Александр Тамоников

Пуля для карателя

Глава первая

Немцы в атаку валили толпой — возбужденные, нервные, с мучнистыми от страха лицами. Это было что-то новенькое, явно перенятое у советских солдат образца лета 41-го. Отчаявшиеся, потерявшие последние моральные ориентиры в этой безумной мясорубке. Они бежали плотно, стреляли из автоматов МР-40 и карабинов «Маузер» — все в одном флаконе: офицеры, рядовые, низовой командный состав. «Мышиная» униформа фельдграу солдат вермахта, петлицы артиллеристов, инженерно-саперных частей, руны «зиг» военнослужащих Ваффен-отрядов СС, петлицы с перекрещенными карабинами — отличительный знак коллаборационистов. Красноармейцы, прильнувшие к прицелам, недоуменно переглядывались. Не тот пошел немец — упростился, измельчал. Раньше берегли себя, в атаки ходили поодиночке, перебежками, прятались за танками и бронетранспортерами — а перед этим перепахивали советские позиции с помощью орудий и минометов…

Сегодня не было артиллерийской подготовки. Человек шестьсот вырвались из леса и устремились на прорыв. Вечер 2 сентября 1944 года, северо-восточные предместья Варшавы — правобережная часть. Слева — дома с облезлыми черепичными крышами, справа овраги, молодые дубравы. Все смешалось на городских окраинах. Красная армия вошла на отдельные улицы, но далеко не продвинулась. Немцы ожесточенно контратаковали, вводили в бой последние резервы. Мобильные танковые группы отсекали оторвавшихся от основных сил красноармейцев, сносили дома, где они занимали оборону. Сил для наступления уже не оставалось, войска переходили к обороне. Линия фронта на правом берегу Вислы менялась каждый день. Часть варшавского района Прага отбили у немцев — впрочем, незначительную, на основных улицах немцы закрепились и никуда не собирались уходить. Несколько потрепанных подразделений оказались заперты вблизи восточных предместий, у местечка Звановичи, и предприняли отчаянную попытку вырваться. До позиций немцев на западе — рукой подать, но там иссякли силы. А у советского командования не было ресурсов, чтобы сжать кольцо и добить окруженцев. Атака была внезапной, дерзкой. Складки местности и густая растительность позволили немцам приблизиться незаметно. И теперь они спешили преодолеть открытый участок. Но рота красноармейцев, усиленная взводом станковых пулеметов, не дремала. Разведка доложила о вероятных происках противника. И все же немцы удивили. Солдаты бежали, как на стометровом кроссе. Кто-то спотыкался, другие перепрыгивали через упавших, заполняли образовавшиеся пустоты. Вырвались вперед несколько человек, бросили гранаты. Взрывы прогремели перед бруствером, повалили бревна наката, не причинив существенного вреда.

— Не стрелять! — кричал командир роты капитан Милютин. — Не стрелять, кому сказано! Пусть поближе подойдут!

У многих не выдерживали нервы, открывали огонь. Разрозненно хлопали карабины. Но пулеметы на флангах пока помалкивали. Катилась, гремя и сквернословя, человеческая масса. Все, иссякло терпение, завелся трелью станковый пулемет. Вступили остальные элементы «оркестра» — затрещали карабины и автоматы ППШ. Ливень свинца смел первую волну, разбросал по трещинам и бугоркам. Словно подавился полноватый гауптман, машущий «Вальтером», — побагровел, когда потекло из живота, хлопнулся лицом в траву. Живые по инерции продолжали бег, перепрыгивали через мертвых. До траншеи, растянувшейся по возвышению, оставалось метров тридцать. Окопы рыли впопыхах — никто не собирался сидеть здесь годами. Позиция удобная, с высоты открывался вид на окрестности. Подножие высоты усеяли тела в «мышиной» форме. «Навалили кучу дерьма!» — злобно смеялись из окопов красноармейцы. Самые упорные продолжали рваться, а те, что не спешили умирать, залегали за трупами, вели огонь из укрытий. Раскалились кожуха пулеметов, кашляла боевая техника, глохла. Солдаты выбрасывали гранаты из окопов. Немцы лезли, не считаясь с потерями. Из десятка до окопов добегали двое. И те, и другие швыряли гранаты, позиции заволокло густым дымом. Бойцы капитана Милютина тоже несли потери. Захлебывались пулеметы на флангах. Справа в траншее уже давились в рукопашной, били кулаками, прикладами, саперными лопатками. Мелькали закопченные оскаленные лица. На помощь дрогнувшей пехоте Милютин ввел резерв — последнее отделение автоматчиков с ППШ. Они подтягивались с обратной стороны траншеи, резали свинцом тех, кто выбегал за «флажки». Бойцы воспрянули, стали теснить фашистов из окопов. Противник выдохся, у него кончались боеприпасы и моральный дух.

— За мной, сибиряки! — взревел капитан Милютин, уроженец далекой забайкальской деревни. — Добьем гада!

Бойцы выбирались из окопов, мчались вниз, крича что-то, отдаленно смахивающее на «Ура!». Немцы многих потеряли, но все равно их было больше. Впрочем, численное превосходство уже не играло роли. Деморализованные, исчерпавшие все возможности, они недолго оказывали сопротивление. Пустились наутек, спотыкаясь о трупы своих сослуживцев. «Смотри, мужики, как чешут! — смеялись им в спины красноармейцы. — Мы так быстро бегать не умеем!» Побитое войско терялось в складках местности, растворялось в лесу. Остались мертвые и раненые, многих из которых бойцы непринужденно добивали — не те условия, чтобы коллекционировать пленных. Сами потеряли многих — и это ожесточало. Солдаты возвращались в окопы, показывая кулаки притихшему лесу, волокли раненых. Стонал подстреленный в бок капитан Милютин, покрывался смертельной бледностью. Солдаты рвали на нем гимнастерку, прикладывали к ране скомканные бинты. Санинструктор роты погиб. Покрикивали выжившие командиры взводов, крыли матом провинившихся пулеметчиков. Поредевшая рота снова занимала оборону.

Из батальона прибыли две девушки-санитарки, подъехала полуторка с красным крестом. Раненых стаскивали к дороге. Многие по прибытии уже не шевелились — скончались от потери крови. Монотонно матерился какой-то боец, умолял «братца Петруху» открыть глаза. Почему именно сегодня? Вроде и денек отменный, и по Европе шагаем, а не где-нибудь по Смоленщине с Брянщиной… Шустрые девчонки на скорую руку перевязывали раненых, передавали их солдатам, те грузили пострадавших в машину. Капитану Милютину оказали первую помощь, но тщетно, офицер затих после недолгой агонии, и горько расплакалась девчушка с лычками ефрейтора — возможно, у них что-то было…

От второй попытки немцы отказались. Сдаваться тоже не спешили, видимо, надеялись, что 19-я танковая дивизия в недалеком будущем осуществит контрудар «возмездия» и с триумфом вызволит из «котла». Но упомянутая дивизия завязла в позиционных боях. Трупы гитлеровцев после боя никто не считал — их было не меньше сотни. Рота автоматчиков потеряла полтора десятка убитыми и столько же ранеными. Потери тоже чувствительные, учитывая хронический недокомплект. Поскрипывали телеги, фыркали лошади — на подводах подтянулась похоронная команда, «погребальщики», как их называли в войсках. Работа у этой публики никогда не переводилась. В отличие от первых лет войны, науку освоили — обходились почти без задержек и извечного российского бардака. Впрочем, все зависело от числа потерь и наличия специальных команд. Неразговорчивые, с мрачными лицами, одетые в передники и резиновые перчатки, они перелезали с носилками через живых и брели к трупам. Автоматчики молча наблюдали, нервно выпускали дым махорки. «Погребальщики» извлекали из карманов убитых солдатские книжки, фотографии, письма с родины, черные пластмассовые медальоны (так называемые «смертники») с информацией о погибших. Снимали с людей часы, медали, нательные крестики, набивали этим добром вещмешки. Мародерство практически изжили (расстрелы — неплохое воспитательное средство), личные вещи погибших относили старшему команды. Убитых по двое укладывали на плащ-палатки и забрасывали на подводы. По мере заполнения подводы увозили трупы — к местам захоронения, определенным командованием. Потом вышла заминка — «погребальщики» роптали, в их планы не входило избавляться от немецких трупов. «И куда вы столько настреляли, мужики? — бурчали они. — Нам же неделю таскать не перетаскать, а мы на это подписывались?» Солдаты из окопов огрызались, крыли матом похоронную команду. В боях не участвуют, еще и недовольны. Проблема решилась просто — с помощью рации в блиндаже погибшего Милютина. Под грохот отдаленной канонады прибыли два трофейных трехтонных «Мерседеса», и шумливые красноармейцы стали стряхивать с них пленных солдат подразделения Ваффен-СС. Подобную публику обычно в плен не брали, но в этот раз что-то пошло не так — взяли. Возможно, за неимением других кандидатур. Оборванные, избитые, с запекшейся кровью на лицах, они с глухой ненавистью поглядывали на своих противников. От былого лоска не осталось и следа. Мундиры висели мешками, многие шлепали босиком. Под зычные крики пленные эсэсовцы стаскивали к придорожной канаве тела соотечественников, полностью заполняли ее, потом забрасывали землей…

— Толку от таких захоронений… — ворчал младший лейтенант, командир взвода, еще не свыкшийся с мыслью, что остался жив (на подобных должностях больше двух боев не живут, а у него уже третий). — Чуть присыплют — и все. Потом стервятники слетятся, разворошат это добро, такая зараза пойдет…

— А это, товарищ Максимов, пусть у польских товарищей голова болит, — ухмылялся замполит Стадников. — Наше дело маленькое — накосить побольше. А потом уж пусть перезахоранивают, сжигают, если есть нужда…

— Зато оперативно стали работать… — пробормотал младший лейтенант, наблюдая, как мужики в окровавленных передниках перетаскивают через траншею последнюю плащ-палатку с мертвым баянистом Рылеевым. — Помните, товарищ старший лейтенант, что под Магнушевым творилось? Неделю тела не увозили — и наших там лежало вдоволь, и фрицев. Местность простреливалась с двух сторон — дурных нема, как говорится. Потом немцев вытеснили, наши пришли. Мама дорогая!.. Жара страшенная — мертвецы безглазые, птицы все лица склевали, повсюду мухи, запах такой, что самому сдохнуть хочется… Наши ворон прогнали, так они расселись на ветках и смотрели, как их пищу собирают. Капитана перевернуть хотели, так у него нога отвалилась…

— Да тьфу на тебя! — рассердился замполит. — Поговорить больше не о чем, Максимов?

— Простите, товарищ старший лейтенант, — сконфузился взводный. — Накатывает иногда, представляешь, что и тебя вот так — волоком, да в подводу…

Наступали сумерки. Через час поле боя очистили, дышать стало легче. Остались бурые пятна — в траве, на листьях кустарника. На западе снова громыхало. На низкой высоте прошло звено советских бомбардировщиков, и через пару минут посыпались гулкие разрывы. Советскую авиацию встречала глубоко эшелонированная система ПВО, в Варшаве и ее окрестностях сконцентрировалось более полутора сотен зенитных орудий. Солдаты навострили уши, слушали…

Ситуация вокруг польской столицы для обеих сторон складывалась патовая. В окрестностях города, разделенного Вислой на две неравные части, скопилось громадное количество живой силы и техники. Левобережный центр пылал — немцы еще не подавили восстание, поднятое Армией Крайовой, уничтожали разрозненные очаги, попутно взрывая дома и ликвидируя мирное население. Все это безумие продолжалось больше месяца. Для советских войск ситуация со сложной скатывалась в критическую. 27 июля наступающие советские войска натолкнулись на оборонительный рубеж 2-й немецкой армии по линии Седльце — Бяла-Подляска. Бои протекали с переменным успехом, оборона держалась. Немецкое командование стянуло к Варшаве пять танковых дивизий, включая дивизии СС, — и нанесли контрудар, заставив 1 августа Красную армию перейти к обороне. 2-я гвардейская танковая армия подвергалась непрерывным атакам. Она уже подходила к варшавской Праге — восточному району города, — но из-за этих непрекращающихся атак была вынуждена отойти. Попытка взять с ходу правобережную часть провалилась. Дивизия «Герман Геринг» и 19-я танковая дивизия атаковали из района Праги. С севера наступала 4-я танковая дивизия, на востоке били в тыл дивизии «Викинг» и «Мертвая голова». И все же на отдельных участках фронта продолжалось наступление. 47-я армия 1-го Белорусского фронта весь август вела бои и кое-где пробилась к Висле. Практической пользы от этого не было, расширить плацдармы не удалось. В районе Прага армия нарвалась на укрепленные позиции и несколько раз пыталась их прорвать — после чего остановилась. Немцы собрали на правом берегу больше тридцати тысяч солдат, еще не растерявших боевой дух. Ими командовал прожженный спец — генерал танковых войск Дитрих фон Заукен. Советские войска несли потери, подкрепления не было, отстали обозы с боеприпасами, продовольствием, ГСМ. Наступление заглохло. Но и у немцев не осталось сил, чтобы оттеснить советские войска от польской столицы. Передовая представляла странное зрелище. Случалось, что соседние улицы были заняты враждующими сторонами, при этом и те, и другие оказывались друг у друга в тылу. Красная армия перенесла активность на юг от Варшавы — билась за плацдармы у Пулавы и Варки. Еще в конце июля войска 1-го Украинского фронта форсировали Вислу в районе Сандомира — почти в 200 километрах к юго-востоку от Варшавы. Такую же переправу осуществили у Пулав, захватив тактические плацдармы. Воодушевленная успехами Красной армии, Вислу пыталась форсировать 1-я Польская армия, но потерпела неудачу. 1 августа через реку в районе Магнушева переправились передовые отряды гвардейской армии Чуйкова — и там закрепились. Варшаву обложили с трех сторон. Но враг был силен, яростно сопротивлялся. В конце июля начальником Генерального штаба сухопутных сил вермахта был назначен генерал-полковник Гудериан и сразу отдал приказ держать до последнего рубеж на реках Висла и Сан. «Иначе докатимся до Одера и Эльбы, а это катастрофа!» — решительно заявил он. Немцы сопротивлялись, бросались в контратаки, благодаря чему им удалось избежать окружения северо-восточнее Варшавы…

Усилилась стрельба на западе. Отбомбившиеся пикирующие бомбардировщики «ПЕ-2» возвращались на дальний аэродром. Их осталось всего четыре (пятый, похоже, сбили). В районе Вислы поднимались густые клубы дыма. Тридцатитысячная группировка отбивала атаки и наносила контрудары. Рота погибшего капитана Милютина продолжала держать пустырь. Из расположения батальона подошли два тяжелых танка — КВ-85 и ИС-1, стали гнездиться, раздавливая траншею, а бойцы посмеивались — мол, пришли два слона в посудную лавку…

В блиндаже Милютина запищала радиостанция, через минуту оттуда выскочил радист, стал семафорить замполиту Стадникову, принявшему командование ротой. Замполит побежал в блиндаж, придерживая стучащий по бедру планшет. Он вернулся через пару минут, сообщил взводным новость: противник в районе парка Вощаны силами артиллерийской батареи и двух танковых рот пытается выдвинуться на восток, чтобы занять улицу Крачковскую, важную артерию в районе. Его слова подтверждали не столь отдаленные разрывы, уханье танковых орудий и черная дымовая туча, ползущая над крышами. От Звановичей до места прорыва — не больше полутора километров. Танки, насилу угнездившись, стали выбираться обратно, доламывая бревенчатый накат, выезжали в поле. Приказ сверху — наладить эффективную круговую оборону вверенного участка, но только силами пехотных подразделений, и при этом выделить два взвода на усиление улицы Выжутинской, выходящей на Крачковскую! Приказы противоречили один другому, но что поделаешь — война. Замполит чертыхался, бегал по окопам, пересчитывая людей. Маловато осталось, чтобы за Родину, да еще и за Сталина! Какого хрена эти немцы не могут успокоиться? Тридцать бойцов под командой младшего лейтенанта Максимова отправились колонной к городским предместьям. Прорыв был крайне нежелателен, он мог расчленить и без того слабую группировку. На «латание заплаты» выступили и другие части, били прямой наводкой полевые орудия, разнося малоэтажные здания и ликвидируя дороги. Через час в районе улиц Выжутинской и Крачковской шел уже полноценный бой с применением всех видов вооружений, кроме авиации.

На параллельной улице Скольня боевые действия не велись, но вся дорога, обставленная домами, затянулась дымом. Скольню контролировала Красная армия. Боеспособные подразделения ушли дворами, остались лишь посты и дозоры. С востока возникла небольшая колонна: зачехленная брезентом полуторка «ГАЗ-АА» и легкий бронетранспортер, облепленный пехотинцами в комбинезонах. На соседней улице все взрывалось, рушилось, а здесь было спокойно, если не замечать плотную дымовую завесу и дрожь земли. Машины объезжали обломки взорванных зданий, вывернутые с корнями деревья. Глухой взрыв в стороне — обвалилась часть стены, кирпичи высыпались на дорогу, и полуторка притормозила, стала сдавать назад. Броневик объехал машину, стал прокладывать дорогу в клубах дыма. Из развалин выбежал красноармеец с повязкой на рукаве, взмахнул рукой, требуя остановиться. Обрисовались несколько касок, стволы ППШ, нацеленные на колонну. Бронетранспортер послушно остановился, за ним и полуторка. С брони спрыгнул лейтенант в комбинезоне, извлек сложенные бумаги, сунул патрульному. Сержант их бегло просмотрел, кивнул. Проверять содержимое полуторки постовые не стали.

— Дальше опасно, товарищ лейтенант… — Сержант втянул голову в плечи, когда просвистела мина и взорвалась в соседнем дворе с оглушительным треском. — Проедете два квартала, там еще наши, дальше будет школа… вернее, то, что от нее осталось, а за школой уже фрицы, у них там баррикада из трамваев и всякого мусора, хрен пройдешь… Зенитку выставили на прямую наводку, лупят по нашим…

— Мы знаем, сержант, спасибо, нас там ждут. — Лейтенант сложил бумаги, сунул в недра комбинезона и побежал к броневику. Его втащили наверх.

Колонна продолжала движение, максимально снизив скорость. Это был не самый респектабельный городской район. Мелкие предприятия, мастерские, бесхитростные дома для представителей рабочего класса. Здания в два-три этажа, многие разрушены, валялись вповалку деревья, столбы электропередачи, разодранные оконные и дверные переплеты. Из завалов торчали человеческие конечности. Не всегда удавалось убирать мертвых. В основном это делали местные жители — родственники, соседи погибших. Люди прятались по подвалам, по редким бомбоубежищам. Самые предусмотрительные заранее покинули город, рассеялись по окрестным лесам и поселкам. Уберечь братьев-славян от обстрелов и бомбежек удавалось не всегда. Впереди надрывался пулемет. Кто и по кому стрелял, непонятно. Впрочем, в данном ареале пока все было мирно. Колонна объезжала горы мусора, обломки мебели. Показалась вытянутая двухэтажная школа, в нескольких местах разбитая снарядами. В стенах зияли проломы, валялись парты, расколовшийся пополам глобус. Вдоль обочин прохаживались советские автоматчики — видимо, бывалые люди, уже не гнулись под минами и снарядами. Колонну ждали — на дорогу выбежал крепко сбитый офицер, укутанный в плащ-палатку, начал показывать знаками, что надо свернуть в переулок. Бронетранспортер с бойцами полковой разведки остался на дороге — лейтенант и его подчиненные задачу сопровождения выполнили. Полуторка въехала в переулок, протиснулась между покореженными стенами и через пару минут оказалась во дворе у скромного на вид костела. Водитель остался в кабине, пассажир спрыгнул на землю. Жилистый сухопарый мужчина лет тридцати пяти, с коротким «ежиком», он носил штатское (как, впрочем, и остальные члены группы) — брюки из грубой материи, сапоги, затертый пиджак, кепка со сдвинутым на лоб козырьком. За спиной болтался вещмешок и немецкий пистолет-пулемет «МР-40», повернутый стволом вниз.

— Здравия желаю! — протянул руку мужчина. — Капитан Ломакин, Алексей Борисович, зафронтовая разведка. Выполняем задание полковника Бурмистрова, разведотдел 47-й армии.

— Здравствуйте, капитан, — пожал руку встречающий офицер. — Майор Проничев, мы в курсе, ждем вас. У вас две группы?

— Так точно, товарищ майор, четверо с капитаном Каляжным, четверо со мной. В группах польские товарищи и наши разведчики, владеющие польским языком. До определенной точки на левом берегу идем вместе, дальше разделяемся — у каждой группы своя задача.

— Да, понятно, — сухо улыбнулся Проничев. — Желаю успеха. К сожалению, дальше — немцы.

— Нас обещали вывести к Висле в районе старой пристани…

— Обещали — значит, выведем, — хмыкнул майор, пожимая руку второму офицеру в штатском — тот спрыгнул с кузова и подошел пружинящей походкой. Он был пониже Ломакина, кряжист, имел открытое добродушное лицо. Впрочем, прохладный огонек в глазах присутствовал, добродушие было всего лишь маскировкой.

— Капитан Каляжный, Михаил, по батюшке Александрович, — представился второй офицер. — Надеюсь, вы знаете, товарищ майор, как нам выйти к Висле?

— Разумеется, товарищи офицеры, — кивнул Проничев, — маршрут обследовали дважды — вчера вечером и сегодня утром. Придется воспользоваться канализационной системой города — она давно не работает. Нам помог польский товарищ из Армии Людовой, до войны он работал инженером по подземным коммуникациям Варшавы и знает эти переходы, как свою расстрелянную жену. Ему можно доверять, человек проверенный, имеет к нацистам собственные счеты. Он ждет нас у колодца. Товарищ выведет вас к старой пристани, после чего вернется. Часть подземного пространства с водопроводом и канализацией немцы приспособили под свои нужды: прокладывают тропинки, чтобы отправлять диверсантов, используют шахты и коллекторы под склады и убежища. Но маршрут, проложенный товарищем Кыштовским, безопасен — это сквозная шахта, которая много лет не использовалась, и немцы про нее не знают. Когда выйдете к набережной, уже стемнеет. На старой пристани есть плавсредства, подберете нужное. Вы окажетесь в глубоком немецком тылу — дотошных проверок не будет. Как у вас с документами и немецким обмундированием?

— Есть два комплекта, товарищ майор, — сообщил Каляжный, — и документы на имя гауптмана Отто Зильберта и майора медицинской службы Генриха Рунге. Я знаю немецкий… — Каляжный со скепсисом глянул на Ломакина и добавил: — В отличие от Алексея Борисовича…

— Это правда, — смутился Ломакин. — Познания в немецком — на уровне средней школы. Так уж сложилось, товарищ майор, бывать в тылу у немцев пока не приходилось. Но остальные члены моей группы немецким языком владеют.

— Тогда вы станете потерявшим голос и оглохшим майором Рунге, — улыбнулся Проничев. — Контузия, проблемы с головой, почему нет? Направляетесь на лечение в тыл.

— Разберемся, товарищ майор, — кивнул Ломакин и посмотрел на трофейные наручные часы: — Через час стемнеет, пора в путь.

— Тогда добро пожаловать в подземное царство, товарищи офицеры…

Пассажиры покидали кузов полуторки, подтягивали брюки и лямки вещмешков, заправляли штанины в сапоги, забрасывали за спины трофейные автоматы. Вместе с офицерами их было десять, в каждой группе — по пять человек. «Сборная солянка» — русские, поляки. Несколько опытных разведчиков, двое бойцов — из Армии Людовой, недавно преобразованной в Войско Польское, местные подпольщики-коммунисты, прекрасно знающие город. Эти люди понимали и по-русски, и по-немецки, их специально отбирали для важной миссии. Инструктаж не занял много времени. За домами неистовствовал пулеметчик (у него определенно сдавали нервы) — это не способствовало беззаботному пребыванию на свежем воздухе. Появился невысокий худой мужчина — упомянутый пан Кыштовский, провел беседу с офицерами, пока остальные курили под развалинами. Группа двинулась в путь под присмотром отделения автоматчиков. Половину квартала задворками — люди перебирались через битые стенные конструкции, развалы мусора. Чугунная крышка колодца в глубине двора почти не выделялась. Трое автоматчиков выдвинулись дальше, залегли за перебитыми яблонями — до противника по прямой рукой подать. Пан Кыштовский ломиком поддел крышку, двое крепких мужиков оттащили ее в сторону.

— Ну, с богом, мужики! — напутствовал майор Проничев. — Не наш, конечно, метод — уповать на то, чего нет, но…

— А что, молитва лишней не будет, товарищ майор, — оскалился Каляжный. — Сами не оплошаем, и боженька не подведет… И вам счастливо оставаться, товарищ майор. Даст бог, еще свидимся…

Пан Кыштовский первым растворился в недрах подземелья. Поскрипывали скобы, вмурованные в кирпичную кладку. Ломакин дождался, пока тот спустится, переглянулся с Каляжным, глубоко вздохнул и скинул ноги в шахту…

Глава вторая

Тьма спустилась на Варшаву, когда сдвинулась крышка колодца, прикрытая жестью для маскировки. Возникла голова, затем плечи и все остальное. Смутный силуэт выскользнул из шахты, пробежал, затаился за бетонной плитой. Показался второй, примкнул к первому. Люди выбирались по одному, рассредоточивались на узком пятачке. С одной стороны возвышался забор, с другой — приземистое портовое сооружение. Невысокие деревья, городьба из плит. К ночи собрались облака, закрыли звезды. Дул ветер, и было слышно, как плещется вода. По макушкам деревьев плясали отблески пожаров. На западе что-то глухо рокотало. На востоке тоже было неспокойно — долетали раскаты, и явно не грома. В окружающем пространстве не было ни людей, ни источников шума. Люди выжидали, прислушивались. Закряхтел Ломакин, присоединяясь к польскому проводнику, который, вытянув шею, проницал пространство. К ним подполз Каляжный, пристроил автомат.

— Все, панове, вы на месте… — зашептал, коверкая русские слова, Кыштовский. — Это старая пристань, ее разбомбили… Немцы в стороне — на Шаволинской, а еще усиленные посты у мостов, но мы от мостов далеко… Здесь могут ходить отдельные патрули, а еще на воде катера — они иногда курсируют в городской черте… Подберете лодку там, внизу… — кивнул он. — Я их приметил еще вчера, есть целые посудины, и весла можно найти… Поймает патруль на воде — говорите, что вы с Засолья, оттуда плывете, вас течением снесло…

— Спасибо, товарищ, — поблагодарил Ломакин. — Ты молодец, дальше мы сами…

— Будьте осторожны, когда станете спускаться, — предупредил Кыштовский. — Тут парапет был, набережная в бетоне… Ваши бомбы бросали, когда немецкие катера стояли, — там все вот так… — широко развел он руками. Затем, пригибаясь, засеменил прочь — он сделал свое дело и мог удалиться.

Офицеры всматривались в темноту. Пройти по подземелью было просто. А вот дальше — уже сложнее.

— Ну что, в дорогу, капитан? — выдохнул Ломакин. — Двум смертям-то точно не бывать…

— Эй, народ!.. — Каляжный выразительно махнул рукой. — Спускаемся к реке. И не шуметь мне тут…

Люди выбирались из укрытий, перебегали. Остались во тьме посеченные осколками деревья. Старая набережная представляла собой унылое зрелище. Ранее закатанная в бетон, а ныне вздыбленная, перепаханная авиационными бомбами, она стала бы идеальной преградой для танков. Под наслоениями бетона плескалась вода. Заброшенная лодочная станция находилась справа — подойти к ней было проблематично. Спускались по одному, выверяя каждый шаг, проверяя на ощупь опорные поверхности. Каляжный вдруг охнул, замахал руками, пытаясь удержаться, когда из-под ног стал уплывать огрызок бетона. Ломакин метнулся к нему, схватил за шиворот и выругался:

— Мать твою, капитан, ты на чем там стоишь?!

— На марксистской платформе… — пошутил, отдуваясь, Каляжный. — На чем же еще? Говорили же мужики, молитва лишней не будет… Вынимайте меня отсюда, пока все кости не переломал…

Под сдавленные смешки офицера вытащили на ровное место. Люди перебегали дальше вдоль перепаханной снарядами набережной. Чуть правее обозначился вполне приемлемый спуск к воде. Просматривался уцелевший причал, несколько маломерных посудин, в том числе перевернутых. Из воды выступал остроконечный бак затонувшего военного катера — глубина не позволяла ему целиком уйти на дно. Офицеры снова спускались первыми.

— Стоять! Кто такие? — гортанно выкрикнули по-немецки.

Неприятностей не ждали — по крайней мере, сейчас. От перевернутого баркаса — он валялся на причале, словно кит, выбросившийся на берег, — отделились двое. В мутном зареве блеснули нашивки на петлицах — пехотная часть вермахта. Обычный патруль — и, что характерно, только двое. Они скинули с плеч автоматы, но окрик Каляжного на немецком остановил их:

— Отставить! — выкрикнул капитан. — Гауптман Отто Зильберт, отдел разведки 301-го пехотного полка! Возвращаемся с задания с польскими союзниками!

Можно нести любую чушь, лишь бы выиграть секунду-две, сократить дистанцию. Ничто не мешает офицеру абвера вырядиться в штатское, но все же… Дрогнули автоматы в руках, патрульные замешкались, а «незнакомцы» продолжили движение. Хорошо, товарищи сзади не открыли с перепугу огонь! Волнистая рукоятка ножа была уже в руке — Ломакин выдохнул, и тонкое лезвие без сопротивления вошло солдату под ребро. Он задрожал, выронил автомат, вцепился Ломакину в рукав. Тот не вырывался, всунул нож в человека до упора, провернул рукоятку — чтобы не вздумал взвыть. Рядом хрипел второй патрульный — Каляжный проводил зеркальную работу. У солдата подкосились ноги, он с шумным выдохом стал оседать. Ломакин выдернул нож, отпрянул. Двое незадачливых вояк рухнули одновременно.

— Браво, товарищи офицеры, — пробормотал за спиной сержант Замятин. — Вам бы в синхронном плавании участвовать…

Застыли, навострили уши. Тихо молился господу богу немногословный польский товарищ Матеуш Заремба — член подпольной организации, лояльной Советскому Союзу. Плескались волны у бетонных плит, плыли, покачиваясь, облака, словно переполненные пассажирами дирижабли. По воде доносился отдаленный гул — переправы через Вислу работали и в темное время суток.

— За работу, мужики, за работу… — забормотал Каляжный. — Алексей, переодеваемся… Остальные — тоже не стойте. Повязки — на рукава, дабы не было у господ немцев дополнительных вопросов. Ищите пригодное плавсредство. Трупы — в воду.

— Ага, где польские раки зимуют, — хмыкнул Замятин, хватая за ногу ближайшего покойника.

Но мертвые тела, брошенные в воду, отказывались тонуть. Они всплывали — то тянулись вверх скрюченные пальцы, то искаженные физиономии, бились о кромки плит, смещались по течению. Да неважно, кого удивишь в это сложное время парой-другой трупов? Офицеры начали вытряхивать плотно уложенное содержимое вещмешков, раздевались, натягивали полевую форму вермахта, любезно предоставленную разведотделом, а свое гражданское барахло утрамбовывали обратно. Остальные цепляли на рукава нашивки «Народове силы збройне» (NSZ) — прислужников гитлеровцев, уничтожающих польских антифашистов. Когда все переоделись, сразу кинулись выискивать подходящее транспортное средство. Вместительная широкая плоскодонка обнаружилась довольно быстро. Отыскали весла, пару банок, чтобы вычерпывать воду (в днище имелась пробоина). Под весом десяти человек посудина опасно накренилась, но все-таки шла. Разведчики Замятин и Ложкин исправно работали веслами, синхронно погружали их в воду, размеренно дышали. Заремба, сидя на корточках, вычерпывал воду — это требовалось делать постоянно. Остальные боялись даже дышать и с опаской поглядывали на распростершуюся водную гладь.

Капитан Ломакин сидел на корме, поглаживал затвор трофейного автомата. Форма гауптмана была чертовски неудобной, давил воротничок, постоянно хотелось чесаться. Мимо лодки проплыл задранный «клюв» утопленного катера береговой охраны. В леере застряло тело члена команды — оно уже разложилось, но пока не собиралось отцепляться. Над водой копились клочья тумана. Видимость была неважной. Туман наплывал клубами, в разрывах поблескивала вода. С удалением от берега качка чуть уменьшилась. Люди молчали, настороженно смотрели по сторонам. Членов группы Каляжного Ломакин знал плохо — двое разведчиков, обладающих навыками радиодела, двое местных подпольщиков, присягнувших на верность делу Ленина-Сталина — оба небритые, какие-то мрачные, потасканные. У Каляжного было собственное задание — проникнуть в северный район Варшавы Жолибож, связаться с местными товарищами и вывести из заблокированного района пару видных деятелей подполья, имеющих отношение к Польскому комитету национального освобождения. Деятели были авторитетные, имели влияние на значительную часть польского общества, и терять таких людей в клоаке Варшавского восстания советское командование считало неразумным. Поддержка местным населением наступающих войск была, мягко говоря, не тотальной. С самим Каляжным Ломакин пару раз пересекался, друзьями не были, но и не чурались совместных бесед с перекурами.

Восстание, поднятое Армией Крайовой по наущению лондонского правительства в изгнании, советское правительство демонстративно не поддерживало. Тому имелась масса военных и политических причин. Повстанцы задыхались в заблокированных районах, гибли тысячами, и все их дело уже дышало на ладан. Но им удавалось оттягивать на себя серьезную группировку гитлеровских войск. С подавлением же восстания вся эта масса вояк, среди которых было немало коллаборационистов, усилила бы группировку на правом берегу, что серьезно усложнило бы взятие города. Поневоле приходилось налаживать контакты с повстанцами. Неделю назад для установления связи была сброшена парашютная группа разведотдела 1-го Белорусского фронта. В группе находились трое с радиостанцией. Один погиб по приземлении — наткнулся на клык арматуры, а когда стащили с него, он уже отдал богу душу. Группу словно ждали — не прошли и ста метров, как попали в засаду! Лейтенант Аксаков принял огонь на себя, отбивался, пока не кончились патроны. Радист скатился с рацией в ближайший разлом, и, пока товарищ сдерживал натиск эсэсовцев, отстучал в эфир радиограмму: все пропало, засада, прощайте, товарищи! Попадать в плен запрещалось категорически — видимо, последние патроны эти двое приберегли для себя… Переброска Ломакина — вторая попытка. От доставки по воздуху отказались и решили объединить две группы — с условием, что на левом берегу их пути разойдутся. Пан Заремба и пан Пшиговский, идущие с ним, ранее входили в состав Армии Людовой и сохранили связи с товарищами, которые обещали свести «засланцев» с руководителями восстания. Оба скромно помалкивали в компании советских «попутчиков». Лысоватый Заремба монотонно вычерпывал воду, сидя на корточках под ногами разведчиков. Пан Пшиговский, обладатель роскошных усов и простодушной физиономии, любитель поболтать, и даже по-русски, сегодня словно в рот воды набрал. Поговаривали, что он родом с Белостока, натерпелся от бандеровцев, что под корень вырезали его семейство, воевал в советском партизанском отряде, потом кочевал по польским подразделениям, верным Польской рабочей партии…

Лодку вынесло на стремнину. Ее сносило течением — приходилось активно работать веслами. Завихрения тумана стелились по воде. Справа и слева выплывали из дымки очертания монументальных мостов через Вислу. Немецкие войска их активно использовали — переправляли на правый берег технику и подкрепление, вывозили раненых и убитых. Переправы охраняли зенитные батареи, вокруг мостов сосредоточилось большое количество техники. Советское командование не предпринимало попыток уничтожить мосты — хотя в техническом плане это сделать было несложно, — они явились бы неплохим подспорьем наступающим войскам. Немцы тоже не спешили избавляться от этих инженерных объектов, не утрачивая пока надежду удержать город. Взорвать никогда не поздно. У высших офицеров советской разведки давно роились подозрения, что мосты давно заминированы, и немцы только ждут, когда по ним пройдут на запад последние солдаты. Косвенная информация эти опасения подтверждала…

В дымке возникал высокий левый берег. Когда-то красивый европейский город, с повышенным содержанием архитектурных шедевров на единицу площади, с чудесными храмами, парками, университетами, — сейчас он практически весь лежал в руинах. Треть городских строений немцы уничтожили до восстания. В течение последнего месяца бомбами и снарядами снесли еще треть. Многие улицы полностью лежали в руинах. Дома сжигали, разносили минами, кромсали из орудий. То же самое творили с населением — даже тем, что не участвовало в восстании и не оказывало помощи мятежникам. Над центральными кварталами и Старым городом висела гаревая дымка, даже ночью хорошо заметная. В темноте сверкали вспышки, доносились раскаты — в глубине кварталов шел бой. Горели дома в районе Жолибож на севере, что-то взрывалось на юге — в районе Мокотув, протянувшемся вдоль левого берега Вислы. Мерцало зарево над отдаленными районами Воля и Охота — там повстанцев окружили давно, но до сих пор не могли с ними сладить…

Из кудрей тумана вылупился перевернутый баркас с разбитыми бортами и устремился наперерез лодке! Каляжный тревожно вскрикнул, и гребцы тут же среагировали — с натугой загребли в обратную сторону. Лодка встала, преодолев инерцию. Баркас проплыл мимо, едва не зацепив нос посудины, и растаял, как «Летучий голландец». Проплывали невнятные предметы малых форм, один из последних ткнулся в лодку, и сержант Ложкин отпрянул, чуть не выронив весло: на него скалился мертвец, с которого фактически слезла кожа, костяшки пальцев царапали борт — словно этот тип в разорванном мундире мышиного цвета просил подвезти…

Сноп света озарил лодку с пассажирами! Еще один «Летучий голландец» — на этот раз вооруженный до зубов и крайне опасный — вырос из мрака. Он словно таился в глухой зоне — никто не слышал работу двигателя. Или немец вовремя погасил мотор, чтобы не спугнуть добычу…

— На месте! Сушить весла! Кто такие и куда направляетесь?! — прогремел усиленный динамиком голос, и борт военного катера чуть не ткнулся в утлую лодчонку!

Выдержки хватило даже польским товарищам, у которых не всегда было ладно с хладнокровием. Заскрипел поворотный механизм прожектора. Люди щурились, отворачивались от яркого света. Гребцы с недовольными минами вынули весла из воды. У ограждения на борту стояли несколько военных с автоматами. Отливала кокарда на фуражке с задранной тульей.

— Уберите свет! — недовольно выкрикнул Каляжный, приподнимаясь на банке. — В чем дело, господа военные? Мало того, что нас отправили из Засолья на какой-то консервной банке, что нас промурыжили до последнего, что мы едва не перевернулись… — Он побагровел, закашлялся, талантливо изображая негодование. — А мы, между прочим, везем контуженного майора медицинской службы, к тому же я, гауптман Отто Зильберт, имею срочное донесение полковнику Раухману в штаб 19-й дивизии!..

Щелкнул механизм, свет притух.

— Просим прощения, герр гауптман, — произнес командир речного патруля. — Но мы выполняем свои обязанности. Лейтенант Цинклер, 2-й батальон береговой охраны. Кто эти люди с вами?

— Это польская полиция, их дали нам в сопровождение. — Выговор Каляжного был безупречен. — Вот мои документы, лейтенант, — привстав, протянул он бумаги, которые тут же забрали. — Здесь же документы майора Рунге. Можете убедиться — он вряд ли в состоянии что-то отвечать.

Внешний вид «майора Генриха Рунге» действительно сильно удручал. Ломакин облокотился на борт, свесил голову. По щекам расползалась смертельная бледность, глаза блуждали.

— Хорошо, герр гауптман, мы вас поняли, — сказал Цинклер, возвращая документы. — Надеюсь, господин майор не сегодня завтра вернется в наш лучший из миров и продолжит нести службу на благо великой Германии.

— Все в порядке, лейтенант? — ворчливо бросил Каляжный. — Мы можем продолжать наше затянувшееся путешествие? Или вам потребуются документы наших польских помощников?

Ответ на вопрос повис в воздухе. «Польские помощники» демонстрировали полную невозмутимость. Польский коллаборационизм — явление, к сожалению, массовое и беспощадное. По каким-то своим «скрижалям» немцы не считали поляков неполноценной расой, особенно жителей северных областей — пусть даже они и славяне. Сотрудничество с гитлеровским режимом всячески приветствовалось. Работаешь на немцев — сойдешь за своего. Воюешь с немцами — тогда, конечно, пуля или веревка (лучше последнее, как наименее затратное удовольствие).

— Не надо, герр гауптман, мы видим, кто это такие, — с важностью отозвался Цинклер. — Можете продолжать свое путешествие. Хайль Гитлер! Доплывете до берега? Нет нужды брать вас на буксир?

— На буксир не надо. А тем более на абордаж… — пробормотал по-русски Каляжный, когда военные удалились с палубы катера, а суденышко стало отдаляться. Лодка закачалась на набежавшей волне. Гребцы спохватились, схватились за весла.

— Ну, надо же, товарищ капитан… — выдохнул с облегчением сержант Ложкин. — Вы прямо виртуоз по введению в заблуждение… И о чем же вы трепались с господином офицером непобедимой германской армии?

— Да так, за жизнь, — усмехнулся Каляжный. — Много будешь знать, скоро состаришься, Ложкин. Налегай на весла, нам еще плыть да плыть.

— Вот черт… — вышел из оцепенения Ломакин. — А ведь реальный был столбняк, товарищ Каляжный… Кровь от лица, и словно в каторжные колодки заковали… Только сижу и думаю — успею полоснуть из автомата?

— Еще как бы успели, товарищ капитан, — рассудительно проурчал один из спутников Каляжного. — А вы бы не успели — так мы рядом, верно, Михаил Александрович? В два счета смели бы эту компанию с палубы, захватили бы катер, и все дела. И дошли бы до места с полным комфортом…

Люди оживились, посмеивались. Лодка резво побежала к левому берегу. Подрастали руины и уцелевшие жилые здания. Просматривались зенитные батареи в районе раскуроченных набережных, затопленная баржа у самого берега.

— А что, нормальная смена обстановки, скажите, товарищ капитан? — бухтел словоохотливый Ложкин, сдувая бусинки пота со лба. — На земле, в небесах и на море, как говорится… А опасно — так где оно не опасно? Уж всяко лучше, чем по лесам слоняться да обстановку изучать. Всю неделю, блин, слонялись. А что хорошего в этих лесах? Только комары да немцы… Товарищ капитан, вы уж манипулируйте нами, — опомнился боец, — куда плыть-то? Берег рядом. Справа немцы, слева немцы, а удача — она штука очень капризная…

— Давайте за баржу, мужики, — первым среагировал Ломакин, — там немцев быть не должно, складская часть гавани, ее наши утюжили особенно старательно…

В паре кварталов от реки ухнул мощный взрыв. Огненный шар взвился в небо и лопнул как мыльный пузырь. Падали стены, катились кирпичи, доносились крики людей, сливающиеся с перестуком автоматов.

— Вот же, матка-боска, что творят, пся крев их в душу… — путая русские и польские ругательства, пробормотал пан Пшиговский. — Там же Старый город, Ерузалимский парк, улица Светоянска — а ведь была когда-то красой Варшавы… Там собор Святого Иоанна, иезуитская церковь Нашей дамы Милосердной…

— Да ладно тебе о боге, товарищ, — проворчал Замятин. — Люди там гибнут, людей жалко…

— Так как же без бога… — сокрушенно вздохнул Пшиговский. — Не будет бога — так и людей не будет…

— Ладно, отставить, — шикнул на них Ломакин. — Вы тут еще теологические споры затейте, они так нужны сегодня… Мужики, осторожнее, там же винт у этой баржи, она же самоходная…

А вот последнее предостережение было не лишним. Баржа ушла ниже ватерлинии и встала, упершись в дно. Вода заливала внутренности судна сквозь пробоины в ржавых бортах. Лодка опасно приблизилась к кормовой части. Замятин вынул весло из воды, Ложкин налег на свое — и все же маневр не успели проделать. Затрещало под днищем — так пронзительно, душераздирающе! Рвалось прогнившее дерево. Словно на клык подводной скалы насадили лодку! Но усилием гребцов она съехала с препятствия, закачалась. Вода хлынула в дыру! Гребцы ругались, яростно работали веслами. Снова всех смешил сержант Ложкин: самое время купаться, плескаться, нырять, кувыркаться… Шипели офицеры: быстро к берегу, пока совсем не развалились! Заремба, не спать, отчерпывать воду! А вы, товарищи бойцы и товарищи поляки, какого хрена уставились, как на новые ворота? Тоже отчерпывайте! Да плевать чем, хоть руками!

Лодка на глазах погружалась в воду. От взрыва рухнуло строение, стоявшее наверху, и разлеглось у воды составными конструкциями. Успели в самую тютельку! Когда нос лодки уткнулся в берег, борта уже скрылись под водой. Люди спрыгивали на камни, выбрасывали на берег оружие, вещмешки, сами перебирались под защиту парапета. Досталось радисту Быкову — подчиненному Каляжного. Товарищи ухмылялись: молодец, Коляша, сам погибай, а рацию выручай. Но если выяснится, что в ней что-то сломалось, — тогда будь готов, как юный пионер…

Их появление на берегу не привлекло ничьего внимания. Звуков в ночи хватало, но это там, далеко. Ломакин выудил из недр вещмешка сложенную карту, развернул под мглистым светом фонаря. Карта во всех подробностях рисовала левобережную часть Варшавы и фрагмент района Прага. До Жолибожа, куда направлялся Каляжный, было километра два вдоль Вислы. До улицы Белобжеской в местечке Повислы, где верные люди ждали Ломакина — тоже километра два, только в другую сторону. Подполз Каляжный, уткнулся носом в карту.

— Представляешь, куда идешь, капитан? — спросил Ломакин. — А то глупо погореть по незнанию — как ни крути, большую часть пути отмахали.

— Не совсем, — признался Каляжный. — Но мои люди знают. Смотри сюда, Алексей, — ткнул он пальцем в карту, — вот здесь, в пятидесяти метрах от реки, тянется дорога, но сейчас она разрушена и немцами не используется. Вот здесь путепровод, пара небольших заводиков — и линия теплотрассы вдоль дороги. Фактически это канава, заваленная разным дерьмом, из которой легко смыться. До теплотрассы идем вместе. Потом тебе на юг, мне на север. Ночь, учти, недолгая, до рассвета часа четыре. Попадемся немцам — хреново. Попадемся повстанцам — тоже ничего хорошего. Не любят они нашего брата — они англичан любят, французов, американцев, свое родное правительство Миколайчика, которое сунуло их в это дерьмо. И при этом считают, будто мы им чем-то обязаны. Советский Союз — это зло, но он обязан им помогать. А с каких, простите, борщей?

— Да все понятно, — махнул рукой Ломакин. — Миколайчик решает свои проблемы, отправляя на смерть собственных соотечественников. Но им разве объяснишь? Красная армия стоит, любуется, как фрицы топят восстание в крови, — значит, Красная армия такая же фашистская. А то, что мы людей теряем миллионами, что воевать нечем, обозы непонятно где, — их не волнует. Злые они на нас. И на своих же — из ПКНО, Армии Людовой — чертовски злые… А мне придется вести с ними переговоры, — криво усмехнулся Ломакин, — проявлять дипломатическую чуткость и изворотливость, так сказать. Ладно, Михаил, отдохнули, и будет, пора выходить…

К ночи оборвались обстрелы и погромы мирных кварталов. Над польской столицей висела какая-то неустойчивая тишина. Люди перебегали по каменному путепроводу, ныряли в мешанину труб и бетона.

— Ну все, прощаться не будем, — прошептал Каляжный, приседая на корточки, — а то дурная примета, говорят. Пока, Алексей, скоро встретимся. Удачи, мужики…

Первая группа уходила на север, терялась за изгибами теплотрассы. Ломакин нервно курил в рукав, провожая их глазами. Его люди рассредоточились рядом, настороженно водили головами. В этом городе никому нельзя доверять. Любая встреча могла закончиться непредсказуемо. Поколебавшись, он начал стаскивать с себя форму немецкого майора — это явно красная тряпка для быка, извлек из вещмешка свою гражданскую одежду, а обмундирование ногами утрамбовал под камни. Остальные терпеливо ждали, пока он наиграется в свои «маскарады».

— Ну и что мы тут предстали, как в цирке? — недовольно спросил Ломакин, завершив преображение. — Снимайте свои фашистские повязки — пусть гадают, кто мы такие. Замятин, в головной дозор! Ложкин, будешь прикрывать нашу ходьбу! Пан Пшиговский, пан Заремба, почему приуныли, братцы? Радоваться надо — вон какой путь проделали. Готовы к новым прогулкам?

