Евгений Грязнов

ТАМ, ГДЕ РОЖДАЮТСЯ МОЛНИИ

Очерки

СЫН ОФИЦЕРА

Лес молчал. Холодный северный рассвет медленно расползался между деревьями. Тут и там застыли в строгой неподвижности сосны. Среди них, сумрачных и тихих, белели и оттого казались веселыми березы. Снег, который вначале сливался с серым небом, начал розоветь.

Лейтенант, шагавший по узенькой тропке от радиолокационной станции, неожиданно остановился. Он понял, что сейчас, именно сейчас, стал свидетелем великого чуда пробуждения от ночи: где-то за лесом, будто из-под земли, пробивается пламя багрового пожара и, отбрасывая огненные блики, красит в алые тона снег, деревья, все вокруг… Почему он не замечал этого раньше?

В то утро лейтенант Владимир Нешко как-то особенно остро почувствовал необходимость быть на этой земле, беречь покой людей, вступающих в новый день…

С чего началась его, лейтенанта Нешко, биография?

Отгремел победный салют над Москвой. Войну семья Нешко заканчивала вместе: отец Мирон Григорьевич — младшим сержантом, сын Андрей Миронович — капитаном, а его жена Екатерина Станиславовна — старшим лейтенантом медицинской службы. Грудь Андрея украшали орден Александра Невского, два ордена Красного Знамени, медали «За отвагу», «За освобождение Киева» и другие. Были награды и у Мирона Григорьевича и Екатерины Станиславовны.

Обычно война разлучает людей. Некоторых — навсегда. Но бывает, иногда и сводит их. В тяжелое время, когда шли жестокие бои, когда по нескольку дней бойцы не видели солнца в дыму разрывов и пожарищ, к Андрею пришла любовь. Стройную чернобровую дивчину звали Катей. Крепко вошла она в душу командира отдельного стрелкового батальона капитана Нешко. Сколько раз Андрей ловил себя на том, что думает о Кате. Гнал от себя эти мысли: «Не время, командир!» Но ничего не мог поделать.

Однажды Андрей позвал в землянку отца — Мирона Григорьевича и рассказал ему о своей любви.

Свадьбу не справляли. Не до того было. Выпили по сто фронтовых граммов прямо в землянке, поздравили молодых — и все. Так нашли на войне друг друга отец и мать лейтенанта Владимира Нешко.

Доброй традицией в семье Нешко стало встречать День Победы в кругу однополчан. Сколько интересного узнавали Володя и его брат Саша от участников минувшей войны! Сидели ребята притихшие, боясь пропустить хоть одно слово. Они мечтали быть похожими на этих людей, каждый из которых был настоящим героем.

Вот тогда-то, во время таких встреч, и зародилась у Саши и Володи мечта стать военными. Родители поддержали. Отец даже посветлел:

— Во, мать, каких орлов мы с тобой вырастили!..

Училище сыновья окончили одно и то же. Вначале Володя, два года спустя Саша. Оба получили назначение в ракетные войска.

Приближалась горячая пора стрельб. Подразделение, в котором служил Владимир, должно было выехать на полигон.

Нагрузку на тренировках лейтенант Нешко давал подчиненным максимальную. Себя тоже не щадил, на огневой позиции с утра до вечера находился. Забежит домой, наскоро пообедает — и опять на службу…

— Завтра у тебя день рождения. Гостей пригласим? — спросила Наташа, выжидательно посмотрев на мужа: Владимир в спешке забыл о памятной дате.

— Пригласи. Только на вечер. Часам так к девяти.

А вечером позвонил младший сержант Пименов:

— Товарищ лейтенант, станция барахлит…

— Иду…

Ровно в девять позвонила Наташа:

— Володя, гости собрались. Ты скоро придешь?

— Думаю, скоро. Понимаешь, маленькая неисправность…

Лейтенант отложил схему, задумался. «Коэффициент подавления… Так, так… Все цепочки проверены… Значит — лампы!..»

— Пименов, идите получите испытатель ламп. Другого выхода не вижу…

В полночь он отпустил младшего сержанта отдыхать:

— Сам управлюсь, вам дежурить завтра…

И тут же по телефону жена сообщила, что гости разошлись.

— Не обиделись? — спросил Владимир.

— Люди военные. Понимают…

У экрана индикатора — двое: младший сержант Пименов и лейтенант Нешко. Готовы к действию и другие воины. И вот она, главная команда:

— Круговой поиск!

Теперь все внимание — развертке.

Лейтенант Нешко невозмутим. Но это только внешне. Он волнуется вдвойне — за себя и за своих подчиненных. Чему он выучил их? Сумел ли до конца передать свои знания?

— Вижу цель! — уверенно считывает координаты Пименов.

— Высота… — сообщает оператор Илларионов.

— Скорость… — докладывает планшетист Лазарев. Голос его слегка дрожит.

— Спокойней, спокойней, — поворачивается лейтенант к планшетисту.

— Цель маневрирует высотой, — докладывает лейтенант.

Задача усложняется.

— Усилить бдительность! — лейтенант наклоняется ближе к индикатору.

— Цель захвачена! — доносится из динамика голос командира.

Теперь главное для расчета станции разведки и целеуказания — контроль. За целью и за ракетой. А вот на экране и она, ракета. Здесь видна просто короткая дужка. Но операторы знают: это ракета. Она стремительно приближается к мишени. На индикаторе — маленькое облачко. Взрыв! Цель поражена!

— Ура! — не выдерживает Пименов.

Экзамен сдан успешно. По громкоговорящей связи командир сообщает:

— Действовали отлично!

…Мы с Владимиром Нешко по тропинке идем в казарму. Лейтенант рассказывает о своей жизни. В его словах — нескрываемая гордость.

РАДОСТЬ БУДНЕЙ

Муж запаздывал. Надев свой любимый красный костюм, Алла то и дело поглядывала на часы. В ее душу потихоньку закрадывалась обида. «Вечно у Юрия дела. Но сегодня-то мог бы, наверное, и отпроситься у командира. Не каждый день все-таки диплом об окончании техникума вручают…»

За окном сгущались сумерки. Вместе с ними как бы все больше меркла радость женщины. Но вот стук хлопнувшей двери и знакомые шаги. Ворвавшись в комнату, старший лейтенант Голованов радостно закружил жену: — Ты уже собралась? Молодцом! Я мигом, — и бросился умываться.

И тут же расцвело лицо Аллы. Кинулась к шкафу за костюмом Юрия. Кинулась и… на полпути остановилась. Над городком ракетчиков прозвучал сигнал сирены. «Вот так всегда. В прошлом году только в отпуск собрались— на полигон Юрий уехал. Теперь вот этот вечер. Видимо, придется одной идти на выпускное торжество», — и Алла пододвинула «тревожный» чемоданчик мужа поближе к дверям…

Старший лейтенант Голованов, поднявшись на гору, туда, где среди деревьев притаились пусковые установки, прежде чем зайти в кабину станции наведения ракет, остановился на миг, чтобы отдышаться. Подъем все-таки был крут.

За экранами индикаторов уже сидели операторы. Ефрейтор Николай Лисов, чтобы сберечь драгоценные секунды в боевой работе, взяв на себя инициативу, проводил за Голованова контроль функционирования станции. Действовал он расторопно, его команды выполнялись воинами четко, быстро. Юрий Владимирович, встав за спиной подчиненного, внимательно следил за его работой. Решил дать возможность Лисову довести начатое до конца. Самостоятельность — качество, очень нужное каждому оператору-наведенцу. Старший лейтенант не раз об этом говорил подчиненным, всегда ставя им в пример коммуниста Лисова. За что бы ни взялся воин, все делает на совесть, инициативно.

Умело действовал Лисов и в период учений. Мастерски отстраиваясь от помех, он раньше других операторов производил захват воздушных целей, не терял хладнокровия в самых острых ситуациях. Равняясь на него, четче работали другие воины-ракетчики. Умеет Лисов увлечь людей за собой, зажечь их своим примером. Он и в общественной работе такой же. Не зря комсомольцы избрали его своим вожаком. Надежного помощника вырастил старший лейтенант Голованов.

Контроль закончен. Юрий Владимирович занял свое рабочее место. Целей пока нет, однако напряженность такая же, как перед боем. Голованову не довелось участвовать в Великой Отечественной войне. Но старший лейтенант, сравнивая прочитанное и услышанное, полагает, что обстановка в этот момент очень схожа с фронтовой. Правда, времена нынче иные. Не в окопах сидят солдаты, ожидая команды, — в удобных креслах операторов. Но и сейчас, когда прозвучит команда: «Поиск! Азимут… Дальность… Высота…» — это будет тоже сигналом, поднимающим бойцов ракетного дивизиона в атаку.

Кто-то сказал, что победа приходит через победу над собой. Верно замечено. Встречались трудности и у Голованова. Не сразу он стал офицером наведения, специалистом 1-го класса. Но была мечта повелевать огненными стрелами. И еще трудолюбие, большое упорство в достижении намеченной цели. Будучи техником кабины, Юрий внимательно приглядывался к действиям офицеров наведения, старательно фиксировал в памяти тонкости их мастерства. Многие часы проведены за учебниками, на занятиях по технике один на один со схемами. Офицер забывал об отдыхе.

«Счастливые часов не наблюдают», — это сказано не только о влюбленных, но и о людях, преданных своей профессии. А значит, и о Голованове. Профессию ракетчика он ни за что бы не променял ни на какую другую. Каждый день, прежде чем идти на службу, он тщательно отглаживал обмундирование, заглядывал в зеркало, одергивал китель. Жена как-то даже заметила:

— Ты, Юра, на работу, как на праздник, идешь…

— Это и есть мой праздник, — улыбнулся офицер.

Да, на службу старший лейтенант ходил всегда в приподнятом настроении. И, может быть, как раз один из секретов его успехов и заключался в том, что тяготили его обязанности, а находил он в них удовлетворение.

…Боевая работа была уже в разгаре, когда «противник», поняв, что задуманный маневр не поможет ему прорваться к охраняемому объекту, применил помехи. Словно косой дождь прошел по улице, отразившись на экранах зеленой завесой. Рука ефрейтора Лисова мгновенно застыла на маховике. На лице — ни тени волнения. А вот рядовые Нефедов и Евсеев по инерции продолжали отыскивать в зеленоватой мгле цель. Спохватившись, замерли.

Сколько раз Голованов учил операторов, как вести себя в подобных случаях. А они — сплоховали. Нервы подвели. Вся надежда сейчас на офицера наведения. Главное — не выдать собственного волнения.

— Спокойнее, Юрий, — приказывал он себе.

Хладнокровие, с каким старший лейтенант отстраивался от помех, незаметно передалось подчиненным. Считанные секунды — цель захвачена. Еще мгновение, и старший лейтенант уверенно жмет на кнопку «Пуск». Не слышно грохота стартовавшей ракеты. Цель условная. И пуск тоже. Но эта тренировка — шаг к мастерству.

…Тренировка закончилась далеко за полночь. Подходя к дому, старший лейтенант Голованов увидел в окне свет. Тихонечко отворил дверь. Взгляд сразу же выхватил празднично накрытый стол, на краю которого лежали диплом и значок об окончании техникума. Алла поднялась навстречу мужу:

— Наконец-то…

И Юрию показалось: усталости нет. Она исчезла, а в комнате звучит музыка.

РАКЕТНЫЙ АККОРД

1

Желтый песок, который подминают тягачи, вдруг вырывается вверх и, словно его успевает прокалить беспощадное солнце, медленно оседает клубами белой пыли. Песок лезет в глаза, в уши, за воротник, скрипит на зубах. Жарко. Тяжело дышать. А колонна идет и идет вперед.

Огромными скачками пересекая дорогу, пронесся длинноногий с желтыми подпалинами заяц. В другое время кто-нибудь из солдат, может, и крикнул бы:

«Гляди, косой!» Но сейчас не до этого. Марш — дело нелегкое. Труднее всего, конечно, приходится водителям. Отдых у них рассчитан по минутам. Часть его они отводят на техосмотр, на дозаправку, на смену воды в радиаторе. Как сказал поэт:

Проверь мотор и люк открой:

Пускай машина остывает.

Мы все перенесем с тобой —

Мы люди, а она стальная…

Жара, конечно, большая помеха на марше. Но если 6 она была единственной! В реальном бою может случиться всякое… По колонне передается сигнал: «В Н-ском районе „противник“ „применил“ оружие массового поражения. Преодолеваем „зараженный“ участок».

Короткая остановка. Вмиг брезентом задраены кузова, надеты средства противохимической защиты, закрыты ветровые стекла кабин. Колонна продолжает движение. Уверенно ведут машины комсомольцы, отличники боевой и политической подготовки рядовые Сидин, Беляев и другие воины.

Говоря о действиях водителей на марше, порой невозможно резко разграничить, каким шоферам хлопотней. Вот, скажем, рядовой Иван Зотов. Он водитель клубной машины. Где только не успевает побывать его автомобиль. На коротких стоянках у рупора, прикрепленного к борту автомобиля, собираются солдаты. Каждому интересно услышать очередной выпуск радиогазеты, подготовленный коммунистом офицером В. Шаталовым. Из выпуска воины узнают, кто отличился на марше, кому следует подтянуться. Кстати, в этом им помогают и стенды с наклеенными на них боевыми листками. На отдельном щите — рассказы о подвигах героев-фронтовиков и о доблести советских воинов, проявленной в мирное время.

Водитель машины рядовой Зотов в свое время был освобожден от службы в армии, но настойчивый парень много занимался спортом и в конце концов стал солдатом — отличником Советской Армии.

В настойчивости, трудолюбии не уступает Зотову и другой водитель — комсомолец рядовой Анатолий Зуденков. На первых стрельбах отличился, заслужил благодарность.

…Колонна продолжала движение. Преодолен «зараженный» участок, проведены необходимые мероприятия по ликвидации очагов «заражения». Теперь легче. У колодца объявлен короткий привал. Командир не случайно выбрал именно это место. В барханах вода встречается не так часто. Необходимо сменить воду в перегревшихся радиаторах, пополнить питьевой запас. После доклада врача командир разрешает напиться и наполнить фляги.

Хороша колодезная водица на марше! Но вначале — двигателю, а потом себе.

2

Колонна еще подтягивалась к полигону, а где-то впереди уже ахнул гром, и в потемневшее вечернее небо вонзилась огненная стрела. В сжатые сроки расчетами подготовлена техника к боевой работе. Решение командира было тактически верным. «Противник» не заставил себя долго ждать. Стремясь прорваться к охраняемому объекту, он шел на малой высоте.

Спокоен офицер наведения. В строгом молчании операторы сопровождения сержант Павел Носков и ефрейтор Виктор Шакалов. Оба воина не новички на полигоне. Специалисты 2-го класса. Отличники. За прошлые стрельбы им был предоставлен отпуск с поездкой в родные места. Виктор — кандидат в члены КПСС, Павел — комсомолец. И командир правильно сделал выбор, именно их высылая в боевой дозор. Он был уверен: они не подведут.

Командир скомандовал: «К бою!» Ракеты стоят на подготовке. Станция разведки и целеуказания бороздит лучами эфир, отыскивая «противника».

— Есть цель! — доложил офицер наведения, загоняя крохотную пачку импульсов в перекрестие.

— Цель уничтожить!

На пульте вспыхнула зеленая лампочка, сигнализирующая о том, что все готово к пуску. Офицер наведения нажимает на черную кнопку.

3

Ночью прошла грозовая туча, но ветер сумел выжать из нее лишь легкий дождь, который еле-еле намочил песок. Но даже и этот дождь освежил воздух, поднял настроение у солдат. Неожиданно у ракетчиков появились пернатые друзья — чопорная журавлиная семья: он, она и пушистый журавленок. Они прилетали к небольшому болотцу, чудом возникшему в этой засушливой местности, и разглядывали людей, нисколько их не боясь.

— И машин ведь не боятся, — удивился кто-то из воинов. — Смотри, не улетают…

— Чудак ты, — отозвался его товарищ. — Они же знают: где мы, там их никто не тронет.

Тишь утра разорвал нарастающий звук сирены. Не успел до конца раскрутиться ее ротор, как ракетчики уже были на местах. «Бой» входил в новую фазу. По громкоговорящей связи разнеслось:

— Всем готовность номер один.

Воины знают: это пока тренировка. Увертюра перед стрельбами.

Накануне была беседа с командиром отличного дивизиона подполковником Ефимовым. Его попросили высказать мнение о людях, участвующих в стрельбах.

— Офицер наведения старший лейтенант Игнатенко Николай Андреевич — мастер боевой квалификации, — говорит командир. — Эти стрельбы для него не первые. Операторы ручного сопровождения — специалисты первого класса и тоже не новички на полигоне. Коммунисты ефрейтор Шмытьков и рядовой Майстренко и комсомолец сержант Зеленое за успехи в службе поощрены командующим войсками округа. С задачей верю, справятся.

В кабине душно. Вентиляторы не успевают нагнетать сюда свежий воздух. Вводная следует за вводной. Отрабатывается перенос огня с одной цели на другую. Расчет действует четко, слаженно. Ни одного лишнего слова — только команды, доклады. Четкие, быстрые.

— Обнаружить цель! — разносится команда из динамика по кабине.

Считанные секунды, и тут же доклад офицера наведения:

— Есть цель!

— Внимание. Первым — пуск!

— Первая — разрыв!

— Боевыми зарядить. О готовности доложить.

Команда выполнена. Небольшое затишье. Старший лейтенант Игнатенко, используя это время, сверяет точность отсчета азимута на индикаторах.

Но вот команда:

— Стрельба разрешена. Мишень в воздухе.

— Пуск! — командует старший лейтенант Игнатенко.

Кабину сотрясает грохот. Через доли секунды ракета в луче станции. На экране — крохотная «пачка», которая быстро поднимается вверх к перекрестию, туда, где прочно захвачена цель. Сближение. Из двух «пачек» — словно легкий зеленый костер на экране. Мишень подорвана. И тут же — новая цель.

Команды, доклады, и вот вновь кабину сотрясает грохот. И опять отметка от ракеты стремительно несется вверх по экрану, неумолимо приближаясь к будто дышащей в перекрестии отметке от цели. Цель поражена.

ЦВЕТЫ ЛЕЙТЕНАНТА ЛОЗЕНКО

Когда за горы скатывается тяжелый шар солнца и окрашивает западную часть неба в нежно-розовый цвет, здесь, на «точке», расположенной у подножия, наступает прохлада. В такие минуты лейтенант Николай Лозенко любит покопаться в небольшом садике, ухаживая за деревьями и цветами. Цветы он посадил сам. А вот яблони и груши растут уже давно. Ветки у них узловатые, в сеточках морщин.

Николаю почему-то кажется, что и руки у того офицера, который когда-то здесь жил и посадил эти деревья, были такими же. «Каждый должен оставить о себе хорошую память», — говаривал отец лейтенанта — бывший фронтовик.

Цветы — давняя страсть лейтенанта Лозенко. И привил ему эту страсть тоже отец.

