ваше благословение. Несколько месяцев назад мы решили, что мы хотим всегда быть вместе. Я ужасно счастлива. Надеюсь, что окажусь способной помочь и украсить его жизнь».

Кларисса была умна, но не интересовалась политикой. Она работала в книжных издательствах, писала о театре, сотрудничала в журнале, который министерство информации издавало для русского читателя — «Британский союзник».

Снятие ограничений военного времени было облегчением для женщин, которые мечтали вернуться к длинным юбкам, узким талиям, женственным линиям в одежде. Кларисса работала и сама зарабатывала себе на жизнь. Ко времени встречи с Иденом она была вполне самостоятельной женщиной, обзавелась загородным домом и машиной марки «моррис майнор», столь редкой, что «люди останавливались на улицах и смотрели мне вслед». Никто не думал, что она захочет выйти замуж.

Она впервые увидела Идена, когда ей было шестнадцать лет. Он уже был министром и находился в расцвете славы. Через десять лет, в 1946 году, они встретились на торжественном обеде. После короткого разговора он предложил:

— Может быть, нам вместе поужинать?

«Женщина всегда чувствует тот момент, когда мужчина обращается к ней, потому что она ему нравится, — вспоминала Кларисса. — Он говорит с тобой как-то по-особому. Но я не думала о замужестве. Между нами ничего не было. Мы были просто друзьями».

Роман был исключен для женатого политика. Поэтому Иден позволял себе только легкий флирт. В 1946 году они с женой договорились разойтись, и Беатрис уплыла в Америку. Это означало, что Иден уже вправе заводить романы, но пока не может жениться. Развод он получил в июне 1950 года.

Ему нравились умные и интеллигентные женщины. Он знал несколько языков и много читал, собирал картины. У него была библиотека из трех с половиной тысяч томов, и он все прочитал. Роман с Клариссой он держал в секрете, и даже близкие друзья были удивлены его решению.

Она же была поражена тому, как организована его жизнь. Его окружали помощники, которые не привыкли, что у шефа есть жена. Они привыкли руководить каждым его шагом. Даже охранник вел себя как начальник в отношении жены Идена. Выходные дни они проводили в доме Клариссы. Лежа в постели (телефон рядом) они читали книги. Ему постоянно звонили, присылали срочные телеграммы. И все же они умели быть счастливыми — наслаждались обедом: лобстеры, клубника со сливками, вино.

Через семь месяцев после свадьбы Энтони Иден серьезно заболел. 5 апреля 1953 года министерство иностранных дел Англии сообщило, что Идену предстоит операция. До начала октября он фактически не работал. Он три часа провел на операционном столе, потерял много крови, но операция оказалась неудачной. Через несколько недель операцию повторили, но столь же безуспешно. Иден с трудом оправлялся. Он не смог пойти на коронацию Елизаветы в июне 1953 года. Кларисса присутствовала одна.

Американский хирург, убежденный в эффективности своего способа лечения заболеваний желчного пузыря, рекомендовал новую операцию. Иден полетел в Соединенные Штаты. Прогнозы были мрачные. Хирург с американской прямотой сказал, что шансы, что пациент выживет, составляют пятьдесят процентов, что к нему вернется здоровье — двадцать процентов, что полностью выздоровеет — десять процентов. Операция продолжалась восемь часов и прошла успешно. Но хирург предупредил пациента: до конца жизни он будет нуждаться в постоянной терапии. После операции Иден выглядел чрезвычайно истощенным: сказались все перенесенные им испытания.

В июне 1953 года, пока Иден лежал на больничной койке, у Черчилля случился удар. Это тщательно скрывалось. Но Идена торопили с возвращением, держали для него место. Черчилль выздоравливал с поразительной быстротой, но раздавались голоса, призывающие к его отставке.

Кларисса забеременела, плохо себя чувствовала, в марте 1954 года у нее случился выкидыш. Но она никому не показывала своих истинных чувств. Те, кто навестил ее в больнице, ожидая увидеть молодую женщину в ужасном состоянии, слышали:

— Впервые за все последние месяцы я себя хорошо чувствую.

В апреле 1954 года она поехала с мужем на Женевскую конференцию по Индокитаю. Они остановились в гостинице на Женевском озере. Китайская делегация разместилась рядом, и большое количество китайских разведчиков с микрофонами пытались их подслушивать. Опасаясь этого, Энтони Иден сопровождал свою речь каким-то шумом — постукивал по столу.

В 1955 году Кларисса отправилась с мужем в поездку по Ближнему и Дальнему Востоку, потому что министру иностранных дел предоставили собственный самолет. Во время этой поездки Иден единственный раз встретился с новым руководителем Египта полковником Гамалем абд аль-Насером. Кларисса записала в дневнике: «Насер производил впечатление здоровья и силы».

После ухода Черчилля в отставку Иден принял на себя обязанности главы правительства.

«События быстро следовали одно за другим, — вспоминал Кэмпбелл-Джонсон, — обед в резиденции премьер-министра в присутствии королевской четы, на котором и Черчилль, и Иден были в блестящих придворных костюмах и при орденах Подвязки; затем краткое сообщение из Букингемского дворца об отставке. Это сообщение вызвало такое чувство, будто из нашей жизни ушло нечто великое.

На следующее утро — в среду, 6 апреля — в цилиндре и визитке Иден отправился на аудиенцию к королеве, во время которой она, осуществляя свою королевскую прерогативу, предложила ему занять пост премьер-министра и первого лорда казначейства. Достопочтенный сэр Энтони Иден принял предложение ее величества и, принимая назначение, поцеловал ее руку…

При Черчилле в министерствах было много его друзей и родственников; правда, министерства не становились от этого обязательно хуже».

В тридцать четыре года Кларисса оказалась женой премьер-министра. Она не была готова к этой роли. Но она посвятила свою жизнь мужу. Все заметили, что здоровье и характер Идена улучшились. Он значительно меньше нервничал. Но теперь супруги и вовсе не могли остаться одни. Помощники проникали даже в их спальню с новыми бумагами. Они торчали в ванной комнате, пока Иден умывался и брился, и обсуждали, что написано в утренних газетах и что было накануне сказано в парламенте.