— Рацию сами потащите, товарищ капитан? — полюбопытствовал Замятин.

— Сам потащу, — вздохнул Ломакин.

Глава третья

Улица Маршаллова начиналась в ста метрах от реки и тянулась до района Воля. Кто контролировал ее на всем протяжении, неизвестно. Но в окрестностях Вислы это были немцы. Группа потеряла минут десять — успели нырнуть всем скопом в воронку от снаряда. По расчищенной бульдозером мостовой шла немецкая колонна. Ревели натруженные моторы, лязгала бронированная сталь. Протащились две пыльные «Пантеры», раскатывая в лепешку огрызки труб и волоча за собой листы жести. Затем проследовали два грузовых «Опеля Блиц» — машины явно бывалые, повидавшие виды, что касалось и их пассажиров. Над бортами покачивались, отбрасывая матовые отблески, солдатские каски. Люди молчали, у некоторых белели бинты. За грузовиками прошел восьмиколесный бронеавтомобиль «Пума», за «Пумой» — легкий штабной «Кюбельваген» — на пассажирах красовались офицерские фуражки. Замыкала колонну самоходная артиллерийская установка «Ягдпантера», за которой волочился прицеп. Колонна проследовала мимо перекрестка с Маршалловой, отправилась дальше — к пересечению с улицей Мировской. Там что-то назревало. Техника разворачивалась, уступала дорогу самоходке. Последняя, рыча, как мастодонт, въезжала на узкую улочку. Под гортанные команды солдатня выпрыгивала из грузовиков. Лязгали гусеницами танки, тоже давили раскуроченную булыжную мостовую. По-видимому, улочка нуждалась в срочной ночной зачистке.

Ломакин кусал губы и нервно посматривал на часы. Разведчики выползли из воронки, распростерлись на краю. Долго ждать не пришлось: со стороны Мировской захлопали выстрелы, их перебила трескотня «МР-40», автоматы перекрыл ржавый перестук «костореза» — вездесущего немецкого пулемета «MG-42».

— Кого-то повстречали, черти, — криво усмехнулся Замятин. — Будут теперь их из зданий выцарапывать…

Словно подтверждая его слова, гавкнула «Ягдпантера», заработали танковые орудия. Здание рассыпалось как карточный домик. Ломакин сбросил оцепенение, раздраженно мотнул головой, снова уставился на часы. Ночь, однако, не вечная. Бойцы просочились на Маршаллову улицу, прижались к фундаменту. Замятин вприсядку отправился дальше, добрался до угла, махнул рукой. Потянулась человеческая змейка. Между домами — свободное пространство, там сделали еще одну передышку. Ломакин свалил с плеча увесистую рацию, отдышался.

— Далеко идти, товарищ капитан? — спросил Ложкин.

— А это у польских товарищей выясняй, сержант, — пробормотал Ломакин. — Напомните, пан Заремба, если не трудно.

— Три квартала по Маршалловой… — на правильном русском, но с сильным акцентом отозвался Заремба. Он нервничал, постоянно промокал плешь какой-то грязноватой тряпочкой. — Дальше поворачиваем на Новогродскую. Еще три квартала…

— Ты уверен, что там нет немцев?

— Там есть немцы… — Заремба поежился. — Я почти уверен, что они там есть… Нам нужно здание 34…

— Здание могли разрушить, — резонно возразил Ломакин, — людей — расстрелять, бросить в кутузку, выселить из района…

— Нет, это невозможно… — пришел на помощь товарищу Пшиговский. — Это большой каменный дом, шесть этажей, просторные квартиры… В здании 36-е районное отделение полиции и немецкая жандармерия — поэтому соседние дома они не будут разрушать… Наш связник — Манфред Завадский, 20-я квартира. Он служит в полиции порядка, это хорошее прикрытие… Не смотрите так на меня, товарищ Ломакин, пан Завадский хороший человек, к тому же умеет втираться в доверие. Сам он не участвует в карательных операциях, это делают другие службы. Задача его людей — стоять в оцеплении, вытаскивать пострадавших из-под завалов, организовывать движение транспорта… Когда авиация разбомбила по ошибке офицерский госпиталь, его подчиненные двое суток разбирали завалы… Пан Завадский лично выводил в безопасное место знакомых евреев…

— И этот замечательный человек готов сотрудничать с Советским Союзом? — недоверчиво спросил Ломакин.

— На самом деле… не знаю, — смутился Пшиговский. — У него брат считается мертвым, а на самом деле он живой и под другой фамилией служит под началом генерала Тадеуша Коморовского… По нашей информации, они не готовы сей же час рухнуть в объятия Советского Союза, присматриваются к обстановке, но могут быть посредниками в контактах руководства восстания и советскими структурами…

— Лицемеры! — фыркнул Замятин. — Их так называемое лондонское правительство в мясорубку бросило — и помощь им не оказывает, только смотрит, как их месят. И союзники делают вид, что ничего не происходит. Кому эти встречи больше нужны, товарищ капитан, — нам или им? Для нас это просто подспорье, можем и сами справиться, для них — вопрос жизни и смерти…

— Ладно, оставим обсуждение насущных политических вопросов, — поморщился Ломакин. — Надеюсь, нам удастся проникнуть на эту улицу и в этот дом. В крайнем случае, выманим пана Завадского… — Он прислушался к выстрелам на соседней улице. — Пора уходить с этой улицы, пойдем дворами, а то лихо совсем рядом… Ложкин, ну тебя, на хрен, сам тащи эту рацию, надоела уже…

Очередь прогремела из чердачного окна двухэтажного барака, когда они перебегали двор! Повсюду темно, пару раз выходила луна, но быстро пряталась, а зарево пожарищ — не бог весть какое освещение… Охнул Заремба, повалился навзничь, остальные бросились врассыпную, падали кто куда — за камни, за поваленные деревья. Кто стрелял? Почему именно в них? Или в этом городе так принято — стрелять во все, что бегает? Открыть ответный огонь не успели. Кто-то ногой отбросил крышку люка на чердаке, слетел вниз, со звоном разбилось стекло, и стрелок вывалился из окна с обратной стороны барака. Он был один, убегал как заяц. Шустрый Замятин опрометью бросился за угол, но вскоре вернулся, расточая проклятья — ушел, гад! Очередь из пулемета не вызвала волну. Не набегаешься по огромному городу из-за каждого выстрела. Зарембу за ноги вытянули с открытого места, затащили в кусты недалеко от разбитой детской площадки. Ему крайне не повезло. Он хрипло дышал, выгибал спину, из горла шла слюна с кровью. Очередь пропорола правый бок — сразу не убила, но и шансов не оставила. Бойцы мрачно смотрели, как их товарищ беспомощно шамкает ртом, выражая какую-то важную мысль. Хуже не бывает, когда человек умирает, находясь в сознании, — и при этом ясно отдает себе отчет, что умирает…

— Святой Иисус, помилуй и спаси, забери его душу… — забубнил Пшиговский, яростно крестясь. — Может, и к лучшему, что долго не мучился и нас не мучил… Вот, пся крев, нельзя так говорить!..

— Пан Пшиговский, кто его? — пробормотал Ложкин, моргая в темноту. — На нас нет никаких опознавательных знаков. Что за хрень — стрелять в первого встречного?

— Идем в штатском, вооружены, без отличительных знаков, — пояснил Ломакин, — значит, мы повстанцы, местные, кто еще…

— Снайперы-одиночки бродят по городу… — прошептал Пшиговский. — Здесь много фольксдойче — тех, кто за нацистов горой, много тех, кто ненавидит поляков — есть азербайджанские батальоны СС, украинцы с Галичины — эти вообще не могут равнодушно пройти мимо поляка… Есть мерзавцы из РОНА Бронислава Каминского, батальон «Дирлевангер», куда набирают всякую мразь, там до хрена фанатиков, которым нужно постоянно убивать… Святая Дева Мария, что нам делать с паном Зарембой, товарищ офицер? Мы не можем его здесь бросить…

— Однако придется это сделать, — вздохнул Ломакин. — Нам негде его похоронить, и с собой брать нельзя. Пан Заремба нас простит… Все, товарищи, за мной, уходим…

Продолжались перебежки по ночному городу. Они обходили шумные места, крались дворами, обогнули Готлибский сквер, пропитанный сладковатым удушливым запахом. Мрачные тени скользили навстречу — из района, над которым зависло багровое зарево. Это были горожане, сумевшие выбраться из заблокированных районов. Там зверствовали каратели. Пожилые люди волокли тяжелые чемоданы, плакали дети, брели, ссутулившись, женщины в платочках и каких-то странных беретах.

— Панове, панове… — бормотала худая, как штык, особа, обливаясь слезами, и тянула к мужчинам руки. Кинулась к Пшиговскому, каким-то странным образом опознав в нем соотечественника, что-то говорила, проглатывая слова.

Пшиговский догнал группу, когда они свернули за угол барака. Под ногами хрустели стекла, пахло гарью.

— Они из местечка Топель бегут, товарищ капитан… Это в трех кварталах, туда, — махнул он рукой. — Нам как раз через этот район нужно пройти… Раненых бойцов из отряда полковника Прилепского туда привезли — там больница сохранилась… Карателям кто-то сдал, окружили квартал, и давай жечь дома и расстреливать людей. Никого не щадили, ни женщин, ни стариков… В больницу ворвались, в раненых стреляли — еще и состязание устроили, сволочи, кто больше за минуту настреляет… Вырвались несколько десятков гражданских, их наши парни прикрыли, но все, наверное, погибли… Это «Дирлевангер», зондерполк СС, там отъявленные сволочи служат — и не только немцы, но и русские, украинцы, белорусы… Нужно сворачивать, пан офицер, обойти кварталы — потеряем полчаса, ничего страшного, зато целыми будем. Эти знают, что часть населения вырвалась, кинутся вдогонку…

— Идем как шли, — скрипнул зубами Ломакин. — Так мы потеряем всю ночь, а уже не за горами рассвет… Замятин — в головной дозор, бегом марш! Не прошляпим мы ваших карателей, пан Пшиговский…

И снова смутные тени скользили по дворам и закоулкам. В этом старом районе, откуда жителей выдавили, похоже, давно, строения теснились как грибы. Большинство — разрушено, остальные заброшены. Дома невысокие, в два-три этажа, без архитектурных излишеств. Бойцы пробежали мимо вытянутого строения с выбитыми окнами. В здании недавно был крупный пожар. Сгорели все деревянные конструкции, но сохранился кирпичный первый этаж. Впрочем, не везде, в стенах зияли проломы. Часть стены была полностью снесена, под ней чернела воронка от снаряда. В этом месте группу Ломакина и поджидала крупная неприятность. Из-за угла вывалился Замятин и зашипел, подбегая:

— Товарищ капитан, засада, каратели цепью идут… Молча идут, суки, много их… Давайте сюда… — потянул он Ломакина к воронке у стены.

Они сползали, царапая кожу, скатывались в яму. Это был подвал, где все перемешалось — обломки досок, кирпичи, склеенные задубевшим раствором. Теперь это был подвал «открытого типа» — над головой отсутствовала крыша, гигантскую дыру обрамляли торчащие обломки кровельной конструкции. Порывистый ветер разогнал облака, и в дыру словно лампочка светила луна, озаряя яму мерцающим светом. Бойцы замерли в неловких позах, затаили дыхание. Яростно колотились сердца под поношенными пиджаками. Замятин медленно приподнял автомат, собираясь передернуть затвор, на него шикнул Ломакин: с ума сошел? Скрипели камни под ногами — каратели шли цепью с обеих сторон. Бренчала амуниция, сиплое дыхание вырывалось из глоток. Долетали обрывки фраз. Ломакин прислушался — а ведь по-русски говорили! Произношение южное, с Украины эти люди или с юга РСФСР — в принципе, совсем не важно!

— Федюха, мать твою, чего толкаешься? Двигай давай, пострел, чтоб тебя! Чего ты там завис?

— Смотри, какая дыра, Семеныч, — отвечал молодой голос. — А если там сховался кто? Крыся какая-нибудь со своими крысятами? Эти твари шляхские ведь во все щели лезут, везде норовят спрятаться — откуда мы их только не вытаскивали…

Прогремела очередь. С края ямы посыпалась земля с щепками. Ломакин, пытаясь сохранять выдержку, закрыл глаза — хотя велик был соблазн сделать хоть что-то!

— Гранату брось, Федяня, — посоветовал старший голос, — тогда спокойнее станет на душе.

Капитана Ломакина бросило в жар. Скрипнул зубами Ложкин, напрягся — паренек уже изготовился куда-то катиться, в кого-то стрелять…

— Жалко гранату, — поразмыслив, сообщил молодой.

— Жалко — не бросай, — рассудительно изрек Семеныч. — Все равно там нет никого, ну, убьешь пару крысят — их что, меньше станет? А граната может пригодиться в умном деле. Сам прикинь, младой, граната нужна, а у тебя ее нет ни хрена, и что тогда, подыхать ни за хрен собачий?

— Какой ты умный, Семеныч, — похвалил молодой пособник фашистов и сплюнул: — Ладно, живите, крысята… — и цепь проследовала мимо.

— Ну все, вылазим из этой сортирной ямы, — процедил Ломакин. — Прошли, больше не вернутся…

Но это оказалась лишь первая цепь — черновая зачистка! Едва члены группы стали выбираться из этой «братской могилы», как раздались возбужденные крики! Вторая волна карателей шла за первой! «Стоять!» — кричали по-русски. «Хальт!» — вопили по-немецки. Приближалась шеренга солдат в темной униформе — все вооружены до зубов. Непростительная ошибка! Пан Пшиговский охнул и задом пополз обратно. Солдат было много, ужасающе много! Откуда они взялись? Да еще проклятая луна нарисовалась — не сотрешь!

«Не стрелять!» — прохрипел Ломакин. Пока еще сохранялся бледный шанс обмануть карателей. Но Замятин с Ложкиным уже ударили из автоматов — с дикими воплями, с всепобеждающим русским матом! Те дружно разбежались кто куда, а несколько тел остались лежать невнятными бугорками. Ломакин скатился обратно в яму, чувствовал, что сейчас начнется! Почему он так бездарно запустил ситуацию? Что хотел доказать? Бойцы в каком-то хаотическом беспорядке прыгали в яму, заползали как можно дальше под дом. Орущие каратели учинили огненную свистопляску. Пули взрывали землю, топали сапоги. «Попались, суки!» — визжала солдатня. Кто-то швырнул гранату — она взорвалась, не долетев до ямы. Затеялась яростная перебранка — какой придурок кинул, своих же посечет!

— Товарищ капитан, что делать? — спросил, подползая, Замятин. — Взяли нас на арапа, падлы, хана нам… Вы только скажите, товарищ капитан, мы до последнего отбиваться будем…

— Не стрелять… — выдавил Ломакин. — Пока не стрелять… Мне от ваших трупов, сержант, никакого навара…

Где он допустил эту глупую ошибку? Почему потянул резину?

Дом окружили в течение минуты. Больше гранат не бросали, спорили о чем-то. Глухо молился пан Пшиговский — он так и знал, что сегодня придет его смертный час!

— Товарищ капитан… — подтягиваясь на локтях, сдавленно прошептал Ложкин. — Я рацию выронил с перепуга, она в яме осталась…

Потерю Ложкина, похоже, нашли, далеко не скатилась — зацепилась за что-то лямка вещмешка. Послышались возбужденные вопли, посыпалась земля, кто-то выволок радиостанцию на поверхность.

— Герр лейтенант, да это рация! — завибрировал взволнованный голос. — Лазутчики под домом, жиды краснопузые, мать их за ногу! Это точно красные, матерились, как и мы!

— Солдаты, не стрелять! — прогремел командирский голос. — Выкурим этих тварей, живыми возьмем!

— Да хрен они меня возьмут живым!.. — Замятин так заскрипел зубами, что, кажется, сломал один.

— Держите, козлы! — заорал сержант, выпуская очередь. Куда он мог попасть? Только в склон, с которого осыпалась очередная порция земли. Забыл, что нельзя из «МР-40» стрелять длинными очередями. Автомат моментально перегревается, и держать его невозможно. Замятин вскрикнул, отбросил от себя раскалившуюся железку. Снаружи похабно гоготали, но приказ выполнялся — огонь не открывали. Хотя могли аккуратно бросить еще одну гранату, ее бы наверняка хватило.

— Товарищ капитан, сюда ползите… — вдруг зашипел Ложкин. Он рылся в дальнем краю воронки. — Тут еще один подвал… Или шахта с канализацией, хрен ее поймет, сейчас проверю…

Сержант трудился, как землеройка, расшвыривал землю, разламывал створ какого-то люка — и вдруг начал пропадать! Сначала исчезла голова, потом в неведомую бездну погрузились плечи, часть груди. Надежда — как ее не хватало в этот непростой момент! Пан Пшиговский, отталкивая Замятина, пополз к Ложкину, получил пяткой по плечу, но не утратил пыл.

— Панове, мы уйдем… — бормотал он, — это старые кварталы, здесь под землей большая сеть шахт канализации… нам бы только добраться до горизонтального штрека… он должен быть рядом…

— Солдаты, не стрелять! — прокричал на чистом немецком Ломакин. — Работает германская разведка абвера, и все военнослужащие обязаны беспрекословно выполнять указания ее сотрудников! Повторяю, работает германская разведка абвера!

— Правильно, пан капитан, правильно, отвлекайте их… — закряхтел Пшиговский. — Не знаю, что вы говорите, но все правильно, пусть поломают головы…

Снаружи стало как-то тихо.

— Товарищ капитан, что за хрень? — прошептал Замятин. — Вы же ни бельмеса по-немецки… Что вы сейчас крикнули?

— А вот это, мой друг, не твое собачье дело… — пробормотал Ломакин. И тут неожиданно в его руке оказался пистолет «ТТ», и грохнул выстрел. Замятин, не успев изумиться, откинулся на спину, стал давиться кровью.

Пшиговского словно молния пронзила, он замер в скрюченной позе, глаза вывалились из орбит.

— Пан капитан, что вы де… — договорить он не успел, получив пулю в лоб!

Ложкин уже протиснулся на полкорпуса в яму, как-то замер, словно почувствовал беду. А ведь еще немного, и ушел бы в подземелье, к чертовой русской матери! Ломакин несколько раз выстрелил ему в живот. Ложкин скорчился от вспарывающей боли, потом какое-то время мелко подрагивал и наконец отмучился. Вдруг начал извиваться Замятин, плевался кровью, проглатывал матерные слова. Он попытался дотянуться до пистолета, но Ломакин выбил пистолет ногой.

— Товарищ капитан, что вы творите… — выдавил Замятин вместе с кровью.

— В оврагах твои товарищи догнивают, — процедил Ломакин, — да в трубу Аушвица вылетают… — Он снова дважды надавил на курок и выстрелил в сержанта. Дождался, когда затихнет агония, потом навострил уши.

Каратели помалкивали, явно заинтригованные.

Ломакин откашлялся, снова выкрикнул по-немецки то, что уже говорил, и добавил на русском, учитывая национальную принадлежность присутствующих:

— Солдаты, не стрелять, когда я выйду! С вами говорит сотрудник немецкой разведки, я выполняю указания полковника Алекса фон Ритхофена и майора Кристиана Гайдриха! Вы должны немедленно доставить меня в отдел разведки 9-й армии! Повторяю для тупых и плохо слышащих! Я не советский шпион! Все шпионы убиты мной, можете убедиться! Я служу великой Германии и требую уважительного к себе отношения!

— Так вылезай, посмотрим, что ты за гусь такой… — неуверенно пробормотали снаружи.

Он выполз на карачках из воронки — грязный, как черт, весь забрызганный кровью, — отбросил пистолет и поднял руки, демонстрируя, что не вооружен. На краю воронки стояло не меньше десятка вооруженных личностей — в черной униформе зондерполка «Дирлевангер», увешанные оружием, боеприпасами. Лица смутно очерчивались в ночи, солдаты таращились на него, у многих явно чесались кулаки врезать по рылу этому «сотруднику», но бить остереглись, окружили, обхлопали со всех сторон. Какой-то юркий боец спрыгнул в воронку, на четвереньках забрался под дом.

— Герр гауптман! — выкрикнул он через минуту. — Этот парень в натуре всех своих пострелял — три «жмура» в наличии! Может, и не врет, а, герр гауптман?

— А может, просто жить хочет и будет нам тут баки вколачивать? — зловеще прогудел в спину какой-то любитель блатной лексики.

— Я не могу назвать свою фамилию! — взволнованно выкрикнул Ломакин. — Но я только что прибыл из тыла Красной армии и требую доставить меня в штаб 9-й армии вермахта! Меня там знают! Если все сделаете правильно, получите поощрение!

— Да шел бы ты со своим поощрением… — презрительно сплюнул другой боец. — Слышь, братва, — обратился он к остальным, — лично мне плевать, что это за крендель с горы, я бы пришил его на месте — не хрена тут лазить ночами да вмешиваться в наши операции… Мутный он какой-то, братцы, ерша, поди, гонит…

Дискуссия продолжалась недолго. Офицер у местной братвы был из немцев — достаточно сносно изъясняющийся по-русски.

— Задержанного не бить! — скомандовал он картавым голосом. — Буниченко, Рывак, Кузьминок, доставить задержанного в Трибор! Да посматривать за ним, чтобы не сбежал! Связать ему руки — надеемся, господин лазутчик не будет возражать?

Под злорадный гогот Ломакину стянули руки ремнем. Трое окружили его, погнали в глубину дворов. Шли быстро, плотно окружив «мутного» арестованного. В принципе, не били, но каждый раз, когда он спотыкался и матерился, его хватали за шиворот и гнали дальше.

— Гляди-кось, Олесь, — бурчал в спину каратель, — по-москальски чешет на одних матерках — да русский он, какой еще? Заправляет нам от фонаря, что из военной разведки, а сам ведь русский, падла…

— Ты тоже русский, — огрызнулся Ломакин, — или украинский, хрен тебя разберет. В Красной армии служил, признайся? Тебе, выходит, можно?

— Ага, нам можно, — заржали каратели. — Оступились по несознательности, запутались, насильно забрили во вражье войско к коммунистам. Давно искупили свою вину, верой и правдой служим великому рейху… А ты кто такой, падла, чтобы нас судить?

Ломакин перестал отвечать, не реагировал на обидные тычки и лишь злобно пыхтел. Его прогнали темными, уже зачищенными дворами, вывели на дорогу, где стояла автоколонна. Большинство домов на этой улице было разрушено. У зачехленных грузовиков сновали тени солдат. Из темноты доносились одиночные выстрелы, кто-то смеялся, с надрывом верещала женщина. Несколько карателей за ноги вытаскивали из развалин тела, бросали у обочин. В основном женщин — некоторые еще стонали, но выстрелы мгновенно обрывали стоны и мольбы о пощаде…

Ломакина подтолкнули к машине, он самостоятельно и весьма проворно забрался в кузов. Машина была пустая, только на полу поблескивала лужа засохшей крови. Пахло, как в покойницкой провинциального морга, куда давно не завозили хлороформ. «Сидеть и не шевелиться», — предупредил охранник, оставшийся снаружи. Остальные ушли договариваться. Вопросы здесь решались сумбурно и долго. Ломакин тяжело дышал, трещала голова. Яростно чесалась спина, но он не мог ничем себе помочь — руки были связаны ремнем в запястьях. Снаружи потрескивали выстрелы, что-то падало в руинах, перекликались каратели, которые перед выходом на дело, похоже, приняли на грудь. Ломакин терпел — еще и не такое приходилось терпеть. О том, как собственноручно расстрелял членов своей группы, он не думал — обычный эпизод в бесконечной кровавой бойне. Кто свои, кто чужие — все смешалось и стало незначительным. Идеологические установки его мало трогали. Убивать приходилось и чужих, и своих — всякое случалось на войне. Тот же патрульный на разбитой набережной — пришлось убить, чтобы не выдать себя раньше времени. Закричи, что он из абвера, — тупость несусветная. Патрульным до лампочки, а свои бы точно прибили — у Замятина с Ложкиным отличная боевая подготовка. Была…

Вопросы, к пущей радости, видимо, решили. В кузов забрались два плечистых гаврика, приказали пересесть дальше, к кабине, сами развалились у края. В кабину прыгнул водитель, завел мотор. Охранники опустили полог, закурили вонючие немецкие сигареты «Oberst». Машина рывками разворачивалась, наезжала на какие-то препятствия, шофер матерился с густым украинским акцентом — водительского мастерства ему явно не хватало. Дальше была дорога. Несколько минут по прямой, при этом рессоры с подвесками подвергались нешуточным испытаниям, потом сворачивали в узкие переулки, снова выезжали на прямую дорогу. Проезжая часть расширилась за счет трамвайных рельсов. Снова проулки, сполохи пожаров. Район был безопасный — противников режима уничтожили или вытеснили. Дважды патрульные проверяли документы, разрешали проезд. Заскрежетали стальные ворота, машина въехала во двор. Здешние обитатели говорили по-немецки и никак не могли взять в толк, за каким дьяволом сюда пожаловали эти гости из «Дирлевангера»? Каратели что-то объясняли на ломаном немецком, тыкали пальцами в задержанного. Это было огороженное высоким забором здание «тюремного типа» где-то в недрах центра Варшавы. Периметр охраняли солдаты Ваффен-СС. Ломакину приказали выгружаться. Он вылез, выворачивая руки, и с трудом устоял, когда спрыгнул. Охранник прижал его к стене. Второй куда-то уволокся. Несколько минут пришлось наслаждаться местными видами. Кирпичная ограда с колючей проволокой, провода с изоляторами, охранные вышки по углам периметра. Просторный двор, мощенный булыжником, трехэтажное здание из красного кирпича — монументальное, старое, покрытое маскировочной сеткой, которая свешивалась с крыши. На окнах решетки, несколько подъездов. Грузовики в дальнем углу, силуэты часовых. Улица Войковская, сообразил Ломакин, район Трибор. Здесь раньше находилась тюрьма жандармерии и тайной полиции рейха. Во дворе зловещего здания постоянно кого-то расстреливали, тела увозили грузовые машины со специальными прицепами. Здесь и нынче тюрьма, черт возьми!

— Эй, служивый, здесь не штаб 9-й армии? — проворчал он.

— Отвали! — буркнул охранник. — Радуйся, что хоть сюда привезли, а не шлепнули по дороге.

Из крайнего подъезда автоматчики выгнали мужчин в партикулярном платье. Они мялись посреди двора, зябко поводили плечами. Место действия освещал прожектор. Обычные гражданские, не первой свежести, небритые, изнуренные. Их прикладами загоняли в нишу между подъездами. Люди не сопротивлялись, им было все равно. По команде все шестеро встали лицом к стене. Гавкнул офицер, расстрельная команда вскинула карабины. Нестройный залп — и пятеро упали, а шестому пуля не досталась. К нему подошел офицер и выстрелил в затылок из пистолета. Потом произвел еще один выстрел — шевелился кто-то из расстрелянных. Солдаты забросили карабины за спины и удалились за угол. Офицер, упрятав пистолет в кобуру, потащился за ними — досыпать. Из-за угла появилась подвода, запряженная лошадьми. Видимо, с горючим у рейха стало совсем тяжело. Какие-то люди, возможно, те же заключенные, чей час еще не пришел, затаскивали тела на подводы. Мертвых убирали оперативно, чистоплотные немцы не любили заразу. От крайнего левого подъезда донесся окрик. Встрепенулся страж Ломакина, стал подталкивать его в спину. Ломакин нервничал. Не такой представлялась ему встреча с «кураторами». У русских научились бардаку и волоките? Навстречу вышел офицер — в небольшом звании, но все равно офицер! Каста, элита, порода! Охранник бегло заговорил, путая русские и немецкие слова. Офицер нетерпеливо поморщился — ему явно было не до этого. Задержанного толкнули в спину, направляя к лестнице. «Наверх!» — бросил конвоир. Это крыло освещалось крайне скудно, он на лестнице чуть ноги не переломал! Второй этаж, узкий «аппендикс», крохотная «одиночка»… Жизнь научила терпению. Ломакин скрипел зубами, но молчал. Только перед тем, как развязали руки и втолкнули в камеру, произнес заготовленную сакральную фразу:

— Я — сотрудник германской разведки, имею срочное сообщение для полковника Ритхофена и майора Гайдриха. Пусть прибудут за мной или кого-нибудь пришлют. Я больше года находился на задании в русском тылу.

Конвоир что-то буркнул — дескать, не мое собачье дело, и дверь захлопнулась.

Давили стены. Нары узкие, жесткие, из белья — соломенный матрас и облезлая подушка. Узкое окно с массивными прутьями решетки — оно выходило в нишу, залитую кровью, просто замечательно! Благодетели, чтоб вас! Блеклый свет от прожектора озарял булыжные плиты, дальнюю ограду из толстой кирпичной кладки, кусок сторожевой вышки. Охранники, позвякивая амуницией, шатались по двору. Ломакину становилось не по себе. Что за хрень? Или все нормально? Не станут все службы срываться с места, если каждый подозрительный тип будет объявлять себя сотрудником разведки. Им больше нечем заняться, когда все вокруг горит огнем, в Варшаве пылает восстание, в ворота стучится Красная армия, а в рейхе — ни людских, ни материальных резервов, и скоро все обрушится к той самой чертовой матери? К военной разведке у руководства рейха больше нет доверия. После мятежа 20 июля прошло почти полтора месяца. Клаус фон Штауффенберг и прочие заговорщики давно расстреляны. Адмирал Канарис под арестом, и его причастность к заговору тщательно проверяется. Военную разведку перевели под крыло РСХА, и теперь она частично подчиняется руководству Главного управления имперской безопасности, то есть людям с погонами СС… Может, все правильно, и он не пуп земли? Требуется время для выяснения личности, для передачи информации Ритхофену и Гайдриху, о судьбе которых он ничего не знает уже полгода…

Безобразные мысли витали в голове: а если его руководство тоже арестовано в связи с заговором 20 июля? Ведь хватали многих, особо не разбирались. Теперь и его под шумок — какими бы важными сведениями он ни обладал…

Ломакин перестал терзаться, впал в состояние транса. Метаться по камере не было смысла. Его не расстреляли, не бросили к смертникам или другим заключенным, а поместили в относительно сносные индивидуальные условия. Потом извинятся, он стерпит…

И все же ночью было хреново. Спал урывками. В глухой тюремный двор залетали звуки из города. Снова грохотали взрывы, в темном небе отражались отблески пожаров. Пару раз гудели самолеты. Вокруг Варшавы кружили немецкие бомбардировщики и штурмовики. Иногда появлялись самолеты английской авиации, управляемые, как правило, поляками, — сбрасывали восставшим продовольствие, оружие и тут же спешили убраться, пока не подбили. Пользы от этих «посылок» было немного: информация для пилотов запаздывала, груз сбрасывали в места, уже зачищенные от мятежников, и доставался он немцам или их клевретам. Тем самым создавалась видимость, что восставших не бросили, о них заботится польское правительство в изгнании…

Шумели машины — въезжали во двор, выезжали. Несколько раз гремели выстрелы. Перед рассветом Ломакин очнулся от гортанных воплей. В нишу под окном его камеры эсэсовцы загоняли несколько человек. Эти люди не были покорными овцами, как предыдущие, а сопротивлялись, осыпали конвоиров отборными русскими матами. Сыпались затрещины, работали приклады. Человек пять или шесть загнали в нишу. Ломакин из любопытства подошел к окну, быстро выглянул и сразу спрятался. Кто знает этих косоруких — пальнут чуть выше, кого волнует, что там торчит любопытный глаз? Расстрельная команда была наготове и терпеливо ждала офицера, который задерживался. Под стеной стояли несколько человек — видимо, пленные красноармейцы. Пленных в этой летне-осенней кампании было немного, не сравнить с первыми годами войны, но всякое случалось — внезапные контратаки, локальные «котлы», нападения на передовые дозоры. Людям не везло, сопротивлялись до последнего, потом их либо уничтожали, либо брали в плен. Этим тоже не подфартило — не рассчитывали на такой конфуз. Они переминались у стены, сплевывали. Ломакин их не видел, но прекрасно слышал. Кто-то стонал от боли — видимо, душевно припечатали прикладом, кто-то глухо кашлял, потом перестал.

— Вот же, сука, стыдно-то как, мужики… — с отчаянием в голосе пробормотал один красноармеец. — Ну, как так можно, мы уже в Европе — так хотелось до конца войны дожить…

— Не убивайся, Серега, другие доживут, доделают за нас… — вздохнул второй. — Хотя действительно до тошноты обидно… Может, рванем на них, дадим еще кому-нибудь в рыло?

— А я уже дал, — похвастался третий. — Больше не могу, сил нет, парни… Вот, ей-богу, устал чего-то, колени трясутся, мочи не хватит. Да пошли они в задницу, все равно им хана!.. Заорал бы сейчас: мол, за Родину, за Сталина, да что толку, все равно не оценят…

— Скажите, а это больно? — с дрожью вопрошал молодой голос. — Нет, вы не думайте… Я просто боли сильно боюсь…

— Держись, Илюха, все нормально будет… Больно, но быстро, почувствовать не успеешь…

— А ты откуда знаешь, Серега? — спросил второй. — Тебя уже расстреливали?

Ситуация складывалась, мягко говоря, невеселая, но приговоренные к смерти сдавленно усмехались, заставляя удивляться расстрельную команду. Появился офицер, что-то каркнул вороньим горлом. «Прощайте, мужики, больше не увидимся…» «А хрен его знает, Серега, сейчас выясним…» Досмеяться не дали — ухнул нестройный залп. Солдаты беспорядочно перезаряжали, снова стреляли… Ломакин, согнувшись в три погибели, дотащился до нар, забылся беспокойным сном…

Глава четвертая

За ним явились перед рассветом. Заскрежетал замок в стальной двери. Арестанта пулей сдуло с нар, он стоял, покачиваясь, в узком проходе, щурился, тер глаза. Вошел запылившийся штабс-фельдфебель — офицер по поручениям. У него была порвана штанина в районе строчки галифе, и рассеченную бровь украшал отрезок пластыря.

— Хайль Гитлер! — сказал он, с подозрением смерив взглядом арестанта. Тот вытянулся, щелкнул стоптанными каблуками ботинок — что вышло глупо и неуместно. — Вы… «Болотник»? — Офицер сильно коверкал причудливое и явно не немецкое слово.

— Так точно, господин штабс-фельдфебель, — отозвался Ломакин, облегченно выдохнув. — Это мой псевдоним, полученный по окончании могилевской Абверштелле. Я направляюсь из вражеского расположения к полковнику фон Ритхофену, и очень жаль, господин штабс-фельдфебель, что случилась эта досадная проволочка…

Офицер по поручениям выразительно кашлянул, и Ломакин замолчал. Не время выражать претензии, когда вокруг такая свистопляска. Глупый псевдоним, но таким уж нарекли. Отцам-командирам в Абверштелле это показалось веселым. В славянской мифологии — злобный дух, хозяин болота, представлялся двояко: то обросшее жировыми складками грязное безглазое существо, то мохнатый громила с хвостом и длинными руками. Существо предельно неприятное, агрессивное, главное развлечение в жизни — заманивать людей в болото и там топить.

— Следуйте за мной, — распорядился штабс-фельдфебель. — Вас отвезут в район Вторица, улица Пшемыльская, там расположен полевой штаб 608-го полка вермахта. Вас ждут чины из военной разведки — они подтвердили, что вы, скорее всего, именно тот, за кого себя выдаете.

— Уж мне ли это не знать, господин штабс-фельдфебель, — рискнул дерзнуть Ломакин. — Мой непосредственный руководитель — полковник абвера Алекс фон Ритхофен, он полностью в курсе моей легенды и моего задания.

— Да, мы знаем, — не стал спорить порученец и посторонился: — Прошу на выход. Мы понимаем, что вы голодны, вам нужно помыться и отдохнуть. Все это вам предоставят, но, боюсь, прежде придется встретиться с вашим руководством.

Да кто бы возражал! Ходил немытый, и еще походит! Щеголеватый командирский «Хорх» уже стоял у крайнего тюремного подъезда. Когда в сопровождении штабс-фельдфебеля и пары эсэсовцев Ломакин выехал со двора, в хвост пристроилась бронированная «Пума», оснащенная скорострельной пушкой. Район был под контролем рейха. Бульдозеры сгребали мусор с проезжей части, прохаживались патрули. Мелькала форма СС, мышиные мундиры солдат вермахта, простоватые суконные гимнастерки со скрещенными гранатами в петлицах — военнослужащие подразделений коллаборационистов. На перекрестках стояли бронетранспортеры, оборудовались пулеметные гнезда за мешками с песком. Колонна проехала мимо частично уцелевшего сквера, разрушенного католического храма, за которым стыдливо пряталась зенитная батарея. Среди развалин ковырялись гражданские, пугливо косились на людей с оружием. Со стен свешивались красно-черно-белые флаги со свастикой. Над зданиями с высокими черепичными крышами, с башенками-мезонинами, вычурными чердачными окнами висела серая дымка. Падали «осадки» из мелких частичек золы. Проехали крытый рынок с монументальным готическим фасадом — там грудились грузовые машины, солдаты снимали ящики с боеприпасами. В арке за полицейским участком, на углу улиц Пшемыльской и Кржевской, люди с повязками на рукавах кого-то нещадно били, а когда несчастный упал, стали добивать ногами. Из района за промзоной, где раньше располагалось варшавское гетто, поднимались клубы дыма. Сомнительно, что там еще остались евреи, хотя Еврейская боевая организация продолжала действовать в задыхающемся городе — ее боевики возникали из ниоткуда, мстили оккупантам и растворялись в воздухе…

Машина дважды останавливалась у шлагбаума. Полицейские с нагрудными бляхами проверяли документы. Улица Пшемыльская была когда-то благопристойной, презентабельной, здесь жили состоятельные поляки, коммерсанты, духовенство. Сейчас половина домов лежала в руинах, остальные выглядели сносно, сохранились даже стекла в оконных проемах. Плотность людей с оружием в этом районе явно зашкаливала. Здание, где разместился штаб полка, окружали барьеры и мешки с песком. Лаяли овчарки. Пара соседних строений смотрелась убого — от них уцелел лишь минимум. Машины въехали на стоянку, пассажиры выгрузились, но направились не к главному крыльцу, а в обход здания, где имелся дополнительный вход, у которого дежурил целый выводок плечистых эсэсовцев в водонепроницаемых плащах и с мотоциклом «BMW-R-75». Штабс-фельдфебеля здесь знали, отдали честь и пропустили без проверки. На Ломакина покосились, но ничего не сказали…

В полуподвальном помещении, куда его доставили, сидели трое. Горела лампа накаливания, подключенная к армейскому генератору. Маленькое окно под потолком закрывали стальные жалюзи. На стене висела карта Европы с частичным изображением Советского Союза. Гитлеровский флаг, вытянутый стол, пара комфортных стульев, несколько обычных табуретов. В углу, скрестив на груди руки, сидел молодой лысоватый лейтенант с вытянутым лицом и рыбьими глазами. Закинув ногу на ногу, он явно любовался своими сияющими сапогами — верный признак, что из здания данный господин сегодня не выходил. Вдоль карты прохаживался плотный брюнет в мундире обер-лейтенанта, нетерпеливо постукивал указательным пальцем правой руки по перстню на левой. За столом, брезгливо оттопырив нижнюю губу и нахмурив лоб, сидел светловолосый гауптман и бегло заполнял форменный бланк. Он поднял глаза на Ломакина и произнес:

— Здравствуйте. — В голосе его явственно прослушивался холодок. — Да, это вы… — бегло переглянулся он с присутствующими. — Мы успели просмотреть ваше дело… Выпускник могилевской школы подполковника Вагнера, способный ученик, так сказать, гм… Ничего, что я говорю по-немецки?

— Все в порядке, герр гауптман, — ответил Ломакин, — я изучал немецкий язык еще со школы…

— Напомните вашу фамилию. — Гауптман открыл его досье, как-то лениво полистал его.

— Шитов Николай Петрович. Заброшен в советский тыл под псевдонимом «Болотник», с документами капитана Красной армии Ломакина Алексея Борисовича… Имел справку, подтверждающую тяжелое ранение и лечение в подмосковном госпитале. Согласно справке, на полгода имел ограничения, связанные с участием в боевых действиях, и в этой связи был направлен в штаб 49-й дивизии — заместителем начальника дивизионной разведки, где имел доступ ко всей…

— Да, я вижу, вы восемь раз отправляли радиограммы в отдел фон Ритхофена, предоставляли ценную информацию, которая в дальнейшем использовалась для борьбы с нашими врагами… Вы молодец, Николай Петрович, — перешел гауптман на русский язык — он был несовершенен, но вполне узнаваем. — Вы блестяще справлялись со всеми заданиями и заслуживаете поощрения от лица германского командования, которое, безусловно, получите.

— Я всячески извиняюсь… — Шитов с усилием сглотнул слюну. — Могу я поговорить с полковником фон Ритхофеном или его заместителем майором Гайдрихом?

— Мне очень жаль, Николай Петрович, но сейчас упомянутых вами людей нет в городе, они занимаются выполнением своих служебных обязанностей. Майор Кристиан Гайдрих уполномочил офицеров своего отдела провести с вами предварительную беседу. Лично с ним побеседовать и представить отчет вы сможете, думаю, не раньше вечера. К этому времени вы отдохнете. Рад представиться — гауптман Отто Венцель, отдел военной разведки 9-й танковой армии, — сухо кивнул блондин. — Присутствующие господа — лейтенант Генрих Уде и обер-лейтенант Вольф Зейдеман.

Оба офицера тоже лениво кивнули.

— Послушайте, у меня есть важная информация, которая через пару дней может стать бесполезной, если ею сразу не воспользоваться… — зачастил Шитов. — Во-первых, это касается некоторых скрытных передвижений частей и подразделений 1-го Белорусского фронта русских в зоне действия наших 7-й и 19-й танковых армий… Во-вторых, я имею информацию об агенте советской разведки, действующем в нашем тылу под позывным «Шторм» — он имеет отношение к отделу зафронтовой работы контрразведки СМЕРШ — агент выдает себя за немца и раз в двое суток связывается по рации со своим руководством… Мне известна его фамилия, его персональные данные, но об этом я могу говорить только с непосредственным начальством…

— Надеюсь, этот парень не служит в немецкой разведке, — насторожился обер-лейтенант Зейдеман. — Это было бы логично, ввиду ряда неприятных событий, произошедших в недавнем прошлом, но в целом — невероятно…

— Настолько невероятно, что обсуждать эту чушь не имеет смысла, — поморщился Венцель и как-то с сомнением воззрился на третьего присутствующего — лейтенанта Генриха Уде, по лицу которого невозможно было понять, что его беспокоит.

— В-третьих, господин гауптман… — сбивчиво продолжал Шитов. — Вместе с нашей группой шестнадцать часов назад выступила группа некоего капитана Каляжного — опытного сотрудника советской разведки. Часть пути мы передвигались вместе. Они отправились на север, в район Жолибож. С Каляжным два разведчика и проводники из местных. Его задача — выйти в заблокированном районе на двух влиятельных представителей польского подполья, лояльного русским, и вывести их в безопасный район вне Варшавы. Эти двое очень важны для советского руководства. Они пользуются авторитетом у определенной части польского общества и представляют для германского государства серьезную опасность. Я примерно представляю, каким маршрутом они пошли. За сутки свою операцию они, конечно, не закончат…

— А вот это интересно, — признал Венцель. — Мы непременно сообщим в Жолибож, чтобы сделали все необходимое для поимки преступников. Что-то еще, господин Шитов?

— Да, я еще не закончил… — облизнул Шитов пересохшие губы. — Я получил приказ от полковника фон Ритхофена покинуть распоряжение советских частей и прибыть в Варшаву для получения нового задания — при этом предстояло проявить инициативу, чтобы это не выглядело как бегство или дезертирство. Формировалась группа для проникновения в Варшаву, и я воспользовался подходящим случаем… С нами шли два польских предателя, перешедших на сторону красной власти — Заремба и Пшиговский. Они должны были вывести нас на польских социалистов, которые, в свою очередь, обещали связать нас с руководством варшавского восстания… Адрес для связи: улица Новогродская, 34, квартира 20. Там проживает человек по фамилии Завадский, который служит в польской полиции порядка. Это его прикрытие, понимаете? Подразделение не участвует в опасных мероприятиях, занимается охраной, патрулированием и тому подобное. Это идеальное прикрытие, понимаете?

— Это тоже интересно, — оценил Венцель и что-то записал в блокнот. — Спасибо, господин Шитов, мы воспользуемся вашей информацией. Расскажите, каким путем вы проникли в Варшаву из советского расположения.

Агент повествовал лаконично, поэтому уложился в несколько минут. Про эпизод с устранением случайно подвернувшегося немецкого патруля он «деликатно» умолчал. Вопрос открытый — все ли может списать война. Венцель задумчиво почесал гладко выбритый «арийский» подбородок и задал вопрос:

— Почему вы сразу не приняли меры по устранению группы Каляжного и людей из собственной группы, а дотянули до последнего, и теперь нам придется проводить трудную операцию в Жолибоже, чтобы устранить ваши недоделки?

— Герр гауптман, это несправедливо, о чем вы говорите? — обиделся Шитов. — Я был один против девяти. Русские разведчики хорошо подготовлены и всегда настороже. У меня не было физической возможности. Даже поляки, идущие с нами, были вооружены, и их трудно назвать беспомощными. В мою задачу такого не входило. Когда осталась только наша группа, задача упростилась, но все равно было сложно. Мы попали под обстрел неизвестного снайпера, потеряли Зарембу. В мои планы входило ликвидировать Ложкина и Замятина, а Пшиговского, как источник информации, доставить живым. Но мы попали под карательную операцию зондерполка «Дирлевангер», и ситуация вышла из-под контроля. Мне пришлось ликвидировать всех, и только после этого появился шанс самому выжить… Вы понимаете, герр гауптман, в каком щекотливом положении я находился? Кстати, следует запустить слух о полном уничтожении группы Ломакина, включая самого капитана, — в противном случае советская разведка может насторожиться…

— Да, подобные вещи мы, как правило, понимаем, — усмехнулся надменно Венцель. Он задумался, постукивал ручкой по столу, иногда вопросительно поглядывал на своих коллег. Те хранили молчание. — Ну хорошо, — наконец нарушил он тишину. — Признаться честно, господин Шитов, ваше появление здесь как снег на голову. Мы знали о вашем существовании, но не имели информации, что вы собираетесь пожаловать в гости. Полковник Ритхофен с майором Гайдрихом не всегда посвящают подчиненных в свои дела. Впрочем, они имеют на это полное право, в свете режима секретности… О своей работе в последний год будете докладывать лично своим опекунам и кураторам — нас эта тема интересует в последнюю очередь. В скором будущем вас отведут в офицерскую столовую, дадут возможность помыться, переодеться и отдохнуть. Вечером полковник Ритхофен должен прибыть из штаба сухопутных войск, куда убыл по срочным служебным делам. Вы не могли бы оставить нас на пару минут, господин Шитов? Выйдите в коридор, посидите в компании охранника — вас позовут.

— Да, конечно… — Шитов с готовностью вскочил, едва не свернув табуретку, вскинул руку: — Хайль Гитлер! — и, втянув голову в плечи, юркнул в коридор.

Все трое с какой-то толикой брезгливости смотрели на закрывшуюся дверь.

— Что скажете, господа офицеры? — Венцель откинулся на спинку стула и снова забарабанил ручкой по лакированной столешнице.

— Мне кажется, с этим человеком более-менее понятно, Отто, — задумчиво объявил обер-лейтенант Зейдеман. — Он именно тот, за кого себя выдает, — достаточно посмотреть его досье. С арестом Завадского из полицейского управления я бы не спешил — лучше установить наблюдение, и он нас выведет куда следует. А вот в случае с группой Каляжного следует принимать решительные меры…

— Кого они, интересно, вознамерились вытащить из Жолибожа? — задумался лейтенант Генрих Уде. — Если это те, о ком мы думаем — участники так называемого польского сопротивления Хаштынский и Крынкевич, — то не будет ничего страшного. Эти люди под нашим присмотром, и любой, кто к ним пожалует, немедленно окажется в поле зрения. А вот что касается личности самого Шитова, этот вопрос я бы проработал серьезнее…

— Признайся, Генрих, тебе он тоже подозрителен, — удовлетворенно кивнул Венцель. — Нет, сама личность агента из могилевской школы однозначна — это Николай Шитов. Но что мы знаем о том, как он провел последний год? Его могли завербовать. То, что он посылал шифровки Ритхофену — замечательно, но качество этих шифровок? Парочка для затравки несла правдивую информацию — без особого ущерба для Красной армии, все остальное — умная дезинформация, сохраняющая внешнее правдоподобие. В органах СМЕРШ сидят не дураки. А мы все принимали за чистую монету. Назовите хоть один звонкий успех нашего ведомства за последний год, господа офицеры. Сплошные неудачи, неудачи… А если и были успехи, они никак не повлияли на положение дел на фронтах. Я не утверждаю, что все именно так, но провести проверку следует обязательно…

— И что ты предлагаешь, Отто? — спросил Зейдеман.