Второе увлечение лейтенанта — рисование. Этому он выучился сам и вполне сносно делал рисунки в карандаше. Рисовал, как правило, только цветы и людей. Кто знает, кем бы стал Лозенко: цветоводом или художником. Но судьба сложилась так, что теперь он — офицер-ракетчик. И нисколько не жалеет, потому что нашел он в этой профессии много интересного, сумел разглядеть красоту ратного труда в обычных армейских буднях.

В колею армейской жизни Николай вошел быстро. В короткий срок освоил специальность оператора ручного сопровождения, сдал экзамен на классность, стал отличником Советской Армии. Вскоре его выдвинули на должность командира отделения, присвоили звание старшего сержанта. Энергичного, инициативного парня комсомольцы избрали своим вожаком. Большое доверие оказали ему и коммунисты, приняв в свои ряды.

Дни срочной службы летели быстро. Занятия, тренировки, полигонные стрельбы, боевое дежурство — все шло своим чередом. Когда через два года службы Лозенко увидел в газете приказ Министра обороны об увольнении в запас тех, кто отслужил свой срок, и о призыве нового пополнения, вдруг понял: этот приказ касается и его. Решение принял твердое: остаться в армии. С этим и пошел к командиру. Долго ли, коротко, а через некоторое время вновь появился в родном дивизионе:

— Лейтенант Лозенко прибыл для прохождения дальнейшей службы!..

…В кабине станции наведения ракет полутемно. Свет лампочек приглушен цветными колпачками и матовыми плафонами.

В роли стреляющего — мастер боевой квалификации майор Шевцов. Лейтенант Лозенко всегда уверенно действует на занятиях. Но, когда тренировкой руководит этот коммунист, в работе Николая прибавляется еще больше хладнокровия, четкости, спокойствия — качеств, без которых немыслимо представить офицера-наведения.

Лозенко еще служил срочную в этом дивизионе, когда впервые познакомился с Василием Даниловичем Шевцовым. Вначале этот коренастый немногословный офицер показался Николаю излишне суровым, даже чуточку суховатым. Но проходили дни, и перед Лозенко открывался удивительно богатый внутренний мир его командира, глубоко проникшего не только в тайны боевого мастерства, но умеющего заглянуть в душу солдата. Поначалу, когда Лозенко делал только первые шаги в службе и постигал мудрость, заключенную в хитросплетениях сложных схем, на помощь воину всегда приходил Василий Данилович. Причем помогал он как-то исподволь, незаметно, стремясь к тому, чтобы его подчиненный сам находил верное решение в той или иной ситуации.

Одно время у Лозенко не ладилось со стрелковой подготовкой. Но вот произошел случай. Как-то в выходной Василий Данилович предложил группе воинов, среди которых был и Лозенко, пойти с ним в лесок за огневую позицию. Там их уже ждала вся семья Шевцова: жена — Лидия Егоровна, дочь — десятиклассница Люда и сын — пятнадцатилетний Сергей. Все вооружены спортивными винтовками. Напротив — мишени.

— Сейчас вся эта семейная команда будет стрелять, — сказал офицер солдатам. — И я тоже. А вы посмотрите.

— Здорово! Молодцы! — раздавалось каждый раз после осмотра.

— Это и не удивительно, — сказал офицер. — Ведь у всех членов семьи — спортивные разряды. У Люды — первый. У Лиды и Сергея — второй.

— А у вас?

— У меня тоже первый. Кстати, моя семья на районных соревнованиях завоевала первенство.

— Вот бы нам стрелковый кружок организовать, — предложил Лозенко.

— Затем вас и привел сюда.

Так секретарь парторганизации Василий Данилович Шевцов взял на себя еще одну общественную нагрузку. Зато многие воины стали стрелять лучше. Многие и в том числе рядовой Лозенко.

Случай в общем-то давний. Лейтенанту Лозенко он припомнился почему-то сейчас. Скорее всего потому, что в данный момент майор Шевцов выступал в роли руководителя тренировки, а стреляющего в ракетных войсках называют огнем повелевающим. «А ведь он действительно огнем ракет повелевает», — тепло подумал о своем наставнике Николай. В памяти лейтенанта всплыл тот незабываемый день, когда его принимали в партию. Тогда он еще был сержантом. А рекомендацию ему дал все он же, Василий Данилович.

— Где бы ты ни был, помни, теперь ты — коммунист. Это ко многому обязывает, — поздравляя Лозенко, сказал Шевцов.

Николай очень гордился, что рекомендовал его именно командир. Лозенко ни на минуту не сомневался, что стремление во всем подражать наставнику сыграло не последнюю роль в его желании навсегда связать свою судьбу с армией.

Лейтенанту кажется, что даже и в эти минуты сквозь мерный рокот вентиляторов и легкое гудение аппаратуры он отчетливо слышит слова, сказанные командиром после памятного партийного собрания — первого в жизни для Николая Лозенко.

Целей пока нет. Майор Шевцов пристально вглядывается в оранжевый диск выносного индикатора станции разведки и целеуказаний. «Противник» может появиться в любую секунду и с любой стороны. Откуда? Ждет Василий Данилович, ждет Николай Лозенко, ждут операторы ручного сопровождения. Затишье во многом напоминает затишье перед настоящим боем. И здесь, как когда-то на фронте, командир, прежде чем поднять в атаку бойцов, также уверен: когда поднимется он, за ним встанут все.

СУДЬБА

Из кабины станции они вышли, когда в вечернем небе угасли последние отблески багрового заката. По-над рекой, тихо плескавшейся неподалеку, плыла легкая дымка. Свежий ветерок приятно холодил лица.

— Вы уж лучше к нам, Андрей Николаевич. Жена ужин приготовила. В шахматишки сыграем.

— Нет, Юра. Поздно. Пойду подышу свежим воздухом у речки. Вон мальчишки костер жгут, небось картошку пекут. Страсть люблю печеную картошку. Как думаете, угостят? — улыбнувшись, спросил Веслов.

— Угостят.

Они распрощались. Глядя в сторону уходившего офицера, Андрей вдруг почувствовал, что завидует этому юноше. Он даже попытался представить, как встречает Пшеничного любящая жена, лепечет, приветствуя отца, ребенок. В комнате льется мягкий свет. Тепло, уютно. Хорошо! А вот он, Андрей Веслов, и старше Юрия, а до сих пор не женат. «Почему я не женился?» — не раз спрашивал себя Андрей. Перед своими товарищами он оправдывался по-разному. Одним говорил, что офицеру при его кочевой жизни незачем рано обзаводиться семьей. Другим, что учеба в академии помешала. Но понимал: все дело в Надюше. В ней. Одна она завладела его душой. Сколько раз, бывало, ему виделись ее глаза! Виделись ее тугие иссиня-черные косы и эти алые банты в них, словно огромные весенние маки, вспыхивающие за ее спиной.

Ее голос, заразительный, звонкий смех неожиданно слышались Веслову не раз и в ночи, когда выдавались короткие минуты отдыха среди боевого дежурства, и в поезде, увозившем офицера в очередную командировку, когда, стоя у окна, Веслов вдруг замечал среди проплывающих сосенок девушку, так напоминавшую Надю. Такое с Андреем случалось и в кругу друзей, за праздничным столом. Все веселились, а ему вдруг становилось грустно. Товарищи обижались, а он, закуривая новую сигарету, говорил:

— Не обращайте внимания. Грустинка временна.

А память опять вела его в тот городишко, где встретил когда-то Надю. Тогда, увидев ее впервые, удалявшуюся по аллее сада, он, конечно, и подумать не мог, что девушка эта войдет в его судьбу так, что даже каждое воспоминание о ней будет отдаваться в сердце щемящей грустью. А потом они стали встречаться все чаще и чаще. Вначале он и не придавал особого значения этим встречам. Но чем больше их было, тем больше открывал Андрей в девушке удивительного, интересного.

Надя так много рассказывала о композиторах, о любимых писателях, о прочитанных книгах. Столько в ней было неподдельного восхищения перед героями Толстого, Тургенева. А как она читала стихи!

Как-то Веслов попытался сделать Наде предложение. Что-то промямлил. А Надя рассмеялась:

— Кто ж так руку и сердце предлагает? Даже если ты всю свою разлюбезную роту сватами пришлешь — ничего не выйдет. Ничегошеньки… Я ведь еще недоученная. Меня институт дожидается.

— Какой же?

— А ты что ж такой недогадливый. Конечно, филфак… Вот потом, когда научусь чему-нибудь, тогда и разговор у нас с тобой выйдет.

— Выйдет ли? — усомнился Андрей.

— И все-то ты хочешь знать, — шутила Надя.

Любила ли его Надя, Веслов не знал. Но скоро понял другое — без нее ему будет трудно. Андрей чувствовал себя рядом с ней сильнее, увереннее, счастливее, и вся жизнь казалась ему праздником, который никогда не кончается.

Но праздник кончился: Надя уезжала поступать в педагогический институт.

— Но ведь с тобой мы будем переписываться, не правда ли?

На прощание она достала из сумочки фотографию и протянула Андрею. На обратной стороне было написано: «Милому Андрею от Нади. Мы жили по соседству, встречались просто так…»

— Что это значит? — спросил Веслов.

— Подумай, — поцеловав его, она, помахивая сумочкой, пошла по аллее сада, ведущей к крыльцу дома.

Больше Андрей ее не видел. Два письма, полученные от нее из Н-ска, он хранил вместе с фотографией. Потом она перестала писать. Может быть, для девятнадцатилетней Нади эти встречи были действительно «просто так». Может быть, Андрей зря мысленно прибавлял еще две строки из той же песни: «Любовь ворвалась в сердце, сама не знаю как…»

А вскоре и Веслов, собрав свои нехитрые пожитки, уезжал на учебу в академию. В тот день лил дождь. И наверное, потому Андрею было грустно вдвойне. Хозяйка суетилась, накрывая стол к прощальному ужину. А Веслов стоял у окна и смотрел во двор, туда, где, озаряемые вспышками молний, гнулись под дождем тонкие веточки жасмина и сирени. И ему казалось: сейчас мелькнет в кустах такое дорогое ему лицо. А потом выйдет на аллею Надя, улыбнется Андрею и тихо скажет:

— Вот и я…

И опять зазвучит музыка. Грустная-грустная, как этот дождь за окном, как прощальная песня журавлей, как все, предвещающее разлуку с теми местами, где встретил свою первую любовь, где оставляешь частицу своей души. Но музыки не было. И не было Нади. А дождь лил. И уже сигналила машина, посланная командиром роты за старшим лейтенантом Весловым.

…Когда это все было? Сколько лет, сколько зим прошло… Остановившись, Веслов крикнул ребятам:

— Здорово, орлы! — и, побледнев, осекся: среди горящих веток лежал снаряд. Откуда притащили его эти два сорванца и сколько он лежит в костре, Андрей не знал. Интуитивно почувствовал: беда неминуема. Моментально оттолкнув в ложбину старшего мальчугана, он схватил на руки младшего, бросился с ним бежать. В ложбинке, где притаился старший, места уже не было. А до следующей — с десяток метров. Раздался взрыв. Подмяв ничего не понимающего малыша, Андрей упал на землю и тут же потерял сознание.

…Очнулся он от прикосновения чьей-то теплой руки. Открыл глаза и не поверил, что видит все наяву. У изголовья в накинутом на плечи халате стояла… Надя. Она почти не изменилась с той последней встречи. Только у самых глаз появилась едва видимая сеточка тонких морщинок. Да вместо кос с алыми бантами была короткая модная стрижка.

— Ты? — удивился Андрей. — Или я еще не пришел в сознание.

— Пришел. И это действительно я.

— Ты решила навестить меня?

— Нет. Не тебя, а того, кто спас моего ребенка. И я очень рада, что им оказался ты. Ты — герой.

— Я поступил так, как и подобает… — сказал он, поняв, что повторяет любимую фразу своего бывшего ротного. Андрей вдруг так отчетливо представил городишко своей офицерской юности, что захотелось задержать это видение подольше. Но через минуту он спохватился:

— Ты замужем?

— Была…

Надя, выкладывая на стол яблоки, печенье, конфеты, опустила глаза, и Андрей мог, не стесняясь, разглядывать ее в упор. Да, она мало изменилась. Она была все такой же.

— Кто он?

Она поняла, что спрашивал он о муже. Посмотрела на него пристально:

— А ты… женат?

— Нет.

— Из-за меня?..

Он промолчал. Она заплакала.

— Ты извини. Я всегда знала, что ты меня любишь. А я… Да что говорить — поздно…

— Неужели поздно?

— Андрей, я ничего-ничего не знаю. Ты поправляйся, ладно? Осколок вынули удачно. Доктор говорит: все хорошо. Я ухожу, но я еще приду. Ты будешь ждать?..

Веслов молчал. Молчал и тогда, когда Надя, наклонясь к нему, поцеловала в небритую щеку. И лишь когда она вышла из палаты, он произнес:

— Все будет хорошо.

А после долго лежал с открытыми глазами, снова вспоминая городишко своей офицерской юности, свою хозяйку и тоненькую девушку Надю, ее огненные банты и думал: «Как все-таки хорошо, что все это было…» А в душе его звучала и звучала музыка. Звучала чисто, ровно, наполняя душу Веслова запахом и жасмина, и сирени, и дождя, и едва уловимым запахом Надиных волос.

ОСТАВИТЬ СЛЕД…

Письмо было адресовано заместителю командира дивизиона по политчасти майору А. Редько.

«…Спасибо Вам, Анатолий Григорьевич, за то, — писал сержант запаса Виктор Шмелев, — что Вы помогли мне с честью пройти школу армейской закалки. Если потребуется, я готов снова встать в солдатский строй».

И далее Шмелев сообщал, что учится на подготовительном отделении университета, дела идут хорошо и что он, Виктор, обещает во всем высоко держать честь отличного боевого коллектива, в котором служил.

Политработник отложил письмо. Задумался. Шмелев… Виктор… Оператор… Многих таких, как этот воин, держит в памяти Анатолий Григорьевич. Люди пишут, выражают признательность за воспитание.

Да, воспитание людей — дело благодарное, но нелегкое. Ведь сколько людей — столько и характеров, и к сердцу каждого своя, особая, тропка ведет. Попробуй отыщи ее. Робкому — помоги поверить в свои силы, излишне самоуверенному — открой глаза на его спесивость, помоги развеять преувеличенное о себе мнение… Непросто все это. Но надо. В интересах самого человека надо.

И тут нельзя забывать как об отдельном человеке, так и о коллективе в целом, о его сплочении. Не забывать прежде всего политработнику, ведь он душа подразделения, воспитатель, учитель, политический боец…

Уже смеркалось. Анатолий Григорьевич подошел к окну, за которым бесновалась пурга. Вспомнил, как точно в такую же погоду не так давно прозвучала сирена, возвестив о начале учений с боевой стрельбой. Среди тех, кто выезжал на полигон, был комсомолец рядовой Шмелев. Он да еще двое — рядовые Александр Щербаков и Геннадий Матушкин — Анатолию Григорьевичу особенно запомнились. Случилось так, что по разным причинам этих троих солдат на стрельбы поначалу брать не хотели.

— Откровенно говоря, товарищ майор, не хочу рисковать, — доверительно объяснял политработнику офицер наведения капитан Волков и, словно желая усилить свой довод, добавил: — Ну посажу я за экран Шмелева, молодого неопытного солдата, а в запасе буду держать Баркетова, отличника, специалиста второго класса. Разве это расчетливо?

— А расчетливо ли для ответственного дела готовить по-настоящему не всех, а одного-двух солдат?

— Все это так, конечно, — не находил что возразить Волков.

— Но…

Что стояло за этим «но», политработник догадывался. Самому ему также было небезразлично, как выполнят стрельбы тот же Шмелев, другие ракетчики и какую оценку выставят дивизиону посредники. Ну, а если взглянуть дальше, задуматься над перспективой роста молодых солдат? Не доверили молодым воинам раз, другой, а там они решат, что вообще надо ли стараться, расти, овладевать в совершенстве боевой техникой, раз спрос с них, молодых, невелик, да и есть люди поопытнее их…

Так приблизительно говорил Анатолий Григорьевич офицеру наведения.

— По идее правильно, — все еще искал оправдательных мотивов Волков.

— А зачем же правильную идею отрывать от правильных дел?.. Не вижу логики в ваших рассуждениях и действиях, — уже более определенно и категорично сказал политработник. — Главное — давайте на занятиях большие нагрузки и Шмелеву и другим молодым солдатам.

А через несколько дней, беседуя со Шмелевым, Редько поинтересовался, как у него идут дела. Солдат ответил, что старается, но только настроение иногда падает — стрельбы-то, мол, новичкам не доверят.

— Доверят, — сказал политработник, — все молодые солдаты включены в полигонный расчет.

— Спасибо вам за это, товарищ майор.

Какими же чуткими к этим доверчивым сердцам должны быть старшие товарищи. Политработник не раз убеждался: слово человека чуткого, всей душой болеющего за дело, показывающего пример в службе, всегда находит нужный отзвук в сердцах воинов.

Работая со всеми, доходить до каждого — к этому стремится каждый политработник. Но не каждому удается. Не удавалось поначалу и майору Редько. На первых порах он объяснял это тем, что людей в дивизионе много, а он один, разве дойдешь тут до каждого, везде успеешь?

Выслушав такое объяснение политработника, начальник политотдела заметил:

— И не успеете, конечно. Если бы, скажем, дирижер не руководил оркестром, а пытался попеременно играть на каждом инструменте, то дело бы у него на лад не пошло.

Начальник политотдела посоветовал, как надо направлять на решение задач воспитания партийную и комсомольскую организации, актив. Приезжая в подразделение, часто интересовался, как идут дела у политработника.

…Офицеры ушли домой, а Редько задержался. Уже в привычку вошло у него остаться на полчаса-час, обдумать дела на следующий день. Он любит эти минуты одиночества, которые позволяют и с мыслями собраться, и с совестью побывать наедине. Сейчас, когда комната согрета теплом паровых батарей, а снежные бураны носятся за окном, Анатолию Григорьевичу становится зябко от воспоминаний о той погоде, в какую дивизиону пришлось действовать на учениях, отстаивая звание отличного.

Очень трудно было. Но звание отличного с честью отстояли.

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!

Над пустыней опустилась ночь, и окружающие предметы, словно стертые кем-то небрежно, утратили четкость контуров, а затем и вовсе растворились во тьме.

С моря повеяло прохладой. Весь день нещадно палило солнце, накаляя песок, и теперь этот ветерок, заметавшийся в ночи, приятно освежал тело.

Возвращаясь с позиции в офицерский городок, я предвкушал, как окунусь в холодную воду и вместе с песком смою с себя накопившуюся усталость. И в то же время не переставал думать о тех, кому приходится ежедневно в этих песках, среди ветра и зноя, нести трудную службу.

— Стой, кто идет!? — неожиданно раздался тоненький детский голосок, и передо мной возникла фигурка маленькой девочки.

— Свои, — ответил я, вначале растерявшись, а потом рассмеялся и спросил:

— Ты почему не спишь? Кого-нибудь ждешь?