Супругам не удавалось даже поесть вдвоем. Если не приходилось принимать иностранного гостя, то являлся кто-то из сотрудников, чтобы обсудить нечто важное.

Идены платили из собственного кармана повару, посудомойке, дворецкому, горничной и личному слуге. Клариссе тоже полагалась служанка, но она к этому не привыкла. Кларисса прошла через трудные военные времена, когда на всем экономили. Она жаловалась, что ее служанка достает новый кусок мыла, хотя прежним еще можно было пользоваться. Однажды Клариссу обидел американский госсекретарь Джон Фостер Даллес, который во время большого обеда ворчливо сказал соседу по столу:

— Ставлю пять фунтов, что я точно угадаю, что нам предстоит съесть. Здесь всегда кормят одним и тем же.

Кларисса была довольна: Даллес проиграл, потому что меню было новое.

Жене премьер-министра полагалась машина с водителем, но она об этом не подозревала и ездила на своем маленьком автомобильчике. Однажды она приехала на прием в иорданское посольство, припарковала ее и вошла. Когда она вышла, то выяснилось, что ее машину откатили далеко в сторону и все удобные места заняли лимузины с шоферами. Она пожаловалась кому-то из министров, и тут ей дали машину, которой пользовалась Клементина Черчилль.

Осенью 1956 года Великобритания втянулась в войну на Ближнем Востоке из-за того, что Египет, который еще недавно управлялся англичанами, национализировал Суэцкий канал. На Ближнем Востоке англичане по-прежнему опирались на более консервативные фигуры. Политика Англии, которая пыталась властвовать над третьим миром с помощью принцев и пашей, казалась американцам старомодной. ЦРУ делало ставку на молодых националистов — особенно на Ближнем Востоке, на молодых военных с большими амбициями, которые были в равной степени настроены антибритански и антикоммунистически.

Египетский король Фарук, связанный с Лондоном, в Вашингтоне воспринимался как «реакционный землевладелец». Американцам вообще не нравилась британская колониальная политика на Ближнем Востоке. В феврале 1949 года один из йеменских шейхов потребовал от англичан заключить новый договор о взаимоотношениях. В ответ англичане перебросили на ближайший аэродром эскадрилью «линкольнов» и разбомбили несколько его деревень. Американцы возмущались тем, что таким образом англичане формируют негативное отношение ко всему Западу.

Египет обрел формальную независимость, но англичане отказывались уходить, чтобы держать в руках Суэцкий канал и военные базы. Королевский режим качался и нуждался в тайной помощи. Но представитель британских спецслужб в Каире полковник Дженкинс получил указание сидеть тихо и ни во что не вмешиваться.

После второй мировой египтяне заняли ведущие посты в полиции, которые прежде занимали европейцы. Неопытные египтяне столкнулись с необходимостью контролировать странный мир секретных обществ, полувоенных организаций, националистов-фанатиков. Радикальная исламистская организация «братья-мусульмане» поначалу считалась менее опасной, чем коммунисты. Осенью 1946 года демонстранты пустили в ход против полиции револьверы и ручные гранаты. В 1947 году «братьев-мусульман» возглавил Хассан аль-Банна, и поднялась волна насилия.

Египетские военные и полиция сквозь пальцы смотрели на атаки против британских баз. Подпольщиков-националистов тайно обучали военные. Полиция возвращала им оружие, если пойманные подпольщики говорили, что намерены сражаться с палестинскими евреями.

В 1948 году «братья-мусульмане» провели серию террористических атак против евреев в Каире. В результате первого взрыва бомбы погибли пятьдесят человек. Тогда арестовали несколько «братьев-мусульман» и конфисковали порядочное количество оружия. В ответ 28 декабря 1948 года они устроили покушение на премьер-министра Египта. Хассан аль-Банна пытался доказать, что не имел к этому отношения. Но напрасно. План его устранения был одобрен в правительстве. Он был убит в перестрелке прямо в центре Каира 12 февраля 1949 года. Его окружение арестовали.

Но подполье, которое египетские власти покрывали, думая, что эти люди будут воевать с англичанами и евреями, уже вышло из-под контроля. Серьезные волнения начались в 1950 году, открыв молодым офицерам дорогу к власти. В июле 1952 года был свергнут египетский король, верный союзник англичан. Генерал Мохаммад Нагиб стал первым главой Египта, в феврале 1954 его сменил полковник Насер.

19 октября 1954 года, под давлением египтян Энтони Иден согласился вывести из зоны Суэцкого канала восемьдесят тысяч британских солдат. Это было вынужденное решение, но в палате общин Идену пришлось доказывать его разумность.

— Нам нужна действующая база, а не осажденный гарнизон, — говорил Иден.

Договорились, что останутся и четыре тысячи специалистов для эксплуатации канала.

20 февраля 1955 года Энтони Иден был проездом в Каире и попросил Насера навестить его в шесть вечера в британском посольстве. Насер считал это нарушением протокола. Иден обязан был приехать к нему сам. Но тем не менее полковник появился в посольстве. Прохаживаясь, Иден рассказывал Насеру, что представляет собой политика Великобритании.

«Его монолог, — вспоминал Насер, — не предполагал обсуждения или моих замечаний».

Завершив свою речь, Иден посмотрел на часы и сказал:

— Боюсь, мне надо идти. Я должен переодеться к обеду. Я полагаю, вы хотели знать нашу политику.

Именно в этот момент, говорил Насер, он понял, как мало Англия нуждается в сотрудничестве с Египтом и что он обязан добиться нового порядка на Ближнем Востоке.

В британском посольстве устроили торжественный обед. Весь императорский шик был неприятен египтянам, потому что напоминал о колониальном прошлом. Насер раздраженно говорил соратникам:

— Все это выглядело так, что мы — воры, а они принцы!

Англичане совсем не воспринимали Насера. В июне 1953 года Уинстон Черчилль приехал в Вашингтон. Во время торжественного обеда, на котором присутствовали видные американские дипломаты, когда речь зашла о Насере, Черчилль взорвался:

— Я не позволю, чтобы египетский «хвост» вертел головой льва. Я готов оккупировать страну, если там что-то произойдет.