— Пока не знаю, — раздраженно поморщился Венцель. — Впрочем, есть одна идея…

— Это связано с русским агентом «Шторм», который находится у нас в подвале? — догадался Уде.

Венцель хищно улыбнулся. Русского агента с позывным «Шторм», об опасности которого предупреждал Шитов, схватила полиция безопасности совместно с СД два дня назад. Все следы привели к нему, улики были неопровержимыми. Русский агент оказался немецким офицером Томасом Эбелем, курирующим сотрудничество рейха с «туземной» полицией. Смутное, отнюдь не боевое прошлое, белые пятна в родословной, явно свидетельствующие, что в родне покопались евреи, сомнительные связи, физическая возможность в любое нужное время выходить на сеанс связи с запрятанной радиостанции. Задержание для Эбеля стало шоком. Он сдуру чуть не бежал во время ареста (еще одно подтверждение работы на врага), но успели схватить. Как выражаются русские, на допросе ушел в «глухой отказ», все отрицал, возмущался. Гестапо трудилось не покладая рук, склоняя агента к признанию. Морально и физически сломленный, он сидел в одиночной камере, был уже на грани признания, но пока держался.

— А что, — задумался Уде, — если Шитов перевербован, то Эбель может об этом знать… Даже, скорее всего, знает. Если Шитов вступил в сговор с русскими, личность «Шторма» ему тоже может быть знакома… Надо устроить им внезапную очную ставку — прямо в камере у Эбеля, и отследить реакцию…

— Именно об этом я и подумал, Генрих, — злорадно оскалился Венцель. — До подвала с Эбелем несколько минут ходьбы — нам ничто не мешает проверить эту смелую теорию. Я провожу его, попробую вызвать во время прогулки на доверительность, усыпить бдительность — а потом предъявлю Эбеля. Если догадка неверна, мы вернемся. Возможно, и к лучшему, если этот русский окажется нашим. А вы пока займитесь делом Бруновского — навестите шифровальный отдел, они должны получить ключ к расшифровке тех радиограмм. Поняли приказ? Через двадцать минут вы должны находиться на этом же месте.

— Так точно, герр капитан! — Представления о субординации эта парочка еще не растеряла, оба приняли стойку «смирно», хотя и обошлись без традиционного нацистского приветствия.

— Надеюсь, меня не на расстрел ведут? — проворчал Шитов, когда они вышли в коридор и направлялись к холлу.

— Вы чувствуете за собой вину, Николай? — покосился на него Венцель.

— Лично я — нет. Но если, не дай бог, великая Германия чувствует за мной вину…

— Похвально, Николай, — поощрительно заметил гауптман. — Вам, русским, даже в трудных ситуациях не отказывает чувство юмора — чего нельзя сказать о нас, немцах, гм… Нет, Николай, если бы вас повели на расстрел, вы бы поняли. За углом в подвале бывшего банка «ПЕКАР» содержатся заключенные — имеется желание показать вам одного из них. И будет крайне важно, если вы его узнаете. Это не повод для волнения, успокойтесь. Не отставайте, мы не собираемся возиться с этим целый день…

Здание штаба напоминало взорванный муравейник. Бегали порученцы, трещали печатные машинки. Солдаты вытаскивали из складских помещений тяжелые оцинкованные ящики. «Пришло то время, когда у нас не осталось времени», — как заметил вчера не без юмора лейтенант Уде. Это еще не было эвакуацией, сдавать без боя Варшаву никто не собирался. Сколько усилий предприняли, чтобы подавить восстание Армии Крайовой! И все же состояние было подвешенным, в воздухе незримо что-то витало. Приходили разведданные, что в войска 1-го Белорусского фронта, оседлавшие восточные пригороды Варшавы, поступают боевая техника и людские резервы. Раньше этого не было, и немцы спокойно себя чувствовали. Теперь же что-то назревало, в ближайшую неделю-две могли начаться полномасштабные военные действия. Несколько месяцев Красная армия стояла в правобережье, отбивая вялые контрудары гитлеровских войск. У Советского Союза имелось ВСЕ для дальнейшего наступления, но в связи с продвижением на запад коммуникации удлинились, тылы отставали, цвела неразбериха, усугубленная деятельностью диверсантов. У немцев, наоборот, коммуникации сократились, но исчерпались резервы, и приходилось лишь манипулировать тем, что имелось в наличии, не гнушаясь частями коллаборационистов (зачастую последним отребьем). К тому же восстание еще не полностью подавили — в городе оставались очаги сопротивления, порой охватывающие целые районы…

Утро выдалось мрачным, неласковым. Мотоциклист у крыльца заливал остатки масла в свою машину — сцеживал последние капли из канистры. Ресурсы иссякали, свежих поступлений не было. Для великой Германии, ввиду блокады нефтеносных районов, наступала эра синтетического бензина, ездить на котором было пыткой и проклятьем. Автоматчики отдали честь, Венцель небрежно козырнул в ответ. Шитов наступал на пятки, боялся, что остановят. Они шли в противоположную сторону от главного крыльца — по узкой дорожке, очищенной от мусора. Слева высились развалины, там же — небольшой чахлый скверик. На уцелевших лавочках курили штабные работники. Невесело смеялась женщина в эсэсовской форме — вполне миловидная шатенка в узкой форменной юбке и «Вальтером» на ремне.

Венцель неторопливо шел по аллее. У зеленых насаждений неплохо дышалось, здесь не чувствовалась повсеместная гарь. Шитов тащился сзади, косясь по сторонам.

— Скоро все для вас кончится, Николай, — уверил Венцель, — часок — и ступайте отдыхать. Полагаю, свой посильный вклад в дело нашей общей борьбы вы внесли.

— Не собираюсь долго отдыхать, герр гауптман, — проворчал Шитов. — Не понимаю, как так вышло, что большевики нас теснят. Согласен, это временное явление, мы скоро сгруппируем силы, а они критически растянут свои тылы, утеряв возможность обеспечивать себя всем необходимым, — в этот момент мы и нанесем удар возмездия, который станет переломным в войне. Хотите — верьте, герр гауптман, хотите — нет, но я действительно в это верю и хочу принять свое скромное участие…

— А вы молодец, — вновь похвалил Венцель. — Признаюсь честно, я поражен, господин Шитов. В школы абвера отбирали не всех, кого попало, — учитывали лояльность фюреру, личные качества, ум, физические способности. И все же по окончании чуть не половина при первой же возможности перебегала к Советам, вымаливала прощение. Другие погибали, едва оказавшись за линией фронта, третьих хватали, расстреливали, бросали за решетку или заставляли вести двойную игру. А вы прошли через все горнила, не утратили верность нашему делу, а только закалились и снова рветесь в бой. Это заслуживает высокой похвалы и уважения, господин Шитов. У вас персональные счеты к большевикам? Вы ведь кадровый военный?

— Да, окончил военное училище в Москве, — без охоты поделился Шитов. — После армии решил, что военный образ жизни мне подходит… Семья была, жена молодая, красивая, служил в Подмосковье — дали двухкомнатную квартиру в общежитии военного городка, все обставили… Загуляла, стерва… Особиста себе нашла, энкавэдэшника хренова… Сначала тишком встречались, потом вообще страх потеряли, на людях стали появляться. Она аж цвела и пахла, совсем бабе крышу снесло… Ну и поскандалили однажды, припечатал ей так хорошо, что сияла фонарями под каждым глазом… А год был не какой-нибудь, а 38-й, мать его… Задержание, предъявили обвинение — дескать, участвовал в какой-то троцкистско-террористической группе. Я и слов-то таких не знал… Тот самый особист меня и допрашивал — Кальман Борис Яковлевич, как сейчас эту гниду помню. Рослый такой, весельчак, член ВКП(б) с 33-го года… Еще смеялся, гад, на допросе: ну что, Николай Петрович, не передумал вступать в партию? Потом сообщил эдак доверительно: мол, все в его власти, снимаем обвинения за отсутствием состава преступления, валишь из Подмосковья, к чертовой матери, и чтобы близко не подходил к Анастасии Федоровне своей разлюбезной. А прямо завтра — заявление о разводе на стол в загсе — мол, я прослежу… Этого гада через полгода, кстати, тоже арестовали и на Колыму отправили — далекие окраины осваивать. — Шитов оскалился. — Но я уже служил под Витебском, жил в офицерском общежитии… Видать, пятно осталось, что был под арестом, чурались меня, гнобили, только к лету 41-го старлея дали — дальше просто неприлично стало… Первые дни войны — ваши гнали через всю Белоруссию, «котел» за «котлом», командование корпуса бросило солдат подыхать в болотах под обстрелами, а сами с чемоданами в обнимку — в «эмки», да за линию фронта. Этих тоже надолго запомнил: комкор Потапов и член Военного совета Тушинский Лев Аркадьевич… Ненавижу с тех пор лютой ненавистью коммунистов, жидов и всю власть их тошную!..

— Так вы не идейный, — усмехнулся Венцель. — Отомстить решили?

— И это тоже, — согласился Шитов. — Почему это не идейный, герр гауптман? — спохватился он. — На дух не выносить большевистскую власть — чем плоха идея?

— Идея, вы правы, достойная, — сухо засмеялся Венцель. — Нам налево, Николай Петрович, почти пришли.

Дорожка раздваивалась влево и вправо, упираясь в забор. Направо — охраняемые подвалы бывшего банка. С обратной стороны — ничего, кроме парочки разрушенных многоэтажек. Справа от тропы — забор, слева груды битого камня, зияющий проход в помещения первого этажа — без окон, без дверей. Людей здесь не было. Сзади тоже никого, сквер пуст, активность у казематов заслоняла неработающая трансформаторная будка. Гауптман зашагал по дорожке влево, Шитов машинально свернул за ним.

— Здесь ближе, господин Шитов.

— Да все в поря… — И Шитов икнул, когда доселе мирный собеседник вдруг резко шагнул назад, повернулся одновременно с выпадом ножа! Тонкое лезвие вошло в живот, и грубая сила потащила Шитова с тропы в развалины. Он не мог сопротивляться, только пучил глаза и беззвучно шлепал губами. Венцель краем глаза отслеживал обстановку — пока никого, дай бог, чтобы и дальше… Нож пронзил живот до рукоятки, Шитов вцепился ему в руку, машинально хотел вытащить, хотя вытаскивать ни в коем случае нельзя, тогда всего кровью зальет! Ноша была строптива, неудобна, гауптман отдувался, обильно потел. Попробуй потащить такого борова одной рукой! Венцель вволок его в развалины, мимо массивных опорных столбов — и с силой отбросил от себя. Шитов катался по каменной крошке, держась за живот, из которого фонтаном била кровь. Кровь пошла и из горла. Венцель схватил его за ноги, потащил дальше, в темноту руин, бросил за горкой кирпичей и только там, переводя дыхание, опустился на корточки. Но услуги постороннего уже не требовались, умирал Шитов самостоятельно.

— За что? — булькал он, и глаза умирающего затягивала болотная муть. — За что, герр гауптман… Я же верой и правдой…

— Давай, поспеши, не нужен ты здесь, — поморщился Венцель. — Верой и правдой он, ага. Ты еще скажи, что без сна и отдыха. Не буду я тебе показывать советского агента с позывным «Шторм»… Хотя почему не буду? — Он как бы беседовал сам с собой. — Видишь меня, Шитов? Это я — агент с позывным «Шторм», понимаешь? Не какой-то Томас Эбель, который вообще не при делах, а я — прошу любить и жаловать…

Сколько сил и средств ушло, чтобы выдать его за большевистского агента Томаса Эбеля, уроженца Гамбурга, прекрасного семьянина и отца белокурых близняшек! Идея невероятная, вранье вызывающее — но разве после агиток Геббельса осталось в этой стране что-то более невероятное? Сомнений не осталось, когда этот упырь, курирующий управление польской полиции, на его глазах расстреливал маленьких польских детей! А ведь еще позавчера показывал снимки своих белобрысых ангелочков, умилялся, был таким чувственным, лиричным. Подтасовать улики не составило труда, подсунуть радиостанцию в нужное место, поместить возле нее платочек с вышивкой, на который мастерица супруга Эбеля нанесла свои инициалы, парочку окурков дорогих сигарет, тройку-другую не менее весомых «аргументов» — и пусть гадают господа со скрещенными костями в петлицах, очевидно это или невероятно! А проделывать финт пришлось бы в любом случае (либо делать ноги из Варшавы) — ищейки уже сжимали кольцо вокруг агента с псевдонимом «Шторм»…

Шитов затих — счастливой дороги! Надо же, пострадал он, видите ли, в 38-м! Все пострадали, не повод Родину продавать и уничтожать своих же соотечественников! Гауптман Отто Венцель благополучно трансформировался в майора Ивана Таврина, работающего в Варшаве под «легендой». Главное управление контрразведки СМЕРШ, 4-й отдел — зафронтовая работа. 34 года, уроженец Воронежа, не женат — да и слава богу, тяжкое бремя — иметь семью в военное время. Копнуть подноготную, и он провален, но кто в этом бедламе, когда все трещит по швам, когда владения рейха сжимаются на глазах, будет копаться в подноготной грамотного, серьезного и уравновешенного офицера военной разведки? Таврин одернул обмундирование, носовым платком стер цементную пыль с сапог и осторожно высунул нос из развалин. Место рядом со штабом, а абсолютно непосещаемое. Он вышел на дорожку, прогулочным шагом направился в обратную сторону, но, сделав несколько шагов, передумал и остановился. Люди видели, как он шел с мужиком в штатском, будут удивлены, когда вернется один. Проходя мимо руин, он невольно покосился в черноту. Тело могут найти, но не сразу. Запах разложения почувствуется только завтра, но кого в этих бесконечных развалинах удивишь запахом разложения? Через сутки, если не раньше, он уже должен быть далеко…

Несколько минут Таврин обходил скопление разрушенных зданий. На заднем КПП эсэсовцы смерили его удивленными взглядами, но прилежно отдали честь и пропустили. Еще минут восемь он пешком обходил комплекс строений на Пшемыльской улице. Здесь повсюду стояли противотанковые «ежи», мотоциклы, трехтонные «Опели Блиц» с зачехленными кузовами. Прохаживались патрули с собаками — нападения и обстрелы боевиков потрепанной Армии Крайовой были не редкостью. По тротуарам сновали гражданские, сотрудники польской полиции с карабинами «Маузер» заигрывали с местными девицами (очевидно, официантками или певичками кабаре), которые могли бы быть и покрасивее. Но красавицы здесь не ходили — если не имели, конечно, серьезного покровителя из офицерского состава. Пока он не подошел к штабу, еще пару раз пришлось показывать документы. У бокового крыльца штаба ничего не изменилось. Механик продолжал ковыряться во внутренностях мотоцикла, охранники с тоской на него поглядывали. Капитану военной разведки отдали честь — физиономия примелькалась. Он с достоинством кивнул, вошел внутрь и только в полутемном тамбуре перевел дыхание, ослабил воротник френча, чтобы не давил. Из коридора доносились глухие голоса. Штурмшарфюрер Лейтнер отчитывал дневального. И это правильно — пусть все горит и взрывается, а у тебя должен быть чистый воротничок и отглаженные манжеты. Иван шагнул влево, переступил через порог и начал мягкими шагами спускаться по лестнице. Четырнадцать ступеней, полуподвал, еле освещенный коридор, нужная дверь — первая по коридору…

В помещение он вошел, уже обуздав волнение. Как славно, когда в мире ничто не меняется! Словно и не выходил «на минутку». Лейтенант Уде сидел в углу, закинув ногу на ногу, разглядывал свои постриженные под корень ногти. Обер-лейтенант Вольф Зейдеман стоял у карты, заложив руки за спину, и пристально разглядывал Южную Америку — видимо, подыскивал себе уютное местечко.

— Как успехи, Отто? — поднял голову Уде. — Наш приятный русский друг, конечно, не узнал агента с позывным «Шторм»?

— Не узнал, — кивнул Таврин. — Эти двое впервые видели друг друга — уж поверьте моей наблюдательности. Ну что ж, по крайней мере, мы должны были попытаться.

— И где он сейчас? — спросил Зейдеман.

— Отправил отдыхать. Хватит с него на сегодня. Вы никому не говорили про группу Каляжного, которую упоминал Шитов?

— Никому, — пожал плечами Зейдеман. — Ты же приказал поберечь эти козыри, Отто.

— Отлично! А про пана Завадского, обитающего на Новоградской улице, надеюсь, тоже языками не трепали?

— Ты чего-то опасаешься? — приподнял одну бровь Уде. — Узнав про парня, которого ночью доставили в Трибор, ты нездорово возбудился. Потом начал нас уверять, что полковника фон Ритховена со дня на день арестуют по обвинению в причастности к заговору Трескова, Ольбрихта и Штауффенберга, и лучше нам перехватить себе его агентов — в противном случае Германия их просто потеряет. Мы молчаливо поддержали твою дезинформацию о командировке Ритхофена, хотя он находится у себя в департаменте и, судя по его виду, под арест не собирается. Ты уверен, что его задержат? Мы начинаем беспокоиться за свою безопасность, Отто! Ты играешь в некую игру?

— Нет, дружище, никаких игр, — покачал головой Таврин. — Разве я ошибся с участью Бронислава Каминского, расстрелянного нашими солдатами 28 августа? За неделю до этого вы могли себе подобное представить?

— Да, для этого требовалась большая проницательность, — согласился Зейдеман. — А может, ты владел информацией?

— Вот и сейчас владею, — улыбнулся Таврин. — Все в порядке, господа офицеры.

Он собирался уходить из Варшавы. Центр сообщал: ваша миссия закончена, через неделю начнется наступление, ваше присутствие в осажденном городе станет ненужным и опасным. Предлагалось прозондировать варианты переправки на правый берег Вислы и не затягивать это дело. Дико повезло, что ему первому сообщили о пробившемся в Варшаву агенте Ритхофена. Он уже реально собрался уходить…

— И что дальше, Отто? — спросил Уде.

— Для вас, парни, к счастью, все…

Возможно, они испытывали некое легкое беспокойство, но среагировать не успели. Зейдеман получил тяжелый удар кулаком в загривок, ударился носом о карту и, мгновенно потеряв сознание, рухнул на колени, потом завалился на бок. Лейтенант Уде открыл от изумления рот, зачарованно глядя, как появляется «кролик» из рукава — вернее, не кролик, а рукавный британский пистолет «Sleeve Gun» от компании «Welrod», недавняя разработка союзников — ни рукоятки, ни магазина, а только ствольная цилиндрическая коробка со спуском и единственным патроном «Браунинг» калибра 7,65. В последний миг ожили голосовые связки, но лейтенант не успел взреветь — выстрел прозвучал почти бесшумно, его впечатало вместе с табуретом в угол, где он и остался сидеть с бессмысленными глазами. На уровне сердца расплывалось алое пятно.

Таврин подлетел к двери, замкнул ее на внутренний замок, перевел дыхание. Пистолет достался от британского летчика, сбросившегося с парашютом не туда, куда следовало. Не Таврин, понятно, лишил его жизни, но присутствовал при этом позоре королевской авиации, а потом прибрал планшет, в котором и обнаружилась эта штука с тремя запасными патронами. Ночью изучал устройство при свете настольной лампы, цокал языком, удивлялся, на что способны нещадно эксплуатируемые капиталистами английские инженеры…

Перезаряжать штуковину — сплошное неудобство, оттого и пришлось обер-лейтенанта Зейдемана предварительно выключить. Можно было, конечно, и ножом, но как-то противно, ей-богу… Обер-лейтенант уже шевелился, стонал, начал переворачиваться на спину. Под разбитым носом запеклась кровь, порвалась нижняя губа, превратившись в страшноватое подобие заячьей. Он так и не понял, что произошло, лишь со свистом дышал через сплющенные носовые хрящи, а изо рта вырастал кровяной пузырь размером с первомайский шарик. Таврин выстрелил прямо в сердце и опустил пистолет. Обер-лейтенант в последний раз взбрыкнул ногами и затих. Таврин перевел дыхание, прислушался. Снаружи все было тихо. У смешного британского пистолета масса недостатков и неудобств, но преимущества очевидны. Коллеги по многотрудной работе на благо рейха были мертвее некуда.

Что-то шевельнулось на стене справа, и на лбу выступил холодный пот. Он все-таки не железный! Оказалось, это собственное отражение в настенном зеркале. Оно отображало офицера вермахта с каменной, сведенной судорогой физиономией — среднего роста, среднего сложения, с тщательно уложенными светлыми волосами. Так уж удружили мама с папой — вышел блондин, «высшая раса, истинный ариец» с голубовато-серыми глазами и квадратными скулами, хоть на плакат, восхваляющий последние достижения германской генетики! «Северная нация» — еще бы, мама с папой были уроженцами глухой деревни на севере Архангельской области, там таких «викингов» пруд пруди! Как предстал в июле 43-го перед светлыми очами подполковника Истомина, начальника 4-го отдела ГУКР Воронежского фронта, — так у того от вожделения аж слюнки потекли. Готовый разведчик — внешность, выдержка, личные качества, знание немецкого языка. А выряди в эсэсовскую форму — вообще загляденье!

Вроде не сбегались демоны… Снова долгая перезарядка похожего на толстый карандаш пистолета — береженого бог бережет. Таврин направился к письменному столу, стал лихорадочно выдергивать ящики, быстро просматривал бумаги, нужные забирал, складировал в кожаную папку. Тактика слона в посудной лавке — но тоже допускается за неимением других. Переметнулся к столу лейтенанта с рыбьим лицом, стал вытряхивать документы — Уде парень ушлый, себе на уме, мог заныкать что-то интересное для использования в личных целях: компроматы на товарищей по оружию, список лиц, подозреваемых в причастности к сопротивлению, но пока придержанных по неким (зачастую шкурным) причинам… Лишнего он не брал. Основные материалы отложились в голове — псевдонимы, позывные, явки, пароли. Агентура в тылу советских войск оставалась разветвленной, умело структурированной и глубоко запрятанной. Надо сваливать. Маршрут пока не очерчен, но он справится…

Таврин вышел из кабинета с нахмуренным лицом, сунул папку под мышку, запер дверь на ключ и неторопливо двинулся к лестнице.

— Минуточку, господин Венцель! — словно ножом пырнули в загривок.

Он резко повернулся. Майор Кристиан Гайдрих — ушлый жилистый тип с неприятным взглядом — образовался из полумрака коридора у Таврина за спиной и быстро приближался. Откуда он взялся? На появление этого типа, можно сказать, Франкенштейна, создавшего и взрастившего агента Шитова, Иван как-то не рассчитывал.

— Хайль Гитлер, герр майор! — Резкое опускание головы, едва не касаясь подбородком щитовидки, и такое же резкое вскидывание.

— И вам того же, гауптман, — ворчливо бросил Гайдрих, со смутным скепсисом озирая вытянувшегося капитана. — Что происходит, Венцель, вы можете объяснить? — Колючие глаза буравили советского разведчика, который в этот момент явственно ощутил себя на грани провала.

— А что-то происходит, герр майор? — Таврин старательно пытался сохранять спокойствие и невозмутимость.

— Полагаю, да. Мне сообщили, что ночью прибыл наш агент из большевистского тыла с позывным «Болотник», и его оперативно прибрали ваши люди. С чем это связано, Венцель? Надеюсь, этому есть логичное объяснение — в противном случае я вынужден инициировать расследование. Где «Болотник», где ваши люди? Полковник Ритхофен, находящийся со мной на связи, очень недоволен. Ваш кабинет заперт.

А за дверью — главный сюрприз… Имелось что-то комичное в этой напряженной служебной драме.

— Прошу прощения, герр майор! — Голос Ивана звучал ровно и беспристрастно. Его загнали в угол, импровизировать с умом не осталось времени, приходилось импровизировать безрассудно! — Мои люди провели беседу с Николаем Шитовым, и у нас возникли резонные опасения, что его используют Советы. Не можем избавиться от ощущения, что это двойной агент.

— Какую чушь вы несете! — вспыхнул Гайдрих. — «Болотник» не может быть двойным агентом! Это проверенный и надежный человек. Где он сейчас? Где ваши люди?

— Они проводят очную ставку Шитова с Томасом Эбелем, которого подозревают в сотрудничестве с русской разведкой.

— Я был у Эбеля час назад, он едва пережил ночной допрос — с ним проводили время гестаповские костоломы. Эбелю оказывали срочную медицинскую помощь — в противном случае он уже отправился бы в свой большевистский ад.

«В большевистский рай, — мысленно поправил Таврин. — Большевики не умирают, их души живут и побеждают. Хотя при чем тут изувер и садист Томас Эбель? Майор, ты окончательно заврался!»

— Не могу знать, герр майор, — равнодушно пожал он плечами. — Возможно, с этим и связана их задержка.

— Марш за Шитовым, — приказал Гайдрих, — и без него не возвращаться! И мне плевать, куда вы его спрятали! Ваши люди тоже должны прийти — у меня накопилось к вам несколько вопросов. А пока вы выполняете мой приказ, гауптман, я подожду в вашем кабинете.

Иван открыл было рот чтобы возразить, но майор продолжал кипеть:

— И никаких возражений! Это была не просьба, Венцель. Открывайте кабинет и будьте милостивы исполнить приказание!

А ведь чувствовал недоброе этот хитрый лис, еще как чувствовал. Возможно, не сегодня зароились в нем сомнения, возможно, не только на Венцеля грешил, и не факт, что подозревал подчиненных в работе на русских (чем плохи англичане или, боже упаси, американцы?) — но какой-то червячок сомнений его все же грыз.

Иван пожал плечами — дело хозяйское. Если господин майор торопится на тот свет… Он зашагал обратно, доставая ключ из брючного кармана, подойдя к двери, вставил его в замочную скважину, распахнул дверь, посторонился, вежливо пропуская майора. Тот неласково покосился на своего мутного подчиненного, переступил порог и встал как вкопанный, в глазах его мелькнул страх.

Не прибрано, господин майор? Иван втолкнул его в комнату, захлопнул дверь и, разрядив ему в грудь патрон из ствольной коробки, придержал за лацкан мундира, чтобы падал не очень громко — до пола добрался уже хладный труп. Затем прижался к двери и прислушался. Кого там черти несли? Самое время появиться полковнику Ритхофену — только его в этом месиве не хватает. И полна коробочка…

Кто-то прошел по коридору. Поскрипывали подошвы яловых офицерских сапог. Звукоизоляция в здании приличная, двери качественные, человек в коридоре не слышал ни выстрела, ни звука падающего тела. Иван дождался, пока тот выйдет на лестницу, и окинул взглядом комнату. Беспорядок, три трупа — и такое чувство, что угодил в мертвую временную петлю, события будут наслаиваться друг на друга, и все произойдет именно здесь…

Нет, он вырвался из порочного круга, снова вышел в коридор, не забыв прихватить папку, запер дверь на ключ. Как скоро хватятся людей, дойдут до этой двери и примут решение ее взломать? Элементарный разум подсказывал, что нескоро. Его ни в чем не подозревают, люди работают, могут отлучаться. Первым хватится полковник Ритхофен, и мысль о том, что гауптман Венцель причастен к деятельности вражеской разведки, превалировать не должна. Он имеет несколько часов, чтобы сделать ноги…

Глава пятая

Убийственная иллюзия, будто взгляды всех посторонних прикованы исключительно к нему! На самом деле, конечно, не так. Он не выделялся среди окружающих. Спокоен, собран, лишен эмоций. А о том, что творилось внутри, знал только он. Иван перебежал дорогу, отдав честь какому-то озабоченному майору, вошел в переулок, где раньше располагались торговые ряды, а сейчас только ветер гулял по заброшенным торговым точкам. На западе гремела канонада — карательные подразделения и части вермахта атаковали занятые повстанцами кварталы в районах Охота и Воля. Канонада на востоке, но уже с другим «душком» — части 1-го Белорусского фронта, усиленные свежими подкреплениями, похоже, что-то замышляли, проверяли «на зубок» качество обороны. Еще, от силы, неделя — и армада ринется в бой, сметая укрепления врага и слабые надежды поляков на обретение государственной независимости…

За торговыми рядами простирался сквер с магнолиями и каштанами. Как оазис посреди пустыни — охраняемая и убираемая территория. В глубине зеленых аллей — здание переменной этажности, причудливой вытянутой формы. Модернистские архитекторы в 30-е постарались, придали фасаду что-то нелепое из выступов и ниш, угловатых балконов, карнизов и выпуклостей. В здании не меньше десяти подъездов. Здесь жили офицеры — кто-то с семьями, другие поодиночке, третьи приводили девушек легкого поведения или имели постоянных подруг из местного населения (чьи персоны СД и гестапо проверяли особенно дотошно). У подъездных дорожек прогуливалась охрана с повязками, стояли легковые «Мерседесы», «Опели» с «Кюбельвагенами». Если присмотреться, здание состояло из нескольких частей, его соединяли закрытые переходы и фрагменты кровли. Жилье гауптмана Венцеля находилось на первом этаже. Фрау Киттель, пожилая этническая немка, обретшая гордое звание фольксдойче и отказавшаяся съезжать из города, как обычно, мыла пол в коридоре. Шлепала тряпка по мокрым половицам, бренчали ведра. В дальней комнате по коридору играл патефон. Весь этот вид в сознании майора Таврина как-то смутно ассоциировался с советской коммуналкой — опрятнее, чище, больше приватности — и все равно, как ни крути, общежитие со своими порядками. Не хватало вечно пьяного ветерана Кригсмарине в тельняшке, играющего вечерами на губной гармошке.

— Здравствуйте, господин Венцель… — прокряхтела грузная фрау Киттель, освобождая проход. — Как ваша служба, как дела?

— Спасибо, фрау Киттель, — поблагодарил Иван. — Дела идут, служба продвигается, со дня на день одержим победу над всеми нашими врагами.

— О, кто бы сомневался, — улыбнулась старушка, разминая натруженную спину. — Разве может быть иначе? Вы слышали, господин Венцель, в «Синема-Доме» вчера кино показывали — что-то про любовь, представляете? Говорят, полный зал набился — и офицеры, и штатские…

— Я, наверное, пропустил, фрау Киттель, — улыбнулся Иван, доставая ключ от своего обиталища. — Служба затянула, все такое. А про любовь — это прекрасно.

Лишь бы не любовь к Адольфу Гитлеру и тому, что он насадил в старушке-Европе… Жилище фактически служебное. В его распоряжении имелись две маленькие комнаты, уставленные какой-то трогательной старой мебелью, душевая с туалетом, небольшая кладовка. Кухня отсутствовала, но это не проблема. Не будет офицер германской армии себе готовить. Поест в столовой и придет домой. Но только не сегодня…

Нетерпение подгоняло. Он чувствовал, что надо спешить. Утрамбовал гражданскую одежду в заплечный офицерский ранец, пачки сухих галет, сигареты. Озадаченно разглядывал мятые банкноты, извлеченные из карманов. Рейхсмарок при себе было много, успел «заработать», учитывая, что почти ничего не тратил. Но в местах, куда он направлялся, данные дензнаки вряд ли пользовались спросом. Поколебавшись, он оставил деньги при себе. Зарядил «нарукавный пистолет» последним патроном, проверил «Люгер-Парабеллум» в кобуре, задумался, уместно ли будет посидеть на дорожку…

Решил постоять — покурить напоследок перед окном. Стекло не отличалось лучезарной прозрачностью — не потому, что грязное, а потому, что старое. Окно выходило на дорожку перед офицерским общежитием. Оградить здание забором никто не додумался — не столь уж важные особы тут обитали. Круглосуточное патрулирование считалось достаточным. Старый польский дворник вскапывал землю под чахлыми кустами, тащил тяжелые лейки с водой. Все это разительно контрастировало с соседним кварталом, с соседней улицей. В этом состояла особенность современной Варшавы. Кто позволил свершиться этой глупости? Почему за политические амбиции одних (причем амбиции в принципе не реализуемые) должны расплачиваться сотни тысяч других? Структуры Армии Крайовой, вынужденные действовать в подполье, поддерживали лондонское правительство в изгнании. Приближенные Миколайчика, полностью оторвавшиеся от жизни, лелеяли какие-то идеалистические планы, на полном серьезе планировали сохранить независимость Польши от Советского Союза. То, что это глупость вселенского масштаба, понимали люди, даже далекие от политики. Даже англичане с американцами все прекрасно понимали. Но у Миколайчика имелись свои амбиции. Немецкий гарнизон в Варшаве надо разгромить силами Армии Крайовой! Красная армия туда войдет, кто же ее остановит? Но польские органы власти, поддерживающие Миколайчика, уже должны быть сформированы, и Советскому Союзу придется с этим считаться! Восстание начиналось в рамках операции «Буря» — части плана общенационального захвата власти. Немецкие оккупанты должны быть вытеснены, власть захвачена эмигрантским правительством Миколайчика (читай, Армией Крайовой). Варшаву следует освободить до ее фактического занятия советскими войсками — и этим подчеркнуть независимость польского государства! Польский комитет национального освобождения (лояльный СССР) ни в коем случае не должен взять власть. Координация с советскими войсками никак не предусматривалась. Помогать Красной армии форсировать Вислу повстанцы тоже не собирались. И вели себя так, словно рядом нет ни Красной армии, ни Верховного командования Войска Польского, ни левых организаций, действующих в подполье. О подготовке и дате начала восстания советское руководство тоже не информировали…

В итоге поплатились. Уже был создан Польский комитет национального освобождения — реальный предвестник временного правительства Польши. Главой комитета был назначен Осубка-Моравский, ставленник Советского Союза. Создавался аппарат государственной власти на освобожденных территориях — реальный, а не какой-то химерический аппарат. Комитету подчинялось Войско Польское (Армия Людова, слившаяся с 1-й Польской армией), на занятых территориях создавалась гражданская милиция. Никакие компромиссы не допускались — все «левые» органы власти мгновенно распускались, отряды АК в тылах советских войск разоружались, их командиры отправлялись под арест. На что рассчитывала Делегатура — представительство правительства в изгнании?

Армией Крайовой командовал генерал Тадеуш Коморовский, варшавский округ АК возглавлял полковник Хрусьцель. Был разработан план восстания. Немцев и их приспешников вытеснить из города, занять всю Варшаву. Наступающую Красную армию должен встретить уже сформированный административный аппарат, поддержанный отрядами АК. Главная цель — принудить СССР признать правительство в изгнании. Все это отдавало полным безумием. Сотни тысяч поляков, оставшиеся в городе, стали заложниками лондонских глупцов. 1 августа началось восстание — фактически без оружия, четкого плана, без помощи извне. Зато желающих вдоволь — 35 тысяч лишь на треть вооруженных людей против 12 тысяч гитлеровских войск. Казалось, все просто. Первые дни еще ничего — заняли многие районы, выгнали немцев. Но встали — не осталось сил продолжать наступление. До правительственного района не дошли, все значимые объекты — мосты, казармы, склады оружия, аэродромы, Варшавская цитадель — остались у немцев. Регулярные части изолировали восставших в отдельных очагах — поэтому единого освобожденного пространства не вышло. У немцев имелись танки, артиллерия, авиация. 9-я армия фон Формана действовала четко. В городе создавались сектора обороны. Немцы заминировали мосты, привели в готовность зенитную артиллерию. Полиция безопасности и СД работали не покладая рук. В город стянули все, что могли — части вермахта, СС, полицию, мостовую охрану, курсантов военных школ, связистов, саперов. Численность войск быстро довели до 16 тысяч. Пехоту поддерживали около полусотни танков и САУ. Взбешенный фюрер повелел стереть Варшаву с лица Земли — вместе с населением. В город вступали карательные отряды — полк РОНА Бронислава Каминского под командованием Ивана Фролова, полк СС Оскара Дирлевангера. Со своими отрядами головорезов в Варшаву вошел группенфюрер СС Хайнц Райнефарт. Преимущество у немцев в вооружении и технике было подавляющим. 5 августа они приступили к генеральной зачистке города. Тяжелая артиллерия крушила здания, сносила баррикады. Немцы наступали с нескольких сторон, попутно истребляя гражданское население. Командование всеми силами принял обергруппенфюрер Эрик фон дем Бах, о жестокости которого слагали легенды. Именно ему Гитлер поручил утопить восстание в крови. Артиллерия и танки выдавливали восставших из кварталов. За войсками шли каратели, тотально истребляя все живое. Бесчинствовали подразделения Каминского, зондерполк «Дирлевангер», батальоны из выходцев с Закавказья, Восточно-мусульманский полк СС, отряды СС и полиции из Вартеланда, части, сформированные из украинцев Галиции, Белорусский полицейский батальон…

Наступление на повстанцев велось колоннами. В захваченных районах совершались массовые казни мирных жителей. В Старом городе творилось что-то непотребное. Доведенные до отчаяния люди уже призывали повстанцев к сдаче. Пошла толпа на своих же, люди срывали польские флаги, разбирали баррикады. Фанатики-повстанцы открыли огонь по своим. Старый город пал полностью, а выжившие бойцы АК ушли через подземные каналы.

Красная армия увязла в позиционных боях. Потери в частях были катастрофические. Отстали обозы, отстала тяжелая артиллерия. Поддержки с воздуха не наблюдалось — 16-я воздушная армия еще не перебазировалась на новые аэродромы. Во многих местах штурмовые группы даже не вышли к Варшаве, завязли на подступах. Немцы постоянно наносили контрудары. За Вислу повстанцы не переходили. А ведь могли бы захватить мосты и овладеть районом Прага, ударив по немцам с тыла. Это стало бы хорошим подспорьем для 2-й танковой армии — и как знать, куда повернула бы тогда история. Но в расчеты эмигрантского правительства такое не входило, о жизнях соотечественников в Лондоне не думали. В Варшаве продолжалась мясорубка. Дольше всех держались районы Жолибож и Мокотув (южный городской район вдоль Вислы). Там восставшим удалось отвоевать приличные территории и даже организовать на них некое подобие мирной жизни. Власть перешла к польской администрации, работали оружейные мастерские, издавались боевые листки и целые газеты, работало радио и почта. Президентом города был назначен Марцелий Поровский. Работал даже кинотеатр на улице Златой, где несколько раз крутили документальные хроники восстания, снятые и смонтированные самими повстанцами. Впрочем, мирной эта жизнь была с большой натяжкой. Немцы обстреливали кварталы, сжимали кольцо, теснили повстанцев. Люди сотнями гибли под развалинами. Улицы были переполнены беженцами — люди жили в руинах, подвалах, не было воды, начинался голод, возникали угрозы эпидемий — из-за невозможности хоронить трупы, которые неделями лежали на улицах…

Иван спохватился — пора. Что-то не так, протянул резину! Послышался шум моторов, и на дорожке, перегородив проезд другим машинам, остановился грузовик «MAN». С бортов сгружались солдаты с карабинами. Форма вроде бы немецкая, серо-зеленые гимнастерки, кирзовые сапоги, пилотки, только физиономии — славянские! В петлицах — перекрещенные карабины… Дыхание перехватило. Не может быть! Так быстро? Пропали все, пропал майор Гайдрих — и взбешенный Ритховен (которого в тот час явно не было в здании) отдал приказ взломать запертый кабинет Венцеля? Уже неважно, маловероятно, что каратели (из тех, что оказались под рукой) прибыли не по его душу. Он попятился от окна. Все на себе, включая офицерский ранец. Отделение солдат строилось в шеренгу, покрикивал офицер. Инструктаж зачитает, и вперед. Сделав постную мину, Таврин покинул свое жилище, шагнул в коридор.

— Прошу прощения, фрау Киттель… — извинился он, переступив через швабру, совершающую возвратно-поступательные движения.

— Уже уходите, господин Венцель? — прокряхтела пожилая женщина. — А как же отдохнуть, поспать часок-другой?

— Некогда отдыхать, фрау Киттель, некогда, дела, заботы, служебные надобности… — бормотал Иван, пятясь по коридору. — В раю отдохнем, там точно времени будет вдоволь, там же и выспимся…

Рая нет — это он точно знал. Как и бога — иначе не допустил бы такое безумие, как приход Гитлера к власти. А если бог есть и допустил — то он весьма своеобразный товарищ… Иван повернул в короткий коридор за третьей по счету дверью, тот выходил в маленький тамбур, за ним — черный ход, традиционно запертый. Между безопасностью и пожаром местная администрация выбирала безопасность. Но он плевать хотел на запертые двери! Усталость в организме — подавляющая. Таврин безмерно устал на этой дикой работе. Постоянно начеку, голова должна работать, как у всех физиков-ядерщиков, вместе взятых, постоянные маневры между Сциллой и Харибдой, между тем, что морально допустимо и в корне неприемлемо… Почему выспаться можно только на том свете? Почему на этом нельзя?! Дверь, как водится, оказалась запертой. Короткий нож с массивной рукояткой уже в руке, Иван оглянулся, выдрал скобу замка, посыпались шурупы. Этот вариант он предусматривал, все изучил. В коридоре никого, только швабра фрау Киттель хлестала по полу, словно банный веник…

Иван вышел из задней двери с таким видом, будто совсем не грешен, подкинул ранец, поправляя лямки, прошел по затоптанной дорожке мимо кустов, уперся в забор, отправился вдоль последнего, огибая свой «кондоминиум». Гуляющих здесь не было, не время гулять. В нескольких кварталах на север надрывно грохотал крупнокалиберный пулемет. Длинная очередь — тишина. Снова длинная очередь — тишина. Расстреливали людей мелкими партиями? Сзади все было тихо, но впечатление оказалось обманчивым. Через несколько минут он уже стоял за деревьями напротив своего дома и тоскливо наблюдал за происходящим. Выходить на улицу Обожна как-то не хотелось — у тротуара выстроились в ряд несколько мотоциклов. Что они там делали, неизвестно, имели ли отношение к «поисковой операции», тоже, но Иван решил не лезть на рожон. Он закурил, наблюдая за происходящим из глубины сквера. Люди в форме удалились в здание, пока не появлялись. Потом по одному стали выходить, несколько человек припустили вдоль дорожки. Объявился офицер со злобной миной, что-то втолковывал растерянному фельдфебелю. Сомнений не осталось — ясно, по чью душу явились каратели сводного полка «РОНА», возглавляемого оберштурмбаннфюрером Фроловым…

Это были именно они. Петлицы частей коллаборационистов плюс шевроны на рукавах: стилизованный под немецкий Георгиевский крест. Часть подлежала переброске на запад из района Варшавы, расформированию, но, похоже, немцы не спешили, продолжали использовать в своих целях этих редкостных головорезов. Явление примечательное, настолько мерзкое, что даже небезызвестный генерал Власов, самый знаменитый перебежчик этой войны, старался держаться от него подальше. Комбриг Бронислав Каминский, уроженец Витебской губернии, учился в Петроградском политехническом институте, в годы Гражданской войны служил в Красной армии. Что характерно, член ВКП(б). Вернувшись после армии, доучивался в химико-технологическом институте, работал на химзаводе, был ярым сторонником вхождения Польши в состав Советского Союза. В 30-е годы критиковал коллективизацию, за что вылетел из партии, подвергался аресту за принадлежность к «Русской Трудовой партии», отбывал сибирскую ссылку. Затем трудился технологом на спиртовом заводе. Ходили слухи, что его завербовал НКВД под кличкой «Ультрамарин», хотя он всячески это отвергал, ссылаясь на происки недоброжелателей. Был направлен на поселение в Локоть Орловской области, до войны опять трудился на производстве спирта. Война, неожиданный зигзаг в карьере — и вот он ярый противник Советской власти, обер-бургомистр Локотского округа самоуправления, гроза тамошних партизан и убежденный союзник фашистов. В 42-м сформировал свою первую бригаду «РОНА» (Русская освободительная национальная армия) — оборонял свой уезд от набегов партизан и отрядов НКВД. Даже пользовался авторитетом у населения. При этом был предельно жесток, беспощаден, поощрял грабежи и сам ими не гнушался. «РОНА» успешно воевала против партизан и мирного населения, истребляла цыган, охраняла немецкие коммуникации в преддверии Курской битвы. Летом 43-го вместе со всей своей бандой он перебазировался в родную Витебскую губернию, где снова наводил страх на население. В марте 44-го его отряды переименовали в Народную бригаду Каминского, потом она стала штурмовой бригадой «РОНА», потом — 29-й Ваффен-гренадерской дивизией СС. Везде, где появлялась эта часть, кровь текла рекой, не оставалось ничего живого. Каминский лично встречался с Гиммлером, получил звание бригаденфюрера, Железный крест первой степени — из рук самого рейхсфюрера. 4 августа полк Ивана Фролова, входящий в дивизию, вошел в Варшаву для подавления восстания. Каминский контролировал своих людей. Жестокость проявляли чрезмерную, даже немцы диву давались. Только за один день, 5 августа, головорезы Каминского уничтожили 15 тысяч мирных жителей — расстреливали из пулеметов, вешали, жгли. Грабежи, массовое пьянство и изнасилования стали нормой. С мародерством в рядах бригады никто не боролся — напротив, Борислав Владиславович его всячески оправдывал и поощрял. Массовые расстрелы во дворах варшавских улиц уже никого не удивляли. В расположение бригады постоянно вывозилось награбленное добро. Воевали эти подонки тоже неплохо — именно они выбили восставших из районов Охота и Висла, успешно штурмовали Редут Калишского, здание Табачной монополии…

В том, что случилось далее с господином Каминским, была и его, Ивана Таврина, толика заслуги. Слово «РОНА» становилось нарицательным — символ массового уничтожения. Даже немцы выражали недовольство. Сами не ангелы — но чтобы такая лютая жестокость к мирному населению… Возмущался вермахт, возмущались ветераны Первой мировой войны. Командующему 9-й армией был направлен протест на действия бригады «РОНА». Командующий отфутболил его обергруппенфюреру фон дем Баху. Последний пытался решить вопрос в рабочем порядке. Но бойцы Каминского отказались выполнять приказы «посторонних». Каминский посмеялся: что за чушь? Его подчиненные имеют право на мародерство — они ведь потеряли в России все свое имущество! Он явно зарвался, не понимал, что над ним сгущаются тучи. Он же непогрешим, получал награду из рук самого Гиммлера! Терпеть его бесчинства отказывались даже немцы. Фон дем Бах доложил о них по инстанции Гудериану — начальнику Генштаба сухопутных сил, попросил пресечь злоупотребления. У фон дем Баха не было полномочий — Каминский становился видной и влиятельной фигурой. Тут и пришлась очень кстати организованная Тавриным «утечка информации» с компроматом на Каминского. Некий офицер из русских по «секрету» сообщил сокамернику (оба сидели за драку), что комбриг Каминский на самом деле — давний агент НКВД, что было, кстати, чистой правдой, хотя со своим «неприличным» прошлым Каминский давно простился. Имелась даже справка Шадринского райотдела НКВД, но где ее сейчас искать? Слушок отправился куда следует. Информация гласила, что Каминский — агент НКВД, а зверствует и выслуживается перед немцами, чтобы усыпить их бдительность. Дезинформация сослужила добрую службу. Каминского арестовали (с формулировкой «за чрезмерную жестокость»), доставили в Лицманштадт (будущую Лодзь). Заседание военно-полевого суда носило формальный характер. Комбрига приговорили к расстрелу, и приговор привела в исполнение зондеркоманда СС под командованием Ханса Ботмана. Вместе с ним пристрелили начальника штаба Шавыкина, дивизионного врача. Личному составу, во избежание брожений, объявили, что это сделали партизаны, и даже показали изрешеченный пулями автомобиль. Брожений не было. Новым командиром 29-й гренадерской дивизии стал немец — бригаденфюрер СС Кристоф Дим. Заместителем остался полковник «РОНА» Георгий Белай. О судьбе Фролова Иван не знал. Вермахт требовал убрать из Варшавы отморозков Каминского, заменить чем-то более приличным, но решение пока не приняли…

Становилось не по себе — стальная удавка сжималась у горла. Он считал, что неплохо поработал в должности гауптмана. Удалось скомпрометировать руководство Восточно-мусульманского полка СС — за день до того, как его собрались перебросить на правый берег Вислы. Передислокацию отменили, часть наводнили дознаватели из СД. Дважды он путал карты частям 9-й армии, наносящим контрудары из северных предместий, по его дезинформации попал в «котел» под Ждалиным и прекратил существование усиленный САУ штурмовой егерский батальон. Целый выводок агентов абвера, заброшенных в тыл 1-го Белорусского фронта, не добрался до назначения, кто-то сгинул в болоте, других постреляли поджидавшие их солдаты войск НКВД по охране тыла действующей армии…

Его присутствие в Варшаве уже не играло роли — да и рацией он пожертвовал. Бойцы «РОНА» закончили осмотр и возвращались не солоно хлебавши. Сквер они заблокируют, это ясно. Иван решил рискнуть — сделал лицо «ящиком» и вышел из сквера. Размеренным шагом, помахивая сигаретой, он двинулся по тротуару в сторону улицы Ольбрыхской. Небрежно козырнул мотоциклистам, которые без интереса на него пялились и тоже козырнули. Слава всем богам, что без интереса! Обычный патруль, не имеющий отношения к тем, что сзади…

Он перебежал дорогу под носом вяло ползущего тягача, свернул в ближайший переулок, снова свернул, вышел на улицу Светаевскую, где стояли относительно целые дома и территория контролировалась частями фон дем Баха. Район не самый престижный, но тихий. За оконными переплетами тоскливо пиликала губная гармошка — последняя отрада немецкого солдата. Понуро висели в настенных держателях нацистские знамена. На стенах листовки, извещающие о комендантском часе и ужасе, последующем для тех, кто его нарушит. По краю проезжей части шли пехотинцы с серыми от усталости лицами. Бренчали полупустые патронташи, покачивались за спинами саперные лопатки. В пустых глазах солдат сквозило равнодушие. «Восстание подавят, — мысленно усмехнулся Иван, — но что потом делать с долбящейся в ворота Красной армией?» Он дождался, пока проследует пехота, снова перешел дорогу, свернул в глухую подворотню, проход в которую преграждала стальная решетка. Вернее, когда-то преграждала, а теперь калитка болталась на одной петле. Вошел во двор, обогнул воронку, приблизился к высокому крыльцу пятиэтажного жилого дома. Здесь никто не жил, хотя дом в целом сохранился. Эсэсовцы формировали «зону безопасности» и тех, кого не расстреляли, просто выгнали. Стены покрывались трещинами, обрушивалась кладка.