— Папу, — серьезно ответила малышка, — у него сегодня день рождения.

— Как же зовут твоего папу и сколько ему исполнилось?

— Иван Терентьевич Шейко. А исполнилось ему вот сколько, — и девочка три раза взмахнула обеими ручонками.

— Тридцать?

— Ага, — подтвердила моя маленькая собеседница и спросила меня:

— Вы не знаете, мой папа скоро придет?

Ответить я не успел: девочку позвала мать. Откровенно говоря, это выручило меня. Я не хотел огорчать ребенка и говорить, что папа задержится, а обнадеживать было нельзя: девочка бы не легла спать, ожидая отца.

Уже поднимаясь на крыльцо, я начал восстанавливать в памяти, как же прошел этот день у капитана Шейко, день, когда ему исполнилось тридцать лет.

…Утром вызвали в штаб части командира дивизиона. Потом там же потребовался его заместитель. Обязанности командира дивизиона пришлось исполнять капитану Шейко. Дел сразу прибавилось. Необходимо проверить, как тренирует операторов офицер наведения. Опыта у лейтенанта еще маловато, не все еще ладится у него. А впереди — стрельбы… Надо собрать расчет дизелистов, побеседовать с ними об ответственности за сбережение аккумуляторов. Во время последней проверки комиссией штаба здесь были обнаружены недостатки. Почему так случилось? Размышляя над этим, Иван Терентьевич с горечью признавался себе, что в чем-то он допустил промах и сам. Во всем положился на младшего сержанта Суслова, мало контролировал его.

Конечно, один везде не успеешь. Забот у командира много и тут, правильно говорят: без надежных помощников не обойтись. А Суслова еще надо учить и учить. И не только его — всех сержантов. Некоторые из них забывают регулярно подводить итоги социалистического соревнования, другие не учитывают индивидуальных способностей солдат. Отсюда — ошибки. А сам он, капитан Шейко, всегда ли учитывает эти особенности, обучая сержантов?

Вспомнился капитану случай с сержантом Евгением Кувакиным. Однажды во время тренировки Кувакин стал допускать ошибки. Шейко удивился: лучший сержант в подразделении — и вдруг промахи. Говорит об этом Кувакину, а тот слушает его рассеянно. Не выдержал Иван Терентьевич, сгоряча отругал сержанта.

А оказалось — зря. Поговори он тогда с сержантом по-другому и узнал бы, что причины для плохого настроения у командира отделения веские. Сержант письмо из дома нерадостное получил.

Да, воспитание людей — дело тонкое…

Иван Терентьевич направился было к выходу, чтобы поспеть на тренировку операторов, как зазвонил телефон. Штаб требовал поторопиться с очередным донесением, касающимся боевой учебы. А через некоторое время поступило еще одно приказание: направить в часть двух солдат, подлежащих увольнению в запас. Затем еще одно: направить в партком воина, принятого парторганизацией кандидатом в члены КПСС.

Капитан Шейко тут же отдал необходимые распоряжения. Но уйти ему опять не удалось. Пришлось решать и многие другие вопросы. Вот когда Иван Терентьевич понял, каково приходится их командиру. Видимо, здесь необходимо иметь особое дарование, чтобы не распылить свое внимание на так называемых мелочах, уметь быстро определить, что делать в первую очередь, что во вторую, а что и в последнюю. На первый взгляд, все кажется главным, все вроде требует безотлагательного решения. Но это только на первый взгляд. Сориентировавшись в обстановке, капитан Шейко стал действовать уверенней. Вызвав старшину и некоторых офицеров, он поставил им задачи, а сам, надев фуражку, направился на позицию.

Здесь шла тренировка. В кабине станции наведения ракет полутемно. Сколько бы раз сюда ни поднимался Иван Терентьевич, каждый раз его охватывало какое-то особое чувство. Волна гордости поднималась в груди, заставляла сердце биться учащенней.

— Поиск… азимут… дальность… — командовал офицер наведения.

Капитан Шейко встал за его спиной. Сейчас Ивану Терентьевичу хорошо видны и обстановка на экране, и строго сосредоточенные взгляды операторов. На рабочих местах смена рядового Хачатуряна, в которую входили молодые воины рядовые Поплавко и Карпенко. Офицер наведения щелкнул тумблером. На экране сразу же усилились шумы, перерастая в сплошную пелену. Помехи!

Операторы не растерялись. Руки их застыли на штурвалах. Сейчас одно неосторожное движение может испортить все дело. Иван Терентьевич довольно усмехнулся: кое-чему уже выучилась молодежь.

В какой раз воины повторяют свои доклады и сколько им еще предстоит тренировок с тем, чтобы стать настоящими мастерами ракетных пусков! Но та старательность, с какой трудятся офицер наведения, эти юноши, совсем недавно надевшие солдатские погоны, радует капитана, вселяет в него уверенность, что они станут, обязательно станут умелыми специалистами. А пока боевая работа продолжается. Иван Терентьевич не вмешивается, только наблюдает, фиксируя в памяти каждую неточность в действиях операторов, и в то же время подмечая «изюминки» у отличившихся.

Тренировка окончена. Сейчас офицер наведения подведет ее итог. Капитан Шейко смотрит на лейтенанта, ждет, что тот скажет.

— Цель проведена хорошо. Все операторы с задачей справились. У кого есть вопросы?

И тогда капитан Шейко сам подробно проанализировал работу операторов. Закончив, он приказал продолжать занятия, а сам направился в другой расчет…

…Возвратился домой в этот день Иван Терентьевич позже обычного. Я не знаю, дождалась ли его дочка, что говорила ему жена, но товарищи по службе его поздравили. Об этом мне стало известно позднее. Сейчас, мысленно перебирая отдельные события того дня, как бы снова вижу перед собой капитана Ивана Терентьевича Шейко, этого широкоплечего, сильного офицера, и думаю о людях, которые в знойных песках на совесть выполняют свой воинский долг. И когда требует служба, эти скромные люди умеют отодвигать на задний план все личные дела, потому что для них нет выше заботы, чем забота о боевой готовности вверенного им грозного оружия.

ЗОРИ ПРИГРАНИЧНЫЕ…

Граница… Вдали в легкой синей дымке — горы. Медленно плывут над ними полупрозрачные облака, задевая за вершины. За горными отрогами — чужая сторона. И только облакам да еще птицам, этим вечным странникам, позволено перелетать этот заветный рубеж. Граница — не просто линия, изгибающаяся на карте. Это — место, откуда начинается Родина. И понятна взволнованность воинов-локаторщиков, вслушивающихся здесь в строгие слова приказа о заступлении на боевое дежурство по охране и защите воздушных рубежей СССР. Лучшим из лучших доверяется право на поднятие флага, символизирующего начало службы новой смены.

Четким шагом выходят эти воины из строя. Сверкнув на солнце золотистым серпом и молотом, устремляется вверх алое полотнище. В торжественной тишине звучит Государственный гимн Советского Союза. Незабываемые минуты! Вся необъятная Отчизна напутствует в этот момент своих сыновей на бдительное несение боевого дежурства, вручая им священные ключи от огромного чистого неба над своими безбрежными просторами.

Все самое дорогое, самое сокровенное проносится в памяти каждого. В строгом молчании строй. Каждый в нем мысленно повторяет только одно слово: «Клянусь!»

Тучным нивам и густым рощам, степям и горам, городам и селам с их большими магистралями и укромными тропинками; отцам и матерям, невестам и женам клянутся солдаты и офицеры, что службу будут нести верно, глаза их будут зоркими, руки — твердыми и в стрельбе меткими.

…Подул легкий ветерок, и звезды, которые отсюда, с открытой площадки на гребне горы, представились крупнее, будто зашевелились. Старший лейтенант Саркисян, окунувшись в свежесть ночи после душной квартиры, прислушался. Темень была полна шорохов. Запутавшийся в ветвях одинокого инжира ветерок, словно монетами, перезванивал чудом уцелевшими листочками. А Саркисяну казалось, что это не листья шепчутся о чем-то своем, сокровенном, а шелестят звезды. Небо над ними было такое же, как и над его родным Баку, и не такое. Где-то в глубине души офицер понимал, что небо одинаковое, а вот он, Грант Саркисян, после приезда на ату приграничную точку изменился. Мечтал ли он раньше о службе на границе? Кто из мальчишек не бредит этим! Грант тоже завидовал людям в зеленых фуражках. Но так уж случилось, что стал он не пограничником, а локаторщиком. И не жалеет. А то, что он несет боевое дежурство у самой границы, всегда вызывало в сердце старшего лейтенанта особую гордость. Конечно, он понимал, что и ответственность за дела, за поступки здесь выше. И поэтому всеми силами стремился оправдать доверие, оказанное командованием.

Радиотехническое училище Саркисян окончил с отличием, быстро продвигался по службе. Но он понимал, чтобы давать постоянно подчиненным что-то новое, надо иметь его. Над собой нужно больше работать, а не довольствоваться старым багажом знаний. Так он стал заочником высшего инженерного училища. И в этом он был не одинок. Старший лейтенант Старченко окончил академию. Капитан Сиятеков уже окончил высшее инженерное. У старшего лейтенанта Бугаевского диплом инженера.

На собственном опыте Саркисян убедился: не мешает заочная учеба, а, наоборот, помогает. Конечно, при условии, если временем распорядиться правильно.

Бежит время на приграничной точке быстро. Кажется, недавно Грант встретил здесь, в отдаленном гарнизоне, ту самую единственную, которая стала его женой, а скоро уже их дочке Инночке будет три года. Смешной маленький человечек! Как она любит сказки, как ей хочется быстрее подрасти, чтобы самой читать книжки!

Где-то треснул сучок. «Опять, наверное, лисьи штучки, — мелькнуло в голове старшего лейтенанта. — Ишь, плутовка: повадилась воровать кур, надо бы проучить, да вот времени никак не выбрать. То одно, то другое. Заботы, заботы…»

Еще тогда, когда его только назначили на новую должность, он не раз задумывался, как сложатся его отношения с подчиненными. Помнится, как-то встречал он на станции жену с дочкой. Дальше на машине ехали. Погода была дождливая, слякотная. Дул пронизывающий ветер. Подъехал к горе — машина буксует, наверх мотор не тянет. Ребенок плачет. Пешком далековато. Что делать? Растерялся Саркисян. Но из подразделения пришли люди, выручили.

Путь к душе человека тоже похож порой на подъем в гору. Ясно, это вовсе не означает, что надо быть добреньким. Требовательность — это тоже забота о человеке, только забота скрытая, глазу невидимая.

В гарнизоне завыла сирена. Грант на цыпочках вбежал в комнату. Жена уже держала в руках его чемоданчик. Он брал его всегда, уходя по тревоге. В нем вещи первой необходимости. Подъем по тревоге среди ночи — дело в городке обычное. Казалось бы, Аннушка должна была привыкнуть к этому. Но каждый раз сигнал сирены ее настораживал. Кто знает, какая она, тревога? Учебная или боевая? Граница есть граница. Она покоя не ведает…

Через несколько секунд старший лейтенант Саркисян в полной экипировке напрямик бежал туда, где на фоне темного неба кружили крылами локаторы. Привычно ориентируясь в полумраке помещения, Саркисян шагнул к индикатору и оказался в понятном и близком ему мире электроники, с мерцающим разноцветьем лампочек, с ровным гудением вентиляторов и слабым потрескиванием реле. Здесь начиналась военная юность Гранта, здесь он встретил свою зрелость. Но никогда он не чувствовал себя придатком этого сложного механизма— всегда только повелителем. Вначале, правда, не совсем умелым, но с годами более опытным. И удивительное дело: чем глубже он познавал технику, тем больше как бы исподволь ощущал неудовлетворенность достигнутым. Каждое узнанное будто приоткрывало дверцы к новому, еще неизведанному.

— Обеспечить выдачу ноль первой цели, ноль второй… — прозвучали команды в динамиках.

«Противник» (а это были свои самолеты, имитирующие вероятного противника) пытался внезапно прорваться к охраняемому объекту. Почти прижавшись к горным складкам, маскируясь помехами и ловко маневрируя, цели шли со многих сторон. Но операторы радиолокационных станций своевременно засекли «противника». И бесперебойно выдавали информацию о воздушной обстановке на КП.

Сравнивая данные о целях, старший лейтенант Саркисян про себя с удовлетворением отметил, что действуют его подчиненные расторопно. Быстро наносит засечки о пути движения самолетов на планшет рядовой Андрей Сельденрайх. Графика его работы безукоризненная. Без устали считывает информацию младший сержант Алексей Баталов. Уверенно действуют радиотелеграфисты младший сержант Вячеслав Глазков, рядовой Владимир Киреев.

Вводные следуют одна за другой. Но едва воины отразили нападение «десанта», как по громкоговорящей связи разнеслось:

— «Противник» применил оружие массового поражения!

Надеты средства защиты. Проверена герметичность входов и выходов. Труднее дышать. Но ритм боевой работы прежний. За второй вводной поступила третья: вышел из строя кабель!

— Всем перейти на работу по радио! — приказал Саркисян.

С полуслова поняли своего командира солдаты. Дополнительно включены приемники. Осложнилась обстановка в воздухе. Резко увеличилось количество целей. Саркисян принимает решение включить резервный индикатор системы и сажает за него лучшего оператора.

Радиопомехи! Доклад об этом тут же поступил Саркисяну. Но для умелых воинов помехи — не помеха. Команды поступают на КП бесперебойно…

…Отбой тревоге объявили тогда, когда с порозовевшего неба уже сходили звезды. Старший лейтенант Саркисян вышел на улицу, устало прислонился к дереву. Удивительное дело: устал, а спать ему не хотелось. Может, потому, что утро было таким чистым и свежим, а может, потому, что командир, отметив высокую подготовку его подчиненных, объявил им благодарность?

В ТУНДРЕ ЖДУТ ВЕЗДЕХОД

Капитан Михаил Чибирчиу говорил, старательно расставляя слова. Из-под густых бровей он строго оглядывал строй, задерживаясь то на одном, то на другом солдате, словно хотел узнать, что они по этому поводу думают. Но не зря говорят: чужая душа — потемки. А локаторщики молчали.

— В тундре потерпел аварию вездеход оленеводов. На нем трое. Пятеро суток. По тем сведениям, какими я располагаю, могу лишь примерно назвать район, где находятся пострадавшие…

Офицер прошел вдоль строя. Остановился.

— Рота несет боевое дежурство. Сам выехать не могу. Как командир, имею право приказать любому из вас отправиться на поиски. Но хотел бы знать: есть ли добровольцы? Не скрываю: дело рискованное. Не мне вам разъяснять, что значит каждый километр в тундре зимой…

Солдаты слушали. Они знали: командир слова на ветер не бросает. И коль уж он завел речь о добровольцах— дело действительно серьезное. Многие из находящихся в строю уже убедились в коварстве тундры. Яркое солнце, и вдруг — облачко, а через несколько минут света белого не видно. Не зря между домиками городка натянуты канаты. Что канаты? На дежурство на сутки заступаешь, а сухари на трое берешь. Задует — из помещения носу лучше не высовывай, а то будет, как с рядовыми Петром Варганом и Павлом Специлляком. Те вышли из помещения, поземка мела, десять шагов ступили, снежная карусель началась. Собственной руки не увидишь. Заблудились. Поисковая команда еле отыскала. А ведь идти-то им сотню шагов, не больше.

Это еще что! А то ведь и на самого «хозяина» можно напороться. Как в соседнем подразделении. Трое шли на объект. И вдруг — косолапый. Это на картинках он безобидный. А тут ревет и в атаку. Один солдат, что в бушлате был, крикнул:

— Давайте, ребята, за оружием. Я придержу…

Те, которые в шинелях, побежали. Благо, недалеко. Вернулись с карабинами. Стрельбу открыли. Сбежал мишка.

Не одна беда поджидает человека в тундре. Едешь на вездеходе — и вдруг пурга началась. В Ледовитый съехать — дело не хитрое. А там — полыньи. Окунешься, ахнуть не успеешь…

— Так кто желает помочь друзьям-оленеводам? Выйти из строя.

Рота шагнула вперед.

— Послал бы всех. Но, повторяю, боевое дежурство… Поедут двое, — командир роты задумался, цепко оглядывая подчиненных, произнес:

— Старший лейтенант Васильев и… — встретив взгляд Михаила Терпана, добавил: — Рядовой Терпан!

— Есть, товарищ капитан! — старший электромеханик воскликнул так будто ему десять суток отпуска объявили.

Терпан и впрямь был благодарен выбору командира роты. Почему? На это были у него свои причины. Но старший лейтенант Васильев помрачнел. Он, было, даже рот открыл, хотел что-то сказать. Но сдержался, промолчал.

Скомандовав строю разойтись, капитан Чибирчиу пригласил Васильева и Терпана зайти в канцелярию на инструктаж. Позвал туда и старшину для отдачи необходимых распоряжений по подготовке к выезду.

…Вездеход будто не идет, а плывет в безбрежном белом море, где ухоженные ветрами накрепко застыли волны сугробов. Тундра кажется нежилой. Но вот пролетела стая куропаток. Взмыла вверх и пропала неизвестно где вспугнутая полярная сова. Впереди, среди низкорослого кустарника, мелькнула огненной жар-птицей лисица и исчезла в своем студеном безмолвном царстве. Невидимый глазу, пролаял песец, как дворовый пес, охраняющий от посторонних тундру…

Михаил Терпан вспоминает, как в первую свою зиму здесь он, выйдя за ворота городка, провалился в белое месиво. До начала вьюг снег еще рыхлый. Это сейчас, когда успели прогуляться бураны, его твердость не всякой пилой проверишь.

Обронив коробок спичек в собственный след, Терпан нагнулся и не поверил своим глазам.

— Кровь!

Сержант Виктор Русанов рассмеялся:

— Ягоды раздавил. Здесь их летом тьма-тьмущая.

Как ни хвалил эти края Русанов, все равно Терпану здесь не нравилось. Другое дело — его родное село в Одесской области. И название-то у него вполне отвечает той жизни, какой живут колхозники — Богатое. Небось сейчас там в садах ветки ломятся от плодов.

Под гусеницами вездехода что-то хрустнуло. Машина шла по месту, где раньше находилось стойбище. Сломанные хореи, старые брошенные нарты, обрывки шкур, торчащие из-под снега, — все это говорило о том, что здесь раньше жили люди.

Старший лейтенант Васильев вытащил карту. Сделав на ней пометку, спрятал опять в сумку. Молча показал, куда ехать дальше. Иван Николаевич не очень был доволен выбором командира роты. Он считал, что на такое ответственное задание можно было послать и посерьезнее человека, чем Терпан. Мало ли водителей в роте. И каких! Отличники Советской Армии, специалисты высокого класса. А что Терпан? Недавно только за службу взялся как следует. Хотел замполита попросить повлиять на командира, чтобы заменил Терпана. Но что-то не позволило офицеру сделать этого. Что? Он и сам не знает…

Подъехали к столбу, на котором был укреплен топографический знак. Остановились. Взобравшись на холм, старший лейтенант опять «поколдовал» над картой. Показал рукой, куда сворачивать.