Энтони Иден считал, что арабы превратились в советское орудие в холодной войне на Ближнем Востоке. Взгляды Идена определялись и донесениями британской разведки из Каира. Резидент Фредди Стокуэлл и его заместитель Ян Критчетт докладывали в Лондон, что Насер — агент коммунистической революции. А вот британский посол Хамфри Тревольян считал, что Насер прежде всего националист и влияние Москвы на него не так велико.

Иначе к египтянам относились американцы. Центральное разведывательное управление с 1952 года пыталось работать с Насером. Аллен Даллес симпатизировал Насеру и готов был сотрудничать даже после того, как египетский лидер стал покупать оружие за железным занавесом. Государственный секретарь Джон Фостер Даллес прислушивался к своему брату. Насер получал в Вашингтоне любую помощь.

В 1955 году отношения с Насером настолько улучшились, что в Каир прибыл новый и нетерпеливый резидент ЦРУ Майлс Коупленд. Он чувствовал себя самостоятельной фигурой и не обращал внимания на дипломатов. Когда кто-то из его гостей, спохватившись, говорил, что надо бы представиться и американскому послу Джефферсону Кэффери, резидент отмахивался:

— Старику уже объяснили, что это наше шоу. Не вижу причины вам идти к нему.

Перед этим Коупленд был резидентом в Сирии. Считается, что это он затеял серию военных переворотов в Дамаске, что закончилось приходом к власти просоветского режима. Он прощался с сирийскими друзьями очень бурно. Выпившие участники вечеринки стреляли из пистолетов в потолок.

10 марта 1955 года Насер пригласил американского посла и вручил ему список оружия, которое хотел бы купить в Соединенных Штатах.

Даллес не любил «нейтралов». В его лексиконе это означало что-то ненадежное, сомнительное, нестабильное. Тем не менее в начале мая американский посол сообщил Насеру, что его заявка одобрена, но платить придется наличными. Египет не мог выложить на стол двадцать семь миллионов долларов.

18 мая Насер обратился к Москве. Советское руководство ответило, что согласно на бартерные сделки.

9 июня Насер сказал американскому послу, что он может сговориться с русскими, но предпочел бы покупать оружие в США. Он вручил послу сокращенный список на десять миллионов — сказал, что такую сумму наберет.

19 июня Насер опять повторил послу, что все еще надеется на американское оружие. Но Даллес полагал, что Насер его шантажирует, выторговывает более выгодные условия. Думал, что советской экономике масштабные поставки не по карману, такого количества лишнего оружия Москва не найдет. И ошибся. Хрущев с удовольствием санкцинировал поставку вооружений Египту.

Американские разведчики Кермит Рузвельт и Майлс Коупленд три с половиной часа беседовали с Насером 26 сентября 1955 года, уговаривая его найти приемлемую формулировку объявления о покупке оружия в Восточной Европе и вставить абзац, который можно было бы истолковать как предложение мира Израилю. Они убеждали его сказать, что оружие идет не из Советского Союза, а из Чехословакии. Но Насер на это не пошел. 27 сентября в Каире был сообщено о сделке: Египет получит двести истребителей МиГ-15, пятьдесят бомбардировщиков Ил, двести семьдесят пять танков Т-34.

Джон Фостер Даллес болезненно воспринял оружейную сделку. Для Даллеса это означало, что Советский Союз пришел на Ближний Восток. Возразить было нечего — Москва заключила законную сделку с Египтом. Но государственный секретарь хотел отыграться. К тому же он был раздражен тем, что Египет признал правительство коммунистического Китая — самое дьявольское правительство в восприятии Даллеса.

У Насера была мечта: построить к югу от Асуана плотину, которая, как он считал, позволит покончить с нищетой в стране. Электроэнергия плюс ирригация позволят расцвести египетской экономике. Гаролд Макмиллан, в ту пору британский министр финансов, вспоминал: «Иден и я согласились с Даллесом, что надо помочь Египту в этом амбициозном деле». Имелось в виду дать не только американские деньги, но и займы Всемирного банка. В сентябре 1955 года западногерманские, британские и французские компании образовали консорциум, чтобы строить плотину.

17 октября посол Египта в Вашингтоне повторил Даллесу, что Египет рассчитывает на сделку по строительству Асуанской плотины. 16 декабря в Вашингтоне были объявлены условия сделки. Соединенные Штаты вносят пятьдесят шесть миллионов долларов, Англия — четырнадцать миллионов. Всемирный банк обещал заем в двести миллионов. Всего Египет должен был получить около четырехсот миллионов долларов.

Предоставление денег было оговорено определенными условиями — обычными для западной банковской практики, но показавшимися Египту обидными. Например, речь шла о том, что все строительные заказы будут распределяться по конкурсу, чтобы добиться наилучших условий. Насер решил, что это нарушает суверенитет страны. Но весной 1956 года Насер был готов принять все условия, выдвинутые западными фирмами.

Даллес же колебался, это отражало странную неуверенность в его характере. На послания Насера американцы не отвечали. Все повисло, хотя президент Всемирного банка Юджин Блэк был уверен, что сделка состоится.

Утром 19 июля 1956 года Даллес принял египетского посла Ахмеда Хусейна. Государственный секретарь сидел за столом. Посол устроился на диване. Даллес стал говорить о том, с какими проблемами он сталкивается в конгрессе. Он говорил медленно и нудно. Посол не выдержал:

— Пожалуйста, только не говорите, что вы намерены отказаться от проекта! Потому что у нас есть предложение русских финансировать проект.

Даллес воспринял это как шантаж.

— Ну, если у вас уже есть деньги, вам не нужна наша помощь. Предложение снято.

Даллес не планировал этого делать. Он поддался эмоциям.

Гамаль абд аль-Насер услышал новость по радио, когда летел в Каир — он возвращался с острова Бриони, где встречался с симпатизировавшим ему президентом Югославии Иосипом Броз Тито.

— Это не отказ от сделки, — заключил Насер. — Это атака на египетское правительство. Они хотят, чтобы нас свергли.

Даллес целился не только в Египет. Он считал, что Советский Союз не справится со своими обещаниями и опозорится.

Даллес, отменив предоставление Египту займа на строительство Асуанской плотины на Ниле, хотел наказать полковника Насера, который слишком сблизился с советским блоком. Наказать американцев Насер не мог, поэтому нанес удар англичанам и французам. В августе 1956 года Идены собирались три недели отдохнуть и предвкушали это удовольствие. Но 26 июля 1956 года президент Египта полковник Насер объявил о национализации Суэцкого канала.

Разгневанный Насер объяснил, что теперь, когда ему отказано в займах, нужны деньги. Реакция Египта оказалась неприятным сюрпризом для Даллеса. Недоволен был и президент Эйзенхауэр. Он никогда не вызывал своего госсекретаря на ковер, но в этот раз выразил свое недовольство. Даллес добился того, чего хотел избежать: Советский Союз пришел на Ближний Восток.

Восемьдесят процентов нефти Англия получала с Ближнего Востока. Суэцкий канал, через который шли танкеры, имел для Англии особое значение — своего рода дорога жизни. Национализация ударила и по Франции, которая владела частью акций компании Суэцкого канала. Иден получил срочное сообщение из Каира во время обеда, который он давал в своей резиденции на Даунинг-стрит в честь иракского короля Фейсала и премьер-министра Нури эль-Сейда.

Премьер Иден не смог скрыть своих чувств от гостей. Проводив гостей, Иден созвал военный совет, который заседал до четырех часов ночи.

— Насеру придется за это ответить, — эмоционально сказал Иден. — Этот исламский Муссолини должен быть сокрушен. Я хочу, чтобы его убрали. И меня не беспокоит, что это породит хаос и анархию в Египте.

Энтони Иден чувствовал, что должен остановить Насера и стоящих за ним советских лидеров прежде, чем они начнут контролировать весь арабский мир.

Премьер-министр Англии сделал официальное заявление: «Суэцкий канал не может быть во власти одного человека или одного правительства». Когда он был министром иностранных дел, его критиковали за нерешительность. В роли премьер-министра Иден повел себя сверхрешительно.

В Суэцком кризисе он больше полагался не на своих недавних подчиненных из министерства иностранных дел, а на разведчиков, что не могло не кончиться неудачей. Он поручил разведке озаботиться подысканием подходящих фигур для формирования нового правительства в Каире, которое понадобится после свержения Насера.

Иден открыто говорил об убийстве Насера, министр иностранных дел Макмиллан и другие высшие дипломаты предпочитали более осторожные выражения: «от него надо избавиться», «его надо свергнуть».

— Что это все за чепуха относительно изоляции Насера или его «нейтрализации», как вы это называете? — кричал Иден на своих разведчиков. — Я хочу его сокрушить, неужели вы этого не понимаете? Я хочу, чтобы его убили. Если вы и министерство иностранных дел не согласны, приходите на заседание кабинета министров и объясните почему.

Хотели подсунуть Насеру электробритву, начиненную взрывчаткой. Или нанять бригаду киллеров. Англичане воспользовались идеей, на которую их навело знакомство с оружием, которым Москва снабжала своих агентов. Они сделали пачку сигарет, которая выстреливала стрелы со смертельным ядом.

— Еще один план состоял в том, чтобы поместить канистры с нервнопаралитическим газом в систему вентиляции, — вспоминал один из руководителей английской разведки. — Но я им объяснил, что понадобится огромное количество газа. Кроме того, это приведет к значительным жертвам среди подчиненных Насера.

Три месяца продолжался этот кризис: бесконечные переговоры и одновременно подготовка тайных операций. Жена Идена вспоминала: «Мне казалось, что Суэцкий канал протекает через мою комнату».

Кларисса постепенно втянулась в политику. Она читала все газеты. Ее мужа критиковали, это ее раздражало, и она стала подстегивать Энтони. Она все чаще высказывала свое мнение, настаивала на том, чтобы он не отступал. Даже его сотрудники стали в своем кругу жаловаться на ее вмешательство.

Англичанам удалось вмонтировать потайные микрофоны рядом с шифровальной машиной в египетском посольстве в Лондоне. Каждый день дешифровщики внимательно слушали звуки шифровальной машины и смогли прочитать некоторые важные депеши, отправляемые в Каир во время суэцкого кризиса.

Англичане завербовали заместителя начальника разведки египетских военно-воздушных сил — Изамеддина Мохаммада Халиля. Он должен был возглавить группу офицеров, которые свергнут Насера. На встречу с британскими разведчиками он прилетал в Рим и Бейрут. Здесь ему давали деньги и разведывательную информацию об Израиле, чтобы он мог объяснить своему начальству, зачем так часто ездит в Бейрут. В 1957 году англичане узнают, что их «агент» с самого начала действовал с ведома Насера.

В МИ-6 ближневосточными делами ведал Джордж Янг, энергичный и умный шотландец. Он служил в разведке с 1946 года. Работал в Вене, засылал агентов, чехов и венгров, на их родину, чтобы они вживались и получали доступ к важной информации.

Джордж Янг невысоко оценивал арабов:

— Ключевые черты их характера — это страсть к разрушению. Самый приятный звук для арабского уха — это звон разбиваемого стекла. Самое приятное зрелище — вид человеческих страданий.

Английская агентурная сеть в Каире была не так хороша, как можно было бы ожидать после семидесятилетнего владычества Британии в Египте.

Джордж Янг, считавший, что Насер — советский агент, сказал американцам:

— Британия готовится к своей последней битве. Какой бы ни была цена, мы победим.

Но 27 августа в Каире египетская полиция провела серию обысков и захватила документы, которые позволили опознать два десятка британских агентов. В один день агентурная сеть британской разведки была ликвидирована. Начальник египетской госбезопасности Мустафа аль-Хебави не без удовольствия сказал британскому послу, что его люди поймали троих израильских шпионов — двоих казнили, третий покончил с собой.

Англичане были напуганы, что такая же судьба ждет их людей. Но в Каире казнили только египтян, завербованных иностранными разведками. Британских разведчиков, которые работали под дипломатическим прикрытием, выслали.

Французы организовали на юге страны подпольную радиостанцию, которая вещала на арабском языке и выдавала себя за иракскую. В передачах звучал один и тот же мотив: «Гамаль абд аль-Насер — предатель египетского и арабского народов. Египетские патриоты мечтают от него избавиться».

Британские военные вместе с французами разработали план операции «Мушкетер»: Израиль высаживается в зоне Суэцкого канала, после чего французские и британские войска появляются, чтобы развести воюющие стороны, а на самом деле, чтобы оккупировать Суэц.

Израиль принял участие в войне, потому что был напуган массированными поставками советского оружия Египту и Сирии. Это меняло соотношение сил на Ближнем Востоке. Израильтяне попросили Соединенные Штаты продать им оружие. По совету государственного секретаря Даллеса президент Эйзенхауэр ответил отказом. Израильские военные считали, что нужно нанести удар по египетской армии раньше, чем она успеет освоить советскую боевую технику.

21 октября в Севре под Парижем премьер-министры Франции и Израиля и заместитель министра иностранных дел Англии Патрик Дин подписали соглашение, которое стало основой для удара по Египту. В Лондоне об операции знало только четырнадцать человек. Большинство министров ни о чем не подозревали.

29 октября израильские войска пересекли Синайскую пустыню и атаковали египетскую армию. Четыреста парашютистов под командованием молодого офицера Ариэля Шарона высадились в египетском тылу — неподалеку от Суэцкого канала. Это дало основание французам и англичанам заявить, что канал под угрозой. Лондон и Париж потребовали от Израиля и Египта, чтобы они в течение двенадцати часов прекратили боевые действия. В противном случае, предупредили они, им придется отправить воинский контингент, чтобы обеспечить безопасность канала.

Израиль согласился. Египет, как и следовало ожидать, отказался.

31 октября британские самолеты бомбили египетские аэродромы, порты и средства связи. Если бы сразу вслед за этим высадились британские и французские войска, план мог удаться. Но флот вторжения еще не подошел к египетским берегам. Англичане действовали недостаточно быстро, чтобы поставить мир перед совершившимся фактом. Британские и французские парашютисты вступили в дело только 5 ноября.

А на Кипре находилась оперативная группа британской внешней разведки. Одно подразделение должно было привести к власти в Каире марионеточное правительство, другое — захватить верных Насеру чиновников и блокировать советских консультантов. Главным источником информации о происходящем в Египте была станция радиоперехвата на Кипре.

Начальник главного разведывательного управления генерального штаба генерал Штеменко отправил министру оборону Жукову записку:

«В 7:30 утра англо-французское командование начало выброску воздушного десанта на территорию Египта. К 14:30 было выброшено до одной парашютно-десантной бригады, в составе которой отмечались английские и французские парашютисты. Выброска десанта производилась под сильным прикрытием авиации…»

Война на Синайском полуострове стала причиной серьезных переживаний в Москве. Советские руководители, снабжавшие Каир оружием, боялись за судьбу Насера. Отстранение Насера означало бы, что все вложения в Египет пошли прахом. Советский посол сообщал в Москву, что египтяне ждут военной помощи:

«В городе распространяются слухи, что сорок тысяч мусульман-добровольцев воздушным путем направляются из СССР на помощь Египту, и что советская авиация бомбит английские базы на Кипре. Это отражает надежды на наше немедленное вмешательство».

Но советские руководители не имели ни возможности, ни желания участвовать в войне. В Кремле составили письмо, распространенное от имени главы правительства Николая Александровича Булганина:

«Мы полны решимости сокрушить агрессоров силой и восстановить мир на Ближнем Востоке… Если эта война не будет пресечена, то она может принести с собой опасность перерастания в третью мировую войну».

В послании премьер-министру Англии Энтони Идену звучали не менее пугающие формулы: «В каком положении оказалась бы Великобритания, если бы она была атакована более сильными государствами? А ведь эти страны могут воспользоваться, например, ракетным оружием». Такая же угроза была адресована Франции.

«Говорят, что французский премьер Ги Молле, — не без удовольствия рассказывал Хрущев, — не уезжал из Совета министров ночевать домой. Когда он получил наше послание, то буквально без штанов, в спальном белье подбежал к телефону звонить Идену. В штанах он поднимал трубку или без, сути дела не меняет. Главное, что через двадцать два часа после получения нашего предупреждения агрессия была прервана».

Хрущев преувеличивал силу воздействия советских заявлений. ЦРУ информировало европейских союзников, что письмо Булганина — блеф: Советский Союз не располагает ракетами, способными обрушить ядерный заряд на Париж или Лондон. Но французы и англичане не могли противостоять давлению Соединенных Штатов.

Когда разгорелся суэцкий кризис, Энтони Иден сказал членам правительства:

— Наши интересы на Ближнем Востоке масштабнее американских, потому что мы зависим от ближневосточной нефти. Мы не должны ограничивать себя нежеланием действовать без американской поддержки. У нас свои интересы.

Отправляясь в Соединенные Штаты, Иден объяснил журналистам, что едет не ради заголовков в газетах, а во имя серьезной работы. Потом небрежно бросил:

— Теперь слово министру иностранных дел.

Селвин Ллойд не хотел говорить. Иден, откровенно издеваясь над своим министром, заставил его:

— Давайте, давайте. Скажите хотя бы, что тоже едете в Америку.

Ллойд неловко буркнул:

— Рад отбыть вместе с премьер-министром.

Министр иностранных дел Англии назвал Насера «злобным, непредсказуемым человеком, которому нельзя доверять, он намерен стать вторым Муссолини, и как Муссолини стал марионеткой Гитлера, так и Насер станет марионеткой Кремля».

Премьер-министр Энтони Иден чувствовал, что судьба зовет его, и не думал, что американцы станут возражать. Он ошибся. Соединенные Штаты впервые выступили вместе с Советским Союзом против двух стран — членов НАТО — Англии и Франции. Нарушился привычный ход холодной войны. Ни западный блок, ни восточный не были монолитами. В критической ситуации национальные интересы брали верх на блоковыми.

Иден напрасно рассчитывал на нейтралитет Вашингтона. Соединенные Штаты готовились к президентским выборам, поэтому администрация Эйзенхауэра с гневом осудила военную операцию Англии, Франции и Израиля.

Эйзенхауэра разбудили сообщением о том, что англичане и французы бомбят каирский аэродром.

— Бомбы, боже мой, — изумился Эйзенхауэр. — Энтони понимает, что он делает? Что он делает со мной?

Полеты разведывательных самолетов У-2, которые взлетали с турецких аэродромов, заранее показали, что в Израиле идет мобилизация. Американцы насторожились. Они отметили и то, что резко увеличился радиообмен между Парижем и Тель-Авивом. Но в Вашингтоне решили, что Израиль намерен провести операцию на Западном берегу реки Иордан. ЦРУ также доложило, что британские и французские бомбардировщики концентрируются на кипрских аэродромах. Но Эйзенхауэр и Даллес верили, что Англия и Франция ничего не предпримут до президентских выборов в США.

Узнав о начавшейся войне, Эйзенхауэр вспылил.

— Значит так, Фостер, — говорил он Даллесу. — Передайте им, черт побери, что мы введем санкции, что мы поднимем этот вопрос в ООН, что все сделаем, чтобы это прекратить!

Даллес был возмущен тем, что младшие партнеры позволили себе что-то за его спиной. Он считал себя обманутым:

— Как мы можем бороться против порабощения Советским Союзом стран Восточной Европы, если Англия и Франция пытаются поработить азиатские или африканские страны?

Ночью 2 ноября, после выступления на Генеральной Ассамблее ООН, государственного секретаря Джона Фостера Даллеса пришлось срочно госпитализировать — его мучили сильные боли в районе желудка. У него нашли рак кишечника и прооперировали. Операция продолжалась пять часов.

Британские политики не слишком переживали. Черчилль и Иден ненавидели Даллеса. Черчилль говорил о Даллесе: скучный, занудливый, без воображения, без чувств, топорный и бестактный… Между Иденом и Даллесом были серьезные споры. Один молодой британский дипломат слышал, как они, стоя у лифта, продолжали дискутировать. Иден сказал Даллесу:

— Проблема с вами состоит в том, что вы хотите третьей мировой войны!

Оставшись без государственного секретаря в столь решительный момент, президент Дуайт Эйзенхауэр нервничал. Президенту пришлось самому руководить государственным департаментом. Он приказал соединить его с Энтони Иденом. Трубку в резиденции британского премьера снял его пресс-секретарь Уильям Кларк, поэтому слова американского президента стали известны.

— Это вы, Энтони? — переспросил хозяин Белого дома и, не дожидаясь ответа, выпалил: — А это президент Эйзенхауэр, и я могу только предположить, что вы не в своем уме.

Министр финансов США пригрозил британскому послу в Вашингтоне:

— Вы ни копейки не получите от американского правительства, пока не уйдете из Суэца.

Министр не позволил Англии получить помощь от Международного валютного фонда. Он распорядился продавать фунты, и британская валюта начала падать. Это был сильнейший удар по британской экономике и финансовой системе.

5 ноября сирийцы сбили британский разведывательный самолет «Канберра». В конце дня сирийцы сбили еще один, самолет рухнул на территорию Ливана. Один член экипажа погиб. Двоих поместили в больницу в Бейруте. Британского военно-воздушного атташе телеграммой из Лондона погнали на место падения самолета с приказом уничтожить номера упавшего самолета, чтобы нельзя было опознать его принадлежность к разведывательной эскадрильи. Он выполнил задание, но доложил в Лондон, что назначение самолета очевидно — повсюду валяются фотокамеры и огромное количество фотопленки.

Франция и Англия наложили вето на проект резолюции, внесенный в Совет Безопасности Соединенными Штатами. Тогда американцы вынесли вопрос на сессию Генеральной Ассамблеи.

— Мы не можем вводить один закон для слабых, другой для сильных, — говорил Эйзенхауэр, — один для тех, кто против нас, другой для наших друзей. Закон должен быть один для всех, иначе не будет мира.

5 ноября британские и французские парашютисты высадились в Порт-Саиде. А 6 ноября Энтони Идену уже пришлось согласиться с прекращением огня, на сутки раньше намеченного, потому что у Англии не осталось денег на войну. За несколько дней Англия потратила четыреста двадцать миллионов долларов из резервов.

6 ноября, в день президентских выборов, Эйзенхауэр попросил соединить его с британским премьер-министром, а секретаря записать ход беседы.

Иден разговаривал с Эйзенхауэром, как младший офицер с генералом.

— Я рад, — сказал президент, — что вы нашли возможным прекратить огонь. Это открывает путь к переговорам.

— Относительно переговоров, — начал было Иден.

Но Эйзенхауэр его прервал.

— Подождите минуту. Сейчас я вам скажу, чего я добиваюсь. Я не дам Египту все это затянуть. Все технические детали можно уладить быстро. Когда Хаммаршельд (генеральный секретарь ООН. — Авт.)появится со своими миротворцами, вы, ребята, должны быть готовы уйти очень быстро.

— Я бы хотел, чтобы там были американские войска. Неужели мы все должны уйти?

— Я не хочу, чтобы войска великих держав участвовали в миротворческой операции. Я боюсь, что красные ребята потребуют своей доли…

— Могу ли я считать, что все разногласия в прошлом? — спросил Иден.

— Теперь вы можете звонить мне в любое время, — великодушно позволил Эйзенхауэр.

— Если я переживу сегодняшний день, я вам завтра позвоню. Как у вас дела?

— Все мысли заняты Венгрией и Ближним Востоком. Не знаю, чем кончатся выборы. Надеюсь, все будет хорошо.

— Как Фостер?

— Очень неплохо. Он быстро выздоравливает.

Операция, которую так долго готовили, провалилась.

Англичане чувствовали себя униженными.

— Я бы, наверное, не стал этого затевать, — заметил Уинстон Черчилль, — но я бы точно не остановил бы операцию.

Как вообще могло произойти, что человек, который всю жизнь исходил из того, что любые цели надо достигать дипломатическими путями, решился на войну?

Не было ли причиной тому его нездоровье? Энтони Иден был измотан, находился в постоянном напряжении. В начале октября его мучила лихорадка, возможно, она ослабила его. Говорили, что жена давала ему слишком много лекарств. Он терял контроль над собой, бросался в подчиненных чернильницами и корзиной для бумаг. Идена мучили сильные боли, и он в больших количествах принимал болеутоляющие препараты. Затем ему приходилось прибегать к бензедрину, чтобы взбодриться.

После окончания военных действий, хотя страна бурлила, жена уговорила его отправиться на отдых. Все говорили, что Иден не имеет права уезжать, нужно быть на месте и сражаться с критиками правительства. Но Кларисса знала, что мужа нужно увезти.

Отправляясь за океан, Иден извинился перед согражданами:

— Мне не по себе от того, что в такое время я должен покинуть страну, но врачи настаивают, и я должен ехать.

Они поехали на Ямайку, где проводили время с автором романов о Джеймсе Бонде писателем Яном Флемингом и его женой Анной, друзьями Клариссы. Здоровье Идена было окончательно подорвано. Он страдал бессонницей, и вернулись боли в животе. Три врача — один за другим — осмотрели его, и каждый сказал одно и то же: Иден не сможет исполнять свои служебные обязанности.

8 января 1957 года Кларисса отвезла мужа к королеве, чтобы он подал в отставку. Ему было пятьдесят девять лет, Клариссе тридцать шесть. Для него это была катастрофа. Он столько лет мечтал стать главой правительства и так быстро потерял эту должность.

В апреле он поехал в Бостон на новую операцию, одну из многих, которые его ждали. Будущее было не ясно, у них не было даже своего дома. Но Кларисса радовалась тому, что наконец-то Энтони с ней и не надо делить мужа с политикой. Она сама готовила. Соседка приходила убираться. Потом Энтони засел за мемуары. Он вновь был занят, это принесло деньги, но Кларисса была огорчена. Энтони опять принадлежал не ей, и в доме опять появилась масса людей, которые привозили ему бумаги. В 1961 году Иден принял титул графа. В 1976 году его состояние резко ухудшилось. Он умер 14 января 1977 года, немного не дожив до восьмидесяти.

Идена сменил Гаролд Макмиллан, который в войну служил в Северной Африке вместе с Дуайтом Эйзенхауэром, что позволило восстановить отношения между двумя странами. Когда после назначения премьер-министром Макмиллан отправился в ресторан, чтобы насладиться устрицами и шампанским, он получил личное сердечное послание из Белого дома.

Война на Ближнем Востоке совпала с другой драматической историей 1956 года — восстанием в Венгрии. Венгры желали очищения от сталинского наследства. Интеллигенция требовала смены руководства, в первую очередь — хозяина страны Матьяша Ракоши, и реабилитации всех репрессированных в сталинские времена.

После смерти Сталина новый председатель Совета министров Маленков посоветовал венграм поделить посты руководителей партии и правительства. Матьяш Ракоши остался первым секретарем ЦК Венгерской партии трудящихся. Известный экономист Имре Надь возглавил правительство. Надь попытался провести либерализацию экономического курса, улучшить положение в деревне и отказаться от программы сверхиндустриализации. Он увеличил зарплату рабочим, разрешил крестьянам выходить из кооперативов.

«Премьер-министром назначили Имре Надя, — писал будущий президент Венгрии Арпад Генц. — И случилось чудо — Имре Надь впервые за пять лет назвал вещи своими именами. Миллионы людей в прямом смысле слова рыдали у репродукторов».

Но его противники во главе с Ракоши оказались сильнее. Прежде всего потому, что в Москве произошли важные перемены. В феврале 1955 года Хрущев убрал Маленкова с поста председателя Совета министров, показав, что партийный аппарат важнее правительства. Так же поступил в Венгрии Матьяш Ракоши. Надя как «правого уклониста» сняли со всех постов, вывели из политбюро и из ЦК.

Но его усилиями в Венгрии уже исчезла атмосфера страха. Интеллигенция искала пути выхода из кризиса. Это вызывало возмущение советских дипломатов. Они глазам своим не верили, читая призывы к свободе и требования наказать палачей, хозяйничавших в стране в сталинские времена.

В начале октября в Будапеште перезахоронили останки расстрелянного по ложному обвинению секретаря ЦК Ласло Райка. В Будапеште в демонстрации приняло участие около двухсот тысяч человек. Группа студентов попыталась проникнуть на радио, чтобы зачитать свои требования. В них стали стрелять. Тогда демонстранты захватили несколько складов с оружием — в штабах гражданской обороны и в полицейских участках. В городском парке демонстранты свергли гигантскую статую Сталина. Остались только сапоги. Демонстрация превратилась в народное восстание. Власть утратила контроль над городом, оказавшимся во власти революционной стихии.

Москва приказала, как в пятьдесят третьем в Берлине, вывести на улицы советские танки. Думали, что все сразу закончится. Но появление советских войск было воспринято как оккупация. Это породило всплеск патриотических чувств. Венгерская армия советским войскам не помогала, солдаты переходили на сторону восставших.

Хрущев решил, чтобы окончательно не ссориться с венграми, убрать войска из Будапешта. Но как только советские войска ушли, в венгерской столице вновь пролилась кровь. Одно событие не было связано с другим, но сторонники жесткой линии говорили — стоило нашим солдатам покинуть город, там началось смертоубийство.

На площади Республики перед зданием горкома партии толпа расправилась с сотрудниками управления госбезопасности и горкома партии. Осталось неясным, как это произошло. По мнению историков, первыми огонь открыли охранявшие здание венгерские чекисты. В ответ толпа устроила резню, погибли два десятка человек во главе с секретарем горкома Имре Мезе. Ненавидимых венграми офицеров госбезопасности опознавали по одинаковым желтым ботинкам, которые им выдавали в хозяйственном отделе.

Как раз в эти дни началась война на Ближнем Востоке. На фоне казавшегося неминуемым поражения Египта Москва не хотела терпеть второго поражения в Венгрии. Тем более, что стало ясно: Соединенные Штаты, Запад ничего не предпримут. Это изменило настроения в Кремле.

— Если мы уйдем из Венгрии, — говорил на президиуме ЦК Хрущев, — это подбодрит американцев, англичан и французов. Они это поймут как нашу слабость и будут наступать. К Египту мы тогда прибавим Венгрию. Нас не поймет партия.

В откровенных беседах между собой Хрущев и его товарищи и не думали говорить, что события в Венгрии — дело рук Запада, западной агентуры. Они прекрасно понимали, что восстал народ. И единственное, на что они могут положиться, это советская армия.

На Западе не предполагали, что Москва решится силой подавить восстание. Единственный, кто предсказал военное вмешательство Советского Союза в венгерские дела, был британский посол в Будапеште Лесли Фрай. Но его высмеяли.

В январе 1957 года Эйзенхауэр объявил о намерении Америки защищать весь свободный мир:

— Во-первых, жизненно важные интересы Америки распространяются на весь земной шар, охватывая оба полушария и каждый из континентов. Во-вторых, у нас имеется общность интересов с каждой из наций свободного мира. В-третьих, взаимозависимость интересов требует уважения прав и мира для всех народов.

Но Запад не переходил за разграничительную линию. Соединенные Штаты ничего не сделали, когда советские войска раздавили танками венгерское восстание, хотя советская пропаганда и утверждала, что НАТО готовится к вторжению в Венгрию. Запад не собирался воевать из-за Венгрии и даже не попытался воздействовать на Москву дипломатическими средствами. Америка наблюдала за происходящим со стороны. Каждый окучивал свою делянку. Хотя в Москве были уверены, что Запад только и думает о разрушении социалистического лагеря, это было ошибкой. Запад не так уж сильно интересовало происходящее за железным занавесом.

В Москве возникла идея сформировать в Будапеште надежное правительство, раз нынешнее ведет себя «неправильно». Во главе поставили Яноша Кадара. После войны он был министром внутренних дел, участвовал в организации политических процессов, а потом сам стал жертвой столь же ложного обвинения. Кадара приговорили к пожизненному заключению. В 1954 году его реабилитировали и вернули на партийную работу. Советский посол в Венгрии Юрий Владимирович Андропов ему не доверял. Но выбор был небогатый, и Хрущев остановился на Яноше Кадаре.

1 ноября 1956 года на венгерскую территорию по приказу маршала Конева вступили новые части Советской армии. Имре Надь сделал последнее заявление по радио:

— Сегодня на рассвете советские войска начали наступление на нашу столицу с очевидным намерением свергнуть законное демократическое венгерское правительство. Наши войска ведут бои.

3 ноября в здании парламента начались переговоры о выводе советских войск. Венгерскую делегацию возглавил министр обороны генерал Пал Малетер. Вечером посол Андропов пригласил делегацию в советский военный городок, там всех арестовали. Обезглавив венгерскую армию, на следующее утро, 4 ноября, начали операцию «Вихрь» — советские войска приступили к захвату Будапешта. Маршал Конев приказал войскам «оказать братскую помощь венгерскому народу в защите его социалистических завоеваний, в разгроме контрреволюции и ликвидации угрозы возрождения фашизма».

Большая часть венгерских вооруженных сил не оказала сопротивления, понимая, что это бессмысленно. Но некоторые части предпочли вступить в бой. К ним присоединились тысячи повстанцев. Маршал Конев в Будапеште действовал так же, как и в Берлине в 1945 году, где в штурме города участвовало большое количество танков и самоходной артиллерии. Повстанцы забрасывали их ручными гранатами и бутылками с воспламеняющейся смесью — из подвалов и со всех этажей зданий.

В Берлине пехота зачищала здания, спасая свои танки. Провести такую же зачистку в Будапеште было невозможно. Но благодаря очевидному превосходству в силах советские войска один за другим подавили очаги сопротивления массированным применением артиллерии и танков. Дольше всех сражались рабочие кварталы.

Председатель КГБ Иван Александрович Серов дал указание особым отделам дивизий, вступивших в Венгрию, арестовывать всех организаторов мятежа, оказывающих сопротивление, а также тех, кто «подстрекал и разжигал ненависть народа к коммунистам и сотрудникам органов госбезопасности».

Искали агентов Запада. Но в реальности западные спецслужбы не имели отношения к венгерским событиям. Резидент ЦРУ в Вене вспоминал:

— Это были очень печальные дни. Совершенно беспомощные, мы наблюдали за тем, как Советы готовятся сокрушить революцию.

Начальник оперативного управления ЦРУ Фрэнк Визнер бросился к венгерской границе. Он увидел, как после подавления восстания беженцы хлынули на Запад. У Визнера началась депрессия. Он провел в больнице полгода, его лечили электрошоком. Он вернулся на службу и был отправлен резидентом в Лондон. Думали, что он сумеет восстановиться, но он так и не справился с собой. Летом 1958 года у него произошел нервный срыв, и Аллену Даллесу пришлось взять себе нового заместителя по оперативной работе. В 1965 году Фрэнк Визнер застрелился на своей ферме в Мэриленде.

Венгрия пала жертвой холодной войны. Социалистический блок не мог показать свою внутреннюю слабость: отпустишь одного, уйдут и другие.

Советский Союз и Соединенные Штаты удерживали свои сферы влияния. И скоро обнаружили, что в холодной войне они вынуждены подчиняться потребностям региональных союзников, которые втягивали великие державы в борьбу против своих врагов…

Примечания

1

Организации, запрещенные в Российской Федерации.

Content

Леонид Млечин
Контроль над разумом

От автора

Железный занавес опущен

Похождения бригадира Хилла

Побег шифровальщика Гузенко

Если бы Сталин поехал в Америку…

Слуга всех господ

Шпионы в деле

Истерика в особо крупных масштабах

Блицкриг с восточным колоритом

Операция «Промывание мозгов»

Битва за Германию

Коммандер Крэбб утонул

Примечания