Подобное убежище имелось, наверное, у каждого сотрудника разведки — и не важно, на чью сторону он работал. Укромная квартира, где можно отсидеться, пережить пару-тройку неприятных часов или вообще раствориться в окружающем пространстве до «судного дня». Майору советской контрразведки требовалось время, чтобы подумать, проложить маршрут. Он вошел в подъезд, стараясь не хлопать дверью (так можно весь дом обрушить), поднялся по просевшей лестнице. Перила болтались, стены покрывались разводами трещин, теряли штукатурку. Он постоял у окна на площадке между этажами — «хвост» не тянулся. Об этой квартире никто не знал — во всяком случае, он на это надеялся. Поскрипывала крошка под ногами. Иван поднялся в глухой тишине, стараясь не чихать от обложившей носоглотку пыли. Одна из дверей на втором этаже выглядела прочно. Он извлек ключ, вставил в скважину. Пришлось применить усилие, чтобы оживить проржавевший замок. В квартире пахло плесенью, поскрипывал пол под ногами. Высокие потолки, но небольшие комнаты — эти квартиры неуловимо напоминали московские. В паре окон сохранились стекла. Из стен вываливался утеплитель, с потолка свешивалась какая-то труха. Все горизонтальные поверхности покрывал толстый слой пыли. На мебель было жалко смотреть. Но затертая тахта манила, как двуспальная постель. Он стащил с себя ранец, лег, с наслаждением вытянул ноги. Лениво подумал: между рамами лежит сверток с соленым мясом — если птицы не склевали, надо забрать…

Иван не собирался спать. Просто отдохнуть, привести в порядок мысли. Он таращился на люстру, с которой свисали сопли штукатурки, пытался активизировать мыслительный процесс. Свои дела он, в принципе, сделал, и вряд ли у контрразведки, когда он вернется, возникнут к нему претензии. Хотя кто их знает… Все было очень странно, ареста у своих боялись больше, чем провала у немцев. Но это пока не важно. Группа Каляжного ушла в Жолибож… У Шитова не было причин обманывать. И в суть задания Каляжного тот был посвящен. Благодаря безграмотному планированию мятежа генералы Армии Крайовой подставили всех: себя, своих бойцов, мирное население, а также подпольные группы левого толка, лояльные Советскому Союзу. В Варшаве находились несколько видных персон, заочно назначенных на важные роли в будущем польском правительстве. Эти люди пользовались авторитетом, могли сыграть ключевую роль в послевоенном устройстве Польши. Подобных фигур на политической арене было немного. Учитывая отношение большинства поляков к Советскому Союзу, это было важно. Насколько представлялось, речь шла о профессиональных подпольщиках Кшиштофе Хаштынском и Фабиуше Крынкевиче. Оба жили и работали в Варшаве — на конспиративных квартирах. Иногда выезжали из города, но неизменно возвращались. Издавали листовки, агитировали людей, создавали разветвленную подпольную сеть. Фашистам гадили, но в меру, чтобы не вызвать ответные действия с массовыми казнями. И вдруг восстание — как снег на голову. Кольцо мятежников вокруг Жолибожа — плюс внешнее кольцо, из карателей. Коммунисты-подпольщики — враги и для тех, и для этих. Как-то выкручивались, ушли в глухое подполье (и в буквальном смысле), слали нарочных за кордоны, прося вытащить — какой от них прок в этом подполье? К тому же Фабиуш Крынкевич (самый молодой в этой парочке) был близким родственником Петра Ярошевича — заместителя командующего 1-й Польской армии по политчасти.

Но самое неприятное — а Таврин об этом точно знал — заключалось в том, что и Крынкевич, и Хаштынский находились под наблюдением СД! Сыскари их вычислили, но до определенного момента не брали — использовали как «живцов». Пару дней назад именно так и было, Уде хвастался, что поляки-коммунисты в Жолибоже под колпаком, и полицейские, выдающие себя за участников восстания, их благополучно пасут, ожидая приказа. Дураков в СД определенно не держали. Каляжный направился за этой парочкой — очевидно, поляки, идущие с ним, знали лазейки, и подпольщики им доверяли. Скорее всего, подпольщиков уже накрыли, группу Каляжного — тоже…

Или нет? Застряли, задержались, погибли по дороге? Задание у Каляжного ответственное, от выполнения зависит многое. Таврин должен помочь либо удостовериться, что для участников операции все кончено. Он не имеет права переходить линию фронта, когда товарищи в беде…

К тому же он лично знал Михаила Каляжного. Росли в одном воронежском дворе, гоняли мяч, вместе бежали от милиционеров, когда неудачно слазили в окно одного неприятного нэпмана, нарвавшись на толстую супругу последнего… Вместе призывались в армию, потом судьба разбросала. Встретившись после боя у Западного Буга, долго хлопали глазами, прежде чем обнялись, не могли поверить, что мир настолько тесен. В сопливом возрасте даже за одной девчонкой ушивались! Правда, не полюбила барышня никого из них, предпочла дворового жигана, грозу района, который впоследствии погорел на неудачном «гоп со смыком», отправился за 101-й километр на долгие казенные хлеба. А девчонка пошла по рукам, да так и сгинула в ростовских «малинах». После памятного боя несколько раз пересекались, разговаривали, вспоминали молодость, утрясли вопрос, кому и что передать, если одного из них убьют, пару раз даже выпили по чарке. Нет, он должен вытащить товарища из дерьма…

Оставался еще один нерешенный вопрос. Во всех его начинаниях за последние четыре месяца чувствовалась незримая поддержка помощника. Центр предупреждал: тебя подстрахуют, есть один товарищ в расквартированных по Варшаве структурах. Он в курсе твоей личности, знает о твоих делах и при нужде всегда подставит плечо и расчистит дорогу. У товарища собственная рация и собственные каналы, он работает не на СМЕРШ, а на фронтовую разведку. Но в данный момент делаем общее дело. Тебе необязательно знать, кто он, достаточно, что он тебя знает. В случае провала хоть кто-то останется. Помощь ощущалась явственно. В условном месте он находил расшифрованные радиограммы, которыми обменивались ведомства, выполняющие в Варшаве оккупационные функции. Их оставляли именно для него, а не за тем, чтобы он передал их в Центр, незримый союзник мог это сделать самостоятельно. Дислокация войск, переброска частей, переговоры военачальников, пароли и отзывы на конкретные районы в текущие и последующие сутки. Все это было хорошим подспорьем. Он догадывался, что человек проник в самые одиозные структуры, но конкретных догадок не было. Да и не самое важное качество в его работе — любопытство…

Иван уйдет, а человек с позывным «Вано» останется? Как-то неловко. Даже спасибо не скажешь. Он реально подвергается опасности, оставаясь в Варшаве. Может, часть его и не участвует в боях, но все равно опасно. Будет отступать вместе с фрицами, дальше играть свою роль? Почему-то информацией по этому вопросу Таврин не владел. Но неудобство ощущалось каждой клеточкой. За таких людей нужно пить и молиться…

Внезапно кожа покрылась мурашками — что-то хрустнуло на лестнице в подъезде… Мысли прервали бег, замерзли. Он вскочил с кушетки, сел. Волосы зашевелились на макушке…

Хруст не почудился. Кто-то поднимался по лестнице, при этом явно не кошка. У него был идеальный слух. Иван застыл. Снова тихий хруст — а иначе невозможно, разве что по воздуху пролететь, штукатурка сыплется со стен и потолка, устилает лестничные марши. Он медленно поднялся, плавно перенося центр тяжести, начал движение с пятки на носок. Это был не дух святой, все понятно, однако оставалась слабая надежда, что это посторонний. Может, кто-то прячется, так же, как и он… Таврин знал, какие половицы скрипят, а какие — снисходительно помалкивают, когда по ним ступает нога человека. Он двигался так, словно половицы заминировали. Тихо вышел в коридор, широко расставил ноги, чтобы скрипучая часть осталась между ними. Так и подошел к двери затаив дыхание и прильнул к «глазку». Мутному, уменьшающему изображение, и все же источнику информации. В подъезде что-то мелькнуло, ушло из видимой зоны. Человек был не глуп, во весь формат не светился. Их было несколько, они шепотом переговаривались. Иван скрипнул зубами — вот же дьявол, если у этой публики мало-мальски есть глаза, поймут, что к двери недавно подходили — не так уж сложно выявить отпечатки подошвы в цементной крошке.

Ждать не имело смысла. Выбить дверь несложно — достаточно двоим одновременно засадить пятками. Или одному — выстрелить в замок. Он на цыпочках стал пятиться, выскользнул в комнату, бросился к окну в гостиной. Встал за переплет, прижавшись спиной к стене, начал медленно высовываться. В арке что-то шевельнулось, блеснул глянцевый кожаный плащ, поля шляпы. Пинкертоны хреновы! Дверь подъезда под наблюдением! Судя по их облачению, это гестапо или СД — они не любят надевать форму, воображают, что в плащах и шляпах они идеально сливаются с мирным населением. Хрен они сливаются, их за версту видно! Иван попятился из гостиной, прихватил с кушетки ранец, вздернул на спину, расстегнул кобуру. Споткнулся на пороге, перебегая в спальню, чуть не растянулся. Если не олухи в подъезде, а внимательно слушают, то поймут, что в квартире кто-то бегает… Он бросился к окну, выходящему на задний двор, отдернул пропылившуюся занавеску. С этой стороны пожарная лестница, можно спуститься. Можно спрыгнуть, в конце концов, если не боишься переломать ноги! Главное, сгруппироваться, думать о хорошем… И здесь мимо! Дом обложили, в кустах прохлаждались двое и при этом выразительно смотрели именно на его окно! Не время размышлять, и все же бездна недоумения: как могли узнать про его тайное убежище? Полковник Ритхофен не прост, это и ежу понятно, но чтобы до такой степени не прост… А майору Таврину надо учиться и учиться, как завещал великий Ленин! Филер выхватил пистолет из кармана плаща, вскинул руку. Иван отшатнулся очень кстати. Грохнул выстрел из австрийской «Беретты». Посыпались остатки стекол из оконной рамы. Охренели, парни? Впрочем, били явно не на поражение — а так, для острастки. И своим тонко намекнуть, что фигурант здесь. Но он же не дурак, он все заранее предусмотрел, обследовал квартиру несколько месяцев назад, прекрасно знает все ее особенности…

Иван бросился к тяжелому платяному шкафу, придвинутому к стене, рухнул на корточки, схватился за короткую ножку и принялся оттаскивать тяжесть в сторону. Поздно, черт возьми! Под тяжелым ударом распахнулась входная дверь, и демоны с грохотом полезли в квартиру! Кто-то пальнул для блезира, проделав дырку в рыхлой стене. Поосторожнее бы надо, этот дом на соплях держится… Самый решительный соглядатай уже топал по гостиной. Не успел, мать его в душу!.. Таврин вскочил, выхватывая «Парабеллум», метнулся за шкаф, который проблематично пробить даже очередью, вытянул руку с пистолетом. И когда противник, явно без мозгов под шляпой, вырос в проеме, выстрелил. Он видел перед собой возбужденное, гладко выбритое лицо, мятущийся страх в глазах. Тот тоже начал стрелять, но за пулями не видел противника. Какой-то дикий экзотический танец, шляпа слетела с головы, мужчина ударился плечом об косяк, отлетел, вскричав от боли — пуля продырявила бедерную мышцу. Мог бы и повыше взять, снайпер хренов… Иван выбежал из-за шкафа, дважды выстрелил в проем — не стоит забывать, что есть еще второй. Первый был не соперник — отвалил в сторону, катался по полу, переживая яркие ощущения. Что-то сломалось, обвалилась вешалка в прихожей — видимо, второй пятился, испугавшись, что попадет под пулю. Времени не было, секундная фора, не больше. Он снова рухнул на колени, схватился двумя руками за ножку шкафа, поволок ее на середину спальни, едва не вырывая конечности из «крепежа». Ножка попала в шаткую половицу, тонкая деревяшка хрустнула, переломилась. Шкаф начал крениться, и она совсем отвалилась. Иван отпрыгнул, и громоздкий предмет мебели с шумом грохнулся на пол. Но это уже не играло роли, дело сделано. В стене образовалась дыра, которую он заприметил еще несколько месяцев назад и намеренно загородил шкафом. Осыпались кирпичи, торчали наружу какие-то трухлявые планки. Главное, не увлечься. Иван снова вскинул руку. Выпустил в проем оставшиеся пули в обойме, чтобы не лезли раньше времени, подлетел к дыре, ударом подошвы расширил отверстие. Он кашлял, лез в дыру, цепляясь мундиром за острые края. Рывок — и пробился в соседнюю квартиру, которая находилась в другом подъезде! Грязный, как трубочист, взъерошенный, проклиная все на свете, он вертелся, ориентируясь в перехлестах коридоров и помещений. Метнулся к аналогичному, но не такому тяжелому шкафу, прильнувшему к стене, повалил его, загородив отверстие. Надолго ли? Мешала фуражка, мешал ранец за спиной, в котором обретались секретные документы из отдела разведки. Виляя по коридорам, Иван выбежал в прихожую, ногой вышиб дверь. Лестница такая же, на вид все целое. Ступени вниз, ступени вверх. За спиной уже что-то трещало, ругались люди, отодвигая шкаф. Выстрелы, пинки по сгнившей древесине. Пусть побегают, им полезно… Впрочем, можно усложнить им задачу. Он скинул ранец, выдернул засунутую сбоку гранату — самая ходовая в вермахте, «М-24», прозванная «колотушкой». Пришел ее час! Бросился обратно, отвинчивая колпачок на конце рукоятки. Выпал шелковый шнурок с фарфоровым кольцом. Дернул кольцо, подкинул гранату под сотрясающийся шкаф и припустил обратно по проторенной дорожке. За спиной ухнуло, пыль и взрывная волна помчались вдогонку, но Иван, пристраивая на плечо надоевший ранец, уже устремился вниз, перепрыгивая через ступени. Могут и не додуматься, что эту дверь за углом нужно тоже контролировать… Но нет, тщетны надежды, обложили, бесы! Он влетел в тамбур, когда распахнулась входная дверь, и навстречу влетел очередной «человек в штатском» с решительной челюстью. Пистолет извлечь он не успел, и это спасло Ивана. Он по инерции продолжал бежать, столкновение было неизбежно. Кулак уже летел в решительную челюсть. Злости — через край! Боль в кулаке была адской, продрала до мозга. Голова «секретного агента» откинулась, словно ее не держали никакие позвонки, брызнуло из глаз, из носа, изо рта. Но он схватил Ивана за грудки, не догадываясь, что этим только усугубляет свою участь. Иван ударил по рукам, швырнул бедолагу к стене и, не щадя пострадавшего кулака, проломил челюсть…

Безжизненное тело сползало на пол. А он выбежал из подъезда — и тут же ринулся обратно, когда пуля сбила табличку над головой. «Парабеллум» был пуст, какая незадача! Распахнутую дверь второго этажа проследовал без остановки — в квартире пыль стояла столбом, и такое впечатление, что внутри дрались коты. Он запрыгал выше, на ходу вставляя свежую обойму в «Парабеллум». В доме пять этажей, не такая уж и даль. Некоторые двери были закрыты, других просто не было (очевидно, во время зачистки усердно применялись гранаты), но любая квартира сейчас — западня, вариант защищаться и дорого продать свою жизнь. А до такого Иван пока еще не созрел, он еще на что-то надеялся…

Бежать становилось трудно, вымотался. Пробегая мимо четвертого этажа, он стащил с себя ранец, зашвырнул в открытую дверь. Если выживет — вернется, а если нет, то какая разница? Уж лучше никому, чем немцам. Пятый этаж, последний, лестница от пола до люка. Последний закрыт, но замок отсутствует. Он встал на пару секунд, вцепившись в лестницу, чтобы отдышаться, сунул «Парабеллум» в карман. Обе группы встретились на втором этаже — те, что шли из квартиры, и те, что с улицы. Крики, давка. Муть в голове — что он делает? Все равно перед смертью не надышишься. Как глупо, черт возьми!.. Или нормальная штатная ситуация? Иван лез по трясущейся лестнице, пока не уперся головой в крышку чердака. Не будет десяти попыток, только одна! Он ударил плечом, да так, что весь скелет заныл и затрясся — но крышка послушно вылетела наружу! Выбрался на чердак, увяз в каких-то гнилых половицах, в мусоре, в трухе. Лестницу не сбить, крепко приделана, а жаль. В крыше зияли дыры, лучики солнца перекрещивались, словно прожектора зенитных установок. Солнышко вышло, с какой, интересно, радости? Еще одна лестница, деревянная, к слуховому окну. Он снова карабкался, отдувался, вспоминал расположение дома относительно других. Не сказать, что здание впритык, но перепрыгнуть можно. Другой дом, по улице Румбовой, длинный, где он заканчивается, сразу и не скажешь… Иван локтем выбил раму, выпал на крышу, обитую жестью… и покатился вниз, заорав в страхе! Но сумел уцепиться за какой-то обломок, пополз по скату обратно и, добравшись до слухового окна, из которого выпал, стал осматриваться. Крыши, крыши, повсюду крыши… Переломанные, разбитые, где-то откровенно дырявые. Он выбрал направление, припустил, пригибаясь, по коньку. Сам конек плоский — жестяная лента полметра шириной. Торец здания примыкает к равноценному жилому дому — те же пять этажей, только крыша у соседнего не такая крутая. Терять ему было нечего, высоты Иван не боялся. Желанная крыша приближалась, прыгала перед глазами. Край карниза, в который он должен попасть носком, чтобы оттолкнуться…

Нечисть уже лезла из слухового окна, стреляла вдогонку, доносились злобные выкрики. Но что-то подсказывало, что сотрудники СД не прочь взять его живьем, значит, пугают. Он ускорился на завершающем отрезке, ногой на выступ, оттолкнулся… и, пролетев по воздуху метра три, грохнулся на крышу, как мешок с костями. Дикая боль во всех членах, но приземлился грамотно — без увечий. Яростно перебирая руками и ногами, Иван стал карабкаться вверх. Что-то трещало, сыпалось с крыши, прогибались слабые конструкции. Он заполз за выступ чердачного окна, попутно изучая конструкционные особенности крыши. Отнюдь не крутая, а где-то и вовсе плоская. Выступы, бортики, башенки. Вот только с другими крышами она никак не соседствовала…

А по коньку уже семенил какой-то «мастер оригинального жанра» — невысокий, жилистый, закусив губу от усердия, он старался не смотреть вниз, чтобы не окосеть от страха. За ним мерцали еще двое, но особо не спешили, хотели посмотреть, что получится у первого. В руке у бегуна был пистолет — какая глупость! Последние два прыжка, он уже отталкивался… Но в последний момент споткнулся, испустил испуганный крик и, замахав руками, слетел с крыши — мерзкий шлепок, прилип к земле, размазался…

Остальные гневно кричали, сели на корточки, открыли беглый огонь по соседней крыше. Они видели, где прятался Таврин. Тот и не делал тайны из своего присутствия. Эту парочку он мог бы придержать, даже попытаться их ликвидировать, но нельзя же сидеть вечно на этой крыше. Через пять минут дом оцепят — тогда все. Иван бегло выпалил оставшиеся патроны в обойме, заставив противника попятиться. У одного сорвалась нога, покатился пистолет. Он повис, вцепившись руками в конек. Второй бросился ему помогать. Пользуясь оказией, Иван вскочил, кинулся прочь. Перепрыгнул через борт, шмыгнул за какой-то простенок, дальше бежал, не пригибаясь, набирая скорость. Что-то трещало, хрустело под ногами, а он видел только выступ пожарной лестницы на дальнем торце здания. Еще быстрее… На заключительном отрезке он фактически упал и съезжал мягким местом, бороздя пяткой шероховатости крыши. Быстро вниз! Ноги бились о перекладины. Повис в метре от земли, разжал руки… А за углом вдруг послышался пронзительный треск, рев! Вылетел мотоцикл «БМВ» с коляской и тремя членами экипажа, вооруженными до зубов. Они, виляя, летели прямо на него. А он стоял в растерянности — бежать было некуда и обороняться нечем. В последний момент Иван отшатнулся — и мотоцикл, под улюлюканье солдат, промчался мимо. Они видели, что он безоружен, в противном случае давно бы разрядили все свои обоймы. Водитель дал резкий вираж, и мотоцикл остановился, тряхнув задом. Пулеметчик наставил на Таврина свой «косторез», злорадно оскалился. Остальные вскинули автоматы, стали медленно приближаться, с наслаждением смакуя происходящее. Они перебрасывались шуточками, ржали. «Поздравляю, Курт, вы взяли злодея, это было так просто». — «О да, Ганс, это было очень просто. И незачем, как те идиоты, бегать по крышам». Иван пятился, невольно косил по сторонам. Руки висели плетьми, больше не было сил обороняться. По крайней мере, попытался, — невесело подумал он. Поблизости ни одного препятствия, куда можно шмыгнуть. Да и как тут шмыгнуть? Он перехватил насмешливый взгляд пулеметчика. Тот разминал палец на спусковом крючке, глумливо усмехался и выразительно покачал головой: дескать, даже не пробуй.

Иван поднял кулак, чтобы использовать его в третий, заключительный раз, но это был уже не кулак, а что-то синее, распухшее. Заржал широкоплечий солдат с бляхой полевой жандармерии на груди, как-то проворно развернул приклад от себя и послал пулю точно ему в лоб. Сознание мгновенно вышибло, как электричество от сгоревшей пробки…

Глава шестая

А возвращалось сознание в тело долго и неохотно. По всем правилам и нормам, его должны были пристрелить, но почему-то воздержались от немедленной ликвидации. Видимо, восторжествовал банальный расчет. Иван лежал в какой-то неудобной позе на жестких нарах, голову распирал изнутри огненный колючий шар, а снаружи — стальной обруч. Все болело, любое движение приводило к страданиям. Он медленно поднял руку, ощупал лицо. Возможно, не все так плохо — ни гематом, ни кровавых ран, только на лбу прощупывалась небольшая выпуклость. Попытался встать, но стало только хуже. Мышцы скручивала судорога, тошнота поднималась к горлу. Откровенно хотелось подохнуть…

Нет уж, умереть легко, а ты попробуй поживи… — словно нашептывал кто-то в ухо.

Иван сидел на нарах, сжав виски, и понемногу осознавал себя в этом мире. Покрикивали немецкие надсмотрщики, лязгали запоры, работало освещение — впрочем, на последнем экономили. Картинка в глазах обрастала объемом, отдельными красками. Он находился в маленькой клетке. Потолок — совсем рядом, хотя пространство вне узилища было сравнительно разомкнутым и высоким. Три бетонные стены источали сырость и холод, нары, в углу отхожее место, закрытое стальным щитом. Вместо четвертой стены — стальная решетка из вертикальных и горизонтальных прутьев, в решетке дверь, запертая на замок. Что-то смутно знакомое было в этой тюрьме, но он никак не мог вспомнить…

Двое парней с засученными рукавами протащили по коридору безжизненное тело. Мужчина был в исподнем, голова висела, ноги волоклись по полу. За ним тянулся прерывистый след — текло из разбитой головы. Заскрипела стальная дверь — бедолагу кинули в камеру. Через минуту «заплечных дел мастера» возвращались обратно. Они медленно шли вдоль камер, исподлобья посматривая по сторонам — словно искали себе новое развлечение. Тюрьма не пустовала. Иван закрыл глаза, стиснул голову. Тюремщики протащились мимо. Не время геройствовать. Да и вообще — нужно ли?

За стенами звучали нестройные залпы, гудел генератор. Монотонно бубнили люди. «Óйче наш, ктóрый йéстещ в нéбе, них щи свíнчи и́ме Твóе! них пщи́йдже кролéство Твóе…» — монотонно выводил какой-то богомол. Охранник ударил прикладом по решетке, грозно гавкнул — молитва оборвалась. Узники стонали, ворочались, кто-то надрывно, с мокротой кашлял. Иван мог видеть лишь одну клетку через проход, в ней что-то шевелилось, вздыхало, потом объявилась сравнительно молодая остроносая физиономия с фонарем под глазом. Мужчина кутался в длинный не по росту пиджак, горло было обмотано рваным шарфом. Он небрежно глянул на сидящего напротив человека в офицерской форме, прижал нос к решетке, чтобы разглядеть что-то сбоку, но попытка не удалась, и он, раздраженно фыркнув, отступил обратно к стене.

— Товарищ, подожди… — с хрипом выдавил Иван по-польски. — Где мы находимся?

— Свинья тебе товарищ… — презрительно задрав нос, ответил остроносый. В принципе, логично, мундир германского офицера абы на кого не надевают.

— Подожди, товарищ, не смотри, что я в этом… — Что было, то и надел… Скажи, где мы?

— На Остецкой, где еще. — Нос ненадолго вылез из мрака и снова исчез.

Иван вспомнил. Улица Остецкая — на границе центральной части Варшавы и Старого города. Два квартала к северу от полевого штаба 9-й армии, к которому примкнули отдел военной разведки. Здесь всегда стояли немцы — стояли непоколебимо, как скала, хотя восставшие предпринимали попытки их отсюда выбить. Тюрьма гестапо и СД напротив уцелевшего костела Святого Стефана — когда-то популярного приходского храма в готическом стиле. До войны напротив церкви находилась психиатрическая лечебница, куда частенько доставляли буйных, поэтому особо перестраивать помещения гестаповцам не пришлось. «А что, удобно, — подумал Иван. — Нагрешил — тут же сбегал через дорогу, грехи списал — особенно если священник знакомый… Скоро и тебя, Иван Максимович, в утиль спишут, а священник кое-кому индульгенцию выпишет…»

Опять засасывало отчаяние. Он не боялся смерти — вообще редко о ней думал и ничего в ней не понимал. Делай то, что нужно, выполняй свою работу, будь честен перед самим собой — и не надо думать ни о какой смерти. Если думаешь — значит, притягиваешь. И сейчас не думай! Думай о том, как не признаться на допросе. Это трудно, фактически невозможно, учитывая специфику заведения и разработанные специалистами методики по выявлению нужных сведений. В этом плане, конечно, жирный минус, что его не убили…

Иван сидел, обняв голову, и заставлял взять себя в руки. Он сильный мужик, а не поможет сила, использует хитрость и смекалку. Ничего ужасного не случилось. Череп целый, шишка пройдет. Переломов нет, гематомы рассосутся. Все остальное — ничтожные царапины. Подумаешь, жандармы переусердствовали, когда везли его в тюрьму…

От самовнушения стало лучше, возвращались силы.

— Эй, приятель… — снова позвал он, — ты здесь?

— Ну, здесь, чего надо? — подумав, сообщила темнота.

— Звать как?

— А что?

— Просто…

— Ну, Януш… Януш Ковальский…

— И за что тебя в тюрягу?

— Ну, пся крев, за карманную кражу в трамвае… — оскалился сиделец. Это был невысокий жилистый паренек с русыми волосами, измазанными грязью и кровью. Родители наградили тонкими чертами лица и острым носом — эдаким а-ля Буратино. — Не сошлись с нацистами по ряду принципиальных вопросов, понял? Из восставших я, что тут непонятного. Дали немцам жару, все наши погибли, а меня… — Он вздохнул и замолчал.

«А тебя по-хорошему должны были шлепнуть на месте, — подумал Иван, — как, собственно, и по-плохому. А не тащить в тюрьму гестапо, чтобы выделить отдельную жилплощадь и возможность безнаказанно болтать с соседями. Провокатора подсунули? Но ведь должны понимать, что опытный разведчик на такой примитив не поведется… Или опытный разведчик опытному разведчику рознь? Ты, избитый, раскисший, отчаявшийся, готов плакаться в жилетку первому встречному-поперечному?»

— А тебя за что прибрали? — поинтересовался Януш.

— За дело, — проворчал Иван. — Здесь невиновных не держат. Камер не хватит, чтобы невиновных закрывать…

— А имя у тебя есть?

— Да было где-то…

— Вот я так и знал! — всплеснул руками паренек. — Я перед ним, как на духу, все про себя рассказываю, а он, оказывается, вон какой… И какого дьявола ты первым ко мне полез, а? — Он обиделся и убрался в темноту.

Ивану стало смешно, он тоже отступил, присел на нары. Впечатление об арестанте не складывалось, да и в текущей обстановке это было не самое важное.

— Не пойму я тебя, добрый человек, — бурчал с противоположной стороны прохода Ковальский. — Форма на тебе немецкая, я бы даже сказал, офицерская, но выглядишь ты как последний бродяга. Потрудились над твоей внешностью — душу отвели. Видно, сильно ты насолил нацистам, верно? Провокатором ты быть не должен — где это видано, чтобы провокаторов подбрасывали в немецкой форме? Странный ты какой-то. Может, ты и правда немец, только провинился перед своими? Если в мундире, значит, и по-немецки можешь болтать, и по-польски чешешь, словно сам из Лодзи или Кракова…

«Полиглот называется, — мысленно усмехнулся Иван. — Еще по-русски можем и английский помним».

Он буркнул что-то невразумительное. Паренек заткнулся, вновь обиженно засопел. Фашистское одеяние на майоре Красной армии как-то сильно обветшало. Он ощупал себя, застегнул зачем-то наполовину оторванную пуговицу. В правом рукаве ощущалось какое-то неудобство. Он одернул рукав, но неудобство не проходило, словно скаталось что-то под рукавом, мешалось. Стал ощупывать его и вдруг похолодел, не поверив своим ощущениям. Этого не может быть! Так халтурно обыскивали? Избавили от ремня, фуражки, личных вещей в карманах, ранца… Впрочем, нет, фуражку он потерял, когда испытывал на практике свои летательные способности, от ранца избавился намеренно, забросив его по ходу пробежки в подвернувшуюся квартиру… Рукава не ощупывали, им и в голову не могло прийти. Факт оставался фактом — к внутренней стороне предплечья прилип английский одноразовый пистолет «sleeve gun», ранее испытанный на своих немецких «коллегах»! К плечу с внутренней стороны вдоль шва крепилась резинка, она и не давала пистолету выскочить из рукава в ненужное время. Но если хорошо махнуть рукой, помогая себе пальцами…

Участилось дыхание, по спине струйкой потек пот. Пистолет был заряжен, он точно помнил — причем последним патроном. Трубочка гладкая, небольшая, выявить ее не просто. Нужно тщательно ощупывать арестанта или раздеть его, чтобы обнаружить этот инородный предмет… Иван невольно потрогал свою руку, заерзал, словно сидел на углях. Неплохая находка, можно даже сказать, окрыляющая… Но будь уж реалистом, товарищ майор, что тебе с того? Ну, приятно, да. Но это не станковый пулемет Горюнова, даже не автомат ППШ со снаряженным магазином на 70 патронов. Это штука, чтобы раз пальнуть — причем в упор, потому что целиться невозможно. Какая практическая польза? Сбежать не поможет — поскольку в тюрьме не один охранник. Слабое утешение — не задаром отдать свою жизнь, а продать за адекватную цену. Можно прибить какую-нибудь важную шишку, если она захочет с тобой побеседовать. Можно пришить конвоира, отобрать автомат и порезвиться напоследок, отвести, так сказать, душу…

— Эй, приятель, что с тобой? — поинтересовался наблюдательный Януш. — Ты как-то в лице изменился, возишься, словно тебя клопы кусают…

Иван спохватился, отодвинулся в сумрак. Теряешь навыки, майор, соберись, думай головой. Выходы имеются из любых ситуаций! В тюрьме хлопали двери, таскались взад-вперед охранники и надзиратели. Прыгающей походкой прошел одутловатый неопрятный обершарфюрер. Ослабленный ремешок висел практически на причинном месте, он вытирал платком окровавленную руку и что-то насвистывал. Вслед за ним двое дюжих коллаборантов из полка «Дирлевангер» (одна из петлиц чистая, у немцев все петлицы «заняты») протащили очередного страдальца, не подающего признаков жизни. В районе караульного помещения раздался смех. Доносилась практически непереводимая украинская речь, перемежаемая рваными немецкими фразами. Засмеялась женщина. Иван насторожился — эта представительница слабого пола явно не относилась к числу заключенных, арестанты так не смеются. Смех был хрипловатый, вполне искренний. Быстро заговорил мужчина — у него тоже было неплохое настроение. Пьяные, что ли? В пылающей Варшаве немцы частенько стали прикладываться к бутылочке, и начальство на это смотрело сквозь пальцы — лишь бы не перегибали. Начальство и само не против приложиться. Чем еще поднять настроение в атмосфере сгущающейся безнадеги? Агитки Геббельса не помогают, идеалы рушатся, страшно за собственную жизнь. Фюрер обещает некое разрушительное «оружие возмездия», но это сказочка для тех, кто желает быть обманутым. Информированным людям все известно: нет оружия возмездия, до ядерной бомбы немецким ученым, как до Китая, всякие фаустпатроны и тяжелые танки ход войны не переломят, свежие подкрепления с небес не спустятся. Западные союзники открыли второй фронт, с горем пополам высадились в Нормандии, движутся к Парижу, скоро его возьмут… «Ничего, суки, — злорадно подумал Иван, — через пару месяцев Берлин осадим, вот там и попляшете, там и выдуете остатки шнапса…»

Он услышал, как к его камере кто-то подошел, и сделал вид, что углубился в самосозерцание, как монах с почитаемого гитлеровцами Тибета.

Женщина прыснула, а мужчина, раздраженно засопев, выплюнул:

— Встать! Ты почему сидишь, сволочь, перед немецкими офицерами?

Потому что он сам немецкий офицер! В чем между ними принципиальное отличие? Только в том, по какую сторону решетки они находятся! Но Иван послушно поднялся, заложил руки за спину. Дополнительные увечья были бы некстати. В лицо светил фонарь, приходилось щуриться. Пришли не за ним — просто на экскурсию. «Боевой дух поднимают, — предположил он. — Лучшее зрелище — труп врага. Но сойдет и враг, пойманный в капкан и претерпевающий унижения. Но раз пришли, значит, имеют допуск».

С важным видом, сунув за ремень большие пальцы рук, расставив ноги, перед ним стоял рослый штурмбаннфюрер СС в лихо заломленной фуражке. Поблескивали глаза на породистой физиономии истинного арийца, сияли кокарда, ременная пряжка и сапоги, подбородок презрительно вздернут. На его локте висела ухмыляющаяся белокурая особа — почему-то в форме обер-лейтенанта ВВС, которая ей очень шла, хотя в целом это существо вызывало какое-то внутреннее содрогание. Игривая пилотка, старательно уложенные короткие волосы, предельно язвительный взгляд. Если присмотреться, она была не девочкой, лет тридцать точно разменяла, но за внешностью следила.

На заднем плане мерцал еще один офицер, видимо, сопровождающий. Строгий черный мундир, пустые глаза, «адамова глава» в петлицах — череп со скрещенными костями. О принадлежности к дивизии «Мертвая голова» можно было не уточнять. Разбросало по свету этих «достойных» людей — охраняли концлагеря, тюрьмы, важные объекты, связанные с исследованиями, конвоировали заключенных. Этот тип Ивана мало интересовал.

Его и первые двое не интересовали! Выходной у людей — редкость в наше время, пусть так, но надо расслабиться от ужасов войны. Сквозь решетку проникал запах не самого дешевого коньяка, который смешивался со специфичными женскими духами и превращался во что-то тошнотворное.

— Это он и есть, Герман? — промурлыкала особа. — Да, лицо знакомое, есть такой… Фу, какой он грязный, неопрятный!.. И зачем ты меня сюда привел, Герман?

— Ты же сама хотела, Марта, — припомнил штурмбаннфюрер, — дескать, покажи мне предателя, из-за которого было столько шума, который убил целую кучу наших офицеров, да так и не смог сбежать… Тебе стало легче, Марта?

— Правда? — Белокурая особа была действительно навеселе и неважно ориентировалась в окружающем пространстве. — Эй, ты немец? — спросила она. — Очень похож на немца, правда, Герман?

— Отвечай даме, сволочь! — стукнул кулаком по решетке офицер.

— Да, я немец… — Иван насилу разлепил сведенные судорогой челюсти.

Его тянуло блевать от этой парочки. Веселитесь, кретины, пока есть возможность — ваше веселье никого не убеждает, и вас в первую очередь! Пир во время чумы, затянувшаяся агония… Они глумились над ним, обсасывали ему косточки, а он торчал, как подкосившийся столб, и вспоминал родную улицу в Воронеже, заочную учебу в институте иностранных языков, ночные зубрежки немецкого — сам себе дал повышенные обязательства вызубрить язык потенциального врага до совершенства! Штурмбаннфюрера звали Герман Рихтер. В силу служебных обязанностей он знал почти всех, кто принимал в этом городе решения. Варшавское управление СД, находящееся в ведении РСХА — всесильная Служба безопасности — политический сыск, запугивание населения. На руках этой публики ответственность за многочисленные зверства. Рихтер отвечал в своем отделе за работу с информаторами и секретными агентами, и несколько раз Ивану удавалось воспользоваться в своих целях его наработками — о чем Рихтер, конечно, не догадывался. Они вообще не были знакомы. Белокурую бестию он тоже пару раз видел, хотя их дорожки, слава богу, не пересекались. Марта Готтберг, если память не подводила, офицер шифровального отдела той же уважаемой организации — очередная истинная арийка, как еще парочка из той же «женской» конторы. В рабочее время — надменная, неприступная, а сегодня расслабилась в связи с выпивкой…

У этой парочки не было полномочий его допрашивать. Они еще немного постояли, пообещали скорую расправу и потащились дальше. Иван в изнеможении опустился на шконку, шепотом выматерился. Из камеры напротив вырос любопытный нос, и он испугался — если у парня хороший слух, то сделает выводы. Нет, это невозможно, его никто не мог услышать! Януш озадаченно покарябал свой выдающийся «рубильник» и произнес:

— А ты пользуешься успехом, парень… Не расскажешь, чего натворил? Я никому не скажу, клянусь, могила!..

— Так, прикончил кое-кого, — ворчливо бросил Иван.

— А ты не любитель раскрывать душу постороннему, — резонно подметил Ковальский. — Ну и шут с тобой, не очень-то хотелось. А по-немецки ты точно мастак, верно? И как тебе бабенка? — подмигнул он.

— Она не бабенка, она сука, подстилка эсэсовская, — в сердцах отозвался Иван.

— Не скажи, — вздохнул паренек. — Если снять с нее все, в глотку кляп засунуть, чтобы не лаяла, по заднице розгами надавать, чтобы не брыкалась… — то будет баба как баба. Признайся, дружище, глаз-то задержался?

Иван покосился на Ковальского — тот скалился, сверкая дырками в зубах, что-то мурчал под нос. Стал бы так себя вести гитлеровский провокатор? Да и рядовой участник польского восстания, по какой-то причине посаженный в тюрьму, не стал бы так себя вести…

Подошла еще одна парочка — на этот раз двое мужчин. Руны «зиг» в петлицах и на рукавах, соответствующие кокарды на фуражках, надлежащие физиономии. Полиция безопасности, безошибочно определил Иван, сестра-близняшка Службы безопасности СД. Структура также входила в Управление имперской безопасности, подразделялась на уголовную полицию и гестапо — тайную государственную полицию. Первые исследовали, выявляли, ловили. Гестапо же, используя наработанные коллегами материалы, проводило следствие по конкретным делам, пытало, отправляло в концлагеря или на виселицу. Тайная полиция в Варшаве обреталась в том же здании, что и СД, — это было, безусловно, удобно и продуктивно, незачем таскать подозреваемых с одного края города на другой. Фамилии этой парочки были Берг и Штальмахер — близко их Иван не знал, но о методах дознания был наслышан. Эти были, по крайней мере, трезвы. Они разглядывали его пристально, как-то оценивающе. В горле пересохло: попасть с корабля на бал, то есть сразу на допрос в гестапо — это, конечно, сурово. Он бы предпочел военную разведку — в ней не забивают людей до полусмерти.

— Доброго дня, герр Венцель, — учтиво поздоровался Берг. — Или как вас теперь прикажете называть?

— Приказать не могу, — вздохнул Таврин. — Так и называйте: дружище Отто Венцель.

Эти двое изобразили саркастические гримасы и неохотно удалились, пообещав вернуться и обстоятельно поговорить. Януш Ковальский из камеры напротив изображал сочувствие, сожалеючи качал головой. «А ведь действительно придут, — размышлял Иван. — Сделают свои дела и придут. И кого придется застрелить из «одноразового» бесшумного пистолета — Берга или Штальмахера? Хотелось бы обоих, поскольку изуверы редкие, но можно только одного. Даже для себя патрона нет!»

Впрочем, пожелания дошли по адресу. Первой пообщаться с задержанным пожелала военная разведка. За ним пришли молчаливые ефрейторы, вооруженные пистолетами, открыли дверь. Он с готовностью поднялся — если будут бить, лапать, волочить, то найдут в рукаве «козырного туза», чего совершенно не хотелось. Эта парочка не испытывала удовольствия от унижения людей. Его прогнали по коридору под равнодушными взорами часовых и втолкнули в полутемный подвальный бокс, где в свете настольной лампы вычерчивалась скудная мебель и несколько человеческих особей в армейских мундирах (слава богу, не СС). Эстафету перехватил кряжистый унтер с засученными рукавами, швырнул арестанта на стул, который заскрипел под весом тела, но выдержал. Зашевелились тени в углах, там сидели офицеры из военной разведки. Шевельнулось что-то за столом, повернулся абажур настольной лампы. Ударивший по глазам свет был настолько ярким, что пришлось зажмуриться. Выросло что-то грузное, обогнуло стол, прошло в непосредственной близости — словно громоздкая баржа по траверсу небольшого катера. Человек остановился, мрачно уставился на задержанного. Сам полковник Алекс фон Ритхофен — собственной персоной.

— М-да, расстроили вы меня, Венцель… — с прохладой в голосе проговорил полковник. — Получается, что в наше время никому нельзя верить, это очень прискорбно… А ведь прикидывались исполнительным и порядочным работником… Были кое у кого сомнения в вашей благонадежности, когда пытались проверить факты вашей биографии, однако они оказались в густом тумане — словно у вас не было прежней жизни, вы не получали образования, не участвовали в нашей борьбе… Я грешил на непорядок в архивах, на небрежность органов контроля и архивации… Вы работаете на Советский Союз, Венцель? Не надо колебаться, теперь можно говорить, все кончено. Не молчите же. Это вы тот самый красный «крот», что эффективно работал в наших структурах, а когда кольцо вокруг него стало сжиматься, подставил ни в чем не повинного бедолагу Эбеля? Вы долго молчите, Венцель. А ведь благодаря вашим усилиям у нас совершенно не остается времени…

Затрещина была не сильной, но голова дернулась, и мысли в ней перемешались. Унтер не спал, стоял за спиной и ловил взгляды полковника. Иван закашлялся от неожиданности. Одутловатое лицо бывшего шефа покачивалось перед глазами. Он стоял, и приходилось поднимать голову, от которой отливала кровь. В принципе, руки были не связаны, он мог произвести выстрел и отправить Ритхофена к праотцам — для полного комплекта. Но собственная жизнь пока еще имела смысл. Если уж жертвовать ею, то ради цели, а просто так — глупо. Стоило побороться за существование.

— Это неправда, герр полковник… — пробормотал Таврин. — Я искренне считал, что Томас Эбель — агент русских… Я не подтасовывал факты, я просто вышел на них, и они свидетельствовали о причастности Эбеля к вражеской разведывательной сети…

Второй удар был куда чувствительнее. Разгулявшийся унтер чуть не сбросил его со стула. В голове застучала горячая пульсация, желчь затопила горло. На этот раз приступ кашля был тяжелым и продолжительным.

— Вы пытаетесь меня убедить, Венцель, что вы не русский агент? — вкрадчиво, но уже с надрывом произнес Ритхофен. — И что не вашу радиостанцию мы нашли у Эбеля? А ведь это была ТА САМАЯ радиостанция — именно ее несколько раз пытались выявить наши пеленгаторные службы. Характерный передатчик, характерный звук… Хотите, я расскажу, что произошло в действительности? Имея доступ к служебному «Хорху», для вас не представляло сложности отсылать радиограммы. В городе много никем не занятых районов, подвалов, руин, а для того, чтобы отстучать донесение, можно даже не выходить из зачехленной машины. У вас имелся пропуск во все районы. Пока запеленгуют, оцепят квартал, вы уже будете далеко… Вы скинули рацию, потому что собирались уходить к своим — выполнили, так сказать, свою миссию. Но тут прошла информация о вернувшемся агенте Шитове, которого я под Могилевом готовил лично. Мимо такого вы пройти не могли и затеяли сложную и рискованную комбинацию, обманули своих подчиненных Зейдемана и Уде, не поставили в известность меня и майора Гайдриха. Это факт, Отто, его оспорить невозможно. Именно вы убили своих офицеров и майора Гайдриха, заперев их тела в своем кабинете. Именно вы заманили в развалины и убили агента Шитова — его нашли с собакой довольно быстро. Вы забрали из кабинета секретные документы относительно нашей агентуры на захваченной противником территории… Их нашли через несколько часов в заброшенном здании на улице Светаевской — вы посчитали, что мы их не найдем. Вы убили сотрудника Службы безопасности и покалечили еще троих — это тоже будете оспаривать?

«Это не захваченная противником территория, — подумал Иван. — Это территория, которую вы захватили у противника, а он, красавчик, ее освободил».

Третий удар был самым серьезным. Ивана вырвало — он успел раздвинуть ноги и склонить голову. Сознание металось, билось о стенки черепа. Он со скрипом разогнулся, подавляя жгучее желание воспользоваться английским пистолетом. Полковник возвышался над ним, скрестив руки на груди, пристально разглядывал, оттопырив нижнюю губу. Он не был красавцем, и мундир на нем сидел с натягом, и впечатления титана ума полковник не производил. Но он был хитрый лис, обладал нюхом и изворотливостью. Иначе почему под ним не качнулся стул после подавления мятежа Штауффенберга? Офицеры, находящиеся в комнате, деликатно помалкивали, слушали. Если не подводило подпорченное зрение, крупных особ там не было. Гауптман Штагель, майор Ланге — второй заместитель Ритхофена…

— Герр полковник, мы можем поговорить наедине? — пробормотал Иван. — Я готов кое в чем признаться, но не хочу это делать при посторонних…

— Неужели? — ухмыльнулся полковник и прищурился.

— Я прошу вас, герр полковник, это деликатный вопрос, присутствие посторонних нежелательно… Если опасаетесь, что я брошусь, можете привязать меня к стулу… Но уверяю вас, я не в том состоянии, чтобы кидаться в бой — вы и сами со мной легко справитесь.