Вскоре им пришлось сделать вынужденную остановку. От большой нагрузки разорвало патрубок системы охлаждения, стал вытекать антифриз. Обмотали патрубок тряпкой, но это помогало слабо. Остановки теперь следовали чаще: паяльной лампой растапливали в ведре снег и доливали в радиатор. Михаила это дело измотало в конец. Он тоскливо поглядывал на маленькое, словно раскрошившееся по краям, солнце и говорил Васильеву:

— Светит, а снег не тает.

— Силы в нем той нет, что надо, — отвечал Иван Николаевич, — так вот и люди некоторые. Смотришь на них: вроде кипят, на собраниях шумят, зовут на творческие подвиги, а только не зажигают они. Дыма много, а огня кет. Чем все это объяснить, как считаете?

— Думаю, внутреннего огня в них нет. Одна видимость…

Ехали вдвое медленнее. Но все-таки вперед, и это утешало. И вот перед вездеходом поползла, как белозеленая змея, поземка. Кое-где уже вскипали бурунчики. Вверху они сталкивались, рассыпаясь. Новые рвались вверх, кружа в бешеной пляске. Постепенно бурунчики сливались в сплошную белую пелену, уже нельзя было разобрать, где кончалась земля и начиналось небо. Затем, словно огромный белый зверь, навалился на вездеход, схватившись за брезент, рвал его. И оттого, что это ему не удавалось, в бешенстве хлестал по нему и вдоль и поперек.

Они в гостях у старухи Хад (так ненцы называют пургу). Васильев и Терпан в этом уже не сомневались. Пока раздумывали, что делать, вездеход неожиданно накренился вправо. Резко рванув рычаг и нажав на правую педаль тормоза, Михаил выровнял машину. Толчок окончательно убедил командира:

— Переждем. Поезжай за мной, — и он из кабины нырнул в леденящий водоворот пурги.

Будто серым свинцом ударило в лицо офицеру. Ему показалось, что оно тут же подернулось ледяной коркой. Терпан увидел старшего лейтенанта через стекло. Тот махал руками: поехали! На самых малых оборотах машина тронулась вслед за офицером.

— Заезжай к яру, — крикнул офицер и указал на кустарник, темнеющий рядом с вездеходом. — Будем ночевать.

Четыре часа дня. Над бушующей круговертью опустилась полярная ночь. Старший лейтенант не зря завел машину сюда. Где мелкий кустарник, там и замерзшая протока. Тут всегда тише. Офицер и солдат понимали, что пурга может продлиться несколько дней, но другого выхода у них не было…

Михаил устало прикрыл глаза. И тут же вздрогнул от резкого возгласа:

— Не спать!

А спать хотелось. В кабине было тепло от двигателя, и глаза сами слипались от усталости. Но глушить двигатель нельзя: через полчаса в кабине окоченеешь.

Над ними простиралось бесконечное ледяное небо, клубящееся в тучах снежной пыли, а они сидели у огня, слушая древнюю песню потрескивающих сучьев.

— Ну вот что, Терпан, — сказал командир, — залезайте в кабину. Спать!

— А вы, товарищ старший лейтенант?

— Будем отдыхать по очереди.

Потом полез в кабину старший лейтенант. Во время пересменки пили кипяток с сахаром. Труднее было с дровами. Кустарник вокруг сожгли весь, и приходилось уходить по протоке на открытое место.

Так прошла ночь. Терпану она показалась вечностью. У Михаила было такое ощущение, что в его жизни произошло что-то очень важное. Он напрягал свои силы, но никак не мог понять, что именно. Одно солдат представлял четко: за одну ночь он стал каким-то другим. Как будто из молодости сразу шагнул в зрелость.

Кошмарная это была ночь. А утром тундра опять сверкала белизной, мерцая от маленького полярного солнца тысячами золотых блесток…

Орудуя рычагами, то и дело поглядывая на приборы, Терпан старательно объезжал закопавшиеся в снег до суков, а то и по самую макушку карликовые березки.

Старший лейтенант Васильев дремал под мерный рокот вездехода. Намотался за ночь. Терпан подложил ему под голову ватник. Иван Николаевич открыл глаза:

— Я, кажется, задремал? Сколько проехали километров?

— Тридцать.

— Останови!

Выпрыгнув из кабины, развернул карту, огляделся и, растягивая слова, произнес:

— Ну, брат, впереди — самое трудное. Река!

Старший лейтенант не ошибся. Вскоре показалась река. На самом берегу старший лейтенант приказал остановиться:

— Пойду, лед проверю.

В ожидании офицера Михаил постучал по башмакам гусениц молотком, вбивая показавшиеся соединительные штыри. Потом, щурясь от солнца и от белизны сугробов, стал разглядывать тундру. Кругом, куда ни кинь взор, — холодная безмолвная равнина. А ведь есть в ней какая-то притягательная сила, заставляющая жить здесь.

Терпан спохватился: «А где же офицер?» Из-под руки взглянул на лед речки и побежал под гору. Старший лейтенант, положив поперек двух льдин палку, пытался выкарабкаться из воды. Но это ему не удавалось. Терпан протянул руку.

— Как же вы так, товарищ старший лейтенант?

— Не заметил, черт возьми.

К вездеходу побежали. Старший лейтенант переоделся в сухое. Запас одежды они захватили для оленеводов.

А перебираться через реку все-таки надо. Шестеро суток люди в тундре. Восемнадцать сантиметров лед. Может выдержать, а может и нет.

Гусеницы вездехода загремели по льду. На середине реки раздался зловещий треск. Лицо Михаила сразу же покрылось бисеринками пота.

— Быстрей! — невозмутимо приказал Васильев.

Терпан увеличил скорость. Они уже были близки к противоположному берегу, как вдруг треск, сопровождавший их весь путь по льду, усилился. Вездеход покачнулся в одну сторону, потом — в другую, и оба, солдат и офицер, одновременно поняли: лед раскололся, и машина сейчас окунется в воду. Вездеход не тонет. Но это когда он на полой воде, а тут…

В голове одна мысль: выехать! И они выехали. Уже на берегу, Михаил, выпрыгнув из машины, сел прямо в снег, полез в карман за сигаретами. И вдруг почувствовал, что по щекам катится пот. Слишком велико было нервное напряжение.

— Дай-ка и мне подымить, — сказал Васильев и тоже присел на снег. Смертельная усталость сдавила обоих. Но надо было ехать. Тундра в любой момент могла опять подкинуть какой-либо неприятный сюрприз.

…Вездеход оленеводов лежал, одной гусеницей провалившись в снежную яму по самую кабину. Вторая гусеница, слетевшая с трака, находилась тут же.

— Ань дорово те! (здравствуйте) — приветствовали оленеводы своих спасителей…

ТАМ, ЗА ПОВОРОТОМ…

Ноябрь. Но уже зима. Настоящая, сибирская. Мороз под тридцать. Ледяной ветер. Откроешь дверцу кабины — насквозь прохватывает. Река, которую должна преодолеть колонна машин, уже встала. Но выдержит ли лед? Выдержит — значит, не надо ехать в объезд и будут сэкономлены силы, горючее, а главное — время. Время для военных водителей — все. Временем измеряется боеготовность.

Автомобили упрямо двигаются к противоположному берегу, сопровождаемые зловещим треском льда. Еще несколько метров — и опасность позади. Вот и берег. Тяжелый «Урал» поднимается в гору, а рядовой Геннадий Шефер думает о том, что дорога, как и жизнь, полна неожиданностей — перед выездом все и не предусмотришь. Но многое можно и нужно. Так учил Геннадия его отец, посвятивший всю жизнь шоферскому делу.

Видел Геннадий, с какой завидной ловкостью отец управляется с работой. Они не раз в родной Комаровке, что в Красноярском крае, вместе убирали пшеницу, рожь, овес… Отец что за баранкой автомобиля, что за штурвалом комбайна одинаково уверенно чувствовал себя. Видел это Геннадий и старался перенять у отца все лучшее. Второе место занял Геннадий на состязаниях механизаторов родного Пировского района. Почетную грамоту ему тогда вручили. С завистью смотрел на Геннадия младший брат Владимир. Он тогда еще в сельском ПТУ учился, в том самом, которое успешно окончил Геннадий… А ведь где-то на дальних трассах носится и машина рядового Владимира. Дошел слух до Геннадия, что колонна машин, одной из которых управляет его брат, должна встретиться ему в пути. Где? Он не знает. Может быть, там, за следующим поворотом…

Вглядываясь вперед, туда, где окутанный легкой дымкой дрожит серпантин дороги, Геннадий размышлял о своей жизни, об отце, о подразделении, которое стало за полтора года службы родным, о командирах, боевых товарищах. Геннадий считает: повезло ему в службе. В такой дружный коллектив попал. В подразделении много комсомольцев. Шумны, волнующи молодежные вечера. Перед этим рейсом шел разговор о совести. Совесть… Комсомольская, солдатская… В рейсе она твой главный контролер. И не бог тебе судья, как говорят старушки, а она, эта совесть. Каждый раз перед рейсом по сложившейся в автобате традиции водители несколько минут стоят перед монументом, сооруженным в честь павших на фронтах Великой Отечественной. Как бы прикасаясь сердцем к самому святому, совестью своею воины клянутся быть достойными подвигов тех, кто не вернулся с поля битвы.

Догорает сентябрьский день. Комсомолец Шефер, расправляясь с поленьями, расспрашивает повара комсомольца рядового Геннадия Аванесова о том, как ему удалось завоевать первое место на окружных состязаниях поваров.

— Секрет один знаю, — улыбается Аванесов.

— Какой же? — не унимается Шефер.

— Когда готовлю блюда, всегда думаю о тех, кто кушать их будет…

Потом Геннадий просит Аванесова показать часы, врученные повару командующим войсками военного округа. Но рассмотреть эти часы не успевает. Неподалеку от кухни останавливается бензовоз, под которым сверкает язычок огня, угрожая перерасти в пламя. Через несколько минут может случиться непоправимое. И Аванесов, и Шефер, не сговариваясь, бросаются гасить огонь.

— А если бы бензовоз взорвался? — спрашивает Шефера Аванесов, наливая ему миску наваристого борща.

— А я о себе не думал.

Езда по горной трассе — не увеселительная прогулка. Может быть, из-за таких вот дорог и эмблемы у водителей несколько необычные — колеса с крыльями. На высоте, мол, приходится порой парить, а потому и выдержка должна быть такой же, как у пилотов.

Дорога петляет среди каменных отрогов. Слева нависают глыбы, отшлифованные неутомимыми в этих местах ветрами. Справа зияет пропасть, подернутая легкой дымкой облаков. Тут не каждому водителю по плечу управление машиной. И какой? В борта белой эмалью впечатано: «Огнеопасно!». Малейшая неточность — и пылающим факелом осветится угрюмая тишина ущелья.

За перевалом сразу же повеяло холодом. Сказывается высота, и мотор, которому тоже нужен кислород, на время будто выдыхается. Но Шефера это уже не особенно беспокоит. Геннадий предвкушает, как въедет он на своей могучей машине в знакомое сибирское село, как выбегут из изб мальчишки, восторженно на ходу обсуждая достоинства автомобиля. На одной из запыленных улиц колонну обязательно остановят женщины и начнут угощать водителей свежим молоком, приговаривая при этом что-то ласковое о своих сыновьях, проходящих армейскую службу.

Марш колонны продолжался. На одной из развилок Геннадий увидел своего брата Владимира. Только и успели они помахать друг другу руками: все, мол, в порядке. Останавливаться некогда: задание командира должно быть выполнено в срок.

БАЛЛАДА О ВЕРНОСТИ

Хорошо известен в Н-ской роте младший сержант Владимир Шастов. Этот широкоплечий высокий парень — отличник Советской Армии, прекрасно справляется с обязанностями фельдшера подразделения, в короткие сроки освоил профессии диктора и планшетиста до такого уровня, что командир порою назначает воина старшим смены на пункт управления. И Шастов всегда оправдывает доверие офицера.

Но мало кто в роте знает, что Владимир пишет стихи и что есть у него сокровенная тетрадь, в которой записаны вдохновенные строки о романтике службы на высокогорье.

Вот и недавно сидел Шастов в медпункте, выводя строки и зачеркивая их. Время было вечернее. За стеной чуть слышно перебирал гитарные струны младший сержант Владимир Горбан, ему тихо подпевал своим мягким тенором ефрейтор Степан Пантелеев. После к нему подключился рядовой Михаил Любезное. Зазвучала вторая гитара, мелодию подхватил и баян…

Кто знает, сколько бы Шастов еще просидел в этот вечер за трудным, но любимым занятием, если бы неожиданно не заполнил казарму звук сирены. Враз смолкла музыка за стеной. А еще через несколько мгновений и Шастов, и его товарищи, окунувшись в ночную темень, спешили на боевые посты.

Маневрируя высотой, курсом, скоростью, применяя помехи, любыми средствами «противник» стремится пройти к объекту незамеченным. Но ускользнуть ему из поля зрения локаторщиков не удается.

Мастерски справляется со своими обязанностями младший сержант Владимир Горбан. Его взгляд устремлен на экран и все помыслы только об одном: не упустить «противника». Отличник Советской Армии, специалист 2-го класса, Горбан действует уверенно. Информация о воздушной обстановке, считываемая им, бесперебойно поступает на пункт управления.

Под стать ему работает и ефрейтор Степан Пантелеев. Он тоже отличник боевой учебы, и на груди его также поблескивает синей эмалью щиток с цифрой «2». В свободное время Степан любит под аккомпанемент гитары Горбана петь песню «Я люблю тебя, Россия». И понимает Пантелеев Горбана, можно сказать, с полуслова — настолько сдружила их служба.

Младший сержант Шастов, как старший смены, контролирующий работу этих товарищей, всегда убеждался в том, что выполняют они свои обязанности на совесть. А когда слушал их выступление на концертах художественной самодеятельности, не раз ловил себя на мысли, что в песню «Я люблю тебя, Россия» солдаты вкладывают самое сокровенное, все то, что руководит их поступками, во имя чего они проявляют упорство, преодолевают трудности армейской жизни.

Думая об этом, Шастов приходил к выводу: верность солдата Родине, ее идеалам — понятие очень многогранное. Это и верность воинскому долгу, и верность своему слову, тому самому, от которого зависит выполнение обязательств. Это и верность лучшим человеческим традициям, которые донесли люди из глубины веков и которые в наше время зазвучали необыкновенно высоко…

Воздушная обстановка продолжала усложняться. За первым налетом «противника» последовал второй, еще более плотный. Работы хватало всем. И тем, кто с самого начала трудился за экранами, и тем, кого командир роты направил позже на усиление. Но все локаторщики действовали, как прежде, не сбавляя взятого ритма.

Большую нагрузку этой ночью выдержали не только опытные специалисты, такие, как младший сержант Горбан, но и молодые воины. Отлично справились с обязанностями рядовые Александр Косарев, Михаил Любезнов, Валерий Волошинов.

Уже под утро, когда выпала небольшая пауза в работе, Шастов получил возможность выйти на минуту из помещения. Облако, ночевавшее на вершине, где живут локаторщики, словно бы сползло вниз, и вдали, в предутренней дымке, четко вырисовывался силуэт Каменной красавицы.

Теперь Шастов точно знал, о чем будут его стихи и как они будут называться.

БОЛЬШОЕ СОЛНЦЕ

Я люблю встречать рассветы в летних поездах. Пассажиры еще спят. Никто тебе не мешает расспросами: зачем, куда едете. Люблю смотреть, как за окнами пролетают березки, мелькают километровые столбы. Видишь, как из-за горизонта поднимается солнце. В эти утренние часы оно не холодное, не жаркое, а просто теплое, приветливое. Опустишь окно, а там звенит, плещется воздух.

Я вышел из купе с намерением побыть один на один с этим волшебным утром. Но в коридоре уже стоял пассажир в спортивном костюме. Он повернулся ко мне, слегка прищурился. Восхищение застыло на его бронзовом от загара лице. Чуть картавя, он первым сказал: — С добрым утром!

Я ответил и встал рядом.

— Правда, красиво? — он показал за окно. Я согласился, а он продолжал:

— Люблю солнце!

— Вы, наверное, поэт? — спросил я его.

Мой собеседник усмехнулся:

— Нет, просто военный.

Мне было хорошо в это утро, и я задал ему еще несколько вопросов.

— Вот вы удивляетесь: офицер, строевой командир, а на лирику потянуло, — ответив на мои вопросы, продолжал собеседник, — а я ведь действительно пробовал писать стихи. Хотелось посвятить их хорошим людям, а слов не хватило, — мой спутник развел руками. — Хотите расскажу?

— Пожалуйста…

Вагоны громыхали на стыках, словно расставляя знаки препинания в его взволнованном рассказе.

…Наверное, это правда, что одна беда другую за руку ведет. Был в моей жизни и такой период…

«Надоела мне твоя кочевая жизнь. Не хочу. Не могу так больше жить. Подруги вон давно уже людьми стали. А я кроме твоих локаторов да степи ничего из окна не вижу», — сказала мне как-то жена. Она говорила, а в ее глазах плавали голубые льдинки. Можно было ей бросить в лицо: «Ну и уезжай!» Но я слишком сильно ее любил. И я молчал. Молчал, когда она собирала вещи. Молчал, когда одевала Маришку, нашу двухлетнюю дочку.

Прихожу с вокзала расстроенный, а мне солдаты говорят: «Товарищ капитан, вам — телеграмма». Разворачиваю ее: умер отец. «Один, совсем один я теперь», — промелькнуло в голове. Пока семейными делами занимался, на службе неприятность. Не буду говорить, что там было. Одним словом, недоглядел. Сижу как-то у себя в квартире, смотрю на забытые женой шпильки на подоконнике. За окном вьюга завывает, нудно скребет по стеклу. На душе не лучше. Курю одну сигарету за другой. И вдруг слышу: кто-то стучит в дверь. Открываю. На пороге солдаты, мои подчиненные. «Входите. Садитесь». Они растерянно топчутся на месте. «Мы на минутку», — это ефрейтор Павлов так сказал. У него всегда смешинки в глазах, а тут серьезный такой, говорит: «Это вам…» — и подает что-то завернутое. Разворачиваю сверток — картина. Бросаю удивленный взгляд на нее и постепенно все начинаю понимать. На картине — лучи солнца, которые, кажется, не пробиваются сквозь тяжелые свинцовые тучи, а рассекают их. Солнца не видно, только лучи! Но смотришь на картину и чувствуешь, что оно есть, это большое солнце, веришь, что оно в конце концов рассеет тучу и та упадет на землю молодым освежающим дождем. Смотрю на солдат, они на меня. И столько участия вижу в их глазах, что слеза предательски скатывается у меня… Солдаты еще больше смутились, распрощались и ушли. Они знали все мои беды. Они все знают о своих командирах, только иногда вида не показывают, что знают.