От внимания не укрылось, как все присутствующие с любопытством воззрились на полковника. А для последнего возникала пикантная ситуация.

— Зачем вам это надо, Венцель? — поморщился Ритхофен. — Что вы можете сообщить такого, что я должен скрывать от своих офицеров?

— Вы уверены, что с ними все чисто?

— Ну, знаете ли, это уже чересчур… — злобно выдохнул майор Ланге. — Господин полковник, вы не допускаете мысли, что этот русский собирается водить вас за нос?

— Ну, допустим… — медленно произнес полковник, не сводя глаз с арестанта. — Выйдите, господа, на пять минут, будем считать это небольшим экспериментом…

Офицеры подчинились, но все это им не нравилось. Они удалились, демонстрируя недовольство. Повинуясь сигналу полковника, вышел из комнаты и плотно закрыл дверь обладатель мозолистых кулаков и унтерских погон. Стало тихо. Ритхофен оценивающе посмотрел на Таврина и произнес:

— Я слушаю вас, Венцель. Или, может, назовете свое настоящее имя?

— Обязательно назову, герр полковник… В этом помещении надежная звукоизоляция?

— Не извольте беспокоиться.

— Да нет, герр полковник, это вам следует беспокоиться… Здесь есть подслушивающие устройства?

— Здесь нет подслушивающих устройств… — Полковник подошел к столу в углу, поворотом рукоятки выключил включенный на запись катушечный магнитофон, спрятанный в столе, и повторил: — Здесь нет подслушивающих устройств.

— Хорошо, я вам верю, герр полковник… Повторяю, это исключительно в ваших интересах. А теперь большая просьба выслушать меня внимательно, не перебивать и не отвергать мои предложения, пока не закончу. Я не работаю на советскую разведку, как бы ни хотелось вам услышать обратное. И никогда не работал. Очень жаль, но вынужден вас разочаровать. Я англичанин, мое имя Роберт Лунц, родился и вырос в графстве Гемпшир в семье военных инженеров. Окончил военно-морскую академию, с 39-го года работал в СИС — аналитиком среднего звена. Наш Третий отдел оперативного управления работал против СССР. С начала сороковых я перешел в УСО — Управление специальных операций под патронажем премьер-министра Уинстона Черчилля. Вы, конечно, знаете, что наша структура занимается проведением саботажа и диверсий на территории противника, поддерживает силы, оппозиционные нацистскому режиму… Воля ваша, герр полковник, верить мне или нет. Отец у меня был этническим немцем, мать — этническая полька, сам я — гражданин Великобритании. Отсюда мои знания польского, немецкого и английского. Похищенные мной документы, которые вы нашли в заброшенной квартире, предназначались Лондону. Я не собираюсь с вами сотрудничать, полковник, лучше сразу расстреляйте. Но — есть предложение. Мы с вами разумные люди. Вы не военный преступник, не служите в СС, не участвовали в зверствах СД и гестапо. Вы офицер разведки вермахта — сугубо военный человек, солдат, имеете свой кодекс чести. Не думаю, что вы в восторге от Адольфа Гитлера и его драконовской идеологии. То, что после путча 20 июля часть вашей структуры перевели в ведение СС, — не ваша вина. Кстати, Штауффенберг сослужил и вам недобрую службу. Вы в категории неблагонадежных, полковник, с чем вас, собственно, и поздравляю. Неделю назад я разговаривал с человеком из Тайной полевой полиции — он сообщил по секрету, что ваша фигура находится в разработке. Возможно, пронесет, возможно, нет, я не знаю. Верить ли моим словам — дело ваше. Деловое предложение, полковник: вы помогаете мне, я помогаю вам. Рейх обречен — вы это понимаете не хуже меня. А жить дальше надо, не так ли? Скоро здесь будут русские, это факт. Я прислан правительственными службами Великобритании для оказания помощи польской Армии Крайовой. Вся моя деятельность под именем Отто Венцеля посвящена поддержке восстания, которое изначально было обречено на провал. Но приказы не обсуждают. Я знаю каналы, по которым мы можем покинуть город и добраться до аэродрома, куда садятся английские самолеты, доставляющие грузы повстанцам. В противном случае для вас все кончится плачевно — вас убьют, либо арестуют свои же, либо попадете к русским. В нашей стране мы постараемся уберечь вас от уголовного преследования — если согласитесь сотрудничать со спецслужбами. Вас ожидает комфортная жизнь и интересная работа. Уверяю вас, в Лондоне вам никто не помешает работать против вашего нелюбимого Советского Союза. Решайтесь, полковник. Предлагаю вам вывезти меня в безопасное место, дать связаться со своими людьми — и даю вам честное джентльменское, что выполню свою часть сделки. Затягивать нельзя — моей личностью уже интересуются парни из Тайной полиции. Думайте, пока не отвечайте. Но прошу на время меня обезопасить — пусть даже в пределах тюрьмы. Я не возражал бы поесть и поспать. Своим офицерам можете сказать, что я сообщил нечто важное, но информация нуждается в проверке. Или сами что-нибудь выдумайте. А сейчас пусть меня отведут в камеру…

Несколько раз полковник порывался что-то сказать, потом менял решение, пристально смотрел на арестанта, пытаясь понять, в какую игру тот играет. А Иван Таврин и не подозревал, что он такой отменный врун! Главное, чтобы звучало более-менее правдоподобно, чтобы Ритхофен задумался, чтобы «люди в черном» не пришли за ним уже сегодня! А если согласится, пусть ломает голову, как вытащить его из тюрьмы. К союзникам, конечно, не получится — но чем плох «почетный» русский плен? Полковника не расстреляют, он всего лишь солдат, в карательных чистках не замешан, имеет шанс когда-нибудь выйти из тюрьмы — при условии чистосердечного сотрудничества с советскими властями…

— Охрана! — гаркнул полковник, наливаясь багровой «свежестью». — Увести его в камеру!

Глава седьмая

И все же он надеялся на здравый смысл полковника Ритхофена. Его не били по дороге, но и почетным эскортом эту пару дуболомов было трудно назвать. Ивана втолкнули в камеру, закрыли дверь на замок. Он сидел на нарах, превозмогая стреляющую боль в голове, растирал виски. Из соседней камеры с любопытством взирал Януш Ковальский. Он прилип к решетке, высунул нос, моргал воспаленными глазами.

— Нос спрячь, пока не оторвали, — посоветовал Иван.

— Бедный ты, несчастный! — посетовал паренек. — По голове получил? Сразу видно, как тебя отделали. Радуйся, что с печенью и почками все в порядке — это у них будет следующим этапом… Слушай, ну, признайся, кто ты такой? — заканючил он. — Нам все равно не жить, какая тебе разница?

— Иностранец, — буркнул Иван. — Мы с тобой фактически союзники, не смотри, во что я одет…

— Враг моего врага — мой друг? — осклабился Януш. — Будем союзничать и вместе бить нацистов? Если к стенке до этого не поставят…

— Удивляюсь, что тебя еще не поставили, — проворчал Иван. — Сидишь только зря, место занимаешь… Ты воевал в повстанческих отрядах?

— Ага, — кивнул поляк. — Третья бригада полковника Арнольда Домбровского, командир отдельного взвода — поручик Стахнюк, царствие ему небесное… Мы выполняли особую миссию на этой войне, — похвастался он и представился: — Боец отдельного кинематографического подразделения Януш Ковальский.

— Какого подразделения? — открыл от удивления рот Иван. — Вы что там, парень, кинушку про войнушку снимали?

— А то, — подбоченился Януш. — Кино — это лучший элемент пропаганды и донесения правдивой информации до людей, сражающихся с нацизмом. Правдивое кино поднимает боевой дух, закаляет морально.

«Элемент пропаганды — это верно, — подумал Иван, — а вот насчет донесения правдивой информации…»

Впрочем, поляк был прав. Сколько фото- и киножурналистов сгинули на этой войне, пробирались в самую клоаку, на передний край. Храбрые люди, лезли в гущу событий, снимали километры кинопленок, гибли так же, как и все остальные, — а какие героические хроники потом монтировали в тылу специалисты! Посмотреть кино — никогда не будет недостатка в желающих. Даже Ленин говорил, что важнейшим из искусств является кино…

— Мы снимали кинохронику восстания, — продолжал Януш. — Работали с киносъемочными аппаратами «Арифлекс» — они немецкого производства, но ничего другого не было. Техника надежная, в металлическом корпусе, с зеркальным обтюратором, с электродвигателем. Работать с ней — одно удовольствие. Правда, на штатив не установишь, только с рук приходится снимать. Но мы по развалинам ползали, бегали с ними — тут не до штативов… Я ведь и до войны работал на заводе, где производили кинопленку. Недолго, правда, проработал, молодой еще был… Знаешь, сколько фильмов мы отсняли? Боевой дух поднимали населению… Из нашего материала несколько хроник смонтировали. Это еще в начале августа было, мы тогда целые районы держали, мирную жизнь в них налаживали, к нам с других районов беженцы тысячами стекались… Радио свое было — «Блискавица» называлось, полевая почта работала, другие службы. А в кинотеатре «Палладиум» на улице Златой наши хроники крутили — раз пять это было. Народ толпами валил — и гражданские приходили, и целые подразделения наших солдат с оружием…

— А здесь-то как оказался? — спросил Иван.

Януш сделал печальное лицо, шмыгнул носом.

— Такое часто бывало — снимаешь, увлечешься, перебегаешь с одной позиции на другую. Потом ахаешь — рядом нацисты, а твои товарищи — непонятно где… Автомат хватаешь — а он обязательно за спиной висит, и давай отстреливаться… Третьего дня это было. Мы костел на улице Народовой собирались отбить. Много убитых было, наши несколько раз в атаку ходили, продвинулись на полквартала, вроде закрепились. А потом все смешалось — непонятно, где немцы, где наши… Я заполз под какую-то плиту, снимаю себе. Взрыв был рядом, слегка контузило, но не сильно. Снимаю, смотрю в видоискатель, вдруг вижу, как немец мне позирует, скалится, сволочь, разные позы с фаустпатроном принимает… Думаю, ну все, галлюцинации, камеру от глаз отнимаю, а повсюду немцы — ржут, автоматами тыкают. Оружие у меня отобрали, «Арифлекс» отобрали — а я полный аппарат успел отснять, кассета почти кончилась… И наших нет нигде, словно растворились, только пулемет работает где-то сзади… Думал, пристрелят, приготовился уже, а они давай совещаться, на меня косились. Потом прикладами в тыл погнали, ну, так я и оказался здесь… Я в ужасе, ведь на этой пленке не только бой и развалины, там наше расположение, наши части, командиры. Думаю, вот так удружил парням…

— Твое счастье, что проявка пленки дело небыстрое, — заметил Иван. — Плюс другие дела, неразбериха, суета. Возможно, про тебя забыли. Но могут вспомнить.

— Допрашивать будут, — грустно вздохнул Ковальский. — Я же полковника Домбровского запечатлел, его заместителей, снимал, как наши отряды оборону занимают. А у них не только винтовки и пулеметы — есть несколько британских противотанковых гранатометов «PIAT»… Я им не скажу ничего, не сомневайся, — облизнул он пересохшие губы.

— Может, и пощадят, — усмехнулся Иван. — Будешь немцам кино снимать об их победоносном шествии по городам Европы, о триумфальном возвращении в СССР, о том, как с небес под грохот оружия возмездия спускается крылатое войско ангелов с нашивками дивизии «Мертвая голова»…

— Надеюсь, это грубая шутка, — вздохнул Януш.

— Согласен, грубоватая, — признал Таврин. — Тебе не стоит убиваться по этому поводу. Позавчера коллаборанты из «РОНА» атаковали ваши базы в том районе, была жаркая мясорубка, ваших вытеснили. Кто-то ушел колодцами, других убили, взяли в плен. Так что твоя информация уже неактуальна. Не знаю, обрадует это тебя или огорчит…

Они замолчали. Охрана сновала по коридору. В соседнюю камеру, ранее пустовавшую, кого-то бросили — бедняга отчаянно стонал и ругался — почему-то по-чешски. В дальнем конце узилища по-немецки частила женщина — она глотала слова, давилась слезами. Иван прислушался, но понимал лишь отдельные слова и словосочетания. «Грету отпустили… почему я здесь? Господин офицер… Я ничего не сделала…»

— Все они ничего не сделали, — проворчал Януш, который немного понимал по-немецки.

— Немки здесь тоже сидят? — удивился Иван.

— Кто здесь только не сидит. Может, обидела кого из офицеров… Им ведь тоже в этом городе жрать нечего, проститутками работают, спят со всеми подряд — в основном за еду… Знаешь, приятель, мне плевать на немок.

Через час пришел безмолвный надзиратель, открыл камеру и переправил за порог две алюминиевые плошки, закрытые крышками. На одной из крышек лежала ложка и вполне увесистый кусок серого хлеба. Надзиратель без выражения глянул на арестанта, запер «калитку» и убрался.

— Живут же люди… — с завистью протянул Януш, — за что, интересно, тебе такая честь?

— Привилегированный слой населения, — похвастался Иван и забрал доставленную еду.

Полковник Ритхофен, похоже, проникся заманчивым предложением. А может, не определился, но решил на всякий случай не жечь мосты. В одной миске было что-то вроде супа с чем-то вроде мяса, в другой — жидкая овсяная каша с худенькой сосиской. Тухлятиной не пахло. Наверное, данными кулинарными шедеврами кормили немецких солдат, несущих службу в тюрьме. Германская кухня времен текущей мировой войны разносолами и обилием блюд не отличалась. Немцы питались скудно: картошка, квашеная капуста, каши из злаков, иногда сосиски с сардельками. Львиную долю рациона составляли консервы, безвкусные галеты и горький шоколад. Иван с аппетитом ел, причмокивал. Выскреб первую миску, взялся за вторую. Исподлобья покосился на Ковальского, быстро все съел, облизал ложку. Ковальский с недоброжелательностью его разглядывал, несколько раз сглотнул. Остался хлеб, к которому Иван не притронулся. Подобравшись к решетке, он сел на корточки, вытянул руку с хлебом за решетку и отправил по полу через щель.

— Держи, приятель…

Краюха бодро запрыгала в нужном направлении. Януш поймал ее, как вратарь лихо закрученный мяч, с благодарностью посмотрел на Ивана и удалился в темноту, откуда мгновенно донеслось чавканье. Людей в тюрьме кормили редко, а если что-то приносили, то вместо мяса были черви. Пока ничего не происходило, и Таврин пристроился на нары, вытянув ноги. Чувство времени начинало подводить. По приблизительным подсчетам, подступала ночь…

Этой ночью в городе было сравнительно тихо. Лишь иногда вздрагивали стены от отдаленных разрывов, да еще противный зудящий, то затихающий, то нарастающий звук — словно работала с перерывами стоматологическая бормашина. Над городом кружила авиация — поди, разберись, чья. Жить можно, — думал Иван, свертываясь в позе зародыша, чтобы не замерзнуть, — только самолеты спать мешают…

Иногда он просыпался — словно что-то било по темечку. Бредовые кошмары врывались в жизнь, затейливо с ней переплетались. По коридору блуждали какие-то светящиеся звери, рычали, грызлись друг с дружкой. Вытряхивая сон из головы, он убеждался, что все тихо, и снова забывался. Иногда перекликались надзиратели, стонали и катались в бреду обитатели клеток. Охрана по ночам не зверствовала — даже на карателей, живущих пытками и убийствами, снисходило какое-то отупение. Одни сновали бестелесными призраками, другие спали. Внезапно что-то произошло: стрельба приблизилась, неподалеку загремели взрывы! Иван распахнул глаза, мотнул головой. На этот раз не сон, по коридору сновали светлячки — люди с фонарями. Звучали гортанные команды: «Штраух, остаться! Вашему отделению продолжать нести службу! Остальные — на выход!» Мимо камеры, гремя амуницией, пробегали вооруженные охранники. Что-то случилось. Нападение на тюрьму? Нет, непохоже, взрывы и пулеметная трескотня удалялись — бой шел в соседних кварталах. Рассуждать о природе вещей было как-то глупо. Восстание еще не подавили, его нарывы и волдыри прорывались в самых неподходящих местах. Очевидно, прорвалась группа — и часть охраны бросили на усиление…

В темнице наступило относительное затишье. Часть надзирателей осталась на постах, иногда они подавали голоса. Иван забылся тяжелым сном, а когда проснулся, сразу стал нащупывать в рукаве одноразовый пистолет, скатанный в «трубочку». Невероятно, что эта штука до сих пор при нем… Испарились остатки сна. А вот теперь определенно что-то происходило. Слева направо прошел надзиратель. «Фридрих! — хрипло окликнул он напарника. — Ты куда, черт побери, запропастился?» Через несколько секунд снова послышался хрип, кто-то вырывался, шамкал ртом… Из правого крыла темницы скользили люди, прижимались к решеткам. Забренчали ключи — их сняли с мертвого надзирателя. Иван прилип к решетке, вцепился пальцами в прутья. Это явно не инициатива полковника Ритхофена — до такого полковнику абвера еще расти и расти. Скрежетали запирающие устройства, открывались двери.

— Господа, панове… — прозвучал взволнованный голос. — Выходите, бегите с нами, если хотите… Но мы не можем гарантировать, что все убегут, решайте сами…

Двое на цыпочках пробежали влево — нейтрализовать спящих в караульном помещении. Стрельбы пока не было, но шум стоял серьезный. Заключенные выбирались из камер, что-то спрашивали, плакали. У многих не было сил передвигаться. Кто-то хрипел: «Простите, братья, я уже все, давайте без меня…» К камере Ивана кто-то подбежал, заскрежетал ключ в замке. В мерцающем свете обрисовалась женская фигура, немецкая форма, пилотка с белоснежно-белой окантовкой, под которой трепетали знакомые светлые кудри!

— Эй, товарищ Таврин, ты здесь? — взволнованно пробормотала женщина, причем по-русски! — Здесь, куда же ты денешься… — облегченно выдохнула она и нервно засмеялась: — Давай, выходи, чего присох к полу… свои в городе, плохо соображаешь?

— Минуточку… — Слова не клеились, Иван закашлялся. — Фрау Готтберг?.. Марта Готтберг? Какого черта?

— Тогда уж фройлен, если на то пошло, — отрезала женщина и снова засмеялась. — Неожиданно, Иван Максимович? А как ты представлял человека, оказывающего тебе всемерное содействие? Эдакий сибиряк с ружьем, в ушанке и зипуне? Выходи, а то двери снова закроются… — и потянула его за рукав.

Иван вывалился наружу. Однажды дал себе зарок ничему не удивляться — да вот не получается! Они выбежали в коридор, пробежали мимо нескольких открытых клеток до выступа в стене.

— Здесь вставай, Иван, нужно подождать… — потащила она его за выступ. — Двое наших ушли в караулку, которая в левом крыле, там отдыхающая смена… Без их сигнала мы не можем начать отход…

Мужчины в штатском с короткими немецкими автоматами — а их было человека четыре — шипели на людей, покинувших камеры: «Молчите! Всем уйти в дальний конец, встать у стены! Потом будете кричать и благодарить — если выживете!» Разношерстная кучка узников пятилась к правому выходу, их направляли люди с автоматами. Гирлянда лампочек продолжала мигать, от нее практически не было толка. Освещение создавало смазанное представление о происходящем. Иван покосился на ноги, торчащие из проема, — нагнулся, добрался до мертвого надзирателя, извлек из кобуры «Вальтер», после чего вернулся к стене. Женщина искоса глянула на него, ничего не сказала. В тюрьме установилась хрупкая тишина. Глухо переговаривались повстанцы. Возникла заминка — возможно, где-то появились нежелательные элементы… Он поглядывал на женщину, стоящую рядом. Ай да Марта, или как ее там… Легкая накидка поверх обмундирования — вроде плаща-дождевика, под накидкой заплечная сумка, кобура на поясе. Напряженный женский профиль смутно вырисовывался на фоне дальней стены. От волнения подрагивал подбородок, раздувались ноздри аккуратного курносого носика. Локон выбился из-под пилотки, застрял на глазу. И почему он так ненавидел ее вчера? Нормальная барышня…

— Слушай, ты вчера приходила с небезызвестным Германом Рихтером… — как-то невпопад пробормотал Иван и тут же смутился, обнаружив, что непроизвольно перешел на «ты».

— Это была моя собственная операция… экспромт, так сказать, когда я узнала, что тебя загребла СД… Да, я не всегда надменная и каменная — могу быть компанейской, особенно после дозы хорошего французского коньяка… Если тебя интересует, имела я интимные отношения с штурмбаннфюрером Рихтером, то однозначно — нет. Я не сплю с немцами в принципе, а с эсэсовцами в частности…

— Спасибо, ты меня успокоила… Не могу поверить, Марта… что это ты — моя подстраховка с позывным «Вано»… Почему «Вано»?

— А каким должен быть позывной? — фыркнула девушка. — «Белокурая бестия из шифровального отдела»? Чтобы облегчить жизнь фрицам? Кстати, можешь звать меня Маша — это мое настоящее имя. Мария Носова, разведуправление 1-го Белорусского фронта, заслана в Варшаву в январе 44-го года, то есть задолго до тебя. Можешь не выдавать свои личные данные, Иван Максимович, я все о тебе знаю. Даже то, что ты и сам про себя не знаешь… Это не важно, надо уходить из Варшавы, через несколько дней наши войска совместно с 1-й Польской армией перейдут в наступление, и тогда тут начнется сущий кошмар…

— Ты пришла специально за мной?

— Какие мы догадливые…

— Маша, прости, но у меня есть одно дело… Без него я не могу покинуть Варшаву…

— Если ты о группе капитана Каляжного, а также о товарищах Крынкевиче и Хаштынском, то можешь не продолжать… Ты удивился? — иронично покосилась она на его профиль.

— Нет, не удивился. Но все же объясни…

— Я знала обо всех группах, засылаемых в Варшаву, такая у меня работа. Ты — СМЕРШ, я — разведка, это немного другое. Давай позднее, хорошо? Что-то не так… — Маша вытянула шею, стала прислушиваться к глухим разговорам. — Людям Цесарского удалось отвлечь на себя саперов, что расположились в соседнем переулке. Они устроили такой переполох, что перебросили даже часть тюремной охраны — что нам и требовалось… Кажется, кто-то возвращается. Подождем еще немного. Как бы не пришлось пробиваться через центральный вход… Наших людей в ареале достаточно, будем надеяться, что все обойдется.

— Кто эти люди?

— Мои хорошие знакомые… Мы поддерживаем контакты уже несколько месяцев. Меня любезно согласились прикрыть и поддержать — а взамен получить пару своих людей, томящихся в этом каземате. У меня пропуск в тюрьму, могу приходить сюда в любое время. Я сказала, что пришла за немкой Файербах, она обретается в одной из здешних клеток. По моей версии, у этой дамы нашлись высокие покровители, и мы состряпали письмо из канцелярии охранного полка Ваффен-СС, заверенное почти подлинной печатью. Это было, в принципе, смешно… Я вошла в тюрьму, любезно раскланявшись с дежурными, а за мной уже шли эти парни…

— Маша, кто эти люди? — снова спросил Иван.

— А я не сказала? Это боевики из Еврейской боевой организации.

— Из какой организации? — оторопел Таврин.

— Из боевой, — повторила Мария и хмыкнула: — Слушай, тебе по крупному счету какая разница? Это отличные парни. Ну да, они тяготеют к Армии Крайовой, но не имеют ничего и против Красной армии, если, конечно, последняя не будет отправлять их в концлагеря и газовые камеры. Они прекрасно знают, сколько евреев погибло в Советском Союзе, сколько миллионов вывезли в лагеря и истребили в крематориях…

Иван прижал затылок к холодной стене, стиснул рукоятку пистолета. Озвученный феномен был в высшей степени интересен. Евреи сопротивлялись нацизму, как и все остальные нации и народности. В рядах ZOB (Zydowska Organizacja Bojowa) — подпольной вооруженной организации — сражались преимущественно польские евреи. Сначала они действовали на территории варшавского гетто. Первые отряды там сформировали в 42-м году члены социалистического Антифашистского блока, сионистских структур и молодежной организации Бунда. Работали в глухом подполье, под постоянным прицелом, среди информаторов и шпиков. Евреев из гетто периодически расстреливали, отправляли в лагеря, детей разлучали с родителями. Остальные работали на благо Третьего рейха. Уничтожить в сжатые сроки всех евреев даже у немцев не было технической возможности. В тех тяжелейших условиях еврейским активистам удавалось контактировать с Армией Крайовой и Армией Людовой, устраивать тайники, собирать в них оружие — винтовки, карабины, пистолеты. Небольшие ячейки часто проваливались, их членов расстреливали. ZOB признавалась и эмигрантским правительством, и Польской рабочей партией, каждые тянули эту структуру на себя. Активисты занимались пропагандой, дрались с еврейскими коллаборантами и еврейской полицией, приговаривали к смерти информаторов и нацистских приспешников. Однажды пристрелили заместителя командира еврейской полиции Лейкина. Члены организации действовали не только в Варшаве, но и в Кракове, других городах. Уничтожая гетто в этих населенных пунктах, каратели сталкивались с вооруженным сопротивлением. Боевики атаковали объекты, склады, праздничные мероприятия немцев. Когда уничтожалось варшавское гетто, отряды боевиков насчитывали 600 человек. Плохо вооруженные, необученные, но злые и решительные, они сопротивлялись целый месяц. Остались даже выжившие, им удалось вырваться, пробиться в окрестные леса, где они сбивались в партизанские отряды и продолжали воевать. Когда началось варшавское восстание, в Старый город проник довольно крупный отряд Марека Эдельмана, примкнул к повстанцам и доставлял карателям массу хлопот…

Очевидно, это и были люди Эдельмана. Обладатели не самой характерной еврейской внешности под видом поляков просачивались в районы, занятые фашистами, в светлое время суток вели мирную жизнь, а ночью, собираясь в хищные стаи, жестоко мстили гитлеровцам…

Тени боевиков скользили из караульного помещения. Один из парней повернул к Марии и свистящим шепотом проговорил:

— Мария, там было четверо… Мы потеряли Идека… Один из ублюдков очнулся, успел схватиться за нож… Хорошо, что не выстрелил… нужно уходить, Мария, в том конце никого из противника не осталось, есть проход от калитки в переулок… Что от Цесарского слышно?

— Пока ничего, — выдохнула Маша. — Ицхак, собирайте всех людей, уходим через заднее крыльцо…

Проще стадо коров собрать и направить куда следует! Не меньше трех десятков заключенных выразили желание поиграть с судьбой. Это был какой-то разношерстный сброд: дышащие на ладан участники польского сопротивления, какие-то женщины, несколько пожилых мужчин — видимо, родня повстанческих командиров. Людей в форме, кроме Ивана, не было, если не считать полувоенных польских френчей. В суете он потерял Марию, которая, прежде чем пропасть, стащила пилотку и застегнула накидку, чтобы не шокировать измученных поляков своим видом. К нему бросился Януш Ковальский, сияя желтозубой улыбкой. Вблизи он оказался совсем невысоким, щуплым — но, видимо, не дохляком, раз таскал на себе оружие и тяжелую камеру.

— Ну, привет, офицер, — пробормотал парень. — Работаем вместе, что ли? Слушай, а та бабенка в немецкой форме… ну, ты понимаешь… — она из ваших, да? Пропала куда-то, — завертел он головой. — Слушай, уж больно она похожа на ту эсэсовскую гниду, что приходила давеча… Это точно не она?

— Это она, приятель, — понизив голос, ответил Иван. — Не верь тому, что видишь, называется. Это женщина своя, она привела в тюрягу боевиков из ZOB, так что относись к ней уважительно, договорились? Мы вместе работаем, понимаешь, о чем я?

— Матка боска, да вы, никак, русские… — пронзила парня страшная догадка, и на время он потерял дар речи.

— Разбирайся со своими принципами, приятель, — дружелюбно похлопал его по плечу Иван, — как решишь, так и будет. Кстати, что ты недавно говорил про врага своего врага?

Группа даже не успела дойти до коридора! Все пошло не так. Истошные крики в противоположной стороне, беспорядочная пальба! Испуганные люди заметались, стали кричать. Орали боевики, приказывая не толпиться, по одному убегать в коридор. Но их было мало, а с противоположного конца в тюрьму врывалась целая толпа. Видимо, охрана что-то заподозрила, а люди Цесарского оплошали. Метались огни фонарей, они не могли осветить такое большое помещение. Длина подвала — метров семьдесят. Но все понятно и без света — распахнутые двери камер, несколько тел, подозрительная толпа в дальнем конце помещения… Горстка боевиков ZOB выбегала на открытое пространство, люди палили из карабинов, лихорадочно передергивали затворы, снова палили. Откуда-то неожиданно возникла Маша, вцепилась Ивану в рукав, тянула за собой, взволнованно щебетала — он не понимал. Бились лампы, развешанные под потолком, — палили во все стороны. Сыпалось стекло, пули рикошетили от стен и прутьев решеток. Хрипели раненые, несколько человек валялись без движения. Иван видел, как «боец кинематографического подразделения» прыжками добрался до мертвого тела, распластался за ним, схватив карабин убитого, начал передергивать затвор и палить наугад…

— Мария, уходи… — отталкивал Иван Машу от себя. — Уводите людей, быстрее, мы постараемся их задержать…

Вроде убежала, хоть кто-то выживет… Основная масса людей уже втянулась в коридор. На полу остались тела — восемь или девять. Одни лежали неподвижно, другие извивались в корчах. Иван распластался на полу, выбивал пули в полумрак. А обойма в «Вальтере» не резиновая! На другом конце мелькали вспышки, орали люди. Там тоже были потери, хотя, вероятно, небольшие. Свинец рвал воздух, бился в препятствия. Все вокруг грохотало, от запаха гари щипало в носу. Почему в горячке боя никогда не думаешь о смерти? Застонал еще один еврейский боевик, уткнулся носом в пол. «Вальтер» опустел, Иван покатился к покойнику, вооружился карабином. Рука наткнулась на подсумок, из которого что-то выкатилось… Но он не успел подобрать, пули шлепались в мертвеца, выли над головой. Он снова катился, стрелял. А враги перебежками шли вперед, врывались в распахнутые клетки, залегали за порогом, вели огонь. До них уже рукой подать… Поднялся Ицхак, но, вместо того чтобы бежать и снова залечь, бил, прижав приклад к плечу, яростно ругался на иврите. Пули перебили ему колени. Еще одна, с секундной задержкой, попала точно в грудь. К нему помчался Януш Ковальский, чтобы отхватить себе очередной карабин. Кретин, и этот решил покрасоваться в полный рост! Иван вскочил с каким-то диким ревом, повалился на него, прижал к полу. Рой пуль пронесся над головой.

— Януш, идиот, что ты делаешь?!

— Кто это?.. А, это ты, безымянный приятель… — У парня безумно вращались глаза, и когда Иван скатился с него, он лихорадочно начал себя ощупывать — не подхватил ли шальную пулю.

— Януш, отползай к выходу… Живо отползай, нам не продержаться!.. Да не вздумай в полный рост вставать…

Перебегали темные фигуры, накапливались, стреляли с корточек. Из еврейских боевиков никто не выжил. Но кто-то лежал на стороне беглецов у раскрытой клетки, методично выстреливал пулю за пулей. Вот сорвался один из атакующих — в героя решил сыграть. Или нервы сдали у человека! С истошным криком он бросился вперед, перепрыгивая через тела и стреляя на бегу короткими очередями. Иван привстал — он мог его сбить, как кеглю, одной пулей. Но удручающий щелчок при нажатии спускового крючка — твою-то мать! Патроны считать надо! Бегущий захохотал — он все видел. А Ивана словно кипятком ошпарило, каждой клеткой почувствовал, что сейчас его убьют! Уже давит, гад, на спусковой крючок, ударит в упор… Поздно откатываться. Прицельный выстрел со стороны раскрытой камеры — мужик еще не умер, — и охранник запнулся, рухнул носом в пол — в полуметре от окаменевшего Ивана. Тот вышел из ступора, повалился на бок, извернулся. Мужик в камере дергал затвор. Невысокий, стриженный бобриком, с большими оттопыренными ушами…

— Уходите, я их задержу! — крикнул он по-польски с каким-то странным акцентом.

«А ведь этот субъект тебе жизнь спас, — мелькнула мысль. — Надолго ли?» Еще ворочался живой Ковальский, испускал безвредные польские ругательства, полз к выходу. Проняло парня, и обороняться стало нечем… А на другом конце растянутого подвального помещения не было ничего хорошего. Пальба утратила интенсивность, но воздух как-то подозрительно подрагивал. Сейчас пойдут… Сердце сжалось. Стоп! Что там выпало из подсумка мертвого еврейского бойца? Странно, что он подумал об этом именно сейчас. Мертвый боец совсем рядом, и то, что выкатилось из его подсумка… Иван ринулся туда на карачках, пошарил рукой, схватил ребристый металлический предмет. Как удобно, черт возьми, поместился в руке! Осколочная граната Ф-1, «фенюша» в просторечии. Он выдернул чеку из взрывателя, швырнул от себя подальше и заорал дурным голосом:

— Ложись, сейчас рванет!!!

Рвануло так, что дурно стало. Хоть и рухнул ногами к взрыву, закрыл руками голову, а все равно ударная волна чуть все кости не переломала! Мощная штука, такую по-хорошему только из окопа выбрасывать. Заложило уши. Иван не смотрел, что происходит за спиной, полз, подтягиваясь на руках. Кто-то топал сзади — тот самый лопоухий мужик, схватил его под мышку, помог подняться. Справа схватил Ковальский — и совместными усилиями быстро привели в чувство. Януш сам едва держался на ногах, качался, будто перебрал с горилкой. Втроем они бросились к выходу. Пороховая гарь стояла столбом. В дыму орали охранники и надзиратели, истошно голосил вояка, нашпигованный осколками «лимонки». Образовалась фора в несколько секунд. И почему какой-то фраер в голове подсказывал, что она не сработает?! Спотыкаясь о мертвые и стонущие тела, они ворвались в коридор. Впереди кто-то бежал, грузно переваливаясь. И сзади кто-то ковылял, держась за стену. Иван схватил его за руку, поволок, словно буксир сломавшийся танкер. Мимо лестницы наверх, мимо караульного помещения, из которого торчали ноги в стоптанных сапогах. Мужчина, которого он волочил, поскользнулся в луже крови, но Иван вовремя подхватил его за талию и вышвырнул в темень за проемом. Дальше сам, товарищ…

Это был задний тюремный двор, обнесенный кирпичным забором. Выщербленная брусчатка, ворота в дальнем конце, караульная вышка, с которой свисал головой вниз военнослужащий Ваффен-СС в стальном шлеме. В полосатой будке у выезда было тихо, дверь настежь. Плешивый мужчина в свисающих штанах уже воевал с запором ворот. Кто-то из толпы пришел ему на помощь. Люди гудели: быстрее, быстрее! Меньше половины уцелело от первоначального числа — полег народ под огнем разъяренной стражи. Иван испустил облегченный выдох — Мария жива! Взбудораженная девушка в порванной накидке бросилась к нему, схватила за плечи:

— Фу, ты, господи, жив!.. Иван, я умоляю, давай без самопожертвования… Надо уходить, сейчас ворота откроют… Переулок прямо через дорогу, там автомобильные мастерские, можно затеряться…

Не успеть, счет пошел на мгновения… Какой-то мужик в полосатом пиджаке с оторванным рукавом палил из пистолета в дверной проем, откуда в любую секунду могла вынестись толпа. Заскрипели ржавые ворота, и люди возбужденно взревели. Длинная очередь из немецкого «костореза» вспорола пространство, и все в ужасе бросились врассыпную. В луже крови у ворот остался плешивый мужчина, вздрагивающий в агонии. Выронил пистолет мужик в полосатом пиджаке, изменился в лице, сделал неуверенный шаг назад — и повалился навзничь как фанерный щит. Голосили, навзрыд плакали женщины.

— Всем стоять, польские подонки, или вы будете убиты! — прогремел усиленный динамиком голос. — Кто шевельнется, стреляем!

«А сам, можно подумать, не польский подонок, — машинально подумал Иван. — Хотя, возможно, и западенский…» Маша прижалась к нему, задрожала от безысходности. Ну, ясное дело — что-то пошло не так. Людей Цесарского отсекли, и врагов в округе оказалось больше, чем думали. Он непроизвольно, удивляясь самому себе, обнял ее, погладил по плечу. Бросаться на рожон — верная смерть. Неужели все зря?

Враги подкрались незаметно, по углам здания возвышались фигуры с автоматами у живота. Поблескивали каски в свете вспыхнувшего прожектора. Покойник на вышке оказался не одинок — один из охранников вскарабкался туда еще до появления людей, затаился с «косторезом» — он же и активировал прожектор. Резкий свет озарил сбившихся в кучку людей. Их оставалось десятка полтора. Злобно плевался под ноги Януш Ковальский, фыркал, изображая неуместную и ненужную независимость. Иван перехватил растерянный взгляд ушастого мужика — тот облизывал губы, стрелял глазами по сторонам, вертел плечами, словно проверял, не вырос ли за спиной реактивный ранец.

— Иван, у меня пистолет в кобуре, — прошептала Маша. — Мы с тобой хорошо подготовлены… Когда подойдут, надо действовать, мы все равно не жильцы, воспользуемся фактором внезапности, завладеем автоматами…

— Подожди ты со своей кобурой… — так же шепотом ответил он. — Стой, не шевелись, мы что-нибудь придумаем…

Возможно, выживших вернули бы в камеры. Если сразу не расстреляли, могут и после не расстрелять. У Ивана оставался шанс заключить сделку с Ритхофеном. Машу пока не выявили — она стояла, закутанная в накидку, с надвинутым на голову капюшоном. Можно представить реакцию ее коллег, которая наступит не раньше утра. Но если он успеет замолвить за нее словечко перед полковником…

Он не будет рисковать ее жизнью, никаких рывков с предсказуемым финалом!

— Выбросить оружие, и всем отойти к воротам! — гаркнул второй голос, принадлежащий немцу с небогатыми познаниями польского. Из-за спин автоматчиков объявился прямой, как палка, субъект в прорезиненном плаще и офицерской фуражке. На тулье поблескивал раскинувший крылья орел рейха. Околыш под ним украшал череп с костями. Офицер выступил вперед. Оружия у людей фактически не осталось. Еврейские боевики погибли, остальные избавились от оружия, когда кончились патроны. Звякнул металл при контакте с булыжником — кто-то выбросил карабин. Оскалился эсэсовский офицер — заблестели отбеленные зубы. В этот ухоженный рот и ворвалась пуля, что было странно наблюдать! Гауптштурмфюрер словно подавился. Свинец разнес затылочную кость. Он кулем повалился на землю. Не успели прийти в себя от неожиданности, как разразился нестройный залп, и автоматчики стали падать как подкошенные. Двое бросились за угол, но не добежали, разбросали по брусчатке свои бренные мощи. Солдат на вышке лихорадочно разворачивал пулемет, но его накрыл огневой ливень. Он задергался, как марионетка в пальцах пьяного кукловода, слетел с вышки, а следом отправился пулемет. Погас прожектор, посыпалось стекло. Но Иван успел заметить, как над стеной вырастают люди, спрыгивают на землю, бегут к ним. Двое припустили к воротам — вторая попытка их открыть оказалась куда удачнее! К Маше подбежал рослый парень с черными как смоль волосами. Он менял на ходу магазин.

— Мартин… Мартин Цесарский!.. — ахнула Маша и упала в его объятия.

— Мария, прости, так получилось… — частил по-польски, сильно картавя, боевик. — Нас отсекли, загнали на задворки костела… Там старые казармы, мы рассыпались, потом по одному собирались в оговоренном месте. Время потеряли, но иначе никак… Мы рады, что ты жива… И вы живы, товарищ… — Он протянул руку, и Иван охотно ее пожал. Действительно, лучше поздно, чем после смерти.

— Евреи не кончаются, да? — заблестел щербатыми зубами Цесарский. — Наш комендант в гетто, помнится, на это сетовал. Мол, евреи, как тараканы, сколько их ни истребляй, только больше становится, и постоянно откуда-то лезут… Не ожидали такого поворота? Все, уходим, Мария! — заторопился боевик. — Со мной семеро, это все, что осталось… Перебегаем дорогу — в переулок. Через квартал будет пятак вроде площади с круговым движением, там клумбы были в центре, а у разбитого памятника колодец, он выводит в один из коллекторов, протянутых на север…

Он бросился к своим, звонко выкрикивая: «Рози, собирай толпу, не давай им разбредаться! Серман, Карновский — в голову колонны, выводите людей!»

Узники выбегали на дорогу из раскрывшихся ворот. Ветер надежды кружил головы — а вдруг получится! Иван помчался на угол — до ближайшего трупа, забрал у него автомат, высыпал на землю содержимое патронташа, набил карманы снаряженными магазинами, сунул за голенище сапога гранату «колотушку». Обнаружил краем глаза, что еще несколько человек занимаются тем же. Кто-то стянул с мертвеца сапоги, потому что его башмаки откровенно «просили каши», зажал их под мышкой, опрометью бросился за всеми…

Толпа перебегала дорогу, когда слева из соседнего переулка вынеслась грузовая машина и с лязгом загрохотала по дороге! Сноп фар светил в лицо, азартно орали солдаты в кузове! Их там было до чертовой матери! Регулярное подразделение Ваффен-СС — целый укомплектованный взвод комендантской роты! Люди схлынули с обочины, бросились в переулок. Солдаты беспорядочно молотили из карабинов. Двое упали, не добежав до переулка. Цесарский драл глотку, приказывал своим парням остаться в арьергарде, прикрывать гражданских. Машина неслась, виляя, по центру проезжей части, водитель поздно начал тормозить. Иван разбежался, швырнул гранату — она оказалась так кстати! Он не дождался, пока она долетит до цели, — слишком долго ждать, черт возьми! Прыгнул в кювет, поджав ноги, чтобы ничего не сломать, покатился в грязь. Граната не долетела, разорвалась посреди дороги, проделав в асфальте небольшую ямку. Водитель прекратил торможение — отпустил педаль и резко вывернул баранку. Машина ушла в кювет, накренилась. Кабина чуть не оторвалась от кузова, но грузовик все же не перевернулся. Из кузова по команде высыпались солдаты, разворачивались в цепь, залегали. Трещали автоматы. Несколько трупов остались на обочине, остальные уже бежали в глубь малоэтажного квартала. Свернуть особо некуда — вздыбленные бетонные ограды, обломки конструкций, лезть через которые можно только днем и не под пулями. Мастерски бранился Януш Ковальский, которому достался автомат с заевшим затвором. Уцелевшие боевики отстреливались последними патронами, отползали, не выдерживая шквала огня. Двое остались лежать, уткнувшись носами в землю.

— Отходим, все отходим! — срывал голос Цесарский.

Но это было проще сказать, чем сделать. Пули вырывали фонтаны земли, выбрасывали куски дерна. Кто-то из немцев с недолетом бросил гранату. В ее дыму беглецы и повалили в переулок. Мужик со смешными ушами вырвался вперед, полетел прыжками. Теперь все решали только ноги. Крикнув Янушу, чтобы не спал, Иван опрометью бросился по узкой улочке. Мелькали невысокие здания, заборы механических мастерских. Люди растянулись, у многих не выдерживала «дыхалка». Кашляла, упав на колени, растрепанная молодая женщина в клетчатой юбке и кофте с чересчур длинными рукавами. Иван схватил ее под локоть, с силой швырнул вперед. Обернулся через несколько метров — вроде снова побежала, завелся моторчик. За спиной беспорядочно трещали выстрелы — отстреливались боевики Цесарского, били наобум лезущие в переулок немцы. Иван ускорялся. Где эта клятая площадь с памятником и клумбой? Где Мария, так ее растак?! Маша поначалу вырвалась вперед, а теперь подпрыгивала от нетерпения, прижавшись к зданию, вскидывала пистолет, целилась, потом опускала, не решаясь выстрелить. Вот и умница — в кого собралась стрелять в этой темноте? Он подхватил ее, потащил за собой, она задыхалась, пыталась что-то сказать. Они бежали, прижимаясь к зданию. Многие люди отставали, кто-то не выдерживал, падал. Иван, увы, не мог, как Иисус Христос, всем помочь и всех спасти! Начнешь кому-то помогать — и сам погибнешь, и тот, над кем ты сжалился. Открылось пространство — вот оно! Дома расступались, теснились мрачными глыбами вокруг кругового перекрестка, который недавно расчищали бульдозеры для нужд германской армии. Площадь была миниатюрная и до войны, наверное, очень красивая. Много зелени, деревьев, фигурные бордюры, фонари — теперь это все в перемешанном виде сгребли в кучи вокруг перекрестка. От памятника в центре кольца остался только постамент. Маша вырвала руку, сама побежала, постоянно оглядываясь. Сзади кто-то закричал с душераздирающим надрывом — оступился, рухнул на плиту, из которой торчал заостренный штырь арматуры. Стрельба в переулке не унималась. «Цесарского убили! — доносились вопли. — Уходим, парни, уходим!» Иван, перепрыгивая через кучи мусора, вылетел на аллею к памятнику. Нашел! С чугунной крышки колодца заранее очистили мусор — именно этим путем и планировалось уходить. Ее заблаговременно вывернули из створа, оставалось только отодвинуть. Какая предусмотрительность! Он бросил автомат на землю, напрягся, отбросил крышку — семь потов сошло в один миг! Закружилась голова, повело куда-то в сторону. Он рухнул на колени перед черной бездной шахты и закашлялся.

— Мария, ныряй…

— Но, Иван…

— Никаких «но»! — взбесился он, схватил ее за талию, подтащил к колодцу. — Ныряй, пока сам не сбросил!

Она подчинилась и ворчала, полезла в шахту. Головка в капюшоне исчезла с поверхности, вот и славно! В переулке мельтешили огоньки, метались невнятные тени. Иван распластался возле шахты колодца, ждал. Стрелять не хотелось — в своих попадешь. К площади ковыляли несколько человек. Один не добежал, повалился, раскинув руки. Мужчина с оттопыренными ушами помогал женщине в клетчатой юбке — у нее опять заплетались ноги, волосы были белые от цементной пыли, глаза блестели.

— Эй, сюда! — махал рукой Иван. — Все сюда!

Они среагировали на крик, ускорились. К ним примкнул еще один мужчина — он фактически прыгал на одной ноге, вторая волочилась. В переулке у них за спиной разразилась суматошная пальба. Упали все трое. Иван заскрипел зубами. Но нет, мужик «с ушами» уже на ногах, тащит за собой извивающуюся даму. Она не пострадала, если не считать обуявшего ее ужаса. Он бросил свою тяжкую ношу перед колодцем и начал снимать со спины автомат «МР-40».

— Пани, в колодец! — заорал Иван. — Вы понимаете, что я говорю? Живо в колодец! Там есть скобы, у вас получится!

— Я не пани… — простонала молодая женщина. — Я — фройлен…

Просто замечательно, немок спасаем! Да какая разница? Он буквально сбросил ее вниз, заставив зацепиться за скобы. Сообразит, если жить захочет. За круговым перекрестком снова кто-то ворочался. Как мало осталось людей… Вот двое поднялись, кинулись на призывные крики. Добежал лишь один — Януш Ковальский. Его слегка контузило, парень плохо соображал, фыркал, мотал головой, как собака, выбравшаяся из реки. Он чуть не камнем рухнул в шахту, схватившись за скобу. Уцелевшие боевики еще не выбрались из переулка, корчились за укрытиями, отстреливались от наседающих эсэсовцев. Снова двое выдавились к перекрестку — мужчина с женщиной, — но и эти не добежали, упали, подкошенные… Стрелять боялись — в кого, скажите на милость, стрелять?! Кряхтел мужик на другой стороне колодца, гнездился с автоматом.

— Вы в немецкой форме, пан… — прохрипел он на далеком от совершенства польском языке.

— Спасибо, что подметили, — отозвался Иван. Его польский был гораздо лучше. — Кстати, пока нас не разлучила смерть, хочу поблагодарить — вы спасли меня там, в тюрьме…

— Какая мелочь, — хмыкнул мужик. — Вы сами нас спасли, когда бросили гранату. Вы немец? Участник Сопротивления?

— Скорее, участник нападения и принуждения Германии к капитуляции… — туманно отозвался Иван. — Потом поговорим, не возражаете? Если повезет, конечно…

— Нет, вы не поляк, — сделал глубокомысленный вывод мужик.

В переулке вспыхнула пальба. Взорвалась граната, обвалив кусок стены. Немцы переходили к решительным действиям. Дрогнули уцелевшие боевики, побежали через площадь. Их было трое, у них кончились патроны. Свинец им вдогонку летел сплошным валом. Один уже катился, нашпигованный пулями, двое пока бежали, виляли, пригибались. Еще одному не повезло — упал в нескольких метрах от колодца. Истошно закричал осанистый товарищ, рухнул перед ним на колени, но там уже все было кончено — из раскроенного черепа хлестала кровь. Иван с невольным «компаньоном» орали одновременно — и боевик очнулся, прыжками устремился к ним, сбросил ноги в колодец, исчез. Все, никого не осталось! Четверо в колодце, двое снаружи… Эсэсовцы выбегали из переулка, залегали за обломками. Иван стрелял, чувствуя, как раскаляется металл в руках, горит кожа. Вел огонь напарник — бил прицельно, короткими очередями, не давая автомату перегреться. Трудно оторваться от земли, чтобы спрыгнуть в колодец — сразу пуля догонит. Он кричал напарнику, чтобы спускался, но тот словно не слышал, продолжал отстреливаться. Эсэсовцы избегали лобового штурма — умственно отсталых там не было. Они рассредоточивались, обходили, могли возникнуть в любую секунду из любого провала, и от этого становилось просто страшно! Автомат захлебнулся, он не человек, чтобы работать в таком темпе! Нужно время, чтобы остыл. Но немцы вряд ли согласятся на перекур… Терпение лопнуло, Иван бросил автомат в дыру и пополз сам ногами вперед, пытаясь нащупать первую скобу…

— Давай скорее, — прохрипел напарник, — я за тобой…

Иван погрузился в колодец по пояс, схватил мужика за штаны, поволок к себе. Кончились патроны, тот выбросил автомат, начал ползти на коленях и вдруг вскрикнул с какой-то обреченностью. Иван уловил движение, поднял голову. Из-за постамента вылупился автоматчик, приготовился стрелять. Иван не растерялся, резко дернул рукой, освобождая резинку, — металлическая трубочка уже в пальцах, большой палец на спуске — и выстрелил в упор. Выстрел бесшумный, словно мановение волшебной палочки. Эсэсовец взмахнул руками, повалился навзничь. А Иван уже катился вниз, хватаясь за скобы, тянул за собой неповоротливого мужика.

— Слушай, друг, а что это было? — прохрипел тот.

— Туз из рукава… — как мог объяснил Иван. Может, ему еще марку, технические характеристики, историю возникновения в рукаве?

— Нет, я не понимаю…

— Что тут понимать? Раз в год, приятель, и палка стреляет…

— Но я все равно не понимаю…

Нашел время понимать! Иван ударился хребтом о бетонный пол, куда-то покатился, освобождая место для приземления, куда мгновенно сверзилось второе туловище…

Глава восьмая

Он матерно бранился, аукался, призывал валить подальше от вертикальной шахты — сейчас гранатами забросают! Все были здесь, ждали отстающих. Радостно восклицала Маша, обнаружив живым своего соотечественника. Люди ползли на корточках по узкому проходу. У кого-то имелся фонарь — включили. Узкая шахта, выложенная кирпичом, поворот… И очень хорошо, что поворот! Взбешенные немцы, у которых добыча ускользнула из самого «пищевода», стали скидывать в шахту «колотушки». Лопались уши, вываливались кирпичи из кладки, ударная мощь неслась по узкому горизонтальному лазу, разбивалась о стену на повороте. Люди скорчились за углом, прятали головы, затыкали уши. Жалобно повизгивала немка, глухо выражался еврейский боевик — единственный выживший из отряда Цесарского. Кирпичная пыль стояла столбом, дышать было нечем, люди задыхались.

— Вперед, люди, вперед!.. — сипел Иван. — А то сдохнем, к той-то матери, в этом дыму…

Если шахту подготовили к отступлению, значит, должен быть проход! Беглецы ползли, кого-то тащили за шиворот — очевидно, молодую немку. Трубы, вентиляционные разводки, жуткая вонь, крысы… Из бокового мешка пахнуло мертвечиной… Впереди долбились ногами, заело дверцу — она распахнулась с мерзким скрежетом, и маленький человеческий ручеек потек дальше. Возник канализационный коллектор, где можно было подняться в полный рост. Под ногами в желобе хлюпала зловонная жижа, метались, пронзительно пища, черные крысы с длинными хвостами. Каменный желоб занимал практически все пространство пола, и только у стены можно было подняться на узкий мостик. Прыгающий свет озарял зеленоватую воду, страшные стены с разводами и серым налетом, огрызки труб, врезанные в кирпич. В воде плавал какой-то мусор, дохлая хвостатая живность…

— Вперед, господа и товарищи, не останавливаться!.. — призывал Иван.

Он обогнал «ушана», рослого боевика с фонарем, поддерживающего немку, Януша Ковальского, который, не особо задумываясь, пер через жижу, как бульдозер, брызгая во все стороны, и, запыхавшись, наконец догнал Машу, рвавшуюся вперед:

— Маша, подожди… Ты имеешь представление, куда мы идем? С этими людьми мы скоро расстанемся, они наши временные попутчики… У нас с тобой своя дорога… Нам нужно в Жолибож, а потом переправляться через Вислу… Что ты знаешь по Каляжному?

— По Каляжному как раз ничего, Иван, — сообщила безрадостную новость Маша. — Прости, я не витаю в волшебных мирах и не могу знать все… Но по людям, которых они собирались вытащить, информация есть… Рихтер мне доверял, я пользовалась его расположением… Не знаю уж, что он себе вообразил, но пару раз намекал, что ждет от меня несколько большего, чем совместные выпивки и милые улыбочки… Насильно переступать черту он, конечно, не мог — я же ему не какая-нибудь бесправная аборигенка… Все, что я желала, он выполнял. Иногда приходилось хитрить, врать. Я вынудила его телефонировать в комендатуру Жолибожа, и этот номер прошел. Имелось распоряжение заместителя коменданта города бригаденфюрера Лейбера — арестовать членов Польской рабочей партии Крынкевича и Хаштынского… Их взяли без шума, без стрельбы. Тех, кто находился с ними, потом расстреляли, а этих двоих припрятали — решили временно не уничтожать. Они в районе Зброев, их охраняет СС… Бывший кинотеатр «Штарница» на улице Левашевской — с ними работают «кудесники» из гестапо. У них приказ — по всей программе свои умения не проявлять, поляки должны быть живыми и в ясном уме. Как долго их будут «холить и нежить», я не знаю. Согласно последней информации, эти люди держатся, понимают, что живы лишь до тех пор, пока не сдадут все свои сети… Про Каляжного, повторяю, сведений нет. Я знаю адрес подпольщиков в том районе, он может понадобиться…

— Маша, ты чудо! — обрадованно воскликнул Иван. — Не хочешь поделиться этим адресом? Я не собираюсь тебя, конечно, хоронить раньше времени, но, сама понимаешь…

— Я скажу, Иван, давай только выберемся на что-нибудь сухое…

Уровень жижи поднимался, тоннель становился шире, и вместе с тем опускался потолок. Коллектор как-то странно раздваивался на два коридора, они разбегались под острым углом. Иван приказал остановиться. Люди послушались, никому не хотелось брать на себя неблагодарную роль старшего. Беглецы карабкались на бетонную отбортовку, тянущуюся вдоль стены. Фонарь в руке боевика начинал моргать — садились аккумуляторы.

— Тебя как зовут, парень? — спросил Иван.

— Юзеф… Юзеф Маранц… — поколебавшись, ответил тот. — Первый батальон суперинтенданта Канторского…

— Это не надо, — перебил Иван. — Фонарь одолжишь?

Тот снова поколебался, протянул фонарь. Парень был сравнительно молодой, плечистый, скуластое лицо, нос с горбинкой. В черных волосах поблескивали редкие седые пряди. Жизнь у человека была не сахар. Тоска теснилась в воспаленных глазах. Он держался, но можно представить, что чувствовал после гибели всех своих людей. Таврин прошел назад от развилки. Справа в бетонной стене чернел прямоугольный проем шириной меньше метра. В него загибались какие-то кожухи, трубы, которые меньше всего волновали, но вот сам проем… Он оперся о стену, заглянул внутрь. Бетонный мешок, все в грязи, слева простенок, способный укрыть несколько человек, трубы до потолка, прорезающие потолок и противоположную стену — в общем, дело темное…

Вернувшись в коллектор, Иван прислушался. Погоня будет. Обязательно пойдут. Хотя бы по его пропавшую душу. Могли бы сразу пойти, но масса разрушений от собственных гранат, пока еще разгребут… Все шестеро навострили уши, затаили дыхание. Он вернул фонарик владельцу, шепнул, чтобы притушил яркость до минимума. С той стороны, откуда они пришли, доносился слабый шум.

— Ой, пойдемте скорее! — заволновалась немка. — Догонят, разбираться не будут…

Мозги у этой дамочки, по крайней мере, были. Разбираться никто не станет — кто тут немец, кто поляк…

— Нас преследуют, — пояснил ей Иван, — будут здесь минуты через три. Если убегать, в покое не оставят, будут висеть на «хвосте» и мотать нервы. Не думаю, что их много — человек пять, шесть. У меня автомат «МР-40» и пара магазинов к нему. Кто-нибудь способен помочь?

— У меня пусто, — бросил мужик с «нестандартными» ушами.

— И у меня, — вздохнул Ковальский. — Была граната, но выпала из кармана, пся крев…

— У меня «МР-40» и магазин… — подумав, проинформировал Юзеф Маранц.

— Выступим общим фронтом, парень, ты как? — улыбнулся Иван.

— Можно…

— Предлагаю позднее обсудить, кто мы такие и чего хотим. Пока у нас один враг, и он через пару минут будет здесь. Уходим туда, — кивнул Иван на проем, — там простенок, потайной закуток, куда они вряд ли заглянут. Мы с тобой, Юзеф, крайние… Идея такова — они подходят к развилке и начинают совещаться, по какой из веток идти… Ты, кстати, знаешь, по какой нам надо?

— Конечно… По левой.

— Отлично. Строй нарушат, собьются в кучу. В этот момент мы с тобой сзади…

— Понял, не глупый, — пробормотал Юзеф.

— Меня возьмете? — спросила Маша.

— Не возьмем, — возразил Иван, — только толкаться зря. Будь как все и наберись терпения…

В истерике никто не бился — даже немка, особа нервная и чересчур эмоциональная. Против старшинства человека в драной немецкой форме никто не возражал. Люди исчезли в проеме, уходя за угол. Юзеф прислонился к стене, передернул затвор, убеждаясь, что механизм работает, развернул ухо по «ветру», прислушался…

Секунд через сорок коллектор зашумел. Вонючую жижу бороздила группа лиц, увешанных снаряжением. Покрикивал старший: «Шнель, зольдатен, шнель!» При полном облачении, в шлемах, с ранцами, вооруженные автоматическим оружием — они двигались цепочкой по одному, держа автоматы на изготовку. Иван подглядывал из-за простенка, как они проходили. Безучастные ко всему, послушные воле старшего, солдаты брели по воде в надвинутых на лоб касках, даже не смотрели по сторонам. Словно призраки проходили мимо проема — мрачные, серые, какие-то эфемерные. Двое… четверо, пятеро… Отблески света скользили по стенам. Еще двое… Последним шел старший, он тоже нес фонарь. Иван отшатнулся — унтер-офицер заглянул в проем, поднял фонарь над головой. Помещение не вызвало интереса. Возможно, он не заметил, что за простенком имеется закуток. Офицер отпрянул от проема, побежал догонять своих…

Они действительно уперлись в развилку и не знали, куда идти. «Богатыри» на перепутье. Слышались озадаченные возгласы. Солдаты сломали строй, стали толпиться. Унтер, расталкивая подчиненных, пробирался в передние ряды. Иван все четко рассчитал. Они решили, что в тылу у них полная безопасность!

Немцы обсуждали поступившую проблему, унтер склонялся к мысли, что надо разделиться. Кто-то на корточках обследовал оба входа и недоумевал: нет признаков, что здесь проходили люди. «Какие должны быть признаки? — резонно вопрошал другой. — Окурки, прилепленные к стенам? Пояснительные стрелки, чтобы нам легче было ориентироваться?» Кто-то вяло засмеялся. Никто не обернулся, когда у них за спиной выросли двое. Лишь когда по спинам замолотил свинец, вспыхнула паника! Троих повалили сразу, двое успели обернуться, вскинули автоматы — и отправились к своим германским праотцам. Пули рвали обмундирование, застревали в телах. Люди метались, натыкались на стены, падали, захлебывались пахучей жижей. Офицер, возмущенно каркая, выстрелил из «Парабеллума», но пуля всего лишь срикошетила, умчалась в коридор. По нему ударили одновременно, отправив плавать в жиже…

Юзеф освещал дорогу фонарем. Иван брел в рассеянном свете по мертвым телам…

Второй волны ожидать не приходилось, слишком дорогое удовольствие. На всякий случай выждали пару минут, потом двинулись дальше. Народ повалил из проема — возбужденный, весь на нервах. С этой минуты Маша не отходила от него ни на шаг — словно опекунство над ним взяла. Юзеф пристроил фонарь на мостик, и финальная сцена картины «После боя» осветилась почти полностью. Съежилась в комочек молодая немка, с ужасом глядя на своих мертвых соотечественников. Ее никто не шпынял, не до нее. «Пять минут на грабеж?» — пошутил Януш. У мертвых отобрали оружие, сняли ремни с патронташами, избавили от ножей, гранат. Большая часть оружия промокла, но, возможно, не критично — после чистки и протирки все должно работать. Затем сняли с них ранцы, извлекали аптечки, наборы бинтов, фляжки с водой, к которым тут же присасывались. Януш радостно воскликнул: первым обнаружил сухой паек — две банки консервированных сардин, галеты, шоколад. В остальных ранцах тоже была еда, а еще какие-то женские платки с узорами, теплые носки, перчатки, пара шерстяных кофт, сигареты с зажигалками, нашлись даже работающие фонари. Мужчины взваливали ранцы на плечи — они были удобными и компактными. Маша вооружилась — рассовала по карманам запасные обоймы к «Парабеллуму», повесила на спину автомат. Ивану приглянулся нож в кожаном чехле — сравнительно короткое лезвие, массивная костяная рукоятка.

Снова потянулись коллекторы и прочие подземные коммуникации. Люди страдали от нехватки кислорода, брели по жиже, по каким-то мешкам с непонятным раскисшим содержимым, источающим едкий запах. Прямоугольные проходы сменялись плавными закруглениями. Снаружи доносилась отдаленная канонада, ее скрадывала толща земли и бетона. Какой-то заброшенный узел связи, обломки оборудования, ворохи проводов, свисающие с потолка, разбитые радиостанции и телефонные аппараты. Секретный объект когда-то принадлежал Армии Крайовой, судя по изодранному плакату, на котором бравый воин в польской «конфедератке» пронзал штыком похожего на Кощея эсэсовца. На стенах матово проступали брызги засохшей крови. Посторонних в окрестностях не было, только пара высохших трупов в канавке под мешковиной. В этой юдоли печали группа сделала привал. Наручные часы с руки убитого унтера показывали пять утра — недолго до рассвета. Люди сели на пол в кружок, достали еду, воду, жадно пили, жевали. Молодая немка, насытив желудок, свернулась в клубок, уткнувшись в ногу еврейскому боевику, который ее не отдергивал, но как-то странно поглядывал на девушку. Маша сидела рядом с Иваном. Ее лицо почернело от усталости, она куталась в накидку, словно стеснялась перед приличным обществом своей щеголеватой офицерской формы с петлицами Люфтваффе.

— Если не возражаете, сюрприз, — немного сконфуженно объявил Януш Ковальский, вытаскивая из ранца солдатскую фляжку, потряс ею, демонстрируя, что фляжка скорее полная, чем пустая, и пояснил для самых бестолковых: — Это не вода.

— Полагаю, ты уже снял пробу, — догадался Иван, давно озадаченный странным запахом, вьющимся вокруг кого-то из компании.

— Снял, — согласился Януш. — Я должен был убедиться, что не умру.

Насторожились и как-то подобрались еврейский боевик и кряжистый малый «неопределенной» национальности. Нахмурилась и погрузилась в задумчивость Маша Носова. Приоткрыла один глаз свернувшаяся на полу немка, давая понять, что и ей ничто человеческое не чуждо.

— Не могу препятствовать, — пожал плечами Иван. — Кто я вам такой? Пара глотков — это точно на пользу. Дай-ка! — Он отобрал у парня фляжку, понюхал, поморщился. Традиционное немецкое пойло из перегонной картофельной браги Иван откровенно недолюбливал. Но кто его не пил? Случались не самые отвратительные образцы — в основном их поставляли для офицерского состава. Напиток отдавал сивухой. Но нет ничего невозможного для советского человека. Он запрокинул голову, сделал глоток. Перевел дыхание, которое чуть не остановилось, захрустел галетой. Сжавшийся в ужасе организм расслабился — отпустило. В подобные моменты он обычно жалел немцев, вынужденных потреблять всякую дрянь. Недоступно им отточенное на Руси веками мастерство изготовления кристально чистого самогона. Собравшиеся вопросительно смотрели на него.

— Он? — спросила Маша.

— Он, — кивнул Иван. — Какой день — такое и пойло. Будешь? — предложил он девушке фляжку.

— А чем мы хуже вас, мужчин? — усмехнулась она, приложилась к армейскому сосуду, а потом передала фляжку Ковальскому. Тот расцвел, припал к целебному источнику. Потребив, начал икать, чуть не выронил фляжку. Ее предусмотрительно отобрал спаситель Ивана, сделал пару глотков, да еще и демонстративно прополоскал рот, прежде чем проглотить. Юзеф пил шнапс как воду, кадык совершал возвратно-поступательные движения. Приподнялась немка, вытянула шею, как галчонок. Собравшиеся сдавленно захихикали. Она смутилась, но решимости не утратила. Юзеф тоже смутился, помешкал, затем начал осторожно, словно больную, поить немку. Она пила маленькими глоточками, поперхнулась, закашлялась. Юзеф смутился еще больше, похлопал ее по спине. Какая идиллия, — подумал Иван, покосившись на Машу. — Немка и еврейский боевик. «Сопоставление несопоставимого. Хотя сам-то чем лучше? Иван да Марья, твою налево…»

Во фляжке еще оставалось, и прошлись по второму кругу, поделили по-братски и по-сестрински. Наконец Таврин заговорил:

— Небольшое объявление для тех, кто не в курсе. Я — офицер советской контрразведки, выполняю в тылу нацистов служебное задание. Прошу прощения, если это кому-то не понравится. Зовите Иваном, не ошибетесь. Эта девушка — тоже наша сотрудница, Мария, — положил он руку на плечо Маши. — Поэтому не смущайтесь нашей немецкой формы, так надо. Вернее, было надо… Мы не испытываем неприязни ни к кому из присутствующих, какую бы идеологию они ни поддерживали. Мы воевали сегодня в одной связке, и этим все объясняется.

— Ну, я так и знал… — расстроенно прошептал Ковальский.

Немка съежилась, словно перестала дышать. Юзеф монотонно что-то жевал — все сказанное не было для него новостью. В его структуре, сформированной из разных организаций, к большевикам относились по-разному. Антифашистский блок представлял левые взгляды — коммунистов и социалистов. Члены Польской рабочей партии за Советы стояли горой. Социал-сионисты, ухитрявшиеся совмещать сионизм с социал-демократией, большевиков недолюбливали. А члены откровенно правой организации «Бейтар» относились и вовсе враждебно. Если Маше удалось с ними договориться, значит, парень свой.

— А я вот об этом не подумал, — задумчиво признался обладатель торчащих ушей и протянул короткопалую ладонь: — Джерри Кембл, капитан Воздушного флота Его Королевского Величества…

Иван от удивления поперхнулся, но машинально пожал протянутую руку и спросил:

— Признайтесь, Джерри, вас сбили?

— Сбили, — признался англичанин. — Сбили, как ворону, пролетающую над деревней…

«Я тоже косил под англичанина — еще не далее чем вчера, — с какой-то странной гордостью подумал Таврин. — И трубку, из которой я пристрелил кучу народу, создали британские оружейники…»

Нельзя сказать, что эмигрантское правительство Миколайчика совсем уж махнуло рукой на повстанцев. Им помогали — вернее, делали вид, что помогали. В противном случае было бы совсем стыдно и не по-человечески. Сталин запретил посадку на советских аэродромах британских и американских транспортных самолетов, что крайне затрудняло переброску, поскольку ближайшие авиабазы союзников располагались лишь на юге Италии и непосредственно на Британском острове. В этом имелась пусть жестокая, но логика. Армия Крайова не признает большевистскую власть. Британия — и вовсе «закадычный» враг. Статус союзников ближе и роднее не делает. Принцип «против СССР за счет СССР» иногда срабатывал, но в данном случае — нет. Британские бомбардировщики вылетали на Варшаву с итальянского аэродрома Фоджия. Иногда самолеты комплектовались польскими экипажами. Груз сбрасывали в варшавских предместьях, занятых повстанцами, или на городские кварталы, контролируемые ими же. Немецкая ПВО, разумеется, не дремала. Зенитных частей в районе Варшавы было предостаточно. Самолеты сбивали, как тарелочки для стендовой стрельбы — зачастую они даже не успевали избавиться от груза или, что еще хуже, были вынуждены сбрасывать его в расположение неприятеля, чтобы избавиться от балласта. Кто-то делал это осознанно, чтобы не сбили.

— Мы успели сбросить груз, — как бы читая его мысли, пробормотал Кембл. — Уходили над северными предместьями Варшавы… Нас было четверо — я, второй пилот, радист, штурман… Сообщили по рации, что миссию выполнили, скинули груз именно в нужный квадрат… позднее, правда, я узнал, что в районе уже второй день хозяйничали нацисты… Тут нас и подбили… Штурман голову разбил от удара о борт, у нас не было времени надевать на него парашют… Второго пилота тоже убило… Мы с радистом Ларри Льюисом успели выпрыгнуть… Его с земли из пулемета прошили перед приземлением — я видел, как он болтается в стропах… А я рядом с зенитным орудием приземлился — темно же, ничего не видно, батарею замаскировали… Приземляюсь, а немцы ржут, по плечу похлопывают, спрашивают, как там дела у короля Георга VI, не надо ли чего… Потом парашют сняли и так вломили, что я потом два дня продохнуть не мог…

— Только англичане нам и помогают, — вздохнул Януш Ковальский. — А потом еще спрашивают, почему мы не любим Советский Союз и своих коммунистов, агитирующих за большевизм. Красная армия наступала на Варшаву. 1 августа ее ждали в городе. В этот день и началось восстание… Где ваша хваленая Красная армия? Встали в тот же день у восточных предместий, так и стоят, злорадно смотрят, как нас добивают… Вы должны были нам помочь, мы так на вас надеялись… — Он обиженно фыркнул и отвернулся.

— Во-первых, Януш, — строго произнес Иван, — Красная армия никому и ничего не должна — особенно тем, кто враждебно относится к нашему строю. Вы хитрые крендели, да? Быстренько поднимаете восстание, уничтожаете немецкие комендатуры, выдавливаете фашистов из города, а когда в Варшаву входит Красная армия, ее уже встречает как бы законная польская власть, с которой мы должны считаться и ни в коем случае ее не сбрасывать. Это справедливо? А как же жертвы, принесенные Советским Союзом ради освобождения вашей польской земли? И ладно бы еще все умно сделали. Но ваше руководство — полные бездари. А те, что в Лондоне, думают только о своих амбициях, на простых людей им плевать. План не отработали, запороли идею в самом начале. У вас же оружия элементарно не было. Люди с голыми руками на пулеметы шли. Заняли часть Варшавы, построили баррикады. Связи между районами нет, разведка отсутствует, наступательный потенциал исчерпан полностью. Немцы в отместку развалили город — полюбуйся, одни руины, расстреливают всех подряд — мятежников, мирных жителей, детей, которые к вашему восстанию вообще никаким боком… Вы этого хотели? И нечего пенять на Красную армию — она делает все, что может. В войсках людей на треть осталось, техники нет, горючего нет, обозы непонятно где, да еще немцы постоянно контратакуют… Вы могли нам помочь — занять переправы через Вислу, держаться до нашего подхода. Но нет, вам приказали никаких контактов с Красной армией, делать вид, что ее в природе не существует, мол, сами справимся, без этих зверских большевиков. Посмотри на меня внимательно, Януш, я похож на зверя? Маша, что сидит рядом со мной, тоже похожа на зверя? Мы не воевали бок о бок?

— Ты славный парень, Иван, — смущенно буркнул англичанин, — и девушка очень симпатичная… простите, миссис… Никто не говорит о людях, мы говорим о политических системах, о гуманизме…

— Джерри, побойтесь бога! — улыбнулась Маша. — О каком гуманизме вы говорите в четыре часа ночи? Вы с трудом открыли второй фронт, вы просто вынуждены были это сделать. Красная армия идет вперед, уже в Европе — моргнуть не успеете, она захватит Берлин и дойдет до Бискайского залива. Вы всполошились — пора действовать. До этого три года сидели и смотрели, как немецкие орды утюжат русские города и села, миллионами истребляют мирных людей. Где был ваш гуманизм, Джерри? Или он явление избирательное и к советским людям никак не относится? Вы просто ждали, чья возьмет. Взяла Красная армия, она окрепла, стала действовать эффективно, и вы испугались, что она справится и без вас, поднимет над всей Европой красное знамя…

— Операция «Валькирия», — усмехнулся Иван, — поучительная история полуторамесячной давности. Мятежники Штауффенберга очень рассчитывали на помощь союзников — и ведь в случае успеха мятежа обязательно бы пришли на помощь. Германия сохранилась бы в своих границах, уцелел бы режим, армия, чиновничий аппарат — исчез бы только Гитлер, его самые одиозные сподвижники и отдельные структуры, например СС. И уже немецкие солдаты плечом к плечу с английскими и американскими отражали бы натиск большевистских орд, собравшихся стереть с лица Земли цивилизованную Европу…

— По этой логике, Советский Союз выиграл, когда мятеж 20 июля провалился? — спросил Кембл.

— В какой-то мере, да, — пожал плечами Иван. — Германия в нынешнем виде, после всего, что она натворила, не имеет права существовать. На ее руинах должна возникнуть другая Германия.

— И другие немцы? — подала слабый голос молодая женщина.

— Немцы останутся, — повернув голову, улыбнулся ей Иван. — Вам не о чем беспокоиться, фрау.

— Я фройлен…

— Тем более.

Люди неловко молчали. Им было что сказать, но не драться же?

— Откуда ты, Джерри? — миролюбиво спросил Таврин.

— Графство Корнуолл. Оттуда наша семья, это на юго-западе Англии. Родина кельтской культуры, так сказать… Мои родители даже знали корнский язык — это один из кельтских диалектов…

— Вы, случайно, не родственник короля Артура? Он, помнится, из той же местности.

— Нет, — не удержавшись, прыснул Кембл. — Король Артур — фигура мифическая, и есть подозрение, что вымышленная. Мои предки были горными рабочими, трудились в шахтах. Только я отправился учиться в Королевскую воздушную академию — что, собственно, и привело меня в это подземелье…

Обстановка разрядилась. Люди вновь закуривали, что-то жевали. Юзеф Маранц начал разбирать автомат, протирал платком влажные детали. Остальные последовали его примеру — оружие должно стрелять. Джерри Кембл негромко повествовал о своей семье — о домике в живописном районе городка Труро, о жене Сабрине, у которой в последние годы разгулялась астма, о 12-летнем сыне Ричарде, который в свои нежные годы перерос отца и не думает на этом останавливаться, что вызывает нешуточную тревогу родителей. Юзеф Маранц тоже разговорился. Он оказался уроженцем Варшавы, все детство провел на улице Васки Дунай (Узкий Дунай) в Старом городе, где традиционно селились евреи, и улица представляла собой сплошную вереницу синагог, мастерских, мелких лавочек и магазинов, которыми заправляли евреи. Когда в Варшаву пришли немцы, практически вся улица переселилась в гетто… и нет никакого желания об этом вспоминать. Грабежи, насилия, расстрелы, ежедневный изматывающий труд. Гетто было переполнено, в него постоянно привозили новых людей. Других увозили — кого-то на расстрел в леса, кого-то в концлагерь — тоже на уничтожение. В гетто имелся юденрат — административный орган из местных, полностью подчиненный гитлеровским властям. Работала еврейская полиция — эти наивные люди сотрудничали с властями, думая, что избегнут общей участи. Их расстреливали так же, как и остальных… У Юзефа были мать с отцом, была младшая сестренка Сара, родные дяди, тети… Остался только он, отца расстреляли, мать отправили в Освенцим, сестру изнасиловали и разрубили на куски коллаборанты из батальона «Восточная Галиция» — нелюди, не подчиняющиеся даже немцам…

— А я на Замковой жил, — вздохнул Ковальский. — В нашем квартале тоже много евреев было… Потом как-то пусто стало — евреев вывезли, а до поляков еще не добрались… Квартиры пустовали — каратели приезжали, грузовиками добро вывозили… Моих родителей тоже расстреляли и невесту Ганку… — Он сморщился, как от резкой зубной боли, машинально потряс пустую фляжку, отбросил.

— А вас за что в тюрьму посадили, фройлен? — спросил Джерри Кембл. — Вы же этническая немка? Фольксдойче, как у них говорят?

Девушка поежилась и обреченно вздохнула:

— Да. Меня зовут Тельма Файербах. Сначала мы с семьей жили в Нижней Силезии, потом, в 40-м году, отцу дали должность на оружейном заводе, и мы переехали в Варшаву… Отец умер через год от воспаления легких, мама получала пенсию, потом попала под машину, перевозящую орудие… Я не очень хорошо жила, хоть и немка…

— Но вы же поддерживали национал-социалистов? — поинтересовался Кембл. — Все немцы их поддерживали. Ну, или почти все…

Девушка съежилась, ей хотелось провалиться еще глубже этого подземелья. Остальные хмуро ее разглядывали. Немецкое население в Варшаве тоже было, эти люди жили собственным кругом, считались привилегированной частью социума, свысока относились к «низшим» нациям. У них имелись какие-то льготы, в том числе медицинские, они получали дополнительные пайки, обладали относительной свободой передвижения.

— В тюрьме-то как оказались, Тельма? — спросила Маша.

— Ко мне один офицер пристал… Я пришла на работу… Нас уже уволили, контору закрыли, но начальница фрау Хайдеман приказала выйти — надо было уничтожить некоторые архивные бумаги… С верхнего этажа спустился пьяный офицер, стал меня лапать, домогаться… Я пыталась вырваться, кричала, но фрау Хайдеман делала вид, что ничего не происходит… Он плевался мне в лицо, хрипел, что я должна быть душкой, пойти ему навстречу — ведь вчера он видел меня в борделе на улице Грошевой… Это грязная ложь!.. — Тельма чуть не задохнулась от возмущения. — Я никогда не работала ни в каких борделях, я — уважающая себя немка, и скорее с голода подохну, чем буду заниматься этим… Он всю меня обмусолил, начал раздевать… Мне стало страшно, очень страшно… Я нащупала на столе папье-маше, и когда он запустил мне руку туда… я ударила его по голове…

— Папье-маше? — удивился Иван.

— Пресс-папье, — поправилась девушка и икнула. — Он упал и умер, кровь потекла из головы… Прибежала фрау Хайдеман, стала кричать, потом выбежала на улицу, привела солдат из патруля… Позже мне объяснили, что я убила важного офицера из городского управления СС. Его фамилия, кажется, была Ромберг…

— Так это вы прикончили штурмбаннфюрера Вальтера Ромберга? — изумился Иван. — Поздравляю, Тельма, вы совершили выдающийся поступок, вашей рукой явно управлял господь. Открою вам тайну, именно Вальтер Ромберг, по приказу берлинского руководства, планировал и занимался уничтожением варшавского гетто.

— Ну да, — согласилась Маша. — Гибель была какой-то странной, подробности не озвучивали. «Нелепая смерть вырвала из наших рядов самоотверженного сына германского народа», все такое…

— Но я не хотела, — протянула Тельма, — он сам полез… Меня допрашивали, били по щекам, требовали признаться, на какую подпольную группу я работаю…

— То есть вера в идеалы национал-социализма дала трещину, — ухмыльнулся Таврин.

— Поверьте, — умоляюще прижала руки к груди девушка, — я никогда не увлекалась политикой, да, любила Германию, любила германский народ… Фюрер нас сплотил, одел, обул, накормил, дал какую-то цель…

— Ага, какую-то… — пробормотала Маша.

— Думаете, мы знали, что происходит в мире? Нам твердили про еврейские заговоры, про ужасных русских, которые вместе с евреями собираются растоптать нашу германскую цивилизацию…

— Понятно, — вздохнул Иван. — Промывкой мозгов у населения занимались лучшие умы рейха. Вбили в головы, что вы лучшие. Вам забыли рассказать про концлагеря, где людей миллионами сжигают в крематориях — причем не только евреев, про разрушенную Европу вне рейха, про Советский Союз, где мирных людей убивают десятками миллионов, про бесчинства СС, СД, гестапо… Вы про это не слышали, а может, не хотели слышать. Каждый выбирает собственную правду.

— Так же, как и вы, — проворчал Кембл.

— Наверное, — пожал плечами Иван. — Но не мы это затеяли. Хотелось бы верить, Тельма, что вы начали прозревать еще до своего исторического удара папье-маше… тьфу, пресс-папье…

— Отстань от девушки, — вмешалась Маша. — Этим ударом она уже внесла значительный вклад в дело разгрома гитлеровской Германии.

— Аминь, — кивнул Иван. — А могу спросить, Тельма, где вы работали?

— В КДФ… — обреченно вздохнула девушка.

— А точнее?

— В отделе отпусков и путешествий…

Люди загоготали, схватившись за животы. Даже Маша не удержалась, хихикнула. Самое время для путешествий, да, собственно, и для отпусков… Тельма обиженно надулась. Она-то в чем виновата? Девушке надо жить — не в бордель же, в самом деле, идти! Что одиозного или неприличного в этой структуре, занимавшейся оздоровлением и всяческой поддержкой германской расы? Здесь же никакой политики, Donner wetter! На самом деле, политика была, да еще какая. Объединение «Сила через радость» занималось организацией досуга населения Третьего рейха — и именно в соответствии с идеологическими установками. Оно входило в Германский трудовой фронт и формально существовало даже сейчас — разумеется, там, где еще не вымер рейх. Впрочем, с началом войны его деятельность как-то приутихла. Отдел путешествий, туризма и отпусков там действительно существовал и работал, отправляя туристов из рейха во все стороны света. КДФ организовывала концерты, фестивали, экскурсии, художественные выставки, праздничные мероприятия, представляла всевозможные культурные программы. Это был действенный рупор пропаганды, образования и воспитания рабочего класса. Организация реально работала. Еще в Веймарской республике рабочие и служащие имели право на ежегодный оплачиваемый отпуск (от 8 до 12 дней). Фактически же отпуск предоставлялся лишь людям старшего возраста. Нацисты увеличили продолжительность отпуска — вплоть до трех недель, сократили продолжительность рабочего дня. Ход был эффективный — рабочие, сочувствующие марксистам и социал-демократам, массово уходили в национал-социализм. Роберт Лей, руководящий Трудовым фронтом, прекрасно знал свою работу. КДФ организовывала для рабочих международные круизы — построили целую флотилию круизных кораблей, один комфортабельный лайнер «Вильгельм Густлофф» чего стоил! Отдыхающих возили к берегам Норвегии, Испании, Италии, совершали круизы по Балтийскому морю. Нигде в Европе не практиковали оплачиваемые отпуска, а в Германии этим правом могли похвастаться даже сезонные рабочие. Стоимость билетов на круизы была мизерной — государство субсидировало. Под эгидой КДФ открывались курорты в самой Германии — живописных мест хватало. Народ был, в принципе, доволен — с получением путевок проблем не возникало. КДФ даже замахнулась на общенациональную программу: каждому рабочему — по личному автомобилю. Построили завод, спроектировали автомобиль «Фольксваген» (отсюда и пошло — «народный автомобиль»), разработали программу для выгодных условий его приобретения. Впрочем, дальше все пошло не так — сами же начали войну, проект заморозили, завод перепрофилировали на выпуск военной продукции…

— Слушайте, а мы ведь действительно путешествуем… — усмехнулся Джерри Кембл. — Тельма, вы не хотите стать нашим гидом по этим очаровательным катакомбам?

— Не издевайтесь надо мной, — попросила девушка. — Я не знаю, куда мне идти, как жить… Лучше бы меня убили… В квартире на Сенаторской улице я уже не могу появиться, денег нет, карточек нет, куда мне пойти? Поляки нас не любят, скоро придут русские… — Она замолчала, заскользила глазами по отворачивающимся людям, потом с какой-то неясной надеждой уставилась на Юзефа.

— Я еврей, — проворчал он.

Тельма вздрогнула, скорчила такую мордашку, что захотелось ее пожалеть. Эти немки — такие несчастные и беззащитные…

— Думаю, нам пора, — сказал Юзеф, — скоро рассвет. Не знаю, кому куда, но до Санки мы можем добраться вместе.

— Опять идти, — чертыхнулся Ковальский. — Что ж тебе не сидится-то?

— Да, пора, — встрепенулся Иван. — Посидели, и будет. Поднимайтесь, товарищи интуристы и прочие…

Глава девятая

Речушка была небольшая, так себе, с крутыми склонами, заваленными камнями и мусором, но правый берег имела высокий и извилистый. Когда-то часть канализационных вод сбрасывали именно сюда. Выход коллектора был разрушен прямым попаданием бомбы, и выбирались через нагромождения бетона и стальные огрызки, норовящие вцепиться в кожу. Этот участок Санки был удален от городских кварталов и фортификационных сооружений. Здесь не было вообще никого, только по реке иногда проплывали мертвые тела, цепляясь за коряги и стелющиеся ветки кустарников. Глиняные глыбы с мочалами спутанной травы высились над склоном. Вперемешку громоздились кусты, камни. Склон исполосовали трещины. Проворный Ковальский сбегал на разведку, а вернувшись, доложил, что в округе никого — ни повстанцев, ни завалящего немца. Люди по одному выбирались на склон, карабкались наверх. Ночная тьма еще не рассеялась, но серая видимость уже появлялась. Над городом клубились махровые тучи. Хлынул дождь — внезапный, без прелюдий, вертикальной непроницаемой стеной. Люди забрались под глыбу, нависшую над обрывом, теснились, прижимаясь друг к другу, угрюмо смотрели на дождь. Иван сменил немецкий френч на теплую гражданскую кофту и теперь чувствовал себя увереннее и комфортнее. Порывы ветра сбивали потоки воды, уносили их то влево, то вправо. Мария в накидке сидела рядом, прижимаясь к нему коленом, с какой-то меланхолией разглядывала городскую панораму. Он чувствовал, что отвлекается от дела, косясь на нее, злился, но снова косился. Женщина устала, в кожу лица впиталась грязь, безжизненно поникли волосы, а все равно хотелось на нее смотреть.

От коллектора у речки Санки открывался вид на добрую половину города. Дождь чертил пространство густыми штрихами. Плыли серые тучи, сливаясь в однообразный мутный фон. Но уже светало, абсолютного мрака не было. Под ногами речка с трупами, дальше небольшая зеленая зона, пустыри — и бесконечные городские кварталы, над которыми вставали клубы дыма. Где-то прорывались пожары — их не мог погасить даже ливень. Скорбные руины, торчащие в небо обрубки, когда-то бывшие многоэтажными домами, шпили костелов. Были строения, которые просвечивались насквозь, подмечались относительно целые кварталы. Слева район Воля, за ним обширный Старый город, справа — Повислы. Все сливалось, превращалось во что-то цельное, неразрывное. На северо-востоке, в разрывах между руинами, мелькала серая водная гладь — Висла. Просматривались ленточки мостов на правый берег, в район Прага, их еще не взорвали — ни немцы, ни советские диверсанты, обеим сторонам это было невыгодно. Где-то далеко, за Старым городом, вдоль реки — тот самый район Жолибож…

Возможно, подводила акустика — или в городе действительно не стреляли, никому не хотелось воевать в столь раннее время.

— О, этот дивный мир… — прошептала Маша. — У нас в Горьком такой же вид на Волгу, только несколько наряднее…

— Горький так не бомбили, — отозвался Иван.

— А как его бомбили? — Маша отстранилась и строго взглянула на него: — Не знаешь, не говори. Горький бомбили и в 41-м, и в 42-м, и в 43-м… «Хенкели» прорывались через систему ПВО и на бреющем полете утюжили промышленную зону. Доставалось и самому городу, и жилым кварталам… Там ведь мощная промышленность, танки производили, автомобили, оружие… Единственный город в нашем глубоком тылу, который немцы так увлеченно бомбили. Ущерб, конечно, нанесли ужасный. Завод «ГАЗ» сильно пострадал, завод имени Ленина, «Красное Сормово». Из пулеметов расстреливали людей на улицах. На автозаводе завалило весь руководящий состав. Сбрасывали фугасные бомбы, зажигательные… Меня дважды отпускали в Горький на пару дней, и я все видела своими глазами… Последний раз бомбили летом 43-го перед Курским сражением. Автозавод прекратил выпуск продукции, все разрушили — здания, оборудование. Сразу приняли меры, усилили систему ПВО, товарищ Сталин лично отдал приказ. Все силы бросили на восстановление завода — к концу октября он опять заработал…

— Ты замужем? — неожиданно спросил Иван.

— Ну что ты… — передернула она плечами. — Это было бы странным, согласись. Я окончила факультет иностранных языков МГУ, была приглашена для собеседования в Наркоминдел, прошла подготовку на закрытой базе Наркомата внутренних дел под Серпуховом. А когда началась война, уже состояла в штате Пятого управления наркомата обороны — ты в курсе, что это разведывательное управление РККА. В 42-м году его переименовали в ГРУ, я работала в Первом, агентурном, германский отдел… Нас постоянно учили, что тот, кто владеет информацией, владеет миром… Однажды я чуть не вышла замуж по недосмотру — этот майор был старше меня на двадцать лет, обещал райскую жизнь. Его арестовали, обвинив в антисоветской деятельности, что было, между прочим, неправдой, а связь со мной, так уж вышло, не вскрылась… Вот тебе и райская жизнь. Я сильно переживала, но недолго, начались боевые задания… А у самого-то как?

— Да никак…

— Понятно.

Оба тихо засмеялись. Иван до сих пор не мог поверить. Эта молодая женщина, наглухо законспирированная, изображающая из себя фанатичную немку, четыре месяца оберегала его от разных неприятностей, подставляла сильное женское плечо, снабжала информацией, а он даже не представлял, с кем имеет дело…

— Наступает рассвет, господа и товарищи, — объявил он под шум дождя. — У нас нет обязательств друг перед другом, и мы вольны делать что хотим. Мы с Марией идем в Жолибож — есть там одно дело, после чего форсируем Вислу и уходим в советское расположение.

Таврин не сильно рисковал, называя вещи своими именами. Предателей здесь не было. Были люди другого мировоззрения, других идеологических установок, но любителей свастики тут точно не имелось. Даже у Тельмы Файербах, чистосердечно служившей родному рейху, после убийства Ромберга (пусть и ненамеренного) с национал-социализмом складывались особые отношения.

— Не знаю, что нас ждет в Жолибоже, — продолжал Иван, — но свою задачу мы выполним. Там в отдельных кварталах еще держатся повстанцы. В остальном городе их сопротивление практически сломлено, участники Сопротивления уничтожены или рассеяны. Утешительных новостей не имею — через три-четыре дня ваше восстание подавят полностью. Так что решайте, куда пойдете.

Народ безмолвствовал. Дождь пошел на спад, небо светлело. Новый день принес звуки канонады на востоке. Хотя, возможно, это были раскаты грома.

— Если возьмете меня, я с вами, — глухо бросил Ковальский. — К черту этих политиков, верно? Пойду к своим, если они еще держатся. А не найдем… — невесело усмехнулся он, — готов найти вторую фляжку шнапса и оприходовать ее вдогонку первой… Берете с собой?

— Берем, — кивнул Иван.

— Мой отряд разгромлен, — как-то неуверенно начал Юзеф. — Другие наши товарищи рассеяны по северным предместьям, пробиться в одиночку не смогу. Пойду в Жолибож — к парням майора Мостырского. Временно — с вами, договорились?

— А то, — улыбнулся Иван. — Люди, знающие город и умеющие воевать — на вес золота. Джерри, а ты куда?

— Я бы лучше в Корнуолл, — признался британский пилот. — Устаешь долго воевать, домой хочется… У меня единственная дорога, приятель, — выбираться к повстанцам. Если ближе всех извели, то придется тащиться в Жолибож. Там и останусь, а дальше не знаю. Но в расположение вашей армии, Иван, как-то не хочется, извини…

— Так говоришь, словно не союзник, — упрекнул Таврин. — Впрочем, колхоз, как говорится, дело добровольное. Тельма, ау? — повернул он голову. — Извини, что спрашиваю, но у тебя имеются планы на ближайшее будущее?

— Уже не знаю, что хочу, — всхлипнула девушка. — Хочу выжить, хочу, чтобы кончилась эта проклятая война… Мне нельзя появляться в тех местах, где стоят войска фюрера, фотография женщины, убившей важное лицо из СС, есть у каждого патруля… Забиться в подвал, ждать, пока все кончится… я этого не сумею… Можно мне с вами? — Она посмотрела почему-то не на Ивана, а на Юзефа.

Тот стушевался. Как-то бегло кивнул, опустил глаза в землю.

— Неисповедимы пути, — крякнул Иван. — Похоже, наше путешествие продолжается… Осталось выяснить маршрут.

— В какую точку вам надо попасть? — спросил Юзеф. — Если боитесь, не называйте адрес, примерный район.

— Квартал Зброев, — помедлив, сообщил Таврин. — Улица Левашевская, здание бывшего кинотеатра «Штарница».

— Я знаю, где это, — кивнул Маранц. — Смотрите сюда, — вытянул он руку, — видите, Старый город — «Старувка»? Площадь Рыночная, Пяти Крестов… — Указательный палец медленно скользил по пространству. — Разрушенный монумент в стиле рококо Святому Яну Непомужену… Там везде каратели, давно уже оседлали этот район. Через Старо место идти нельзя. Предлагаю просочиться улицей Гредутова — краем Воли — и в Жолибож…

— Но в Воле вроде немцы, — засомневался Иван.

— Немцы могут быть везде, — отрезал Юзеф. — На главных артериях Воли они есть точно. На Гредутова повстанцы не действовали, там оставалось много мирных жителей, жизнями которых боялись рисковать. Там разрушили почти все дома — еще зимой. Люди ютятся в подвалах. Бои последнего месяца шли западнее и восточнее. По Гредутова мы можем проскочить. Немцы туда не ходят, считают ниже своего достоинства воевать с детьми и стариками. А вот с коллаборантами можем встретиться. Но их подготовка значительно ниже, чем у регулярной армии… Гредутова пересекается с улицей Мостова, а там дворами четыре квартала…

— Через реку предлагаешь вплавь? Или перепрыгнем?