Утром иду на службу. А там командир вызывает к себе… «Кочетов, — говорит он, — вам не кажется, что вы делаете не все и не так?» Лицо у него недовольное, а рыжие усики, словно колючки, топорщатся. «Не время лечит раны — дело лечит. Кстати, к вам дело есть. Калинкин в отпуске, так вы уж, пожалуйста, помогите мне. Зампотехом вас назначаю на период отсутствия Калинкина».

И началось… Днем у боевой техники, вечером с солдатами мероприятия провожу: то викторина, то конкурс на лучшего специалиста, то беседа, то лекция, то еще что-нибудь. Минуты свободной не оставалось. А командир не хвалит, только иногда одобрительно крякнет и даст новое задание. Шаг за шагом стал входить я в колею. Сейчас все утряслось. Но когда еще случаются трудности, я смотрю на картину, на лучи, рассекающие тучу, и всегда вспоминаю тот морозный вечер в далеком заполярном гарнизоне, тех людей, что мне принесли эту картину. Я очень ее ценю, эту картину, написанную неумелой рукой солдата, который вложил в нее частицу своей души, своего доброго сердца.

Он помолчал и сказал:

— Теперь вы понимаете почему мне стихи хотелось написать?

Мой собеседник замолчал. Потом повернулся и ушел. А я еще долго стоял у окна и думал о судьбе офицера. Вскоре он вышел из купе в военной форме с погонами майора, держа в одной руке чемодан. Следом выпорхнула девочка. Она тут же прилипла к окну и закричала:

— Папа, папа! Смотри, какое сегодня солнце! Потом, вернувшись к дверям купе, замахала ручонками.

— Мама, ну скорей!

Голубоглазая статная женщина, выйдя из купе, улыбнулась:

— Маринка, не балуй.

Поезд остановился. Майор уже с перрона помахал мне рукой. Девочка тоже.

КОНЬ БЕЗ ВСАДНИКА

У обелиска, сооруженного в память о тех, кто, отважно сражаясь за Родину, пал на поле брани, всегда невольно замедляешь шаг. Но один обелиск, который я увидел в горах, меня особенно поразил. Среди седых вершин — на постаменте каменное изваяние коня с опущенной головой. Коня, вернувшегося с поля битвы без всадника. Что же стало со всадником? Поразила его, видать, вражья пуля, когда он мчался навстречу лавине огня. Горюет каменный конь. Горюют люди, проходящие мимо обелиска. И горит на гранитном холоде негаснущий огонь, качается, как ветка рябины в утренней росе, его алое пламя…

…23 марта 1944 года самоходная установка старшины Я. Д. Крайнева приняла неравный бой с фашистскими танками у села Польный Олексинец Хмельницкой области. Несколько вражеских машин подбили советские воины, но вот вздрогнула и запылала их самоходка. Лишь сумка старшины была найдена сельчанами у разбитой машины.

Много лет спустя в селе был воздвигнут памятник погибшим воинам. На нем среди других было и имя танкиста Якова Дорофеевича Крайнева. Юные следопыты села повели поиск родных и близких погибших героев. И вдруг в школу пришло письмо… от Якова Дорофеевича. Вскоре он и сам приехал в Польный Олексинец.

Об этом рассказала своим читателям ставропольская краевая газета «Кавказская здравница». Крайнев с честью вышел из суровых испытаний, а газету с рассказом о его боевом подвиге мне передал сын Якова Дорофеевича — лейтенант Владимир Крайнев, которого я встретил на Севере. И было это в сентябре 1967 года, а позднее журналистская судьба занесла меня на Кавказ. Там я познакомился с Сергеем Степановичем Матвеевым. Знакомство с ним и послужило началом второй истории. Впрочем, по порядку…

Много раз подполковник С. Матвеев собирался поехать в отпуск в село Бородаевку, что в Днепропетровской области. Но не решался. «Боюсь старые раны разбередить», — признавался он жене.

Но вот отделу кадров потребовалось уточнить выслугу лет офицера. И тогда из Москвы в штаб части пришло письмо, а в нем такие строки: «По учетным данным, лейтенант Матвеев Сергей Степанович, командир взвода автоматчиков, погиб в бою 7 октября 1943 года и похоронен на восточной окраине села Бородаевка…»

— Устаревшие данные, — усмехнулся офицер, когда ему прочитали письмо. — Как видите, жив старый солдат, служу Родине. Транзисторный приемник вот недавно командующий вручил…

В то октябрьское утро сорок третьего года лейтенанта Матвеева и впрямь посчитали погибшим. А произошло все так. После форсирования Днепра наши войска вели ожесточенные бои с противником. В ночь с 6 на 7 октября лейтенант Матвеев, обстрелянный фронтовик, получил назначение на должность командира взвода автоматчиков в роту, охранявшую командный пункт 78-й гвардейской стрелковой дивизии. Ранним утром вместе с двумя офицерами он направился в расположение роты. Начался налет вражеских бомбардировщиков. Наши зенитчики подбили несколько стервятников. Один из них стал сбрасывать бомбы куда попало…

Что было дальше, Сергей Степанович не помнит. Ему поведали об этом другие.

— Иду, — рассказывал рядовой Бройт, — гляжу, из земли торчит лямка от вещмешка. Потянул за нее — ноги чьи-то показались. Откопал — вы, товарищ лейтенант, живой, только шибко контуженный. Ну, а тем двоим, что были с вами, мы уже ничем помочь не смогли…

Лейтенанта Матвеева отправили в медсанбат. А вот с похоронкой малость поторопились. И в то время, когда отец его и сестра Татьяна читали горестное извещение, лейтенант, оправившийся от контузии, уже поднимал свой взвод в атаки на врага.

Так, числясь в некоторых списках погибшим, воевал Сергей Матвеев. В 1944 году на сандомирском плацдарме его, двадцатилетнего лейтенанта, приняли в партию. За участие в форсировании Одера он был награжден орденом Отечественной войны II степени. После войны подполковник Матвеев — старший офицер одного из отделов штаба округа.

…Приехав в село Бородаевку, Сергей Степанович зашел в сельсовет. Представился. Секретарь сельсовета Иван Артемьевич Билецкий вынул из стола список погибших, где была и фамилия подполковника, заметив при этом:

— Обелиск на днепровском берегу поставили…

Пошли по обрывистому берегу. Солдат со снятой каской и венком в руках навеки застыл на пьедестале. На каменной плите надпись: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины. 1941–1945». Несмотря на то, что вокруг еще лежал снег, у постамента — букетики живых цветов.

— Погибших много, — заметил Иван Артемьевич, — но помним каждого…

— Теперь их на одного меньше, — сказал Сергей Степанович.

— На два, — уточнил секретарь сельсовета. — Недавно приезжал из Ростовской области Петрухин, который также был в нашем списке.

— Не Афанасий ли Иванович случайно?

— Он самый. А вы откуда знаете?

— Так он в моем взводе был. Хороший солдат…

Офицер с секретарем сельсовета обошли окрестность, постояли на крутом берегу.

— Видите, ГЭС после войны построили, — сказал Билецкий. — И колхоз наш круто пошел в гору. Не зря люди сражались. И ГЭС, и наши достижения — тоже вроде памятника погибшим.

…А в горах все так же стоит опечаленный верный конь, потерявший всякую надежду на возвращение хозяина.

БАЯН

Вечер. У солдат — личное время. У всякого свое дело. Кто подшивает подворотничок, кто гладит обмундирование, кто пришивает пуговицы. Некоторые солдаты просто сидят, толкуют о том, о сем: о дежурстве, о девушках, о родном доме.

За окном тихо. Падает мягкий, пушистый снег. А в углу ленинской комнаты играет баян. Только настоящий баянист, если у него тревожно на сердце, может так выразить в музыке свою печаль. И, кажется, не на кнопки нажимают пальцы, а на самые чувствительные струнки сердца.

Видать, у хозяина баяна что-то случилось. Может, письмо, которое он так долго ждал, не пришло, а может, такое получил: читаешь — комок к горлу подступает. Может, с девушкой нелады.

Заметил командир баяниста. Он в казарму зашел просто так, посмотреть, как отдыхает рота. Толковый он, этот новый командир. Требовательный, слов на ветер не бросает. А так — веселый, простой. На лыжах с солдатами ходит, летом по футбольному полю мотается.

Долго говорил командир с баянистом. О чем говорил, то нам неведомо…

Целую неделю молчал баян: баянист в отпуск уехал. А потом запел баян. Но уже не было в его песне боли, не грустил он в одиночестве, а смеялся звонким, чистым смехом, как его хозяин, да еще подыгрывал солдатам, которые в этот вечер пели разудалую армейскую песню, сочиненную кем-то из них.

Сощурив добрые серые глаза, облокотясь на радиатор, им подпевал тихонько командир.

А за окном, как и в тот вечер, падал мягкий снег.

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ МОЛНИИ?

С этим вопросом обратилась ко мне дочка. Она еще ходит в детский сад и пока многого не знает. Я уже лет двадцать как окончил школу, но тоже задумался над тем, как ответить Лариске так, чтобы ей было понятно. Пришла на помощь жена. Она стала растолковывать ребенку, что к чему. А я в это время вспоминал другое.

…Вечером на позицию роты, где секретарем парторганизации старший лейтенант В. Суетин, опустились облака, и сразу же все утонуло в густом тумане. Через несколько минут прямо на снегу стали плясать огненные стрелы, сопровождаемые оглушительными раскатами грома, и сугробы моментально порозовели, а железные столбы, к которым прикреплены тросы, помогающие локаторщикам совершать переходы в белесой снежной мгле от казармы к станциям, заискрились, словно во время электросварки.

Выход из помещений был строго-настрого запрещен. Командиром были предприняты и другие меры, направленные на предупреждение всякого рода случайностей, и размеренный ритм жизни не нарушился. Одни в составе дежурной смены зорко всматривались в оранжевые диски экранов, внимательно вслушивались в эфирные шорохи, другие готовились к занятиям. Младший сержант М. Кравченко, обложившись красками, оформлял стенд. Рядом пробовали силы самодеятельные артисты.

«Я встретил вас…» — выводил под гитару рядовой М. Краснов. Тихонько трогал струны, настраивая вторую гитару, рядовой А. Бекмударов. Тренируясь в пляске, притоптывал и прихлопывал руками рядовой Б. Буняк. Кто-то составлял «конспект» в родные края, кто-то подшивал воротничок, кто-то читал книгу…

Гроза кончилась так же неожиданно, как и началась. А перед самым рассветом, буквально за два часа до подъема, на позицию локаторщиков обрушился ветер, несущий мощные снеговые заряды. И вот тогда под тяжестью льда осела в снег одна из секций мачты. Необходимо было демонтировать зеркало антенны и вновь установить его.

В борьбу со стихией первыми вступили подчиненные старшего лейтенанта Суетина. Офицер, прибыв на позицию, тут же определил каждому участок работы. Получили задание сержант О. Неборак, ефрейторы А. Якунин, В. Царуш и все те, кто прибыл на подмогу расчету. Ветер и мороз леденили лицо и руки, под напором шторма трудно было устоять на месте, но воины продолжали работать до тех пор, пока антенна не была установлена.

…Закончив свои пояснения, жена замолчала. А я, оторвавшись от воспоминаний, сказал дочке:

— Молнии рождаются высоко в небе и там, где несут службу сильные и смелые люди.

АЛЕНКИНО СЧАСТЬЕ

Каждое утро, когда первые лучи солнца заглянут в комнату и по стене начинают метаться тени от колышущихся под легким ветерком веток дерева, растущего под окном, Аленка открывает глаза:

— А что, папа уже на службе?

— Уже на службе, — отвечает мама. — Скоро и я ухожу. Вставай, дочка. Вот и Степка барабанит. Кушать просит. И Маркиз за ночь проголодался…

Степка — это заяц-малыш. А зовут его так потому, что нашел его папа в степи, неподалеку от одной из радиолокационных станций. Первые дни Аленка кормила его молоком из соски. От удовольствия Степка, как казалось Аленке, даже причмокивал.

— А почему папа не подождал, когда я проснусь? — спрашивает Аленка.

— Служба у него такая, — отвечает Лидия Ивановна.

— А за что ему орден дали?

— За то, что встает рано, — улыбается мать.

Хрустел Степка, уминая капусту. А на улице все выше и выше поднималось солнце и звенели птицы, приветствуя новый день. И у каждого начинались свои заботы. И у подполковника Николая Куреткова, отца Аленки, и у Лидии Ивановны — медицинского работника.

Свои заботы были и у Аленки — в ее детском мире столько интересных дел! В глазах девчушки искрилась радость, безоблачная, как новый день.

Об одном только Аленка не подозревала: все это потому, что вместе с ее отцом бдительно несут службу солдаты, сержанты, прапорщики, офицеры, надежно охраняя мирное небо над головой, охраняя и ее, Аленкины, радости.

МАРИНА

Мне повезло. Заполярные бураны тоже, видимо, устали от своей трудной работы и решили немного отдохнуть. Эту паузу немедленно использовали полярные летчики, торопясь выполнить необходимые перевозки.

На одном из самолетов улетал и я. Меня и радовала такая возможность и в то же время не покидало чувство неловкости перед солдатами и офицерами за то, что я уезжаю, а они остаются месить снега у своих истребителей.

От мыслей меня отвлекла черноглазая с большущим алым бантом девочка. Она глядела в иллюминатор и горько плакала, размазывая слезы на пухлых щечках: — Не плачь, Маришенька. Мы еще приедем сюда, — солдат в голубых погонах неумело вытирал ей слезы, безуспешно пытаясь ее успокоить.

Я прихожу ему на помощь. Теперь мы успокаиваем Марину вдвоем. Между уговорами я узнал, что солдат едет в отпуск и как раз туда, где живет бабушка малышки. Вот его и попросили отвезти девочку, так как у бабушки большой сад, в котором много зелени и солнца.

И еще я узнал, что папа Марины — военный летчик, а мама — врач. Никто из них отвезти не может — служба не позволяет.

Самолет забирался все выше. Под нами уже не видно белой печальной равнины — только белесые облака, на боках которых застряли красноватые отблески холодного северного солнца.

А Марина плакала. Плакала от «бессердечия» взрослых, которые ее, наверное, ну ни капельки не любят, раз куда-то отправляют. Ужасно хитрые эти папа и мама. Сами, однако, остаются…

ЛУЧШАЯ ПЕСНЯ

На остановке, что напротив детского сада, стоит прапорщик с маленькой девочкой. Щечки у малышки раскраснелись от мороза, шубка искрится от редких снежинок.

Подходит красно-желтый трамвай.

— Хочу к окошку, — заявляет девочка на весь вагон. — Тише, Танечка, — устало говорит отец. Но где там! — Знаешь, во что мы сегодня играли?

Она почти скороговоркой перечисляет все детсадовские события за день. Пассажиры с удовлетворением слушают рассказ Тани. А мужчина в пыжиковой шапке протягивает ей конфетку.

Девочка смотрит на отца.

— Бери, бери, дочка.

Таня разворачивает конфету. На это занятие у нее уходят считанные минуты, а потом опять град вопросов: — Папа, а ты любишь музыку? А какая песня тебе больше всего нравится? А хочешь я тебе спою ту, которую мы сегодня разучили?

Прапорщик, улыбаясь, кивает головой. Но Танечке петь расхотелось, и она опять о чем-то щебечет. Она не знает, что ее беззаботный, радостный говорок и веселый смех — лучшая песня для отца, для всех взрослых.

ЗАПАХ СИРЕНИ…

Запах сирени поглотил все. Казалось, перрон несколько минут назад поливало не дождем, а духами. Большие гроздья сирени, свисавшие через ограду, словно кричали: «Сорвите нас, сорвите!»

Но поезд стоял на этой станции всего десять минут, и люди не замечали чуда. Спешили к вагонам. Кричали через окошко. Смеялись. Плакали. Пили пиво. Второпях расхватывали газеты…

Московским вечерним я уезжал к новому месту службы. Я стоял и думал, сколько у меня еще дорог впереди. Вглядывался в людей. Я ждал девушку. Мои товарищи несли боевое дежурство и попрощались там, в части. А она… Она обещала прийти.

Но ее не было. А мне так хотелось, чтобы она пришла. Дурманящий запах сирени снова и снова будил мысли о ней, о наших встречах у белой мазанки, которая мне представлялась сказочным теремом. В ушах звучал ее грудной голос, ее смех, чистый, звонкий. Как она радовалась нашим свиданиям. Каждая встреча была для нас праздником, большим праздником. Неужели они кончились, эти праздники?

Нет, нет, не может быть…

Но вот и она. Сердце бьется все сильней. Это она. Только у нее одной такая плавная походка. Это ее бежевое пальто, ее белый воздушный шарф.

Девушка подходит ближе… Нет, не она! Я ошибся. Я ошибаюсь еще и еще. Семь минут до отхода поезда. Шесть. Пять… Две… Протяжный гудок. Поднимаюсь в вагон. Снова вглядываюсь в толпу на перроне со смутной надеждой. Жадно глотаю запах сирени.

…С тех пор прошло немало лет, а я всегда приношу жене первые букеты сирени. Я смотрю на нее, на сеточку морщинок под ее улыбчивыми глазами, вспоминаю вокзал в районном городишке, и мне кажется, она такая же, как тогда, когда я ждал ее перед отправлением поезда. Теперь же приходится ждать ей. Ждать с учений, с боевого дежурства, из командировок…

ПОДСНЕЖНИКИ НА ПОЗИЦИИ

Среднего роста младший сержант, наклонясь, внимательно оглядывал каждый клочок пожухлой травы. Особенно тщательно он осматривал землю у ручья. Ручей этот разбух от растаявшего в горах снега. И, видимо, обрадовавшись тому, что наступила весна, с шумом бежал вниз, успевая на ходу переговариваться со скалами и кустиками, с птицами, прилетавшими к нему попить студеной водицы, с лучами солнца, заглядывающими в обрыв.

Младший сержант выпрямился. Слушая говор ручья, он думал о том, куда же спрятались подснежники. Ему так хотелось найти хотя бы один, чтобы в конверте отослать его домой к 8 марта.

Мысли Виктора Климова оборвал нарастающий вой сирены. Через секунду он уже бежал наверх, к позиции. А еще через некоторое время он деловито подавал команды по проведению контроля функционирования аппаратуры. Контроль — дело офицера наведения. Но младший сержант прибыл раньше. Не терять же драгоценное время!

Контроль Климов до конца довести не успел — прибыл офицер наведения. Младший сержант занял кресло оператора ручного сопровождения по дальности.

Когда поступила команда на поиск, младший сержант Климов и его подчиненные уже знали: начались тактические учения. Вот поступила вводная о применении «противником» оружия массового поражения. Опять звучат команды. Четкие, резкие. Но и в средствах защиты расчет управления похож на слаженный ансамбль. Внешне, кажется, трудно уловить в действиях воинов какую-то закономерность. Однако знающий человек не может не восхититься логичностью движений каждого воина, вдохновением, с каким работают ракетчики. Младший сержант Климов уже не сомневается, что и любая последующая задача будет выполнена его подчиненными.

…В перерыве между тактическими занятиями младший сержант Климов вышел подышать свежим воздухом. Подошел к стартовикам, находившимся в окопе. Перебросившись с ними несколькими фразами по поводу прошедшей работы, поделился со своим другом сержантом:

— Понимаешь, подснежники хочу послать. Облазил всю долину и не нашел.

— А что их искать? Гляди, — и сержант показал на дно окопа.

Предвещая весну и пробуждение всего живого, расталкивая высохшую траву, из-под пусковой установки робко выглядывали хрупкие подснежники.

ИЗ ГВАРДИИ РОМАНТИКОВ

— Взять ключ! — командует сержант Богдан Трачук и медленно идет вдоль столов. — Рядовой Минаев, вы сжали ключ, как боксерскую перчатку. Держите свободней.

Здоровяк Минаев прячет улыбку: у него действительно разряд по боксу. А сержант разъясняет: «Слишком сильное сжатие пальцами головки ключа приводит к тому, что движение кисти становится неравномерным, а передача — не ритмичной. В итоге — быстрая утомляемость…»

— У вас, рядовой Коваль, мелкий захват. Пальцы слегка касаются головки ключа. Это тоже плохо…

Лицо Коваля мрачнеет. Очень уж неприятно ему, специалисту 2-го класса, единственному в подразделении человеку, умеющему работать и правой и левой рукой, выслушивать такие замечания. А куда денешься, если сержант прав?

Правильная хватка ключа, посадка радиотелеграфиста — это то, с чего начинали воины учебу. А сейчас все они уже несут боевое дежурство. И неплохо несут. Оценки у них только отличные. Здесь у каждого — классность, а у многих 2-й класс. Некоторые овладели одной-двумя смежными специальностями. Но кто-кто, а сержант Трачук твердо усвоил: навыки теряются быстро, а приобретаются с трудом. Для тех, кто связал службу с морзянкой, — это истина.

У Богдана Трачука дружба с морзянкой старая. По душе ему и одноименная песня. «Поет морзянка за стеной веселым дискантом…» На Севере Богдану бывать не приходилось. Родом он из Ивано-Франковской области. Там живут его отец с матерью, сестренка. Но романтика Севера с его суровым климатом, с его смелыми и мужественными людьми всегда влекла к себе парня. Мечта о дальних зимовках, о полярных станциях сыграла большую роль в том, что он уже парнишкой стал изучать радиодело, закалять себя физически.

Природа не одарила его богатырской силой. Он занялся спортом. Второй разряд по футболу и по ручному мячу — этого ему показалось мало. Где испытать свое мужество, до конца поверить в свои силы? Богдан поступает в мотоклуб ДОСААФ. Настойчивости, с какой парень овладел мастерством в спорте, связанном с огромным напряжением, риском, мог бы позавидовать каждый.

Приближался срок призыва в армию, и юноша решил приобрести специальность, которая ему будет необходима, и поступил в радиоклуб.

С радиоклубом Богдану повезло. Его преподавателем оказался человек, бесконечно влюбленный в свою профессию — Игорь Гинчицкий. Еще недавно он служил в войсках ПВО, был сержантом, специалистом 1-го класса. О своей службе молодой преподаватель рассказывал так, что у слушателей глаза разгорались от восторга. Каждому хотелось быть похожим на этого толкового парня и пройти по той военной тропе, которой прошел он. Богдан решил проситься в войска ПВО. Мечта сбылась. В подразделении некоторые воины впервые увидели телеграфный ключ. Рядовому Богдану Трачуку уже многое было известно. Но не такой он человек, чтобы кичиться своими знаниями. Вместе со всеми учился старательно. Понимал: для несения боевого дежурства багажа, полученного в радиоклубе, очень мало. Была тут и своя специфика. Например, требовалось, чтобы радист забыл свой почерк.

Понемногу стало известно молодому солдату и другое, вытекающее из жестких законов солдатской службы. Времени и сил на усвоение новых правил Богдан не жалел. Много помогал товарищам. Тренировал воинов.

Высокая требовательность к себе и товарищам рядового Трачука были замечены командиром. Именно поэтому на первом же боевом дежурстве воину доверили ответственный пост. С заданием комсомолец справился успешно. Итог дежурства — первая благодарность. А первое всегда памятно. Затем были первое присвоение командирского звания и первая встреча с подчиненными.

ЗАБОТЫ ЛЕЙТЕНАНТА ДМИТРИЕВА

Когда-то очень давно здесь шумела река. А сейчас ее гортанный говор едва слышался из долины, оттуда, где, прикрывая быструю воду от жаркого летнего солнца, опустили свои ветви плакучие ивы, а от знойных ветров закрыл ее плотной стеной камыш.

Здесь проселочная дорога, бывшее устье, похожее на тоннель, дно которого щедро усеяно отполированными камнями-голышами.

— Нет родников, и река высохла, — будто рассуждая с самим собой, замечает шагающий рядом со мной лейтенант Дмитриев.

Высокий, широкоплечий, с бронзовым от загара приветливым лицом, он напоминает крестьянского парня, который, хорошо поработав на сенокосе, вдруг ударился в философию.

Я молчу. Жду, о чем он будет говорить дальше.

— Родник небольшой, а сила в нем великая, — продолжает рассуждать вслух мой спутник, на ходу покусывая травинку. — Недаром, большие реки с них начинаются. И вода в этих реках чистая, родниковая.

Дорога, даже короткая, сближает людей. И пока мы идем к городку локаторщиков, я узнаю многое из биографии лейтенанта. Бывший шахтер. Окончил горный техникум, работал мастером, потом служил срочную в Московском округе ПВО. После — Высшее военно-политическое училище и вот уже больше года — заместитель командира радиолокационной роты по политической части.

— У меня еще четыре брата есть. Трое тоже горный техникум окончили, один еще учится в нем. Словом, шахтерская семья, — рассказывает Василий Дмитриев.

— А что побудило вас стать политработником? — интересуюсь я, конечно, понимая, что этот вопрос ему уже задавали не однажды.

— Не так просто ответить… Прежняя профессия мне нравилась. Но именно работа в шахтерском коллективе помогла определить выбор. И никакого парадокса в этом нет. Когда находишься под землей, как-то острее воспринимаешь все то, что происходит наверху. И еще глубже задумываешься над своим призванием в жизни. Задумывался и я, но ответа вначале не находил. А тут призыв в армию и встреча с человеком, на которого мне захотелось стать похожим во всем. Он, офицер, любил свою профессию самозабвенно и отдавал ей всего себя, находил в ней вдохновение. Это был политработник майор Шер. И сам собой решился вопрос, который не раз задавал себе, находясь в шахте. Опыт, полученный мной в рабочем коллективе, в клубе ДОСААФ, срочная служба — все это позволило реально взвесить, насколько точен мой выбор. Если, скажем, раньше я знал о комиссарах и политруках только по книгам и кинофильмам, что всегда вызывало у меня уважение к этой профессии, то теперь, мысленно сопоставив ранние мысли с увиденным в жизни политработником, его делами, заботами, — я еще больше проникся любовью к этой профессии.

— А сейчас, когда вы уже немного ощутили вкус своей работы, не изменились ли эти убеждения?

— Окрепли! — сказал лейтенант твердо. — Конечно, не все еще пока у меня получается.

…В летнем кинотеатре, оборудованном руками самих воинов, показывали фильм. Из-за деревьев, обступивших скамейки, доносился голос женщины, задумчиво и трогательно поющей с экрана о любви, о красоте жизни.

И вдруг — сирена! Сразу же все растворилось в призывном напеве. Еще на экране мелькали лица персонажей кинокартины, а воины уже спешили туда, где на фоне неба вырисовывались ажурные переплетения антенн.

Раскручивался ротор сирены, и откликалось эхо в горных распадках, будоража окрестную тишину. И останавливался вдали прохожий, быть может, в прошлом сам солдат, вслушиваясь в этот звук и думая, вероятно, о том, что где-то рядом находится незримый бастион, воины которого всегда начеку.

На позиции локаторщиков уже шла боевая работа. Одним из первых занял свое рабочее место рядовой Мамедали Иманкулиев, высокий, широкоплечий, до службы в армии работавший водителем автобуса в Баку. Солдат отвечает за то, чтобы напряжение было своевременно подано на радиолокатор и бесперебойно поступало туда в процессе всей боевой работы. Словом, должность у Мамедали — ответственная. Не раз ему об этом напоминал лейтенант Дмитриев. Да и прапорщик коммунист Микаил Микаилов говорил ему об этом не единожды. И не только говорил об ответственности за несение боевого дежурства, но и учил его, как надо обслуживать агрегат питания. Одного не знал воин — того, что шефство над ним — Иманкулиевым, взять посоветовал Микаилу политработник.

— Есть цель! — заметив крохотный всплеск на экране, докладывает младший сержант Ильин. И тут же сообщает координаты «противника».

Шла низколетящая цель. Старательно лавируя среди гор, она пыталась незаметно пройти к охраняемому объекту. Внезапно из-за нижней кромки экрана вышла еще одна. За ней — третья, четвертая… Эти — уже на большой высоте. Тут, как говорится, дел всем специалистам хватит. Ильин действовал так, как и подобает первоклассному оператору. Не спуская глаз с низколетящей, бесперебойно считывал информацию и о ней, и об остальных целях. Даже тогда, когда «противник» начал маневр, а затем применил помехи, работал воин в прежнем ритме — четко, уверенно.

Как только наступила небольшая пауза в боевой работе, лейтенант Дмитриев, устало откинувшись в кресле оператора, произнес:

— Кажется, первый налет кончился.

А через минуту поднялся и сказал:

— Пойду по объектам. Посмотрю, как у людей настроение, — и скрылся в ночи.

Командир роты улыбнулся:

— Он всегда так говорит, наш «комиссар». Молодой, а поучиться у него есть чему.

Нет надобности перечислять все, что успел организовать политработник в период боевой работы. Но успел он многое: от бесед по душам с некоторыми специалистами до оформления боевых листков, посвященных отличившимся. И все это, несомненно, подняло настроение воинов, сыграло немалую роль в том, что подразделение вновь получило отличную оценку.

Рабочий день замполита начинался всегда рано. Еще до завтрака он успевал побывать на пункте управления, выяснить, как воины несли боевое дежурство ночью, как была организована в это время партийно-политическая работа, побеседовать с победителями социалистического соревнования и с теми, кто отстал. После завтрака, определив задания активистам по пропаганде передового опыта, по другим вопросам, он вновь обходил объекты. Его можно было увидеть и в кабине радиолокационной станции, где он дотошно проверял знания того или иного молодого воина. А затем незаметно речь переводил на то, что каждый день должен быть обозначен добрым делом. То ли это еще один досконально изученный блок, то ли сэкономленный литр горючего, сбереженная деталь, то ли секунда, вырванная у жестких нормативов.

Василия Дмитриева можно видеть и в учебных классах, где он вместе со своими помощниками-активистами проводит или конкурс на лучшего специалиста, или техническую викторину. Часто бывает он и в спортгородке, где выступал то главным арбитром соревнований, то в составе футбольной команды, то волейбольной. К его мнению воины прислушивались и тут зная, что их замполит — кандидат в мастера спорта.

Вечером лейтенанта можно встретить в ленинской комнате подразделения. То он беседу о традициях части проводит, то вместе с младшим сержантом Е. Пономаренко организует репетицию кружка художественной самодеятельности. Кстати, и мелодию песни «Я — оператор» воины написали сами.

…Ночью, когда городок локаторщиков окутывает бархатная южная тьма, еще долго светится окно квартиры лейтенанта Дмитриева.

— Замполит-то наш еще не спит, — с уважением произнесет при смене один патрульный другому.

— Говорят, к нему невеста скоро приезжает, — замечает второй, — красивая, наверное…

— Да, за такого первейшая красавица пойдет. И видный из себя, и богатой души человек…

ТЕПЛО ДАЛЬНИХ БАРХАНОВ

Рассказ лейтенанта Чернышева

В дивизион приехал проверяющий. «Для проверки и оказания помощи», — сообщил командир.

В тот же день, еще не зная фамилии гостя, старший лейтенант Зима тоном, не допускающим возражений, заявил:

— Знаем мы эту помощь. Она будет потом, в приказе. Так что, ребята, держись… Кто как, а я в добрых проверяющих не верю…

Вот ведь человек. Скажет — будто холодом обдаст.

И словечки-то любимые у него: «не верю», «сомневаюсь»… Да и фамилия чего стоит — Зима. Помню, знакомлюсь с ним, а он мне:

— Позагорать, значит, прибыл? Не рассчитывай. Я в отпуск домой ездил, пошел купаться — все ахнули: откуда, мол, такой? Лицо чернее, чем у эфиопа, а тело — белее снега. Откуда знать им, что дежурство мы несем не в купальных костюмах. А дежурством, как говорится, нас ни бог, ни начальство не обошли. Так что сомневаюсь я, что в скором времени не подашь рапорт с просьбой перевести куда-нибудь в тень дубрав, туда, где «соловей — российский звонкий птах начинает песнь свою со свистом…»

— Свист я уже слышу. А приехал я сюда не загорать, а службу нести…

— Вот как. А я-то сомневался… Давай-давай…

Так мы и познакомились с Зимой. Иван мне и после проходу не давал, при случае старался подзадеть. Хорошо еще о моих поэтических упражнениях не догадывался.

На первых порах моя офицерская жизнь началась не так, как я ее представлял в училище. Конечно, разговоров среди курсантов о романтике службы на дальних «точках» хватало. Я представлял себе, как поведу своих подчиненных, пробивая пургу или преодолевая горные кручи, на орлиные высоты. Представлял службу в любом краю, но никогда всерьез почему-то не задумывался о том, что попаду в пески.

Да, о пустыне я и не помышлял. А зря: глядишь, и все же настроился бы на встречу с ней. Приехал в подразделение осенью. Вокруг — огромная серая равнина. Холодный ветер пронизывает до костей. Неприветливо, неуютно.

Тоскливо было у меня на душе, когда я представлялся командиру дивизиона, низкорослому, плечистому человеку со светлыми, словно выцветшими на солнце, пшеничными бровями и выгоревшими от зноя просветами на майорских погонах. Он слушал мой рассказ о жизни в училище внимательно, не перебивая, вопросы задавал коротко, скупо отвешивая слова. Побеседовав со мной, повел на объекты. К станции наведения ракет мы шли напрямик, по целине: он — в сапогах, я — в щегольских ботиночках. По-волжски окая, командир говорил:

— Офицером наведения вам пока рановато. Поэтому смирите гордыню, поработайте техником. Познакомьтесь поближе с операторами, присмотритесь, как Зима работает…

«Опять — Зима. Ну уж на поклон я к нему не пойду, — решил я. — Слишком много чести». У меня еще не выветрился разговор с ним у проходной при первой встрече.

Командир, взглянув на мое сердитое лицо, усмехнулся. Склонившись над колеей, набрал полную пригоршню песка. Растопырив пальцы, медленно пересыпал ее в другую ладонь.

— Холодно в пустыне, а песок теплый. — Майор отсыпал мне песку. Я не понимал, к чему клонит командир, а он задумчиво продолжал: —Так и некоторые люди. Внутри теплым тепло, а снаружи они кажутся холодными. — Неожиданно майор улыбнулся. Хорошая была у него улыбка, заразительная. Потом, будто спохватившись, что наговорил много всяких красивостей, твердо произнес: — Ну что ж, лейтенант. Желаю удачи…

И пошли будни, очень похожие друг на друга. И оттого, что свое законное место офицера наведения я занимал лишь изредка, барометр моего настроения все время показывал «пасмурно».

Вот так и жил я: на службе, находясь под прицелом иронических взглядов Зимы, а в гостинице, куда меня временно поселили, мучаясь над вопросом, как достать цветы к приезду моей Любаши. Где взять их, если вокруг — одни пески… Иван Зима — тот, по-моему, меня и за офицера пока не считал. Помнится, на первой тренировке принял я на экране отметку от стаи гусей за самолет «противника». После Зима в кругу друзей стал рассказывать, что у одного знакомого с детства страсть пасти гусей. И с тех пор, мол, пасет он их где только может. Один раз, говорят, даже пытался использовать для этого современную радиоэлектронную аппаратуру.

Сам Иван, надо отдать ему должное, работал как бог. Солдаты за консультацией только к нему и обращались. Ну, а я грешным делом пристроюсь где-нибудь за электронным шкафом, ковыряюсь с отверткой, будто бы страшно занят делом, а сам слушаю, как просто отвечает Зима на самые сложные вопросы. Однажды и не заметил, как заслушался. Отвертку выронил. Иван заглянул за блок, увидел меня — а я спохватился, опять за отвертку. Прищурился Зима и спрашивает:

— Уж не ракетный ли лук вы здесь изобретаете? Чтобы, значит, ракетами из него пулять без всяких затрат электроэнергии?.. Только сомневаюсь я…

Операторы улыбаются. А Иван им:

— Помню, когда я в десятом классе еще учился, поселился рядом с нашим домом изобретатель один. Тот, правда, по линии фотографии решил пойти. Отпечатает свое изображение в нескольких экземплярах, слегка окунет в закрепитель и девушкам рассылает. А надписывал он всем одинаково: «Милой голубке от голубка». Получит девушка такой снимок, а через некоторое время глядит: нет изображения, одна подпись осталась. Вот и слетелись как-то голубки к своему голубку, обиделись, значит, что изображение пропало со снимка, а увидеть-то любимое лицо хочется…

Я не утерпел, хлопнул дверью. Когда уже на улице стоял, услышал, как хохотали в кабине…

А вот теперь приехал к нам полковник из округа. Поскольку дивизионная гостиница состояла из одной комнаты, то в мой «люкс» поставили койку и для проверяющего. Я побаивался, что он станет первым делом расспрашивать меня о настроении. А вместо этого услышал:

— Тебя как зовут? Сережа? Это хорошо. Моего сына тоже так кличут. И он тоже лейтенант. И такой же курносый. Ну а меня — Алексей Иваныч… — и по-дружески подмигнул мне.

И сам не знаю, как случилось, но неожиданно для себя рассказал ему обо всех своих горестях. Было в этом человеке такое, что побуждало к откровенности: то ли его глаза с добрым прищуром, удивительно похожие на глаза моего отца, бывшего фронтовика, то ли манера разговаривать. Чем больше мы говорили, тем больше мне казалось, что этого офицера я знаю давным-давно. Даже лукавинки, проскользнувшие в зеленоватом свете его глаз в тот миг, когда я упомянул о цветах для Любаши, почему-то показались мне знакомыми. Рассказал я полковнику даже о том, что один товарищ все время подначивает меня. Фамилии, правда, не назвал…

Когда беседовали мы с полковником, в комнату, предварительно постучав, вошел Зима.

— Товарищ полковник, лейтенанта Чернышева командир дивизиона вызывает.

— Небось, опять хитришь, Иван? Почему ж командир посыльного не послал?.. Садись-ка лучше чайку с нами попей.

Я был поражен. Алексей Иванович разговаривал со старшим лейтенантом так, будто знал его много лет.

— Хитрю, товарищ полковник. Два слова мне Чернышеву сказать наедине надо. А за чай спасибо. Извините, некогда.

— Ну что ж, идите, посекретничайте.

В коридоре Иван предложил зайти к нему домой:

— Знаешь, там удобнее разговаривать…

Я хотел было отказаться, но он чуть ли не силой потащил меня за собой. В его комнате я ни разу не бывал. И когда зашел, тут же огляделся. Бросилось в глаза обилие книг. И каких здесь только не было. А среди них большая ваза с розами.

— «Снегурочка» — так называются эти розы. Сам вырастил, — пояснил Иван, перехватив мой взгляд.

— Так вот, насколько верны мои агентурные сведения, будешь работать за офицера наведения. Садись-ка поближе — попробуем представить картину боя и некоторые вариантики, которые придется нам с тобой решать…

Когда вернулся я к себе в комнату, Алексей Иванович еще сидел за столом, делая какие-то пометки в блокноте. Подняв голову, он спросил:

— Спать будем или еще чайку попьем?

За чашкой чая я спросил:

— Алексей Иванович, шрам у вас у плеча. Это пулевое ранение? Я знаю: у моего отца такой же. Расскажите, пожалуйста, как было.

— Что шрам, Сережа… На войне всякое бывает. Я тебе другое расскажу. Но прежде хочу спросить. Ты, как я понял, на Ивана обижаешься, а хорошо ли его знаешь?

— В смысле службы? Мастер…

— Во всех смыслах. Они связаны между собой, — перебил полковник.

Я замялся.

— Тогда слушай… Шли бои за освобождение Польши. В ту пору был я сапером. Ну а профессия это такая, что мало кто мог обойтись без нашей помощи. Особенно часто к нам наведывались разведчики. То сквозь минное поле их проведи, то в «колючке» проход проделай и закрой за ними… Словом, зачастили они к нам. Подружились мы. Дело-то у нас общее, к тому же рискованное. Был среди них занозистый парень. Худощавый, среднего роста, типа вашего старшего лейтенанта Зимы. Ордена нацепит, сапоги до блеска начистит и щеголем над нами посмеивается: что, мол, вы, жуки подземные, кроты слепые, все в земле ковыряетесь? Однажды, помню, зашел к нам в землянку. Я в это время фотографию жены разглядывал. Ну а он и давай свое остроумие показывать. «Уходи», — только и сказал я ему. Ушел. А через несколько дней штабу фронта потребовался «язык». Сопровождать разведчиков отправили меня. Мы долго ползли сквозь цепкий кустарник. Потом он кончился, но зато перед нами была проволока. Осторожно вырезав в ней проход, я пропустил разведчиков вперед. Мне бы, конечно, остаться надо было. Но уж больно шутки того парня в сапогах засели. «Поползу за ним», — решил я. И пополз за разведчиками, позабыв положить ножницы в сумку. Так в руке их и держал. Иногда над нами вспыхивали ракеты, и тогда все мы, загребая траву в горсти, теснее прижимались к земле. Когда разведчики прыгнули в траншею, оттуда неожиданно выскочил гитлеровец. Что-то крича по-своему, он, видать с перепугу, налетел на меня. Саперными ножницами я оглушил фрица. Но в это время поле осветили ракеты, и застучал вражеский пулемет. В ту же минуту что-то обожгло меня. Я потерял сознание…

Пальцы Алексея Ивановича нервно дрожали. Чувствовалось: он весь в плену давно пережитого. Затянувшись дымком сигареты, полковник продолжал:

— Очнулся уже в медсанбате. Спрашиваю: «Кто вынес?» А врач говорит, что фамилии точно не помнит: не то Лето, не то Весна. Мол, худощавый такой, шутки шутит все время. Тогда я понял: это — мой ершистый знакомец Иван Зима.

— Зима? — удивленно переспросил я.

— Он самый. Отец старшего лейтенанта Зимы, — улыбнулся полковник, и я сразу же вспомнил, что командир дивизиона иногда называет моего сослуживца Иваном Ивановичем. — Ну ладно, давай, брат, спать, — закончил полковник.

Но выспаться в эту ночь мне не удалось. А ведь какой сон приснился! Будто приехала ко мне Любаша и сидим мы, офицеры дивизиона, а с нами и Алексей Иванович, за праздничным столом. Волосы у Любы распущены по плечам, а в глазах столько сини — аж дух захватывает. И все кричат «горько». А громче всех Иван Зима. Я тянусь губами к Любе, она ко мне…

И вдруг все исчезает. Что-то заставляет меня открыть глаза. Слышу — сирена, а голос из динамика, висевшего на стене, монотонно повторяет: «Готовность номер один… Готовность номер один…»

Мигом вскакиваю. Щелкаю выключателем. Койка Алексея Ивановича аккуратно заправлена, будто он и не спал вовсе. На ходу одеваясь, бегу на станцию.

И вот я в кабине.

Командир дивизиона почему-то находится не там, где всегда, не за выносным индикатором, а рядом. На рабочем месте майора старший лейтенант Зима. Увидев меня, подмигивает: держись, мол. Ага, понятно, он сейчас в роли стреляющего.

А вот и Алексей Иванович. В его руках — секундомер. Кресло офицера наведения пустует.

— Займите свое место, — глядя на это кресло, приказывает мне командир.

— Внимание! Начать контроль функционирования, — тут же слышу голос Зимы.

Полковник утопил кнопку секундомера — все пришло в движение.

Теперь командую я. Подношу микрофон к губам и отдаю приказания. Стараюсь делать все именно так, как на обычных тренировках это делал Иван. Сейчас мне кажется, что и голос у меня такой же хрипловатый, как у него. Теперь на объектах, дальних и ближних, все внимание только к этим командам.

Операторы понимают меня с полуслова. После каждой команды — мгновенный доклад. Одновременно вспыхивают и гаснут световые табло. Загораются крохотные лампочки, сигнализирующие об исправности блоков станции.

Аппаратура исправна. Проверяющий записывает время. А из динамиков уже доносится:

— Внимание! На дивизион на разных высотах идет группа целей.

— Дивизион, к бою! — приказывает Зима.

Внимательно слежу за экраном. Сейчас весь мир для меня в этом отливающем зеленым светом квадрате.

Цель! Молодцы операторы! Сейчас главное — не дать вырваться отметке из перекрестия. Что нужно сделать? Вспомнил — усилить сигнал. Ага, вот она — ручка компенсации. Но что это? Плывет импульс. «Возьми себя в руки, Сергей, — твержу я. — Сейчас „противник“ будет маневрировать. Не упусти этот момент».

В кабине жарко. Рукавом вытираю пот на лбу. А вот и то, что я ждал, что сумел предвидеть.

— Цель маневрирует, — произношу в микрофон.

Операторы плавно довертывают штурвалы, теперь «противнику» не вырваться из перекрестия. Еще мгновение — и я нажимаю кнопку пуска…

Грохота стартовавшей ракеты не слышно. Цель условная. Но на экране видно, как несется к верхнему срезу экранов малюсенькая «пачка» импульсов. Это — ракета. Она стремительно сближается с целью. Вспышка! Попали в самое «яблочко»!

Да, трудная выдалась ночка. Было уже совсем светло, когда командир дивизиона построил ракетчиков. Глядя на усталого майора, я вдруг подумал: «Если нам было нелегко, то каково же ему? Ведь он в боевой работе не участвовал, а потому не мог, не имел права вмешаться, подсказать своим подчиненным».

— Спасибо, товарищ майор. — Алексей Иванович на наших глазах обнял командира. И, повернувшись к нам, объявил благодарность.

В этот день нам разрешили отдохнуть. Заснул я сразу, едва коснулся подушки.

Перед обедом меня разбудил Зима.

— Держи, поэт, телеграмму. Любаша уже, наверное, над пустыней парит, на крыльях любви. А это тебе за ночную работу. Блеснув ослепительно белыми зубами, он вытащил из-за спины букет роз. Я узнал их сразу — «Снегурочка». А вот откуда узнал он, что я стихи пишу, до сих пор не пойму.

СПАСИБО ВАМ, ТОВАРИЩ ПРАПОРЩИК

На отдаленной «точке», где служит прапорщик Слетин, в любую пору по солончаковым раздольям носятся ветры — то студеные, то прокаленные жарким солнцем. Но боевую вахту воины-локаторщики несут всегда бдительно. Трудности им нипочем. А в канун каждого праздника, когда приходит немало поздравительных открыток, писем, телеграмм, — это большая радость для всех. Особенно — для коммуниста прапорщика Слетина. Еще бы — пишут-то бывшие его подчиненные. Одни из поздравлений начинаются словами: «Спасибо вам, товарищ прапорщик». Другие: «Благодарю вас, Владимир Яковлевич…»

В словах благодарности, присланных сюда, в отдаленную роту, из различных уголков страны — не просто обыкновенная дань вежливости. Это оценка большого труда, вложенного коммунистом Слетиным в воспитание своих подчиненных.

Говорят, большое видится на расстоянии. И правильно. Когда твой наставник рядом, ты порой не придаешь значения тому, сколько он тратит усилий, как часто прихватывает и часть своего свободного времени для тебя, для того, чтобы ты стал достойным защитником Родины. А вот разошлись пути-дороги, и ты начинаешь глубже сознавать, что значил армейский учитель для тебя в жизни. Вспомнишь его и тогда, когда праздник, и уж наверняка припомнишь его совет в трудную минуту.

«Армия для меня стала не только школой боевой выучки, но и школой жизни. И этому во многом я обязан вам, Владимир Яковлевич», — это из письма рядового запаса Анатолия Степанова коммунисту Слетину.

«Благодаря вам, я по-настоящему понял, что значит быть человеком», — пишет Владимиру Яковлевичу Усербай Иржанов.

Таких писем приходит много. Прибавляется от них и радости в сердце прапорщика, и сил для новых свершений в ратном труде.

О партгрупорге взвода прапорщике Слетине много хорошего рассказали в штабе части.

— Мастер боевой квалификации, требовательный командир, — говорил о нем один офицер. — Его расчет на протяжении многих лет является лучшим в части. Ни один из подчиненных прапорщика не уволился из армии со специальностью ниже первого класса.

— Сын фронтовика. Отцовскую славу умножает своим трудом. Принципиален, настойчив. В партийной работе принимает активнейшее участие, — высказал свое мнение начальник политотдела. Чуть помолчав, добавил: — Именно таким людям, как партгрупорг взвода прапорщик Слетин, мы в первую очередь обязаны тем, что часть наша по итогам социалистического соревнования вышла в ряды передовых.

И вот приехав в отдаленную радиолокационную роту, захотелось познакомиться с Владимиром Яковлевичем.

— Он в отпуске, — сказал один из солдат.

— Станцию он проверяет, — услышав разговор, поправил солдата подошедший командир роты и пояснил — Прапорщик Слетин беспокойный человек. Я ему: «Отдыхайте, Владимир Яковлевич. Без вас обойдемся». А он все равно нет-нет да и зайдет в подразделение, проверит, как станция работает, как подчиненные индивидуальные задания выполняют. Так что можете с ним встретиться.

Встретились. Высокий, широкоплечий. Лицо открытое, с добрым прищуром глаз. Говорит медленно, словно взвешивая каждое слово. Спокойствие, деловитость прапорщика настраивают на откровенный тон разговора с ним. Видимо, один из секретов успеха в воспитательной работе с воинами как раз и заключается в умении коммуниста придать беседе задушевный характер.

— Условия у вас здесь — не позавидуешь, — показываю на солончаки.

— Ничего, жить можно, — отвечает прапорщик. — Я здесь не первый год. И признаться, корнями врос. Жена учительницей работает. Дети здесь родились. Лена уже в пятом классе учится. Вова в наступающем году в школу пойдет. Сад посадили.

— И растет?

— И яблони, и груши. А нынче вот вишню и алычу высадил. Все вырастет. Уход, правда, нужен. И настойчивость. Не от условий все зависит — от человека.

Наш разговор переходит на служебные темы.

— Расчет вновь завоевал первое место в части, — говорит коммунист. — Мне вот ценный подарок вручили. Рядовому Борисову краткосрочный отпуск с поездкой в родные края объявили. Кстати, Борисов — один из тех воинов, кто на первом году службы сдал на первый класс.

Прапорщик Слетин — активный рационализатор. Многие его новинки, направленные на дальнейшее сокращение нормативов по приведению техники в боевую готовность, на улучшение учебного процесса, внедрены в жизнь. Например, одно приспособление, оборудованное прапорщиком, позволило улучшить осуществление фотоконтроля за боевой работой. Другое — способствовало тому, что с регулировкой шумов на выносном индикаторе нынче справляется один человек. Намного быстрее, чем раньше двое. Еще одно усовершенствование облегчило обслуживание приемной аппаратуры…

Владимир Яковлевич ведет речь о товарищах. И зримо видишь, что служат в отдаленной роте замечательные люди.

КОГДА ШЛИ УЧЕНИЯ…

Лес молчал. И в ночной тишине было слышно, как при легком дуновении ветерка срывались капли росы с берез, застывших белыми свечами среди темных елей и сосен, да надрывно и тонко гудели полчища комаров — этих неугомонных жителей окрестных болот.

Он казался безлюдным, этот таинственно-загадочный в темноте лес. Но вдруг его молчание разбудили человеческие голоса, зазвучали команды и доклады, взревели моторы, под траками гусениц затрещал валежник. Машины с незажженными фарами словно из-под земли выходили на проселочные дороги и после короткой остановки исчезали опять среди деревьев.

Где-то вдали вырисовывался широкий плес полигона, за которым притаился «противник». Перед артиллеристами части полковника А. Удотова стояла задача — скрытно выдвинуться на рубеж открытия огня и подавить опорные пункты противостоящей стороны.

Скрытно — значит, ни огонька, целиком положись на приборы ночного видения, значит, до предела сужен сектор обзора. И все же орудия вышли в назначенный район к установленному сроку.

Летняя ночь коротка, а потому и в союзницах у воинов держится недолго. А сделать надо было немало: после марша отрыть окопы для машин, замаскировать их, изготовиться к стрельбе.

Все сделали, все успели. Ни усталость, ни назойливые комары, ни отсутствие освещения — ничто не помешало артиллеристам успешно выполнить задачу — одну из многих на этих тактических учениях. И как выполнить!

— Мы в расположении капитана Ванюшкина, — сказал мне политработник части подполковник Яковлев, когда машина остановилась среди леса. — А вот, кстати, и комбат.

— Где же орудия?

— Здесь, — стройный подтянутый офицер в комбинезоне, лукаво улыбаясь, неопределенно повел руками: попробуйте, мол, отыскать.

Да, замаскировались воины тщательно. В этом мы убедились, побывав и в других подразделениях.

Немало пришлось нам поколесить с Эдуардом Александровичем Яковлевым все дни и ночи, пока продолжались тактические учения с боевой стрельбой. Всюду люди трудились на совесть, никто не жаловался на усталость. И повсюду горел огонь социалистического соревнования. Состязались между собой люди дивизионов, батарей, расчетов.

На некоторых стволах орудий красовались аккуратные алые звездочки. «Количество снайперски проведенных стрельб, — пояснил политработник. — Борьба за такие звездочки развернута и здесь, на учениях».

Во взгляде этого коренастого человека все время искрились задоринки. Чувствовалось, работой своих подчиненных он доволен. Но вслух Эдуард Александрович об этом не говорил. А вот когда я обратил внимание на то, что в каждой батарее рядом со списками соревнующихся вывешены нормативы боевой работы, он заметил:

— Ведь как порой бывает? О соревновании шумят, а нормативов досконально не знают. Ты сначала изучи эти самые нормативы, а потом уже налегай на состязательность…

Кстати, на учениях горячую заинтересованность в развертывании соревнования проявлял не только он. Полковник А. Удотов часто показывал на секундомер, интересуясь временем выполнения нормативов.

— Вот молодцы! — восхищался он действиями того или иного расчета. — Эдуард Александрович, загляните-ка к ним на батарею, разузнайте, за счет чего они уплотнили время. Думаю, об этом следует всем рассказать.

И подполковник Яковлев беседовал с людьми, с заместителем командира дивизиона по политчасти, с теми, кто сумел уплотнить время выполнения норматива.

А после во всех батареях появлялись боевые листки, листки-молнии с рассказом о передовых воинах, об истоках их успеха. А Эдуард Александрович исподволь подсказывал политработникам, секретарям партийных организаций, что в тот или иной момент целесообразнее сделать, на что обратить внимание людей. Чувствовалось, что это стиль его работы: научить человека, поощрить в нем творческое начало, поддержать в трудную минуту.

И уж кто-кто, а он хорошо понимал: поле — и умелый учитель, и строгий экзаменатор. И даже если это «поле» в лесу — все равно здесь каждый воин как на ладони. Понимал и то, что как бы ни сложилась обстановка на учениях, настрой людей на выполнение предстоящих задач должен быть боевым, знания их — полноценными, готовность к преодолению трудностей — постоянная. Некоторые товарищи накануне учений сомневались: что мы, мол, можем успеть, если молодые солдаты только прибыли. Но встал командир.

— Все можно успеть, — сказал он. — Нужно только пораскинуть умом да поработать как следует. И уж не капитана ли Бирюкова голос я слышу? Такой орел, на окружных-то состязаниях артиллеристов выше других взлетел. А сейчас засомневался? Нет, чтобы опытом поделиться…

Тогда же, на этом партийном собрании, высказались коммунисты и за то, чтобы обобщить опыт работы механиков-водителей 1-го класса рядовых В. Юдина и С. Маркова. Одобрили и предложение лейтенанта В. Пономарева провести технические и огневые конференции, принять активное участие в организации конкурсов и состязаний на лучший расчет, за право называться лучшим наводчиком, заряжающим, снарядным…

— Конкурс — дело полезное, — подтвердил заместитель командира дивизиона по политчасти старший лейтенант Л. Варакса. — Но как иногда бывает? Провели мероприятие, и все. А о том, чтобы опыт победителя стал достоянием всех, не позаботились.

Тогда-то на собрании коммунисты выдвинули новый почин: «Сокращенным составом — на отлично!», почин, который затем был подхвачен всеми воинами.

Эдуард Александрович радовался: отпор колеблющимся дали сами коммунисты. А это значит — и на учениях на них можно будет положиться…

Так оно и вышло. Прозвучал сигнал — и пришел в движение весь боевой коллектив. Забегая вперед, скажу, что все эти дни и ночи я был с артиллеристами — чумазыми от копоти до того, что светились лишь глаза да зубы, пропахшими лесом и машинным маслом — этим неунывающим народом. Спали люди по нескольку часов в сутки, работали, не зная устали. Марш, стрельба, снова марш… Но оставалось место и задорному смеху, и веселым шуткам. И уж особенно доставалось тем, кто в чем-то сплоховал. Помнится, во время ночного марша один тягач свернул, как говорится, не туда.

— Кто ж тебя, водителя классного, учил, что русалки в болоте живут? — спрашивали артиллеристы незадачливого парня.

— Может, он на ведьме решил жениться, — вставляли другие.

Артиллерию называют богом войны. Но нет, не молились этому богу артиллеристы. Главное для них было — оградить мир от войны. И если потребуется, оградить метким огнем своих могучих орудий. Во имя этого воины и вышли опять на учения.

…На рассвете, пока старшие офицеры производили рекогносцировку на местности, готовили карты, в действиях орудийных расчетов появилась пауза. Ее, не ожидая указаний, постарались использовать партийные и комсомольские активисты.

Каждому нашлось дело. Беседы проводились прямо у орудий. В руках выступавших — свежие номера газет. Накануне пришла почта, многие воины получили письма из дома.

— Как родные? Каковы их успехи? — обратился к рядовому А. Крылову секретарь комсомольской организации коммунист рядовой С. Мосальский.

Все взгляды — на молодого воина. А тот бережно развернул письмо и стал рассказывать о первых успехах колхоза «Рассвет» Калининской области, о том, что теперь в хозяйстве больше ударников пятилетки. О наказе воинам свято беречь родную землю, приумножать ратными делами славу фронтовиков.

— Призыв матери Крылова — это призыв к нам всех матерей, — заметил комсомольский активист. — Так что все мы близко к сердцу принимаем этот наказ.

В одном из расчетов беседовал с воинами младший сержант В. Филиппов. Он говорил:

— Сейчас, когда и трудностей больше, и забот у всех немало, особенно хочется равняться на лучших наших товарищей. И как тут не поставить в пример всем рядового Сергея Маркова. Этот комсомолец и свои обязанности выполняет отменно, и рядовому Олегу Ланзоту помогает активно. Заметил, например, он подтекание масла в двигателе, подошел, показал: надо, мол, форсунку поджать…

В разговор вступили воины. Речь они вели о взаимовыручке, помощи товарищам на учениях.

Пока проводились беседы, на стендах походных ленинских комнат запестрели первые фотобюллетени. Это постарались коммунист старший лейтенант А. Березнюк и член ВЛКСМ рядовой С. Скогарев. Березнюк — комсомольский вожак части. На учениях ему пришлось выполнять еще и обязанности начальника клуба. И надо сказать, он успевал всюду. Клубная машина появлялась то в одной, то в другой батарее. И каждый приезд ее в подразделение был в радость артиллеристам. Пока Березнюк раздавал свежую почту, попутно информируя воинов о сложившейся обстановке в районе учений, об отличившихся экипажах, а также собирая информацию для очередных выпусков радиогазет, рядовой Скогарев фотографировал отличников, расспрашивал, в чем нуждаются артиллеристы. Не сидел без дела и водитель клубной машины комсомолец рядовой Л. Олещук. Он и агитатор. Он и специалист хороший. Надо — поможет водителю отрегулировать двигатель, даст хороший совет молодому воину. Путь нашего «уазика» не раз пересекался с маршрутом клубной машины.

— Куда сейчас? — как-то спросил Березнюка подполковник Яковлев.

— В первую батарею, — ответил офицер. — Надо подготовить для радиогазеты выступления двух сержантов: Александра Журавля и Сергея Игнатенко. Хороший пример подают другим эти первоклассные специалисты, члены комсомольского бюро…

— Что ж, дело доброе, — заметил политработник.

А уже потом, когда наша машина, прыгая по ухабам, углубилась в лес, Эдуард Александрович сказал:

— Молодец Березнюк. Не ждет указаний, проявляет инициативу, действует с учетом складывающейся обстановки.

Помолчав, Яковлев добавил:

— Артиллерийские батареи рассредоточены в лесу. Всегда ли во фронтовой обстановке у меня будет возможность побывать на местах? Нет. А партийно-политическая работа должна вестись непрерывно. Вот где без инициативы не обойтись.

Да, на учениях как-то по-особенному задумываешься над фронтовым опытом. А тут еще, видимо, и в ассоциации дело. Противотанковой батареей командовал в годы минувшей войны старший лейтенант А. Яковлев — отец политработника части. Орудием — старший сержант П. Березнюк, отец старшего лейтенанта Березнюка.

Другое было время. Другая техника. И, разумеется, неправомерным было бы механически копировать тактические приемы командиров-фронтовиков. Но политработник понимал — главное — на этом опыте воспитывать нынешнее поколение воинов, воспитывать на примерах мужества, героизма, стойкости защитников Родины на полях сражений. Перенимать у фронтовиков все лучшее, что накопили они в работе с людьми.

Вот и в артиллерийской части накануне этих учений пригласили к себе ветеранов. Их рассказ об однополчанах, о том, как, превозмогая все трудности, шел наш народ к победному сорок пятому, никого из воинов не оставил равнодушным. И потом, на учениях, мне доводилось слышать, как агитаторы, проводя беседы, ссылались на опыт фронтовиков, побывавших в части.

На стендах походных ленинских комнат вывешивались выдержки из решений партийных и комсомольских собраний, проходивших еще в годы войны, обращения героев-артиллеристов прошлых сражений к молодым солдатам.

Держать равнение на подвиги старшего поколения — к этому призывали боевые листки, стенгазеты. Фронтовики как бы незримо были рядом с воинами и во время ночного марша, и в те минуты, когда прозвучала команда на открытие огня, и когда воины в средствах защиты преодолевали «зараженный» участок местности, а затем тушили очаги пожара, отражали нападение десанта «противника».

Самое непосредственное участие в учениях принимал фронтовик — офицер штаба округа коммунист полковник Е. Даболин. В огненном сорок третьем году вступил он в ряды Коммунистической партии. В годы войны командовал артиллерийской батареей. Уж кто-кто, а Евгений Крышьянович знает, какова война. И он сделал немало для того, чтобы учение многим напоминало настоящий бой, проходило в условиях, максимально приближенных к боевым.

Полковник Е. Даболин поощрял хитрость, находчивость артиллеристов, применение ими своих интересных способов выполнения задач, побуждал подчиненных к борьбе за захват инициативы, учил их решительно навязывать «противнику» свою волю, упреждать его в развертывании, открытии огня. Учил действиям, основанным на точном учете своих сил и сил «противника».

Впрочем, по порядку…

Над полигоном выплыл серпастый месяц и, осветив островки деревьев и какую-то машину, застрявшую перед наблюдательным пунктом, исчез опять за тучами.

— Видите машину? — обратился ко мне полковник Даболин.

— Вижу.

— Там — КП дивизиона, которым командовал майор Соколов.

— Почему командовал? — спросил я.

— Потому, что Соколов условно убит. Нет теперь и штаба дивизиона… Обязанности Соколова исполняет командир батареи капитан Бирюков.

Здесь, видимо, уместно сказать о том, что, когда боевые стрельбы шли днем, мы находились в батареях. В пушечной батарее укрыли «уазик», среди берез неподалеку от орудий. Сделав так, допустили ошибку. Когда батарея «заговорила», от сотрясения воздуха лопнуло лобовое стекло в автомобиле. Теперь, во время ночной стрельбы, я решил побывать на НП. «Хоть боковые стекла в машине останутся целыми», — сказал я в шутку. В самом же деле причина такого перемещения была в другом — с НП картину «боя» можно увидеть в целом.

На наблюдательном пункте вновь речь зашла о полковнике Даболине. Мне и раньше говорили, что требователен он до чрезвычайности. Послаблений — никому и никаких. Но все офицеры отзывались о нем тепло, уважительно. Почему? Причин много.

— Понимаете, — говорил один офицер, — на полигон ведет много дорог. И среди них только одна асфальтированная. Так вот Евгений Крышьянович асфальтированной никогда не ездил. Он все время с нами. Ночью — на марше, днем — у орудий.

— Может, не доверяет своим помощникам-посредникам?

— Доверяет. Тут дело в другом. Он не только спрашивает офицеров, но и сам нас учит, передает фронтовой опыт. С солдатами и сержантами нередко беседует. И знаете, какой заряд энергии в каждой такой беседе!

В том, что офицер прав, я позже убедился сам. Слушая его выступления перед воинами, содержательные, подкрепленные интересными примерами, обоснованные поучительными рассуждениями, я не замечал даже комарья, гудящего вокруг.

Но вернемся к учениям. В тот момент, когда мы находились на наблюдательном пункте, мысль у всех одна была: как справится с новыми для него обязанностями коммунист капитан Бирюков? Конечно, «убитый» капитан Соколов волновался больше всех, но бодрился, волнения не выдавал.

— Цель — артиллерийская батарея… Угол… Дальность… Высота… Расход… Огонь!

И ахнул лес. Словно молнии сверкнули над его темной стеной. А еще через какие-то мгновения вспыхнули разрывы снарядов и глухой гул донесся до нас.

Все цели были поражены снайперски. Успешно справился с обязанностями капитан Бирюков.

…Сейчас, когда тактические учения с боевой стрельбой уже позади, будто вновь вижу, как из ствола орудия, что выглядывает из-за куста, вырывается сноп огня. Через несколько секунд грохот стихает, и, взмывая высоко в небо, весело и беззаботно заливается жаворонок.

И мы с подполковником Яковлевым слышим, как один из артиллеристов произносит:

— О жизни поет птаха…

А заместитель командира дивизиона по политчасти майор Кравченко добавляет:

— О жизни, за которую мы все в ответе…

Затихают солдаты. Слова, сказанные политработником, услышанные всеми, теперь уже несут для каждого какой-то новый, особый смысл, утверждая в сознании воинов чувство ответственности, которую на них возложила Родина. И мне подумалось, что эта самая короткая, какую кто-либо слышал на учениях, беседа запомнится всем. Запомнится надолго.

ОСТАЮСЬ С ТОБОЙ, АРМИЯ

— Опять, сынок, буровым мастером пойдешь? — Анна Васильевна неслышно подошла к сыну сзади. Положила руки ему на плечи. Иван Тудоска, не оборачиваясь, погладил руки матери. Как сказать ей о своем отъезде? Она так много пережила.

Как она ждала Ивана из армии! Думала, приедет сын, устроится на работу, женится. Вон сколько черноглазых красавиц в их молдавском селе. Но вот возвратился Иван. Подтянутый, ладный, погоны на нем старшего сержанта. Только стала замечать мать, пасмурный что-то сын ходит. С чего бы это?

А Ивана все больше и больше тянуло к боевым товарищам, с кем просиживал ночи за экраном радиолокатора, с кем делил хлеб и соль. Вспоминались ему учебное подразделение, которое он окончил с отличием, расчет, к которому он прикипел всем сердцем. Не раз в памяти всплывал командир роты капитан Дементьев, его добрые советы. Помнились ему и собрание, где принимали Ивана в партию, и та боевая работа, за которую командующий войсками округа объявил Тудоске и его подчиненным благодарность.

— Нет, мама, буровым мастером не пойду. Не огорчайся, я нужен там, — он вытащил из кармана письмо, показал матери. — Вот и Алексей Леонтьевич Дементьев зовет. Пишет: «Позарез нужны специалисты». А у меня как-никак первый класс, да и опыт имеется.

Иван обнял мать, посмотрел ей в глаза:

— Был бы жив отец, он бы тоже одобрил.

— Будь счастлив, сынок, — Анна Васильевна незаметно смахнула слезу — будто не сына провожала, а мужа, уходившего на фронт.

…Эта ночь мало чем отличалась от других. Расчет радиолокационной станции нес боевое дежурство. Оператор Владимир Славкин внимательно вглядывался в индикатор кругового обзора. Экран был чист. Самолеты, видимо, дремали где-то на своих стоянках.

Появись сейчас на экране хотя бы крохотная точечка, Славкин бы тут же ее обнаружил. У него 1-й класс, и считается воин одним из способных учеников мастера боевой квалификации Ивана Тудоски. Да, Владимир многим обязан своему старшему товарищу. И не только тем, что стал первоклассным оператором.

Не отрывая взгляда от экрана, где бежала и бежала оранжевая развертка, Славкин потрогал карман гимнастерки, комсомольский билет. Новенький, еще хрустящий, он был на месте. Солдат загадочно улыбнулся. Кто бы мог поверить, что он, Славкин, — уже комсомолец? А ведь было время, когда отзывались о нем товарищи пренебрежительно, считая его неисправимым. Если честно признаться, то основания у них были. Своими поступками Славкин не раз подводил коллектив. Кто только с ним не беседовал, как его только не наказывали — ничего не помогало. На него уже и рукой махнули. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не Тудоска. Он как-то незаметно вошел в жизнь солдата и так же незаметно повернул ее в нужное русло. Как это случилось? Славкин и сам не поймет. Вроде, и говорили они мало. Но о каком бы деле ни вел речь старшина, Славкину казалось, что спрос за это дело прежде всего с него, со Славкина.

Славкину многое нравится в Иване Тудоске: его честность, техническая грамотность, выдержанность, даже умение играть в ручной мяч, до которого и Владимир большой охотник. И еще солдату нравится, когда поутру Тудоска приходит в подразделение раньше всех и сразу — на станцию.

— Как дежурилось? Как техника? Не подвела? А вы ее?..

Радостное настроение Тудоски всегда передавалось дежурной смене. Шутки-прибаутки — словно и не было бессонной ночи…

В эту ночь Славкин и Тудоска встретились раньше. Ночью роту подняла сирена. Одним из первых на станцию прибыл Тудоска и сразу включился в боевую работу. Распорядился, чтобы за экран высотомера сел специалист 1-го класса ефрейтор Виктор Ченцов. Обеспечивать ночные полеты не шутка! Коммунист Ченцов — один из тех, кому можно доверить такое задание.

Действовал Тудоска уверенно, команды отдавал четко, подсказывал подчиненным наиболее разумные решения. И ни Славкин, ни Ченцов не догадывались, что их командир еще и глаз не сомкнул, волнуясь о своей жене, которую накануне увезли в роддом.

Начались полеты. Операторы работали слаженно, своевременно выдавали данные. Штурман, осуществлявший наведение, был доволен и безотказностью техники, и работой высотометриста, понимавшего его с полуслова, и тем, что в трудную минуту всегда оказывался рядом старшина Тудоска.

В эту ночь рота отлично справилась с боевой задачей. Уже под утро, когда усталый старшина спускался к дому, его окликнула соседка.

— Все в порядке. Дочь родилась. Поздравляю…

…Мы сидим с лейтенантом Тудоской в просторной канцелярии. Иван Васильевич говорит, скупо отвешивая слова:

— Биография обычная. Присвоили звание младшего лейтенанта. Затем сдал экстерном за училище. Присвоили лейтенанта. Работаю техником по ремонту и эксплуатации агрегатов питания. Много командировок. Работа нравится.

Собственно, все это мне уже известно из рассказа политработника, который поведал и другое. Тудоска, специализируясь по агрегатам, в командировках всегда находит возможность подучить операторов, поднастроить и радиолокатор, если в этом есть необходимость.

— Такой уж у него беспокойный характер, — одобрительно заметил политработник…

Интересуюсь у Тудоски, как поживает его дочурка.

— Уже две. Наташе пять лет. Светлане — годик. Красавицами растут.

Потом наш разговор переходит на Славкина, Ченцова и других солдат. Оказывается, многие из них пишут лейтенанту, благодарят его за то, что помог им стать настоящими людьми. Пишет Ченцов из Киева, где работает на заводе медицинского оборудования и учится заочно. Пишет старший научный сотрудник одного из институтов Ташкента, бывший подчиненный Тудоски — Анатолий Цой. Присылают письма другие солдаты. И каждое из писем — радость для лейтенанта.

Нет, не зря он остался с тобой, армия!

«СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ВАЛЬС»

Не знаю, как получилось, но Инну, стройную черноглазую дивчину, мы провожали втроем. Мы — это Олег, Виктор и я. Трое друзей — холостяков, старших лейтенантов, одинаковых и по возрасту, и по годам службы. В этот город мы приехали в командировку. А точнее — прилетели. А вообще-то, служим в таком подразделении, откуда при подходящей погоде «только самолетом можно долететь».

Понятно, прибыть из таких мест — и не побывать во Дворце культуры — это в голове у каждого из нас не укладывалось.

…Вечер отдыха пролетел незаметно. На улице было тепло. В каком-то неизвестном, но светлом танце кружились снежинки. Дышалось удивительно легко.

Шли молча. Бывает такое состояние, когда хочется петь или молчать. Только не говорить…

— А вот я и дома, товарищи мушкетеры, — голос Инны прозвучал для нас неожиданно.

Мы стали прощаться.

— Куда же вы? Может зайдете? Я вас чаем угощу. Крепким…

Все трое с удовольствием согласились. Хотелось как-то продлить красоту вечера.

Квартира, в которую мы вошли, напоминала библиотеку. Среди царства книг разместился рояль.

— Вы посидите чуть-чуть. Я чайник поставлю, — девушка вышла на кухню.

— Инна, вы разбираетесь в музыке? — спросил Олег, когда Инна вернулась в комнату.

— Немножко, — улыбнулась девушка. — Я ведь преподаю в музыкальной школе.

— Тогда сыграйте что-нибудь. Что-нибудь Чайковского, — попросил Олег.

— «Сентиментальный вальс», — девушка рассеянно пробежала тонкими пальцами по клавишам.

Медленно, откуда-то издалека на нас поплыли первые звуки. Они были полны грусти, но той самой светлой грусти, за которой обязательно приходит радость. Звуки то удалялись, то приближались. И временами мне казалось, что мы снова идем по заснеженному городу, но только теперь он весь растворился в этой чудесной музыке Чайковского. И все это в волшебном городе звучит: и падающие снежинки, и дома, и ночные фонари, и где-то в вышине крупные выбеленные легким морозцем звезды.

В те минуты я думал о том, как хорошо, что есть эта девушка, эта музыка, этот город, этот наш мир, который охраняют самые прекрасные люди на земле — мои товарищи.

Content

Евгений Грязнов
ТАМ, ГДЕ РОЖДАЮТСЯ МОЛНИИ
Очерки

СЫН ОФИЦЕРА

РАДОСТЬ БУДНЕЙ

РАКЕТНЫЙ АККОРД

ЦВЕТЫ ЛЕЙТЕНАНТА ЛОЗЕНКО

СУДЬБА

ОСТАВИТЬ СЛЕД…

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!

ЗОРИ ПРИГРАНИЧНЫЕ…

В ТУНДРЕ ЖДУТ ВЕЗДЕХОД

ТАМ, ЗА ПОВОРОТОМ…

БАЛЛАДА О ВЕРНОСТИ

БОЛЬШОЕ СОЛНЦЕ

КОНЬ БЕЗ ВСАДНИКА

БАЯН

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ МОЛНИИ?

АЛЕНКИНО СЧАСТЬЕ

МАРИНА

ЛУЧШАЯ ПЕСНЯ

ЗАПАХ СИРЕНИ…

ПОДСНЕЖНИКИ НА ПОЗИЦИИ

ИЗ ГВАРДИИ РОМАНТИКОВ

ЗАБОТЫ ЛЕЙТЕНАНТА ДМИТРИЕВА

ТЕПЛО ДАЛЬНИХ БАРХАНОВ

СПАСИБО ВАМ, ТОВАРИЩ ПРАПОРЩИК

КОГДА ШЛИ УЧЕНИЯ…

ОСТАЮСЬ С ТОБОЙ, АРМИЯ

«СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ВАЛЬС»