— Перепрыгнем, — без тени юмора отозвался Маранц. — За излучиной метрах в ста будет отмель — там когда-то дамбу начинали, да бросили. Там можно по щиколотку, можно прыжками, лишь бы на пулю бродячего снайпера не наткнуться…

Прогулка по стыку двух районов не оставила приятных воспоминаний. Светлее не становилось, тучи создавали неодолимую завесу от солнечных лучей. Как-то похолодало, да еще густая изморось висела в воздухе. Речку перебегали по одному, прикрывая бегущих, и только Юзеф с Тельмой шли вдвоем, поскольку в одиночку немка бы далеко не ушла, ноги, обутые в тяжелые ботинки с дырками, постоянно разъезжались. Как-то ненавязчиво вышло — и для всех неожиданно, что Юзеф взял шефство над девушкой. Сам не мог понять, почему так получилось, поэтому хмурился и лишь задумчиво созерцал ее слипшиеся волосы. Для Марии не нашлось запасной одежды, она перетянула ремнем накидку с капюшоном, и это хоть как-то вуалировало ее вопиющее облачение. Хрустели камни под ногами, гнилые ветки, чернели воронки от случайно залетевших на пустырь снарядов. Растерзанные кусты, канавы, головешки каких-то мастерских, уже рукой подать до окутанных мглой кварталов…

На улицу Гредутова вошли без всяких опознавательных знаков в одежде. Рваные сапоги, обмусоленная «гражданка», увешаны оружием, немецкими подсумками и патронташами. Повстанцы не будут стрелять по такой компании — хотя бы ради приличия выяснят, кто такие. А вот немцы и их подельники — охотно, и сразу на поражение. Проезжая часть была самоубийственным вариантом, люди прижимались к обгоревшим стенам, подмечали укрытия, когда собирались куда-то перебежать. Иван со скепсисом поглядывал на своих спутников — как поведут себя в стычке? Как в басне Крылова про лебедя, рака и щуку? Ночной бой — не показатель, там работали стадные рефлексы и инстинкты самосохранения. Он невольно ухмылялся — занятная подобралась компания. Интернационал во всей красе — что еще надо для полного пролетарского счастья? Двое русских, немка, англичанин, поляк, еврей…

Район был, мягко говоря, бедноватый. Ни готической пышности, ни интерьеров в стиле ар-деко. Но дома здесь строили добротные — из кирпича и камня. Квартал на семьдесят процентов был разрушен, на месте многих домов вздымались горы мусора и отдельные устоявшие стены с кусками напольных перекрытий. Сделали привал за уцелевшим забором, Януш Ковальский выразил желание слетать на разведку. Он вернулся минут через десять, сообщил, что в округе только штатские, неприятель пока не заходил. Дальше шли, не пригибаясь, но на дорогу не выходили, держали пальцы на спусковых крючках. Шевелились руины, появлялись люди — женщины в беретах и платках, мужчины в заношенных пальто, пиджаках и водолазках. Многие перевязаны, кровь в почерневших бинтах запеклась — последствия осколочных ранений. Они с опаской поглядывали на вооруженную группу, подходить не решались — видно, имелся неприятный опыт. Рискнул лишь небритый дед с костылем, спросил, кто такие, куда и откуда. Озадаченно уставился на немецкие галифе Ивана, обросшие толстым слоем грязи, и помотал головой, словно стряхивал наваждение.

— Все в порядке, отец, — устало сказал Иван. — Доброго дня вам. Мы свои, из центра идем. Немцы есть в районе — или еще какая пакость?

— Пакость вчера была, сынок, — ответствовал пожилой горожанин. — Целый грузовик этой пакости высадился в Осаднем переулке — там, где кукольный театр был. Уж не знаю, кто такие, чернявые, смуглые, на непонятном языке болтали. Форма вроде немецкая, а повязки на рукавах зеленые, белым что-то написано…

Иван поморщился. Не «что-то», а «Osttürkische Waffen-Verbände der SS» — «Восточнотюркские вооруженные соединения СС». Татары, узбеки, азербайджанцы, туркмены — как правило, бывшие военнослужащие Красной армии, перебежавшие к немцам. К концу войны немцы уже не были такими привередливыми — ставили под ружье все, что могли найти.

— Кричали, что здесь должны быть евреи — мол, прячутся в театре, им сообщили добрые люди… — вздохнул старик. — Не нашли никого, понятно, здесь давно нет никаких евреев… Так пошли облавой по соседним домам, хватали всех, кто попадется, расстреляли нескольких наших мужчин… А через час уехали — и больше никого…

Старик о чем-то спрашивал, пристально смотрел в глаза, требовал сказать, когда все кончится. Люди отворачивались, пожимали плечами. Не говорить же ему, что восстание почти подавлено, и все кончится очень скоро, а там и Красная армия придет. Подходили другие люди, плакали женщины, жаловались, что им некуда пойти, свои бросили. А каратели приезжают в район, как на охоту — позабавятся и, довольные, уезжают. Доколе это терпеть?! Информацией о расположении противника эти люди не владели, дальше своего ареала обитания не выглядывали. Жителей в районе оставалось много. Люди обитали не только в подвалах, но и в разрушенных квартирах многоэтажных домов. В оконных проемах кто-то шевелился, кое-где тянулся дымок — жгли мебель, чтобы согреться или что-то приготовить…

Вперед — спортивным шагом! Двигались с ускорением, почти бежали, не отвлекаясь на людей, лезущих с вопросами и упреками. Всех не пережалеть, воду в вино не превратить, и всю улицу пачкой галет не накормишь! Этот марш-бросок в голове отложился смутно, народ потел, спотыкался, но никто не роптал. Квартал оборвался, Т-образный перекресток — пересечение с улицей Мостова, несколько переулков вгрызались в мешанину городских руин. Мостова была завалена мусором, ее не расчищали. В фасадных стенах зияли пробоины, в пыли валялось растоптанное красно-белое полотнище без древка — символ и позор Варшавского восстания. Юзеф выстрелил пальцем — туда, и маленькая группа потекла через дорогу в узкий переулок…

Они переползали через битые кирпичи и оконные рамы, выбрались на маленькую площадь с бетонным сооружением посередине — раньше, видимо, фонтан, а теперь гора бетона и железных труб, увенчанная расколовшимся скульптурным изваянием — ангелом с крылышками. За фонтаном — трехэтажное здание с черными глазницами, частично уцелевшее, остальные строения — слева и справа — выходили на пятак глухими стенами. В этой местности орудовали каратели! Люди лежали за вздыбленными плитами, в снарядных воронках на месте выбитой брусчатки, с ужасом смотрели на происходящее. У бетонной стены стоял трехтонный зачехленный «Опель» — на нем и прибыла команда к месту экзекуции. Знали, куда шли — очевидно, получили информацию о «недопустимом» скоплении гражданских в здешних подвалах. Сновала вооруженная публика — немецкая форма, пилотки, «конфедератки», петлицы коллаборационистов. Георгиевский крест на шевронах, и конный Георгий-Победоносец пронзает змея — «РОНА», ублюдки расстрелянного Бронислава Каминского! Среди них было несколько поляков — полувоенная одежда, карабины, повязки польской полиции. Небритые, грязные, какие-то неряшливые. В окнах здания напротив зевала парочка наблюдателей из той же компании — особую бдительность эти люди не проявляли. Каратели шатались по маленькой площади, похабно ржали. Под стеной за фонтаном лежали расстрелянные люди. Обычные горожане, женщины, пожилые мужчины, пара подростков. Их выстроили лицом к стене и стреляли по затылкам. По стене еще струилось содержимое расколотых черепов.

Иван еще не принял решения, а где-то справа опять образовался шум, и из-за угла под конвоем карателей повалила очередная партия штатских! В основном женщины и еще несколько стариков. Молодая панночка с серым от потрясения лицом прижимала к груди годовалого ребенка, который исходил благим ревом. «Поторапливайтесь, падлы! — развязно вопил долговязый каратель. — А то вдруг не успеете!» Остальные гоготали — мол, успеют, к господу богу никто не опаздывает!

Людей теснили к стене — пинками и прикладами. В этой партии было человек двенадцать. «А ну, встали мордами к стене! — заорали каратели. — Стоим, не шевелимся! Сейчас вылетит птичка!» Расстрельная команда прервала беззаботный перекур и, встав в цепь, передергивала затворы «Маузеров». Рявкнул унтер-офицер, руководящий мероприятием, вскинул руку.

Иван бы не остался в стороне. Все некстати, явно не по силам, но смотреть, как убивают женщин… Он уже целился в «дирижера», собравшегося взмахнуть «оркестровой палочкой». У Ковальского первого сдали нервы. Он вскочил с автоматом наперевес — весь багровый, искаженный, заорал дурным голосом:

— Ludzie, wchodzą!!! (Люди, ложитесь!)

Все упали на землю — пусть и не сразу, вразнобой, не очень быстро. Ковальский поливал огнем, прижав к плечу откидной упор. Длинными очередями — по пять — по шесть патронов. Магазин быстро иссяк, но это уже не имело значения. Вступили остальные — Иван, Маранц, Кембл. Что-то злобно выкрикивала Маша, паля из пистолета. Унтер повалился с первой очереди. Остальные рассыпались, кто-то упал, обливаясь кровью, другие стали прыгать, вертеться. Третьи — самые умные — поползли к ближайшим укрытиям. Но и их догоняли пули — плотность огня была высокая. Каратели в страхе кричали. Один вскочил, схватил молодую женщину, оказавшуюся неподалеку, чтобы ею прикрыться, но пуля пробила лодыжку, и он покатился, вереща. Юзеф метким выстрелом поразил мишень в окне второго этажа — отшатнулся вояка, целящийся из карабина, сгинул во мрак с окровавленной грудью. Поднялся какой-то заморыш, побежал к пролому в стене. Пули разодрали гимнастерку на спине, испортили ее безнадежно. Боец кричал как подорванный, катаясь в цементной пыли. Маша перебежала на правый фланг с пистолетом в руке, где за машиной прятались еще двое, упала на спину и стала стрелять по ногам, исполняющим какой-то диковатый степ. Один упал с пробитой ногой, получил вторую пулю — в бок. Мария, пригибаясь, побежала к машине.

— Маша, осторожно! — взревел Иван.

Второй каратель сообразил, что долго так не пропляшет. Помчался прыжками за пределы кабины, выскочил с ошарашенной физиономией и глазами навыкат, полоснул из «МР-40». Маша увернулась, но споткнувшись, тут же упала. Иван что-то бешено орал, автомат трясся в руках. Карателя отбросило к глухой стене, он сполз по ней, расставив зачем-то руки, и сел, сделав тупое и предельно мертвое лицо.

— Маша, ты в порядке?!

— Да! — Она пыталась подняться, ногу защемило в какой-то щели, и она, чертыхаясь, пыталась ее вырвать.

На месте побоища стояла густая пыль. Януш вставил новый магазин, стрелял без передышки, орал как оглашенный:

— Получайте, твари! Жрите, гости нашего города, пся крев вам в душу!!!

— Иван, я с фланга зайду, посмотрю, не остался ли кто! — выкрикнул Джерри Кембл и, на корточках подавшись куда-то влево, завилял между мусорными кучами и горками из брусчатки. Пусть идет, он здесь уже не нужен… Возможно, что зацепило кого-то из штатских, лежащих у стены — об этом в дыму и гари было трудно судить. Но едва оборвалась стрельба, послышались крики, люди завозились в облаке пыли и пустились наутек — поодиночке и мелкими группами. Они хромали, держались друг за друга, пропадали за углом. У старика была прострелена нога, его волокли под мышки две женщины. Пустырь опустел, остались только мертвые тела в казенном обмундировании.

— Маша, Тельма, не подходить, держаться сзади! — крикнул Иван.

Пошли втроем, перезарядив автоматы, переступали через битые кирпичи, обломки фонтана. Пальцы дрожали на спусковых крючках, нервы натянулись до упора. Перекатился раненый каратель. Юзеф не страдал жалостью к павшим — стегнул очередью, раненый утих. Вскочили двое — без оружия, без головных уборов, с перекошенными рожами, бросились к зданию, где зияли проломы. И ведь поздно среагировали! Иван с Ковальским открыли беглый огонь, и надо же — промахнулись! Опомниться не успели, как один влетел внутрь, другой, бегущий правее, перевалился в свой пролом, отбивая бока, захрустел в темноте кирпичами. Злость взяла нешуточная. Иван помчался, лавируя между препятствиями, нырнул в пролом, пригибая голову. Ковальский влетел в здание параллельным курсом и сразу начал стрелять, издал торжествующий вопль, словно охотник, подстреливший знатную добычу. Здесь все просматривалось насквозь! На чем держались верхние этажи, непонятно — возможно, на вертикальных опорах, разбросанных по пространству. Этот парень тоже далеко не ушел, пробежал пятнадцать метров и увяз в хаосе разбитых стен и мебели. Он скулил, как подстреленная собака, полз на четвереньках…

Иван догнал его, пнул пяткой по заднице. Каратель потерял устойчивость, начал падать и, треснувшись лбом о кусок кладки с задубевшим цементом, завыл так, что тошно стало. Он перевернулся на спину — резко, чтобы не подстрелили в затылок, замахал руками, захрипел с дрожью:

— Nicht schießen… Nicht schießen…

По-немецки он говорил с трудом, ему было не больше сорока, явно солдат подразделения Каминского, судя по характерным форменным атрибутам. Он не пытался подняться, с мольбой протягивал руки, что-то лопотал, путая русские и немецкие слова.

— Откуда родом? — строго спросил Иван.

— Вы русский… — затрясся каратель. — Вы русский… Я не стрелял в этих людей, Христом-богом клянусь, не стрелял… Меня заставили, я в сторону стрелял…

— Родом, говорю, откуда, чучело?

— С России я, с Воронежской области, поселок Прокатный…

Иван поморщился — такую область испоганил.

— Номер части?

— 4-й полк 45-й стрелковой дивизии 5-й армии генерала Потапова… В июле 41-го обороняли Киевский укрепрайон, взяли в плен, когда я был контужен, заставили сотрудничать… Я не сам, поверьте… Я сам бы никогда… Я хотел застрелиться, но патроны кончились…

Зато сегодня их хватает. Иван бы еще поговорил, расспросил бы, чтобы понять, откуда берутся такие гниды, но время поджимало. Он выстрелил предателю в сердце, равнодушно смотрел, как тот совершает свой последний вздох. Под Киевом Красная армия дралась с отчаянием обреченных, а 5-я армия Потапова вообще совершала невозможное, проводя невероятные маневры и нивелируя понятие «блицкриг». Но сволочи и трусы были везде…

Он прислушался, покрутил головой. Как-то тихо становилось. В нескольких метрах возвышалась спина Ковальского. В ногах у Януша корчился белобрысый паренек, подстреленный в плечо. Он что-то бормотал, глотая кровь, таращился с мольбой, как на божью икону, прятал под себя левую руку с повязкой польского полицейского. Януш целился из автомата, но колебался, не стрелял, лишь морщил лоб, раскусывал до крови губы. Иван поднял автомат, прошил полицая очередью и проворчал:

— И что мы тут страдаем? Убил и забыл.

— Ага, забудешь тут, — вздохнул Януш, как-то недобро стрельнув по нему глазами. — Мы с ним росли в одном дворе. Мареком его звали, фамилии не помню… Вместе хулиганили… Его мать истовой католичкой была, постоянно порола Марека…

— И что с того? — Иван свел в кучку брови. — Возьмем с собой, перевоспитаем? Он, братец, горожан расстреливал — эти детки со стариками точно ни в чем не виноваты…

Они выбрались наружу. Стрельба закончилась. У стены лежали расстрелянные мирные жители, чуть дальше — кучка мертвых карателей. Ковальский запнулся о штырь арматуры, начал глухо материться.

— Берегись! — ахнули сверху.

Он метнулся вбок, вскинул автомат, но это не понадобилось. На то место, где он только что стоял, с неприятным «хрумкающим» звуком рухнуло еще одно тело — с погонами штурманна (ефрейтора СС) и характерной славянской физиономией. Парень был вдоволь напичкан свинцом, так что множественные переломы его уже не волновали. Из окна второго этажа возникла оскаленная физиономия Джерри Кембла. В этот миг он отчаянно напомнил английского бульдога.

— Это специфический английский юмор? — хмыкнул Иван.

— А чего висит, как постиранные трусы? — хохотнул англичанин. — Я все проверил, Иван, с обратной стороны здания еще парочку сверху подстрелил. Они гражданских в подвале стерегли, крались вдоль стены, чтобы по вам открыть огонь, ну, я их и… — Джерри издал что-то невнятное горлом. — Больше никого, всех перестреляли, надо же. А их десятка полтора было…

— Ладно, молодец, спускайся, — махнул рукой Иван. — Соберем боеприпасы и дальше пойдем.

Он мрачно разглядывал трупы расстрелянных горожан. Люди небогато одетые, без вещей. Абсолютно безвредные для умирающего режима — чем могут насолить охваченные ужасом женщины, дети, пенсионеры? В мертвых лицах застыли страх и безысходность. Несчастные заложники недалеких политиков — которых и политиками-то не назвать! Подошел Ковальский, присоединился к мрачному созерцанию. Спустился Кембл, увешанный оружием, приблизился, хрустя кирпичной крошкой. Смотрели втроем — пристально, словно навсегда хотели запомнить. По данным, поступавшим в штаб варшавского гарнизона (а майор СМЕРШа в бытность офицером абвера ежедневно просматривал все сводки), за месяц восстания погибло не меньше 30 тысяч участников сопротивления и порядка 200–250 тысяч мирных горожан. Люди гибли под бомбежками, артналетами, от инфекций, их массово уничтожали зондеркоманды СС и карательные части коллаборационистов…

— И что думает по этому поводу Его величество? — покосился Иван на Кембла. — Будем дальше обвинять Красную армию, которая сделала за вас львиную долю работы, а вам осталось лишь пройти прогулочным шагом по Франции да по Бельгии с Люксембургом? Ваше правительство вообще соображает, кого оно поддерживает — я имею в виду банду Миколайчика?

— Это вы во всем виноваты, — проворчал, но как-то неубедительно, англичанин, отводя глаза. — Ваша политика, ваши непродуманные действия, когда вы грубо подминаете под себя целые нации, заставляют министров в изгнании совершать такие же глупости…

— Ах, вот в чем дело! — Иван сплюнул под ноги. — Нет, дружище, во всем, что происходит в Варшаве, — исключительно вина Англии и придурков в изгнании… Сам-то ты ни при чем, ты отличный парень…

— Мы все отличные парни, — перебил Ковальский, — но когда нас много и над нами кто-то есть, все идет не так… Ладно, хватит грызться, панове…

Подошла, пошатываясь, Маша. Она улыбалась виноватой улыбкой, стирала сажу с носа, но только размазывала ее по лицу. Юзеф блуждал по пустырю какой-то неприкаянной зыбью. Услышал что-то подозрительное, подался туда с ножом, упал на колени и стал наносить удары раненому. Потом отполз на четвереньках, бросился к Тельме, которая подтягивалась из «обоза». У девушки подгибались ноги, она брела как слепая. Он вовремя подхватил ее — как раз собиралась упасть.

— Ну все, довольно дискуссий! — заторопился Иван. — После войны будем орать на трибунах, кто был прав, а кто крив. Собрать боеприпасы, уходим…

Их накрыли как раз за «сбором урожая»! Разношерстная вооруженная толпа повалила из-за угла — и пустырь превратился в какую-то воскресную базарную площадь! Люди оторопели, а когда пришли в себя, в них уже целился лес винтовок, карабинов и даже пара ржавых охотничьих берданок. Хорошо, что не стреляли, хотя у многих определенно чесались пальцы. Повстанцы, человек пятнадцать мужчин — кто в чем, в беретах, в штатском, в полувоенном. Все грязные, обмусоленные, злые, словно стая волков. На беретах, на рукавах — обтрепанные нашивки: бело-красный флаг, в центре якорь — «котвица»: отличительный знак Армии Крайовой. Были молодые, были в годах, была даже женщина — с узким хищным лицом и длинным носом. «Бросить оружие, стрелять будем! — надрывал глотку щуплый паренек с рябой физиономией. — Стоять, сволочи, руки вверх!» Их окружили, собрали в кучу. Были бы штыки на стволах, уже висели бы на них, как куски мяса на шампурах. Женщина бросилась к расстрелянным, перевернула пожилую женщину, заголосила, брызгая слезами, потом вскочила, сделав свирепое лицо, истошно закричала по-польски: «Это они их расстреляли! Смерть гадам! К стенке ублюдков!» Толпа зароптала, сжимала круг. Взревели дурными голосами Юзеф с Ковальским, стали орать, кто они такие. Но людям, похоже, было все равно. Слепая ярость застилала остатки разума. Плевать, кто они такие, обязательно надо кого-то расстрелять! А когда под Машиной накидкой обнаружили немецкую форму, окончательно взбеленились. Женщина с кулаками набросилась на оторопевшую Марию, стала рвать ее когтями, та отступила, защищалась, потом отвесила польке такую оплеуху, что та полетела на стволы своих соратников. «Опомнитесь, люди! — надрывал посаженную глотку Иван, прикрывая собой Марию. — Посмотрите по сторонам, вы что, спятили? Мы спасли ваших людей, кретины! Они бы всех расстреляли!»

Кто-то начал колебаться — обратил внимание, что тут еще и «чужеродные» трупы имеются. Робкие выкрики: подождите, панове, не стреляйте их. Но полька заражала людей своей яростью, их уже трудно было остановить. Весь этот бедлам перебил командирский рык. Толпа недовольно расступилась, подошел офицер во френче — усатый, сравнительно чистый, но весь осунувшийся, сутулый, с живописным шрамом через пол-лица. Он окинул пронзительным взглядом «задержанных», потом повернулся, обозрел расстрелянных людей, трупы тех, кто их расстреливал, и протяжно вздохнул. Вроде все понятно даже мало-мальски вменяемому человеку. Тем более повстанцы не могли не видеть спасшихся людей — те бежали из подвала, от расстрельной стенки…

— Поручик Войцеховский, — небрежно козырнул двумя пальцами офицер. — Что тут происходит? Вы кто такие? — и хмуро воззрился на смущенную Машу, с которой разъяренные повстанцы стащили «маскировочную» накидку.

Врать не имело смысла. Эти люди и правде верят с трудом, а вранье бы их еще больше завело. И Иван ответил:

— Люди в группе из разных, так сказать, направлений, судьба свела их вместе после побега из тюрьмы гестапо. Никакие они не каратели — вы что, ослепли? Спасли уйму гражданских, перебили впятером целый отряд карателей. Воспитанные люди за такое вообще-то благодарят, а не к стенке ставят! Мы же сами повстанцы! Януш Ковальский, например, или Юзеф Маранц — посмотрите на его семитскую физиономию, таких, хоть тресни, не берут в каратели! А это вообще английский летчик — вам же, кретинам, груз сбрасывал, жизнью рисковал! Кстати, счастлив представиться, советская разведка, два офицера, выполняем в тылу задачу по ослаблению гитлеровского режима…

— Пан поручик, а ведь реально гестаповская кутузка вчера гудела, нам парни с передовой рассказали, — сообщил поручику русоволосый парень с перебинтованной шеей. — Массовый побег там был, почти всех положили, но кучке людей удалось вырваться…

При словах «советская разведка» люди с ружьями и карабинами снова недовольно загудели. Возможно, эти слова звучали лучше, чем «немецкая разведка», но тоже слух не радовали. «Да расстрелять их, к чертовой матери!» — предложил кто-то и задумался — правильно ли сказал. Поручик Войцеховский сделал хмурое сосредоточенное лицо и неуверенно пробормотал:

— Вы русские?

— Да, именно это я и сказал, — кивнул Иван. — Если не верите, попросите озвучить пару фраз на русском языке — вы их поймете без перевода. Конечно, вы можете нас расстрелять прямо здесь, но лучше доставьте к вашему начальству, и я уверен, мы найдем общий язык.

Здравый смысл в итоге победил. Поручик крикнул, чтобы собрали все оружие, осмотрели окрестности и выслали дозоры. Нужно валить, пока не примчалась стая бешеных нацистских псов! Вещи и оружие задержанных тоже собрать, охранять этих подозрительных людей как зеницу ока! Всех доставить под ясные очи подполковника Вруденя! Последующий час был полностью посвящен плутанию по разрушенному городу. На востоке гудела канонада, на западе гудели бомбардировщики, в соседних кварталах проводились вялые перестрелки. Людей не приходилось подгонять, сами бежали. От группы постоянно кто-то отпочковывался, лез в руины. Иногда под боком разражалась пальба, сыпались стены, обломки кирпичей, потом все стихало. Эти люди знали каждую тропку, не тыкались носами, как слепые котята. Заслоны противника были разбросаны по району, но, очевидно, не все дыры заткнули. У развалин синагоги, где на ломаных конструкциях еще виднелась звезда Давида, части отряда пришлось остаться и вступить в перестрелку. Пленников погнали дальше, в обход частично уцелевших строений на улице Подвале. Повстанцы их догнали минут через пять — все целые, в цементной пыли, только у одного из парней из повисшей руки сочилась кровь…

Потом опять со всех сторон гремело. Навстречу бежали люди с нашивками Армии Крайовой, кто-то устанавливал на крышке колодца ручной пулемет. Просевшее здание бойлерной в глуши дворов, спуск по облезлым ступеням. Опять подземные царства… — с неудовольствием думал Иван, поддерживая спотыкающуюся Машу. Какие-то мудреные переходы, широкий проход под землей, увитый разнокалиберными трубами. Здесь работал бензиновый генератор, распространяя смрадный дух сгоревшего топлива, шатались безликие тени. У стен на чемоданах, сумках, на какой-то зловонной мешковине сидели и лежали люди. Кто-то стонал, другие храпели, кто-то монотонно апеллировал к господу, который по странному стечению обстоятельств покинул эту территорию.

Глава десятая

Найти общий язык с этими странными людьми оказалось непросто. Фактически невозможно — у них имелись собственные представления об окружающем мире и о том, куда они влипли. В бетонном мешке было сыро, холодно, со стен сочилась ржавая влага. Несколько стульев, стол, вдоль стены навалены мешки с каким-то тряпьем. Члены группы разместились на этих мешках, с наслаждением вытянули ноги. Им разрешили курить, и все пространство было затянуто едким дымом, в котором кашляли женщины. Ивану выделили стул — впрочем, не повод для особенной гордости. На противоположном конце стола восседал мужчина лет пятидесяти, наполовину седой, наполовину лысый, с широким носом, отекшим лицом и безразличными глазами, запавшими в глазные впадины. Поверх формы была наброшена затрапезная куртка, горло замотано шарфом. Он покашливал с каким-то туберкулезным надрывом, но это не мешало курить предложенные Иваном сигареты. Он представился полковником Анджеем Вруденем, начальником Каменецкого подокруга Армии Крайовой — звание и должность явно номинальные, оторванные от реального положения вещей. В углу сидел еще один господин — жилистый, худой, с вытянутым лицом и черными кругами под глазами. Он носил армейский френч без знаков различия и ватные штаны с заплатками на коленях. По мере повествования майора Таврина его лицо выражало крайнюю степень неудовольствия, но пока он помалкивал. Представляться господин не пожелал, присутствовал, как тень отца Гамлета.

— Хорошо, я вижу, что вы не обманываете… — скрипучим голосом вымолвил полковник Врудень. — Вы спасли от смерти наших людей, многие из которых уже находятся здесь, других разбросало по кварталам, и мы надеемся, что сможем их вытащить. Мы благодарны вам за это. Вас не будут изолировать, ликвидировать или что-то в этом духе. Не вижу причин не вернуть вам оружие, ваши вещи и…

— И отправить к чертовой матери, — проворчал доселе молчащий тип в углу. — Я не понимаю, полковник, что делают в наших рядах представители враждебной нам Красной армии? Да, я согласен, они оказали нам услугу, но мы должны быть стойкими и последовательными в своих убеждениях. Мы не имеем права поступаться своими принципами. Во всем, что случилось, есть львиная доля вины коммунистического командования — в том числе так называемого Войска Польского, которое пошло на поводу у Советов. Именно по вине большевиков мы оказались в столь плачевном положении…

— Простите, ваши имя и фамилия не засекречены? — мягко поинтересовался Иван.

Субъект вспыхнул, как-то приосанился.

— Я — делегат законного правительства в изгнании Збигнев Капшировский! И попрошу относиться ко мне уважительно. Я член Делегатуры!

Иван расстроенно вздохнул (нашел чем хвастаться), переглянулся с Машей, которая сделала постное лицо — дескать, никто и не обещал, что будет легко. Общаться с фанатиками и глупцами — это та еще доля. Членов Делегатуры — представительства «кабинета министров» Миколайчика — засылали в Варшаву еще до восстания, чтобы они контролировали ход событий, вели правильную идеологическую работу, следили за личным составом. Мысль про «комиссара» была, в принципе, верной.

— Рад познакомиться, господин Капшировский, — кивнул Иван. — Похвально, что вы до сих пор не отказались от своих принципов. Все еще желаете административных полномочий на освобожденной от немцев территории? Кстати, напомните, кто ее все-таки освобождает? И знаете, если уж на то пошло, я не отвечаю за действия своей армии, а вы, похоже, не отвечаете даже за собственные действия. Прошу простить за резкость, но неужели вы до сих пор ничего не поняли? Мне кажется, вы все понимаете, но находитесь в плену стереотипов и навязанной вам идеологии.

— Да как вы смеете?! — возмутился делегат и стал наливаться румянцем. — Анджей, примите меры, что он себе позволяет?

Иван перехватил встревоженный взгляд Маши — мол, ты бы поосторожнее.

— Ладно, прекратите! — поморщился Врудень. — Будем реалистами, Збышек, все кончено, и ты не хуже меня это понимаешь. А вам, майор, тоже следует вести себя прилично и уважать людей, которые гибнут ежедневно, не получая никакой поддержки.

— Хорошо, господин полковник, прошу извинить, — проворчал Иван. — Хотя вынужден заметить, что солдаты Красной армии гибнут в не меньших количествах, освобождая польскую землю… Еще раз извините.

— От нас-то вы что хотите? — Полковник смотрел на него, как бык на матадора.

— Не знаю, уместно ли просить о содействии…

— Разумеется нет, — задрал нос делегат Капшировский. — Мы не помогаем коммунистам, и не важно, что у нас общий враг. Это до поры до времени. Когда придет их час, коммунисты сотрут нас с лица Земли и не вспомнят, что когда-то мы были союзниками.

«А этот гусь не так уж и неправ», — подумал Иван.

— Мы не только по этой причине не можем оказать вам содействия, — смягчил ситуацию Врудень. — Положение катастрофическое, у нас в строю осталось чуть больше полутора сотен бойцов. Здесь полтысячи гражданских… Провизия кончается, много больных, раненых, не успеваем избавляться от тел погибших, и уже начинается эпидемия какой-то лихорадки… Мы знаем, что в других районах положение соратников еще хуже — почти повсеместно восстание подавлено, держимся только мы — в 16-м округе Варшавы… Немцы сдавливают кольцо, против нас орудует 608-й полк вермахта, части «Дирлевангера», другие подразделения СС… Сегодня вроде тихо, но к вечеру, уверяю вас, опять заведут свою артиллерию. Вчера разбомбили наш госпиталь, погибли последние медики, восемь человек больных. Лечить некому и нечем — хоть сразу в гроб ложись… Мы держим несколько улиц вокруг этой бойлерной — Сташевскую, Монастырку и Гроджу. Там построены мощные баррикады, работают наши снайперы, противник атакует каждый день, но мы держимся, даже высылаем иногда людей для разведки прилегающей территории и мелких диверсий. Но нас становится все меньше, со дня на день немцы прорвут одну из баррикад, и тогда будет полная катастрофа. Погибнут все, уж немцы постараются. Каждый человек на счету, мы не можем вам помочь, не можем выделить людей. И в любом случае это смотрелось бы нелепо. Пан Капшировский, возможно, резок, но, в принципе, прав. Я склонен отнестись к вам мягко лишь потому, что вы спасли наших жителей, ничего не выгадав взамен. Насколько понимаю, вам ничто не мешало обойти место расстрела…

— Обходить не хотелось, — улыбнулся Иван, — пошли напрямую. Я чего-то не понимаю, пан Врудень? Целый отряд вышел за пределы заблокированной территории и вернулся обратно, приведя нашу группу. Потерь фактически не было. Плюс большая группа гражданских лиц, сбежавших от карателей. Вы уверяете, что не можете уйти, чтобы продолжить борьбу в другом месте? Согласен, действовал небольшой отряд, всего вас больше — плюс полтысячи гражданских. Но существуют же подземные коммуникации, нет? В одной из них мы сейчас находимся. Уверен, ваши люди давно провели разведку всех ходов. Разумно ли обрекать на смерть людей, которые никогда не держали в руках оружие?

— Вы не понимаете, — вздохнул полковник. — Большинство этих людей нетранспортабельны, а бросить их мы не можем. То, что сегодня просочился отряд — не наша заслуга, а недосмотр немцев. Они ежедневно меняют позиции, обнажая некоторые участки — и мы этим пользуемся, получая сведения от разведки. В эту бойлерную есть только один вход — он же выход. Все проходы завалены. Фактически это западня. Прочие коммуникации также отрезаны. Мы никуда не можем уйти, нам остается только умереть с оружием в руках. Поэтому я не имею права командовать людьми из вашей группы, участвующими в Сопротивлении, — они не мои подчиненные, я их не знаю. Пусть уходят с миром, нам же легче.

— Хорошо, мы уважаем ваш выбор, пан полковник. Но хотя бы вывести вы нас отсюда можете? — спросил Иван.

— Не думаю, — покачал головой Врудень. — Подсказать дорогу сможем, но пойдете сами. Я не выделю ни одного человека, а также не смогу снабдить вас едой, табаком, водой. Вы получите назад свои вещи и свое оружие. Можем вас только благословить. — Полковник невесело усмехнулся. — Кажется, католического священника пана Воблу еще не убили…

— Позвольте вопрос, пан полковник, — подала голос Маша. — Адрес улица Зворень, дом 14 — это недалеко отсюда? Там проживали люди, имеющие отношение к подполью. Будем вдвойне благодарны, если предоставите информацию…

— Мимо, панночка, мимо, — усмехнулся делегат Капшировский. — У нас неплохо работает разведка. Если вас интересует семья пана Грудны, занимавшего должность одного из помощников бургомистра, то должен вас огорчить. Его схватили еще три дня назад, вместе с ним всю семью — это видел наш человек. Имеется подозрение, что пан Грудна не выдержал допрос в тайной полиции и сдал все ваше левое подполье, так что, увы…

— Очень огорчительно это слышать, — вздохнула Маша.

— Последняя услуга, пан Врудень, — сказал Иван. — Нас интересует старый особняк на улице Левашевской, в котором до войны работал кинотеатр «Штарица». Есть информация, что в этом особняке содержат интересующих нас товарищей, Хаштынского и Крынкевича. Не слышали об этом?

— Как же не знать своих идейных противников, — отозвался за полковника Капшировский. — Пусть нацисты наши враги, но отнюдь не все враги наших врагов — наши друзья, знаете ли. Окажись я на месте мясников из тайной полиции, я бы им руки и ноги оторвал вместе с головами, чтобы не распространяли в нашей стране гремучую большевистскую заразу…

— Да оставьте, пан Збигнев, — устало махнул рукой Врудень, — какая теперь разница? Погибнем мы, погибнут Хаштынский с Крынкевичем, и даже эти люди, которые нас страшно раздражают, скорее всего, погибнут… Вас не шокируют, пани, мои слова? — повернулся он к Марии.

— Что вы, пан полковник, нисколько, — учтиво улыбнулась Маша.

— Пусть пытают свою удачу, может, им повезет… Про особняк нам доложили, его охраняет отделение СС из полка «Дирлевангер» — подразделение, полностью укомплектованное немцами. Это порядка десяти-двенадцати человек. Больше не требуется, поскольку квартал Зброев контролируется нацистами. Днем туда приезжают офицеры, видимо, проводят работу с гостями подвала, так сказать. Особняк опоясан забором — это сооружение недавнее. Есть колючая проволока, но сам забор, мягко говоря, не преграда… Это все, что нам известно. Нужных вам заключенных могли увезти, это уж как начальству в голову придет. А могут и подержать какое-то время, если у немцев есть на них виды… Ладно, так и быть, выделю вам человечка, проводит вас до улицы Вудровской — есть там одна замаскированная канавка, ну а дальше сами пойдете. Прошу прощения, господа, — посмотрев на часы, добавил полковник. — На этом будем считать нашу аудиенцию оконченной. Желаю удачи. Можете побыть в нашем расположении до вечера — мы же не звери выгонять вас в светлое время на верную смерть…

Люди из его компании были мрачнее тучи. Они сидели, сбившись в кучку, в тупиковом отростке подземного коридора, как-то пронзительно молчали, курили. Иван присел на корточки напротив, смотрел на них в свете низковольтной лампочки. В главном коридоре было шумно, таскали какие-то ящики, стонали раненые. Он успел привыкнуть к своим людям, не хотелось с ними расставаться. Странная возникала ситуация: далеко не все из них были его единомышленниками, однако он смело мог подставить им спину — а это дорогого стоит. Немка положила голову на колени Маранца — словно в этом не было ничего предосудительного, меланхолично смотрела в пространство. Юзеф сосредоточенно курил, искоса поглядывал на слипшиеся волосы Тельмы. Кембл не моргая смотрел в потолок и что-то шептал, очевидно, высчитывал свои шансы на выживание при том или ином раскладе. Януш вскрыл откопанную в ранце пачку маргарина и ножом размазывал его по галете — собираясь, видно, это есть. Маша Носова спокойно смотрела Ивану в глаза, и при этом у него что-то потягивало в районе левой лопатки.

— Что вам сказать, мои дорогие? — начал он проникновенную речь. — Вы мне тоже не подчиненные, не хочу нести ответственность за ваши жизни. Останетесь у Вруденя — пойму ваш выбор. Но позвольте несколько замечаний. Врудень собрался умирать — это понятно. Все его люди настроены на ту же перспективу. Те, кто хотели сбежать, давно сбежали, спасая свою шкуру. Остались сознательные и убежденные. Если вас подобная перспектива удовлетворяет — не смею возражать. Но есть другой вариант — присоединиться к нам с Марией. Думайте, время есть. Никто не хочет умирать, все хотят жить и добивать фашизм. Дело рискованное, но не безнадежное, как останься вы здесь. Идти вам некуда, немцы заняли весь город. Предлагаю прорыв в расположение советских войск. И с этой минуты я несу ответственность не только за ваше настоящее, но и за ваше будущее. Мы союзники, вам нечего бояться. Тельма может держаться в обозе и никуда не лезть. Мы не воюем с мирными женщинами, ее будущее не под вопросом. Юзеф и Януш могут временно примкнуть к Войску Польскому и с ним войти в Варшаву. Дальше — на усмотрение, я всегда смогу оказать протекцию. Джерри, хм… И не смотри так строго, вы наш проверенный союзник. Никто не предлагает вступать в коммунистическую партию. Прибудет представитель союзных войск при нашем командовании, и тебя с почестями увезут на родину…

— Ага, со всеми воинскими почестями… — пробормотал Кембл.

— Это юмор, — заметил Иван, — а существуют серьезные вещи. Одну из них я тебе и предлагаю. Хорошо, ваша страна — непримиримый противник нашего строя. Мы только временные союзники, пока не разобьем нацизм. Закончите дело — возьметесь за коммунистов. Бога ради — это будет не скоро. Но сейчас, Джерри… Ты же неглупый человек, не фанатик, готовый умереть за амбиции политиков, у тебя семья, уютный домик…

Товарищи думали, размышляли, окутывая коридор прогорклым дымом. Как же трудно, черт возьми, принять единственно правильное решение…

Ночь выдалась тихая, облачная, но без осадков. Дождь пролился еще вечером, затушив тлеющее пламя в развалинах, и по городу стелился едкий запах гари. Улицу Вроцлавскую перегородила баррикада из перевернутых грузовиков, булыжников, вывороченных из мостовой. За баррикадой прятались повстанцы, там были оборудованы пулеметные гнезда, имелось противотанковое ружье. В окрестных домах засели снайперы, контролирующие подходы к баррикаде. Метрах в тридцати от оборонительного сооружения корежились останки подбитого танка, валялся труп в гермошлеме, основательно исклеванный воронами. Пространство до перекрестка полностью простреливалось. Дальше начинались немецкие позиции. Баррикаду пытались брать штурмом несколько раз — оборона выдерживала. В районе перекрестка с Генеральской улицей уже стояли немцы. За укрытиями залегли солдаты вермахта, торчали стволы «косторезов», офицеры передавали команды. На самом перекрестке активности не было. Слева на Генеральской накапливались войска. Харкали грузовики, с бортов, стараясь не шуметь, спускались солдаты. Подъехал, глухо урча, громоздкий танк «Т-V», остановился метрах в тридцати от перекрестка. Что-то назревало…

За пересечением с улицей Генеральской разрушения носили умеренный характер. Взрывы вскрыли теплотрассу, вывернули мощные стальные трубы. Зашевелилось что-то на краю канавы, выскользнул человек, перебежал к соседнему зданию. Вырастали другие силуэты, бежали за ним. Иван шипел: ползком, товарищи, ползком, грязнее уже не станете… Заползали за угол, дальше перебегали двором, через взорванную детскую площадку. И только в кустах на задворках облегченно перевели дух — прорвались, вашу дивизию… Они перебегали по запущенному садику, снова ползли, спустились в овраг на задворках унылых трехэтажек. За спиной разразилась стрельба. Гремели взрывы, надрывались ручные и станковые пулеметы. Ухнуло танковое орудие. Обычно ночью немцы спали, но сегодня решили сделать исключение — прорвать надоевшую баррикаду. Бой за перекрестком Генеральской и Вроцлавской шел отчаянный, с применением всех видов вооружений. И какое-то тоскливое чувство — что именно сегодня повстанцы не выдержат, их сомнут, и немцы растекутся по еще сопротивляющемуся кварталу… «Не надо об этом думать, — твердил про себя майор Таврин. — Это их выбор, а у тебя своя задача. И чтобы люди твои об этом не думали!»

Пустая дорога, еще один перекресток. Проехал небольшой грузовичок с патрульными, они смеялись, обсуждали что-то жизнерадостное. Этот район контролировался немцами, и здесь они чувствовали себя как дома. Снова двор, небольшой пустырь, подворотня — и перекошенный забор с извивами колючей проволоки по гребню. За забором основательный двухэтажный особнячок, где когда-то крутили кино. По утверждению полковника Вруденя, подвалы в особняке бывшего предпринимателя Осинского тоже основательные, но когда он продал свое здание градоуправлению, киношники подвалами почти не пользовались…

Калитка, раздвижные ворота без запора, за воротами, как доложила разведка в лице Ковальского, нет никакой будки, там пустой двор. Есть еще задний двор, но что там, хрен его знает. Единственный вход в здание, дверь заперта, окна задраены, во дворе ни души. Зато часовой прохаживался снаружи у ворот и особой настороженности не проявлял — закинул карабин за спину, мурлыкал что-то себе под нос.

— Малым ходом — вперед, — шепнул Иван. — Смелость города берет, товарищи. Некогда нам тут проводить рекогносцировку местности… Юзеф, придержи Тельму, пусть останется здесь…

Юзеф что-то глухо шепнул немецкой девчонке, та икнула и сдавленно просипела: «Я… Я…» — как бы понимая и соглашаясь. Иван не уставал поражаться — как же быстро они нашли общий язык! Что это вообще значит? Но это тема для другого повествования… Часовой остановился, достал портсигар из внутреннего кармана, вынул сигарету и начал ее простукивать по крышке портсигара. Януш Ковальский вырос у него за спиной, бросился на шею из положения «вприсядку», сдавил горло предплечьем. Часовой от неожиданности выронил портсигар, и он упал на брусчатку с неприятным стуком. «Киношник» был неплох — сила в руках имелась, и навыки откуда-то взялись. Он сдавил так, что тот не мог продохнуть, только всплескивал руками. Сам бы он не справился — такую шею до утра давить надо! Подбежал Юзеф, ударил ножом в бок, выдернул, снова ударил — и так бил, пока тело не обмякло, после чего оба отпрыгнули…

— Курт, ты что-то уронил? — Из-за угла вышел второй часовой, застегивавший на ходу штаны. Он оторопел, открыл рот от удивления. Иван, не думая, метнул нож — с такой силой, что заныло плечо. Запел, завибрировал металл, рассекая воздух. Лезвие вонзилось часовому в лоб, металл пробил черепную коробку, точно деревяшку, вонзился в голову по рукоятку. Немец умер мгновенно.

— Вот это да, Иван!.. Слушай, а я так не умею… — присвистнул Ковальский.

— Слышал русскую пословицу: с кем поведешься, от того и наберешься? — усмехнулся Иван, подлетая к покойнику, чтобы выдрать нож. — Так что имей со мной дело, мальчишка, еще и не такому научу… Джерри, Ковальский, оттащите трупы…

Ничто не нарушало спокойствие у ворот. Охранников с этой стороны было только двое. Юзеф припустил в развалины, вернулся через пару минут сильно встревоженный.

— Иван, Тельма пропала…

— Что значит пропала? — оторопел Таврин.

— Не знаю, нет ее там… — Голос еврейского боевика дрожал от волнения. — Она не должна сбежать, Иван, и следов драки там нет…

— Вот черт… Ты хорошо все осмотрел?

— Да… Там лунка между плитами…

— Испугалась? Куда-то забралась, когда мы эту парочку резать начали? — предположил Януш, вырастая у Юзефа за спиной. — Слушай, Иван, она не должна предать. Может, что-то в голове заклинило?

— Ладно, нет у нас времени, — скрипнул зубами Иван. — Юзеф, еще раз осмотрись. Остаешься с этой стороны, с нами не пойдешь. Твоей выразительной внешностью только фрицев пугать… Следи за воротами. Кто появится, принимай меры, только не стреляй, а то весь район всполошишь…

— Это какие меры, если не стрелять? — озадачился Юзеф.

— Ну, не знаю. Сам придумай, ты же сообразительный… Все, оставайся, ищи Тельму. Совсем будет плохо — тогда пали, отвлекай внимание…

Трое мужчин и женщина сгрудились у ворот. Калитка оказалась запертой изнутри, оставалось воспользоваться только воротами. Двое приподняли за низ массивную конструкцию, чтобы не скрипела, остальные осторожно стали откатывать. Тридцать сантиметров — достаточно, чтобы протиснуться… Четыре тени, на цыпочках пробежав через двор, припали к цоколю в районе крыльца. Двор не освещался, здание тоже. Особняк был действительно с историей. Красный кирпич, резные элементы в стенах, вытянутые фигурные пилястры по всей высоте. Особняк небольшой, но слеплен на совесть. И, очевидно, качественно освящен попами — ни один снаряд не попал…

Иван всматривался, присев за крыльцом. Ступени, перила, зарешеченное оконце в двери, над дверью лампа в мутном плафоне, в данный момент не работающая. И это правильно, незачем манить на свет посторонних…

Он отыскал руку Маши. Она подрагивала, от кожи, обрастающей мурашками, веяло холодом. Она не вырвала руку, даже поднесла вторую — такую же ледяную.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — прошептал он.

— А что еще остается, Вань? — Она волновалась, но держала себя в руках. — Ты знаешь другой способ попасть в здание?

— Хорошо, иди. Мы рядом.

— Я знаю…

Маша заранее, как могла, привела себя в порядок. Очистила грязь, спутанные волосы убрала под пилотку. Она осторожно поднялась на крыльцо, развязывая тесемку накидки, аккуратно пристроила за плечами капюшон. Электричество в здании работало — очевидно, все запитывалось от армейского генератора. Прозвенел звонок, сообщая о прибытии посетителя. В здании затопали, в коридоре загорелся свет. Отомкнулось и отъехало окошко — тусклый свет полился из узкого отверстия. Взору караульного предстала нахмуренная женщина в форме. Она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

— Хайль Гитлер, фрау… — неуверенно пробормотал караульный.

— Хайль Гитлер, — раздраженно бросила Мария. — Почему так долго не подходите? Спите, воины?

— Никак нет, фрау… — Человек за дверью замешкался, погоны офицера женского пола скрывали крылья накидки.

— Марта Готтберг, — Мария извлекла «просроченное и засвеченное» служебное удостоверение, продемонстрировала, не слишком приближая к окну: — Пятый отдел Варшавского управления СД, выполняю распоряжение оберштурмбаннфюрера Германа Рихтера. Проверка несения караульной службы. У вас находятся важные заключенные, которых к утру, когда появится транспорт, мы собираемся вывезти за пределы Варшавы.

— Да, фрау, их было четверо, теперь трое… — донесся глухой голос человека за дверью.

Почему трое? Какие четверо? Впрочем, неважно, разберемся… Иван напрягся, приготовившись махнуть через ступени.

— Есть угроза проникновения вражеских диверсантов, — говорила Маша, и он не узнавал ее голос. — Открывайте немедленно, солдат, чего вы ждете?

Отомкнулись запоры, заскрипела железная дверь. Обрисовался силуэт военнослужащего в стальном шлеме. Автомат, патронташ, подсумок, все как положено. И все же он удержался, не бросился вверх. Жестикулировал своим — минутку, мистеры и панове… Затем посторонился, пропуская «проверяющую». Мария нарочно задержалась в проеме — чтобы не захлопнул дверь. Да и лезть в освещенную зону было глупо — если он внимательно ее рассмотрит, возникнет парочка неудобных вопросов…

— Сколько человек охраняет здание?

— Нас девять, фрау офицер… Двое снаружи, они должны были вас пропустить…

— Да, они пропустили. Дальше!

— Начальник караула шарфюрер Вольтке, он сейчас отдыхает, я его подниму. У него отдельное помещение, это третье по коридору…

— Успеется, солдат, дальше.

— Трое отдыхают в караульном помещении — они недавно сменились. Это вторая дверь слева. Еще двое — роттенфюрер Бурге и штабс-ефрейтор Шульц — несут службу внизу. Лестница вниз — в конце коридора…

Ну все, достаточно! Мария что-то просигналила, отставив назад руку, и Иван на цыпочках взлетел на ступени, убедившись краем глаза, что товарищи гуськом повторяют его движения. Она посторонилась, почуяв за спиной дуновение ветра, и он просочился в образовавшуюся щель, стиснув рукоятку ножа. Попятился молодой эсэсовец, страх блеснул в глазах. Закричать он не успел, подавился, когда окровавленное лезвие вошло в брюхо. Иван зажал ему рот ладонью, схватил за ворот. Глаза караульного лезли из орбит, он багровел, наливался кровью. А лезвие ножа проводило в организме свою разрушительную работу, пока у солдата не подкосились ноги и он упал. Опасно, черт возьми! Начальник караула и отдыхающая смена могли слышать голоса в коридоре. Януш с Кемблом уже были здесь, прижались к стене. Маша перевела дыхание, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони.

— Умница, девочка, — прошептал Иван. И хрипло выдавливал дальше: — Джерри, дверь закрой, только не греми засовом… И давай туда, — показал он на третью дверь. — Там унтер, ты должен справиться… Не стреляй, постарайся тихо, ножом… Януш, за мной, тоже не стрелять…

Отдыхающую смену вырезали с особой жестокостью. Не та публика, с которой разводить церемонии и объяснять мотивы. Обитатели особняка в каком-то бывшем складе или гардеробной все ненужное сдвинули в угол, поставили три солдатские койки, стол, стулья, примитивную пирамиду для автоматов. На столе теснились кружки, термос, остатки какой-то трапезы, замусоленная брошюра, валялись ключи — связка побольше и связка поменьше. Двое не спали — светловолосые, накачанные, молодые — как и положено представителям высшей расы, ведущей к высотам цивилизации прочие недоразвитые народы! Голоса за дверью слышали и приготовились к визиту обладательницы женского голоса. Но вошел мужчина — злой и решительный. Одному подножку — и он хлопнулся поперек кровати. Второго ножом по горлу — пусть хрипит и качается, закричать все равно не сможет. Третий выругался, метнулся к пирамиде с оружием, но сам же споткнулся и упал, не добежав. Иван расправился с ним — безжалостно и быстро, хватило двух ударов по горлу. От усталости и напряжения переломилось лезвие, да и шут с ним… Вскочил первый — тот, что рухнул поперек кровати. Исторг что-то низкое, горловое. Ковальскому понравилось, что недавно проделал Иван, — и он лихо метнул в него нож! Самое поразительное — что попал, правда, рукояткой. Последняя со всей дури ударила в лоб. Бросок был настолько силен, что на лбу рассеклась кожа, и мгновенно, словно лампочка, вспыхнул синяк. Эсэсовец повалился обратно и пока соображал, что произошло и на каком он свете, Ковальский уже начал его душить. Шея у солдата была тоньше, чем у часового на воротах, да и сам он пребывал в мути — дело не затянулось. Тряслись ноги, замедлялась амплитуда движений…

Запыхавшиеся, обливаясь потом, они вывалились обратно в коридор. Маша ждала там с обнаженным пистолетом.

— Прошли проверку? — с усилием сглотнула она.

— Неплохо, — кивнул Иван, — только по физкультуре незачет… — и затрясся в каком-то утробном замогильном смехе.

Из соседнего помещения на цыпочках выбрался Джерри Кембл с загадочной физиономией. Он осторожно прикрыл за собой дверь, словно боялся разбудить того, кто остался в комнате, и как-то застенчиво посмотрел на Ивана.

— Все в порядке? — спросил майор.

Джерри молча кивнул.

— Проверять не надо?

Англичанин помотал головой, облизнул губы. Ладно, попробуем поверить… Скользили дальше, к лестнице. Слева коридор и еще одна лестница — наверх, туда, где в прежней жизни мирные варшавяне приобщались к таинству синематографа. Там нет никого, все внизу… Иван спускался в полумрак, держась за продольные поручни, врезанные в стену. Что там внизу? Полная глушь, и охрана не слышала, что творится наверху? Или все поняли и ждут? Ровная площадка, короткий участок стены, отблески света где-то вдали, откуда доносилось монотонное бухтение. Он вышел на свет… Автоматчик восседал на стуле, забросив ногу на ногу, с наслаждением затягивался какой-то черной тонкой сигаретой. По пространству струился грубоватый, но терпимый запах недорогих сигар. Второй прохаживался за его спиной по коридору. Оба сделали круглые глаза — подвалы глубоко под землей, и они ничего не слышали! Иван выстрелил из «Люгера» — почти в упор! Этот пистолет не так грохочет, как прочие. Ценитель сигарилл (и где достал, интересно?) повалился вместе со стулом, получив две пули в грудь. Второй сбросил с плеча автомат, но схватился за живот, сделал страдальческое лицо, рухнул — сначала на колени, потом ничком…

Еще одну пулю в дверной замок — некогда искать ключи, да и хуже не будет. Снова лестница, еще глубже, спуск загибался по окружности. Единственная лампочка на все помещение. Не подвалы старого доброго Средневековья, но все же — приятного мало… Духота, сырость, плесень на стенах… Подвалы обустроили, разделили пространство у дальней стены на несколько клеток, в каждой ворохи мешковины, какие-то люди… Они ворочались, вставали на колени, слепо щурились. Оборванные, избитые, кровь запеклась на опухших лицах. Трое поднялись, четвертый не шевелился, и из его клетки исходила удушливая вонь…

Прибежал Джерри, он где-то отыскал ключи и загремел замками и засовами. Первые двое еще были ничего, лопотали по-польски, надрывно кашляли. Один приземист, постарше, плоское лицо, под носом кровавые нарывы — усы с мясом выдрали. Второй — высокий, под глазом синяк, волосы слиплись, торчали колтуном, он робко улыбался, пытался заговорить, но кашель забивал слова обратно в глотку.

— Ваши фамилии, панове, скажите ваши фамилии? — упрашивал Иван. Они насилу справились с кашлем.

— Я — Кшиштоф Хаштынский… — извлек из горла бывший обладатель усов. — А мой товарищ — Фабиуш Крынкевич… Вы кто, товарищи? Нас держат здесь два дня. Сразу, как привезли, жестоко избили… Но мы можем идти, можем сражаться…

Он порывался многое рассказать, но Иван пресек его попытки. К черту, всех наверх, думать, как выбираться! Ковальский, Кембл, чего стоим с пустыми глазами? Помогите товарищам! Но те и сами семенили, держась за отбитые почки. Маша бросилась к крайней камере, отшатнулась от резкого запаха. Иван вытащил третьего узника. Он тоже был в штатском и выглядел очень плохо. Ему изрядно отбили все внутренности, он дышал с каким-то пугающим надрывом. Лицо опухло, с трудом вырисовывались щелочки-глаза. Но человек улыбался — это смотрелось жутко, зубов во рту не было, только жалкие огрызки. Застучало сердце, с чего бы это? Он не был уверен, что знал этого человека.

— Здесь мертвый, Иван… — сообщила Маша, пятясь от камеры.

— А я-то думаю, чудится мне… — прошептал узник. — Это сержант Бузина, он умер от побоев, его даже убирать не стали… Остальные тоже не дожили… Иван, не узнаешь, курилка старая?

— Каляжный? — дрогнул голос. — Мишка Каляжный!..

— Сильно изменился, да?

Лучше бы он не улыбался! Иван не верил своим глазам! Так вот почему колотилось сердце — раньше мозга сообразило, что происходит. Он схватил товарища под руку, стал вытаскивать из камеры. Суетилась Маша, что-то радостно чирикала, подпрыгивала от нетерпения, пыталась помочь. Каляжный закричал от боли, подкосились ноги. Иван подставил плечо — иначе рухнули бы все втроем. Боль в отбитых внутренностях не давала передвигаться. Страшная мысль: да он же не жилец! Нет, нельзя так думать, надо вытаскивать, довезти до своих, в Советском Союзе замечательная военно-полевая медицина! Они тащили Каляжного к выходу, он делал все возможное, чтобы им помочь, но только мешал! На лестнице его потянуло в откровения.

— Иван, провалили нас, даже до места не дошли… — отдуваясь, сипел он. — До Жолибожа мы добрались почти без происшествий… Польские товарищи знали адрес подпольщиков, которые бы нам помогли, это на улице Зворень… Но там в засаду попали, явка оказалась проваленной… Погибли все, кроме нас с Бузиной… Мы отстреливались до последнего, хотели подорвать себя гранатой, но она, падла, не взорвалась… Схватили нас, кинули сюда — поняли, что мы русские… Били смертным боем, суки… Потом этих двоих подселили — тоже потрудились над ними… Представляешь, какая ирония — пухнуть в подвале с теми, кого должен был вытащить… Иван, я не дойду, брось меня, только тормозить буду…

— Держись, хулиган… — Иван обливался потом. — Мы тебя вытащим…

— Надо же, вытащите… — сотрясался Каляжный. — Для чего, Иван? Все равно пойду под арест за провал задания и гибель людей… Зря ты это делаешь, Ваня…

— Ладно, успокойся, дыши глубже…

— Хорошо… А ты откуда взялся, приятель?

— От верблюда. Так надо. Помолчи, хорошо?

— Ладно… Слушай, а ты не знаешь, капитан Ломакин выполнил свое задание? Мы с ним расстались, когда через Вислу переправились… Вроде нормальный мужик…

— Выполнил, Мишка, выполнил. И даже перевыполнил… Ты заткнешься, наконец?

Но наверху всю компанию поджидали очередные неприятности! Всех извлеченных из подвала оттащили в караульное помещение (трупы убрали в угол, прикрыли шинелями), пристроили на кроватях. Маша достала полевую аптечку из настенного ящика, стала выдергивать оттуда какие-то мази, таблетки, бинты. И вдруг бросила все, вскочила, навострила уши. У женщин слух острее, чем у мужчин. Треск мотоциклетных моторов! Тысяча чертей кому-то в душу! Люди застыли, потом словно с привязи сорвались, стали метаться. Иван и Маша одновременно выбежали в коридор. Поздно выключать свет. Приоткрыли окошко, стали подглядывать. В ворота, которые никто не охранял, въехали два армейских мотоцикла, набитых вооруженной солдатней! На каждой коляске — пулемет. Явно эсэсовцы — в прорезиненных плащах, стальных шлемах, снабженных маскировочной сеткой. У пилотов — защитные очки на шлемах. Все такие важные, солидные, мочи нет… Пять солдат и офицер — в фуражке с задранной тульей, в накидке с широко выступающими «крыльями». Мотоциклы встали посреди пустыря, спешились пассажиры. Офицер, похоже, не торопился с подозрением осматривался…

— Мама дорогая… — отшатнулась от оконца Маша. — Я, кажется, знаю, кто это такой… И ты, Ваня, знаешь. Это штурмбаннфюрер СС Герман Рихтер — мой бывший коллега и воздыхатель… Представляешь, помянула черта, он и явился с проверкой…

— Может, и к лучшему, Маша, — пробормотал Иван. — Это транспорт, это одежда, в которой мы можем выбраться… Живо за работу! Мужики, не стоять…

У них оставалось секунд двадцать от силы! Труп под ногами — затащили в караулку. Какие-то ключи на столе — слава богу, что быстро отыскали нужный, заперли караульное помещение. Двое побежали к лестнице, двое влетели в комнату, где валялся окровавленный кусок мяса, когда-то командовавший караулом. На тело накинули покрывало — не бог весть какая маскировка. Могли бы и проще, но так не хотелось поднимать шум…

Входная дверь осталась открытой, ее распахнули, сапоги затопали по коридору. Кто-то дернул соседнюю дверь, стал ругаться — почему заперто, черт возьми? Где начальник караула шарфюрер Вольтке, так его растак!

Распахнулась дверь в комнату начкара, вошел раздосадованный Рихтер. И остолбенел, когда уперся взглядом в очаровательную улыбку своей хорошей знакомой Марты Готтберг. То же самое, что встретить в коридоре бога. Или Гитлера с хвостом. Рихтер впал в ступор, недоверчиво мотнул головой. Маша томно вздохнула, подмигнула ему. Она сидела на диване в соблазнительной позе, закинув ногу за ногу. Под ногами обретался труп шарфюрера, едва прикрытый покрывалом, но это не имело значения. Мало ли что там валяется.

— Здравствуй, Герман, — ласково проворковала Маша.

— Марта, но разве ты не… — Рихтер наморщил лоб, явно испытывая двойственность сознания.

Ну все, достаточно. Еще чуток, и он бы заметил постороннего боковым зрением. Иван ударил его в висок, ударил мощно, со всеми положенными чувствами. Рихтер повалился без чувств, а он шагнул через порог, вскидывая автомат:

— Стоять! Не шевелиться! Стреляю без предупреждения!

Двое остались у мотоциклов, трое зашагали в особняк с Рихтером. Своя территория, они здесь чувствовали себя в безопасности, автоматы с плеч не снимали. Все трое застыли в изумлении, вытаращили глаза. Из-за спины Ивана выскользнула Маша, вскинула пистолет. С лестницы показались еще двое, и они держали немцев на прицеле. Те окончательно впали в транс. Идиотами не были, понимали, что шансов у них никаких. Маша проскользнула по коридору, прикрыла входную дверь, тихо задвинула засов. Правильно, девочка, понимаешь текущий момент…

— Оружие на пол! — приказал Иван. — Снять ремни, амуницию, сапоги с головными уборами… В общем, до исподнего, господа военные.

В петлицах у военнослужащих поблескивали руны «зиг». Мордастые, холеные, сравнительно молодые, краса и гордость германской расы — отборные вояки из взвода охраны Управления СД. Но ходить на смерть эти парни не любили — что майора СМЕРШа вполне устраивало. Поколебавшись, они положили оружие, сняли ремни, унизанные подсумками, отступили по команде на три шага. Подоспевший Ковальский отодвинул ногами автоматы. Дальше было легче. Они стаскивали с себя обмундирование, смотрели волчьими глазами. Шансов по-прежнему не оставалось. Они стояли в трусах, зачем-то закрывались руками. Джерри в комнате начальника караула оплеухами приводил Рихтера в чувство, стащил с него сапоги, вытряхнул из френча. Рихтер бубнил что-то непереводимое, мотал головой. Когда с него начали стаскивать брюки, он задергал ногами, за что и получил прикладом в ухо. Всю компанию под прицелом погнали к лестнице в подвал, Рихтера в трусах и гольфах пинком отправили следом. Он огрызался, шипел, но в целом вел себя достойно. Люди спускались по лестнице, втянув головы в плечи.

— Послушайте… — робко вымолвил кто-то, — вам вовсе незачем нас расстреливать…

— Заткнись, скотина… — зашипел Ковальский, владевший немецким. — Сами решим, хорошо?

Их расстреливали в самом низу, при закрытых дверях. Рихтер умер первым, остальные метались, бились в решетки, истекали кровью. Иван отвернулся, давя тошноту у горла, — слишком много крови, это трудно вынести нормальному человеку… Он обогнал остальных, прыжками рванулся наверх, припустил по коридору к двери. Машу рвало в углу, она тяжело дышала, сплевывала. Ничего, теперь легче станет… Он подлетел к окну. Ведь там еще двое! Но нет, не поверил своим глазам Иван. Мотоциклы стояли, рядом распростерлось тело с разбросанными руками. Второй стоял на коленях, над ним кто-то склонился, ударил в основание шеи. Военный уткнулся в брусчатку. Человек выпрямил спину, протянул руку. В нее немедленно вцепилась женщина, выскользнувшая из-за люльки. Оба устремились к особняку, взявшись за руки. Иван облегченно выдохнул. Юзеф с шельмой… тьфу, Тельмой! Нашлась, непутевая девчонка! Он отомкнул засов, распахнул дверь. Те уже подбегали. Юзеф скалился — а ведь чувствовал своим тонким еврейским нюхом, что в особняке отгремели страсти!

— Ты почему нас не предупредил? — возмутился Иван.

— А как? — развел руками боевик. — Я вам что, телепат? Я обычный мальчик из бедной еврейской семьи. Но вы же справились? Разве не помог — двоих на себя взял?

— Ладно, проходи, — проворчал Иван. — Гостем будешь. Где девчонку откопал?

— Сама пришла, — заулыбался Юзеф. — Струхнула, когда мы фрицев резать начали, стала пятиться да и провалилась в колодец. Все в порядке, без переломов. Полежала там, пока я рыскал по округе, потом очнулась, вылезла…

От этой девчонки хотелось шарахаться. Помесь черта с поросенком. Иван впустил их внутрь, запер дверь — все свои уже дома, чужих не ждем… Открыли караулку. Стонали, но держались поляки, которые так нужны были советскому командованию. Они бормотали, что не подведут, готовы в бой хоть сейчас, всячески благодарили своих избавителей. Согнулся на кровати капитан Каляжный, боялся сделать лишнее движение. К прочим напастям ему сломали ребро, и обломок кости давил на легкое. Он шептал, что постарается идти, но за себя не ручается. Группа выполнила, что требуется, и стала лихорадочно преображаться в солидную форму эсэсовцев — Януш Ковальский, Джерри Кембл. А вот Юзеф в ужасе уставился на «свой» комплект обмундирования и заявил, что только через его труп. Захлебываясь смехом, Ковальский выразил сомнение, что в этой форме ярко выраженный семит далеко уйдет. «Действительно, Юзеф, — глотая смешинку, согласился Иван. — Эта форма тебе идет так же, как попугаю набедренная повязка». Еще возникла проблема с транспортом. Два мотоцикла — вариант сомнительный, троих пришлось бы оставить. Будут, интересно, желающие?

— Подождите, — вспомнил Кембл, — на столе в караулке были еще какие-то ключи…

Он их вынес, затем вышел во двор, постоял в задумчивости, побежал за угол. Надо же, а сразу не додумались, ведь к тюрьме обязательно должен быть приписан транспорт! Через минуту у крыльца остановился автомобиль повышенной проходимости «Volkswagen Typ 82», машина исключительно военного назначения, сравнительно мощная, проходимая. Она применялась во всех германских войсках, имела более 30 модификаций, но с подобной Иван еще не сталкивался. Полностью закрытый стальной салон, сзади отсек с железными решетками для перевозки заключенных. В отсеке имелась лавка, и он предназначался максимум для трех персон, но где три, там и пять, разве нет?

— Слушай меня внимательно, народ, — устало объявил Иван. — Мы теперь не просто так идем на смерть, а имеем подходящий транспорт, худо-бедно, отмазку, бравый внешний вид и даже документы. Стыдно гибнуть, имея такое прикрытие, согласитесь. Джерри, Януш, берете мотоцикл и следуете в хвосте. В разговоры ни с кем не вступать — не позорьте меня своим хреновым немецким. Разбираться будем мы с Марией. Мы вдвоем едем в кабине, а остальным, уж не обижайтесь, придется корчить из себя узников. Вы пятеро — заключенные, уяснили? Ключи от решетки будут у меня. Уж поместитесь как-нибудь, в тесноте, да не в обиде. В общем… сам не представляю, что из этого выйдет. — Он нервно засмеялся. — Януш, далеко до ближайшей переправы?

— Можно на мост Помятовского, но это далеко. Александровский мост намного ближе, правда, там охрана, повсюду войска, посты… Думаешь, прорвемся?

— Выбора нет. Обрисуй в трех словах дорогу, помолимся, да в путь…

— Коммунисты молятся? — озадаченно сморщил лоб Джерри. — Странно, нам говорили, что у вас нет бога…

— Во-первых, я не коммунист, — отрезал Иван, — не заслужил пока такой высокой чести. Во-вторых, это фигура речи, дубина ты заморская…

Глава одиннадцатая

А ведь, как ни крути, действительно, оставалось только молиться. Маленькая колонна выступила с территории особняка перед рассветом, повернула на север, потом опять на восток мимо скорбных развалин храма Святого Филимона. Стрельба в квартале Зворень давно стихла, оставалось лишь предполагать, насколько плачевно там все складывается. Перед тем, как завести мотор, Маша наклонилась к Ивану, взяла за руку, поцеловала в щеку — и этот поцелуй до сих пор горел, щекотал кожу, всячески напоминал о себе. Он отчаянно отвлекал! Форма штурмбаннфюрера Рихтера сидела ладно, не давила, не вгрызалась в кожу. Хоть за это спасибо ордену СС. Перед началом операции все бегло умылись, насколько можно, почистились — не сказать, что форма сияла, но смотрелась терпимо. Излишняя чистота должна настораживать — война кругом! Иван аккуратно вел машину. Раньше приходилось управлять такими штуками, они не строптивы в умелых руках. Иногда он оборачивался. Люди в клетке смотрели исподлобья — надо же, обидели. Конечно, неприятно — из одной клетки попасть в другую. Юзеф как-то ненароком обнимал немку. Тельма сильно сдала, осунулась, глаза обросли кругами. Не подпирай ее люди с двух сторон, она бы упала. Наспех перевязанный Каляжный сипло дышал, ему не хватало кислорода. Иван не знал, как будет прорываться, и вообще возможно ли это, но он был обязан! Какая-то злость появлялась к полякам Хаштынскому и Крынкевичу. Кто они такие, в чем их ценность для будущей Польши? Обычные дядьки — избитые, дерганые, порядком напуганные…

Иногда он поглядывал в зеркало заднего вида. Мотоцикл не отставал. Кембл был вылитый немец, важно надувал щеки, восседая в коляске. Ковальскому пришлось натянуть защитные очки — от греха подальше. Физиономия фактически пропала, осталась лишь худоба и щетина, способная вызвать вопросы. Истинный ариец даже в сложной ситуации должен быть как на плакате! Но в целом эти двое в эсэсовском облачении смотрелись вполне терпимо.

Медленно проплывали кварталы — целые и разрушенные. Немецкие войска осваивали отбитые у повстанцев районы, подтягивали технику, людей. По улицам ходили патрули с повязками — местная полиция. Иногда показывались мирные жители — семенили, пугливо озираясь. На перекрестке улицы Радон и Щекотской люди в штатском под присмотром автоматчика разбирали баррикаду, чтобы освободить проезд для техники. Навстречу прогремел грузовик с красным крестом. С прилегающей улицы на Радон свернуло подразделение пехотинцев с ручными пулеметами и фаустпатронами — солдаты грузно тащились в направлении моста. Военных на улицах становилось больше, тягачи везли орудия, создавая трудности для проезда.

Метрах в семистах от переправы колонну остановили. Это были солдаты 608-го полка вермахта. Автоматчики с повязками вышли на дорогу, унтер-фельдфебель в мятой фуражке поднял руку. Маша шумно выдохнула, а ее рука машинально потянулась к кобуре.

— Спокойно, Маша, я Дубровский, — пробормотал Иван, останавливая машину. — Прорвемся, что ты нервничаешь?

— Нехорошие предчувствия у меня, Ваня… — прошептала Мария.

— Да к черту твои предчувствия, все нормально… — Он покосился в зеркало. Мотоцикл прижался к заднему бамперу «Кюбельвагена». Напрягся Кембл за пулеметом. Лишь бы раньше времени палить не стал…

Иван опустил стекло и, выражая крайнее неудовольствие: «В чем дело, фельдфебель? Управление СД, выполняем срочное поручение, нам некогда! Хотите поговорить с моим начальником, бригаденфюрером СС Штельмахером?» — сунул под нос фельдфебелю документы Рихтера, но тут же убрал, чтобы тот не успел всмотреться. Представитель младшего командного состава сильно смутился, осветил фонарем пассажиров «обезьянника», удивился, но ничего не сказал. Что он понимает в работе СД? Значит, так надо. Извинился, пожелал счастливого пути.

Маша с облегчением выдохнула, откинула голову. Снова серые кварталы, уклон к мосту, вереницы баррикад из мешков с песком…

Александровский мост стоял на мощных опорах и выглядел словно новенький — советская авиация его не бомбила. На нем тоже было неспокойно — пулеметные гнезда, пехота, военная техника, санитарные машины, пробивающие себе дорогу в обратном направлении. Пришлось вливаться в общий поток и замедлять движение. Ничего, тише едешь…

Открывалась величественная панорама разрушенной Варшавы. За спиной остался центр, Старый город. Вырисовывались в утренней хмари шпили католических соборов, до войны их было больше. На реке какие-то посудины, мусор, перевернутые лодки — все сносило течением, под мостом бурлила мутная вода. На севере пылали зарницы — небо раскрашивалось розовым и оранжевым. Там шли бои. Советские войска расширяли отвоеванные плацдармы, а немцы прикладывали усилия, чтобы сбросить их обратно в воду. Над обширным районом Прага, куда лежала дорога, висели клубы черного дыма. С востока доносился грохот — возможно, немцы затеяли новое контрнаступление. А может, наши?

На съезде с моста пришлось уйти на обочину. В Прагу втягивалась танковая колонна. Лязгали, грохотали грязные «Пантеры», окрашенные камуфляжными цветами, «Тигры» с крестами на броне. Они проходили мимо, создавая невыносимый грохот, командиры экипажей из своих башен равнодушно посматривали на копошащихся внизу людишек. Колонна неспешно пылила, втягивалась в городские кварталы. Четырнадцать исправных танков, подсчитал Иван, вполне способных переломить ход небольшой операции. Откуда у фрицев такая махина? Бросают в бой последние резервы?

Танки уходили в юго-восточном направлении. Колонна беглецов удалялась на восток — по прямой, как стрела, улице Подлин. Грохот на востоке становился явственнее, распадался на отдельные составляющие — пулеметные трели, взрывы снарядов. Район, как ни странно, выглядел сносно. Добротные каменные дома, целые деревья. Зияли проломы в стенах, воронки на проезжей части, но тотальных разрушений не было. Немцы укрепили практически каждый дом, возводили пулеметные гнезда, снайперские точки. В нескольких местах дорогу преграждали баррикады — впрочем, возможность для проезда пока сохранялась. Снова проверка, шлагбаум, настороженные лица служащих полевой жандармерии с бляхами. Боец чахоточно кашлял, тер слезящиеся глаза.

— Доброе утро, герр штурмбаннфюрер… — стрельнул он глазами на мелькнувшее перед носом удостоверение.

— Доброе, — кивнул Иван. — Замечательный день предстоит, чего уж там. У вас проблемы, господа жандармы?

— Герр штурмбаннфюрер, в полутора километрах отсюда уже позиции русских… Мы, конечно, все понимаем…

— Боюсь, вы ничего не понимаете, — бросил Иван и доверительно понизил голос: — Не хотелось бы раскрывать подробности секретной операции СС и СД, но эти комиссары и евреи, — показал он за спину большим пальцем, — через полчаса будут обменены на наших ценнейших агентов, имеющих секретную информацию по наступлению русских. Это может полностью изменить ситуацию на фронте, и я не потерплю, если вы нас здесь продержите хоть лишнюю минуту!

Жандарм струхнул. О, да, он был бы жутко рад поменять все на фронте! Так надоело отступать под ударами русских!

— Конечно, герр штурмбаннфюрер, вы можете проезжать… Позвольте один вопрос? Зачем русским отдавать наших ценнейших агентов, обладающих такой информацией?

— Они не знают, что это ценнейшие агенты, — отрезал Иван, перехватывая взгляд готового надавить на гашетку Кембла. — Что вы еще хотите знать, уважаемый? Имеется ли у меня предписание канцелярии Управления? К сожалению, не имеется, дело возникло срочно. А канцелярию, как вы могли слышать, сегодня ночью разнесли на кусочки польские мятежники.

Не мог он об этом слышать. Никто не разносил канцелярию. Но откуда ему знать? Стушевавшись под недобрым взглядом, жандарм махнул рукой: пропустить!

Еще шестьсот метров, снова пост. Пулеметы, мешки с песком, пустые глаза пулеметчиков под стальными шлемами. Уже не жандармы, которых просто обмануть, — СС.

— Нет, мои нервы уже потихоньку рвутся… — прошептала Маша, вытирая платочком лоб.

Наличие женщины в машине сильно удивило шарфюрера. У него были умные глаза, что в данной ситуации совсем некстати. Он внимательно разглядывал женщину, обошел машину, осмотрел заключенных. Искоса глянул на экипаж мотоциклета, который усердно делал каменные лица. Иван возмущенно повторил текст, что и на предыдущем посту.

— Позвольте еще раз взглянуть на ваш документ, господин штурмбаннфюрер, — вежливо попросил эсэсовец. Чем и подписал себе приговор. Не такие уж умные оказались у него глаза!

Пассажиры «Кюбельвагена» все поняли. Настал момент истины. И экипаж мотоциклета понял. И даже заключенные в своей клетке. Иван пожал плечами, протянул документ, в котором без обиняков была пропечатана чужая физиономия. Немец вперился глазами в удостоверение. Иван с Машей быстро переглянулись, и она без слов все поняла. Часовой недоуменно взглянул на предъявителя, обнаружив вопиющий диссонанс, а Иван, включив передачу, отогнулся, чтобы не оказаться на пути пули. Маша выстрелила, унтер-шарфюрера отбросило вместе с документом — да и шут с ним, с документом! Отжать сцепление, педаль в пол, руку на рычаг! Машина рванула, как на гоночной трассе. Лай «костореза» за спиной — Кембл самозабвенно стрелял, валя присутствующих при проверке автоматчиков. Ковальский тоже выжал полный газ…

За спиной царил переполох, солдаты бегали, беспорядочно стреляли.

— Все на пол! — заорал Иван, переходя на третью передачу.

«Кюбельваген», петляя какой-то сложной змейкой, уносился по улице Подлин. Мотоцикл приклеился к бамперу. Януш пригнулся к рулю, а Кембл пытался развернуть пулемет, но это был дохлый номер на такой скорости…

Усилилась стрельба за спиной, включился пулеметчик. Мотоцикл с ревом промчался мимо, ушел в отрыв. Пули пропороли задние колеса «Кюбельвагена»! Машина встала на дыбы, рухнула обратно. Чуть душу не вытрясло! Обидно до слез — метров тридцать до поворота! Януш остановил мотоцикл, начал разворачиваться, Кембл спрыгнул, волоча тяжелый пулемет. До вражеских пехотинцев было далеко, но они обстреливали улицу, заскрежетал замок, и «узники» выпали из зарешеченного отсека.

— Все, приехали! — надрывая горло, крикнул Иван. — Бегите по улице, не оглядывайтесь! Наши уже недалеко! Машина вас прикроет!

— Иван, уходите! — махнул рукой Кембл, залегший с пулеметом за мотоциклетной коляской.

Януш громко ругался, стрелял из автомата по перебегающим фигуркам. Маша вела огонь из «Вальтера», укрывшись за капотом обездвиженной машины. Мысли путались, ветер свистел в голове. Как уследить за всем? Послышался треск моторов! С запада показались мотоциклы. Они катили по улице, набитые экипажами, постреливали пулеметы. Пока огонь не отличался эффективностью, дистанция приличная, но скоро подойдут, накроют…

— Парень, убегай… — Капитан Каляжный внезапно оторвался от Юзефа, который его поддерживал, и заковылял к мотоциклу, держась за разбитую грудную клетку. Каждое движение сопровождалось болью, он закусил губу. Последним усилием оттолкнул растерявшегося англичанина, рухнул боком за пулемет и скрипнул зубами:

— Чего уставились? Уходите, быстрее… я задержу их, насколько смогу…

— Отставить! — сорвался Иван. — Мишка, к черту такие самоубийства!

— Пошли вон!!! — злобно заорал Каляжный. Тоска блестела в глазах, но он принял решение. — Иван, ты же не идиот, все понимаешь. Не жилец я, далеко не уйду, только вас за собой в могилу утащу… Давай, Ванька, у тебя есть мой адрес, сообщишь, как договаривались… Пошли вон!!! — снова захрипел он. — Не вынуждайте, люди… — и уже припал к пулемету, свернувшись бубликом и работая одной рукой.

Маша вытирала слезы, жалобно смотрела на Ивана. Он сгорал от стыда, убегая прочь. Даже не попрощался с товарищем! Эх, Мишка, Мишка, где же твоя улыбка!.. Люди бежали по улице, уходили за поворот. Вроде все целые. Ковыляли поляки, Юзеф поддерживал свою разлюбезную Тельму. Ковальский, забывший снять мотоциклетные очки, с колена изводил магазин. Каляжный стрелял из «костореза» — рассыпал рваные очереди. Иван толкнул тормозящую Машу, обернулся, прежде чем свернуть за угол. Мотоциклетная атака захлебнулась. Одну машину удалось подбить, и Каляжный рассмеялся от радости через лютую боль. Мотоцикл перевернулся, экипаж разбросало по обочинам. Пилоту второго мотоцикла пришлось тормозить, машина пошла юзом, накренилась. Проезд оказался заблокирован. Солдаты спешивались, бежали, попадали под безжалостный огонь «костореза»…

Иван бежал дальше, догонял прыжками маленькую группу. Что-то кричала Маша, тыкала пальцем, но он не понимал. Замолчал «косторез» — Каляжный сделал что мог. Скоро разблокируют дорогу, устремятся дальше… Он понял, что она кричала. Впереди Т-образный перекресток, улица делится на две. Куда бежать?

Но это не имело принципиального значения. Впереди раздался грохот, лязг, и с примыкающей дороги выбрался устрашающий «Тигр», размалеванный крестами! Откуда он взялся? Там же советские позиции! Сердце сжалось от отчаяния. Иван усердно жестикулировал, добивал голосовые связки: все направо, в узкий проулок, и будьте счастливы, что он так удачно подвернулся! Медленно, с противным скрежетом, разворачивалась танковая башня. Ужас, паника, от которой немели ноги! Не за себя, за окружающих, особенно вот за эту уставшую женщину с подкашивающимися ногами… Все поняли, что сейчас произойдет, кинулись в переулок. Он метнулся к Маше, чтобы схватить за руку. Почему она возится?! И в этот момент выстрелило танковое орудие…

Иван плохо помнил, что было потом. Рвануло на дороге, метрах в двадцати от переулка. Сшибло с ног ударной волной, он упал в какие-то обломки, засыпало пылью, крошкой. Сознание болталось на ниточке, расплывалась картинка перед глазами. Рядом стонала, извивалась Маша. Сердце наполнялось ужасом, он полз, подтягиваясь на руках, потом поднялся на корточки, кинулся к ней. Осколок впился девушке в бок, она откинула голову, судорожно вздрагивала. Иван поднял ее на руки, двинул, пошатываясь, в переулок…

Другие не пострадали. Удалялись какие-то силуэты. Впрочем, не все. К нему кинулся Кембл с мучнистым лицом, перехватил девушку, что-то орал в лицо. Отстал Ковальский, бил короткими очередями куда-то за спину…

Потом отстал Юзеф, кто-то еще. Но это все было за гранью понимания. Иван только хрипел: «Осторожнее, люди, пожалуйста, она еще живая…» Почему «еще», черт возьми? Она всегда будет живая!

Проблемы с ориентацией были удручающие. Дома наезжали друг на друга, дорога вздымалась волнами. Стреляли за спиной, а казалось, что стреляют везде. Танк не мог заехать в переулок — слава богу, проезд был слишком узок, повсюду камень, бетон. Кембл вырвал у него Машу, попер вперед, как дредноут. Словно часть его оторвали… Оборвался проулок, впереди — гаражи, мастерские с опавшими воротами, пустырь, заваленный каким-то хламом. На пустыре кирпичная водонапорная башня — изделие явно с бородатой историей, круглая в плане, на вид какая-то целая, наверху по диаметру узкие оконца-бойницы…

Кто-то другой принял решение занять круговую оборону. Майор Таврин в реальности пока отсутствовал. Когда пришел в себя, под ним уже скрипела винтовая лестница, кто-то подталкивал в спину, за которой сипела раненая Маша… Круглая площадка наверху ротонды, мусор, вздувшийся пол, узкие окошки. Очередная западня. Но бежать некуда, все правильно, их бы догнали… Что-то щелкнуло в голове, Иван очнулся, завертел головой. Все живы, кроме Каляжного, только Маша тяжело ранена! Он бросился к ней. Она лежала на полу, с трудом дышала, смотрела на него с какой-то вселенской печалью. Он гладил ее по голове, что-то говорил. Рядом возилась Тельма, разрывала медицинский пакет военнослужащего Ваффен-СС. Она сама обливалась слезами, но все делала правильно, молодец, девчонка! «Уйдите, уйдите… — бормотала немка. — Я все сама сделаю, я училась на курсах… Кровь остановлю, введу антисептик, но ей нельзя здесь долго находиться, нужно в больницу, вытащить осколок…»

— Иван, ты в порядке? — потряс его Ковальский. — Эй, ты с нами?

— Все отлично, все зер гут! — вскочил он на ноги. Словно пробки выбило из ушей.

— Иван, у нас есть оружие, — частил Януш, — карабины, автоматы, небольшой запас патронов… Есть несколько гранат, и это все… Немцы уже здесь, обстреливают, слышишь? Но башня крепкая, а орудие они сюда не потащат…

Наконец Иван вернулся в строй и был способен принимать решения. Люди рассредоточивались, но пока не стреляли. Он машинально пересчитывал своих: Ковальский, Кембл, Маранц, двое поляков… Из последних относительную воинственность проявлял лишь Хаштынский. Он вооружился карабином, неумело рвал затвор, выражался по польской матери. Крынкевич сидел на полу, поджав под себя ноги, закрыл глаза, обхватил голову. Неужто молился товарищ коммунист? Возможно, пламенный борец, но… слегка трусоват. А соратники-то не знали! Впрочем, не проблема, легкая трусоватость не мешает умному человеку сплотить нацию, повести за собой, умело используя манипулирование, демагогию и простые человеческие слабости…

— Пан Хаштынский! — бросился Иван ко второму поляку, схватил за рукав, оттащил от бойницы. — Отставить! Вы не участвуете в бою, бросьте карабин! Мы обязаны доставить вас в целости и сохранности, вы слишком ценны, чтобы дать вам умереть… Ау, слышите меня? Лечь на пол и не высовываться! Мы не хотим отправиться в ГУЛАГ по вашей милости!

Хаштынский опустил карабин, растерянно молчал. А Иван уже метался по площадке. Пули стучали по кладке, выбивали огрызки кирпичей. Толщина стены — полметра, такую и из «фауста» не пробьешь… Станут ли немцы заниматься этой ерундой? У них земля горит под ногами, делать больше нечего? Он с автоматом стоял у амбразуры, следил за обстановкой. Фигурки в комбинезонах и в касках с маскировочными сетками выбегали из проулка, рассредоточивались по укрытиям. Поднялась фигура с гранатометом, произвела выстрел.

— Ложись! — ахнул Иван.

Заряд угодил в стену значительно ниже, выбил несколько кирпичей. На совесть строили старинные мастера! Он где-то слышал про рецепт цементной смеси с яичным желтком… Вздрогнул, завибрировал пол. Ударили дружно, из трех стволов. Гранатометчик выронил свою смертоносную штуковину, распростерся на бетонной плите. Еще одного автоматчика не спасла каска — пуля попала в голову, полетели брызги. Трое перебежали — один отвалился от компании, остался лежать. Но в целом немцы приближались — перебегали то здесь, то там. Защитники башни стреляли из амбразур, отшатывались, прижимались к стене, дожидаясь окончания свинцовых осадков.

— Иван, что делать? — крикнул Ковальский. — Дойдут же, черти, не удержим!

— Приготовить гранаты!

Поднялись несколько человек, припустили в обход. Джерри Кембл, стоящий слева, поздно среагировал, выругался на родном языке, побежал на другую сторону площадки, меняя магазин. Он увлеченно стрелял, опустошая магазин, а когда отвалился к стене, скабрезно оскалился — не пропал скорбный труд.

На время стрельба оборвалась, и Иван кинулся к Маше, опустился на колени.

— Как она?

Тельма закончила перевязку, подняла голову. У нее дрожала нижняя губа.

— Простите, офицер, я сделала что могла… Она живая, но надо в госпиталь…

Грудь Марии сотрясали судороги. Она побледнела от боли, закусила губу. Повязка остановила кровотечение, но это была лишь временная мера. Маша открыла глаза, даже смогла улыбнуться:

— Не волнуйся, Ваня, иди воюй… Сделаю все возможное, чтобы не умереть…

И Иван побежал воевать, делать все возможное — немцы снова проявляли активность. Их было немного, но они упорствовали, очевидно, получили приказ не дать этой группе уйти. Кто-то бросил гранату, она никому не повредила, но, пользуясь дымом, перебежали несколько человек. Взвыл белугой Януш Ковальский, схватился за простреленное ухо. Польская ругань уступала русской, но тоже была сочна и выразительна. Ахнула Тельма, схватила упаковку бинтов, побежала к пострадавшему. Снова жахнул гранатометчик. Граната влепилась в стену рядом с амбразурой, разворотила несколько кирпичей. Взвизгнул Юзеф, подставивший руку под осколок, выронил автомат, схватился за окровавленную длань и сполз к стене. Заголосила Тельма, кинулась от Януша к Юзефу, стала причитать вокруг него, побежала за новой порцией перевязочного материала. Кембл выбросил в амбразуру гранату. Проследил за полетом, выругался.

— Иван, двое проскочили в здание!

Не ожидали от Тельмы такой реакции — она бешено сверкнула глазами, подлетела, как на пружине, схватила автомат Юзефа и кинулась к лестнице. Автомат трясся в тонких ручках, обжигал кожу, но она стреляла, не видя куда. Пули летели как попало, выбивали из стен остатки штукатурки. Иван схватил ее под мышки, оттащил, куда-то бросил. Пусть невежливо, но не обзаводиться же женскими трупами! Он выудил из подсумка «колотушку», отвинтил колпак, дернул за шнурок и скинул вниз. Граната попрыгала по ступеням, взорвалась где положено. Следом отправил вторую — в качестве чистовой обработки. Высунулся, когда осела пыль, чихнул. Четыре торчащие ноги смотрелись вполне удовлетворительно…

Шквал огня за бортом сменился тревожными криками. Рев мотора, беспорядочная стрельба. Джерри высунулся в амбразуру, а когда опять прижал затылок к стене, глаза его были круглы, как бильярдные шары:

— Иван, это, кажется, ваши…

Иван помчался к свободной амбразуре. Грохнуло танковое орудие, а через пару секунд образовался и сам «Т-34» — он появился откуда-то из-за ротонды, обогнул башню и давил зазевавшихся немцев. Смотрелся танк страшновато — весь покрытый копотью, изрыгающий клубы дыма, он стрелял из пулемета, бил из пушки. За ним волокся, прицепившись к заднему крюку, фрагмент смятого забора, бренчал, подпрыгивал, терял по дороге куски. Ивана качнуло, пот потек ручьем — ну, неужели?

Это не было наступление, скорее, разведка боем на отдельном участке фронта. Но до чего удачно! Немцы стали пятиться в переулок, кто-то не выдержал, пустился наутек. Но нашелся храбрец — вырос сбоку из груды мусора, швырнул противотанковую гранату. И тут же упал, простреленный в лохмотья. Граната сработала под гусеницами. Вспыхнули баки с горючим, установленные в задней части. Боевую машину окутало черным дымом. С руганью из люка выскакивали члены экипажа, скатывались с брони, разбегались. Но это уже не могло ни на что повлиять. Из «слепой» зоны позади башни выбегали автоматчики в фуфайках, стреляли из ППШ, перепрыгивали через горы мусора. Немцы убегали, их в живых осталось несколько человек…

— Эй, в башне, а ну, выходи! — проорали с улицы.

— А стрелять не будете? — крикнул Иван.

— А надо? — поинтересовался остряк, и его сослуживцы загоготали.

— Нет, мы свои!

— Так выходите, мать вашу, свои!

Кружилась голова, он хватался за стены. Стонали люди вокруг него, многие были в крови. Маша дышала, с надеждой смотрела ему в глаза. «Помни, девочка, ты мне обещала, держись, как можешь, уже все кончилось…» — прохрипел Иван, поднимая Марию на руки. Рядом суетился Кембл, поддержал, оттаптывал носки.

— Иван, ты помнишь, что обещал нам содействие? — простонал Ковальский, прижимая к уху упаковку с бинтом.

— Все помню, мужики, умру, но слово сдержу…

Целая вечность канула, прежде чем он вышел с Марией на свежий воздух. За ним тянулись остальные — на всякий случай держали оружие в поднятых руках. Их встретил лес задранных автоматов. Грязные, как черти, красноармейцы задумчиво смотрели, как мужик в эсэсовской форме выносит женщину, одетую примерно так же, и публика за ними — ничем не лучше.

— То есть именно по тебе, гад ползучий, мы должны не стрелять? — на всякий случай уточнил небритый коротконогий ефрейтор.

— Именно… — выдохнул Иван, опуская Машу на землю. Она по-прежнему смотрела на него с надеждой. — Не судите по одежке, мужики…

— Ну, отчего же, — протянул ефрейтор, — по одежке встречают…

Бойцы неторопливо подходили, не спуская с них стволов.

«А по уму провожают, — подумал Иван. — Лишь бы не в последний путь».

Снова взревел двигатель, из-за башни вывернула раздолбанная полуторка — остановилась так резко, что оторвался боковой борт.

— Товарищи, мы правда свои, — поднял голову Иван. — Прорываемся в наше расположение из центра Варшавы. С нами ответственные лица коммунистического польского подполья… Я — майор 4-го отдела контрразведки СМЕРШ Таврин, выполняю задание своего руководства — в частности, полковника Аничкина. Раненая женщина — моя помощница из разведуправления 1-го Белорусского фронта. Остальные — тоже наши люди, они нам помогают…

— Ишь какой… — протянул остряк. — А чем докажешь, господин хороший?

— А чего бы мы с немцами воевали? — рассердился Иван.

— Да кто вас знает…

— Хватит, мужики, доставьте нас срочно в свое расположение! Девушке плохо, ей нужно в госпиталь…

— Ага, на броне горящего танка устроит? — кивнул коротышка на свирепо чадящую легендарную «тридцатьчетверку». Окружающая публика снова хохотала.

Но от машины уже бежал, придерживая портупею, смутно знакомый капитан из дивизионной разведки. И физиономия Таврина была ему смутно знакома!

— Братцы, да это же наши… — взволнованно зачастил капитан, хлопая Ивана по плечу. — Да ты, братец, как на маскарад собрался… Помнишь меня? Капитан Архипов, пробуем боем позиции немцев в районе Прага. Нас две роты — остальные ушли вперед, а мы задворки, так сказать, ощупываем… Хлопцы, чего уши развесили и перемигиваетесь? — взорвался он. — Живо людей в тыл, и чтобы через полчаса эта женщина лежала на столе хирурга!

Полчаса — это много, недопустимо много! Женщина умрет, она не железная! Иван сидел, прижавшись к борту. Полуторка тряслась на ухабах, как последняя сволочь. Он придерживал голову Маши, обнимал ее, прижимал к себе. Она дышала, она была здесь. Он шептал ей разные слова — чтобы слышала, чувствовала, никуда не уходила. Госпиталь скоро, он уже рядом. Ее обязательно довезут, все сделают! Он в это верил, запрещал себе отчаиваться, и она, похоже, верила, робко улыбалась — хотя простое движение губ доставляло сильную боль. Остальные были рядом, переживали за них. Эти люди забыли, что едут в неизвестность. И, возможно, будущее будет такое, что прошлое покажется раем. Скалился Джерри Кембл — словно скулу свело человеку. Юзеф нянчил забинтованную руку, обнимал прижавшуюся к нему Тельму. Он не был глупцом, прекрасно знал куда едет. И Ковальский знал. Ведь слово «Катынь» — не просто село в Смоленской области. В 40-м году сотрудники НКВД расстреляли в Катынских лесах больше 20 тысяч польских военнослужащих — вроде как законно, по решению «тройки» НКВД СССР и в соответствии с постановлением Политбюро ЦК ВКП(б). Об этом знал весь мир, лишь советские граждане ни о чем не подозревали…

Или ничего, обойдется, ведь майор контрразведки дал им слово? А что произойдет с самим майором? С девушкой, которая стала ему небезразлична? Судьба переменчива, сегодня улыбается, завтра виновато разводит руки. Кто мог знать, что через пару дней восстание в Варшаве будет полностью подавлено, и буквально тут же начнется массированное наступление советских войск и примкнувшего к ним Войска Польского? Ударные соединения отобьют Прагу, правобережную часть города и выйдут к Висле. Но только в январе 45-го завершится полное освобождение Варшавы от фашистов. Армия Крайова будет распущена, уйдет в небытие, как и ее хозяева в Лондоне. К власти на штыках Красной армии придет Польская рабочая партия, и долгие сорок пять лет в многострадальной стране будут строить, да так и не построят «государство победившей социалистической демократии».

Блажен, кто не знает своего будущего…

Content

Александр Тамоников
Пуля для карателя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая