Александра Вадимовна Николаенко

Небесный почтальон Федя Булкин

Маленький роман

Слышу Федин голос живой.

Слышу бабушкин.

Слышу папин.

Не знала, что, когда начну

редактировать эту повесть,

она вернет мне свет,

радость и надежду.

Папе от Саши

Часть первая

– Помнишь, бабушка, когда я маленьким был…

– Это когда же такое было, Феденька?

Ничего не помнит бабушка. Память у нее девичья.

– Вчера, бабушка!

– А…

– Бабушка…

– Что, Федя?

– Расстроишься ты, если я умру?

– Очень расстроюсь, Феденька.

Так и думал я.

– Бабушка!

– Что, Феденька?

– Нужно тогда, чтобы ты первая умерла, а я за тобой…

– Ладно, Феденька.

– Только не завтра умирай ты, бабушка.

– Хорошо…

– …И не послезавтра умирай, бабушка!

– Хорошо, Феденька…

– …И послепослезавтра тоже не умирай…

– А когда же умирать мне, Феденька?

– Когда я скажу.

Так и договорились мы с бабушкой, что умрет она до меня, но только с моего разрешения.

Из тетради Фединой: о небесных геологах

Поехали мама с папой мои строить Город Небесный, сказала бабушка. Командировка, ясное дело.

Мама с папой мои геологи. Без геологов в строительстве никуда. Осваивает советский народ новые территории, а какие! Если делаем мы с бабушкой в сердце Родины нашей – Москве – утреннюю гимнастику, в Петропавловске на Камчатке – полночь!

В прошлый раз папа с мамой БАМ ездили строить, прокладывать магистраль Байкальско-Амурскую, долго строили, до-олго… вернулись, а я уже вот посюда! Даже и не узнали меня; мама ахнула, а папа сказал: «Ну, брат, не узнать тебя! Как подменили…»

Очень испугался я: вдруг и вправду бабушка, пока их не было, меня подменила?

Тогда вернулись они, я еще вот посюда был, а теперь вернутся они, я уже вот посюда…

Глобус кручу. Хочу найти Город этот Небесный. Только очень мелко на глобусе города пишутся, прямо блохи. А читать я уже научился. Вернутся папа с мамой мои, так и ахнут! Да, бабушка?

– Что, Феденька?

– Это так я, бабушка, ничего.

«Нельзя хвастаться, Федя, делами хорошими… – угрожает бабушка. – Скажешь вслух, и оно у Бога за хорошее уже не считается». А зачем совершать хорошее, если о нем ни гу-гу?! Плохие дела нужно тайно делать, считаю! Разбил чашку, замети потихоньку в совочек, если бабушка, как бабахнулось, сослепу не услышала, выкини по-хорошему, быстренько, чтобы ее не расстраивать. Потому что расстраивать бабушку тоже плохо. Папа так и сказал, когда уезжали: «Веди себя хорошо. Не расстраивай бабушку! Ты один, пока меня нет, за мужчину…»

За мужчин за всех я один, понимаете? А бабушка хоть и старая, а все равно тоже женщина, из-за чашки разбитой знаете как расстроится! Да же, бабушка?

– А?

– Вот если бы, например, я, бабушка, разбил бы чашку какую-то, ты бы расстроилась?

– Господи помилуй! Какую?!

– Я к примеру сказал это, бабушка…

Сами видите…

Так что о хорошем нужно рассказывать, иначе никогда не заметит бабушка, что я посуду помыл, у ней память девичья, так и будет думать до смерти самой, что это она сама ее вымыла… а плохое в совочек. Вот и выйдет одновременно два дела: хорошее и плохое, и оба за компанию не рассказывать, потому что плохое дело, что чашку разбил, потянуло с собой хорошее, что бабушка не расстроилась. У нее этих чашек, знаете? Войско! Целая чайгоняльная армия. Бей и бей потихонечку, партизаном…

– Бабушка!

– Что, Феденька?

– А давай я, бабушка, тебе мусор выкину?

– Выкини, пожалуйста, Феденька…

Вот и третье дело хорошее! Где одно хорошее – там другое! Как грибы в лесу. Как троллейбусы шестьдесят первые. Где один троллейбус шестьдесят первый пришел, там и следующий, вереницей.

– Потеряться, наверно, боятся, бабушка…

– Кто?

– Троллейбусы!

– Юморист…

Ко всему относиться нужно с юмором, бабушка!

Мамочки мои… страсть господняя… таракан!!!

Четыре вышло уже дела моих в хорошие! Я для Бога (хотя и нет его, это точно!) все же за жизнь составил бы список (на всякий случай, вдруг есть?) в два столбика:

ДЕЛА ХОРОШИЕ – ПЛОХИЕ ДЕЛА

«У Бога нас много», – сказала бабушка. Занятой человек! А я и сам уже писать научился…

ДЕЛА ХОРОШИЕ:

1 – что бабушка из-за чашки, что брякнулась, не расстроилась.

2 – что мусор я выкинул.

3 – что не сказал, что выкинул мусор, бабушке (потому что я сперва предложил его выкинуть, а потом уже выкинул, чтоб не думала опять она, что сама).

4 – и еще, чтоб, выкидывая сама, не заметила черепки!

Четыре уже хороших дела! Говорю же, добрые дела, как троллейбусы, чередой!

Где же все-таки Город этот Небесный на глобусе?..

ЕВРАЗИЯ, АЗИЯ, АФРИКА… наверное, большой должен быть, чтобы все, кто строить его поехали, уместились?

Голубым, наверное, тут раскрашен. И тут и тут голубым… Кручу, кручу… В какую сторону папа с мамой живут, если по всему глобусу лужи, лужи?.. Где тут папа с мамой мои?!

– Все, что на глобусе, Федь, Бог на земле рисовал. Моря, острова… Вот тут мы с тобой живем, Москва написано, видишь? Вот тут в городе Тольятти наши: тетя Оля, Григорий Михайлович, Женечка… Здесь вот мы с тобой были, море Черное, помнишь? Город Анапа. А Град Небесный на небе, не на земле.

– На самолете лететь?

– Самолеты, Федь, ниже летают.

Не зря я космонавтом, как Юрий Гагарин, стать собираюсь. Вон как, оказывается, высоко Град строят, если и самолетов выше…

– На ракете?

– На ракете, вырастешь и на Луну полетишь. А Город Небесный еще и Луны повыше.

Очень уж высоко! Но не очень. Зря уверена бабушка, что без Божьей помощи не добраться.

– Без Божьей помощи, Федь, и каши не сваришь.

– Да зачем она вообще людям, бабушка, твоя каша?!

До каких высот добрались строители! Землю застроили, небо перешагнули, космос теперь осваивают! Папе с мамой, конечно, некогда там, дело важное у них, понимаю…

Но как стану космонавтом, долечу до Луны, там осмотримся, и так скажу своим космонавтным товарищам: а теперь летим в Город Небесный, товарищи! К папе с мамой!

– На какой планете, ты думаешь, бабушка, папа с мамой строят сейчас? На Юпитере или на Марсе?

– …А карту, как в Град Небесный лететь, на небе, Федя, Господь нам звездочками означил. Млечный Путь называется. Звездный град. От Большой Медведихи это направо…

Вот как! План начертил, слава богу, Бог для тех, кто к папе с мамой лететь захочет. Значит – увидимся. А то уж очень скучаю…

Так иногда скучаю, что сквозь слезы в глазах сердце щиплется.

– В скафандре нужно лететь, да, бабушка? Без скафандра в космосе в смерть удохнешься, пока долетишь.

– Душе, Федя, скафандэры зачем? Покинет душа тело и без всякого скафандэра в миг один жива долетит, если хорошо себя вести будешь…

– Просыпайся, Федя, в садик пора.

– Не пойду сегодня в садик я, бабушка.

– Это что еще за новости, Федя?

– У меня душа далеко…

– Это где ж она, Феденька?

– В Петропавловске, бабушка. На Камчатке.

* * *

И все-таки уж очень соскучился я! Даже фотография не всегда помогает. Ясно, конечно, по фотографии этой, что хорошо папе с мамой в Граде Небесном живется-строится. Вон они как друг с дружкой стоят, обнявшись, в стекло улыбаются. Только кому-то там без меня, может быть, хорошо, а мне каково?

– Бабушка!

– Что, Федя?

– Ты бы что за то, чтобы папа с мамой мои вернулись к нам, отдала?

– Все отдала бы, Федя.

– И меня?!

– Тебя никому не отдала бы я, что ты, Феденька…

Я бы тоже, прежде чем отдать тебя, бабушка, передумал…

– Бабушка?!

– А, что, Федь?

– Есть в Граде Небесном граница?

– Есть. Горизонт называется.

Это там, где небо с морем полосой сходятся. Воображаемая линия, папа мне объяснял, потому что нигде на самом деле не сходятся море с небом. Никакая не воображаемая она. Недостижимая.

Плыли мы с бабушкой раз по морю Черному на трамвае прогулочном…

– Почему без рельсов трамвай этот, бабушка? Как он плавает?

– Он по компасу.

Компас знаю, мне папа показывал, он всегда в одну сторону тыкает. Доплывем!

Только как ни плывет трамвай, все дальше и дальше Бога граница, горизонтальная линия. Вроде и прочерчена лучом по воде, а даже облака вдоль летают.

За границу эту солнце садится, из-за границы с обратной стороны встает.

Заграничное солнце-то… То на той стороне, то на этой…

– Как ты думаешь, бабушка, противно солнцу смотреть после нас на капиталистов с буржуями?

– Солнце, Федя, смотрит, чтобы всем тепло, всем светло, чтобы день настал, чтобы ночь пришла, чтоб зима на лето сменилась…

– А я думаю, бабушка, что противно!

Соленая из глаз вода, когда зареву. Соленая в море.

А море огромное, полосой, где солнце садится, напополам с небом делится.

– Почему, бабушка, в море вода соленая? Селедок солить, или столько люди наплакали?

– Селедок солить…

– А если лосось в томате?

– А это, Федя, в другом море лососей солят.

– Томатное, значит, море есть… Пряного посола…

Ожидал я увидеть море черное, как написано. А оно синее. Синее и соленое.

Пить нельзя. Селедки зато с кильками сами в нем солятся. Ловят потом рыбаки селедок с кильками в сети готовыми, в магазины везут. Ловко устроено. Только лежишь-лежишь, загораешь, и пить так захочется! Денег тратить на лимонад приходится. Жалко было в море, что ли, Богу лимонаду налить?

Лимонадное море…

Есть озеро такое, Байкал. Из озера этого, значит, газированный напиток «Байкал» наливают. Невкусный. Сок березовый – из березы в большие пыльные банки. А в Белом море молоко, наверное… Или снег?

Молочное море… Снежное…

Только с Черным морем ошибся Бог. В нем чернила должны быть или нефть, какую папа мой везде ищет, а он в нем селедок солит?

Очень странно это все, как в книге Чуковского, где баранками море синее тушат. Море нужно водой тушить, тем более что в море ее полно, а от баранок их только хуже будет.

– А есть Синее море, бабушка?

– Есть Красное.

В честь победы социалистической революции, думаю, названо. Тоже красный и флаг нашей Родины. Цвета крови, за справедливость пролитой, флаг! С серпом золотым и молотом.

Только все равно очень странно мне, море Черное – цвета синего, море Белое – тем же синим на глобусе. Вот как будто не взрослый, а маленький все раскрасил…

По всей земле тянется горизонт, как пояс по бабушке.

– Переходили люди, бабушка, горизонт? Или там пограничники? Овчарки с собаками? Есть у горизонта нейтральная полоса?

Хорошее дело – нейтральная полоса! Про нее Владимир Высоцкий, мамин любимый (кроме папы) поэт, поет.

Вот наступит когда война атомная (конец света – по бабушке), нам бы с ней на эту полосу нейтральную перебраться…

– Бабушка?!

– А?

– А на глобусе где граница Горизонт, покажи?

– Нет такой границы на глобусе…

– А на политической карте?

Вот потому что не прочертил Бог на карте политической своей границы, ее люди многие пересекают случайно. Не шпионы и не вражеские разведчики. А нечаянно…

А в Город Небесный, думаю, документ нужен, личность удостоверяющий, что она умерла.

О смерти свидетельство. У папы с мамой есть такие свидетельства. В тумбочке пожарной у бабушки лежат они.

– Бабушка!

– Что, Федя?

– А почему мама с папой в Город Небесный свои не взяли свидетельства?

– Какие свидетельства?

– Из тумбочки пожарной, что умерли. Что? Забыли?!

Если забыли папа с мамой свои свидетельства, их тогда Город Небесный строить не пустят! Вернутся, значит, они… Скорей бы уснула бабушка! Перепрятать нужно свидетельства эти мне. А еще лучше – в клочья…

Можно попросить еще (когда в следующий раз поправлюсь я) нашу доктора поликлиники Валентину Андреевну, чтобы выписала мне справку не что болел я и выздоровел, а что болел да и умер. Первым делом со справкой такой, я думаю, можно больше никогда в детский сад не ходить, а главным делом в Город Небесный со справкой есть надежда пробраться.

А еще надежней, конечно, на самом деле умереть ненадолго мне. На недельку примерно. Хотя… если в Город Небесный, умерев на немножко, попаду уже я, мне сюда и возвращаться-то, наверное, больше уже не захочется…

Значит, нужно, перед тем как умру, признаться бабушке, что я это, а не Пуня вазу разбил. Иначе душа прилетит к вратам Града, ей скажут: «Чья ты душа?» Я, она скажет, душа Феди Булкина. «А, вот ты чья! – скажут тогда ей люди на пропуске. – Ну, раз уж ты душа Федина, если Феди Булкина ты, так лети назад, в тот день, когда вазу разбила. А то из-за тебя Пуне тогда досталось».

И переживай потом заново…

– Бабушка? А вот если бы тебе, как умрешь, предложили бы пожить заново, согласилась бы ты?

– Может быть, и согласилась бы, Федь. Отчего не пожить? Пожила б…

– А вот я бы, бабушка, НИ ЗА ЧТО!

И на всякий случай коплю еще в кошке-копилке глиняной денег на билет в Град Небесный. Может, будет оказия, как в Кремль, когда мы с папой ходили, – в Город Небесный экскурсия? Повидаться…

– На что копишь, Федя?

– На экскурсию.

– Куда же это экскурсию?

– В Град Небесный.

– Это не так копишь…

– А как?

– Делами добрыми.

Ладно. Я тогда посуду помою…

* * *

Небесные Геологи, значит, теперь папа с мамой мои. Космические. Звучит!

Полетел первый человек Земли, герой Юрий Гагарин, в космос, а за ним папа с мамой мои – небо осваивать, проводить небесные магистрали…

НЕБО СТРАНЫ СОВЕТОВ! Звучит!

КОСМОС СТРАНЫ СОВЕТОВ! Звучит!

Хорошо еще, что первые мы додумались космос застраивать, а не Америка. У них и так Колумб открыл две Америки: Северную и Южную. Хватит с них.

Посмотрел я в небо космическое – и правда огромное… ни конца ни края не видно. Только как на нем строят папа с мамой мои, без фундамента? Ведь не может город быть без фундамента? Все же рухнет?

– Бабушка…

– Что, Федь?

– Как ты думаешь, выдержит крыша у нас, если космос рухнет?

– Не рухнет, Федь, космос.

– А на чем он держится?

– А на чем и все, Федя, держится…

– На соплях?!?

Из тетради Фединой: про Пуню, кошку любимую

Ну и рассмешила же нас Пуня с бабушкой! Ну рассмешила! До сих пор как вспомню, так зареву…

Пуня-Пуня! Батарея пушистого отопления, шарик в валенках на завалинках, зверь-ушанка…

– Ты куда ее, Федь, несчастную, опять потащил, затерзал?

– Уж люблю ее, бабушка, уж люблю! Мочи нет на минуточку расставаться…

– Помнишь, бабушка, как Пуня нас тогда с тобой рассмешила?

– Как не помнить, Федь, помню, конечно…

– Как на зеркало она, помнишь, бабушка? Спинку выгнула и бочком, бочком! А оттуда – тоже, да, бабушка? На нее! И дыжж по стеклу! И ууууууууууу!!!

А когда она, помнишь, бабушка? Тут вот разляжется, и обходи как хочешь ее, да? Перешагивай королевну!

Это вот ее, бабушка, тут коготя. Весь диван на память тебе растерзала! Помнишь, как ты зовешь ее: «Пуня, Пунечка! Кушать подано! Кысс-кыс-кыс…»

А она придет, как одолжение нам с тобой огромное сделает. Та-ак понюхает, вся поморщится, аж продрогнет, лапкой бульк, бульк, что глаза бы даже наши с тобой на нее смотрели! А ты ей, бабушка: «Кушай, Пунечка, рыбка свежая…»

А она тебе, бабушка, «фис-дефис» по-французски… «Жо не манж… по-си-жу…»

Сядет тут и хвостом себя обнимет вот так вот, как изваяние. А ты ей: «Ну и иди отсюда тогда, бессовестная! Нечего тут выпендриваться, нос воротить. Тоже мне, мадам Бовари нашлась! Леди Макбет Костромского уезда…»

И накроешь крышкой тарелку!

– И накрою, да, Феденька… Ведь сами минтай-то ели.

– И сейчас бы я поел того твоего минтайчика, бабушка! Как ты делала: с лучком и подсолнечным маслицем и по картошечке в мундире…

– Макароны сегодня, Федь, по-флотски на ужин.

– Может, бабушка, шпроты откроешь все-таки, раз уж вспомнились?

– Шпроты, Федь, не открою, и не выдумывай!

– Ничего я не выдумал, сама знаешь ты, так и было…

Ты вот все на черный день и на праздники экономлишь, а ни праздников, бабушка, ни черного дня…

А вообще-то макароны по-флотски я, как папа, больше всяких ед уважаю. Только ты их, бабушка, сейчас слезами пересолишь.

Так макароны по-флотски, говоришь, у нас? Ну, клади макароны свои, включай телевизор, я Царь-Зайца «Спокойной ночи» смотреть принесу. Он один у нас с тобой, бабушка, неизменный…

Только ты не пой, пожалуйста, больше вслух эту песню свою противную про лучину, что ты с ней догоришь. У меня от твоих угроз даже бублик в горло не лезет…

* * *

Холодно. Мороз страшущий, шарф шкоробущий, озледенел! Цапается!

Скажешь «бабушка», а оно облачками: «ба» – О, «буш» – О, даже «ка», и та – О! Как баранками говорю! О-о-о… что ни скажешь.

– Как курю я, да, бабушка?

– Рот закрой, ради бога, курильщик, простудишься!

Вон как много баранок из бабушки полетело. Только ради Бога молчать я не буду!

– О-о-о-о… о-о-о…

Цветы прозрачные ледяные на окне распустились, изовсюду растут… Розы, тюльпаны снежные, кружевные ветки морозные. Чистого стекла семицветного, как сквозь драгоценность смотрю, мир сказочный блещет, вспыхивает, искрится. Только в глазах от этого блеска щиплет, и пальцам холодно.

– Нечеловеческая рука рисовала, Федь, человек такую красоту разве повторить сможет…

– Почему не сможет, бабушка, человек? Плохо ты о нем думаешь! А бокалы наши в стенке чем хуже? И узоры еще красивее, и ножка как у сосульки, и лимонад налить можно, и шампанское мамино, и не растают…

– Не растают, Федя, так разобьются.

– Ничего не разобьются, бабушка, не хрустальные!

– Хрустальные, Федь, не трогай их бога ра…

– Да ведь я не знал же, что они…

И вяжет бабушка скатерку белую, почти как в окошке. Только бабушкиной скатеркой укрыться можно, а этой вот снеговой, ледяной, что в окне, не укроешься. И дышу на эти цветы неживые, холодные, иненные, из всей силы дышу…

– O-o-o…

У Бога кружева изо льда, а у меня в них – окошки!

* * *

Будет лето, поедем на дачу с бабушкой.

Где на чердаке у нас гнезда осиные, малинные веники, «ПРАВДЫ» стопками, «ЮНОСТИ», «ОГОНЬКИ», много разного, что с собой на тот свет мы с бабушкой не возьмем уж точно, а на этом может очень даже нам еще пригодиться, видел я – лампа старая есть керосинная. Я еще когда хотел проверить ее на действительность: может, думаю, может, та? Я не верю в сказки, конечно же, но проверить необходимо…

– Ты зачем, Федя, лампочку выкрутил?

– Лета разве дождешься, бабушка? И подумал…

Может, сработает вместо сказочной, Аладдиновой, настоящая лампочка Ильича?..

– Смотри, бабушка, какой интересный приличный дедушка! Давай подойдем поближе к нему, познакомимся…

– Ты что это, Федя, сватаешь, что ли, меня?

– Что ты, бабушка! Разве я отдам тебя, такую молоденькую, за такого дряхлого и противного?! Просто он пока в тебя влюбится, я из бороды его потихонечку хоть один волосочек выдерну, незаметно… на всякий случай…

Вот придет весна, расцветет сирень. Сколько лепестков нужно, бабушка, чтоб сработало?

– Что сработало?

«Что сработало, что сработало…» Чтоб сработало!

Не хватает очень в жизни добрых чудес.

Так придумали люди, что будет все хорошо. Чтобы было им во что верить.

Сколько Богу этому я желаний загадывал! Все ресницы себе повыдергивал, чтоб никто не умерли. Или если умерли – чтоб воскресли. Думаете, исполнил он хоть одно? Где там!

Все хорошее у меня он себе, сколько помню его, забирает.

Была у меня кошка Пуня. Хорошая была кошка, пушистая, бурого цвета масть, полосами вот тут, на сидении, на задних лапках салфеточки, на лбу буквой ME. Придешь из садика, а она сидит матрешкой на подзеркальнике и встречает. Спрыгнет, об ноги трется, курлычет моторчиком. Рада, что я пришел!

Всегда, думал я, кошка эта у меня будет. Куда там! Собак напустил на Пуню на даче Бог, и в клочки мою Пуню разрвали. Под крыжовником кинули, где сарай у нас, шкуркой мертвой. Только на губках, вот тут, в уголке, красная капелька, и брюшко прокушено. Кишок вывалóк. И как псы ее только догнали? Зазевалась, видно, она…

Тоже так и со мной бывало: сидит Пуня, мечтается, а я крадусь тихо-тихо, подкрадусь и: «ГAB!» – она так до потолка и подпрыгнет… Смеху было!!!

Бог ловчей меня, вижу, вышел.

И зачем ему моя Пуня? Мало у него бездомных кошек по земле бегает?

И мух еще в кусты напустил. До сих пор снится мне тот крыжовин куст: ягоды зеленые, изумрудные, варить рано… А куст черной тучей мушьей жужжит. В голове жужжит, как проснусь.

Взял я Пуню, принес на крылечко.

«Бабушка! – говорю. Это еще надеялся, значит, что, как когда Царь-Зайца моего плюшевого собаки подрали, и Пуню заштопать-воскресить она сможет. – За-а-аш-то… па-й… ты…»

«Во-о-о!..» – она так и охнула.

Могилку на канале с ней вырыли, завернули Пуньку в красивую тряпочку, самую красивую выбрали, я вот тут, где меточка ME, y нее пальцем шерстку трогаю… Может, она и оживет еще как-нибудь? – думал.

Камень над ней поставили, такой хороший нашли! Бог послал, бабушка говорит. Вместо Пуни камень…

А камень тот и правда на Пуньку нашу похож, как вот спит она на лужайке в травке, калачом свернулась. Флоксами вокруг положили, а я всё, как ее собаки перед смертью терзали, представлю и не могу… против этого не могу, и все! Как хотите…

Реву. А бабушка говорит: «Не плачь, Феденька. Все под Господом ходим». Нашла чем утешить!..

Посмотрел в небеса я эти, где там у него голубое да синее. Облачками прикрылся…

У него там синее… Пуня у него, папа, мама мои у него, а нам как здесь жить без всех, без всего?

«На все Его воля, Федюшка, плачь не плачь. Всякому в небесах-то лучше, чем нам-то здесь…»

НА ВСЕ ЕГО ВОЛЯ?! А моя-то тогда зачем? Мне зачем такая воля без воли? Почему это у него там все хорошо, а нам тут такое? Это еще зачем он так нам устроил?!

И что не случись – молоко выкипит, воду отключат, так бабушка говорит: на все воля божья. До всего ему дело есть! Всюду-то нос сует!

Дал маму – забрал. Дал папу – забрал. Дал-Забрал какой-то, а не Бог получается. Вот что я думаю.

– Трудно человеку с Богом ужиться, Федь, ввериться. За слезами, просьбами ответ его не расслышишь. Очень уж у людских треб глаза велики, больше Бога обиды. А Он всегда отвечает, Федь, только тихо. В тишине его слушать, а люди как? Заберет свое, а как их отнимет. Вот они кулаки кусать, на месте топтать, выть-завывать, вверх грозить: мое! Мое! А нет, Федя, ничего «мое», так и знай, все Его. Все Всевышнего…

Все его?!

– Ну а хоть машинка моя?

Хоть машинка эта вроде моя, сказала бабушка, а лучше все же в карман, я думаю, или еще надежнее – под подушку…

Бывает, затаюсь в уголочке и спрошу его по-хорошему: ПОЧЕМУ???

Не дышу даже – услышать бы, что ответит он мне за Пуню мою! За папу, маму мою! Чем оправдается?!

А в ответ: тик-так да тик-так… громче, громче тикает…

– Но ты, Федя, знай одно: трудно с Богом человеку, а без Него стократ хуже выйдет. На себя одного положись тогда, человек, и в яму земляную один-одинешенек навсегда ляг, без надежды…

На себя одного бы и положился я! Да как? Если он во все мое лезет?

Вот пошла вчера за пенсией бабушка. Долго не было ее, думал я: сейчас накупит всякого вкусного. А пришла и плачет, и пальто не сняла: кошелек, говорит, Федя, вытащили, пенсия вся. Ну и я заплакал.

Поплакали мы, и тут опять вспомнила бабушка свое утешение.

– Ладно, – говорит, – Фитилек, не горюй, проживем как-нибудь, на все воля Божья, кому-то, значит, пенсия наша и нас нужнее…

«Макароны сварю», – объяснила. На все беды у нас один рецепт с бабушкой: макароны, лапша да рожки.

Так же вот, как и с папой и мамой вышло. Как узнали мы, что он от нас их забрал, так тоже плакали, так мы плакали! Как и с кошельком, как и с Пуней… А потом тоже бабушка сказала: Богу, значит, нужнее, чем нам… Бог забрал.

Опять, опять, думаю, он! Бог забрал!

Лучше бы его вовсе не было!

Самое лучшее себе забирает!

Вон и кошелек у бабушки утащил…

Из тетради Фединой: о Богморозе

Новый год уже скоро!

Белым-бело…

Стекла потрескивают, батареи гудят. Холодно уж очень. Солнце в лужах замерзло. Пятнышками все рассыпается, рябчит, до слез светло, ветки, как в вате сахарной, рябины, как клюквы в пудре, воздух – сосульки пить.

И как только в небе таком стеклянном птички летают?

Морозом свистит через щелочку форточкой, часы тукают, бабушка клеенку кухонную скатертью белой сменила к празднику. Елочка, на ней шарики. В шариках лампочки отражаются, включишь фонарики, они мигают, мигают… и так хорошо становится… очень!

День коротает, и скоро уже темнеет в окне, двор как будто одеялом синим накрыт, светятся за занавесками разноцветные гирлянды, фонарики… Синие, зеленые, желтые, красные лампочки. Высыпает бабушка воробушкам пшена за окошко, маме с папой привет чтобы в Град Небесный передали они. Бедные прыгают по подносу жестяному голые птички. Долетят ли по такой холодище?

– Долетят, Федь, не бойся. Им Бог из перышек теплые шубки сшил.

– Богмороз?

– Бог Мороз.

– А летом им в шубках жарко?

– А летом Он им из легких перышков шубки сменит.

– Зря все-таки, бабушка, у человека в процессе революции шерсть повылазила.

– Эволюции, может, Федь?

– Ну эволюции… Хвост-то – бог с ним, конечность лишняя, на дерево влезть головы, рук с ногами и веток хватит. А вот шерсть зимой человеку бы пригодилась по многим соображениям. И шарфом чтоб ты меня, бабушка, не душила, и в валенки не влезать, и от детского сада домой дойти, и с горки скатиться, и подушку набить, и шубу новую не покупать, полинял, да и точка! Да?

– Вот и свитер, Федь, смотри, твой полинял, да и точка…

И несет бабушка в мою комнату конверты с красивыми открытками. Родственников поздравлять из Тальятия и города Красноярска с Новым годом.

Богморозу тоже написать нужно, думаю, поздравительную открытку.

– Напиши ему, бабушка, я тебе продиктую…

Здравствуй, дорогой Бог Мороз!

Поздравляю тебя с Новым, 1983 годом!

Желаю тебе счастья, здоровья, любви, удачи и Мирного Неба над головой!

Скажи, пожалуйста, папе с мамой моим, что мы по ним очень скучаем с бабушкой, и, если можешь, заберu нас к ним поскорее в свой Небесный Город или их к нам в гости хоть на праздники отпусти.

Еще подари, пожалуйста, мне машину милицейскую с дверьми открывающимися и с мигалкой.

Всего хорошего и тебе!

Булкин Федя.

– И «бабушка», «бабушка» припиши…

Булкин Федя и бабушка.

Клеит бабушка на конверты марки.

– Почему тут одну марку приклеила, а тут две?

– Потому что это письмо в Тольятти, от Москвы совсем близко, одной марки хватит. А это письмо в Красноярск. Далеко. Две марки, Федь, нужно.

А до Небесного Города сколько же марок нужно, чтобы письмо дошло?

Не зря все-таки копил я в кошке накопительной денег.

– Сколько марок, мальчик, тебе?

И высыпаю в окошко все кошкино. Мне, отвечаю, на все!

Стоит на тумбочке елочка, в ватных валенках, закачаешься, как вся разукрашена!

Шарик об шарик цукает, звякает. Из малинных, изумрудовых бисеринок мельничка, мишура и дождик серебряный, Снегурочка в ватном тулупе, саночки. И горит над всем звезда кремлевская, алая! Красота…

– Федя, сменим давай с тобой звезду эту на маковку, посмотри, какая красивая.

Красивая-то она красивая, золотая, только папе с мамой, если отпустит их Бог к нам на каникулы новогодние, такая красота вряд ли понравится, не за Бога они у меня, а за Ленина с Дед Морозом!

– Мы за звезды кремлевские, бабушка, столько крови героев пролили! Сколько жизней не пожалели своих!

– Это кто же «мы», Федя?

– Мы, бабушка! Люди!

Еле дотянулся я с табуретки на стол папин письменный, звезду эту водружая.

Нет уж, бабушка хитрая, враг безбожной республики! Никаких тебе маковок в такой день!

– А куда же нам ее, Феденька?

– А вон, бабушка, в ту коробку, где без рожек шарики у тебя с битыми шишками, до лучших времен убери…

На Рождество, так и быть, разрешу ей звезду любимую золоченой маковкой подменить.

Я-то думал, Рождество – это там какой-то праздник особенный… РОЖДЕСТВО! А оказывается, это обыкновенный день рождения, когда сын у Бога родился.

Тыщи лет тому, а старушки до сих пор вспоминают! Ну и крепкая же память у них на давние времена… Цемент! До чего злопамятные старушки…

А вот бабушка про мой день рожденья каждую секунду забыть готова.

– У меня день рождения, кстати, скоро, ты помнишь, бабушка?

– А какое сегодня, Федь?

– Двадцать восьмое декабря уже, бабушка!

– Где же скоро? Целый месяц с лишком еще.

– Это просто предупреждаю тебя заранее, чтобы ты на луноход успела накопить…

Сами видите, не то что мой день рожденья когда не помнит она, но не помнит даже число сегоднее! Был бы похитрей, посообразительней, поковарнее я, каждый день бы бабушка луноходы мне покупала.

* * *

– Сколько лет тебе, бабушка?

– А сколько есть, Федя, все мои…

– А хотя бы примерно припомни, бабушка?

– Да примерно под сто, Федя, будет…

– А по паспорту?

– А по паспорту… Господи боже мой, а паспорт-то где у меня? Я же вроде в пожарную тумбочку вчера его положила…

Вчера положила она паспорт, ara! A в кассу сберегательную на прошлой неделе ходила…

– Не вчера, бабушка, а в прошлую пятницу, когда ты за пенсией – помнишь? – ходила. А потом приходили какие-то, и ты им паспорт показывала. А потом под вязочку на трельяж положила.

– Слава тебе господи, Феденька! Вот он…

А где ему быть еще? Паспорта не летают…

– Так сколько лет тебе, бабушка?

– А вот тут, Федь, написано. От сорока пяти у нас дальше живи, сколько хочешь. Сначала, правда, доживи попробуй, а после попробуй выживи…

– Так сколько ты выжила, бабушка?

– А сам посчитай. Без очков-то не вижу я. Ах ты, осподибожемой! А очки-то я куда положила?

Не уследишь за ней…

– Вот они, в голове торчат.

Всегда очки торчат из головы у бабушки, когда потеряет их.

– Могла бы и сама запомнить, бабушка!

– И не говори, Феденька… память девичья…

– Так сколько лет тебе, бабушка?

– А ты, Федя, сам на папином калькуляторе посчитай, а то у меня капуста сгорит.

Сложил я одно с другим, так и ахнул… 1922 + 1982 = 3904. Ну и ну… многовато. И не знаю даже, как такая длинная цифра вслух?

– Тебе, бабушка, три вначале, после девять, потом ноль, за нулем четыре.

– Что, Феденька?

Конечно, ничего не слышно бабушке в таком оглушительном возрасте…

– Первой три, потом девять, потом ноль, потом четыре!!!

– Что ты, Федь, кричишь, как оглушенный, дай-ка я сама посмотрю… Три тысячи девятьсот четыре? Ты что ж это, Федя, складывал?

– Складывал…

– А тут вычитать, ах ты глупенький, нужно.

– ИЗ ЧЕГО ЧЕГО, БАБУШКА???!!!

– А?

Ладно, в таком-то возрасте не слышит же она ничего, старинная моя бабушка, древняя, сам сообразить посчитаю… От года ее рождения: один девять два и два (раз раньше год был, значит больше) вычитать нужно меньшее: один девять восемь два…

Это уже высшая математика. Слава богу, у папы калькулятор есть…

– Бабушка…

– Что, Феденька?

– Минус шестьдесят лет тебе, бабушка.

– Федя…

– ЧТО, БАБУШКА?!!

– Почему минус, когда плюс?

– ЧТО ПЛЮС?! Тут минус написано…

– Шестьдесят лет мне, Федя, хоть в минус, хоть в плюс…

Плюс минус ШЕСТЬДЕСЯТ ЛЕТ моей бабушке.

Ну ничего себе, как папа мой говорит, погрешность!

* * *

До чего же красивая вышла елочка! Боже мой…

Фонари бумажные, что мы с мамой еще из журнала «Мурзилка» вырезывали, папа вставил в них лампочки, провел электричество. Гори, елочка! И горит, сияет огнями, фонариками она! От другой розетки на маковке, как маяк, мигает пятиконечная звезда алая… Красота!

Неужели из Града Небесного папу с мамой не отпустит Бог к нам на праздник с бабушкой? Неужели не бывает в Граднебесном отгулов, отпусков, выходных не бывает?!

Разве можно держать строителей на чужбине безвыездно? Не пускать их к родным на праздники? Навсегда детей от родителей разлучать?!

И не Бог тогда это, бабушка, узурпатор! Капиталист! Даже с БАМа мама с папой на Новый год всегда приезжали…

– А какой строй при Боге в Граднебесном, не знаешь ты, бабушка?

– Не знаю, Федя, какой. Без строя строят там, волей своей, никем не принуждены.

– Как на БАМе?!

Коммунары, энтузиасты, первопроходцы, герои…

– Там от каждого по возможности, каждому по потребности, что ли, бабушка? И у всех всего, сколько хочется, а не в зависть?!

Это же тогда у них коммунизм…

Не, приехать, значит, могут все-таки мама с папой мои, раз не держит насильно их Бог в небесном градостроительстве. Что им время терять поездками, если строят для всех, кто жив на земле, после смерти светлое в небе будущее…

Раньше на столе много тарелок сервизных с синей полоской по краюшку мама ставила: тетя Аня придет, дядя Сережа друг с тетей Натальей, Евгения Николаевна, шумные! Длинную селедку под шубу свекольную прятали, ни куска потом не найдешь! В огромную миску салат оливье, рыба заливная в лимонах кислых, про которую в фильме правду сказал один дяденька, что гадость она, холодец из хвостов да копыт…

– Почему так долго, бабушка, варится холодец?

– Черта варят, Федь, на Рождественский пост. Вот он все никак и не сварится.

До того он опасный, черт, что всю ночь на огне медленном в огромной кастрюле у мамы кипел, а потом еще до полудня, и почти до самой полуночи в холодильнике в противне мерз для безопасности.

С хреном его ели, на квадраты дрожащие нарезав, а за язык все равно щипался, но уж вкусно!..

Под батареей с бабушкой у нас тесто. Папа очень любит капустный пирог с яичком рубленым. Посидит-посидит тесто в кастрюльном тепле, согреется и ползет наружу. Приподнимет крышку – и на пол лапами. Отдирает бабушка лапы эти с линолема, заправляет обратно в кастрюлю, а оно опять…

– Вон, опять оно, бабушка!

– Последи за ним, Федя.

И сижу у батареи, на корточках, за тестом слежу, как крышку втихаря приподнимает оно, подглядывает. Слежу, слежу, засыпаю… Батюшки! А оно уж к раковине от меня уползло…

– Бананы прозрели, бабушка?

– Не «прозрели», а не дозрели, Федя; к Рождеству, даст бог, подойдут.

– Нет такого праздника больше – Рождество!

– А какой же есть, Федя, праздник?

– Старый Новый год, бабушка!

…День Конституции. День Революции. 23 февраля есть день, защитника от фашистов Отечества, и Восьмое марта – всеобщих женщин.

– Не всеобщих, Федь, а всеобщий…

– Всеобщий тогда с мужчинами был бы, бабушка!

* * *

– С ВОСЬМЫМ МАРТА, бабушка! С ДНЕМ ТВОЕГО ЗАЩИТНИКА!

– Спасибо, Феденька, защитник ты мой… Ах ты господи! Красоту-то какую нарисовал.

– Мне вот тоже, бабушка, эти цветы гораздо больше на открытке у тебя нравятся, чем когда они на картинке в твоей садовой энциклопедии были…

* * *

Пасха еще, правда, тоже есть…

– Если Пасха есть, Федя, как же Рождеству не быть?

Никакой связи меж этих праздников не вижу я. В Рождество ни одного подарка не кладет Дед Мороз под елку. Нечего и говорить о праздниках, когда подарков под елкой нет. А на Пасху яички крашеные, разноцветные, как в Новый год шарики, и кулич с изюмом, на десять и десять тесто яиц!

– Сколько, Федя, будет десять и десять?

– Двадесять, бабушка…

И всю ночь в шкафу печется, густой… Даже воздух изюмом маковым по всем комнатам рассыпается! А чего хорошего в Рождестве?! Новый год прошел, фильмы все хорошие показали, ну и детский сад на носу…

Ох, не нравится мне праздник этот!

«Родился Христос, отморозил нос!»

Ничего не сказала на эту считалку бабушка.

Раздувается от обиды. Потому что считалка хорошая, складная. Так у нас в садике друг с другом считаются. На кого пальцем тыкнули – тот дурак.

Есть, правда, еще один очень хороший праздник в нашей стране… День моего рождения.

1 февраля родился Я! Родила меня мама папе, а достался я только бабушке. «Федя», говорит, по греческому языку «Божий дар» означает. И откуда только греческий знает?

– Ангел твой, покровитель небесный, в день рождения твоего тоже именинник, Федя.

Этот, к моему дню рожденья примазавшись, Феодор святой – Христа ради юродивый. Не повезло мне вот так, с блаженным на всю жизнь покровителем. Как ему оберегать меня, если он сумасшедший? Сумасшедшие все блаженные. Одна блажь у них на уме…

– А у Феди нашего всей блажью наружу…

Это еще хуже обиделась бабушка за правду мою. Любит таких приваживать! То безрукие они, то безногие, на шкурах у ворот храмовых сидят, денег просят. И такие уродивые они, что их даже в храм не пускают.

– Ни за что не стану уродивым!

– Не уродивым, Федя, юродивым…

А «юродивый» от «уродивый» произошел. Только букву первую в имени сменил.

Не хочу я быть ни уродивым, ни юродивым, ни уродливым, ни блаженным! Но «Аленку» в день ангела все равно дарит бабушка мне. Повезло блаженному – заодно со мной именины…

* * *

Только две тарелки теперь на стол поставила бабушка. Значит, все-таки не надеется, что приедут к нам папа с мамой.

Понадеюсь тогда я с Царь-Зайцем моим – за нас четверых и Пуню. Тоже помнит Царь-Заяц папу с мамой моих, Пуню помнит… я знаю! Уж она-то его как следует в жизнь свою потрепала…

Посажу его вот так, папе на стол, на бумаги геологоразведочные, на газеты «ПРАВДЫ», он в окошко глядит-глядит, как летают снежные мухи.

Ждет и он, я же вижу!

– Не выдумывай, Феденька.

– Да какие у тебя, бабушка, полномочия – за Царь-Зайца моего говорить?!

Поставлю папе с мамой тарелочки. Папа тут сидит, мама тут всегда. Папе рюмочку, маме бокал ее длинный хрустальный шампанское пить, «Советское полусладкое», папе под елку дневник детсадовский, к школьным годам подготовительный. Оценки хорошие, есть чем папе гордиться! Красные кружочки все в табеле – пятерки по-новошкольному.

Маме нашел на улице я шарик стеклянный. Целиком из стекла! Цвета изумрудного, внутри пузырик застыл. Будто кто-то вздохнул в нем невидимый. Маме очень должен шарик этот понравиться…

И в двенадцать курантные мамы-папины ложку с ножиком на пол случайно роню, есть примета такая специальная, чтобы уж точно!

…И чему только все в телевизоре улыбаются? Песни поют, кривляются?..

– Маловато нас с тобой, может, бабушка, для веселья?

Может, по кровати попрыгать мне, хоть для виду?

Вон как снегом двор замело. А окошек, окошек с елками сколько… и все похожи! Папе с мамой издалека как окно наше с бабушкой от чужих отличить?

– Бабушка! Неси с кухни скорей лампадку сюда свою! На окно поставь, зажигай! Я звезду включу…

И Царь-Зайца возьми еще, на тебе. Посади на подоконник тоже его, рядом со своим кактусом.

Папе с мамой нас тогда по окну от всех будет видно…

Из тетради Фединой: чтобы бабушка никуда не уехала

– Умираешь ты, бабушка?

– Почему умираю-то, Федь?

– А зачем чемоданы из-под кровати повынула?

– Да хотела вот себе одну кофточку к праздникам посмотреть…

Вот уйдет в магазин она или за пенсией, нужно будет чемоданы эти перепрятать как следует. Без чемоданов своих, в одной кофточке, далеко не уедет…

Чтобы не умерла она, не провела меня как-нибудь, чтобы в Град Небесный жить тайком не уехала, нужно все без исключения подозрения предусмотреть!

– …Поживет, Федя, человек на земле, походит, порадуется, полюбуется на чудеса разные, лета и зимы, моря да горы, и так, бывает, находится, так устанет, что захочется отдохнуть от жизни ему, спать приляжет да и заснет крепко-накрепко…

Тоже так иногда засыпаю я. Только голова на подушку – и утро.

– Душа же увидит, Федя, что уж очень устал человек ее, да и отлетит тихонечко, далеко-далеко, на самое небо. Нельзя такого человека будить. Разбудишь его, а душа-то в тело вернуться и не успеет… Вот ты, Федь, глаза закрой, посиди тишком, поразмысли молчком…

– О чем поразмыслить молчком мне, бабушка?

– А о чем рассказать, что спросить хотел, о том помолчи. Только глаз не открывай, не подглядывай, а то ничего не получится.

И сижу, не подглядываю. Молчу. Тысяча вопросов во рту накопилась!

– А теперь поднеси ладошку к губам да подуй тихонечко.

И полился в ладонь воздух теплый, мягонький, чуть-чуть петушком на палочке пахнет (только что, недавно, спичку догрыз петушиную), и как будто прикоснулся кто-то невидимый. Руку трогает, шебуршится, щекотно даже…

– А теперь сожми в кулачок.

Поймал кого-то… точно, точно поймал!

– Кто там, бабушка?

– А не знаю, не видела…

Неужели душу я выдохнул?

– Посмотреть ее можно или забоится она, назад потом не вернется?

– Посмотри.

Никого, ничегошеньки нет в кулаке моем. Только если поближе принюхаться, петушком на палочке чуть-чуть слышно…

И от пальто маминого зимнего в клеточку мамой слышно, от помады ее, от платьев – мамой моей… От стола от папиного, газет, от ключей его, пиджака его – папиросами синими с лентой красненькой «Беломор».

Снимешь с вешалки куртку папину с капюшоном, в какой окуней с ним тогда на даче ловили, костром и дождиком пахнет. Вот тут искоркой прожгло, отлетело. Три копейки в кармане…

Помажет йодом царапину бабушка, щиплет до слез, а подуешь от души на царапину – сразу легче.

Не спится мне, размышляю, думаю…

Одна мысль – корабликом, в бутылку прозрачную запечатанным, как бы достать его? Как попал туда? Как в янтарь жук попал, как ему пришлось натерпеться…

И другая мысль – луноходом, что никак не купит мне бабушка. Еще мысль – мороженым в стаканчике вафельном, даже просто подумаешь: вкусная…

Мысль шмелем, что сегодня перед скамейкой по асфальту ползал, а бабушка ему листик подставила, на траву унесла. Про клопа малинного мысль, что случайно сегодня вместе с ягодой раскусил, до сих пор противная мысль…

Что завтра с бабушкой на рынок поедем мысль, про беляш мысль – в бумаге масленой, какие в тележке на станции, объедение…

Про абрикосы с черешней мысль. Про цыплят-котят-щенят, что всегда продают вдоль забора рынка…

Чтоб купила мне завтра щеночка собаки бабушка – хорошая очень мысль. Или хоть бы цыпленочка. Что зачем-то продают там еще прищепки, галоши, варежки, пелеринки, теткины кофточки, прочее никому не нужное. До чего непонятно, что покупают люди! Мысль, что можно будет среди никому не нужного моторчик от заводной обезьянки себе поискать…

О душе тоже мысль, конечно, все время вертится и не верится…

Можно ли доверять бабушке, что душа в кулаке была?

– А была ты, бабушка, пионеркой?

– Была. И пионеркой, и комсомолкой была.

– И партийная?!

– Беспартийная…

Беспартийная бабушка. Нет ей веры.

– Нужно будет тебе, бабушка, в партию, как мой папа, вступить! А то так и умрешь беспартийной.

– Не по билету, Федь, душу в рай принимают.

Одни поговорки да присказки. Не понимает старость дремучая, что истина человеку всякой правды дороже!

Дождался я, как уснул. Увидала душа, что сплю я, выползла.

Повисела для начала у губ моих облачком, вроде ватки парной, какая на стекле летом пятнышком, а в морозном окне прорубь целую выдохнешь. Висит над мной, опасается: вот, думает, тело если не спит еще, вздохнет сейчас, я обратно спрячусь. Только не тут-то было ей. Затаил я вдыхание. Даже рот закрыл, для надежности. Что ты, думаю, теперь будешь делать?

А она поразмыслила, вроде сплю я, наверное, поднялась от подушки повыше, покружила под лампочкой, полетела к польтам. Это знаю я, зачем она туда полетела. Посмотреть на шкафу хочет душа моя, не туда ли спрятала бабушка сапоги резиновые. Потому что точно уже уверен я, что дорос до них, а бабушка все нет да нет говорит.

Заглянула душа на шкаф, а коробки с сапогами и правда нет, покружила еще у лампочки, посмотрела, какой журнал листала перед сном бабушка, прочитала названье: «РАБОТНИЦА», поползала по столу, слизнула с баранки маковку, на подоконник вспорхнула и прямо в уголок, где у нас марлечка плохо кнопкой закреплена, в сад улетела…

Знаю я теперь, из какого места у нас по ночам комары в горницу налетают! Не зря за душой следил. Не забыть бы только, как проснусь, сказать бабушке…

Вернулась утром душа, залезла в меня, только свернулась калачиком, как уже вставай, будит бабушка. Не на рынок, оказывается, а в сад вставать…

Всё душа во сне перепутала. Только душу летом разбередила. Путешественница она, безбилетница! Из зимы в лето, из земли в небо легче птички летает…

– Бабушка?!

– Что, Федя?

– Просыпается человек от вечного сна?

– А как же, Федя, не просыпаться? Если не проснулся, умер значит ведь, а смерти нет, где захочешь, там и проснешься. Хочешь зимой, хочешь летом, хочешь в Париже, хочешь в Лондоне…

– Я летом хочу, на даче. А ты где хочешь проснуться, бабушка?

– А я с тобой, Феденька, проснуться хочу.

Значит, тоже на даче.

* * *

Бабушка?!

– Спишь ты, бабушка?

– Сплю, Федь, двенадцатый час…

– А ты каким сном спишь, не вечным?

– Да уже никаким, Федь, не сплю, уснешь с тобой разве?

– А каким спала?

– Да обычным, Федя, спала…

– Тогда спи!

Из тетради Фединой: о выборе

Ладно, есть душа, согласен я в этом с бабушкой. Просит душа моя, чтобы бабушка вот этот набор солдатиков мне купила…

И не где-нибудь мы сейчас с бабушкой – в ДЕТСКОМ МИРЕ ЦЕНТРАЛЬНОМ!

Даже слово какое волшебное… Детский Мир…

Из меня такими глазами, бедная, смотрит душа на бабушку! Никакая нормальная бабушка такого взгляда не выдержит! Через слезы смотрит, молча просит она, не дыша, прикусила губы. Как бы не зареветь только, думает…

Не то что попросить она гордая – уж какая тут гордость! – а волнуется просто: вдруг если купит бабушка мне этот набор солдатиков, то телу на мороженое в стаканчике вафельном у бабушки в кошельке не останется?

Вот какая душа моя справедливая, добрая. Всегда первым делом о других позаботится.

Все сильней и сильней смотрит душа на бабушку, так и кажется, заревет сейчас да и выпрыгнет. Даже пальцы про мороженое забыли… заворожились.

Так и перебирают в пакете матросиков, что бегут в атаку на своих подставочках, гранаты бросают в белогвардейскую армию, машут флагами, на колени падают, погибают за нашу молодую республику…

– Может, лучше купим, Федя, мороженое в стаканчике?

Французский язык учила в древние годы бабушка. С тех пор на всех языках понимает…

– У души один язык, Федя. Протерпи через слезы.

Так молчали на пытках командиры красные. Так молчала партизанка Зоя Космодемьянская. Так молчит памятник Зорге, разведчику, на «Улица Зорге» улице. Так молчала, погибая, Молодая Гвардия. Радистка Кэт. Молча шагали так сражаться с фашистами по улице нашей «Героев Народного Ополчения» герои народного ополчения.

Зря ты, зря в этот раз промолчала, душа!

Доедает тело предателя стаканчик вафельный… губы облизывает…

Ничего душе не оставило, всё доело…

Из тетради Фединой: что не умирают люди

– Умирал как-то, Федя, старичок один. Хорошо пожил, долго, в разное. Добрый был человек. Порядочный, честный…

Даже жалко стало этого старичка. И такой хороший, а умирает! Умирать плохие люди должны! Пусть хоть все умирают, не жалко!

– …Внуков, правнуков нажил тот старичок, да и потерял многих. Вот лежал он, лежал, вспоминал потихонечку жизнь свою, добром вспоминал, размышлял, да так Господь прибрал его ласково, что даже он и не заметил. Задремал, вспоминая, и не проснулся…

Вот такой смертью можно умереть мне! Если все-таки дело до такого дойдет, то я, как старичок вот этот, хочу… То есть не хочу и так. Никак не хочу. Если человеку чего-то очень не хочется, никто его не заставит! Ясно?!

– …Никому, Федя, умирать не хочется, как ни умирай. Привыкает к телу душа. Приживается.

Знает: полетаю ночью во сне, а потом будет мне дом вернуться. Интересно и дальше смерти своей заглянуть человеку… даже на похороны свои любопытно посмотреть ему, кто придет проводить его, как все будет…

Тоже хотел бы я посмотреть на похороны свои. Посмотреть, а потом чтоб не умер!

– …Отлетела, как уснул старичок, душа его, а тут как раз в комнату, где умер он, живые его заглянули. Как увидели, что не дышит, все в крик, все в слезы. Очень уж они того старичка любили. А больше всех любил его внучек, именем вот как ты, Федя, Феденька. И он стал плакать. Вернись, вернись, дедушка! Ты мне звездочку обещал показать.

А и правда было такое обещание данное. Купили для этого они трубу подзорную. Телескоп называется. Вот поправлюсь, говорил дедушка, покажу.

А душа старичка уже далеко была. Но как внучек напомнил про звездочку, вздрогнула, обернулась. Посмотрела, окликнутая, и такую, Федь, высоту внизу увидела, как в самолете лететь. А голос Федин звонкий был, все равно снизу слышно.

Делать нечего. Потянулась душа старичка назад. Тяжело вниз душе лететь. Она вверх легче летает. Но у обещаний земных сила сильная, и вернулась душа старичка в комнату. Хотела было назад в тело вернуться, а душа, Федя, со вздохом в тело только вернуться может. А тело уже не дышит. Покружила душа бездомно по комнате. Хотела утешить Феденьку. Да только она бестелесная. Живым невидима. Понял старичок, что ничего уже не поделаешь. Поцеловал внучка Федю тихонько в затылочек, попрощался.

Выше, выше летит душа старичка. Не старая, детская она, оказывается, жила в нем, ко всему любопытная. А чудес, Феденька, в небесах побольше, чем на земле. Летит душа, все разглядывает… Космосы. Столько звезд вблизи порассыпано, сияют, как самоцветы на бархате. И увидела душа самую-самую красивую звездочку. Ту самую, что обещал старичок Феде своему показать.

Подлетела душа к этой звездочке, склюнула ее с неба: вернусь, подумала, глупая, Феденьке подарю. А пока полетела выше.

Долго ли, коротко, я не знаю, но вот прилетела, Федя, душа старичка ко Вратам Небесным. За стеной невидимой – сад видимый, обетованный. Цветут там деревья всякие многоцветные, мандарины, сирени, настурции, вишни, кокосы, яблони… И стоят за стеной этой, Федя, те самые, кто вперед старичка того умерли. И мама, и папа его, и бабушка, и сыночек любимый Алешенька, от которого как раз внучек Федя. Друг его Валька, Гордеев, Карпухин, Тамара и Галочка, дядя Толя и много еще его любимых людей, товарищей.

Все такие нарядные, радостные. Встречают. Все ему улыбаются. Только тут-то, Феденька, ему улыбаются, а там, позади, горюют… и больше всех горюет о дедушке внучек, Федя.

Как тут быть?..

Не меня, надеюсь, это спросила бабушка. Я – не знаю.

– …И встали по обе стороны той стены любимые люди.

Вернись, вернись, дедушка! – плачет Федя. Не выберешь… Да и как? Когда справа родители, мама, папа его, сын любимый и бабушка, друзья многие. Слева жена, внучки, а главное – Федя, Феденька… Звезду ему показать…

Ужас какой! Я бы тоже, наверное, как тот дедушка, выбрать не смог…

– …Но недолго так выбирала, Федя, душа старичка у стены той невидимой, повлекло ее к Господу. Прилетела она. Звезду из клюва выпустила, села на уголочек стола Создателя, а сама так чирикает, так чирикает, чик-чирик! Перья дыбом…

Услыхал Господь это чириканье. Посмотрел на пичугу. Видит, душа хорошая прилетела к нему, доброго человека.

Что, говорит, ты хочешь, пичуга? О чем расчирлыкалась?

А я, отвечает она, не знаю, что делать мне, Господи! Видала стену у сада я, и туда и сюда хочу. И там мои, и тут мои, а главное – внук мой, Федя. Звезду вот ему сорвала…

Выслушал душу Господь, нахмурился. А кроме тебя, сказал, выбирать-то некому. Не мне же за тебя выбирать? Хочешь – вниз лети, хочешь – вверх…

Долго думала, Федя, птичка-душа. Выбрала все-таки к родителям, к деткам прежним. До того уж, думает, я о них соскучилась! Решила было, да как подумала – передумала. Уже снова хотелось обратно ей. И о тех, кто внизу, успела она соскучиться. Да еще и звезда для Феденьки… Не выбрасывать же в небо назад?

Опять расчирикалась душа.

Что ты, спрашивает Создатель, решила?

Не решила, отвечает птичка, решить не могу, душа разрывается… А нельзя ли мне раздвоиться?

Оказалось, никак нельзя раздвоиться ей. Не бывает. Узнала это душа и заплакала, так сказала: лучше бы умерла я, Господи! Чем из них выбирать… Выбери Ты за меня.

Мала оказалась птичка-душа, а мудрее хозяина старого.

Улыбнулся Создатель. Подставил птичке ладошку, по головке погладил, да и выпустил во Врата…

– А звезда?! Звезда как же бабушка?

– А звезда назад в небо, Федя, взлетела.

– Назад?!

– Чтобы внучек старичка того, когда тоже старичком станет, Феденька, по звезде по этой дорогу в Город Небесный нашел…

Не понравилась! Не понравилась мне категорически эта история! Обязательно нужно будет потом почтальоном космическим стать! Пусть Бог сделает мне в стене невидной окошечко, как на почте. Буду письма с посылками разносить…

Из тетради Фединой: о преступлении и наказании

– Посмотри-ка, Феденька, белочка…

Никакая это не белочка! Слепая бабушка совсем стала, ничего не видит. Разве бывают белки такие? Они рыжие все, во-о-от с таким хвостом. А у этой не хвост, а одно мучение, и сама сплошное недоумение: седая, тощая, ветер с ветки на ветку носит.

– Просто, Федя, зима сейчас. Белку Бог на зиму в серую шубку переодел. Чтоб в снегу не видно.

– Снег белый, бабушка. Какая разница, в какой шубке по нему прыгаешь: в серой, в рыжей? Все равно как у филина на тарелке. Правда, я бы на месте его такую плохую белку и есть-то не стал…

Но не действуют на бабушку доводы разума, вот опять она за свое, как будто про филина и не слышала:

– И всякого, Федя, Господь телом дарил на спасение. Лошадку – ногами быстрыми, мышку – размером малым, бабочку – цветом с цветком одинаковым, чтоб птичка не склевала ее, как нектар будет пить, птичку – зрением острым…

Вот-вот! Это чтобы лучше, значит, видела птичка, где там, на цветке, ушами бабочка хлопает.

Мне вот папа рассказывал, что есть такой червячок, сам маленький, безобидный, как звать – не помню. Но вот если склюет его птичка, так он внутри ее ночью засветится. Сядет птичка на веточку подремать. Вот, думает, хорошо, удобно сконструировал меня Бог, маленькая я, серенькая, под листиками сижу, темно, никому меня не увидеть. А внутри ее светлячок этот фосфором сквозь листики далеко из темноты светится, филину маячком к ужину. Зачем такого червячка придумал Господь? Зачем делал птичку маленькой, если выдал ее потом с потрохами? Или это птичке за то, что червячка склевала она? Раз уж не бывает наказаний, по бабушке, без преступника? Но ведь если б не склевала его, голодной осталась бы! Червячка вместе с птичкой филин склевал. Теперь тоже засветится и склюет того филина ястреб… Пищевая цепь называется.

Ничего не скажешь, хитро придумано: одним червячком весь лес прокормил!

Всем, мол, дал вам я приспособления живыми от смерти уйти, а никто не уйдете…

– А меня чем умудрил Господь, бабушка?

– А тебя умудрил себе на беду вопросы глупые задавать, на Бога за все обижаться. На обиженных, Фитилек, воду возят.

– Воду возят, бабушка, не на обиженных, а на согласных с послушными. А вот на обиженных далеко не уедешь! Далеко уехали, скажи, бабушка, злодеи-помещики и попы-обманщики на рабоче-крестьянской силе? Сама знаешь, бабушка, кто кого победил: буржуи-обидчики или армия всех обиженных!

И все-таки некогда, я так думаю, Богу за всеми нами следить. Это и бабушка говорит: за одним зайцем погонишься, всех распугаешь. А нас у Бога вон сколько! И все от него разбегаются.

Думал, думал Бог, что со всеми делать, и сказал: приходите сами ко мне, рассказывайте, что натворили, а я не могу все время за вами приглядывать, у меня спина болит у окна стоять, и глаза б мои на вас не смотрели…

Только как к Богу идти, как к бабушке, самому рассказывать, кто что разбил? Во-первых, нехорошо это – жаловаться, хоть и на себя, а все равно как шпион и доносчик. Во вторых, и сама увидит со временем бабушка, что вазочки синей нет…

– Федя? А где моя вазочка?

– Какая, бабушка?

– Синяя.

– Вот и я тоже, бабушка, что-то давно уже этой вазочки твоей синей не видел…

Ну и в-третьих, все равно попадет.

– Не бывает, Федя, у Бога без вины виноватых, ни за что не бывает наказанных. Ударился, коленку разбил – значит, сделал что-то не то, плохое что-нибудь натворил. Или предупредил тебя Господь: не беги, ударишься… Понимаешь?

Не понимаю! Уже ударился и еще потом за то, что уже ударился, стукнулся? Еще не сделал ничего плохого я – а уже одни тумаки…

– Снизу, Федя, правды не увидать. Виднее сверху-то.

Можно подумать, очень много мне видно, как в траве букашки копошатся, бегают. У них свои дела, у меня свои. Сама вверх смотри, не зевай, букашка! Раз такая по сравненью со мной некудущая. Не идет ли там где в твою сторону Федя Булкин?

Наказал мной Господь Бог бабушку.

– Наказание ты господне! Бессовестный! Это где ж так вымазался, злодей?!

– Под столом так вымазался я, бабушка.

– Это где ж там грязь такую нашел?!

– А она сама меня, бабушка, там нашла…

Где, где…

Нужно бабушке помогать, продолжать заносить дела хорошие на свой счет. Только с грязью этой в целом не справиться мне. На всю грязь с совком нагибаться – жизни не хватит. Замести, чтоб не чикаться. От греха подальше. Под стол бабушка редко когда заглядывает, у нее поясница…

– Красота-то какая, Феденька, чистота! Молоде…

…Ну, почти никогда не заглядывает она…

– Ты не наклоняйся так лучше, бабушка, а то поясницу опять сломаешь…

– Святые угодники!..

– А я говорил…

Если я твое наказание, бабушка, то тогда терпи и не жалуйся!

Всегда за дело от Бога нам достается, сама говорила.

Разбил коленку – за дело. О шкаф косточкой треснулся – за дело, не реви, а вспоминай, за какое такое, потому что:

– Просто так и волос, Федя, не упадет с головы…

– Лысые, наверное, самые страшные грешники, бабушка?

– Почему?!

– Вот, бабушка!

– Боже мой…

Три дня вел я себя хорошо. Помогал и слушался бабушки. Специально терпел. Чтоб уж точно потом знать, что ни за что наказанным буду. Больно очень было, зато теперь точно ни за что я наказан. За правду страдаю.

Целый клок из головы себе вырвал – бабушке в несправедливости Божьего наказания убедиться…

* * *

Не ушла опять бабушка безнаказанной…

– Батюшки… Господи… Святые угодники…

Это еще не всех своих защитников от меня она перечислила.

– Боже мой…

В целом гуашь – это краска некрепкая. Ненадежная. Не на века краска, хотя и вкусная.

– Ел ты, что ли, Федя, ее?

– Почему сразу ел? Просто пробовал…

Из тетради Фединой: о делах на совести каждого и возмездии справедливом

– Бабушка, сюда! Скорей, скорей! Смотри, как хорошо у нас теперь с тобой стало.

– Господи помилуй… Федя! Это зачем же ты угол стола отпилил?

– А сколько, ты думаешь, бабушка, может шишек набить человек, чтобы лопнуло всякое его человеческое терпение?!

– Сколько, Федя?..

– Шесть, бабушка, шесть! И не в день по шишке! А каждый раз, бабушка, каждый раз… И на даче, помнишь ты, бабушка, как тогда оса меня укусила?!

…От тигров осы произошли.

– Ты как думаешь, бабушка, от тигров осы?

– Да ты что, Федь, от каких еще тигров?!

А я вот думаю, что от тигров! Вся веранда жужжит от них, дребезжит, вареньем воздух кипит, даже в горнице слышно. Зыыыыыыыыы… Жужжат, вязнут лапами в сладких лужах. По клеенке ползают, пьяные… головами мотают усатыми. Усатые, полосатые, Винни-Пуха чуть не загрызли…

Один в один осы – тигры, а шмели от львов. Львы вообще гораздо ос благороднее. И красивее. И полезнее. И лохматее. Потому они и шмели-и-и-и-иииииииии!!!

– Господи помилуй, что, Феденька?

– Ииииииии… ушкаааааа… оооооо…

– Федя! Что? ЧТО?! Оса укусила?

– Ууууууууууу…

– Царица Небесная! Рот, рот открой, Федя! Федя! Ложечку вот так ручкой подержи, закуси. Где же это, господи помилуй, у меня супрастин?!

Вот за что она меня тогда? Ведь за правду!

– Это, Федя, Бог тебя наказал, чтобы пальцем не лазал в варенье…

Затаился, подкараулил, да?! Это как в сказке Пушкина про Гвидона, обернулся пчелой! Больше дел заняться, можно подумать, нет! Посмотрел бы лучше, сколько ужасов в мире творится! Почитал бы «Хижину дяди Тома»! Вон у них там, в капиталистической имперьи Америка, черных белые за людей не считают! Газом слезоточивым разгоняет полиция мирные демонстрации! Видно, нет у Бога на небесах телевизора…

– А чужие грехи, Федь, не твоя забота. Есть кому разобрать. Ты своих не копи по сусекам.

– Да ведь можно было словами предупредить меня, бабушка!

– Я тебе, Федь, сто раз говорила…

– Ты другое дело, бабушка, у тебя угрозы одни, от тебя наказания не дождешься…

Все равно в масштабах общего человечества за всеми не уследишь, кто в какое варенье лазает, ос кусаться не напасешься! Потому что за двумя зайцами не гонись, бабушка! Ты одной-то мухи вон не поймаешь…

И подкарауливать нужно, бабушка, не детей маленьких у варенья, а американского президента Рейгана! У него дела государственной важности, гонка вооружений, холодная война, бабушка! А он на такие мелочи отвлекается…

Если так вот за каждым охотиться, то на каждого человека по личному Богу нужно!

– В каждом, Федь, Бог.

– И во мне?!

Только этого еще не хватало…

Справедливость – дело совести каждого. У кого нету совести, у них тоже есть справедливость. Справедливо ли, думают они, Бог меня опять наказал, у меня же другая точка на это зрения?! Если ты сильней и могущественней, что ты маленьких обижаешь?!

Защищать нужно маленьких, так считаю! Я вчера, например, муравья защищал – защитил ему кирпичом на дорогу тропинку. Спас его, далеко от тропинки отнес, посадил под дерево, обезвредил. Тонет в луже, например, червяк – протяни руку помощи, помоги!

Мы вообще в ответе за тех, кого подучили.

Поцарапала как-то раз Пуня меня. Показать я всего лишь хотел ей, что за дверью целая жизнь! Что там лифты…

– Показал?

– Показал… только ты лучше, бабушка, не йодом мажь, а зеленкой, она не так щиплется…

Пусть останутся на Пуниной совести эти царапины. Я как лучше ей сделать хотел!

– Сделал?

– Сделал…

Потому что Пуню наказывать грех и смех один. Пока погоня идет, пока шерсть на дыбах летит, пока когти скрежещут, пока под креслом найдешь, где таится она, из-под кресла вытащишь, уже разве помнит она, за что ее в трепку?!

Показал я Пуне, что натворила она, чтобы вспомнила, убедилась на примере моем, как она меня растерзала! Видишь?! Видишь, – говорю, – бессовестная?! А она зеленку понюхала, хвост трубой расфофорила, завела свои музыки, курлы-мур, курлы-мур, да еще и брюшком наверх, вот так! Мол, есть вера во мне, беспомощной, пушистой и маленькой, к хозяину доброму, справедливому, мудрому Феде, какой в тыщи раз огромней и умней меня, что не станет даром уши он драть мои, когда забыла давно и своим умом не дойду, чего такого я совершила.

Вера есть во мне в человека…

И простил я Пуню. Погладил. Не болят же уже царапины эти! Что ж теперь?!

– И вообще, будь я на месте его, всех прощал бы, бабушка, знаешь… Потому что не тот масштаб, бабушка, – слон и моська.

– И какой же, Федя, подходящий тебе масштаб? Стол распилить?!

– А подходящий масштаб, я думаю, бабушка, что рассказ ты читала мне… Лев с собачкой!

Из тетради Фединой: о Божьих советчиках

– Богатый, как ты думаешь, Бог, бабушка?

– Не знаю, Федь, что богатством назвать: кому богатство – кошелек тугой, а кому – ромашка.

– Ромашки в поле, бабушка, все бесплатные, какое из них богатство?

– А такое, Федь, и богатство, что всем глаз радует и на всех хватает бесплатно.

– Тут согласен, хватает в поле ромашек. Даже даром никто не берет.

А вот Бог, я думаю, бабушка, нас с тобой побогаче… и ромашки даже его…

– Его-то его, да для нас. А недовольных, Федь, и снегирь побогаче.

Побогаче снегирь нас с бабушкой, в кафтан вишневый одет, толстый, грудь калачом. Вон, рябину в сахаре ест…

– Вкусная, бабушка, рябина в сахаре?

– В снегу она, Федь.

Как клюква, наверно, в коробочке, рябина в снегу снегириная. Все углы пальцем облизал в той коробочке.

– Не выбрасывай коробочку, бабушка, она может нам еще пригодиться…

– Это зачем же пригодится, Федя, она?

– Может, мне еще сюда Бог пудры сахарной поднасыплет. Я ему на видное место на подоконнике положу.

Бог послал…

Монетку нашел я в снегу на дорожке, денежку!

– Можно на такую клюкву в сахаре купить, бабушка?

– Не хватит тут, Федя.

Что же так мало послал мне Бог? Даже на клюкву в сахаре не хватает…

Богатый, очень богатый Бог! Все богатые несправедливые.

Тете Лиле Бог послал билет выигрышный лотерейный. Автомобиль! А мы с бабушкой как не сверим такой билет – всё не сходится. В прошлый раз всего на одну циферку на автомобиль нам с бабушкой не хватило!

Тетя Лиля злющая сказала мне вчера:

– Сиротинушка…

Сама она сиротинушка, сиротинище серотинное…

Справедливости!

Вот у дяди Коли, дворника, на лекарство вчера не хватило. Очень плохо дядя Коля выглядел. Помираю, сказал бабушке, Тамара Лесеевна… Нет ли трех рублей на лекарство?

Не дала дяде Коле на лекарство бабушка. Знаю, говорит, Николай, я лекарства твои. А у самой три рубля на трюмо под вязочкой были…

Умрет теперь дворник.

– Ничего, Господь милостив. Обойдется.

Стыдно, видно, стало бабушке, что не дала она на лекарство дворнику, взяла три рубля из-под вязочки, нищему отдала.

Все-таки сделала она правильно. Дворник Коля так помирает, а нищий совсем уж нищий – без рук, без ног. На войне, наверно, погиб.

Только вот не понимаю я! Раз богатый Бог, отчего он нищему вместо нас с бабушкой не подаст? Айболит зайцу лапу пришил, Бог пусть ноги-руки обратно пришьет военному нищему.

– Военный этот нищий, бабушка?

– А Бог его знает, Федя…

Знает, а не подаст!

Почему не раздал всем Бог поровну на земле?

– Посмотри-ка, Федя, синичка!

Синичка, да… Хорошенькая… шустрая такая… среди воробушков седеньких желтым пятнышком с синей ленточкой прыгает. Вон вороны – папы-мамы воробушков…

– Разные, Федя, птички?

– Разные.

– А когда бы все одинаковы, хорошо?

– Хорошо!

Но скучно…

– Всех Господь по-разному одевал. Над каждым, Федь, думал. Синичке – желтый кафтан. Снегирю – алый. Дятлу – на грудь, генеральской птице – ленту атласную… Птички на Господа не обижаются. Один Федя обиделся…

– И у Пуни царь-шуба! Как со шмеля…

Соловей весной запоет… А воробушек только чирлыкает. Чирлык да чирлык. А голубь уличный, самая глупая птица, куриная голова. Противно было бы, если бы из птиц одни только голуби. А зато в голубятне у дворника белые голуби, те хорошие, не как те…

Но самые красивые, огненные птицы закатные, Флеминги…

– Не Флеминги, Федь, а фламинго.

В клетках в зоопарке сидят. Занесенные в Красную книгу.

– Красные потому что Флеминги птицы, бабушка?

– Что «потому что красные», Федя?

– В книгу красную их занесло?

Все равно непонятно мне, почему не раздал Бог всем внизу, как у себя там, по потребностям. Не у всех на земле, как на небе, возможности! Нужно так раздавать, чтобы никому не обидно. А то вот что у него с нашим автомобилем вышло! Только циферки одной не хватило. Мы бы с бабушкой на автомобиле этом на дачу ездили. Банки с вареньем возили в багажнике…

– Кто же, Федя, водил бы машину эту?

– Как кто?! Я!

– Тебе рано, мне поздно. У тети Лили дачи нет. А у нас есть… Всем поровну, Федя, дает Господь, только всем по-разному. Понимаешь?

Всем – поровну, всем – по-разному? Это как? Непонятно! Зачем тете Лиле машина, а? Раз у ней дачи нет, варенья нет, банок нет?

Раз богатый Бог, должен всем раздавать по ровному. И не только у себя там, в Небесном Городе, до него еще доживи…

Вот и настанет тогда при нем, как он сам хотел, коммунизм везде! И на небе, и в воде, и на суше!

– Лотерейные билеты счастливые каждому, бабушка, должны выпадать. А иначе люди из зависти только будут…

– Зависть, Федя, вещь ненасытная. Человек сколько сегодня ни съест, завтра снова кушать захочется.

– Так и снова кушать дай человеку, бабушка! Тебе жалко?!

Если Бог ты, бабушка, если взял ты на себя за всех такую ответственность, то хотя бы накорми людей досыта! Поля засей, реки налей, животных там всяких съедобных сделай побольше! Не один творог на завтрак человеку давай, но хоть раз в неделю порадуй человека мороженым! Почему лето у него раз в году? День рождения раз в году? Новый год раз в году?! Почему арбуз даже, бабушка, раз в году! Ему жалко арбузов человечеству на зиму голодную?!

– Не хватало только Феди в советчики…

– Не хватало!

– Добрый он, бабушка?

– Кто?

– Бог-то твой?

– Добрый, Федя.

– Просто глухой и старенький, слепенький, память девичья?

– А?

– Как ты, бабушка?

– Что?

Ничего не слышит…

Ничего не видит…

До бабушки хоть допроситься можно. Попросишь раз один – промолчит. Попросишь второй – промолчит. Только на третий раз, как за рукав ее дернешь, спохватится:

– Что, Феденька?

…Вот и Бог, наверное, так же…

Может, и виднее Богу, да что-то уж очень несчастливых последнее время много развелось на земле. Как раньше у нас при царизме.

Точно, старенький Бог, как бабушка. А у Бога советчики все – министры подлые. Так и в сказках во всех получается. Докладывают Богу плохие сведения, что все хорошо, а он верит.

Соберет Бог на собрание злых министров своих. Ну, скажет, говорите, как дела на земле? Нет ли войн, бедствий стихийных, болезней каких? Все ли люди довольны? Все ли счастливы?

А министры все жирные, как у нас в телевизоре, удивительно даже мне, как такие толстые в «Юность» влезают?! Вот и начинают Богу докладывать: все хорошо сейчас на земле. Люди все довольные. Благодарят за все. Спасибо передают. А люди на земле в колокола бьют, до Бога через министров этих дозвониться не могут.

А Бог-то глухенький, старенький, как моя бабушка. Ей что ни скажи, она верит. Я вчера чашку разбил, она даже и не услышала.

«А что это, – говорит Бог министрам своим, – в колокола будто на земле бьют? Не пожар ли у них?»

«Да какой пожар, Господи! – крестятся подлые. – Это вас они прославляют!»

Вот и не знает Бог, как плохо людям на земле живется. Что не всем по справедливости достается, а только всем достается, и достается как следует…

– Ладно уж, я подумаю, бабушка…

– Что подумаешь, Федя?

– Может, и пойду после школы в Божьи советчики.

Из тетради Фединой: о мира создании

– А ты была маленькой, бабушка?

– Была, Федя, как же не была. Маленькой была да старенькой выросла.

– И мама была?

– И мама была.

– И папа был?

– И папа был.

Все были и умерли, кроме нас с бабушкой…

– И Бог был?

– А Бог, Федя, всегда есть. И сейчас в окошко на тебя смотрит, может быть: ешь ли кашу?

– Я ем кашу, ем!

– Ну и где ты ешь?

– Я по кругу ем ее, постепенно… Просто ждать приходится, сама видишь, пока каша в новый круг по тарелке распластится…

Бог терпел, нам велел, вот и я терплю, и ты, бабушка, потерпи!

Вот не нравится мне, что Бог все время за мной подсматривает. Выйдет бабушка, а все равно при нем кашу обратно в кастрюльку не переложишь. И задвигаю от него занавеску, чтобы бабушке или папе с мамой он на меня не жаловался.

А в обед и сам ничего Бог не видит. Тоже занавеску задвинул – туч согнал. Спать, наверное, лег. Под дождь всегда лучше спится. А мне – скучно.

– А ты порисуй пока, Федя, а там, бог даст, прояснится, погулять пойдем.

– Ладно уж, порисую.

Только не очень что-то у меня рисовать выходит, хотя и стараюсь я. Посмотрела бабушка рисунок мой и спрашивает: лошадка, что ли?

Ну какая лошадка, какая лошадка?! Разве у лошадок усы такие бывают? И хвост у лошадей всегда веником… Просто бабушка старенькая, ей глаза за стеклами велики. Ей сквозь стекла эти толстенные усов не видно. Каждый рисунок подписывать мне приходится, чтобы понятней.

ПУНЯ!

С подписями только бабушка, кто тут кто, узнает. Ничего, говорит, Феденька, сам Господь, когда маленький был, рисовать не очень умел…

Плохо сперва получалось у него. Вместо коров с лошадками – динозавры всякие хищные, не очень красивые…

Ничего себе «не очень» – страшенные! Видал я их, когда с папой в музей палеонтологический ходили. Драконы сущие! Я такому драконищу на один укус. Даже папе с таким бы не справиться…

Правду говорит бабушка. Совсем Бог вначале рисовать не умел. Каля-маля одни.

Трацетопсы да ихтиандоры…

– Федь, ты где?

– Где, где… под столом сижу, спрятался…

– От кого это, Федя, спрятался?

– От кого, от кого… от Бога.

– Что же ты натворил, что от Бога прятки?

– Камнем кинулся…

– В кого это кинулся?

– В кого, в кого?.. Ну, в него…

– Докинул?

– Докинул…

Полетел камень! Высоко полетел, прям сюда отрикошило рикошетом…

– Вылезай из-под стола-то, кидок, холодненьким приложу. Ох ты, шишка какая…

Еще бы! Не просто так-то кидал, не дурак же я. Далеко Бог засел. До окна школьного можно камень кулаком докинуть, а до неба докинуть – тут нужна конструкция целая.

Долго мастерил я эту конструкцию. «Богомет» называется. Поставил доску на три кирпича, на один конец снаряд-камень, до солнца лететь, где окно его. Бабушка «око» говорит небесное, но я думаю, окно это все-таки, просто как на корабле оно, круглое. Днем, если надоест Богу за мной подглядывать, занавеской дождливой день задвинет, а ночью – как вторые занавески у нас с бабушкой, поплотнее. На занавеске звезды. Окно это, точно вам говорю!

Положил я снаряд, вниз доска, как весы, опустилась. Тут и я! Да как прыгну на другой конец, камень высоко взлетел, вот сюда приземлился, где бабушка теперь холодную лапу куриную держать приложила.

– Много, Федь, людей в Бога камнями кидались, ни один не докинул. Бумеранги одни…

Знаю я, что такое бумеранг этот. Как тарелка пластмассовая летучая. Если правильно кидать научиться, в руки обратно прилететь должна. Но тарелка – это тарелка. А тут камнем по голове! Целый рог вырос, так разве можно?!

– Вот и слово плохое скажешь, Федь, и оно за тобой погонится. Дело плохое сделаешь – в левом кармане окажется. Посмотри-ка, что у тебя в левом кармане?

– А который левый мой карман, бабушка?

– С той руки карман левый у тебя, Федь, какой пол не метешь, посуду не моешь, ведра не выбросишь. С той руки, Федь, какая зубы не чистит.

– Я обеими руками вообще-то, бабушка, сегодня зубы не чистил…

В левом кармане у меня желудь раскушенный, горький, шелуха семечная, гвоздь ржавый, кремень…

– А в правом?

Шарик стеклянный маленький, из аквариума, три «театралки», ирис «Кис-кис», оловянный матросик.

– …Провожал, Федь, Создатель в жизнь человека. Как его отпустить такого? Голенький человек рождается, беспомощный, несмышленый, некому защитить… Думал-думал и дал новорожденному в сопровождение ангела именинного, по правую руку невидимым поставил хранителем. Светлого, Федь, как солнышко. Только… видишь, Федь, от кружки твоей тень на клеенку упала от лампочки? Так и от человека, в тело вошедшего, легла на сторону левую черная тень. Стал из той тени черт по левую сторону человека.

– А где она, бабушка, левая моя сторона? Подзабыл я что-то уже.

– По карманам, Федя, тогда ищи свою левую сторону.

– А у тебя где, бабушка, левый карман?

Только не оказалось на бабушке ни кармана левого, ни кармана правого. У нее по фартуку карман общий…

– Ну и как же тогда ты, бабушка, стороны различаешь?!

– …Хотел, Федь, Бог черта от человека отогнать, да отдумал. Если есть свет, так и темнота должна быть, для разницы, в смысле выбора…

Что тут выбирать, не понимаю я этого! Кто же выберет темноту?!

– И всю жизнь, Федя, ангел к себе человека зовет, а черт к себе тянет, за дела плохие человеку черт в левый карман камень черный кидает. А ангел за добрые дела в правый карман белый камушек. И какими камнями, Федя, за жизнь карманы набьешь, те и высыплешь потом на весы…

И всегда «театралки» с «мишками», орешки, сухарики и монетки мне в правый карман кладет бабушка. А левый вытряхивает. Гвоздь ржавый мне нужен был… кремень тоже. И кремень вытряхнула. Пальто новое, сказала, карман булыжниками своими порвешь.

Вот Богу просто камнями-то в нас кидать, он сверху сидит. Как что ему не понравится, кидай – не хочу. Вниз не вверх кидать! Да еще у нас тут на земле эта, как ее там… гарвитация.

А вот была бы у камня душа…

– Есть, бабушка, у камня душа?

– У всего, что Бог создал, душа есть, Федь. У цветочка, у деревца…

– А у камня?

– И у камня есть. Один камень холодный, другой теплый, один серенький, другой беленький. Один кремень камень – искры высекать, другой – как мелком рисовать, сыпучий. Драгоценные камни есть, есть так, голыши. Как же нет, Федя, души у камня… есть душа…

Хорошо-хорошо! Отлично! Нужен камень тогда мне покрепче. Кремень.

Вылетит душа из кремня, искрой полетит к Богу, долетит, разобьет окошко. Проснется Бог бородат, в колпаке ночном, ноги с кровати высунет, оглянется кругом – одни осколки на полу от солнца разбитого… хрусть, хрусть…

Вденет Бог, чтобы не порезаться, ноги в тапочки. «Что такое? – закричит. – Что такое?!» Высунется в окошко разбитое, посмотрит вниз. А это Федя Булкин кремнем в солнце докинул и под столом спрятался. Но и через стол наверняка разглядит меня Бог. И пойдет к папе с мамой, жаловаться: что же вы так плохо сына своего воспитываете?! Он мне солнце, полюбуйтесь, разбил.

А это потому, дедуля, ответит папа, что мы ваш Город Небесный строим, а Федю нашего сейчас бабушка старенькая воспитывает, где же ей за ним доглядеть? Вот и растет хулиган непослушный. А вы вот лучше, чем сердиться, отпустите нас к нему, вниз. И даем вам честное слово вырастить из него человека. И мама такое слово тоже Богу даст. Уверен я, что теперь-то точно они уже обо мне соскучились.

Бог подумает-подумает да и скажет: что же, раз так, отпускаю вас. Только взамен я Федину бабушку тогда в Город Небесный жить заберу…

– Что ты плачешь, Федя, больно еще?

Да не больно мне! С Богом просто ее на папу с мамой менять не хочу, пусть всех отдает за так, это у меня в первый раз с камнем не получилось…

Из тетради Фединой: о хвостиках. Бедной дорогой

Приходила тетя с нижнего этажа. Предлагала лису нам с бабушкой, почти не ношенную, за копейки.

…За копейки лису! Совсем дешево!..

– Кем не ношенная, тетя, лиса твоя?

– Мной, детка…

Ну, во-первых, никакая не детка я, а во-вторых:

– А зачем носить ее? Сама не ходит она уже у тебя, что ли, старая?

– Почему же старая, мальчик? И зимы ее не носила.

– Бабушка…

– Федя, тихо!

– Ну возьмем, возьмем! Давай, бабушка… бабушка!!! Я и сам носить ее буду… если уж совсем она одряхлела…

– Что вы, что вы, Ириночка Николаевна, ну какая лиса? Сами знаете, без лисы-то концы с концами не сводим…

– …А ты похудей еще немножечко, бабушка! И сойдутся…

– Лучше Лидии Александровне предложите…

Хоть какая она, лиса? Посмотреть бы… хоть одним глазком бы взглянуть…

– Да что смотреть на нее? Только расстраиваться…

– Почему расстраиваться?

– Потому что. В зоопарке лучше на живую посмотрим.

– А та какая, бабушка? Что ли, дохлая?!

– Почему дохлая, Федь? Просто шуба.

– С кого, с лисы?

– Лисья, Федь.

Лисья шуба была, а ЭТА, с нижнего, сняла с лисы да еще за копейки бабушке ворованную и ношеную предлагает?!

– Бабушка?

– Ну что, Федь?

– Как же теперь зимой та лиса?

– Какая, Федя, лиса?

– Та… без шубы…

…или тоже, бабушка, как тогда?

Как с Хвостиками нашими было?..

* * *

– Ну возьмем давай, ну пожалуйста, бабушка!

– Не возьмем, Федя, ты их замучаешь.

– Не замучаю!

– Не замучаешь, так затискаешь.

– Не затискаю!

– Не затискаешь, так привыкнешь, как потом отдавать?

– Не привыкну я к ним никогда, бабушка! Христом Богом клянусь… ну возьмем…

Сжалилась над мной, бессердечная. Взяла на воспитание у Степана-крольчатника трех кроликов! Один серенький, с белым хвостиком, другой беленький, с черным хвостиком, третий черненький, серый хвост его. Так их и назвали мы с бабушкой. Хвостики.

Дал нам крольчатник за кроликов трех приданое, ящик специальный. Дверь в ящике сеточкой, на крючке. Просторный ящик, конечно, тесноват только. Не особенно в нем порезвишься. Посадил я на ящик сверху Царь-Зайца. За главного пусть сидит. Надзирает.

– Как позвать-то их, чтоб припрыгали?

Кыс-кыс-кыс…

– Ты им лучше, Федя, сходи три морковки из грядки вытяни. Под водой сполосни. В сетку сунь.

Исчезают в кроликах морковки хвосты, как не бывали. Даже палец чуть не исчез. Все равно им, что ли, что жевать? Грызуны!

На полянке выгуливаем Хвостиков наших, под солнышком, с бабушкой. Ах, какое солнышко! К голове блином припекает! А клевера тут у нас с бабушкой – хоть стадо кроличье приводи! Хвостик белый уши прижал, нахохлился. Ни туда ни сюда не сковырнешь его. Пересаживать только. Это, думает, смерть моя пришла, что меня на поляну высадили, может, за ушами меня она не заметит?

Хвостик серый – кролик лихой. Его я со всех ног караулю. А у бабушки уже ноги не те, за кроликами по поляне гоняться.

Черный хвостик жует да жует, лапами задними раз себя один вперед только сдвинул. Тут, мол, перед носом моим уже съедено, можно дальше теперь, на один клеверок.

– Карауль лучше этого, бабушка… этот далеко не упрыгнет.

Караул!!!

Ох и хитер оказался зверь! Вокруг носа провел нас с бабушкой… как рванет! Только хвостик в малине мелькает…

– Держи его, бабушка!

– Святые угодники…

– Вылезай! Вылезай, кому говорят?! Все равно мы тебя с бабушкой уже оцепили… То-то же. Смотри! Он теперь, что умер уже, притворяется. Ишь какущий! А морковку, смотри-ка, бабушка, и на том свете ест…

– Можно, бабушка, хоть этого спать возьму с собой?

– Царь-Зайца, Федя, возьми.

Растут как на дрожжах на капустном листе и клевере наши кролики. Узнают уже нас с бабушкой. Я-то больше всех Чернохвостого узнаю. Большой ценой нам обратно из малины цапучей достался.

Приходил проверять их крольчатник Степан, угрюмый человек, дегтем пахший. Два мешка травы принес. Что, у нас самих травы, что ли, мало? Везде трава! Жуй – не хочу…

Увидали его наши Хвостики, так и дернули в дальнюю стеночку, в глубину забились. В одну шапку сбились. Ушами прикрылись. Глазами косят. Только по хвостикам и разберешь теперь их, кто где.

Похвалил нас крольчатник. Ничего, сказал. Хорошо растут. Не паршивеньки. Толстые…

Низко небо висит, туман волочит. Затянуло тропинку лужами. Положили мы с бабушкой доску длинную поверх земли, как по мостику добираемся теперь до кроликов. Так и хлюпает под бабушкой доска, так и шлепает, того и гляди провалится бабушка в лужу. Грустное уже лето.

– Давай возьмем их в дом, бабушка. Вон они у нас с тобой как отсырели…

Ничего. Сдалась бабушка. Никуда бежать не нужно теперь до кроликов, хоть весь день у клетки сиди. И сижу, рисую с натуры фломастером. Один синий кролик, другой оранжевый, третий зеленый. Только по хвостикам и отличишь.

– А этот-то, Федя, почему без хвоста у тебя?

– Так белый хвост его! На белом листе не видно…

– Бабушка!

– Что, Федя?

– А давай их в Москву заберем к тебе, бабушка? Вот увидишь, веселее жить тебе будет…

– Да какое там веселье, Федя? Кто же кроликов в Москве держит?

– Ты подержишь, бабушка, я к тебе тогда каждый день буду, бабушка, ночевать!

– И не думай, Федь, даже. Да и не отдаст их Степан Николаевич. На лето подержать давал нам. Сам знаешь.

– Мало ли что я знаю! Ну давай…

– Без «давай» давай.

– Хоть их выкупим…

Но такое «нет» иногда бывает у бабушки, нет, и всё – безнадежно…

Ничего не осталось на память о лете счастливом кроличьем. Ничего, ничегошеньки. Никого. Лучше бы и не брали мы их совсем на воспитание. Были кролики, а теперь?!

– Говорила я, Федя, тебе…

– Мало ли что ты, бабушка, говорила…

Папа с мамой наши еще на БАМе своем у нас.

Вот стоим на остановке мы вдвоем с бабушкой. С чемоданами. Царь-Заяц за пазухой. Ждем автобуса. Вот-вот автобус за нами придет. Полчаса еще. Уезжаем…

Из тумана туман ползет, тишина капает, все о лете жалеет.

Из тумана бредет к колодцу крольчатник Степан.

– Ты, Лесеевна?

– Мы, Степан Николаевич…

– Уезжаете?

– Уезжаем…

– Огодите маленечко, я сейчас вам кое-что принесу.

И сжимается сердце кулачиком, пищит душа… Может, черненького моего он мне Хвостика принесет?

– Бери, бери, Лесевна, не отказывай, ну?! Обидишь…

Потушить что-то принес в бумаге он бабушке. Его дело.

– А это, мальчик, тебе – поиграться…

Хвостики! Три хвостика на веревочке! Один беленький, другой серенький, третий черный хвост.

Хорошие хвостики, как настоящие…

– Бабушка? Бабушка… Бабушка?! Что… что… бабушка? Не молчи…

И летит, летит сквозь туман автобус, подпрыгивает мимо поле. Расступают фары сумерки. Слезы сами, сами.

Никого не полюблю теперь больше, бабушка…

И ты меня, бабушка, не люби!

* * *

Я без всяких слез там, со всякими, по прошествии долгого времени могу теперь об Хвостиках наших с бабушкой так сказать.

Живи без хвоста!

Ни к чему нельзя привыкать, ни к кому, плохая очень привычка! Опасная.

Ковыряй в носу, но не привыкай, не втягивайся, потому что привыкаешь, пока не видит никто, а потом на мультик засмотришься и…

– Федя!

Хорошего в жизни мало. Примеров много.

Лета у нас три месяца. Зимы три месяца. Осени три месяца и весны. А на деле?! Лето нормальное, когда бабушка до того, как олень в речку пописает, разрешает купаться мне, месяц один, второй после первого, которые оба на «И». И специально на «И», чтобы все нормальные люди путали.

Осень начинается, когда бабушка припоминает стихотворение Пушкина «Уж небо осенью дышало…»: «Гусей крикливых караван тянулся к югу…»

Вот как вспомнит вслух бабушка это стихотворение – всё, пропало пиши. Никаких тебе, даже если…

Никого нельзя любить! Ни в кой случай! Это самая худшая из привычек.

Привыкнешь, например, что тумбочка тут стояла, забудешь, что бабушка ее передвинула, обопрешься в темноте и так грохнешься, что искры из глаз.

Привыкай, что умрешь. Иначе умирать придется от неожиданности. Лучше умирать буду я с чувством, что долг свой выполнил, потому что я заранее так и знал.

К хорошему привыкаешь быстро, отвыкать гораздо дольше приходился. К выходным привыкаешь за день один, а отвыкать потом в саду всю неделю.

– Очень ты привыкла ко мне, бабушка?

– Очень, Феденька.

– Вот совсем не можешь ты, бабушка, уже без меня?

– Совсем не могу.

– И некому тебе без меня будет мусор вынести… пол подмести, готовить будет тогда некому тебе без меня?

– Некому, Феденька.

– Так и будешь до самой старости со мной за ручку ходить, да, бабушка? А не дай бог, я вырасту, что тогда?

Вот что я скажу тебе, бабушка! Начинай-ка ты отвыкать от меня потихонечку. Привыкай справляться самостоятельно. Я не вечен.

Сам я чувствую, что тоже уж очень что-то привык, что бабушка…

Разлюблю ее. Это твердо решил уже.

В этом смысле только Царь-Зайца можно любить, только он и может в жизни служить человеку надежным спутником. У него если даже нос откусить, или хвост на нитке повис, или что, бабушка потом все на место пришьет. Только если не будет бабушки, если отучу ее как-нибудь я со временем от себя, некому будет Царьца заштопывать, значит?..

Значит, нужно учиться шить.

Из тетради Фединой: что я лучше под зонтиком пока похожу

Умерла Героида Степановна! Это бабушки старушка знакомая, на четвертом этаже в нашем доме жила, вот вчера еще они только с бабушкой говорили…

– И еще жива она была тогда, бабушка, да?

– Когда?

– Ну, когда вы с ней вчера говорили?..

– Что вчера сказала она тебе, бабушка, перед смертью? Раскаялась?

– В чем раскаялась, Федя, что ты?

– Ты сама говорила, бабушка…

– Что говорила?

– Ну, что перед смертью нужно раскаяться.

– В чем раскаяться?

– В жизни, бабушка… Или нет?

– Не раскаяться, Федь, покаяться…

– В чем покаялась она тебе? Что сказала?

– Ничего она не каялась мне, про погоду поговорили… Говорила, что лето сухое будет, наверное, что воду скоро отключат. Спрашивала, как кабачки я солю…

– Зачем, бабушка?..

– Что зачем?

– Ну, про кабачки-то… как ты солишь, она спрашивала?

– Засолить хотела.

– Это что же выходит, не знала она?

– Что не знала?

– Что умрет… раз про кабачки-то тебя спросила… Убили ее? Да, бабушка? Ограбили и зарезали, раз солить кабачки собиралась она, раз не знала?

– Почему убили? Своим чередом, слава богу, пошла. Ей, Федь, много лет уже было…

– Сколько много ей было лет, бабушка? Как тебе?

– Мне поменьше, Федь, на десяток…

– А десяток этот пройдет, и что?

– Что и что?

– …Тоже станешь ты, бабушка, в смертельной опасности?!

– Человек, Федя, впрок солит, только прок невелик… Каждым днем все под Богом…

Это что же?!

Каждый день жизнь в смертельной опасности?! Каждый день, всю жизнь так, не зная?! Просыпаешься утром без всякой гарантии, что до мультиков доживешь?!

И вот это не беззаконие? И вот это нормально?!

Никакой возможности нет ни малейшей у человека от Божьей власти уйти? Освободиться из когтей кровавого узурпатора?!

Зря стеснялся раньше я своего зонтика, не любил его, в зоопарк с собой брать не хотел, на улицу…

– А где, бабушка, зонтик мой?

– Какой зонтик, Федь?

– Мой зонтик, с мишками!

– Да не обещали сегодня дождя.

– Я дождя не боюсь, как ты, бабушка, не газета, чтобы размокнуть.

Только ты под Богом своим, если так уже привыкла, ходи, а я под зонтиком похожу пока… хоть всю жизнь… с непривычки.

Пусть картинку сперва, чем убить меня, разглядит он сверху на зонтике, пусть поймет, что она из мультика, детская! Что под зонтиком еще маленький, ничего ему пока плохого не сделавший человек!!!

И еще научили нас в саду аппликации делать разные. Вырезаешь любую из журнала или кофты картинку, какая тебе понравилась, и на полиэтилен утюгом к тому месту, где хочется, приплавляешь…

– Федя! Что ты сделал с зонтом моим?! Ты зачем сюда мне этот кошмар приклеил?

– Не кошмар это, бабушка… А для твоего же спокойствия отвлекающий Винни-Пух!

Из тетради Фединой: о несправедливостях жизненных воспоминаний

Пустыми обещаниями кормит Бог человека! Завтра да вчера…

Завтра еще нет. Вчера уже было. Одно сегодня остается. Безвылазно!

А ведь ничего хорошего нет в сегодняшнем дне…

– Точно нет у нас больше, бабушка, сервелата?

– Точно нет, я вчера еще попку выбросила.

– Да… Не будешь сыт, как я вижу, бабушка, сегодняшним днем…

Вчера еще была колбаса. А сегодня кончилась. Завтра, сказала бабушка, в зоопарк пойдем, а сегодня дождь. Нельзя было так, чтобы дождь завтра, а сервелат с зоопарком сейчас?!

– Нужно так было сделать, бабушка, чтобы все хорошее сегодня, а завтра уж как Бог даст… Можно подумать, все хорошее в одном сегодня уместиться не может…

– Все хорошее точно не уместится, Федя.

– Уместится, бабушка. Хоть весь батон сервелата я бы сегодня вместо каши съел. В зоопарке и под дождем хорошо.

– Вчерашнее, Федь, хорошее в памяти теснится, на сегодня место приберегает. Для завтрашнего хорошего сегодня место оставляет. Если в сегодня все хорошее из жизни собрать, на завтра ничего не останется, да и вчерашнее вылетит.

– У меня, бабушка, в голове пустого места много. Ничего. Я и сегодня все хорошее потерплю…

– …Торопил Бога Федот: когда же сегодня пройдет? Я бы, говорит, завтра пожил, а ты отложил! Мне, говорит, дел вчерашних – не взглянешь, а ты завтрашних добавляешь…

– Можно я хоть кружочки в детский сад завтра нарисую?

– Вчера нужно было, Федь, кружочки в сад рисовать. Завтра тоже сегодня будет.

Вот и говорю же я… Никакого выбора не оставили мне! Вчера – сегодня. Завтра – сегодня. И сегодня – сегодня. Не выбраться…

Из тетради Фединой: о небесах обетованных

Горит душа у дворника нашего, дяди Коли.

Сам он так сказал бабушке: дайте, сказал, три рубля до возможности, Тамара Лесеевна. Душа горит.

Так и представил я, как душа горит внутри дворника. Больно, наверное, очень это ему. И снаружи-то, когда обожжешься, волдырем надуется, покраснеет, жжется. А если изнутри!..

Посмотрел поплотней я на дворника, пристально: не дымится ли уже он, не тлеет снаружи ли? Так, когда мы с бабушкой на даче костер разжигаем, вниз газетки кулем, мусора высыплем, хвороста, щепочек, а сверху шалаш из веток. И газету спичкой бабушка чирк! Огонек пробежит по краюшку, попробует – можно ли есть? И начинает тлеть изнизу, принимается: ничего, мол, есть можно. А вверху над шалашом борода из дыма болтается, глаза щиплет, пока сам огонь бороды не ухватит. И потом уж так разойдет! Одни угольки останутся, картошку пеки. Вон и у дворника борода… Бедный дворник…

Живое дело – огонь! Жует да потрескивает. У нас через три участка сарай целый съел. А после расхорохорился, на дом уже хотел перекинуться. Крышу облизывал. Едва машины пожарные потушили.

Три рубля же эти, что дворник у бабушки на тушение просит, на часики мне, на подарок, если в школу примут меня, отложены. Не дымится дворник пока. Может, халтурит он? И на прошлой неделе говорил, что горит…

Не дала бабушка из часиков моих на тушение дворнику. Не тем, сказала, душу тушишь, такое тушение ей один керосин…

А когда керосин в огонь разрешает плеснуть мне бабушка, весь костер так и вспыхнет!

Неужели керосином душу тушить дворник глупый хотел?

– Спиртом, Федя, хотел.

Спиртом?!

Спирт – он синим огнем горит, целым факелом на щипцах горит ватой, когда ставит бабушка банки.

Синим пламенем, значит, горит душа в дворнике! Вот и дыма нет. Тоже дыма нет, когда банки. Неужели все-таки полыхнет?

И слежу за дворником из окна. Есть у нас на каждом этаже шкафы пожарные, в них большие бутылки – огнетушители красные. Загорится дворник снаружи – сам его потушу…

* * *

У нас огромные новости! Дворник повесился!

Не выдержал, значит, как душа-то горит.

Погубили мы с бабушкой человека…

Вот так вот мертвым на руках из дворницкой вынесли. Стра-а-ашный… Загородила мне бабушка, да я все равно под рукав просунулся, совсем рядом видел.

Вот так вот у него лицо синее, глаза пузырями выпекли, и язык показывает, свесил, как будто собака когда. А язык такой большой, серый…

Это, может быть, думаю, душа-то его горящая вылететь хотела, да язык огромный не дал… вон он какой распухлый. Так она, душа, наверное, бедная, внутри мертвого дворника задохнулась…

– Задохнулась, бабушка, душа в дворнике?

– Не знаю я, Федя. Господи помилуй, грех-то какой…

Грех-то какой! Погубили мы с бабушкой дворника из-за часиков…

А если жива еще она в нем? Закопают дворника, будет биться там она под землей. О гроб молотить-колотить, как воробушек о стекло. А никто не услышит…

– Не воскреснет, бабушка, теперь дворник?

– Не знаю, Федя… не знаю, маленький… грех это самый страшный у Господа считается – самоубиться. За оградой таких хоронят…

– За оградой чего?

Молчит бабушка, плачет…

Сгорел бедный дворник от спирта-то… синим пламенем…

– За чего за оградой-то, бабушка?

Молчит…

За оградой Града Небесного, вот за чего оградой, наверное…

Потому и дворник, что не в доме, а во дворе… что в Град его не пускают.

Не выбралась, значит, правильно сообразил я, душа из дворника… не долетит теперь до Града Небесного. Будет дворник мертвый с высунутым языком по земле ходить… проведением… Будет листья месть… листья жечь, будет лопатой снег скрести… скрип! скреп…

«Погубил, Федя, душу ты мою из-за часиков…»

Страшно, бабушка…

Слыхал я, что бывают такие случаи, чтобы мертвых живыми землей закапывали. Сон литургический называется. Самое страшное дело! Положат спящего в гроб, гроб в яму, яму землей, сверху плитой. Не выберись к нам сюда. А он и проснется… Что такое увидит! Что такое подумает…

Вот и с дворником нашим, наверное, та же история…

«…Взыщи, Господи, погибшую душу Николая Васильича, аще возможно есть, помилуй ю… Не постави мою молитву во грех… но да будет Твоя святая воля…»

Воля, воля…

Должен Бог простить дворника! Нужно объяснить ему, что и из-за нас тоже с бабушкой он повесился, что горело в нем изнутри синим пламенем, и во мне бы если горело бы так вот изнутри, разве выдержишь такое?

Может, что никто не жалел его, он до Бога хотел из себя поскорее выпрыгнуть, чтоб его хоть тот пожалел, наплакаться. А как из заживо горящего себя выпрыгнешь, пока не убьешь? Я вот видел по телевизору, дом горел на Поле Октябрьском, у метро у нас совсем рядом. Так там люди из окон тоже выпрыгивали… с такой высоты!!! Я забыл бы лучше, что видел это, только их, как Пуню с собаками, забыть не могу…

– Бабушка!

– Что, Феденька?

– Не досталась собакам душа Пунина, как ты думаешь?

– Не досталась, Феденька. Куда собакам за душой угнаться? Улетела она…

Будет убивать меня кто-нибудь… если уж очень больно станет мне, тоже я тогда улечу.

Бабушка!!!

– Записку написать нужно, бабушка! Срочную! Объяснить все Богу про дворника, пусть простит его, пустит в Град Небесный жить! У него профессия нужная, будет улицы убирать, подметать, снег скрести, цветы разводить… Что погибшему человеку заживо в земле пропадать?!

– Напиши.

Из тетради Фединой: о смысле жизни

– Вот ты долго живешь же на свете, да, бабушка? Много людей и стран повидала, наверное, городов…

– Каких еще стран, Федя? Дальше дачи нигде не была.

– А где была дальше дачи ты, бабушка?

– Ну, в Анапе, Федя, с тобой была. Еще в Прибалтику ездила. В Суздале была, на экскурсии…

– Ну и как?

– Где, в Суздале?

– Да не в Суздале, в жизни, бабушка! Есть в ней смысл или нет?

– Есть, Федь.

– А какой смысл в ней, бабушка, не подскажешь?

– Да кому какой, Федь, кому в животе, кому в бороде, а кому в воробушке…

– В каком еще воробушке?

– А сейчас вот крошек с тобой им разбросим, налетят они, вот и выберешь сам, в каком.

– Я вот этого тогда, бабушка, воробья выбираю!

Хоть и очень друг на друга похожи, так и чирикают, так и прыгают, вносят сумятицу, но своего воробья-то я всегда от чужих различу…

И старушки другие многие, а не только мы с бабушкой, тоже ради своих воробушков зимой выживают…

– Или ради кошки тоже жить можно, да, бабушка? Или ради собаки…

Это я собаку хочу, потихоньку бабушке на нее намекаю, издали…

– Хорошая песня, да, бабушка, про надежду?

– Хорошая.

– Что она наш компас земной, очень точно поют, что удача – за смелость награда…

– Не всегда, Федь, за смелость удача.

– Но попробовать стоит, бабушка.

– Что попробовать?

– Намекнуть еще раз тебе о собаке…

– А так-то я, бабушка, Конька-Горбунка гораздо больше собаки хочу…

– Федь, подумай сам, какая собака на одну мою пенсию?

– …Держал бы его на балконе зимой, балкон вместительный. Сеном кормил, причесывал, в школу ездил… Тебя бы, бабушка, на дачу возил, грузы разные. Он желания бы мои выполнял…

Он спросил бы меня: что ты, Федя, опять пригорюнился, может, хочешь чего? Я ответил бы ему, что собаку. И была бы мне тут же!

Я вообще считаю так, бабушка, что лучше о невозможном мечтать, тогда по сравнению с ним у собаки хоть какие-то шансы…

– Федя!

– Это я не к собаке, а к смыслу жизни вообще-то рассудил.

…Я вот даже думаю, бабушка, может, дворник наш утерпел бы, не повесился, если б вспомнил вовремя, что смысл в воробье…

Из тетради Фединой: обо всем хорошем

Ах, какие конёчки купила мне в магазине комиссионном через дорогу бабушка! Дух захватывает! Не налюбуюсь…

Порадовала ты душу человеческую напоследок, бабушка. Угодила!

Ничего теперь на свете не нужно мне! Ничего-ничего-ничегошеньки не нужно мне больше на свете, бабушка… Даже без собаки я теперь до весны на конёчках одних продержусь!

– Бабушка!

– Что, Федя?

– А где конёчки мои?

– В прихожей лежат, на галошнице.

Разве место конёчкам моим на какой-то галошнице?!

– Принеси, бабушка, скорее их, на подушку, вот тут, рядышком со мной положи. Пусть Царь-Заяц хоть полюбуется…

* * *

Засияли золотым светом сыпучим огни бенгальские, захлопали в небе фейерверки – хлопушки, золотые хвосты, компасье-момпасье. Полетела душа по ледовой! Свистит, обмирает. В пятках горит! Замелькали снежинки-звездочки, вихрем гирлянды-лампочки! Мысочками подсекает, искры высекает, гарнитуры фигурные вычерчивает! Ловко выходит у меня как… и не думал даже…

– Как в коньках я родился! Да, бабушка?

– И не говори, Феденька…

На одной ноге – пистолетиком, на двоих – вертелом. Вихрем все мелькает, сливается, гремит фанфарами музыка! Тримпрюли колени сами собой выкручивают, только держись!

– Как в телевизоре фигурист я кручусь, да, бабушка?

– Да уж, Феденька… Карман смотри только не оторви мне. Лучше повыше возьмись, вот тут, а то сейчас с тобой оба загремим под эти фанфары…

– Да держусь, держусь, бабушка. И ты, бабушка, за меня держись, а то сейчас же укатишься…

– Посмотри, бабушка, как вон та девочка крутится… Ничего себе намостачилась! Сто лет, наверно, училась, да, бабушка? Чтобы такие вот по льду вертеля! Лед-то скользкий… Ноги все разъезжаются. Того и гляди упа…

…Вставай, бабушка! Не позорься…

– Господи помилуй, Федя, в поясницу что-то вступило…

– А ты ногами вот так, покрепче за лед схватись, об забор обопрись, а то вон ты какая падучая… Схватилась ты, бабушка?

– Держусь вроде, Феденька…

– Ну, трогайся тогда, бабушка!

– …Из специальной фигурной школы, я думаю, девочка хвастливая эта. Никаких предметов у них там нет, наверное, больше, кроме фигуристого катания…

– Нет таких школ, Федя, чтобы ничего, кроме катания, не было.

– Это при тебе, бабушка, таких школ не было, а при власти советской в каждом городе по такой!

– Это, Федь, когда душа с телом в согласии, так красиво крутиться у нее получается…

Виноват я разве, что тело у меня от души в развитии отстает?!

– Дал Господь Бог Федоту душу работящую да тело едящее…

Федот на печи лежит, душа на базар бежит. Вернулась душа с базара, принесла Федоту товара. Пироги, калачи, конфеты, а ничего в руках нету…

Нарубила душа дров Федоту, печь натопила, кашу сварила. Половником воздух черпает, Федот слюнки глотает.

Вставай, Федот, дело ждет…

Подождет, говорит, душа, твое дело. Отстань ты от меня, надоела!

Иди, говорит, сама огород копать, не мешай отдыхать.

Душа огород копает, Федот у окна зевает. Копай, говорит, веселее, чтоб росло густее…

Выросла в огороде капуста, в животе опять пусто. Поела душа малинки, Федоту одни сырцевинки. Вся малинка опала, пока душа собирала.

Федот пить попросит – душа дуршлагом воду вносит.

Испекла душа пироги – Федоту одни угольки.

Душа в облака, Федот за бока. Душа в небеса, Федот в телеса. Душа летать, а Федот ее хвать! Куда, говорит, полетела, делай дело!

Плывет душа брассом – тело матрасом.

Душа – птичкой, тело – электричкой…

– …Давай-ка ты, Федя, сам хоть пару шагов проедь…

– Ни-ни-ни! Бабушка! Куда? Рано еще отпускать тебя! У тебя душа еще на льду без меня стоять не окрепла…

* * *

– Легкий я, бабушка?

– Легкий, Феденька…

– Не тяжелю нигде?

– Не тяжелишь. А вот вырастешь, станет бабушка старенькой, ты уж сам ее понесешь.

Я и сейчас могу бабушку отнести, куда хочет. Стой ровно, бабушка, теперь я тебя понесу.

Но не поднимается бабушка, какая-то она неподъемная, от пола никак оторвать ее не могу.

– И как тебя, бабушка, ноги-то только носят?

– Сама удивляюсь, Федь…

Правильно все-таки с ногами придумал Бог. Можно в них конем скакать, можно прыгать в них, на дерево залезать. На конёчках вот… ковылять.

Хорошо, что ноги у человека длинные.

Жалко только, руки у человека коротки…

– Да куда же длиннее, Федя? И так, посмотри, из рукавов вылезают…

– Быстро я расту, бабушка?

– Как гриб после дождичка, пальто за пальто…

Это не я быстро расту, это просто одежда со мной не растет! Почему не сделать так, чтобы вместе с человеком одежда росла?

У Бога вон все растет: деревья растут, одуванчики, а мы с бабушкой, чтоб у нас росло, лейками воду носим, тяжело нам таскать такое, а он сад свой преспокойненько дождиком польет, а у него и так уже елки небо царапают!

Сорняки, правда, лучше даже елок растут, весь огород заполонили нам с бабушкой. Не справляемся. Зачем Богу сорняк?!

– А чтобы Федя спросил. Думал-думал, что бы сделать ему еще, чтобы Федя полюбопытствовал, да и посадил сорняк…

Бери, Федя, веник и подметай.

Молча.

* * *

– А вот все-таки что ни говори, бабушка, молодец человек! Придумал Бог сорняк, а человек – тяпку! Придумал дождь – а человек зонтик! Придумал собаку – человек поводок! Придумал гору – человек ее Эверест назвал, вскарабкался, флаг в макушку воткнул! Я ЗДЕСЬ БЫЛ! – написал!

Придумал реку, человек – мост! Придумал гром с молнией, человек – громоотвод! Придумал солнышко – человек лампочку!

Придумал море – человек корабль!

Придумал Луну – человек луноход!

Придумал Землю, раскружил ее, а человек все равно и на ногах устоял, и по горизонту сам догадался, что Земля круглая!

Придумал птицу – человек самолет!

Придумал коня – человек уздечку!

Придумал таракана – человек «Дихлофос»!

Он…

– А человека-то кто, Федя, придумал?

– Человека никто не придумывал, бабушка. Человек из обезьяны произошел.

– А обезьяну тогда кто придумал, Федя?

– А обезьяну никто, бабушка, не придумывал… Обезьяна?.. Она… с самого начала была…

– Ты же сам говорил, что сначала ничего не было?

– Да! Сначала ничего не было, бабушка!

– А потом?

– А потом – обезьяна!

* * *

Храмик на горе горит, пожарное зарево. Это солнышко так его обняло. Куполок синенький, на кресте галочка, на щеке подушка снежная. А по реке солнце колесом закатное катится, лед как петушок сахарный гладится, черные проступи…

И следы по дорожке алые, солнцем как будто налиты.

…Посмотри, бабушка, как будто босиком кто-то раненый перед нами к дверям прошел…

Колоколенка, снег скрипучий, мороз колючий. Примерзают к полозьям варежки, веревка каленая, согнешь – сломается. Не привязать…

– Так оставь, Федя, кто же будет здесь санки-то воровать?

– Нет уж, знаю я, найдутся люди отважные… Я их под Троицу, пожалуй что, подвезу… А пожалуй, надежней вот сюда, под ступеньки самые, у лампадки, где Бог сам за моими саночками приглядит…

Из тетради Фединой: о почтальоне небесном

Размечтался я что-то, рассуждаю, думаю: какой смертью лучше умереть мне? «Все там будем», – сказала тетя с пятого этажа бабушке. Так вот я на этот счет…

– Ты какой смертью умирать лучше хочешь, бабушка?

– Какой Бог даст, Федя, той и пойду, что ты на ночь глядя о таком всполошился?

Что всполошился я?! А как не всполошиться мне? Все у Бога просят, чтобы не умирать, а ни одного еще жить в живых насовсем не оставили. Это я раньше бессмертным быть не хотел. А теперь раздумался. Бессмертным как-нибудь стать мне лучше, пожалуй. Потому что много разного интересного в мире каждый день происходит. А умрешь если, из Небесного Града разве узнаешь…

– Доходят, бабушка, в Город Небесный газеты?

– Не знаю, Феденька…

И по телефону не позвонишь. Очень плохо устроено!

Папа мой, например, очень газеты читать любил за завтраком. Как же я не подумал?! Не доходят, конечно, газеты в Город Небесный! Потому не доходят они, что почтальонов их разносить нет! Наша почтальонка толстая. Еле-еле по лестнице до ящиков почтовых взбирается со своими стопками. Куда уж ей до Града Небесного подниматься.

Почтальоном нужно мне стать, только не как обычные почтари, а космическим! Буду на ракете газеты в Град Небесный возить. Если газеты и в Граде Небесном есть – на Землю назад. Организую всем сообщение! Сколько можно жить в неизвестности?!!

А пока положу папе завтра к Богу в почтовый ящик газет. Пусть папе передает, раз почтальонов таких еще не придумал.

– Эх, Федя, Федя… Почтальон ты небесный… и смех и грех с тобой.

«Бурдамоден» журнал моей маме… выкройки… Передачи даже в больницу носят. Мне вот носила бабушка. Даже при карантине строжайшем передавала мне передачи нянечка.

– Отнесем, бабушка, завтра газет и журналов маме с папой к Богу в почтовый ящик?

– Хорошо, Феденька, отнесем.

Вот и договорились об этом мы с бабушкой, только все равно еще не спится мне. Мешают разные варианты, какой же смертью умереть мне все-таки лучше?

Много всяких смертей есть, вот на кладбище – на какую могилку ни посмотри, каждый там какой-нибудь своей смертью умер.

– Этот дядечка, как ты думаешь, какой смертью умер, бабушка?

– Видишь Феденька, сколько прожил он? Долго жил. Наверное, что от старости…

– Хорошо умирать от старости, как ты думаешь?

– А не знаю я, Федя. Всякая смерть – как рождение. Из одного мира в другой всегда трудно, и молодым, и в старости…

– Молодым, наверное, легче, бабушка?

– Всем, Федя, тяжело.

Это, конечно, права она… Вот на дачу даже переезжать – канитель же сплошная! Чемоданы, банки, телевизор… Хорошо хоть, когда в Город Небесный едешь, ничего с собой особенно брать не нужно. Только как при пожаре, наверное. Самое необходимое.

Есть у бабушки в тумбочке ящик пожарный. Был когда пожар у нас под соседней квартирой, и все мы, кто в чем был, на улицу выскочили, каждый с самым хорошим. Бабушка меня за руку, документы в другую из пожарного ящика, а я маму с папой на фотографии взял. Чтоб не сгорели, Царь-Зайца и глобус.

А у соседей – у кого что. Кто с кошкой, кто с собакой спасается. Кто с шубами, кто с чемоданами. А тетя Наташа даже огромную китайскую вазу в обнимку вынесла. Это значит, ничего у нее дороже нет этой вазы…

Но никто не погибли. Потушили пожарники нас. Пожарником космическим тоже неплохо стать. Вдруг Град на небесах загорится?

Можно даже одновременно стать и пожарником, и почтальоном… и космонавтом.

Все равно непонятно, какой смертью умирать лучше мне. Я бы, например, под скорую помощь попал… понимаете мысль? Там же сразу спасут, под такой-то машиной! У них для этого все приспособления есть!

Тонуть или гореть не хочу. Это твердо решил я уже.

Чтобы били больно – тоже не хочу.

Под просто машину – тоже не согласен я. Потому что, когда под просто машину попал человек, значит, спешил куда-то, там, значит, ждали его и уже не дождутся. Видели мы с бабушкой такого сбитого. Парадный дядечка. Носочки в лодочках белые. Лодочки сверкают, начищены. Костюм такой, как только по праздникам надевают. И роз букет. Наверное, на свидание спешил… или праздник?

Тоже не согласен я так умирать.

Лежать умирать три года в постели парализованным, как сосед наш с десятого этажа, так можно в доме сгореть, когда пожар. А особенно одному-одинешеньку, вот как тетя Зина с вазой со своей китайской… Чтобы некому даже пожаловаться – НЕ ХОЧУ!

Не хочу в самолете разбиться.

Не хочу поскользнуться и шею свернуть. Не цыпленок я, чтобы мне шею сворачивать.

Не хочу поганками отравиться. Лучше выкинуть гриб подозрительный, чем пожарить.

Не хочу, как дворник, в петле, язык высунув.

Не хочу, чтоб змея ужалила.

Не хочу стареньким умирать, потому что все кости болят и свет не мил. Не хочу…

Ничего не хочу!

– Выбрал я, бабушка…

– Что выбрал, Федя?

– Никакой смертью умирать я не буду!

Из тетради Фединой: о весне

Вот и дожили с бабушкой до весны. Из последних сил продержались! Просто верили, что придет. Просто ждали. Не теряли надежды с первого сентября! Просто знали, что будет!

* * *

– А зачем во все карманы ты, бабушка, корки мандариновые кладешь, моль кормить?

– Что ты, Федь, она их не ест…

– Чтобы ела пальто вместо корок, кладешь?

* * *

– А умеешь ты, бабушка, делать из газеты кораблики?

– Ну, давай попробую, Федь…

– Это не кораблик получился у тебя, а пилотка.

– Так они одинаково, Федя, вроде бы складываются.

– Ничего не одинаково, бабушка. Разбирай пилотку свою. Эта громадина все равно ни в один ручей не протиснется…

* * *

– А не знаешь ты, кстати, бабушка, где моя такая любимая самая желтая курточка?

– Вспомнил, Федь, вечер девичий… Я ж ее тете Гале для ихней девочки отдала.

– ОТДАЛА?!

– Отдала, а что? Ты же из нее, Федь, еще прошлой осенью вырос.

– Я?!

Я не вырос, бабушка! Я не вырос!

– Рукавами, Федь, уже только до локтей доставал.

– Что же ты наделала, бабушка, что наделала?!. Как могла?!

– Тебе жалко, Федь, тети-Галиной девочке курточки?

– Мне не жалко, бабушка, тети-Галиной девочке курточки! Мне себя жалко, бабушка, больше всех в этом вероломстве твоем! У меня же в той курточке желудь был!

* * *

– Вырастать невыгодно, бабушка…

– Почему же невыгодно, Федь?

– Во всех смыслах невыгодно, бабушка. Во всех смыслах. А еды сколько нужно извести, бабушка?! А одежды?! А тетрадок сколько нужно будет к школе купить, а обложек к ним? А линеек, циркулей, козьих ножек?! Бумаги цветной? А бархатной?! А карандашей, фломастеров, ластиков…

– А ты, Федя, не грыз бы их, и покупать все время новые не пришлось.

– Как же я могу не грызть фломастеров, бабушка?! Я расту, зуба два передние выпали, теперь режутся…

…Вот из этого стульчика, например же, уже сколько лет назад вырос я? А ты все надеешься, что я на нем всю жизнь просижу. Нужен новый стул, бабушка, или хотя бы твоя старая табуретка. Это выгодно тебе, бабушка? Выгодно? Нет! Вон и мячик у меня уже совсем старенький. Он от пола-то почти уже не отпрыгивает… никогда.

– Нет уж, Федя, какой там мячик, нужно хоть на ботинки осенние накопить…

– Ты сама видишь, бабушка, слишком дорого нам обходится мое вырастание.

Так что я, пожалуй, останусь маленьким. Навсегда!

Из тетради Фединой: об овчарке

– Помнишь ты, бабушка, что вчера обещала мне?

– Что обещала, Феденька?

– Точно не помнишь ты, бабушка?

– Да о чем ты, Федь?

– Ничего-ничегошеньки?

– Ну напомни.

– Не могла забыть ты такого обещания, бабушка.

– Да могла, Федь, могла, голова-то моя сам знаешь, какая дырявая…

– Знаю, бабушка, знаю. Убедился на горьком опыте, только… Сама должна понимать ты, бабушка, что даже забытые обещания следует выполнять…

– Да я, Федя, и не отказываюсь, ты напомни просто, в чем дело?

– Я бы напомнил, мне не жалко, да боюсь, ты опять от слова своего отречешься. Скажешь, как вчера, что такого и в кошмарном сне пообещать не могла. Я вчера-то еле уговорил тебя, бабушка, что могла, а сегодня ты, бабушка, опять за свое?!

– Ладно, Федя, сделаю, раз обещала.

– Честное слово, бабушка?

– Честное слово, Федь.

– Ну, тогда поехали, бабушка!

– Это куда еще, Федя, поехали?

– Как «куда еще»? На рынок птичий, овчарку мне покупать!

– Что ты, бабушка, не одеваешься?

– Одеваюсь.

– А чего тогда ты сидишь и не одеваешься?

– Честное слово, Феденька, одеваюсь…

– Может, бабушка, ты, как вчера, поменьше какую-нибудь хочешь собаку?

– Что ты, Федя! Я же уже вчера на овчарку с тобой согласилась…

– А вот я согласен, например, пойти в нашем договоре с тобой на маленькие уступки.

Мне в собаке вообще-то, бабушка, не порода важна, а собака…

Я бы, бабушка, например, если б только ты хоть немножко привстала со стула этого, и на кошку новую даже давно бы уже согласился…

Из тетради Фединой: о Кладе Химкинском

Хорошо во сне вечном, и правда просыпаться не хочется, бабушка только будит. Суббота родительская, говорит, Федя, сегодня. Праздник большой. Папу с мамой навестить поедем.

– На Байконур?

– Почему на Байконур, Федь? Под Химки…

Из-под Химок, значит, теперь ракеты в космос летают… дела…

Ладно, я сейчас тогда, я тогда, только если в сад идти, вечным сном спать буду.

– Как ехать, бабушка?

– Как всегда, на метро, потом на автобусе.

Надо будет номер запомнить автобуса, чтоб потом…

И беру с собой папе с мамой показать три рисунка мои, и машинку свою, конечно, беру, папе похвастаться. А у бабушки в сумке на колесиках веник, бутылка с водой, лопатка, тяпочка, тряпочки, термос с чаем горячим, кулич пасхальный, шелуха яичная, четыре яичка… четыре рюмочки… угостить…

Видел бы герой Юрий Гагарин, с чем бабушка в космос летит!

Очень тепло на улице, уж апрель так апрель! Все цветет и уже как будто акацией пахнет. Вовсю солнышко. Автобуса номер без номера, только на желтой морде написано «КЛАДБИЩЕ ХИМКИ», к остановке от самого метро очередь, все тоже с сумками, прям как бабушка, все с лопатками, с тяпками… ну народ…

– Это все клад копать едут, бабушка?

– Какой клад?

– Как какой? Химкинский…

Вот и мы сели с бабушкой на автобус к окошку. Нужно только запомнить, как он к маме с папой поедет. И сначала автобус едет, как на дачу к нам, а там, где кресты стоят – фашистов от Москвы отгонять, дальше вниз под горку мчит.

Так и думал, что далеко!

Вот все вышли, разбрелись, вытянулись вдоль дороги. И эта дорога тоже вниз ведет. По бокам старушки сидят с веночками, цветами яркими, разноцветными.

Понял я: не мы полетим – они к нам!

– Встречают старушки героев, бабушка?

– Почему встречают, Федя? Цветы продают.

Покупают все у них, даже бабушка, и мне разрешает цветочки выбрать.

И выбираю живые, синенькие, как на даче у нас, – незабудки. Мама любит, очень обрадуется!

Вот ворота на Химкинскую космостанцию совсем обычные оказались. За ними – тихо.

Забор высокий, кирпичный. При входе церковка, в окошке лампадка. Дорожки обсохли, пыль солнечная. Листики шепчутся. Отчего так тихо? Может, не прилетят сегодня они? Неужели не отпустил маму с папой Бог повидаться?!

Закричать очень хочется. Зареветь мне, может быть? Или лучше еще расшалиться…

И опять вниз дорожка. Посмотришь кругом – оградки. У кого веночек новенький, у кого просто травка лысая пробивается, у кого памятник красивый мраморный. И как только ракеты тут приземляются? Чудеса…

Вот они, на фотографиях в рамочках, все, кого в автобусе встречать ехали, жители Града Небесного. Строители, освоители, космонавты! Как с газеты, красивые, улыбаются, смотрят радостно…

– Скоро, бабушка?

– Скоро, Федя. Устал?

– Не устал я! Просто скорей бы уж прилетели…

И над всеми небо синее-синее. Синее! Над встречающими, над героями. Точно, в самом деле, нет между нами разницы…

Но ракеты всё не летят.

Оградка, калитка, на калитке замочек. У бабушки моей от этого замочка на общей связке ключ, оказывается! Скамеечка, листьями прошлогодними заметенная, и два холмика рядышком.

Здравствуй, Сашенька. Здравствуй, Володенька.

Здравствуй, мамочка! Здравствуй, папочка!

Вот и мы.

Из тетради Фединой: о войне проклятой

Любимая, далекая, дочурка синеокая,

нежно мишку укрой, вот окончится бой,

твой отец вернется домой.

На коротких походных привалах

и в суровых бессонных ночах

ты всегда предо мною вставала

с этим плюшевым мишкой в руках…

– Бабушка! Вот что, бабушка… ты не так эту песню пой!

– Как же петь мне, Федя, ее?

– А ты пой лучше про зайца моего, бабушка, вместо мишки…

* * *

– Бабушка! Ты не бойся, бабушка…

Нападут опять фашисты на нас, есть уже опять кому от них Родину защитить! Целое поколение! Слышишь, бабушка?

– Слышу, миленький.

– А ты что там, бабушка, плачешь?!

* * *

ДЕНЬ ПОБЕДЫ!!!

– Завтра, бабушка, война кончилась?

– Завтра, Федя…

– А как началась?

– Да по радио, Федь, объявили.

– А что ты сделала, как услышала?

– Ничего не сделала, Федя, я. Так и села.

– А когда погиб твой дедушка, бабушка, что ты сделала?

– Что же тут поделаешь, Феденька, если…

– А ждала ты дедушку, бабушка?

– И ждала.

– Долго ты ждала его, бабушка, или тоже, как в «Летят журавли», красивой была, замуж вышла?

– Да какой там красивой, Феденька, кожа к кости…

– А вот в этой картине, где фашист пролетел, убил он, да, бабушка? Расстрелял из неба вот этого мальчика? Вон собака его охранная в небо лает… Было это или не было, бабушка?

– Это было.

* * *

Вот еще один пропуск в рай, в Град Небесный, нашел я в пожарной тумбочке…

ИЗВЕЩЕНИЕ

Форма № 4

– Сколько было лет дедушке, бабушка, когда он погиб?

– Девятнадцать…

* * *

– А как узнала ты, бабушка, что Победа?

– Да на улице, Федь, в говорители объявили…

– И что ты сделала, как услышала?

– Ничего не сделала, Федя, папу в сад отвела, на завод пошла…

– А потом?

– Шла и выла.

Фотографию дедушки – к образам, тихо плакала и крестилась. И открытку с танком «С ДНЕМ ПОБЕДЫ, БАБУШКА!», что старался я, рисовал-рисовал, под вязочку убрала, безо всякой почести положила.

Не проспать бы только парад…

– Включай, бабушка! Начинается! Вот они, ветераны войны!

Семь лет мне сейчас. Шла бы из них четыре года война. Половины больше жизни моей! Половины!

– Так и не убила ты, что ли, бабушка, за всю войну ни одного фашиста?!

В мессершмитт не пальнула с крыши?!

А хоть видела ты их, бабушка?

– Видела. Пленных видела, Федя. Они улицу Ополчения строили…

– Ну?! Какие?

– Да как мы с тобой, Федя, люди.

– Да какие же, бабушка, они люди?

– Старики, Федя, мальчики да калеки…

Нет! Не может, не может этого быть!

– А ты думал, Федя, рога у них?

– А никак я не думал, бабушка… Разве могут людьми быть фашисты?

– Да какие, Федь, фашисты они… С двух сторон согнали два изверга людей, как скот на убой, под присягу, вертись – не вывернешь, да на кости костями кинули. Общая могила, Федя, земля, прости господи, братская, те и те легли в нее вместе…

Вся гордится страна советская. Пусть посмотрит и враг, и бабушка, полюбуется, убедится! Пусть попробуют вот теперь напасть… пусть хоть сунутся!

Барабанная рота идет в телевизоре. Войска сухопутные, морепутные, водопутные, военно-воздушные силы!

Пехотинцев роты, саперов, летчиков. Ополчения роты, расчеты парадные! Таманская мотострелковая! Суворовцы! Единицы военной техники! Это только так говорят – единицы, бабушка! Погляди! Погляди! ПОГЛЯДИ!

– Господи нас помилуй…

– Да какой там Господи, бабушка! Танки, танки пошли! «Грады», «Буки»!

Вон дальний бомбардировщик летит. Сверхманевренный!

– По кому бомбить-то, Федя? Земля одна…

– Ничего не одна она, бабушка, не надейся!

Смотри, смотри! Вертолет «Черная акула»! Реактивный истребитель, бабушка!

Тут крестись не крестись ты, бабушка, а ракетоносец с лампадкой не остановишь!

Бронетехника пошла! Смотри, бабушка! Стратегические бомбардировщики! Истребители нового поколения!

– Истребители поколения…

– Будут, бабушка, вот увидишь! Новое поколение истреблять!!!

Из тетради Фединой: о прошлом и будущем

– О-хо-хо-хо-хонюшки, плоховато…

– Что ты, Федь?

– Ничего, так я, бабушка… ничего. Ничего хорошего, бабушка, согласись…

– Что такое, Федя, опять с тобой приключилось?

– Ничего не приключилось, бабушка, сама ты видишь, пока со мной. Только как подумаю, что еще приключится… Как заглянешь вперед-то, бабушка, как подумаешь, ужаснешься…

– Это что же такое, Федя, ужасает тебя впереди?

– Да таблица, бабушка, умножения…

– А вообще-то, я так считаю, лучше и не знать ничего человеку о будущем, что там ждет его впереди. Ты как думаешь?

– Все же, Федя, думаю я, что сиди да учи третий столбик.

– Лучше завтра, пожалуй, выучу я его, мне сегодня, бабушка, жить уже совсем мало осталось…

– Что ты крутишься, Федь, как ерш на крючке?

– Видишь муху эту ты, бабушка?

– Вижу, Федь. Ну и что?

– Вот она, эта муха самая, покоя мне не дает, за нос водит…

Третий час уже не могу от мухи этой глаз отвести. Хоть бы ты ее, бабушка, чем-нибудь оглушила.

– О-хо-хо-хо-хонюшки, бабушка… Мысли мрачные изъёрзали…

– И какие же мысли мрачные, Федя, изъёрзали тебя?

– Да мало ли, бабушка, их во мне! Как оглянешь…

– Что же плохо там, Федь, как оглянешь?

– А сама-то, бабушка, оглянись…

– Силы небесные! Это зачем же ты, Федя, Царь-Зайца распотрошил?!

– А проверить хотел я Царьца с души, кто в нем, как нажмешь вот тут вот, мяукает?

Впрочем, это дело прошлое. Уже можно обратно его заштопывать. Нету в нем ни души. Одна вата.

– Третий столбик выучил, Федя, ты?

– Да какой там выучил, бабушка, бог с тобой! Как дуршлаг моя голова. Только нужные сведенья остаются. Жить бы человеку попроще, а, бабушка?

– Это как же попроще, Федя?

– Днем сегодняшним жив – и ладно. Это я к тому, бабушка, что ведь завтра тоже таблицу умножения учить, и конца и края этим завтра не видно. Я сегодня-то, бабушка, еле встал. А уж завтра…

Из тетради Фединой: о душе-воробушке, кошке Пуне и золотой рыбке

Что-то раззевался я. Так зевну, сяк зевну. Уже третий раз, наверное. Скучно…

– Что же скучно, Федя, тебе?

– Жить-поживать, добра наживать…

– Скучно, Федя, на полу лежит, на тебя смотрит: когда же Федя солдатиков соберет? Мусор заметет? Веник возьми, в совок собери, в ведро стряхни. Вот и скучно не будет.

Еще скучнее гораздо!

– А зеваешь когда, рот вот так рукой прикрывай. Зевал, вот как ты, человек один, зевал-зевал, скучно, говорил, мне! Да так широко зазевнул однажды, что душа-то и вылетела. Хотела было назад вернуться, а он уж и рот захлопнул.

– Это умер он, что ли, бабушка?

– Все равно что умер, Федь, когда без души. А душа в каждом птичкой полетать просится, смотри, улетит из такого скучного, прозеваешь…

И двумя руками прикрываю рот. Чтоб покрепче.

– Что-то страшно мне, бабушка…

– Что страшно, Федя?

– Вдруг уже прозевал?

– А ты вот тут приложи, проверь.

– Стучит, бабушка.

– Значит, дома.

На месте, слава богу, душа моя! Не успела хитростью выскочить.

Очень нравится мне, как она во мне стукает. Тук да тук…

И у Пуни душа была. Погладишь по брюшку немножечко, а она уж под рукой, стучит. Только не тук – тук, как у меня стукает, а тук-тук-тук-тук-тук… часто-часто.

* * *

Залетел к нам в окошко воробушек. Пырк на шкаф! И сидит, вниз поглядывает, по бокам сложил крылышки, головкой вертит: куда это, мол, угодил? Так и подлетел я от счастья! Пятки вниз ушли. Прилипают вечно эти пятки к земле, только человек от радости выпрыгнуть хочет. Ну, думаю, повезло в какие-то веки! Воробушек…

Закрыл окно поскорей, чтобы не вылетел, побежал за стремянкой. Придет из сберкассы бабушка, а у меня уже вот!

Только на первую ступеньку полез, воробей с угла шкафного в другой. Слезать пришлось, стремянку переставлять. Неповоротлив человек оказался я в сравнении с маневренной этой птицей.

И пошла охота. Со стремянки на диван, с дивана на стул, со стола на стол, я туда, он сюда. Я за ним, он от меня.

Ужас шустрый! И к окошку все норовит. Стекла-то не знает. Да еще и беспамятный! Другой бы на его месте раз стукнулся, в следующий бы не треснулся. А этот прям БАМ да бам!..

Врежется. Отлетит. Врежется – отлетит. Не понимает, глупый, что я хорошего ему хочу.

Вот поймаю его, возьмем у соседки с бабушкой клетку, у нее как раз хомяк сдох, насыплем зернышек, нальем в крышку водички. Заживет воробей царь-птицей…

Пылесосом, что ли, его с потолка выполосить?

Только придумал я выполосить его, развертел пылесос, пришла бабушка.

Заглянула в комнату. Молодец, говорит, убираешься…

Да какой там убираюсь я, бабушка! Посмотри сама, кто у нас!

Испугалась бабушка воробья: Господи помилуй! – сказала. Даже не ожидал я от нее, что она воробьев боится.

Не бойся, говорю, бабушка, он не кусается… Возьмем, объяснил, у соседки клетку, даже покупать не придется. У нее как раз хомяк сдох…

Нельзя, сказала, ловить его, Федя, воробей – птичка вольная, душа Божия, выпустить нужно…

Так и ахнул я! Это как это выпустить?! Опять Божия?! Ни за что! Мне воробей этот позарез нужен! Самому! До слез!

Но она меня не послушала. Прошла в комнату и окно распахнула. Вмиг не стало у меня воробья. Даже говорить с ней больше не буду…

Видит бабушка, плохо дело ее. Нет ей от меня за воробья прощения, нет и не будет. Забудусь, отвечу ей что-нибудь, а потом про воробья спохвачусь, и ни-ни!

Достала она тогда кошелек. Села смотреть, сколько денег у нее накопилось. Может, часиками подкупить меня хочет? Произвел и я расчет внутренний. Можно ли часиками за воробья подкупить? Воробей улетел уже, не поймаешь. А часики будут. Прислоню их к уху – и тик-так, точно там внутри живой кто-то. Посчитала тем временем свои сбережения бабушка и говорит: едем, Феденька…

Это куда же едем? До универмага, где часики, пешком идти…

На птичий, говорит, рынок. Купим птичку тебе ручную, какую захочешь.

– Говорящую?

– Говорящую…

– Ладно…

И поехали мы на рынок птичий. Говорящие птицы дороже даже часиков оказались. Да и все молчащие говорящие. Не понравились они нам с бабушкой. Выпендрицы! Дальше мы пошли, зверя более подходящего поискать.

Очень великолепный зверь оказался шиншилла. У этой кошки ничего за шерстью не видно. Шерсть и шерсть… Огромная клетка! Внутри дом деревянный. Труба на крыше. Печка, что ли, там у нее? И газеты читает, прочитает – порвет. Прочитает – порвет. Везде по клетке газет накидала. Очень понравилось мне, как кошка эта газеты рвет, смотрел бы и смотрел… Заворожительно! Вот так руками возьмет, нос из шерсти высунет, прочитает, и в клочья. Новости, наверное, ей не нравятся. Давай, говорю, бабушка, вместо птички эту кошку возьмем? Она вон уже какая готовая, и с домом, и с озером продается. Только сказала бабушка, что нам от этой шиншиллы на одну кисточку от хвоста хватит. А зачем мне кисточка от хвоста? Просунул я в клетку палец, попрощаться хотел, а она чуть мне руку по локоть не откусила. Характер злодейский, зверский… Ну ее!

Выбирали мы, выбирали с бабушкой, и ужика хочется, и хомяков, и мышь полосатую, всех хочется. Котятки… щенятки… Господи! Даже курицы продаются! Даже яйца куриные… Может, нам яичек этих купить – цыплят высидеть? Только отказалась наотрез бабушка цыплят высиживать. Сказала, что у нее и без цыплят дел невпроворот, а у меня тем более – скоро школа. Но это зря она, я бы до школы успел цыплят, скорей всего, высидеть…

Пока над цыплятами размышлял, увидел в банке золотую рыбку. Золотая рыбка, а дешевле шиншиллы! Вот, думаю, кто мне нужен! Поднес к банке палец, а она к стеклу подплыла, рот открыла, пузырик выпустила, еще один… и еще.

Это значит, сказала мне что-то! На морозе слова баранками, а в воде, наверное, пузырьками, в ванной нужно будет проверить…

Если рыба Золотая эта, то, может быть, она, как в сказке у Пушкина, желания выполняет? «Купи меня, Федя, выпустишь потом в Черное море – три желания исполню…» – может, это она пробулькала?!

И выбрал я рыбку, с расчетом, чтобы, когда на море поедем, все на место вернула. И маму, и папу, и Пуню, и воробья.

Проверил в ванной я пузыри на слова. Так и есть! В пузыри слова в воде превращаются! Так что, пока рыба Золотая у меня в заложниках, загадал ей желание предводительное, ей и мне выгодное, которое в три следующих, если по-честному, не считается… На море поехать…

Из тетради Фединой: о божьей коровке и желаниях неисполненных

И назвал я золотую рыбку Мухтар.

– Почему Мухтар, Федя? Может, это она?

– Не она.

– Не она так не она, бог с ней…

– Потому что была бы это она, икрилась бы, бабушка. Посмотри зато, как подвергается она дрессировке!

– Не «подвергается», Федя, а поддается.

– Подвергается, бабушка, но пока что не поддается…

* * *

– Этой сколько божьей коровке лет, бабушка?

– Сколько пятнышек на ней, Федя – столько. Только пятнышко одно за десять считай человеческих. Одно пятнышко – десять лет.

Это старая совсем, значит, коровка, за семьдесят. Пенсионерка, как бабушка. Не долетит такая до Града Небесного. Помоложе пойду поищу.

Молодая наконец-то попалась! У забора паслась, в одуванчиках.

Одно пятнышко ей всего, только очень ленивая… Уже раза три с рукава ее в небо стряхивал, а она пролетит немножко – и в кустики, или вот прямо сразу под ноги брякается, халтурщица!

Самое опасное, считаю я, на ресницу желанье загадывать. Ненадежное дело. Потому что бывает так, что всё на эту ресницу поставишь, всё! Дунешь, силы сильнее, а она лежит себе как лежала… подлая.

– А я вот о чем еще постоянно думаю, бабушка… Бабушка!

– Ну что, Федя?

– Вот еще о чем постоянно я думаю…

– Ты бы лучше одновременно, Федь, как-нибудь и думал бы, и посуду мыл.

– Не могу я разом два дела думать, у меня не сто рук. Об одном додумать нужно сначала. Нельзя бросать мысль недодуманной. Знаешь, сколько мыслей хороших, бабушка, необдуманных даром во мне пропадает!

– Сколько?

– Да мало ли сколько, бабушка…

…Например, вот, когда Бог зебру раскрашивал, бросил на полпути, не докрасил…

– Почему не докрасил-то, Федя?

– Да видно же! Она как забор у нас на заду, когда краски нам не хватило…

Ну не мог же специально Бог полосатую лошадь сделать?!

И коровы тоже тяп-ляп у него… не прокрашены.

* * *

И вот еще о чем я думаю, бабушка…

Повезло, например, человеку с джинном или, там, с цветиком-семицветиком. Редко, конечно, бывает такое, бабушка, но бывает! Так вот: почему первым делом не загадать такое желание, чтобы все остальные, бабушка, исполнялись?! Ведь так просто! А еще ни один человек не додумался… Потому что загадывают все первое, что попало! Вот ты бы, например, что бы джинну первое заказала?

– Чтобы ты посуду, Федя, помыл.

Вот и все такие же у людей желания, понимаешь, бабушка?! Примитивные. Я и сам бы потом посуду помыл, со временем. Бесполезно истратила опять бабушка свое желание. Говорю же! Не мыслит человечество большими просторами. Ладно бабушка, она человек древний, доисторический, ископаемый, в Бога верит. Но и я ведь первое желанье профукал Мухтару…

А на море мы и без Мухтара поехали. Нам, как группе в государстве отсталой, социально не обеспеченной, путевку в поликлинике на море бесплатную дали, оздоровительную. До того еще, как я Мухтару о море загадывал, была у бабушки эта путевка…

– Тебе когда, бабушка, дали путевку эту?

– Не помню я, Федя…

– Ну, после Мухтара или до?

– До, как болел ты в последний раз, еще в шестнадцатых числах…

Видите?!

И молчим теперь мы с Мухтаром, как воды в рот набрали. Потому что он считает, что исполнил мое желание, а если мыслить по совести, это чистой воды надувательство с его стороны…

И старика со старухой у Пушкина золотая рыба тоже надула.

– Что, Мухтарушка, рыбка бедная, кушать хочешь? Не кормит тебя твой хозяин?

– Это я справедливости ради, бабушка, голодовку ему объявил…

– Плохи, Федя, наши дела…

– И не говори, бабушка…

– Как за свет только будем в этот месяц платить…

– А мы что с тобой, за свет платим?!

– Платим, Федя, а как же не платим?

Ну, построили коммунизм…

– Может, мы еще и за воду платим с тобой, а, бабушка?

– А как же, Федя, не платить? Платим.

– Аза воздух сколько мы платим, бабушка?

– Только воздух, Федя, один у нас и бесплатный. Дыши – не хочу…

– Воздухом, бабушка, компот надышишь…

– Может, Федя, думаю, нам с тобой брошку эту на комиссию сдать?

– Золотая брошка эта у тебя, бабушка?

– Золотая.

– И много за такую брошку дадут?

– Бог их знает, Федь, они считают по весу, но до дачи, думаю, хватит.

– Бабушка?

– Да что, Федя?

– А Мухтар наш, как ты думаешь, сколько весит?

Из тетради Фединой: о вариантах

– Как ты думаешь, бабушка, есть у меня вариант погулять сегодня пойти?

– Думаю, что есть, Федя.

– А прямо сейчас, как ты думаешь, бабушка, есть вариант у меня такой?

– Думаю, Федя, к школе сиди готовься. Таблицу учи.

– Этот вариант, сама знаешь, до ужина затянуться может.

– А ты не затягивай.

– Я и не затягиваю… Я, наоборот, бабушка, выпутаться хочу…

– Бабушка! Ты как думаешь, семью шесть сколько будет?

– Не знаю, Федя, думай своей головой.

– Ну хотя бы примерно, бабушка?

– Что значит примерно, Федя?

– Ну хотя бы так, знаешь? Приблизительно…

– Приблизительно?!

– Ну откуда докуда?

– А у тебя, Федя, что, варианты есть?

– А как же, бабушка, в экспериментальной науке без вариантов?!

– Математика, Федя, наука точная.

– Вот и хочу проверить я, бабушка, насколько точная она, уточнить…

– Ну и какие же, Федя, варианты твои?

– Самые что ни на есть разнообразные… А у тебя, кстати, бабушка, хоть какие-то варианты в этом направлении есть?

– В этом направлении, Федя, шесть раз на листике семь к семи прибавь или семь раз шесть к шести, вот и все варианты.

– На тогда тебе листик, бабушка, садись, не отвлекайся, не торопись, считай внимательно, какой из вариантов твоих ближе к истине…

Кстати, бабушка! Насчет истины…

– Тебе что дороже, истина или спокойствие?

– Истина.

– А мне, например, гораздо дороже спокойствие твое, бабушка.

– Что, Федя, натворил ты опять?

– Ничего такого особенного не натворил я, бабушка…

– Не тяни, Христа ради…

– Я хотел, пока тебя еще не было, показать Мухтару Москварику…

– Господи помилуй! Где, Федя, он?!

– А бог его знает, бабушка… улизнул…

– Куда улизнул он, Федя?

– Говорю же, в Москварику…

Ты сама говорила же, из уборной все в Москварику попадает…

* * *

– Занята ты сейчас, да, бабушка?

– Занята.

– Богу молишься?

– Молюсь, Федь.

– И о чем ты молишься, бабушка?

– Чтобы дал на тебя терпения, тебе бы прибавил, Федь, ума-разума…

– У меня тоже, бабушка, крайние к тебе сейчас обстоятельства. Мне один вопрос задать тебе нужно…

– После, Феденька, спросишь.

– Через сколько после мне спросить тебя, бабушка?

– Через полчасика.

– Через полчасика может выйти у нас с тобой, как когда ты в прошлый раз утюг забыла на кофточке и молиться ушла, вон и дымом – чувствуешь? – с кухни уже, как тогда, потянуло…

– Неужели кастрюлю не выключила опять я, господи?!

– Не в кастрюле в этот раз дело, бабушка, не волнуйся! Дело хуже гораздо…

– Федя, что?!

– Видишь ли… я Царь-Зайца тут решил постирать, пока ты занята.

И вот в чем вопрос мой, бабушка: сколько, думаешь ты, своим горьким с пирогами опытом мне его еще в духовке держать, чтобы не был внутри он сырой, но и сверху совсем не обуглился?

Из тетради Фединой: про никогда

Бабушка…

– Сколько, бабушка, как ты думаешь, уже людей до нас с тобой – хоть примерно – насмерть умерло, тысяч десять?

– Больше, Федя, конечно.

– Тысяч сто или двести?

– Больше много раз, в миллионы.

– Вот и я так, бабушка, думаю, что об этих примерно суммах у нас с тобой разговор зашел. Да уж… многовато…

Все понятно мне лично с этим. Раз и навсегда, окончательно. Как я только раньше не догадался, как не додумался?! Значит, и я умру обязательно. Ни туда ни сюда не денусь от этой статистики. Ох не нравится мне эта история, ох не нравится…

– Вот когда, например, убивают, бабушка, человека по телевизору, в детективе…

– Ну и что же?

– А то же, бабушка! То же! Что сразу мисс Марпл или Шурик со Знаменским ищут в фильме, кому это выгодно, кто убийца, бабушка! Преступника ищут!

А когда сам умираешь, бабушка, не от яда и не от пули, как в телевизоре, это чьих же рук тогда, бабушка, дело?! Это кто же заинтересован так в смерти человеческой, бабушка? Кто виноват? Что же делать?

– Спи давай, Чернышевский.

Бабушка…

– Это что же выходит, бабушка, с самого начала всё знала ты?

– Что всё, Федя?

– Что ты умрешь?! Это что же выходит, бабушка, каждый знает? Каждый к смерти приговорен?

– Говорила я тебе, Федя, лучше мультики посмотри…

– Сама теперь смотри, бабушка, свои мультики!

* * *

Не могу в себе что-то я. Нету места…

– Вот умрешь ты, бабушка, и увидишь, что нет Его…

– Как же Федя так: умру и увижу?

– А не знаю как, бабушка… только так!

Умираешь, да и все! Навсегда! Никаких тебе потом, понимаешь?!

Каждый так живет, бабушка! Просто так живет, пожил – умер!

И города нет Небесного!

Нет геологов, нет строителей! Поняла?!

Мама с папой мои не уехали, просто умерли они! НАВСЕГДА!

Никогда теперь я их не увижу!!!

Никогда-никогда не увижу их больше, бабушка! Поняла?!

Ты врала мне, врала! Врала! И умру когда даже, папу с мамой моих не увижу! Вот и ты умрешь если, бабушка, и тебя насовсем не увижу!

И не будет больше ничего, никого, никогда! Понимаешь, бабушка?! Слышала?!

– Слышала…

– Ну так сделай, бабушка, что-нибудь, чтобы было!

Из тетради Фединой: о бессмертии, о том, сколько должен жить человек

– Бессмертный, значит, говоришь ты, Бог, бабушка?

– Бессмертный, Федя.

– Это хорошо, бабушка… хорошо. Только обидно немного…

– За кого тебе, Федь, обидно?

– В целом и в частности, бабушка, за человечество…

Так долго, говоришь, будет править он нами еще, да, бабушка?

– Всегда будет. Только не правит нами, Федя, он, направляет.

– Ясно… ясно. А переизбрать никак его уже нельзя?

– Что за ерунда тебе в голову, Федя, лезет?!

– Ничего, пусть лезет себе, мне не тесно…

Был Горыныч, значит, Змий о трех головах, все три с плеч долой оттяпал ему мечом Илья Муромец. Был бессмертный Кощей, и на того управу нашли…

– Это ты к чему сейчас, Федя?

– Это так я, бабушка, ни к чему… слово к слову в гости зашло, поздороваться…

Только…

– Вот что я скажу тебе все-таки, бабушка, о справедливости…

– Что ты скажешь мне о справедливости, Федя?

– А то о справедливости, что бессмертным должен был Бог сделать, бабушка, человека! Почему не сделал бессмертным человека Бог? Побоялся?!

И не ждал я ответа от бабушки. Потому что на правду возразить нечего! Побоялся сделать Бог человека бессмертного, потому что, сделай он бессмертного человека, не осталось бы тогда у него перед человеком ни единого преимущества!

– …Человек, Федь, бессмертен в детях своих, во внучкáх, вот как ты у меня…

Это думает бабушка во мне молекулой родственной сохраниться, просочиться в правнуков – вроде как кусок бабушки в мне заложен. И через сто лет, наверное, рассчитывает она, когда в лужу полезу я, из меня мне опять: ФЕДЯ, В ЛУЖУ НЕ ЛЕЗЬ! НОГИ ВЫМОЧИШЬ, ПРОСТУДИШЬСЯ! ЗАБОЛЕЕШЬ!!!

– …и в делах бессмертен, Федь, человек, доброй памятью…

– И злопамятью, бабушка, живуч человек…

Например, был Гитлером, так Гитлером навсегда и останешься, и в живых, и в мертвых, и в вечности. В бесконечности! Здорово! То есть страшно…

Хорошее наказание! По заслугам. Был фюрером, фашистом, убийцей, мучителем, злодеятелем, истязателем человечества… и уже не исправишься никогда…

А если был ты при жизни Колумбом, Магелланом, Гагариным, Менделеевым, Пушкиным, Бонч-Бруевичем – вечно будешь для человечества Магелланом, Колумбом, Гагариным, Бонч-Бруевичем! Менделеевым – навсегда! Вот тебе и бессмертие…

Ладно уж… что уж тут… справедливо… хоть какое-то облегчение…

Только…

Радость какая тебе в этом бессмертии, если ты уже умер?!

* * *

– Нужен я тебе, бабушка?

– Нужен, Федя.

– А если бы тебе, бабушка, бессмертной взамен меня предложили бы быть, ты бы что выбрала, бессмертие или меня?

– Тебя, Федя.

– Всего, значит, на свете дороже я тебе, бабушка?

– Всего, Федь, дороже.

– И жизни дороже?

– И жизни дороже.

– А кружки дороже я тебе, бабушка, папиной, с синей полосочкой?

– И кружки па… Ты что, Федя, папину кружку разбил?!

– Это я тебя на испуг взял, бабушка, и на чистую воду вывел…

Из тетради Фединой: о девочках подлых

– Можно, бабушка, тебя на минуточку? Разговор к тебе важный есть…

– Что, Феденька?

– Можно, я на той девочке поженюсь?

– На какой, Федя, девочке?

– На вон той в зеленый горошек…

– А не рановато ли жениться, Федя, тебе?

– Рановато, я думаю, бабушка.

– А ты сам-то хочешь жениться на ней?

– Не уверен…

– А согласилась, Федя, она уже?

– Я еще не спрашивал ее, бабушка, мне же нужно было сначала тебя спросить! А ты теперь громко-громко скажи: НЕЛЬЗЯ!

– Зачем, Федя?

– Потому что вдруг она согласится…

Опасно, выходит, жениться, как вижу я… Ненадежно и разорительно.

Поженился я тут вчера на той, в зеленый горошек, а она…

С другим мальчиком пупсика родила, машинку мою отняла и ушла на качелях качаться…

На бабушке, думаю, безопасней всего пожениться мне. В самосохранительных целях.

– Хочешь, бабушка, машинку дам тебе мою поиграть?

– Смеешься ты, что ли, Федя?

– А хочешь, я тебя, бабушка, вон с тем мальчиком познакомлю?

– Это еще зачем?

– Точно не хочешь, бабушка?

– Точно.

– А хочешь, я качели тебе уступлю?

– Только этого еще не хватало…

Сами видите, лучшая жена – это бабушка!

– … Создана была женщина из ребра Адамом…

– Не Адамом, Федя, а Господом из ребра Адамова создана.

Создана была, в общем, женщина за компанию человеку…

Раскручинился я, думы тяжкие обуяли…

Никогда не выйду я замуж, наверное. Потому что все красивые девочки – подлые: то песком кидаются, то визжат, то ревут, то кусаются. Укусила меня одна такая вчера. До сих пор забыть не могу…

– Ты читай, читай, Феденька. Вон какая тут очередь, час сидеть…

– Да читаю, читаю… Бабуш-ш-ш-ка…

– Что?

– Посмотри, какая подлая там сидит девочка… Только тихо смотри, чтоб она тебя не заметила…

– Что ты, Федя, в ухо шершнем гудишь? Говори нормально.

Не могу нормально я говорить, эта девочка очень подлая, вдруг услышит?! Да еще и бабушка головой во все стороны замахала. Любопытно, конечно, стало ей посмотреть на подлую девочку.

– Эта?

– Да какая там эта! Эта же страшная, толстая, вся в печенье. Ты правей смотри, бабушка! Не туда повернула! Полевей смотри, чем направо…

– Эта, с хвостиком?

– Да…

– Белобрысая?

– Эта, эта…

– Почему, Федь, подлая? Симпатичная девочка.

Симпатичная-то она симпатичная, но как я на нее посмотрю нечаянно, она все мне язык показывает, будто я на ней пожениться хочу… ужасная дура.

– Книжку читает, умница…

«Книжку читает, умница…» – ничего не понимает бабушка в женщинах! Не читает она, а из-за этой книжки подглядывает, смотрю на нее я нечаянно или нет! А заметит если – смотрю, и язык! Уже раз сто показала…

Все бывают такие подлые красивые девочки, что только посмотришь на них нечаянно, а они уже: бее-е-е…

– Ты бы, Федя, лучше книжку читал, чем таращиться… Ловелас!

– Да читаю, читаю… Бабушка! Кто такой ловелас?

– Соблазнитель.

– Соблазнишь, пожалуй, такую… Вот! Опять она язык показала! Видела, бабушка?

– Нет, не видела. И ты не смотри, не увидишь.

«Не смотри – не увидишь», тоже мне… Я привык правде в глаза смотреть, бабушка. Вон! Опять!

– Бабушка…

– Ну что, Федя!?

– Ты женилась бы, бабушка, на такой?

– Это, Федя, мужчины женятся. А женщины замуж выходят.

Да какая разница! Бабушка?

– Ты бы вышла бы за такую?!

Из тетради Фединой: о страшной приемной комиссии

– Примут, бабушка, меня, как ты думаешь?

– Примут, Феденька, с божьей помощью, куда они денутся?

– А ту девочку видишь, бабушка? С божьей помощью пусть не примут…

Потому что если не узнала ты ее, бабушка, это та самая, что нору мою в песочнице затоптала. С давних лет я эту девочку презираю. Еще не с песочницы даже, до всего…

Сорвалось наше с бабушкой мероприятие. Приняли противную девочку.

Могущественней, значит, всесильней, чем у моей бабушки, оказался у ее бабушки Бог.

– Бог один только, Федя.

– Ну и зря! Вот потому, что один на всех Бог твой, бабушка, не справляется он со своими обязанностями. Не по справедливости судит. Как попало!

– Только Феди Богу в помощники не хватало…

– Не помощник я ему, бабушка, это точно.

– Только ты смотри, не крести меня, бабушка, как в дверь пойду.

– Что ты, Федя, я только так, потихонечку, за коленочкой…

– Даже не вздумай, бабушка! Дай мне честное слово, что ты не будешь.

– Честное слово, Феденька.

– Слава богу!

– Ты на что надеешься, бабушка?

– На тебя, Феденька…

То-то же! А то все на Бога, на Бога…

– Бабушка!

– Что, Феденька?

– А давай с тобой еще разик на ушко столбики повторим?

– Давай повторим. Повторение – мать учения.

Мать учения – повторение… Лучше б все-таки со мной мама или папа смогли пойти! А с этой старинной бабушкой смех один.

Вон как все глядят на нас, озираются…

Будто вместе я пришел с такой стыдной бабушкой. А это она пришла со мной, а не я! Не примут они меня, как узнают, с какой я бабушкой…

– Бабушка!

– Что, Феденька?

– Отодвинься ты от меня хоть немножечко, сделай вид, что ты вон с тем мальчиком толстым пришла…

Сам я как-нибудь вспомню столбики эти страшенные, только смешались столбики, разбежались, запутались.

– Бабушка…

Но не откликается бабушка, вид делает, что пришла вон с тем толстым…

– БАБУШКА!!!

– А? Что, мальчик?

– Сколько будет, бабушка, семью пять?

– Надень, Феденька…

– Убери!!!

– Ну, хоть за здоровье мое, Христа ради…

Помоги, Господи, чтобы бабушка глупая с этим крестиком со своим от меня отстала!

– Хоть в кармашек, Федь, сюда положи на удачу, никто не увидит…

– В человеческой воле все дело, бабушка, не в удаче!

– Вся удача, Федь, человечия в Его воле…

– Тише шепчи!

– Ладно уж, давай, бабушка, так и быть…

– С Богом, Феденька!

– К черту, бабушка!

– Ну, иди.

И сжимают пальцы теплый крестик в кармане… мамочки мои…

Господи!.. Помоги…

Часть вторая

– Бабушка, за мной! Скорей, скорей, бабушка! ОДЕВАЙСЯ!!!

– Да что такое, Федя, стряслось? Куда ты Пуню схватил?

– Некогда объяснять, бабушка, за мной беги, к лифтам!

Только что заштопали возле дома нашего бетоном в асфальте дыру, от самого подъезда густая полнометражная лужа!

Шел с качелей я, случайно поначалу вляпался, а теперь неслучайно вляпаться появился шанс! Следы наши с бабушкой увековечить!

– Наступай вот тут, со мной ближе, бабушка! Этой лучше ногой, чем той!

А теперь подержи-ка за куртку покрепче меня, я еще Пуней рядышком приложусь.

Пройдут года, переселится человечество в другие человекоустойчивые галактики, от галактики Млечный Путь – города звездного, Небесного Града, что строят папа с мамой мои, в необжитые районы космоса. Откроют космоплаватели новые звездные континенты и острова, разные страны и земли…

Может, будет такая планета – Москва? Может, будет и Ленинград…

Севастополь – планета – Лондон, Петропавловск на Камчатке, Краснодар, Красноярск, Анапа и Рим?

– Полетели, бабушка, – скажет, например, житель планеты Москва новый москвич Федя Булкин, – завтра на Рим?

– Полетели, Федя, – согласится через сто миллиардов лет новая московская бабушка.

И четыре световых года от звезды до звезды, по новому космовременному туннелю, – как нам с бабушкой до метро на троллейбусе…

А на улице Ополчения, во дворе у подъезда третьего, дома третьего, корпус два, следы наши с бабушкой навсегда останутся на земле…

Один побольше, другой поменьше и четыре Пунины лапки.

Из тетради Фединой: летний вечер!

Вот обходим дневным дозором с бабушкой владенья свои…

Надо мной комарье так и кружится, а над бабушкой никого!

– Отвлеки их на себя хоть на минуточку, бабушка, я за кустики отбегу.

– Что ж ты, Федь, прям через грядку-то? Вон тропинка!

– Да по ней же, бабушка, живым сквозь твои терновники к кустикам моим не пройти!

* * *

– Это что же такое тут у меня, Федь, проклюнулось? Не пойму…

– А бог его знает, бабушка…

– Может, гортензия?

– Может, и гортензия, бабушка…

– А может, петунья все-таки?

– Может, и петунья, бог ее разберет.

– Дай, Господи, памяти, что ж сажала я тут?

– А бог тебя знает, бабушка…

– Что ты, Федь, заладил всё Бог да Бог? Вроде маргаритки сажала тут… А что-то непонятное выросло…

– Что Бог дал, бабушка, что Бог дал…

– Ты, Федь, огурцы уже поливал?

– А как же, бабушка? Тыщу раз!

– Федь, я луку тебя просила нарвать…

– Так я ж нарвал тебе его, бабушка, вон лежит…

– …а не вырвать…

И грядку, Федь, прополоть, а не вытоптать…

– Ты зачем, Федя, шланг замотал?

– Так вон же, бабушка, туча…

– Мне вот нравится, бабушка, как все разрослось у нас. Прямо джунгли! Вот не зря мы с тобой перед каждым дождиком поливаем…

– Федя, ты собрал уже гусениц со смородины?

– Собрал, бабушка.

– А с крыжовника?

– И с крыжовника.

Вот кто что собирает с дачной плантации…

– И еще жуков, Федь, со щавеля собери…

– Посмотри туда, бабушка, так и ахнешь!

– Что там, Федь?

– Ты получше голову задери, приглядись, он там, наверху…

– Господи… ты зачем его туда, Федя?!

– Сам он, бабушка, не поверишь…

– Это как же сам-то он, Федь?

– А вот сам.

Я подкинул Царьца только в небо немножечко, а обратно он уже не упал…

– Мне гарпун бы какой-нибудь подлиннее, покрепче, его подцепить, потому что палкой я его уже пробовал, и камнями кидал, и яблоню тряс, высоко засел, крепко держится. Это он от страха, наверное. Может, бабушка, ветку снизу под ним подпилить?

– А ты, Федь, морковкой его подмани, раз он сам…

* * *

– И где только не был сегодня я, бабушка, что не делал…

– Вроде, Федь, ничего сегодня не делал, никуда не ходил.

– И не говори, бабушка, все гудит! Столько дел-то на завтра переложить…

* * *

– Ты зачем это, Федя, папину трубу взял подзорную?

– Вот хочу попробовать муху в нее приблизить.

– В трубу подзорную, Федь, луну приближают.

– Ну, если луну приближают, то уж муху сам бог велел…

– Иди сюда, бабушка, загляни! Видишь что-нибудь?

– Темнота, Федь, одна…

– Это, бабушка, муха луну закрыла…

– Жалко, нет у нас с тобой микроскопа, бабушка! Представляешь? Как бы мы с тобой в него луну увеличили…

– В микроскоп, Федь, бактерий увеличивают, на стеклышке.

– Ну а мы бы с тобой его настроили на окно…

Приближение, как понимаю я, то же самое увеличение. Ты вон в лупу на меня посмотри! Так меня увеличит, бабушка, своих не узнаешь!

* * *

– У тебя это, бабушка, очки дальновиденья?

– Это, Федя, на близь очки, газеты читать.

– А на даль?

– А вдали я и без очков, слава богу, вижу, Федя, пока…

– Ну и что там будет, бабушка, впереди?

* * *

Верой с правдой прослужило нам триста лет кресло это. «Императорским» назвал его папа правильно, потому что не кресло – трон! Кто ни сядет, тот император!

Так Царь-Заяц Царь-Зайцем стал, потому что всегда в нем валяется.

Потому что если подевался куда-нибудь:

– В императорском, Федь, посмотри…

Еще с папой мы на императорском «Чук и Гек» читали и «Маугли», еще Пуня обивку всю на нем издрала. Еще в Москве стояло оно, еще мама с работы придет, сядет, на маму Пуня, на Пуню я, тут и папа, и бабушка. Все на месте. Все вокруг кресла этого. Центр домоздания. Император!

А потом, как на дачу перевезли, тут поставили, на террасе. Кроме кресла, здесь у нас с бабушкой ничего. К горнице не прорвешься, холодильника не откроешь, об спинку вся дверца оббилась:

– Федя, масло с третьей полки достань, у меня рука не протиснется…

Все пружины повылезли, вата клочьями, вместо ножки – книжки. Может, даже мыши в нем завелись.

Время новое кресло старое заняло…

Вот решились с бабушкой! Торжественною процессией провожаем с почетом кресло наше вдоль забора на пенсию, на тачке теть-Зининой везем на помойку дальнюю нашего короля.

А обратно бабушка обещала на тачке меня прокатить…

– Ну, поехали, бабушка, трогай!

Все собаки излаялись, об доски обклотились! Все носы под заборами, наступай – не хочу! Вместо кресла я теперь император!

Вместо кресла стою на террасе у холодильника. Чистота, красота! Свобода! Аж девать себя некуда. Даже мысли некуда притулиться…

Даже зайца некуда посадить…

– Ты куда это, бабушка?..

– А я, Федь, вот подумала: зря мы его с тобой, как думаешь?

– Да я тоже думаю, хорошо, что тачку теть-Зине сразу же не отдали…

Вот в обратный путь собрались мы с бабушкой, гремим тачкой по камушкам.

– Скорей, бабушка!

– Да иду, иду…

– Может, я вперед побегу, займу?

– Побеги… Феденька… бога ради…

– Что, Лесеевна, кресло туда-сюда катаете?

– И не говори, Андреевна, подышать вывозили…

– А кресло-то у тебя, Лесеевна, какое роскошное… я присяду?

– Не приведи господи! Что ты, Андреевна, вон же стул…

Еле-еле назад на террасу его мы вволокли! Уж тащили-тащили, уж еле втиснули! Пледом чистым накрыли, подушечками украсили. Подложили книжки. Ни пружин, ни клочьев не видно. Вязочку на спинку навесили. Ручки протерли! Ну не кресло просто, а одно любование!

Отошли подальше. В холодильник втиснулись. Вот любуемся издали, глаз не можем с бабушкой отвести…

Я сейчас Царь-Зайца сбегаю принесу, посажу его, успокою.

Слава богу, опять всё на месте у нас. Вот недаром такое дело большое проделали! Гору сдвинули! Целую комбинацию провернули. День недаром прошел, на душе спокойно, на сердце радостно!

– Все как было стало у нас, да, бабушка? Даже лучше!

Из тетради Фединой: холода

Третий день холода! Вон как тучами затянуло, ни просветика! Живи тут на даче этой, как рыба в аквариуме. Пузыри пускай. И хозяин плохую собаку в такую погоду из дома не выгонит. Да она и сама в такую гулять не пойдет…

Еле-еле лужей протиснешься до калитки, а обратно хоть отжимай. Натопили буржуйку с бабушкой, паром дышим, вздыхаем, вещи теплые из шкафа достали. Зимовать, видно, придется нам это лето…

– Ладно, Федь, бог даст, наладится…

– Не обманывай себя, бабушка, ничего просто так не наладится, ничего не устроится, не обойдется, бабушка, просто так. Нужно дело брать в свои руки! Нужно знать свои права, настаивать, требовать!

– На чем настаивать, Федь, на погоде?

– А что, бабушка? Только молиться теперь? Разве нет у человека права законного, чтобы лето как лето?

– Ну пойди, Федя, небу кулаком погрози, дождик отключи, подуй с крылечка на тучки…

– Сюда, бабушка!

– Что ты, Федь?

– Видишь в небе синюю дырочку?

– И правда, Федь…

– Это я! Я в него, бабушка!!! Из рогатки!!!

* * *

Не уйдешь от себя, не денешься. Уж куда только не ходил, где не прятался, где не бегал!

Неужели всю жизнь с таким неподходящим, несогласным, упрямым и въедливым придется мне прожить человеком?!

Говоришь-говоришь, доказываешь! Споришь, ссоришься, предлагаешь, делаешь выводы, приводишь доводы, ни один другого не слушает, каждый думает, он умней, правей, каждый только себя и слушает, эгоист! Только знает, как бы другого перекричать… Надоело!

Хоть совсем с собой больше не разговаривай…

– У тебя есть голос внутренний, бабушка?

– Есть, он у каждого, Федя, есть.

– И часто он тебе возражает?

– Часто, Федь.

– Ты тогда посоветуйся с ним, пожалуйста… про собаку…

* * *

Вот о правде правду сказала бабушка. Правда даже один на один с собой неприятная. Даже и себя – всегда так бывает – и не удержишься обмануть…

– Ну, сколько там?

– Стой спокойно.

– Ну как там?

– Головой не верти.

– Ну что там, бабушка?!

– Погоди… Федь, а Федь? Ты кого обманываешь, себя или Андрей Константиныча, когда на цыпочки-то встаешь?..

– Какого еще Андрей Константиныча?

– Вот и я все думаю, Федь, какого?

– Да зачем мне обманывать его, бабушка, если даже ты не знаешь его?!

– Зачем?

– А не знаю я зачем, бабушка! Не всё в мире делается зачем. Бывает, что и просто так что-то сделаешь, по инстинкту…

– Так ты инстинктивно мухлюешь, Федь?

– Произвольно… Потому что мне победа важна, и не над каким-то Андрей Константинычем – над собой!

– Все, отметила, Федь. Отходи.

– Это что?! Может, ты мне волосы слишком сильно прижала линейкой своей?

– Как обычно прижала, Федь.

– Может, мало шею я вытянул?

– Да куда уж дальше тянуть…

– Или пятки не под тем углом я прижал?.. Или плечи слишком сильно в стенку вдавились? Это тоже ведь целые миллиметры…

– Ну давай, Федь, еще разок перемеримся…

Я не вырос… Даже хуже: еще с прошлой осени приуменьшился… Миллиметра с прошлого года не вытянул! Сантиметрика жалкого не прибавил… Вот они, бабушкины гарантии! Весь год даром морковку ел…

– Просто люди, Федь, растут не с морковки и цыпочек, а отсюда…

– В смысле, бабушка?

– В смысле, Федя. В смысле, что «вот тут» ты с прошлого года не вырос.

– Нет, я вырос, вырос я, бабушка! Просто прошлой осенью, когда ты меня мерила, что я на цыпочки вставал – не заметила…

* * *

Вот вечерним дозором обходим мы с бабушкой владенья свои. Перед сном калитку запереть от грабителей. Амбарный замок тяжелый на засов вешаем.

Все головы сломают себе грабители: как такой открыть?.. Если сразу, что забор у нас еще до малины кончается, не заметят.

Вечер теплый, плавится солнышко. Не идешь, а плывешь как будто по саду. Тут у нас ирисы, тут пионы роскошные, розы чайные, розы красные, флоксы, лилии…

– Убери велосипед-то, Федя, с дороги!

– Я домой еще на нем, бабушка, от калитки поеду!

Далеко слышно в такой тишине все запахи…

– Кабачки кто-то жарит, слышишь, бабушка?

– Слышу, Федь.

– А справа варенье варят малинное…

Завтра пятница, все приедут. Мы послушаем с бабушкой шашлыки.

* * *

– Ежик, бабушка… умоляю… вместо собаки…

– Федя, нет.

* * *

– Прямо южный-южный вечер, да, бабушка? Вот бы сейчас на поезде…

– Мы и так всю ночь, Федь, с тобой, как на поезде, дом от каждого ветерка качает.

Все равно! Если б было все в нашей власти с бабушкой, никогда бы не кончилось это лето.

Из тетради Фединой: про долгую память

– Что вздыхаешь, Фитилек?

Что вздыхаю я? Лето жалко!

– Да оно началось только, Феденька, да и сколько их у тебя еще будет…

– Я про это именно лето жалею, бабушка, да и остальные когда-нибудь кончатся…

* * *

– Помолчи, Федя, ты, Христа ради, память пришью…

– Подожди пришивать пока, я тетрадку возьму.

– Это зачем еще, Федя, тетрадку-то?

– А с таблицей умноженья чтоб пришилась…

…Ты бы тоже, бабушка, память свою, кстати, заштопала. А то вон она у тебя какая дырявая…

Все в заплатках ходим мы с бабушкой, на платке носовом у бабушки узелочки связаны…

– Это к чему, дай бог памяти, узелок я этот завязывала? Не помнишь, Федь?

– Этот не помню, бабушка, а вот этот – за газ платить.

– Да за газ-то заплатили уже с тобой, Федя, вроде бы…

– Тогда вот этот, сверху, наверное, чтоб второй раз за газ не платить…

* * *

Всё! Лето!

Седьмое только число июня в календаре обвела вечером в кружок бабушка. А я стер. Забудет бабушка завтра, опять тот же день обведет. А я хоть один денек сэкономлю. Завтра тоже повторю махонацию эту.

Долгое-долгое будет лето…

Так и кажется – вот сейчас, сейчас! Счастье руками схватишь, обнимешь, в себя запрячешь… Мое!

Тут река моя, и беседка моя, и бочка моя, и мои головастики в ней, мое это все с бабушкой, мое, наше. Стрекочи, шмельные пчельни медовые, янтарные дни, грибные дождики, грозы грозные… калитка кривенькая, стружки верстачные, сарай, лучами расчерченный, тележка гремучая, на тележке на подушке Царь-Заяц промок…

Радуга!

Радуга…

– Мост, Федя, радуга из Града Небесного. Только после дождя в очищенном небе видна…

Ладно, согласен в этот раз я с бабушкой, не человеческих пока дело рук в небе этот мост семицветный.

Из поля растет, в поле уходит. Недолго стоит. Не успеешь до начала никогда добежать. На велосипеде даже никак не успеешь, вверх поднимется, в небе растает…

Красивый мост в Граде Небесном, да. Но вот вырасту, построю хрустальный мост над рекой, семицветный. Пусть люди ходят, машины ездят, радуются пусть все красоте такой. Вечная будет радуга.

А пока в альбом зарисую, не забыть потом. Семь Цветов у фломастеров. А столбы под мостом карандашом бесцветным, стеклá они будут прозрачного, чтоб не видно было, как над землей мост мой в небе держится…

* * *

Травы по небо, небо по забор. Лепится к забору крапива жгучая, репухи, лепейники, ребеда, где же это воланчик мой… мамочки… Бабушка!!! Бабушка… у нас дядька под забором мертвый лежит…

– Где, Федя?

– Тут лежал, бабушка… Да вон же он, в лопухи перелег…

Перелег мертвый в лопухи, лежит, бормочет, пить хочет.

– Принести воды ему, бабушка?

– Да, пожалуй что, принеси, Федь, ведерко, воскресим…

* * *

Худо-бедно, а два пакета сморчков набрали уже мы с бабушкой. А возни с ними будет…

Синим-синим незабудковым ковром по поляне, как будто небо осыпалось. Край скользкий пошел, наступишь – чавкает. Как облизывается гнилая сонная ряска. Сунешь палку – по рукав уйдет, вынешь – пиявки…

– Ау! Бабушка!

– Господи помилуй, Федя, что ж ты в самое ухо кричишь?!

– Держись за капюшон мой покрепче, бабушка, как бы ты совсем от рук не отбилась…

Смотрит, слушает, нюхает, дышит лес…

Плывет по болоту в калоше лягушка. Ишь ты, устроилась! Смотри, бабушка! Лягушка на калоше плывет… вон еще калоша одна…

– Господи помилуй, пойдем-ка отсюда, Федя…

И глядит в спину мутными пузырями кто-то, качаются желтые кружки кувшинок, урчит, булькает, точно проглотило кого-то болото…

Что-то страшно жить захотелось…

Жить черная, жить пучеглазая, скользкая, гладкая, усатая, крылатая, волосатая, полосатая… Паучина, как золотыми нитками, от ветки к ветке растянута. Ловит лесище человека…

– Неважнецкое все-таки в мировом масштабе человек существо. Песчинка…

– Песчинка, Федь, только писку много…

* * *

Самое лето… Светлые ночи. Зацвели пионы в саду, бордовый, белый, розовый перекат. Только-только захватит все темнота, как проступят звезды на башнях Града Небесного, каждую башенку видно. Какая подальше, какая поближе…

– Как в Кремле у нас звезды, да, бабушка?

– И не говори, Федя, как у нас, так и там.

– А огромный все-таки город Бог отгрохал! Ты как думаешь, больше Москвы?

– Да побольше, Федя, выйдет, наверное, небо Земли…

Плавает Земля в небе, как в море мячик; всем, кто тут пока, а потом умрут, хватит места в Небесном Городе. Это все-таки правильно, думаю, такой городище построил на небе Бог.

– На земле-то у нас, это да, тут права ты, бабушка, потеснее…

Снилось мне небо-море, волнами черными, изумрудными, алыми облака, барашками перекаты, мимо Спасской башни Кремля Небесного…

Совершил открытие я! Циферблат, оказывается, солнце; тени – стрелки, по часовой идут.

Воткнешь в землю палочку – и пойдет себе тень-стрелка по кругу. Передаю сигналы точного дачного времени…

– Бабушка, обедать!

* * *

– Что-то, Федя, странное, разве вчера у нас не среда была?

– Вторник вчера была, бабушка.

В третий раз уже среду сэкономил я! В третий раз обвела один и тот же вечный день карандашом бабушка! Так, глядишь, и неделя лишняя летняя у нас сэкономится…

Не попался бабушке вовремя под руку простой карандаш. Обвела она день фломастером. Загубила дело!

Земляника скоро пойдет. Еще зеленая пока ягода, розовые бочки кое-где да цветочки. Скорей бы уж ягоды!

– То торопишься, Федь, то остаться хочешь. Ты уж выбери…

– Просто нужно сделать так, бабушка, чтоб за летом лето…

– Так и есть оно, Федя.

– Нет, не так и есть оно, бабушка. Без зимы лето за летом нужно сделать чтоб!

– О зиме не соскучишься?

– На один Новый год, пожалуй, ей уступлю…

Моя кружка синяя, бабушкина железная.

Ползет бабушка по откосу вниз, от березки к березке движется, по стволам пробирается.

– Господи помилуй, того гляди загремлю…

Вот она! Готова! У бабушки первая земляники красная капелька. От такой до самого вечера в ладони душисто…

– Желание, Федь, по первой ягодке загадай.

Навсегда чтобы все это – земляника, клубника, черешня, смородина красная, смородина черная, вишня, крыжовник, персик, малина, черноплодка, рябина, калина, яблоко…

Навсегда!

* * *

Вечеряем с бабушкой. Чаи в беседке гоняем.

Вольготные люди! Электричество сегодня мы в нее провели!

– Почему беседка, бабушка?

– Потому что, Федя, беседка, беседуем.

И беседуем, и беседуем с бабушкой, как плывем в беседке под месяцем…

Все-все звездочки проступили…

Хорошо человеку жить на свете, бабушка! Хоть всю жизнь живи!

Все блюдце с малинной пеночкой язык отлизал. До блеска кружок, по каемочку…

Смотри, бабушка! Мыть не нужно…

* * *

Слушаем по радио последние новости. Слушаем, слушаем…

Тут не пикни!

– Почему последние новости, бабушка? Завтра рухнем?

– Тише, Федя, ПОГОДА!

Синева-то какая… обступила.

– Тут ты, бабушка?

– Тут я, Федя.

И по плиточкам, как по ниточке, в синеве сплошной, между флоксами, добираемся… пробираемся до крылечка.

– Страхота-то какая, бабушка…

Господи помилуй, кромешная…

Крепче за меня держись, не оступись, бабушка…

Господи помилуй, лягушка!

Из тетради Фединой: о последнем дне

Видит со стены горницы, только нос из-под одеяла высуни, меня картина горящая. Из журнала «ОГОНЕК» в прошлый год вырезывала мама ее, в величину натуральную, в два листа журнальные, с перегибом. «Последний день Помпеи» называется картина страшенная.

Вот-вот настигнет волна кипящая людей погибающих, до меня по стеночке дохлебнет. Спрячусь под одеяло, не видно меня картине. Выгляну, и опять…

– Бабушка!

– А?

– Ты картину забыла шторкой на ночь закрыть.

– А… сейчас.

И со скрипом сползает бабушка с трех матрацев своих, царских перин. Занавеской гороховой задвигает ужас.

А не загорится изнутри занавеска?

Страшно мне! Вот уснем и сгорим тут заживо…

У нас так сгорели насмерть в прошлом году одни с третьей дачной линии. Тоже мальчик с мамой и бабушкой, папа их, только с девочкой еще их…

Я с той девочкой, когда маленький был, один раз подружиться у их забора стоял. Не из-за нее, конечно, а из-за качелей. Свои качели на участке у них. Вот где роскошь, как в городе, настоящая! Но она качалась, качалась, качалась на них, та девочка, чуть не в небо летала туда-сюда, а потом ее мама обедать позвала, она спрыгнула и убежала.

Их участок – идешь, по забор трава, покосил ее огонь, еще сытней поднялась, пороть некому, и на середине от бревен углей гора – с дома – черных. А качели остались. Я был маленький когда, с папой ходили на дальний пруд окуней ловить, очень этим качелям завидовал. Вот бы нам! А теперь я ничему не завидую, каждому свое счастье…

Только я один раз потрогал картину нашу днем вчера – руку ошпарила! Раскалилась…

– Это, Федь, на нее из окошка днем солнце в тот угол так падает.

– А потрогай сейчас ее, бабушка. Как? Остыла?

– Холодная, Федь.

– А давай ее снимем? Под дождик вынесем… а?

– Завтра снимем, Федь, двенадцатый час.

– Завтра, бабушка, от нас с тобой тоже, может, одни качели останутся…

– Какие качели, Федь?

– Да качели, бабушка, как от всех…

– Не придумывай, страх придуманный всякой страсти страше.

Как не придумывать мне, когда по звуку в темноте только страх определить можно? Он ведь тоже невидимый! Потому и убивает убийца убитого, что подкрадывается незаметно! Как в Агате Кристи по телевизору одну девушку, пока она белье вешала, задушили…

Шуркнет в подполе мышь, а как будто чудовище вскопошилось, ударит по крыше яблоко – как Америка уже на нас с бабушкой бомбу атомную сбросила…

На смерть лютую жить появился я. Все равно умру, хоть бы знать где, как? Не ходить туда, обезопаситься. Всякий случай предусмотреть…

– А ты знаешь, как умрешь, бабушка?

– Бог, Федь, знает.

– Вот ты, бабушка, с ним больше, чем со мной, говоришь, говоришь… Хоть спроси!

…Сняла, слава богу, картину бабушка, унесла.

– Где поставила?

– В беседку поставила.

– Надо было под дождь же, бабушка! Сказал же тебе!

– Раму жалко, Федь, отсыреет…

А если сгорит – не жалко ей? Вот она, женская логика.

Ну да ладно, загорится в беседке, если пожар, к тете-Зины дому беседка ближе, до нас потушить успеют. Хоть и жалко тетю Зину, конечно, да… Но не так же, как нас-то с бабушкой! Себе вообще жальчее и больнее всех всегда достается…

За других, как за себя, один Ленин был и тот еще, из сказки бабушкиной, на ослике.

Из тетради Фединой: о добрых снах

– Святые угодники!!!

– Что?! ЧТО ТАМ, бабушка?!

– Это ты, злодей, ведро в такой темноте под дверью поставил?

– Я, бабушка. Я не знал же, что будешь ты среди ночи к дверям прорываться…

– Да зачем, Христа ради, Федь?

– От грабителей… сигнализация… собаки-то нет…

Думал, будут ночью красться они, замок распилят тихонечко, только дверь приоткроют…

– Ты, Федь, думай, что говоришь! Это как же они тихонечко распилят замок?

– Бог их знает как, бабушка, а распилят! Дверь откроют, заденут ведро, оно опрокинется, за собой гвоздодер на веревке вниз с шкафа сдернет, к гвоздодеру ваза привязана, к вазе рога оленьи, от рогов веревка ведет к кровати твоей, тебя как следует тогда встряхнет, бабушка, мы проснемся с тобой от ужаса, а грабителей как не бывало…

– Доброй ночи, бабушка, спи спокойно. И мне с тобой поспокойней. Хорошо, что ты уже тут.

– Доброй ночи, Федюшка… снов хороших…

– И тебе снов хороших, бабушка. Ты засов до конца задвинула?

– До конца.

– А топор положила, бабушка, под подушку?

Из тетради Фединой: про сон грядущий

Так живем мы с бабушкой, поживаем. Верим в лучшее. В политическом курсе держим себя событий…

– Что ты делаешь, бабушка?

– Спичку точу.

Будем с бабушкой сейчас «Юность» чинить, проволочку антенную спичкой заточенной в дупле укреплять, чтоб не падала. Направо протянешь укрепленную проволоку – первый показывает канал. Налево протянешь – второй. А вверх если протянуть проволоку, за гвоздь обмотать, – «Культура».

…Только тихо сиди, замри, бабушка! От тебя, когда ты шевелишься, помехи одни. Я давно уже заметил за тобой, бабушка, что ты, как все перехватчики, излучаешь вражескую волну…

Лежит у нас на телевизоре программа телепередач на неделю из газеты папиной «Правда».

Хорошо, что в нашей стране в газетах правду печатают! Только жалко, что мелким подчерком, нам без лупы с бабушкой не разобрать. Не вмещается, видимо, вся правда о нашей Родине в газету одну, вот и приходится каждый день правду новую допечатывать…

Газета эта многоцелевая, полезная. И костер разжигаем ей мы на даче, и в макулатуру сдаем, и в уборной приносит пользу она, и дверь закрывать, чтоб от сквозняка не скрипела, и форточку, и окна заклеить на зиму, и под стол, чтобы не терял равновесия, и селедку почистить…

А особенно нам с бабушкой нужна «Правда», потому что в ней на неделю телевизионную программу печатают.

Я зеленой ручкой себе в программе подчеркиваю, что смотреть, синей ручкой – бабушка. Только «В мире животных» совпадаем мы с бабушкой интересами.

– Почему, как ты думаешь, бабушка, не печатают снов программу? Я бы те смотрел только сны, какие подчеркивал, остальные бы спал, а ты? Отдыхать-то когда-нибудь нужно.

– Это точно, Федя, поспи…

– А вот ты бы, бабушка, например, что сегодня бы во сне посмотрела?

– Что гадать, посмотрю, что посмотрится…

– А вот я бы посмотрел сон про поезд. А еще бы лучше я посмотрел сон про Пуню. Потому что мне с каждым днем все больше и больше не нравится, бабушка, без нее. Даже страшно подумать, сколько дней уже во мне таких накопилось…

21:00. Сон про поезд.

22:00. Сон про Пуню.

…Что как будто мы с мамой и папой к морю поехали, а ты нас, бабушка, провожаешь. А мы с папой, с мамой расселись уже в купе, чемоданы с рюкзаками под полки поставили, только ждем, когда поезд тронется. А ты все не уходишь и не уходишь от окошка! Говоришь, говоришь что-то, машешь нам, в платочек сморкаешься… И так тебя жалко, бабушка, не расскажешь…

Зря ты, бабушка, с нами не едешь…

– А вот лучше знаешь что, бабушка?

– Что, Федь?

– Едем с нами!

Вот мы, значит, сели в купе все четверо. И как раз четыре полки за нами! Ни один не войдет чужой! Красота…

Посадил я на место видное у окошка Царь-Зайца, чтоб он тоже смотрел, как поедем, положил на стол карандаши с раскрасками, книжку «Чук и Гек», чтоб в дороге папа мне почитал, и вдруг из-под полки, на какой мы сидим с тобой, бабушка, так тихонечко, знаешь что?

– Что Федь?

– Мяу… мяу…

Из тетради Фединой: о никчемных боготворениях

Создал Господь Бог человека; и муху, например, тоже он. Раз все он, то и малярийного комара он тоже!

– Тут не выкрутишься ты, бабушка. Это факт.

– Никакой не малярийный он, Федь.

– Все равно убей его, бабушка, умоляю!.. Только труп мне, смотри, не смахни на кровать.

Мотылек ночной отвратительный. Сороконожки, мокрицы всякие, хуже некуда. Уж не буду о пауках…

Человек – царь зверей вышел у него, а все эти страшенные – так, побочный эффект творения? Переборщил он, честно скажу, с этой нечистью, увлекся, наверное. Они все, кто писатели, там, или художники, как разойдутся в творчестве, так уже и не остановить…

– Ты зачем же, Федя, всю траву рядом с трубой покрасил?

– Просто так краска, бабушка, отлетала…

Мухи с тараканами, может, тоже у Бога с кисточки во все стороны по случайности отлетели?..

Посмотрю, бывает, на муху, да и засмотрюсь, позавидую…

Это какие же несправедливости у Бога в отношении человека на земле творятся! Уж до того муха существо никчемное, а летает. И не понимает даже мушиной головой своей, что вот как ей повезло…

Мухе дал Господь, значит, крыльев, а у меня на спине две кочки, об угол чесать.

– Почему не летает человек, бабушка, так, как муха? Почему человеку крыльев твой Бог не дал?

– Как же это не дал? Нет у Бога ни одного человека бескрылого, каждый летает…

Уж особенно летучи мы с бабушкой! Она палочкой по земле стучит, хромает, охает, и я, за карман уцеплясь, в резиновых сапогах колутяпаю. Знатные летаки́. А были бы крылья…

– Есть крылья, Федя, у человека, только невидимы.

Все хорошее у Бога этого, как посмотрю я, невидимо. Видимо-невидимо невидимого такого! Папа с мамой живы – невидимы. Град Небесный – невидимый, ангел – невидимый, душа – невидима, крылья – невидимы. Да и самого Бога с земли не видать.

– … Мечты да надежды, Федь, крылья у человека. Весь мир на радость тебе сотворил Господь. Все дал тебе, всем поделился. Жизнь твоя – его крылья…

– Все равно не годится это, чтобы муха на потолке, я на стуле…

– Смотри, рассердится Бог на тебя, в муху превратит. Ползет Федя-муха по потолку и жужжит.

Возьмет бабушка газетку, встанет на табуретку да и, не рассмотрев сослепу, что муху эту Федей зовут, на пол смахнет. Одно мокрое место от Феди останется. Понял или нет?

– Понял, понял…

Все равно не по справедливости всегда подарки, не по желанию. Я давно велосипед новый хочу, у одного человека есть новый велосипед, у другого – нет. Чем я хуже? Мало, что ли, у Бога велосипедов, чтобы на всех хватило?!

– …Стояли люди и звери, Федя, к Господу Богу однажды в очередь, за подарками. Кому с чем в мир пойти.

Подошел первым лев. Что, спрашивает Бог у льва, дать тебе? Я, отвечает лев, хочу, как ты, царем быть. Сделай меня огромным, дай мне рык страшнее грома небесного, чтоб все боялись меня и сами в пасть ко мне на обед приходили.

И сделал Создатель того льва мышкой. Бегает мышиный лев по земле, пищит, других устрашает. Услыхала кошка этот писк и лапой того льва – тяп!..

Жалко мышиного льва. Ни за что пропал. Создал Бог его ему на погибель…

– … Не съела льва мышиного кошка, Федь, в норку юркнул он, затаился. У кошки лапа в ту норку и не пролезла, понял или нет?

– Понял, понял…

Спас все-таки, слава богу, Бог мышиного льва, пожалел в последний момент.

– …Приплыла к Богу рыба. Много чего пожелала, говорливая была очень. И того, сказала, хочу, и этого хочу. И пятого и десятого. Слушал, слушал эту рыбу Господь, даже голова у него заболела… Махнул рукой да и отправил в море плавать, вместо слов – пузыри пускать. Понял или нет?

– Понял.

Так ей и надо. Я тоже рыбу не люблю. Особенно котлеты рыбные…

– …Пришел к Богу первый человек. Ну а тебе что дать, первый человек? – спрашивает Бог.

Мне, говорит первый человек, дай сад райский, скатерть-самобранку, шапку-невидимку, ковер-самолет и жену-красавицу. Видит Бог, глупее рыбы первый человек у него вышел. И дал ему разума. Две руки, две ноги, глаза два да уши… Понял или нет?

Понял… все как обычно. Ни велосипеда, ни крыльев…

Из тетради Фединой: о снах вещих

Как я только вижу во сне? Глаза-то закрыты…

– Федя, завтракать пора, просыпайся.

– Да ты что, бабушка! Я же только что поел…

– Где поел, Федь, во сне?

– Во сне… Да какая разница где? В меня больше, бабушка, все равно не влезет…

– Ах ты, боженьки… ноги-то как гудят, кости ломит, будто воду во сне возила… картошку грузила…

– Вот и я во сне так набегался, так устал! Что глаза просто сами собой слипаются…

* * *

– Бабушка… ты спишь?

– А? Что, Федь?

– Спишь ты там, что ли, бабушка?

– Спала…

– А видела что-нибудь во сне, бабушка?

– Ничего не видела, Федь.

– Так ты, бабушка, во сне очки не снимай…

Летает по ночам душа бездельница, невидимка! А ведь банки бы грабить могла!

А она, бестолковая, ничего – ничегошеньки! – хорошего из сна с собой никогда не захватит!

– БАБУШКА, ПРОСНИСЬ! ПРОСЫПАЙСЯ!!!

– Господи боже… Федь, да что ж ты кричишь, как резали? Напугал…

– Скорей, бабушка! Свет включай! На спине смотри под пижамой. Есть?!

– Да что есть-то, Федь? Укусил, что ль, кто?

– Крылья, бабушка…

Проросли крылья у меня. Точно помню я! Все росли, шуршали по простыне, упирались, жалились перышки, как крапивой жгло, все чесалось…

– Ну что, что там, бабушка?

– Вроде есть… только маленькие уж очень горбики, кожа да косточки. Комарам кусать пока только…

– А перышки, перышки-то, бабушка, на косточках этих есть?

– Погоди-ка, Федь, сейчас в очках посмотрю.

– Только б были, бабушка… только б были…

– Одно всего пока только перышко, Федь…

– Покажи!

– Что ты, больно будет тебе, если выдерну.

– Нет, дери, дери! Я зажмурюсь…

– Подождем лучше, Федь, немножко, пусть подрастет.

– Нет, не подождем! Ни за что не подождем, бабушка!

– Да и пальцами никак его, Федь, не подцеплишь…

– Может, ты пинцетом его?

– Ну, давай попробую, Федь…

– Ну как там, подцепила?..

И лежит на бабушкиной ладони перышко беленькое, как в подушках бывают. Есть! А я-то так боялся, бабушка, что приснилось…

Бабушка?!.

– Ну что, Федь?

– А теперь не снишься ты мне?

– Не снюсь.

– Точно знаешь ты, бабушка?

– Точно знаю.

– А что тогда не было больно мне, как пинцетом дернула?

– Да чего там больно-то, Федь? Оно ж как с цыпленочка…

– Ладно, бабушка, хорошо… А куда положила?

– А в Мюнхгаузена, Федь, твоего.

– Ладно, бабушка, хорошо… Только если завтра Мюнхгаузена открою, а перышка нет, ты мое последнее доверие потеряешь!

– Да куда ж оно денется, без тебя-то не улетит. Спи, пожалуйста.

– Я сплю, бабушка. А как думаешь, вырастут потом большие у меня крылья? Летать смогу я на них или так только, цыпленком прыгать?

– Большие, Федя, я думаю, вырастут…

– А у тебя тоже крылья, что ли, росли?

– А как же, Федь, не росли, – росли. Что же я, какая особенная?

– Ну и где они?

– Да жизнь, Феденька, ощипала…

* * *

Полдень плавит, тонет солнце в траве. Разбери тут попробуй: во сне или так, наяву, идем через поле от Бродеева с бабушкой. Не на тот автобус с ней сели. А еще-то думали, повезло! Только до остановки с рынка дошли, а нам уже и карету подали…

– Ну и завез же он нас с тобой, бабушка, ну завез!

– Вот и в жизни, Федя, бывает так…

– Что в жизни, бабушка?

– Сядет человек не на тот автобус… и место чужое займет, и проедет даром до самой конечной станции…

– Ну, этот-то был почти пустой, бабушка! И билеты мы оплатили…

Утонул асфальтовый гул в цикадовом грохоте. Ниже, ниже, как врастает в землю башня Бродеевская пожарная. Ветер теплый в ушах гудит, медовый, иван-чайный, ромашковый. Ничего уже в мире нет, потерялись мы с бабушкой, утонули в поле…

Тают меловые самолетные линии, где-то дождь идет, где-то кончился, строят после грозы небесные градостроители мост семицветный – от земли до неба радужные столбы перекинули, перекат за покатом, стрекозы, пчелы, шмели да бабочки…

– Заблудились мы с тобой, может, бабушка?

– Земля круглая, Федь, иди да иди, не заблудишь.

Из тетради Фединой: о том, во что никто теперь не поверит

В уголке за сараем под стружками могилка.

Все воскреснем, сказала бабушка. Вот и жду я, когда же воскреснет гусеница моя?!

Не нарочно убил я ее, нечаянно. Просто люблю, когда гусеницы мохнатые, не зеленые, как с крыжовника, а шоколадные, полосатые, как на Пуню нашу немножко похожие. Проползала она от беседки к флоксам по плитке, я хотел показать ее только бабушке, а гусеница, как увидела, что ее стяпали, прямо на руках моих обомлела от ужаса насмерть.

Мы и так и сяк ее с бабушкой веточкой куркаверкали, а она только запятой скрюкоженной шлепает, лапки в брюшко свела, да и все.

Положили мы ее на лопух, в канавку, проверить. Потому что многие для врагов только вид делают, что уже умерли, а отвернись враг, а они в стрекача.

Только вечером гусенице хуже стало. Заплесневела как будто она, паутиной какой-то склеилась, обмоталась. К листику прикрепла.

Отрывать пришлось ее вместе с листиком. Взял у бабушки коробок пустой спичечный, понес хоронить.

Закопал неглубоко ее, только так, для виду, немножко норку ей выкопал, временную, коробок приоткрыл на щелочку, чтобы не задохлась она сразу же, как воскреснет, стружками немножко присыпал. Потому что, по моим наблюдениям, из земли, если глубоко закопать, одни только червяки и жуки-могильщики в живых выбираются…

Воскреснет гусеница моя, осмотрится, поймет, что бояться ей больше некого, что жить можно. Поест клевера, что я положил, наберется сил потихонечку, выздоровеет, тут я ее и выпущу.

Сразу завтра достал коробок, а она совсем что-то мертвая стала, сухим внутри стукает. Перекатывается. Умоталась, как кошки мумия, что мы с папой в музее Пушкинском видели, не бывает мертвее.

Совсем умерла она, беспросветно… Как воскреснешь, когда тебя крепко-накрепко тряпками какими-то деревянными смерть задушила?..

Показал я бабушке, во что гусеница превратилась моя, чтобы убедилась она глазами собственными, что из мертвого живым не поползаешь.

А бабушка хоть бы что. Никаким опытом глупостей из нее не вытрясешь! Ей в коробке на глаза показываешь, перекатываешь: УМЕРЛА! А она…

Три дня, говорит, ждать, Федя, нужно. На третий день воскресают. А ты ее зря только мучаешь. Потерпи.

Воскресают так воскресают, ладно, думаю, потерплю. А на третий день, если не воскреснет гусеница, будет у меня против всякой религии неопровержимое доказательство.

Целый день и всю ночь протерпел я по-честному не проверял, не заглядывал. Перед завтраком открыл ее только, а она…

– Ну и где же, Федя, гусеница твоя?

– Вон туда она, бабушка, полетела…

Из тетради Фединой: про грехи наши тяжкие

– О-хо-хо… грехи мои тяжкие…

– Дай мне, бабушка, я понесу!

– Ты свою корзинку, Федь, донеси.

– У меня она легкая!

– Долго к дому, Федь, через поле идти, наберешь еще, затяжелит…

Мечется по стенам, бьется стуком сухим в ковер пыльный мотылек, серое ночное чудище. Скользит за ним тень огромная. Без единого цвета, пятнышка, мертвая бабочка, грешница была страшная в жизни она, наверное, как только крылья носят по горнице такое страшилище?!

Притворилось маленьким сереньким, а душа-то черная-черная!

– Смотри, бабушка, мотылек от души летает…

– Не душа, а тень это, Федя, о-хо-хо, грехи наши тяжкие…

Вот они какие, грехи! Потому так страшно мотылька этого. Не кусается он, ничего плохого вроде не делает, на свет летит просто, у лампадки плещется… Хоть бы вспыхнул, сгорел!

А сколько на летней веранде грехов наших тяжких вечером под абажуром в кисточках кружится! Хороводом…

Тоже мухи, жабы, пиявки, жуки, пауки, сороконожки – грехи наши, наверное, тяжкие…

– Грехи наши тяжкие, бабушка, сороконожки?

Лежит мертвый в земле, а грехи, которые в теле спрятались, из него под землей расползаются… землеройками, червяками дождливыми, всякими-прочими подземельными… Вот оно что… Нужно скорее грехи из себя повыдоховать…

– Бабушка!

– Что ты, Федя?

– Я, бабушка, днем шланг старый в сарае случайно гвоздем проткнул.

– Ну и бог с ним, со шлангом, Федя, давно пора его выбросить. Спи…

Вот он, мамочки мои родные, вылетел! А какой страшенный!

Запрыгал по стене вверх-вниз, заплясал на тонких ногах огромный крылатый паук, заскакал на невидимых ниточках грех, кошмар малярийный. Застрекотал прозрачными крыльями…

О шести ногах, о двух крылах такой грех малюсенький! Это какой же тогда грех смертный?! Через рот не пролезет, наверное…

– Бабушка! Вставай, вставай скорей, смахни газеткой его! Я при нем не усну…

Трясет ветер антоновку. Листья летят. Один прилип ладошкой к окну, и вот уже нет его, промелькнул…

– Вот она, жизнь-то, бабушка, как листок оборвать…

– Спи ты, бога ради, философ!

Эхма! Глянул лист из дождя сквозь стекло в теплую горницу и сорвался, бедненький, проглотила, съела, слизнула, понесла его в себя темнота…

Неужели полетит и душа моя из-под одеяла теплого во тьму такую?

Смотрит Царь-Заяц в потолок глазами стеклянными, черными пуговицами, как угольки, в глазах его пляшут лампадные язычки, раздвоились…

Не к добру…

– Бабушка!

– А? Что ты, Федя, опять?

– Как-то странно смотрит Царь-Заяц, бабушка… Ты возьми его в шкаф запри, от греха. Утром лучше мы его с тобой выпустим…

Ох, кусаются же ночью грехи! Понавыдышали мы с бабушкой… и чужие в горнице есть, через дырочку в марлечке повлетали…

Капает, шлепает, топает, хлюпает темнота, лес качает, ни звездочки! Вот как варятся в небе тучи…

Шуршит, шебуршит, стукает, гудит в печке, уууууу… потрескивают угольки, за чугунной заслонкой огонек скачет…

Вот усну, душа-то моя и вылетит. Через дырочку в марлечке, а там эти?! Эти серые, эти черные, многолапые, шестикрылые…

Не летай сегодня, душа, хоть разочек меня послушайся! Куда полетишь ты в такую темь?! Дождь идет, холодина! До утра же за тебя глаз не сомкну, не летай…

– Бабушка… спишь ты уже?

– Уже не сплю…

– И не спи тогда пока, бабушка! Сюда иди, сядь на краешек. Покарауль немножко душу мою, я тебя завтра, бабушка, как проснусь, сменю…

Из тетради Фединой: про Душегуба

Ходит Душегуб по участкам, оброк собирает, в карман свой кладет. Вон какой дом на последние наши с бабушкой копейки отгрохал! Колодец общественный от народа забором огородил. На канал картофельным полем заехал…

Прошел уже первую линию Душегуб, 31-й участок прошел, к нашему подбирается…

– Бабушка, Душегуб!!!

– Тише, Федя…

– Здравствуйте, дяденька Душегуб!

– Здравствуй, мальчик…

Зло по имени нужно называть, бабушка! Не подставлю я левое ухо, когда правое только что ни за что оттрепали! Сама душегубом Душегуба называла она…

Две недели у нас с бабушкой копейка рубль берегла, и ту себе в карман положил. Душегуб!

– Не тонет, Федя, жир-то в бульоне…

– Зато не спрячешь, бабушка, его в колбасе! Временная власть душегубов на земле, вот увидишь! Один раз уже свергли мы их и еще раз не побоимся.

– Временная, Федь. На все времена…

Так и сделалось, как говорил я. Проголосовали против Душегуба общим дачным собранием. Свергли! Хватит кровь народную пить. Выбрали другого человека, хорошего. Петра Андреевича. Он мне в прошлом году петушка на палочке просто так подарил. В тельняшке ходит! Не будет такой человек отбирать у нас с бабушкой последнее! Может, наоборот, мне еще петушка принес?..

– Доброго денечка, Тамара Лесеевна…

– Доброго, Петр Андреевич.

– Как дела у вас, Тамара Лесеевна?

– Вашими молитвами, Петр Андреевич…

– А я вот, сами видите, по ваши души…

Из тетради Фединой: про правду и кучу песочную

Мне вот нравится у любимого (кроме папы) поэта маминого, Высоцкого, песня про Правду. Песня правдивая. Как она в красивых одеждах ходила, а Ложь ее на ночлег заманила и, пока та спокойно спала себе, всю ограбила, перемазала, перепачкала и сбежала. И потом уже Правде не верил никто, потому что все принимали за нищую ее и сумасшедшую. А все только Лжи верили. Потому что ей верить всегда приятнее. Потому что Правда вообще на правду никогда не похожа. Неестественно выглядит. Одни глупости говорит. Вещи обидные. Потому что нечем людей привлечь, нечего хорошего им сказать этой Правде. Потому что кому нужна она? Грязная такая и некрасивая…

– Смотри, бабушка! Вон беременный дядя на лавочке пиво пьет!

А вот ты говорила, бабушка, что пиво нельзя и дети только из теть…

– Так и есть.

– А кто тогда в животе?!

– А аквариум, Федь. Пиво – вобла.

Я такие видел на рынке птичьем аквариумы круглые. Дорогие уж очень. Мы с бабушкой для Мухтара нашего тогда такой не осилили.

– Ну и тяжело же, наверно, с таким аквариумом…

– Тяжело. Только он уж привык к нему, Федь.

– Страшное дело привычка, бабушка! Вот я тоже к тебе боюсь привыкать…

– Это что же, Федя, ко мне привыкать боишься?

– А весь день потом в саду знаешь каково приходится отвыкать…

Смотри! Он еще подливает, бабушка… Я скажу ему сейчас!..

– Федя!!! Стой!

– Здравствуй, дяденька!

– Здравствуй, мальчик.

– Ты вот, дядя, это пиво больше лучше не пей, плохая привычка. Потому что или лопнешь ты от нее, или выльешься…

– Что мне, Федя, рот тебе, что ли, как Пятачку, завязывать, чтобы ты к людям не приставал, не позорил бабушку? Обидел вон человека…

– А еще как лиса Алиса с котом Базилио, бабушка…

– Что лиса Алиса с Базилио?

– Рот так салфеткой завязывали человеку…

– Почитаешь сегодня мне на ночь, пожалуйста, «Кошкин дом»?

– Ты уже, Федя, сам прекрасно читаешь.

– Разве это то же самое, бабушка?

– То же самое, Федь, даже лучше.

– Это чем же, бабушка, лучше может быть то самое?

– Федя, хватит!..

– Просто, бабушка, самому в себя читать скучно. Ты снаружи читаешь, бабушка, интереснее, у тебя голос гораздо противнее…

– Ладно, Федь, почитаю. Только я прошу тебя, раз и навсегда прошу – слышишь ты? – чтобы больше к незнакомым людям со своими «я думаю» не приставал.

– Не могу обещать тебе этого, бабушка, извини…

– Здравствуй, тетя!

– Здравствуй, солнышко… какой вежливый мальчик, умница…

– Я из принципа, тетя, с тобой поздоровался, а не из вежливости. Чтоб не думала вон та – видишь? – на лавочке бабушка, что она может мне правду людям говорить запретить…

* * *

Как аукнется, так и откликнется. Это в лесу проверено. В колодце проверено. Через речку.

– Ау-у-у-у-у бабушка!!!

– Тут я, Федь, не кричи.

А вот «что посеешь, то и пожнешь» – утвержденье неверное. Что мы только не сеяли с бабушкой этим летом! И такие все цветы на пакетиках были красивые! А вот хоть бы один цветочек взошел, как с картинки…

– Это каким же глупым ребенком нужно быть, бабушка, чтобы деньги последние на Поле Чудес закопать!

Или хитрым?.. Ведь те деньги ему папа Карло на тетрадки с учебниками давал…

Вот, отрыл монетки за сараем свои. Почистил песочком, с мылом помыл, вытер бабушкиным как следует полотенцем…

Все целехоньки, все сверкают!

Не на то, что взойдут они, я надеялся, а хотел их просто от прошлого лета до этого от самого себя сохранить. Теперь к темлетним монеткам прибавлю нынешнелетние. Только так и можно поднакопить…

Стоит за шторкой на полочке у нас с бабушкой банка накопительная, для мелочи. Давно не касалась ее рука ни человека, ни бабушки. Одни мухи в ней прошлогодние копятся. Затянуло горлышко паутиной…

– Пляши, бабушка!

– Да какой тут, Федя, пляши, еле ползаю.

– Ну ты хоть для вида руками, бабушка, так покрути… Я кусачки твои на грядке нашел прошлогодние! Ты их прошлым летом еще посеяла…

Не «что посеешь, то и пожнешь», а «сколько положишь, столько и вытащишь». И то не всегда, потому что…

– Здравствуй, Феденька, здравствуй, лапочка…

– Здравствуй, Нина Андреевна. Это ты из нашей с бабушкой кучи все тропинки так красиво себе песочком посыпала?

Из тетради Фединой: о любви всеобщей

Все мы, думает бабушка, дети Отца Небесного… Ничего подобного! Даже близко…

– Все Божьи, Федь. Одинаково на всех светит солнышко, одинаково греет каждого…

Нельзя всех любить одинаково. Хоть из кожи лезь – не полюбишь. Всех любить – как всю гущу в борще. «Одинаково на всех солнце светит, одинаково греет»? И плохих, и хороших греет? Греет! Потому что все равно ему, на кого светить, кого греть! Видит солнце, что молотят хорошего человека, спасать не скатится…

– Нет, бабушка. Не настоящий я Богу сын. Только папе я настоящий. А Богу мы все приемные.

Сама должна понимать бабушка, что мы с ней ему не родные…

– Один у Бога был настоящий сын, по воде который ходил. На ослике ездил. От папы даже сбежал, чтоб людей спасать, до каких его папе, бабушка, дела нет! Он хороший был. Правду всем говорил, вот и убили его братья приемные, какие от обезьян пошли, бандерлогов. Из-за зависти, из-за правды, а Бог себе воскресил. И не чтобы чудо нам показать, просто, бабушка, в его власти было. И меня бы ты, бабушка, думаю, если бы убили меня, себе воскресила… Воскресила бы ты меня, если бы убили меня, или просто так поплакала бы о мне, да и в землю?! Если вот утону, например, я, бабушка…

– Федя, хватит…

– И за это ему ты спасибо скажешь? А вот я, бабушка, если он обидит тебя, доберусь до него, так впиявлюсь, так зареву, всю бороду ему выдеру…

– Федя!

– Выдеру, бабушка, вот увидишь!!!

Пусть выходит! Выходит пусть один на один! Или он побоится человека такого маленького с рогаткой? Одного не испугается, может быть… ну а если все?..

Моя мама была, моя! За нее погибну, хоть с кем сразись.

Не одну мою – он у всех, у всех убил маму! Не убил, так еще убьет. ДОЖИДАТЬСЯ?!

– Федь, Он жизнь всему, что есть, подарил.

– Это мама, бабушка, а не он! Мама! МАМА!

– Маме Бог тебя, Федя, дал…

– Ты вчера говорила, что аист!

– Аисту тоже Он тебя дал…

– И отнял?

…Кто же, бабушка, дареное отнимает?..

Есть солдаты, они погибают в бою за Родину. Не за всю, которая МАТЬ, а за маму. Даже бабушка, хоть такая досталась не новая мне уже, несговорчивая и с палочкой, тоже родина мне, и дача моя! Наше место с бабушкой, где купаемся мы, – от верху с ней тропинку вниз удобную протоптали. Мой сарай здесь и бабушкин! Наши грядки! Ведро мое и парник! Я врагу ни полстолечко, ни шажка ступить не дам за нашу калитку! По нашей земле! От калитки к крыльцу (посчитали мы с бабушкой) пятнадцать ее шагов, моих двадцать, тридцать, если в обход, и пятнадцать к забору дальнему. От забора дальнего, где сарай, до забора ближнего, где шары, у меня всего тридцать пять шагов. Три черной куста смородины и три красной. Три крыжовника. Яблони. Слива. Облепиха, вишня, сирени куст, клубника, петрушка, укроп, вот и все! Вот и вся моя родина.

И у каждого по такой есть родине, за которую умереть. И у каждого по границе, куда, как в свое, не ходи! Тридцать пять шагов моих ему жалко?

– Ты что делаешь, Федь?

– Границу тяпаю. Вот протяпаю сейчас, и порядок.

За забором его пусть всё. От забора ближнего до забора дальнего – наше!

– Федь, смотри, вон границу твою лягушки-то как после дождичка перепрыгивают…

– Этим можно, бабушка, этим можно…

* * *

– А я вот знаешь о чем сейчас думаю, бабушка? Бабушка?!

– Про себя, пожалуйста, думай, Федя, сейчас…

– Я и думаю, бабушка, про себя… И вот что про себя я думаю, бабушка…

– Помолчи, Христа ради, Федя, погоду же слушаю…

– А погода в окне видна, бабушка, а ты все по старинке гадаешь, на телевизоре…

Из тетради Фединой: о частной собственности

Правильно поет любимый мамин (кроме папы) певец Владимир Высоцкий про частного очкастого собственника на «жигулях»! До чего же неприятные люди…

– Есть большая модель у общества. В ней вражда. Люди мусорят, портят имущество, делят страны разные, природы ресурсные, ископаемых. Потому что природа, бабушка, в человечестве такова, чтобы больше себе, чем нам. Если был бы дом этот общий, бабушка, для примера – был бы муравейником, мы бы в дом несли, не из дому. Посмотри на муравья, бабушка! Не себе несет он соломинку – людям.

Или вот, например, картина эта в журнале, видишь ты? Это – Ленин!

Субботник коммунистический! И наш вождь, хоть уже и старенький дедушка, запросто бревно донести рабочему помогает. Где ты видела, бабушка, чтобы царь помогал рабочему бревно донести? Где еще ты видела, бабушка, неестественную такую картину?!

Вот вообрази себе только, бабушка, что бы было с муравьями этими, если б каждый из них соломинку в лично свой муравейник нес?! И ступить на земле тогда стало бы некуда от их муравейников!

– Да от них, Федь, и так уже ступить некуда… Вон в буфете по пряникам бегают…

– Это потому, бабушка, что ты в своих устаревших понятиях между грядок калошами лавировать не умеешь…

– Саранча такая… беда… выкидывать, Федь, придется все пряники.

– Да они у нас все равно все в плесени.

– Федь, какая плесень? Глазурь это мятная…

– Плесень, бабушка, даже пахнет…

– «Юбилейное» неоткрытое вон прогрызли.

– Да оно при таком дожде давно изнутри уже отсырело…

– Киселя брикет…

– Это они, бабушка, в силу еще не вошли. Всей мощью не грянули. Из подполья пока что действуют, ручейками в щели ползут. А потом они и до запасов твоих золотых еще доберутся…

– Они, Федя, банки железные не прогрызят…

– Не прогрызят, так вынесут, вот увидишь, они из подпола все твои на черный день пирамиды!

…Может, откроем на обед сегодня шпротиков баночку, а? Сгущеночки… пока власть на более разумную не сменилась?

* * *

Так что пока не может быть еще, бабушка, земля человечеству общим домом. Где идет человек, даже белки – видишь? – попрятались. Даже белки не доверяют, бабушка, человеку. И не мы с тобой виноваты в этом, а те, кто до нас белок этих ловил. Белка злопамятна. Видишь, как от ужаса замелькала. Потому что тысячи лет на кисточки использует человечество, бабушка, белок этих…

Ведь не знает эта белка, что в дом ее вместо Пуни забрать хочу…

Я всегда за то, бабушка, чтоб не делать из белок кисточки. Но таких, как я, бабушка, очень мало…

Вот замри и прислушайся, как было бы без нас с тобой, бабушка, в лесу тихо… Дятел стукает, утка крякает, птички чирикают…

Даже думаю, что и лисы с медведями вернулись бы на планету… Атак они, бабушка, видя нас с тобой, уже сюда не вернутся…

Впрочем, это дело прошлое, бабушка, в нем уже ничего не поделаешь, не исправишь. Начинать в настоящем нужно, считаю я, бабушка. С малого. Вот с тебя!

Дай мне семечков, а сама иди себе по тропинке, погромче топай, обращай на себя белки этой внимание, чтобы белка видела, что уходишь. А я тут, под деревом затаюсь. Вряд ли белка считать, сколько нас с тобой раньше было, умеет. Не заметит меня она, спустится, тут-то я ее и сцапаю ей на радость…

…Одного не пойму я, бабушка… как же ловит белок этих злопамятных на кисточки человек?!

* * *

До сих пор не выходит у человечества муравейник общий построить. Если б в общий дом по песчинке, по камушку, по бревну, по соломинке, по кирпичику, а оно?.. По бревну, по песчинке, по камушку, по кирпичику, по соломинке из него…

Целый грузовик гравия, председателем дачного товарищества нашего на общие сборы заказанный, высыпали у колонки, дорогу общую подзаборную ровнять будут. Потому что тут у нас такие колдобины, что после грибного дождичка сам Мамай не пройдет…

Тетя Лида с полным ведром навстречу попалась нам с бабушкой, дядя Петя попался тоже нам с двумя ведрами, баба Галя с тележкой, тетя Зина с пакетами, Олег Анатольевич…

И хотя примета людей встречать на дороге с полными ведрами – это к хорошему, ничего уже не досталось нам от кучи той с бабушкой, пока мы со своими ведрами до нее добежали…

Из тетради Фединой: о живой воде

– Живая это вода, точно знаешь ты, бабушка?

– Точно знаю, Федь, вот подписано – «Богоявленская». Всякую болезнь исцелить может. В Иордане Христос сам крестился такой. Пей.

Вода как вода. Не из Иордана, а из-под крана…

Немножко только, может, вкусней она, что из папиной серебряной рюмочки. Не богоявленская нужна мне вода, не крещенская, а какой серый волк Ивана Царевича оживил… Волшебная.

Еще такая нужна вода мне, в какой царь сварился, а Иван-Дурак в молодца превратился. А у бабушки одни только сказки…

* * *

– Жил-был, Федь, Федот задом наперед.

Козу по голове кочергой треснет, водой из лужи окрестит и смотрит, когда воскреснет…

Стоит Федот у ворот, ждет, когда засов упадет. Всё, говорит, в Божьей воле, открывайтесь, что ли…

…Спаситель по воде, а Федот по льде. Пройду, говорит, хоть где и я по воде.

Хвалился, хвалился, да под лед провалился.

Сидит теперь под мостом, водит хвостом. Пузыри пускает. Бога ругает.

По вере крещен, рыбой воскрещен. До дна-то не допивай…

– А что, бабушка?

– А вон у тебя на плече левом кто таков сидит? Бога бранит? Осалочком спрысни… От такой воды они все кто куды…

– А отлей мне, бабушка, еще стопочку? Я Царь-Зайца попробую оживить…

Так и знал я, что не поможет.

– Сама видишь, бабушка. Не помогает вода твоя. Никакая не живая она, не волшебная. Не ожил Царь-Заяц, на – сама убедись…

– Да ты верил, Федя, что оживет?

– Как тебе сказать, бабушка? Нет, конечно.

– Вера горы сдвигает, Федь.

– В себя, бабушка?

– В Бога, Федя.

– И какую же гору, бабушка, ты подвинула?

– А вот шкаф, Федь, подвинула, слава богу…

* * *

Не было бы счастья нам с бабушкой, да несчастья помогают…

Если б не потеряла в малине ножницы свои карательные она, никогда бы я этот шарик пинг-понговый в таких зарослях не нашел…

Если б крыша вчера в беседке не рухнула, мы бы с бабушкой до сих пор под ней вечеряли…

Если б дядя Коля на своей лихопутке в наш забор не врезался, кто бы нам с бабушкой его починил?!

Из тетради Фединой: о граде небесном

Хрясть!

– Господи помилуй…

Боится бабушка грома моя больше, чем я войны атомной.

– Не бойся, бабушка, у нас же громоот…

Хрясть!

…вод…

– Господи поми…

Хрясть! Хрясть! Хрясть!

Разгневался на нас с бабушкой Бог за грехи наши тяжкие. Молниями сверкает. Грохочет…

– Здóрово, бабушка! Как салют…

Жуть захватыва…

Хрясть!

Стенки вздрагивают! Представляю, каково парнику…

Хрясть!

И где только бабочки прячутся…

Чашка подпрыгивает. Стекла звенят! Пол под тапками вздрагивает. Мы сидим с бабушкой в уголке, у лампы керосиновой…

ХРЯСТЬ!

Ничего себе рокотнуло…

– Ничего себе сейчас рокотнуло, да, бабушка?

– Господи, помилуй нас…

Хрясть!

Отключил нам с бабушкой Бог электричество… за неуплату…

Хрясть!

Совсем испугалась бабушка у меня, да и во мне немножечко…

Хрясть!

Мамочки мои дорогие…

– Не бойся, Феденька, у нас же громоотво…

– Хрясть!

Шепчет бабушка страшным шепотом:

– Это, видно, Федь, коричную повалило…

Напополам ломает, как спички, с корнем вырывает Бог, когда сердится, во-о-от такие деревья! Я сам в лесу видел…

Хрясть!

Мою любимую самую… Коричну…

Хрясть!

…ю любимую яблоньку… полосатые яблочки хрусткие, сладкие, вкусные…

ХРЯСТЬ! ХРЯСТЬ! ХРЯСТЬ!!!

И вцепляюсь в бабушку, крепко-накрепко, намертво! Чтобы уж если пропадать, так уж с бабушкой. А с ней не пропадешь еще, может быть…

Хрясть!

И вот он! Ворвался… Вырвал небом бушующим форточку… Марлечку нашу с бабушкой откомарную… теперь комары-то поналетят…

А мы назад окно вместе с бабушкой, в две силы, слава богу, от Бога закрыли…

Белые ягоды полетели с неба… Дробь по крыше пошла барабанная…

– Что это, бабушка?

– Град это, Федя… Господи помилуй! Патиссоны-то я не накрыла…

Град? С куриные яйца градины… Град небесный…

– Вкусный он, бабушка?

– Кто?

– Да град!

– А?

Хрясть!

Градины-виноградины…

Разверзлись хляби небесные… Настал судный час…

Хрясть!

Что мы такого ему мы с бабушкой сделали, что все небо он обрушил на нас…

Хрясть!

– Я клубнику съел сегодня утром зеленую…

ХРЯСТЬ!

– Не помыл…

ХРЯСТЬ!

– Две съел…

ХРЯСТЬ!

– Три…

НЕЛЬЗЯ НЕМЫТУЮ ЗЕЛЕНУЮ КЛУБНИКУ, ФЕДЯ, ЕСТЬ!

ХРЯСТЬ!

– Я больше правда так не буду… честное слово…

НУ ЛАДНО…

И вдруг все тихо. Капает только отовсюду, перекатывается что-то, перехватывается, слышно, как над головой рама поскрипывает чердачная. Через нее хотел, видно, до нас с бабушкой добраться разгневанный Бог-градовержец…

Язычок огненный в лампе керосиновой прыгает… Бог отходчивый и доверчивый, прям как бабушка. Дашь ему честное слово, он и верит…

– А стекло какое холодное! Как зима…

И в саду все белым-бело… Град небесный по всем грядкам рассыпан. Сахарный. Никогда не видел еще я небесного сахара… Круглый он.

– Пойдем скорей, бабушка! Собирать…

Повезло нам с бабушкой, столько сахара бесплатно насыпалось. Будет нам теперь из чего варенье варить. Может быть, и не сердился вовсе на нас с ней Бог? Может быть, наоборот, он хотел сделать хорошее?

Ведро нужно взять – град небесный с грядок собирать.

– Что это, бабушка? Снег?

Неужели изо льда град небесный? Виноградины огромные снежные… Парник растрепанный… По всему, по всему сверкают белые градины… Воздух как зимой…

А на небе уже растаяло, сине, колодезно. До самого донышка видно. И столько же звезд в нем осталось, как до градопада было.

Собираю градины в ведро, и позвякивают стеклянно на донышке, бочком о бочок, ягоды снежные, ледяные…

– Растает он, Федя. Зря ты его собираешь.

Тает градопад…

Так и сверкает в талом золотом водяным…

Зато солнце в ведро попалось…

И умываюсь утром не простой водой – ледяной, солнечноградной…

– И клубнику всю перебило, Федя… беда… Собери хоть, что уцелела…

И тянусь с опаской, в небо оглядываясь, к бледному бочку. Ничего, честное слово вчера я давал, а теперь сегодня…

И замираю, отдернув руку. Смотрит из-под темного листа клубничного, как из-под зонтика, на меня целехонькая, с яйцо куриное, Богоградина…

* * *

Слава богу, погода наладилась.

Не люблю я только, когда лежишь, загораешь себе, а по тебе кто-то ползает. Хоть травинка…

– Посмотри, никто не ползает там по мне?

– Муравей полз, Федь.

– Смахнула?

– Смахнула.

Бабушка?!

– А вот знаешь, что только что мне подумалось?

– Что подумалось?

– А ведь я, наверно, как Бог вот этому муравью.

– Он тебя и не видел, Федь.

– В том-то и дело, бабушка… в том-то и дело…

…Да и ты тоже, бабушка, как Бог ему. Смахнула, и всё. Слава богу, что не прямо на мне убила…

И представил я, ужаснулся…

Бедный, маленький, беззащитный, он на мне заблудился…

Думал, вот лежит чего-то, переползу! И полз. По боку карабкался, как папа учил меня с санками на скользкую горку, елочкой… Ведь ему спина моя – как пустыня… Ведь ему любая капелька на мне – озеро… Ведь ему мурашки мои, как кочки на каждом шагу, ведь ему между двух моих от крылышек косточек – перевал, а сами косточки – как вершины! Ведь ему…

Ведь я ему великан… Циклоп! Потому что он от правого глаза моего левого за носовым хребтом не увидит! Только спину я почесал, а уже убийца бессмысленный! Только комара прихлопнул, а уже от чьих-то надежд – пятно мокрое, крови лужица… Почесал, пока чешется, послюнил подорожник, приложил, и все, и уже не чешется, и уже забыл, и никакого раскаянья…

Схлопнул комара на лету, обтер об себя…

Он летел и – шлеп! Ниоткуда буквально – хлоп! И все? Темнота? В июне месяце лета?!

Я преступник… злодей… убийца… не со зла, а просто так убивал, и не то что я старушку какую-нибудь процентщицу топором, как, рассказывает бабушка, было дело у Достоевского, ну а просто так, безыдейно!

Говорят в детективах, «ищи кому выгодно», чтоб преступника на чистую воду вывести, обнаружить, а я не выгадал, что убил, сам не знаю даже об этом. Никогда комары с муравьями меня не найдут, чтоб судить, не поймут они никогда, кто убийца…

И каждый убийца так человек? Даже БАБУШКА?!

И каждый так человек, даже бабушка…

Что же не сказала мне сразу ты, бабушка, что ты Бог?! Я бы лучше к тебе относился…

* * *

Мамочки… СЛЕПЕНЬ!!! Ненавижу их, ненавижу! Чуть опять не убил.

НАДОЕЛИ!

– Федя, стой, нельзя! Ты еще не обсох!!!

Ничего, лучше под водой обсохну я как-нибудь безопасно, в ней и тепло, дыхание задержу… Лишь бы след он мой потерял, кровопийца…

Задремал под кузнечиков, река убаюкала, разморило солнышко, растеплило…

Потерял всю бдительность антислепейную, если только бабушка, пока спал, от меня их, хичников, полотенцем не отгоняла… Бабушка!!!

– Проснулся, Федь? Окунись разок, перегреешься.

– Мне такое приснилось, бабушка… не поверишь!.. Не забыл пока, рассказать…

…Вот как будто иду я где-то в гору, не высокую, а так, потихонечку, все же чувствую, она вверх, даже так, как будто, может, и не гора, а земля просто круглая, вот и в гору выходит…

Лето, все как тут. Между двух полей. Птицы, бабочки. И вот так все это цветет цветочками всякими, голубыми, синими, всякими, незабудками. И травинка каждая, деревце, это – понимаешь, бабушка? – из чего, что умерло, из земли проросло, понимаешь?!

– Да.

– Отцвел одуванчик, сдунешь его, и новые одуванчики жить по воздуху полетят! Из чего – кого, понимаешь?!

– Понимаю, Федь.

– Вроде кладбища, а нестрашного, безоградного, и из тех, кто умер, в земле уже, то как у тебя там, помнишь ты, бабушка? Смерть на жизнь поправляя, из каждой кочки вживи…

Из тетради Фединой: что все у нас хорошо

– Но вот все-таки мне-то больше нравится, бабушка, такая религия, как у Высоцкого… Потому что все по справедливости в ней, потому что если ты женщина такая противная, вроде этой Евгении Семеновны, то лягушкой в следующей жизни стань! В наказание. Потому что не оправдала доверия, большого звания хоть и женщины, а человека! До человека дорасти еще нужно, да, бабушка?

– Дорасти…

– А логопедиха моя прошлая в прошлой жизни, наверно, попугаем была, все за мной неправильно, помнишь, повторяла? Как ты думаешь, бабушка?

– Я вот думаю, Федя, что не твоего ума это дело – взрослых судить. Не судите, да не…

Сам сказал, а сам судит! Говорит одно, а другое делает. Это как?! На примере хорошем нужно дрессировать человека!

Целый день показывал я Пуне однажды на примере своем, как мух ловить! Научилась!

…Пуня наша тогда артисткой была, так и говорила о ней всегда бабушка: «Полюбуйтесь на нее, ну артистка!..»

– …А Семен Петрович с участка двадцать четыре, как ты думаешь, бабушка, кем в прошлой жизни был?

– Я об этом, Федя, никак не думаю…

– А я вот думаю – баобабом! Как ты думаешь, бабушка, а кем я в прошлой жизни был?

– Балаболом.

В общем, так бесконечно можно из жизни в жизнь совершенствоваться…

Был ты в прошлой жизни, к примеру, земляным червяком, хорошо свое дело делал – стал землекопом. А халтурил землю копать – разрубит тебя пополам лопатой бабушка, когда будет картошку копать, и живи опять червяком, да, бабушка? Бабушка!

– Ты хотела бы, бабушка, в следующей жизни космонавтом стать?

– Я хотела бы, Федя, в этой поспать хоть немножко.

– Ну поспи… раз немножечко… Бабушка!

– Ну что, Федя?!

– А вот ты хотела бы, бабушка, Богом быть?

– Не хотела бы.

– Ну а кем бы ты хотела быть, бабушка?

– Мало ли, Федя, кем хотела я…

– А вот я бы, бабушка, – человеком!

* * *

У нас холодильник сломался. Чинили его, чинили… Чинили-чинили! Включим в розетку, выключим, включим, дверь откроем, проверим, не починился ли? А он нет. Что же, думаю, бабушка не попросит Бога, чтоб починил? Или не до того ему, чтобы чинить холодильники? Только если сейчас не до нас ему с бабушкой, в такой катастрофической ситуации, когда курица замороженная – единственная! – в тазу плавает, то, может быть, он и папе газеты не передал?!

Думает, наверное, бабушка, холодильник сам как-нибудь, без Бога починится. Чудом.

Только не бывает чудес на свете, всё – сама она говорит – в его власти, и я все-таки сказал ему от бабушки втихаря, что у нас холодильник сломался. Обо всем – сама она говорила – нужно Богу рассказывать. Вот я рассказал. Намекнул немножечко. Раз всё – сказал – в твоей власти, то у нас с бабушкой из-за тебя холодильник сломался. Сам сломал – сам чини.

Ничего. Починил.

Спасибо!

* * *

Все у нас хорошо. Сами мы справляемся с бабушкой. Погода хорошая. Завтра, наверное, на речку пойдем.

Ничего не делай, пожалуйста, просто как есть оставь.

Навсегда.

Из тетради Фединой: о лесной царице

Месяц серпом, лес горбом. Страх по дому бродит, Страхашонка водит.

Темь тьмущая, страшущая! Склевал луну филин, думал, сыр, да не по себе ломоть ухватил. В болото плюнул, крыльями дунул…

Поплыла луна по воде, проглотила ее рыба. Только зевнула, луна из рыбы той вон. Вверх пузырем пошла. Всплыла да и лопнула. Рассыпалась в звезды…

Вон их на небе сколько! Собирай – не хочу…

Жалко, корзинку не взял я с собой звезд насобирать, бабушке показать…

Ладно, так полета…

– Вставай, Федя…

До солнышка разбудила! Только в окне забрезжило, каждый шепоток слышно. Бр-р…

И идем с бабушкой вниз по дорожке забором, вниз да вниз, в самый туман, к лесу дальнему…

Солнце встало!

Разлилось ромашками…

Золотыми нитками сшили небо с землей лучейки. В паутинные кружева золотых мотыльков ссыпает. Летают над травой мохнатые парашютики. Густая роса, сыпучая, хрустальные капельки, рыжие скользкие маслячки…

Лежит на поляне зеленый медведь, порос поганками, мхом укутанный, осокой опутанный, и как будто наблюдает за нами совсюду кто-то…

Розовеют вершинные елок кресты, подпирают небо. На березовых, дубовых, кленовых, липовых столбах синим держится. Ну и мой клен, наш-мой клен с бабушкой, скоро тоже небо держать дорастет…

Чиркнул кто-то в кустах. Дрогнула, хрустнула, закачалась ветка.

Не успел глазом поймать, и не разглядишь вверху, солнце слепит…

– Ку-ку!

Тонко, бойко в самые уши отстукивают лесные живые часики. Чирк опять! И уже где-то сверху:

– Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку…

– Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?

– Не нужно, Федя…

Поздно остановила ты меня, бабушка.

– Тише, теперь не вспугни…

Раз «ку-ку», два «ку-ку», три, все пальцы уже загнул, по новой счет, только бы не замолчала, не оборвала вдруг лет царица лесная, гадальная птичка.

Сама маленькая рябокурочка, а такого страху может нагнать!

И стоим с бабушкой под сосной, притихли, не вздохнем.

И вдруг тишина…

– …только, бабушка?

– Погоди… отдыхает она.

И правда, только дух перевела, и опять… не жалко хорошим-то людям…

– Ky-ку ку-ку…

– Точно мне она, бабушка?

– Тебе, Федя…

И со счета сбился сам я давно уже, и досюда считать еще не умею, а и все равно обмирает, уходит сердце по пятки в траву, вдруг замолчит…

И из леса уже на опушку вышли мы, а она все кукует… И все страшно мне, вдруг перестанет, бабуш…

И оборвала, наигралась…

– Все?..

Подхватило кукушку эхо, подхватил дятел…

– А по дятлу можно дальше считать?

– Считай. Хоть по иголкам сосновым считай, хоть по травкам. По всему считай, жизнь – она во всем есть.

А мне бы – чтобы кукушка хоть разочек еще, сама напоследок, на удачу кукукнула…

Кукукни хоть еще разочек, кукушечка… Царицечка лесная… добрая птичка…

– Ку-ку-ку-ку-ку-ку…

И уж лес за спиной, и уж солнце вовсю разгорелось, тяжело, горячо в сапогах резинных, свернулись носки, и корзинки полны, а все слышу еще за спиной, эхом лесным, из колодца эхом, из реки с того берега…

– Ку-ку!

Слышу во сне, слышу наяву ку-ку-ку-ку-ку-ку… с зари до заката, с заката до зари…

Солнцем встающим продленная, жизнь, из ночи ко дню восходящая, вечная.

Живи – не хочу!

Из тетради Фединой: о войне за мир

– Беспокоюсь я, бабушка.

– О чем же беспокоишься, Федя?

– За мир во всем мире, бабушка, страшно мне. Вдруг атомная война будет?

– Не будет, Федя. Не допустит Бог, чтобы люди его творение с лица земли стерли.

– А почему ту войну, в какой ты была, Бог разрешил, прозевал?

– Не прозевал, Федя. В той войне со злом воевали люди. Вот и победили.

– Так не будет атомной войны, точно знаешь ты, бабушка?

– Точно знаю, Феденька.

– Слава богу…

* * *

Спокойной ночи, Хрюша! Спокойной ночи, Степашка! Спокойной ночи, Филя!

Спокойной ночи, ребята! Живите дружно! Гав! Гав!

Вот сначала усыпят в человеке бдительность, а потом опять в районе Карибского бассейна у них неспокойно… А еще «последние известия», новости…

Сотни лет идет война за мир во всем мире!

– Господи! Да когда же все это кончится…

– Да ты телевизор выключи, бабушка…

– Что ты, Феденька, а погода?!

– А что такое БЛОК НАТО, бабушка?

– А Бог их разберет, Федя…

– А СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ОБОРОННЫЕ ИНИЦИАТИВЫ, бабушка?

– А это, Федя, вот как тетя Зина канаву между малин прокопала и банок на проволоку понавесила, чтоб ее малину не сняли…

А кто снимает ее?! Только руку к ветке протянешь – на все участки гремит…

Тоже мне, ОБОРОННЫЕ СИСТЕМЫ БАЗИРОВАНИЯ! ПВО! Доисторическая стратегия… Под колючей проволокой больше ягод…

Зина-Злина…

– А давай ее, бабушка, Злина звать! Одна буква всего добавилась, а вся суть ее злынная на поверхность…

– Да ты что, Федя, хочешь, чтоб она нас совсем со свету сжила?

– Доброе утро, Федюнечка…

– Здравствуйте, тетя Злина…

Ну, теперь-то точно война…

Оттяпала тетя Злина у нашей яблони ветку. Без объявления войны напала она! Вероломно! Дождалась, пока в выходные родственники приедут ее, подтянула самураев к границе… Превзошла нас с бабушкой численно.

Вбили мы колышки вдоль колючей тети Злининой проволоки, натянули веревку. Повесили железный занавес из ковра. Специально дождались ветра попутного, чтобы пыль на тети-Злинину сторону отбивалась…

Дождалась и тетя Злина ветра попутного – сорняки весь вечер в бочке жгла…

Весь железный занавес продымился…

Опять неспокойно на западном берегу Иордана, неспокойно в секторе Газа.

Провели нам газ по участкам! Трубу газовую. Вот и неспокойно теперь в дачном секторе…

– Это город, Федя, такой, Газа, в Арабии.

– Город в Арабии, а неспокойно у нас…

– Слышишь, бабушка, банки гремят малинные?

– Это, Федя, кошки, наверное.

– Кошки, бабушка, низом идут. А это под покровом ночи пересекает кто-то поверху нашу границу.

– Ты возьми гвоздодер только, бабушка.

– Взяла, Федя… Господи помилуй… коза…

Территориально и стратегически наша теперь коза эта с бабушкой, военнопленная.

– Участкового дяди Пети, Федя, это коза.

Участковая коза дяди-Петина всю капусту нашу поела…

– А давай с тобой, бабушка, на тети-Злинину сторону потихоньку ей лазанку приоткроем?

– Это, Федя, будет диверсия.

– Это, бабушка, с какой стороны посмотреть…

С тети-Злининой стороны, тут согласен – вторжение, с нашей с бабушкой стороны – атака! С тети-Злининой стороны коза – диверсантка, с нашей стороны – представительница военной разведки!

На войне как на войне, вот что я скажу тебе, бабушка! Для своей стороны ты геройски погибшая, для чужой стороны – труп врага…

– Потому что знаешь, где правда, бабушка?

– Где же, Федя?

– Правда, бабушка, всегда на твоей стороне!

Если есть в мире что-то вкуснее вкусного – это арбуз. Если есть в мире что-то хуже сырников – это сырники со сметаной…

– Вкусно, Федя?

– О-очень, бабушка…

– А сметанки еще подложить?

– … А давай знаешь что, бабушка?

– Что?

– Этими сырниками тетю Зину пойдем угостим?

– Это еще зачем, Федя?

Как это зачем?! Сделаем первый шаг к примирению… Заключим пакет о ненападении… Сколько можно жить с врагом за границей?

– Ты побольше только тарелку бери, не жадничай, бабушка…

– Да зачем побольше-то, Федя, тарелка?

– А тетя Злина, бабушка, когда обратно тарелку возвращать будет, может, арбузом нас угостит…

Ей вчера, бабушка, во-о-о такой арбузище привезли…

– Ну, Федя… сам бог велел тебе в дипломаты… Вот же, господи помилуй, стратег…

Из тетради Фединой: за жизнью на земле наблюдения

Решил вести за жизнью я наблюдения, конспектрировать происходящее.

Заносить жизнь в столбики, пополам в общей тетради лист деля. В левый столбик хорошее, что случилось в дне, вписывать, в правый столбик – плохое, поднизóм – результаты производимого опыта. Подсчеты, наблюдения, выводы. Тоже ведь, как и мух считать, – математика.

Но важнее!

Потому что невозможно, считаю, между хорошим – плохим поставить хоть в одном дне равенство. Всегда плохого в жизни больше хорошего!

Хоть тетрадь сорок восемь листов и толстая, опасаюсь: вдруг мне все-таки на жизнь одной тетради не хватит…

* * *

– Сколько будет, бабушка, три на два разделить, как ты думаешь?

– Не делится три на два, с остатком получится.

– А в остатке сколько?

– Одна целая, пять в остатке.

А откуда пять в остатке взялось? Разве может в остатке больше, чем в целом, быть?!

Три всего конфеты осталось у нас от прежнего пиршества.

Чтобы поровну поделить их с бабушкой, нужно третью конфету пополам разрубить.

Бабушке конфета одна с половинкой и мне одна. Где же тут пять в остатке?

Ничего не скажешь, точная вещь математика! Где вы видели, чтоб от деления прибавлялось?! От деления всегда на каждого только меньше…

Трудное дело деление в математике, а в жизни еще хуже дела обстоят с делением. Неделимое дело конфеты!

Поделилось все-таки поровну, без остатка. Половину конфеты бабушке, половину мне, плюс две целых конфеты мне еще, потому что бабушка сама их есть не хотела.

* * *

Ничем уже не удивишь бабушку мою старинную, бабушку дремучую…

– При царе Горохе, Федя, живала, всякого повидала…

Так и знала бабушка, что дождь пойдет, так и знала, что укроп не взойдет, так и знала, что забор на соседей завалится, так и знала, что клубника на дне таза подавится.

Все на свете «так и знала» она…

Разобьешь ты, Федя, в конце концов чашку эту…

Докачаешься ты, Федя, на стуле…

Что пирог подгорит, что молоко убежит! Так и знала она, что гниль одну на рынке вместо черешни подсыплют…

– Не вставай ты, Федя, Христа ради, на ступеньку эту! Провалится.

– Ничего она, бабушка, не провалится!

– Ну, доволен?

Так и знает все! Все предвидит.

– Ничему уже не удивляюсь я, Феденька. Седьмой десяток, слава Богу, на свете живу… Господи помилуй!..

– Что, бабушка?!

– Это зачем же ты, Федя, Царь-Зайца в духовку-то положил?

– Так и знал я, бабушка, что ты удивишься!

– Спорим на один щелбан с тобой, бабушка, что ты еще раз сейчас удивишься?

– Что случилось, Федя, опять?!

– Ничего еще не случилось, бабушка, а ты вон уже как удивилась…

* * *

Ик… ик… ик… ик… ик…

Что-то разыкался на ночь глядя я, не к добру это…

– Вспоминает, наверное, кто-то, Федя, тебя.

И кому это пришло в голову меня вспоминать?!

Ну и злопамятные же люди!..

– Добрым словом, бабушка, как ты думаешь, вспоминают меня?

– А каким заслужил, таким и вспоминают, Федь. Кто сегодня Царь-Зайца зеленкой вымазал, на калитку повесил? Ворон теперь только чучелом таким отгонять!

– Это же для маскировки, бабушка! Как танки красят, чтоб грабители нас с тобой обходили…

Бабушка!

– А не ты ли это, бабушка, вспоминаешь меня?

– Что ты, Феденька, и как звать-то забыла…

Это правда, память у бабушки девичья. Каждый день по календарю вспоминает.

– Это когда же ты, Федя, все конфеты съел?!

– Позавчера еще, бабушка. Ты вчера уже удивлялась…

У меня зато память хорошая… мамочки!

– Бабушка… это же сам я себя вспоминаю!

– А ты, Федя, о других вспоминай…

Ох уж и разыкаются сейчас о мне папа с мамой… начнут тоже они меня вспоминать…

Ик… ик… ик…

– Перекрести-ка ты, Федя, рот, водички глотни…

– Тише, бабушка! Это папа с мамой!

Вот и открыл я способ Града Небесного с землянами сообщения…

Точка-тире… точка-тире…

– Ты, Федя, так скажи: перейди, икота, с меня на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого…

– Перешла вроде.

– Ик… Господи помилуй!

Перешла икота с меня на Федота, с Федота на Якова, с Якова на бабушку.

Икает и икает бедная, сама себя вспоминает. Замкнутый круг получается.

– Бабушка! Перестань икать, пожалуйста, бабушка, а то я никак тебя забыть не могу…

Из тетради Фединой: о терпении ангельском

– Как ты думаешь, бабушка, первым лопнет этот комар от жадности или мое терпение?

– Раньше, Федя, лопнет мое терпение. Хватит мне тут ерундой заниматься!

– Тише, бабушка, не вспугни! Я его к себе приручаю. Станет, может, этот комар ручной, привыкнет ко мне, привяжется, прилетать к нам будет. Я всегда прокормлю его, мне не жалко!

…Тем более что собака, бабушка, по подсчетам твоим, тебе гораздо дороже крови моей обойдется…

– Комаров опять кормишь, Федь?

– Кормлю, а что делать? Ты пойми простую вещь, бабушка! Каждый человек должен пользу собой другим приносить.

– Ты бы, Федя, лучше воды принес, стадо целое вон прикормил, летный полк над тобой зыжжит…

– А зато видишь, бабушка, как я им за доброту свою полюбился…

* * *

– …Прополол, Федь, Федот огород. Ничего теперь не растет. Ни сорняк, ни репка, ни парник, ни беседка…

Хорошо, говорит, видать теперь от забора всякого вора. Вора-то видать, только нечего воровать…

…Сбивал ступеньки, обтирал коленки. Все доски потратил, вдруг, думает, до двери не хватит? От лишней, говорит, перекладины не убудет, только лучше будет. У людей по три ступеньки крыльцу в бока, у Федота лестница в облака…

…Ходил по грибы. Грибов, говорит, навалом, и все в лесу даром! Много принес, едва до дому донес; дуремар да студень, млечник да блудень. Отборные, мухоморные, слепень с чумовинкой… греховик с дармовинкой…

Поганочка к поганочке, хоть соли, Федь, в баночке…

– Ты вот тоже, бабушка, с Федотом этим каждый раз перебарщиваешь. Мало того что стихами, а не человеческим голосом, так еще и обижаешь ради складности вдумчивого, старательного, целеустремленного человека…

Из тетради Фединой: о смертном выборе

– Все же думается мне, бабушка, человек молодым умирать лучше должен. Лучше должен молодым, героически! На войне, например, под танками, комсомольцем! Или, если нет войны, к сожалению, тоже можно умереть вовремя и в мирное время. Совершить какой-нибудь подвиг, спасти из огня старушку беспомощную, сам сгореть. Чтобы добрым словом вспоминали люди тебя! Молодым вспоминали, да, бабушка? Что до старости-то тянуть?

– Человек, Федь, я думаю, как копилка. Делами многими полнится. Делами и помнится. Дольше, Федь, поживешь – больше будет возможностей погеройствовать. В этот раз старушку спас из огня, а в следующий, может быть, старушка спасенная тебя воды набрать из колонки попросит… Вон и в умывальнике, посмотри, уже кончилась.

– Ладно, я сейчас тебе, бабушка, принесу.

– Погоди-ка, Федя, вернись.

– Что, бабушка?

– Спички, Федь, на полочку положи…

– Все же думаю я так, как думал. Не изменилась точка зренья моя на этот вопрос. Потому что это только надеются всю жизнь люди, что хоть на пенсии человечески поживут. А потом вот как у тебя будет, бабушка, зубы выпадут, кости ноют…

Так что твердо решил я так, бабушка, умереть молодым. Например, как Павлик Морозов, то есть Павка Корчагин, бабушка! Или Зоя Космодемьянская! Или как Пушкин Александр Сергеевич на дуэли…

– Ты сперва, сколько Пушкин, стихов напиши, а потом умирай, дуэлянт.

– Думаю, лично мне будет проще все-таки, бабушка, из огня старушку достать, чем, как Пушкин, написать столько всякого складного. Потому что я уже пытался, бабушка, остаться в веках таким образом. Не хватает упорства, видимо, на «Евгений Онегина»…

Ну а ты вот, к примеру, бабушка, каким образом собираешься в памяти остаться у человечества?

– Мне бы, Федь, из своей хоть не выжить…

– Не волнуйся, бабушка, если ты совсем из памяти выживешь, мы по надписям этим твоим на коробках с пакетами будем следующей весной сандалии мои искать.

* * *

– Вот умру я, бабушка, молодым, пионером-героем, например, утону, спасая из воды утопающих…

– Ты бы, Федь, прежде чем спасать утопающих, плавать без круга бы научился.

– Я на круге вообще-то плаваю, бабушка, не потому что без круга ко дну иду, а на всякий случай так плаваю, предусмотрительно! Потому что в любую секунду, что плаваю, готов первому встречному, если будет тонуть поблизости, его уступить!

– Федя, нет тут кроме нас никого.

– Ничего, бабушка, подождем!

– Хватит, Федя, замерз, губы синие. Вылезай!

…А вот ты свой шанс молодой умереть уже упустила, бабушка. Тебе теперь и смысла-то умирать особого нет…

* * *

– Вот и день, Федь, прошел, слава Богу…

– Чем больше пройдет их, тем меньше до школы останется, я по этому поводу, бабушка, не склонен благодарить никого с тобой за компанию…

Из тетради Фединой: не о сказках

– Я, ты знаешь, бабушка, все спросить тебя в детстве хотел, да вот забывал…

– Ну сейчас тогда спроси, Федь.

– Ты жуешь, бабушка, перед тем как проглатываешь?

– А как же, Федя, жую помаленечку…

– И я жую. И долго, как ты думаешь, разжеванная еда внутри у нас переваривается?

– От завтрака до обеда, думаю, успевает.

– Тоже я так думаю, бабушка, успевает…

Как же тогда охотник, волка вспоров, бабушку с Красной Шапочкой из него неразжеванными, да еще и непереваренными, достал? Волк же даже проглатывал их в разное время?!

…Есть еще один очень неприятный момент в этой сказке, бабушка. Ты ее мне, пожалуйста, больше никогда не рассказывай!

– Не буду, Федь. А момент какой?

– Волка жалко…

– И еще есть одна совершенно несправедливая сказка, бабушка, где зло вовсю торжествует, не нарадуется, над человеком!

– Это какая, Федь?

– Про кузнечика и лягушку, бабушка.

– Это песенка, Федь, а не сказка.

– Это правда, бабушка, а не песенка…

А вообще-то самые сказки правдоподобные про Мюнхгаузена. Там какую ни читает историю бабушка, сразу чувствуешь: так и было…

Из тетради Фединой: о людях жалких

– А вот знаешь что, бабушка, знаешь что?!

– Нет, не знаю, Федя, пока…

– А вот то, что не по душе мне, бабушка, эта тетя Галина твоя Константиновна! Уж ни так, ни сяк, ни в какую…

– Это за что же, Федя, ей от тебя такая немилость?

– А она какая-то, знаешь, бабушка, как горчица к пятке прилипла. Сядет тут, на прилавочке, говорит с тобой, говорит…

Ходит к нам, наповадилась! Только время наше теряет… Как бы нам ее с тобой, бабушка, от калитки нашей отвадить?

– А ты скажи ей, Федя, в следующий раз: вы мне, тетя Галя, не нравитесь. Что вы ходите к нам, наповадились, только время наше теряете. Вы к нам с бабушкой больше не приходите…

– А можно так, бабушка?

– Можно, Федь, почему нельзя?

– А она, ты думаешь, не обидится?

– А ты сам-то как, Федя, думаешь?

– Я вот думаю, бабушка… Ладно уж. Потерплю.

Только всякому терпению человеческому приходит конец.

Я, наверно, скажу ей все-таки, бабушка. Я скажу!

– А вчера она, Федь, пирожками нас угостила…

– Эти, с творогом?! Кто же, бабушка, людей пирожками с творогом угощает?

– Вот скажи ей, Федя, чтобы в следующий раз пирожками с яблоками тебя угостила. Что тебе, Федь, с творогом не понравились…

– А можно так?

– А чего же, Федя, нельзя, язык-то кто держит?

– А не знаю, кто держит язык мой, бабушка. Ну ее. Пусть приходит.

Может, молча она догадается больше к нам не ходить?

Уж стоял-стоял вчера рядом, молчал-молчал! Достоял до вечера самого. А она говорит, говорит…

Ходит, ходит…

Уж по скрипу калитки душа опускается. Всё, идет…

Пирожков с творогом нарочно, что ли, она столько печет, ищет повод, наверное, поздороваться. Ведь не может человек не почувствовать такое мое ледяное терпение?! Ведь смотрю! Из всех сил смотрю!

– Вот как будто поговорить ей, кроме нас с тобой, бабушка, не с кем!

– А ей, может, Федя, и не с кем, кроме нас с тобой, поговорить…

– Одинокая она, что ли, хуже нас?

– Да какие же мы, Федя, с тобой одинокие друг у друга…

– Здравствуй, Феденька, а где бабушка?

– Она в город уехала.

– Я тогда попозже зайду…

– Нет, входите, теть Галь Константиновна. Я и сам сейчас один-одинешенек на участке.

Строит дом сосед наш Бабурин. Человек рукастый. На четыре нижних комнаты дом. Со вторым этажом, с балконом!

– Нам бы, бабушка, такой дом!

– Да зачем нам, Федя, такой? Двое нас всего. Хватит нам.

– А у этого, у Бабурина, сколько всех?

– Да один он, Федя…

– А ему одному зачем тогда, бабушка, такой дом?

– А не знаю, Федя, зачем… из надежды.

– Жалко что-то, бабушка, всех…

– Жалко, Федь, как не жалко, трудно люди живут.

– Да еще умирают, бабушка! Жалкие люди…

Из тетради Фединой: про туман

– Туман, бабушка…

– Туман, Федя…

– Не пойдем давай за молоком сегодня с тобой. Там вампиры…

– Да какие вампиры, Федь, ты в своем уме?

– Ну давай тогда хоть просто так не пойдем… мимо будки без Шарика…

* * *

Иван-чаи синие по опушке, вьюнки, придорожники, поле, поле…

Столбы, провода, галки мокрые на стогах, дым печной, пар от крыш, у колодца лужи…

У Натальи Ивановны умер Шарик. Цепь пустая из будки к колышку тянется, в миску дождь наплакал.

Это папы удочка, вот моя, в сарае нашла их бабушка, тут поставила. Можно червяков накопать, в тушенку сложить, окуней пойти половить. Только лески за зиму перепутались… навсегда.

Ты полынь моя, трава горькая… раз один сорвешь, разотрешь в руке, навсегда вдохнешь, никогда уже не забудется…

Пахнет горе в поле ромашками, травой скошенной, подорешником, мховой плесенью, один раз вдохнешь счастье – горем, другой раз вдохнешь счастьем горе…

И кружит, кружит вверх-вниз по лучику от дождя, в облаках на минутку к земле отпущенным счастьем, солнышком не надышится, одним днем жива, как душа чья-то в радости, белая-белая бабочка…

– Счастье коротко, Феденька, путь далек.

– Да уж понял…

* * *

Мы купили! Купили!!! КУПИЛИ!!! Цыпленочка с бабушкой! Только что! ТОЛЬКО ЧТО!!! Мы купили-и-и-и!!! И-и-и-и-и!!! И-и! Разбабуленька ты моя ненаглядная, расхорошая, разлюбимая!!! Ненаглядная! Загляденная! Навсегда теперь самая ты моя разсамая! Раз-моя-при-моя, разлучшая… Я тебя никогда-никогда, никогда теперь не забуду!

За секунду до счастья в счастье не верил я, и надеялся – не надеялся, я и верил – не верил в бабушку… Это руки сами собой вот так, брюшком в брюшко вжимаются, к носу тянутся помолиться, сами ноги встают на цыпочки, если самое, самое-самое ненаглядное, невозможное ее просишь. Только так всю душу и выдохнешь, тише шепота:

– Бабушка…

– Ладно, Федь.

И КУПИЛА! Купила! КУПИЛА!!!

Мой! Внутри моем и снаружи…

Вся душа в цыпленка ушла… Так: клек-клек, мырк-мырк, тук-тук вот тут, глазки-бусинки…

Желтой ваты пушистой мех… шерстка даже…

– Понюхай, бабушка… вот понюхай… Как Пуней пахнет… мохнатенький… полосатенький…

– Да какой же, Федь, он тебе полосатенький?

– Расхороший…

– Они маленькие, Федь, все хорошие, щенятки, котятки, цыпленочки, а вот вырастет в курицу, что мы с ней с тобой делать будем?

Как же может цыпленок стать курицей? Он же он?!

– Он не вырастет, бабушка, он не вырастет! Ни за что не вырастет, вот увидишь!

– Это что ж он не вырастет, Федь, куда денется?

– Да еще-то до этого, бабушка, жить и жить!!!

Месяц – лето! Погода – хорошая. Вот идем сейчас прогуляться мы с Нюшей и бабушкой к остановке. Там у нас магазин открыли…

– Нюша, Нюшка!!! Гулять! Цып-цып!

И из зарослей, из малинных трущь, выбирается мой… моя, наша Нюша.

Поводок ей купили с бабушкой, колокольчик на ошейник повесили, закатали в ошейник бумажку с записочкой: Нюша. Деревня Тетерево. 33 участок. Вторая линия. Феде.

Она тоже не знает, петух он или же курица.

– Ты зачем, бессовестный, на людей кидаешься, нападаешь? А?!

Потому что к гостям, соседям она не особенно, и кто мимо забора тоже идет, чужие прохожие, то до самой дыры преследует, горлом так, как зерно глотает:

– Куда? Куд-куды? – пока на свободу не вырвется и до поворота самого под конвоем куриным не допроводит.

А потом назад возвращается, вся довольная, гордый весь!

– Только что не лает он у нас с тобой, да, бабушка?

– Только этого не хватало…

– Только что кудыкает у нас с тобой она, бабушка, а так-то все, что скажет, – по-человечьи…

ОБЪЯВЛЕНИЕ!!!

ПРОПАЛА КУРИЦА!

Цвета белого, в рыжину, хохоль красный.

В синем ошейнике с колокольчиком.

33 участок, вторая линия.

Деревня Тетерево.

Булкин Федя и бабушка

– Хочешь, Федь, сегодня поедем, купим тебе другого цыпленочка?

– ХОЧУ, БАБУШКА!!! Нет… Не надо…

* * *

Июль в середину, день вполовину. Прошло вдоль забора дождичком, до нас с бабушкой не достало.

Хожу вдоль канавы, подберезовиков высматриваю, жду, когда к козе пойдем с бабушкой, обрываю с веток хлопучие белые шарики. Сапогом резиновым в луже хлопаю.

Полем туман-туман… Стоит в поле коза, одна-одинешенька. Мекает.

– Мне-е-е…

Зарезали у козы козленочка. У коровы – теленочка.

Если будут резать меня, пусть режут с бабушкой. Вместе мы.

Дым ноздрями выдыхает, вздыхает, переступает, жует березы ветку коза, плачет да жует, плачет да жует…

– Хрум, хрум…

Пусть убивают нас вместе с бабушкой. Вместе мы.

Плывут по луже сквозь сон облака. Налив белый восковой, до огрызочка на свет ясно. Разглядываю, нет ли внутри налива змея подлого, червяка?

Можно есть яблоко. Половину бабушке. Вместе мы.

Проредило дождем до зарева. Лес с верхушек горит. Солнце день прожгло, догорает. Облака в небе варятся. Клубятся. Целые горы плывут…

Стоит у калитки тетка страшная Вера, один зуб золотой, остальные съела. Говорит, что на десятом участке человека зарезали…

Видели еще в деревне черного петуха с красной гривой, вдоль домов ходил, выбирал. Какому дому гореть.

Неужели наш дом выбрал с бабушкой тот петух?

Река черная, на дне темно. Живет под камнем утопленница. В прошлом году ракетой ее так на сяк разрубило. Будет разрубать ракетой меня, разрублюсь только с бабушкой. Вместе мы.

Пришли к реке бараны, кусты ломать, ветки рвать, несет ветер целой охапкой на них рыжие листья, бросает в сон…

Осыпается сон ковром золотым под ноги, метет его впереди нас с бабушкой ветер. Жива молочница наша, смотри, бабушка!

Пахнет от молочницы парным молоком, табаком, мокрым лесом. Вот-вот как на пне опятами порастет, пойдем мы с бабушкой опят с нее на суп собирать.

– Помнишь ее ты, бабушка?

– Помню, Феденька…

– Гав! Гав…

И Шарик живой…

Далеко слышит, как мы вдоль болота зеленого по грязям кукарекаем с бабушкой, гремит цепью ржавой. Встречать выходит.

– Гав! Ряв!

Это радуется он нам. Котлету хочет. Сковородку чугунную такой пастью глотать… Проглотил Шар котлету и не заметил. Улыбается глазами карими, улыбается клыками волчьими. Где котлета?

Хвостом болтает. Хвостом таким человека перешибить можно…

– Гав!

Черным облаком листья в небо осыпались. Собралось облако в грачиный гай…

– Гав! Ряв! – в самую лужу повалился, разлапился. – Почеши животик…

В таком огромном, страшенном душа добрая поселилась. Чтоб не обидели?

Жарит сыроежки бабушка.

Ну и жарево сегодня будет у нас!

Пробует она ложечкой на поганки. Вдруг одна она, без меня, отравится?

Тоже и я пробую. Вместе мы.

Верю я. Не в Бога верю, а бабушке. Вместе мы.

Рассветная, осенняя, неужели во сне только радость эта моя… детство мое… воскресение…

Кутаюсь в одеяло.

Тяжелое одеяло, валкое, сырое, ватное…

Дом по саду в темноте похаживает, досками поскрипывает, в подполе мыши, черти на крыше. Прижимаю покрепче к себе зайца-хранителя.

– Здесь ты, бабушка?

– Здесь.

Каждой твари по паре на листике моем Ноевом.

Пуня с Нюшей, коза с козленочком, корова с теленочком, папа с мамой, две наши удочки, Царь-Заяц с Шариком да мы с бабушкой…

Вместе мы!

Из тетради Фединой: о том, что в мире все относительно

– Есть у меня одна теория, бабушка…

– Руки мой и за стол садись, теоретик.

– Ну так вот! По поводу теории моей, бабушка.

Я так думаю, что в мире все относительно.

В смысле в том я думаю это, бабушка, что как к чему относиться…

Ты вот как отнесешься, к примеру, бабушка, если я сейчас пообедаю и на пруд пойду?

– Да ты что, Федь?! Какой сейчас пруд тебе? До калитки-то не дойдешь, одни лужи…

– А я вот, бабушка, хорошо отношусь, чтоб по лужам именно пройтись до пруда. Там сейчас знаешь сколько головастиков?! Ты вот как относишься, чтобы наловить в дуршлаг головастиков, заселить их в бочку пожарную, лягушек домашних вырастить и пожарить попробовать, как в лучших домах Парижа?

– Федь! С ума ты, что ли, сошел, дуршлагом ловить головастиков? Я в него макароны сливаю!

– То-то и оно, бабушка… Всего-то дуршлаг, а даже к нему по-разному мы относимся. Для тебя вот, наверное, бабушка, котлета эта – искренне на один укус, для меня же в ней как минимум сто укусов!

И давай по справедливости, бабушка! Сама видишь ты, что в мире все относительно. Я котлету съем не на твой укус один, а на свой и на пруд пойду ловить головастиков… с дуршлагом в твою пользу?

– Что ты, Федь, сидишь, пригорюнился?

– Да вот думаю, как бы жизнь без пруда до мультиков скоротать?

– А ты солдатиков собери…

– Не могу сейчас, бабушка.

– Это что еще за «не могу», Федя?

– Всему свое время, бабушка! Сама говорила ты: всякой вещи время под небом… Время собирать, время разбрасывать…

А я только что, бабушка, этих солдатиков разбросал…

Ну и день, все тянется, тянется…

– Долог день, Федь, да жизнь коротка… Не заметишь, как бабушкой назовут…

– Меня, бабушка, в отличие от тебя, никогда не назовут бабушкой. Я и внукам своим скажу, чтобы называли меня не бабушка, а Федор Михайлович!

* * *

– Ты бы, Федь, хоть раз своей волей помог бы бабушке…

– А что нужно сделать, бабушка? Ты скажи!

– Федя, сам посмотри, подумай, не нужно, что ли, мне помочь ничего?

– Тут такой смерч творится у тебя, бабушка, вот как слон в посудной лавке прыгал в резиночку, разве я с чего начать угадаю?

– Ладно, Федь. Не нужно тогда.

– Ну как знаешь, бабушка, ну как знаешь…

Я вот тоже не люблю, бабушка, в своих неудачах и промахах сознаваться…

– Ладно, Федь, воды пойди тогда в ведро набери.

– В какое ведро набрать тебе воды, бабушка? Они оба у тебя вообще-то пустые…

– Почему мне, Федь? Не сама я вроде два ведра выпила…

Нужно очень догадливым человеком быть, чтоб у бабушки угадать, что ей нужно.

– В оба?!

* * *

Молчит, как партизан, рассвирепилась бабушка. Тоже мне, Зоя Космодемьянская! Радистка Кэт…

А чего я сделал-то? Ничего! Просто выровнял грядку для лунохода. У него через бабушки колотяпы морковные батареек переваливать не хватает.

Есть цветок один за калиткой заветный, спасительный, желтенькие такие цветочки. Если их о коленку размазать как следует, выйдет точь-в-точь синяк, натурально, сам не поверишь.

Вот как миленькая заговорит теперь бабушка. Ни за что не выдержит такой пытки…

* * *

Незаменимый я у бабушки человек. Необменный…

– Нету больше сил моих никаких, Федя, с тобой, вот отдам тебя тете Гале!

– Да она не возьмет меня, бабушка! НИ ЗА ЧТО! Не надейся…

– Ты куда идешь, бабушка?

– К тете Гале иду, она саженцы мне вчера обещала.

– Стой, бабушка! Не ходи! Не бери у ней саженцев! Ну прости меня! Ну прости… Я не буду больше так, я не буду…

Я у ней не выживу, бабушка! Вот минутки не проживу у ней, бабушка! Ни секундочки… Ты в ответе, бабушка, за меня! Ты сама во мне виновата!!!

ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ МОЙ ТРУП, БАБУШКА!

– Ты что, Федь, калитку загородил, пройти не даешь, почему нельзя мне к тете Гале идти, объясни по-человечески, что ты?

– А вот вырасту, бабушка, и отдам тебя ей! Вот тогда-то ты и узнаешь!

– Да ты что, Федя, правдой решил, что я отдам тебя ей?

– А сколько она тебе, бабушка, за меня саженцев предлагала?

Из тетради Фединой: про арбузное семечко

Как я дачу нашу люблю, если б знали!.. Как люблю-то люблю ее, прям вот тут, вот тут, в серединочке… Весь! Бессмертно. Ну не может любовь такая пропасть, просто не в чем ей раствориться!

– …Хоть сейчас в Москву едь, да, бабушка?

– Это что же в Москву-то, Федь, чем тут плохо?

– Чем тут плохо может быть, бабушка?! Рай в раю… Только так, понимаешь? Чтоб… чтобы больше еще любить с расстояния…

Вот как Пуня, помнишь ты, бабушка? Ты положишь минтая ей, а она вся изморщится, так понюхает, так покосится, мол, да фуууу… да я сейчас не хочу, я еще пораздумаю, мысли за ухом почешу: рыба, что ли? А как схватишь ее, потряхнешь немножечко, взбултыхаешь, поднесешь понюховать мордой к мисочке, и подальше, подальше – хвасть! – и придержишь к себе-то, насмерть. Так она вся ежом извертится, во все стороны ужом размахается, всеми лапами в бой, только выпусти, уж вот так-то есть теперь хочется, невтерпеж!

А когда ей так лежи минтай на тарелочке, то весь день хоть пусть мухами обжужжи. Вот и я бы в Москву поехал, бабушка, себя дачным голодом поморить…

И еще, например, когда есть ты, так с тобой скучно, бабушка, не поверишь! Все ты да ты… А когда тебя нету, то так и ждешь, так и ждешь, бывает, тебя, бабушенька, у калитки…

– Это когда же ты ждал меня, Федь, у калитки-то?

– Да какая разница, где я ждал?! У калитки или в сарае? Хоть на чердаке, хоть в беседке ждал. У забора дальнего, бабушка, тоже я…

– Федя, корочку доедай…

– А ты дай мне лучше на ужин одну ее, бабушка. И увидишь разницу у разлук…

– Не ценили мы с тобой вчерашнего солнышка! А сегодняшнего даже Царьцу не хватит на лавочке пятнышка посидеть.

Жизнь вообще, давно заметил я, бабушка, как прогноз погоды на завтра…

– А что обещали, Федь?

– Переменная облачность, ветер южный, к вечеру северо-западный, местами дожди…

Где местами обещают дожди, те места у нас с бабушкой.

Деревня Тетерево. Тридцать третий участок, вторая линия. К нам от станции – одиннадцатый автобус.

Есть, конечно, много у нас всего вкусного, сыроежки бабушка вкусно жарит… теруны, оладушки с яблоком… а клубника так, промелькнула. Промелькнула, и не заметили. То еще была «совсем белая», то «бочком по дождю пошла», то уже густым варом сахарным на все грядки. Вот прилюпнуть нюхом можно к такому воздуху, хоть с Востока Дальнего носом к дому выведет…

Или, если забудет бабушка, что молоко парное не выпил я вечером с тумбочки, то под утро на ноготь сливки пальцем с кружки снимай. А крыжовник? Ходи хозяин царства колючего, обдирай, жуй да плюй! Кожура крыжовника несъедобная, у него она как орех, все нормальное в середине. Кстати, бабушка тоже так: пожует-пожует и плюнет. Огурцы малосольные тоже… Но! Дайте вы хоть раз человеку вдоволь арбуза! Дайте так арбуза ему, чтоб хоть раз один-единственный навсегда он наелся! Чтобы памяти, как наелся он, на всю жизнь хватило…

– Да ешь, Федя, кто тебе не дает?

Осторожность не дает с опытом. Потому что память – дело неверное, на сегодня только в ней тесно, а завтра в туловище снова места под арбуз много будет.

Появился в жизни смысл у меня. Еле дожил до утра! Еле спать ненавистное вытерпел. И душа ни на минуточку не уснула. Всю-то ночь во мне ждала она, бедная, чтоб уж вместе выскочить и проверить…

– Ты чего это, Федь? Куда?

– Я сейчас!

– Хоть галоши надень, роса…

Нет пока ничего. Не проклюнулся…

Посадил, где патиссоны с кабачками у бабушки, арбузное семечко.

– Что ты, Федь, тут не вырастет.

«Что ты, Федь, тут не вырастет!» – тоже мне.

– Солнца мало, да и август же… не успеет…

Да не солнца мало, не августа – веры! Если б тоже поверила бабушка, что он вырастет, а она…

– Вот, возьми тогда, Федь, банку литровую, песочек окучь вокруг, поставь свечку внутрь, накрой, а водой поливай только вечером. Теплой, Федь.

Под дождем, на последних денечках августа, мой арбуз из земли полез поросячьим зеленым хвостиком! Вот она, вера в арбузное семечко! Чудеса творит! Над природой верх берет запросто!

…В общем, бабушка, если бы не зима, моей веры и на целый арбуз бы хватило…

* * *

Взяли с бабушкой шефство мы над соседней могилкой. Она справа от нас была. На перепутии. Мусор все на нее сносили. Хорошо, что ростом я пока поближе к земле, от шажка два вершка, ноги коротки, без меня бы разве разглядели мы с бабушкой, что под мусором этим люди?!

Вот пошли мы с бабушкой к сторожу. Поругали его как следует. Очень испугался нас сторож, даже дал телегу нам мусор этот с могилки до общей ямы везти.

ПОРАМОНОВЫ

Ира и Леночка

1917–1917

Это сколько же будет, семнадцать отнять от семнадцати? Ни годочка?!

ПОРАМОНОВА

Ольга Степановна

1892–1918

Мама, наверное…

ПОРАМОНОВ

Андрей Константинович

1889–1921

Папа, да?

Так очистили с бабушкой их местечко, уж расстарались! И свечку зажгли, незабудок им своих посадили. Пшена воробушкам всыпали.

Налетели они, расчирикались, и синичка.

Ведь соседи мы в будущем с ними, да? Хорошо, что заранее познакомились…

И сказал вот, а страха нет. Не с чужими ведь будем там, не чужими? С папой, с мамой, с соседями…

Зарастает лебедой, лопухом, иван-чаем, сушьем тридцать пятый участок слева от нашего. Сад вишневый рябеет. То грибные дождики, то гроза. Выше дома встала трава. Покосился забор, поседел, реку видно. Течет река, а придет зима, льдом застынет. Сквозь калитку собаки бегают, кошки шмыгают, куры ходят. Ветром очень скрипит она осенью, ставни скошены, стекла выбиты…

Страшно мимо ходить нам от станции с бабушкой, а приходится.

Никуда не денешься от пути.

Из тетради Фединой: напоследок

Вот, живем, что поделаешь? Живучи…

– Странный все-таки, что ни говори ты, бабушка, человек этот – тетя Володя…

– Кто не странный, Федя, все странные.

– Мы с тобой не странные, бабушка, мы как все с тобой, мы – нормальные, люди как люди.

– Все, Федь, люди как люди.

– Не скажи, бабушка! Люди как люди все, а тетя Володя очень уж от них от всех странный, странная… В шляпе ходит, а в шляпе сверху дыра. В дыре лысина. В лысине зеркальце. От этого зеркальца, бабушка, прямо в бинокль зайчики! Я сам из гнезда вчера, чуть не ослеп, но видел…

– Из какого, Федя, гнезда?

– Из ближнего, на березе.

– А есть дальнее еще, Федь, гнездо у тебя?

– У меня, бабушка, много гнезд.

– И зачем тебе, Федя, столько гнезд?

– А тебе зачем, бабушка, столько грядок? Сорняки разводить, чтоб пропалывать?

– Мне, Федь, грядки эти с радикулитом моим, что хоть их и вовсе бы не было…

– Вот и я тоже иногда карабкаюсь по стволу к гнезду и невольно думаю, думаю…

Знаешь что, бабушка?

– Что же Федь?

– А зачем?!

…а потом доберусь до гнезда, обустроюсь там поудобнее, оглянусь, где что происходит окрест, обдумаю…

…как на грядках ты сидишь, бабушка, сорняки пропалываешь…

Посмотрю, как тетя Злина за ягодами нашими под малиновый куст подлазит, оглядывается, боится, чтоб мы, как тоже ворует она у нас, ее не заметили…

Как рожь, бабушка, вдали колосится… Просторно!..

Как речка вниз все течет, как вверх мимо поля бабочка…

Как автобус одиннадцатый идет, туда и сюда…

Как вышел кто-нибудь из него. Как бежит кто-нибудь, бабушка, на обратный. Поволнуюсь за него, поболею… Радость тогда уже выйдет мне, бабушка, если он на автобус этот успеет.

Радость…

Как Царь-Заяц, бабушка, на скамейке сидит, наслаждается…

Как собака вдоль забора бежит, как кошка в траве юляет, как пчела над банкой с эмалью кружится, не прилипла бы… – поволнуюсь.

И как мимо этого, бабушка, облака плывут, полосатые, цитрусы… вирусы… И барашками, и горами, и баррикадами…

И как в бочке и в луже это все отражается…

И подумаю… Вот зачем!

Добраться доверху, бабушка! Вниз посмотреть. Чтоб никто не видел тебя, а ты ЕСТЬ!

Понимаешь ты это, бабушка? Понимаешь?!

Потому что идут дела себе у людей…

Живут себе, понимаешь ты это, бабушка?! И не знают про меня люди…

Часть третья

Из тетради Фединой: про буржуинов и тайну нашу военную

И погиб Федя Булкин.

Но… видели ли вы, ребята, бурю? Вот так же, как громы, загремели и боевые орудия. Так же, как молнии, засверкали огненные взрывы! Так же, как тучи, понеслись красные знамена! Это так наступала отомстить за меня Красная армия!

…А видели ли вы проливные грозы в сухое и знойное лето? Вот так же, как ручьи, сбегая с пыльных гор, сливаются в бурливые, пенистые потоки, так при первом грохоте войны забурлили в Горном Буржуинстве восстания, и откликнулись тысячи гневных голосов из Равнинного Королевства, и из Снежного Царства, и из Знойного государства!

Это так наступала отомстить за меня Красная армия!

И в страхе бежал разбитый Главный Буржуин, громко проклиная эту страну с ее удивительным народом и с ее неразгаданной Военной тайной!

А меня схоронили на зеленом бугре, у синей реки. И поставили над могилой большой красный флаг и доску почетную с моей фотографией, как у нас в школе вешают про отличников, над железной головой В. И. Ленина. Железный человек был! Никакой гранатой такую голову не пробьешь!

Под горой – одеялом лежу. Геройски погиб. Не выдал буржуинам тайны нашей военной. А какая тайна, сам не вспомню никак. Бабушку спросить нужно. Будут если пытать меня, чтоб буржуям этой тайны не выдать.

– Какая наша главная военная тайна, бабушка?

– Как на пенсию, Федь, до следующей дожить, вот и вся наша тайна.

И схватили буржуины меня. Стали пытать. Обливали водой ледяной, гвоздями прибивали к кресту. Но так ничего и не сказал я им!

– Какая ваша главная тайна, расскажи, Федя Булкин! – говорили мне буржуины. – И будут тебе за это конфеты, жвачки вкусные, иностранные. Нет у вас таких! Больше всех в классе тогда будет у тебя, Федя, вкладышей! И пенал с двойной крышкой, как хотел ты, подарим мы тебе тогда, Булкин! Купим луноход, велосипед тебе и четыре набора солдатиков и матросиков, заграничных ластиков, сколько хочешь разноцветных шариков! Говори!

– Ничего не скажу я вам, буржуины! Обойдусь без велосипеда, жвачек и вкладышей! И без лунохода тоже я обойдусь…

Не узнаете от меня нашей тайны.

Испугался Главный Буржуин, что в нашей стране даже за богатства великие – луноход и вкладыши – не выдают мальчики тайны военные, и велел тогда убить меня насовсем.

Плывут пароходы – привет, Федя Булкин!

Пролетают летчики – привет, Федя Булкин!

Пробегут паровозы – привет, Федя Булкин!

А пройдут пионеры – салют, Федя Булкин!

Хорошо получилось! Самому себе даже завистно. Только жалко меня, вся в слезах подушка. Посмотреть бы хоть одним глазком, как самолеты летят, посмотреть бы, как пароходы плывут, посмотреть бы, как паровозы мчат, пионеры кричат – салют, Федя Булкин! Посмотреть, как бабушка мной гордится…

– Просыпайся, Федя, десятый час.

А пройдет мимо бабушка – просыпайся, Федя!

– Бабушка…

– Что, Федя?

– Хорошо-то как воскресать!

Барабанит капель в подоконник, по лужам, по крышам. Все стекло – стекло. Даже в комнате дух изюмный, печной, куличный. Шариками разноцветными лежат на кухне в блюде яички, свечка трещит, вкусным пахнет, на салфетки самым объедéнным кулич в сахарной пудре крошится. Можно будет сегодня шпроты открыть, сервелат дать на обед обещала бабушка. Едва дождались мы с ней воскресения этого…

– Христос воскрес, Феденька…

Тоже мне новости! Знаю!

Из тетради Фединой: о новости страшной

Был, утверждает бабушка, как родился я, у меня вот тут, назади, по которому месту в школе товарищ товарища всегда учебником не задержит треснуть, родничок. Место мягонькое в кости, трещинка крестиком, через эту трещинку Бог со всеми маленькими, бабушка говорит, разговаривает, приемничек такой, понимаете? Очень слабое, опасное, ненадежное было место!

У собак такой тоже есть, как родятся они, только сразу же зарастает. Потому что собаки быстрей растут человечества.

У меня родничок этот всё, зарос, слава богу! Из соображений собственной безопасности.

– На! Потрогай, бабушка, постучи! Крепче дерева кость, кремень! Броня!

Никакой теперь Бог не достукнет!

Это я пока маленьким был, верил бабушке – о душе, что где-то тут внутри есть она. А теперь я думаю, уж конечно нет ее никакой, а совсем другая в человеке начинка и конституция. Почки, печень, там, мозг, сосиски, макароны по-флотски, варенье, мысли разные, как у всех. Что поел. Что поесть. Что бы сделать…

Нет души никакой! Нет ее!!! Ну а если и есть хоть на столечко, в полуграмм, то зачем нужна? Человека мучить, слабачка? Одну кошку всего собаки угрызли, одну! До сих пор душа о ней жить не может…

Как впиявится – не поймешь, откуда бы выдернуть, хоть реви… Пережиток прошлого, как аппендицит она или гланды!

Делал в спешке Бог человека, торопился за несколько дней весь мир сотворить, много всякого позабывал в нас ненужного. Вместо крыльев одни недоделки!

Человек нашел недоделки, все ненужное себе поотрезал. Сделал крылья себе железные – самолет! Мне вот гланды удалили позавчера (это, думаю, остаток от жабр, когда человек из воды на сушу полез), и еще пузырь какой-то из бабушки удалили (тоже рыбий, думаю, был пузырь, как есть в воблах с запасом воздуха). А зачем человеку внутри воздушный запас, когда он давным-давно акваланг с подводной лодкой придумал?!

И с душой тоже что-то, я считаю, можно сделать в будущем, каким-нибудь медицинским способом удалить из людей ее наконец, чтоб не мучились, чтобы изнутри заживо слезной ржавчиной в дуршлаг она не прогрызла…

– А в какой руке, бабушка?

– В правой, Федь.

– Вот и нет тут ничего, вот и нет! В другой руке, сама налюбуйся, видишь ты? Пятачок!

– Как же нет? А с ладони что сейчас упорхнуло?

Что упорхнуло у меня, где?

– А вон, на столе сидит, на тебя глядит. Дай поймаю…

И хлоп по столу рукой, в кулаке зажала.

Ничего в той руке моей вроде не было, ничего на стол улетело, ничего она в руку спрятала, а все-таки разбирает любопытство меня: вдруг же было?!

– Что? Ну что, бабушка? Покажи!

– Да ты угадай…

– Ничего нет, да?

– Нет, да есть.

– Теплое или холодное?

– Теплое.

– Живое или мертвое?

– Живое.

– Красное или зеленое?

– Разноцветное.

– Камушек?

– Разве камушки сами летают, Федь?

– Бабочка?

– Откуда, Федь, бабочка в ноябре?

– Что ли муха, да?

– Что ли нет.

– На какую букву хоть начинается?

– На «н» начинается.

– А кончается?

– На «а», Федь, кончается, на потом остается.

– Ниточка?

– Не ниточка, а бывает, что сегодня к завтру привяжет.

Размудрилась… Загадку на загадку громоздит! Вот как будто собаку купит мне, если вдруг угадаю…

Только что-то точно там есть у нее. Вон кулак-то как крепко стиснула! Опасается, что я подгляжу.

Не холодное, теплое, живое, не мертвое, не красное, не зеленое, разноцветное… на «н» начинается, на «а» кончается, на потом остается…

– Видимое или невидимое?

– А это, Федя, как посмотреть. За стеной не видишь ты, а там люди живут, под землей не видишь ты, а там муравьи. За дверью не видишь, а там позвонят. Кто же звонит тогда?

– Гости?

Нет за дверью гостей никаких. Хитрит опять что-то бабушка. Но опять не отпускает надежда меня, вдруг да есть что таки…

– Ладно, я сдаюсь лучше, бабушка, покажи…

Пусто!

Провела меня… провела!

Ничего в кулаке ее как и не было, так и не было!

– Как же не было, Федь, ничего, а надежда?

– …Дал Господь Федоту надежду – для души одежду.

А Федот не носит, каракуля просит…

Дал душу Федоту, а ему ее кормить неохота.

Сидит Федот на печи, грызет калачи. С душой голодной, да в одежде модной. Самому, говорит, мне мало, тебя еще не хватало…

Только, Федь, как человек ни оденется, душа от рогожек не греется. А надежда, Федь, всегда впереди, где ни ходи…

А я надеждой согрелся, воздушным тортом объелся…

– Дал Господь воздух Федоту. Трудная пошла у Федота работа. Воздуха наловить, про запас накопить. Набрал воздуха про запас. В кастрюлях, в бутылках, в горшках припас. Буду, думает, воздух варить, чай из воздуха пить, торговать, что воздуху зря пропадать?

Тут, говорит, у меня воздух речной, тут свечной, тут малинный сушеный, тут зимний студеный, тут летний полевой, тут дождевой, тут сладкий весенний, тут горький осенний. Тут липовый, луговой, тут ромашковый полевой…

Тут с мельницы, тут из ельницы.

Воздух с птичьим щебетом, с ветерком, молочный, гречишный, песочный…

Воздух капустный! Рубленый, вкусный!

Как мед продает воздух Федот, черпаком в ведра льет, просеивает, с комаром и с мошкой отсеивает…

– Разбогател он, да, бабушка?

– А как же! Замок с дохода построил. Воздушный. Не тесный, не душный… Крыша только, говорят, подтекает, никак Федот воздухом в небе дырку не залатает…

Обиделся на Бога Федот: воздуха, говорит, не видно, даже дышать обидно…

Это надо так понимать из бабушки, что воздух не видно, а есть. Ничего, говорю, пока дышим.

Это ладно с надеждой. И что воздух есть, хотя и невидимый, делом проверено.

…А душа?

Есть у нас с бабушкой «Популярная медицинская энциклопедия». Среди нас с бабушкой тоже она популярная, время от времени. Все болячки в ней как живые. Как во «Вкусной здоровой пище», с удовольствием, с аппетитом художником нарисованы, не захочешь, а залюбуешься! Вот как в Клапке с Джеромом, что мне папа в детстве читал, все болячки своими кажутся…

Сразу ясно становится, что не жить.

В ней есть карта человека распотрошенного. От головы до пяток скелетный срез. Есть в нем синие ниточки, есть красные, из каких внутри все друг с другом в человеке сшитое, кровообращения круг, пищеварения, ну и всякие прочие. Все что есть.

Самое главное из всего, что там распотрошено, – сердце, от сердца во все направления эти нитки разноцветные тянутся. Развернул энциклопедию на этой странице бабушке, так и ахнула:

– Фу ты, страсть!

Не страсть, а карта, инструкция, по которой каждый человек внутри сделанный. Каждый, бабушка. Даже ты!

– Ну и где тут душа нарисована? Покажи?!

– Тело, Федь, как, помнишь, у той бабочки – куколка, душу защищать сделано. А душа внутри спрятана, и науками ее, рентгенами, потрошителями, микроскопами, слава богу, что не разглянешь. А она растет себе потихонечку, а потом, как вырастет, тело тесным станет ей, как скорлупка птенчику, вот она и проклюнется, как воробушек улетит…

Ну, не знаю…

– А когда вылетает, почему не видно ее? Или тоже это обман, как у фотографов? Улыбнись, сейчас птичка вылетит, да?

…Ничего ни разу не вылетало! Одни обещания. Столько раз фотографировали меня: и в детском саду, и на класс сейчас, и отдельным портретом фотографическим, и всегда фотограф так: «Улыбнись, сейчас птичка вылетит!»

Потом вспышка. А потом улыбайся, не улыбайся уже, из-за вспышки этой, как вылетала птичка, не видел.

И совсем не нравится мне, что тело для души скорлупа! Скорлупа – вещь тонкая, ненадежная. По ней за завтраком чайной ложкой – тюк! – и сиди себе, отколупливай, выгребай да соли…

Лучше латы бы душе подошли. Бегемота, например, так просто из бегемота не вытащишь. Слона не вытащишь. Черепаху не вытащишь.

Ежа не вытащишь. И улитку-то даже не вытащишь, приспособились… Бабушка!

– Ты мне больше, пожалуйста, яиц не вари…

– Это что так, Федь, ты же любишь?

– Это раньше любил. Ведь не думал же, что там эти души…

А икра красная, бабушка?!.

А минтая? В три раза мельче…

Это сколько же душ я, бабушка, загубил?!

– …Душа, Федя, в небо просится, а тело по земле носится. Как сносится – так и сбросится. Полетит душа в небояси, а тело – из князи в грязи…

Тело жалко. Что тела! Старого свитера… Душа – эгоистка!

– Сносит – сбросит, значит, да, бабушка?!

Одни крысы первыми бегут с корабля.

– Что-то страшно мне, бабушка… вдруг и нет ее все-таки?

– Кого нет?

– Да души-то этой, раз она такая бездушная…

Вот умру, а ничего из меня не выпорхнет… темнота одна…

– Закрой-ка, Федя, глаза.

– Зачем?

– Закрой, не подглядывай. Видно что-нибудь тебе?

Как же видно? Сама сказала, чтоб я не подглядывал.

– И меня не видно?

– Не видно.

– Так и нет меня, значит, темнота одна, раз не видно?

– Может, и нет, не видно же…

– Так глаза открой, посмотри!

На месте. Стоит с половником.

Ничего не понял я из этого опыта. То есть бабушка. То нет бабушки. Разморгалась…

– И еще закрой. Сам-то есть теперь или тоже нет?

– Вроде есть… но невидимый.

И стою с глазами закрытыми. Видимый я невидимый в темноте с глазами закрытыми есть…

Из тетради Фединой: про полную электрификацию всей земли

Нет! Не утаишь ты кота в мешке, бабушка! Все равно мяукнет! Не скроешь от человека ты истины! Рано или поздно, а правда каждому боком выйдет!

Зря скрывала от меня настоящее положение вещей она. Не дальше луны, говорила, Федя, ваше светлое будущее. Это вроде как далеко.

Побывало уже на Луне человечество! Диафильм с фотографиями показали нам в школе. Не так уж далеко до нее и лететь!

Высадились на Луну пилоты, экипаж корабля «Аполлон-11» Армстронг и Олдрин. Астронавты! Хоть и американцы, а тоже – люди. А при бабушке одни аргонавты были, море Черное всего-то и переплыли, и корабль был у них не космический, а простой, деревянный, аргонавты бабушкины в Колхиду за бараньей шкурой, мы – на Луну!

Далеко аргонавтам бабушкиным до астронавтов наших…

Как тебе, бабушка, – до Луны!

Высадился лунный десант, походил в скафандрах. Проверил. Есть ли человеку жизнь на Луне? Нет человеку жизни там, оказалось. Кочки белые, кратеры, пыль пылится, ни воды нет, ни дышать нечем. Это значит, чем выше человек к Граду Небесному подбирается, тем неудобнее пересадки, да еще и полная невесомость! Легче воздуха тело становится. И живое даже легчает, летает, как шарик гелиевый…

Это значит, как аквалангисты у нас под водой. Только под водой – понятное дело, вода густая, а вот воздух чем тяжелеет?

Хитро устроено. Ничего не скажешь.

Управление теряет, вертится в космосе человек, на веревке к луноходу привязан, чтобы в открытый космос не унесло. Все сделал Бог, чтобы люди до него живыми не добрались. Все сделал, да не все учел! Прогрессирует человечество!

На Луне побывали уже земляне. Вот с чем бабушка никак смириться не может!

– Скоро, бабушка, вот увидишь, и до Бога твоего доберемся! А Луна – это так, мелочи, пункт пересадочный. Бог на Солнце засел, конечно.

Подлетают к Солнцу корабли космические и все как спички пока от жары вспыхивают. Даже тут, внизу, от солнца жара, а уж там…

Только это, бабушка, дело времени. Придумаем несгораемые скафандры, жаронепроницаемые, и за нами будет Город Небесный. Потому что не может быть власть несправедливая вечной! Свергли мы царя, свергнем и Бога, бабушка! Вот увидишь!

– Кашу ешь, боговержец…

Потому что, бабушка, перестанут когда-нибудь воевать, спорить люди, убивать друг друга, а поймут, что Земля у нас общая, а захватчик главный наверху сидит! А рабовладельческий строй, бабушка, пережиток и крепостничество…

Сама знает бабушка, что я прав!

А человек сам выбирать должен, жить ему или нет! И тогда, если выбор будет у человека, ни один смерть не выберет, ни один своей волей в Город его Небесный жить не поедет, и будет Бог один там в ссылке сидеть, на Солнце своем, как Наполеон французский на Эльбе. А пока все во власти его, не будет на земле справедливости…

Самый главный буржуй он, бабушка! Но от гнева народного на престоле своем не удержится, вот увидишь!

– Будет в будущем знаешь как, бабушка?

– Как, Федя, будет?

– А вот как! Договорятся люди между собой, что зря самим себе на голову бомбу атомную сбрасывать собрались, а нужно на Солнце, где Бог прячется, все ракеты, боеголовки нацелить! Так сказать ЕМУ в рупор:

– ЭЙ!!! ВЫХОДИ!

Тут он никуда не денется, выйдет, потому что пригрозят ему и Белый Дом, и наша Москва, что нажмут сейчас в его сторону обе кнопки атомных, и разлетится тогда его Солнце вдребезги!

Вот он выйдет.

А мы ему в рупор:

– ТЫ ЗАЧЕМ ЖИВЫХ УБИВАЕШЬ, А?! ОТДАВАЙ ИЗ НЕБЕСНОГО ГРАДА НАШИХ ЗАЛОЖНИКОВ! МАМУ С ПАПОЙ! ПУНЮ! КУРИЦУ! КРОЛИКОВ!

И каждый человек, бабушка, кто здесь без своих остался, тоже Богу про маму и папу в рупоры:

– ОТДАВАЙ НАШИХ!

Бог подумает-подумает, увидит, что человечество против него серьезно настроено и восстало до каждого, и наших всех, вот увидишь, бабушка, отпустит. А если отдавать нам наших откажется, вместе с Солнцем его разбомбим!

– Не темно ли, Федя, станет на земле-то, без солнца?

– Ничего не темно! Мы и в космосе потом обязательно полную электрификацию, бабушка, проведем!

* * *

– Господи, Федь, это что же? Электричество отключили…

– Ничего, погоди-ка, бабушка… я сейчас от лампадки твоей свечку зажгу…

Из тетради Фединой: о космическом корабле «ЗЕМЛЯ»

– Спокойной ночи, Феденька…

– Шутишь, бабушка? Ну какой тут спокойной ночи-то на Земле?!

Одинокая Земля наша в космосе. Крутится во Вселенной, вертится…

Вон какое небо огромное, а ведь это только кусочек за шторами всего видно, а дальше-то, дальше-то… Млечный Путь…

И как будто к небу примерзли, светят, не греют звезды в синем дыму. И сияние их далекое, невеселое… Хорошо, что хотя бы во всем этом мире затерянном Царь-Заяц сидит, лампадка горит, что хотя бы тут рядом бабушка… не один хотя бы тут на земле. А то вон какое черное-черное, вон какое все молчаливое…

Если бы не жизнь на Земле, замолчали бы птицы вдруг, не бурчала бы батарея бы, часы бы не тикали, кран не капал, дворник снег лопатой не скреб – тихо-тихо стало бы… тихо-тихо…

Аж мурашки… так и ухнуло все во мне: что же, если… может, он и умер уже?..

– Кто, Феденька?

– Бог-то твой… Он же старенький… он же мог…

Или, может быть, вон же сколько планет других у него, он другими планетами занятый, где-нибудь еще строит новое человечество, а нас вон куда закинул, от Солнца подальше в космос. Вдруг давным-давно раскрутил он Землю мячиком… и забыл?!

Вот и крутится Земля, крутится, Богом забытая. Пока крутится она. А потом? Ведь не может мячик все время крутиться, так? Даже если очень раскрутишь его, остановится… Ну а если вдруг Земля остановится, упадет тогда она с высоты такой, разобьется… Все погибнем…

Или?..

Будем, значит, летать по Вселенной мячиком, потеряв управление. Нужно как-нибудь все-таки научиться, бабушка, нам самим Землей управлять.

Если бросил нас Бог, забыл о нас, если умер…

Если просто устал от нас и рукой махнул, потерял надеяться, нужно взять на себя тогда хоть кому-нибудь управление! Капитан Земле нужен, бабушка! Человек героический! Потому что неизвестно, когда Земля открутится, грохнется, понимаешь?!

И взойдет однажды на трап корабля космического, планеты «ЗЕМЛЯ-1», капитан межгалактический Федя Булкин. Не бойтесь, товарищи! – так скажет в рупор людям. – Не пропадем! Беру на себя управление, всю за вас на себя ответственность! Как Гагарин Юрий, за секунду до старта, до вылета, я скажу им всем: «Пристегните ремни, земляне!» Скажу: «Держитесь!» Скажу: «Поехали!» – и потяну штурвал на себя…

И выйдет корабль космический, планета «ЗЕМЛЯ-1», на орбиту, на широкую магистраль космическую. Полетим, куда захотим тогда, бабушка, не в ракете, бабушка, она маленькая, все, кто есть, все равно не вместятся, – на самой Земле полетим!

Представляешь, бабушка?

Бабушка!

– Ты спишь, что ли, бабушка?!

– Задремала, Федя, маленечко…

Вот она, дремучая бабушка! Задремала…

Всю судьбу человечества так продремлем!

…Потому что сколько же можно спать спокойно в открытом космосе, бабушка, на никем не управляемой-то Земле?!

Из тетради Фединой: о чудесах и горестях

Согласен я, чудеса случаются. Только все в обратную сторону.

Потеряла сберегательную книжку свою опять бабушка. Только что тут она ее видела, а теперь – чудеса…

Чудеса творятся у нас с бабушкой несусветные. ЧУДЕСА!

Не захочешь – поверишь. Мурашкой покроешься…

Последнюю надежду потеряла бабушка найти свою книжку сберегательную.

– Господи помилуй! Да куда же я ее подевала?..

Совсем, видно, отчаялась бабушка. Достала гремучую лестницу, на антресоли полезла.

– Как сквозь землю провалилась, она… только что на глазах была…

Самое последнее это дело, когда человек на антресолях ищет то, что только что потерял. Потому что на антресоли человек один раз в году только взбирается: елочные игрушки достать.

А второй раз на антресоли человек взбирается уже в году следующем. Убирать игрушки. То есть два раза в году, выходит, все-таки человек на антресоли взбирается – ежедважды.

А сберегательная книжка всегда человеку нужна. В начале и в конце двенадцати месяцев…

– Бабушка?

– Отступи-ка, Федя…

Полетели с антресоли вниз воспоминания. Загрохотали. Я бы помог, конечно, разбушевавшейся от отчаянья бабушке.

– Отойди, Христа ради… ударит!

Хочешь, мяч надувай настоящий футбольный папин, каким с ним на даче в футбол играли мы. Хочешь, в соловья-трубочку из крана налей и дуди, какого с мамой на рынке тогда покупали.

– Фьююююю!

– Федя! Прекрати, бога ради… Денег не будет…

– Тююю…

Их и так не будет теперь, если бабушка книжку свою сберегательную не сберегла…

Хочешь, в ластах морских туда-сюда по коридору ходи. Хочешь, в поводочке Пунином Царь-Зайца води…

И стою надо всем, что под тапки рухнуло, надумываю, что бы мне еще такое надумать…

– Бабушка!

– Что, Федя, тебе?

– А нет там, бабушка, случайно на глубине маски моей подводной?

– Зачем она тебе сейчас, Федя, к лету достанем.

– В ванной в субботу поплаваю.

– Эта?

– Эта, бабушка! И трубку еще тогда к ней там присмотри…

И шлепаю по коридору во всеоружии! Против всех бед, и горь, и пропаж вооруженный…

Соловей мамин в кармане – обезоруженный, чтобы нашлась у нас все-таки книжка бабушкина пропащая, деньги были. В маске подводной, чтобы через трубку дышать. В ластах, в каких с папой крабов мы на Черном море ныряли ловить. В правой руке на Пунином поводке Царь-Зайца веду, ластой папин мяч подгоняю…

– Бабушка! В какой руке, угадай?

Нетрудную загадку загадал я бабушке. Не в задачнике это ей примерами меня мучить, решать… В правой руке поводочек Пунин, левая за спиной…

– В левой, Федя?

Угадала бабушка!

– Вот она, книжка твоя сберегательная!

– Слава тебе господи, Феденька!

Захвалила бабушка безнаказанно Господа Бога этого… Чудеса – они сами по себе случаются. Неожиданно…

…Это я ее вообще-то, бабушка, на дне маски ныряльной нашел…

Из тетради Фединой: о высших инстанциях

Вот сидим тут мы с бабушкой, нетрудоспособные лица маломощущие…

– Что такое маломощущие?

– Малоимущие.

– Мало что?

– Мало есть чего, Федь.

Это точно, мало есть чего нам с бабушкой. Одни макароны. Крупу с шубами моль поела, а запасы все наши консервные в дачном погребе до весны…

– Почему нетрудоспособные? Притворяемся?

– Федя, хватит, сказала, тшшш!..

Ясно, что притворяемся, по бабушкиным глазам…

– Да почему же, Федь, притворяемся? Ты вот учишься, я на пенсии.

– Ну и что?!

– А то, Федя, что кормильца нет…

– Тут нам, бабушка, с тобой его не дадут…

– Кого не дадут?

– Кормильца. Сама видишь, ни один еще назад с кормильцем не вышел.

– Вот что, Федя, если хочешь луноход, помолчи.

У меня просто внутренний голос случайно вырвался:

– Вот зачем ты на меня эту курточку дряхлую нацепила!!!

Много мух у них в этом учреждении, чем на почте, больше так точно. Аж заснешь с ними за компанию. Я давно замечал за мухами, что они убаюкивают. Усыпляют бдительность, голос совести притупляют…

Только подпись осталось поставить нам с бабушкой у самого главного.

– И зайдем – молчи, слышишь, Федор?

Если «Федор», то дело серьезное. Если ради мы лунохода здесь с бабушкой, из меня клещами слова не вытянут!

«Я на вас буду выше жаловаться, я на вас управу найду!..» – так сказал один, выходя…

«Ищите. Жалуйтесь», – из страшного кабинета разрешили ему. Потому, я думаю, разрешили, что выше кабинета этого только Ленин, а к нему-то очередь подлинней…

Наконец-то! Сейчас мы с бабушкой!

И как раз раскраска закончилась… то есть есть в ней еще, конечно, что не раскрашено, но где вы видели человека нормального, чтоб принцесс раскрашивал вместо танков? А вот эта тетя, она же, бабушка…

– Тетя! Стой! Ты сзади пришла!!!

– Федя… сядь!

– Не поставил, да?

– Не поставил, Федь…

– И куда теперь пойдем с тобой, бабушка?

– Да куда пойдем? Домой, Федя…

– Может, бабушка, в мавзолей?

Из тетради Фединой: чтобы что?

А вот правильно поет любимый мамин (кроме папы) поэт Высоцкий Владимир. Коридоры кончаются стенками, а туннели выводят на свет. Должен быть свет в конце туннеля всякого, должна где-то включаться лампочка! Понимать должен разницу между коридором и туннелем, бабушка, человек! Где тупик, понимать еще до того, как три раза врезался.

Понимать, чего ради его будильником ни свет ни заря по ушам и в школу, как фрица пленного, гонят! Я ребенок, бабушка, а не фашист, первоклассник, а не убийца!

Ото всех подъездных дверей, через дождь, по слякоти, по метели, в снег, в стужу лютую, как разбитую Наполеонову армию, в шубах, валенках, в три погибели под портфелем, против ветра и смысла всякого тянут за руку, волокут, на убой ведут человека в школу!

Почему из огня да в полымя? Почему, только сделай пару первых шагов, «агу» скажи, проползи по коридору на кухню по стеночке, и уже пропал? И уже схватили, скрутили, посадили в манеж?!

И уже одна мысль – одна! – шесть бессонных дней, шесть темных ночей, что когда-нибудь, хоть когда-нибудь! – воскресеньем без понедельника кончится все это ненавистное дело!..

* * *

– Вот, к примеру, скажем, учится, бабушка, человек. Не на одни пятерки, конечно, учится он, но уж тут извините. Так вот. Учится человек этот, учится, он старается, из сил выбивается, день учится, другой учится, третий учится, год учится, два учится, десять учится, а потом?

– А потом в институт, Федь, даст Бог, поступишь.

– А что, в институте уже не учатся, бабушка?

– Почему не учатся? Учатся.

– Сколько лет?

– Шесть лет, Федь, по-моему, теперь в институте учатся.

– И того шестнадцать лет, жизнь целая. Столько кошка не живет даже, бабушка, сколько учится человек. Ну да ладно. Вот прошли эти, скажем, шестнадцать лет, что потом? Научился он уже или нет?

– Научился.

– И печать поставят ему в дневник, что всё?

– Что – «всё»?

– Ну, что всё! Что потом уже можно не учиться больше ему, не вставать вот так, на ночь глядя?

Никуда не ходить? Денег платят за то, что учился он столько лет, человеку?

– Кто же будет тебе, Федь, просто так платить, что учился? Учатся для чего?

– Да, для чего?

– Чтоб специальность, Федь, получить, работать пойти…

– А вставать во сколько, когда работаешь?

– Как сейчас примерно вставать. Я вот, Федь, на заводе когда работала, в пять вставала.

– Повезло…

– Что ж тут, Федь, повезло, еле встанешь, глаз не разлепишь… тьма тьмущая…

– Ну и горазда же спать-то ты была, бабушка! Даже я до пяти, наверное, уже сам бы выспался.

– Да утра пяти, а не вечера…

– ПЯТЬ УТРА?!

Плохо дело…

– И долго работать потом еще так вот, бабушка, чтобы всё?

– Да что всё-то, Федь, что ты хочешь, чтоб всё, не пойму?

– Неужели нельзя до того научиться, чтобы хоть вставать, когда хочется? Чтоб в дневник отдельной графой личное разрешение: «ДОУЧИЛСЯ»! Или так: «ДОУЧИЛИ»!

– Ты уморишь, Федя, меня… доучился он, доучили…

– «Доучился, чтоб не вставать»! Еще жив, а вставать не нужно уже! Если ты хоть минутку подумаешь, то поймешь, что каждый, без исключения, человек о таком разрешенье мечтает с самого детства!

А если нечего ждать впереди хорошего, то зачем тогда это мне?

Мне какая разница, что всю жизнь руки мыл, зубы чистил, завтракал, обедал и ужинал? Никогда не хотел ни того, ни другого, ни третьего?! На одних конфетах, с руками грязными, ногтями не стриженными, не чистя зуб, мог бы хоть всю жизнь запросто с удовольствием продержаться!

– А конфеты на что покупать? За работу, Федь, деньги платят. Чем ученей человек, тем повыше. Да и пенсия будет больше…

– Если все это ради пенсии твоей терпеть, бабушка, то меня теперь в школу эту никакими угрозами не заманишь…

Потому что если столько лет при таком режиме стареть, то до пенсии живым не дотянешь.

…Так что, бабушка, выбирай: или завтра ты меня из-под одеяла никакими «Феденьками» не выманишь, или до утра придумаешь поувесистей довод…

Из тетради Фединой: куда уходит детство

– Что ты, Федя, притих? Занимаешься?

– Занимаюсь, бабушка, занимаюсь…

– Это чем же, Федь, занимаешься?

– Вот хочу оторвать этой мухе крылышки, но одно смущает меня… Как ты думаешь, бабушка, это будет очень ей неприятно?

– А ты, Федь, себя на ее место поставь.

– Я пытаюсь! Ты же видишь, под банкой она пока у меня, ожидает участи. Просто я волнуюсь за нее, бабушка. Тревожно на сердце. Потому что пока она с крыльями, может запросто от меня из форточки вылететь, и сама понимаешь, бабушка, что на улице всякое с ней может случиться…

А без крылышек она будет домашняя, у меня под присмотром, бабушка, ничего плохого с ней уже не случится! Будет сытая ползать по подоконнику в безопасности, примерно как я вот, бабушка, у тебя…

И еще один вопрос у меня к тебе возник, бабушка:

– Можно я пойду один во дворе погуляю все-таки или нет?

* * *

Ты сегодня, похоже, не с той ноги встала, бабушка… У тебя какая та нога, с какой ты посговорчивее встаешь?

* * *

Один раз в неделю поливает бабушка кактус! Он несчастный при ней, как в пустыне. Ничего хорошего от переселенья в столицу не видит.

Был бы он Анчар, как у Пушкина, я бы понял бабушкину жестокость…

– Федя… ты зачем же кактус мне загубил?! Потоп устроил… посмотри, на пол натекло!

– Где я загубил его тебе, бабушка?

– А вон, завалился, бедный, иголки осыпались…

– Это просто много выпил он на радостях, бабушка… с непривычки. Просто он от жизни добра никогда прежде не видывал, при тебе. Околючился, изверился…

Не печалься, бабушка! Он хотя бы умер счастливым…

* * *

– У меня две новости к тебе, бабушка… и обе хорошие. Ты лежи, лежи пока, бабушка, отдыхай…

– Федя, я не место уступаю тебе, а посуду помыть хочу.

– А нечего уже мыть, бабушка. Я помыл ее уже… Понимаешь?..

* * *

Хорошую песню мы прослушали только что по радио «маньяк» с бабушкой. Навернулись думы…

– Не «маньяк», а «Маяк», Федь.

– Ну маяк…

* * *

– Вот куда, как ты думаешь, детство уходит, бабушка?

– В разговоры ненужные уходит, Федя, за завтраком.

– Разговор этот нужный, бабушка, потому что лично я думаю, в рост уходит оно.

… Эта вот твоя каша манная, этот творог, морковка с яблоком тертая делают задолго до старости из человека счастливого – несчастного человека!

Жестоко растить из ребенка взрослого, сама должна понимать…

– Ешь, философ, в зоопарк опоздаем.

– В зоопарк не опоздаем мы, бабушка. Зоопарк на месте стоит. Его сложно даже при твоей отсталой конструкции не догнать.

– Будешь есть, Федя, ты, или, может быть, нас с тобой до завтра зоопарк подождет?

– Буду есть.

…Но хотел бы вернуться с тобой впоследствии, скажем, в зоопарке уже или в троллейбусе, к нашему прерванному задолго до этого разговору…

Ну, так вот.

Вот, допустим, бабушка, будешь ты меня кормить одной своей манной кашей с котлетами, творогом. А ведь что посеешь, то и пожнешь, бабушка! Что же вырастет из меня у тебя, кабачок?

– Ты к чему, не пойму я, Федя, никак, это клонишь?

– А к тому клоню, бабушка, что не так-то просто на кабачковой икре, пюре, котлетах и сырниках из человека вырастить человека!

Из тетради Фединой: про полоску

– «Поздняя осень, грачи прилетели…»

– Улетели, Федя, грачи.

– А такая картина есть, где вот только что прилетели они. Невольно спутаешь…

– Там весна на картине, Федь.

– И еще была картина одна хорошая, бабушка, ты, наверное, помнишь ее по конфете.

– По какой конфете, Федь?

– По хорошей…

Две всего конфеты хорошие есть. И все три с медведями связаны: «Мишка на севере», «Ласточка», «Три медведя»…

– Это как же, Федь, «Ласточка» с медведями связана?

– А они же, бабушка, с одной Елки!

– Будешь, Федя, ты стих читать или нет?

– Я уже сто раз прочитал его тебе, бабушка, а ты все никак не сдаешься. Мне к тому же совсем не нравится это стихотворение…

– Это чем же, Федя, не нравится?

– А что грустные думы наводит.

Не могу читать его просто так… Вот и вечером, пока ты не придешь, все лежу одинешенек в темноте и думаю: почему не сжата полоска та, бабушка? Может, умер там какой-нибудь человек?

Может, был какой-нибудь… простудился, может быть, утонул? А может, зарезали… били насмерть… Может, он, как дворник наш, оттого что душа горела, повесился? Может, он совсем умирать не хотел? Может, жил бы еще да жил! Не узнаешь теперь…

Жалко, бабушка, человека.

Ведь мне тоже придется когда-нибудь как-нибудь умирать… или нет?

* * *

– …Я еще спросить тебя забыл, бабушка…

– Утром вспомнишь, Федь. Утро вечера мудренее.

– А вот это, бабушка, не скажи!

Я вообще в отличие от тебя вечер утру всякому предпочитаю. Вдоволь можно наговориться. А вот ты, наверное, спишь и видишь уже, да, бабушка, что я сплю? А вот мне, к твоему сожалению, и во сне, сама видишь, не спится…

Бабушка!

– Почему, как ты думаешь, в сказках русских народных такой выбор маленький?

– Какой же маленький, Федь? Сказок много, все разные…

– Я в том смысле говорю это, бабушка, что злодеев хватает, конечно же: цари подлые, кощеи бессмертные, бабы-яги, соловьи-разбойники, водяные, кикиморы, вражьи полчища, тугарины там змеевичи, а главный герой один на всех – дурак или богатырь?

– Какая жизнь, Федь, такие и сказки. Какой народ, такой и герой.

Это верно сказала бабушка, богатырь наш русский народ!

– Вот ты, бабушка, можешь мне, чтобы я спокойно уснул, хоть какую-то правду, а не сказку с хорошим концом прочитать?

Почему не печатают правд с хорошим концом, а, бабушка?

Лучше честно скажи, не бывает?

Я такие книжки печатал бы на их месте:

«РУССКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ»

«РУССКИЕ НАРОДНЫЕ ПРАВДЫ»

«СКАЗКИ ПУШКИНА»

«ПРАВДЫ ПУШКИНА»

Чтобы выбор был у читателя…

Почему никому не приходит в голову, бабушка, правды писать?

– Почему никому не приходит, Федь, тебе же пришло?

– Да ведь я это так, размышляю вслух просто, не моего ума, бабушка, это дело…

* * *

– У тебя, кстати, бабушка, какая книга любимая? Библия?

– Не любимая, Федь, а главная.

– А вот Пушкин хорошо тоже, бабушка, сказки пишет. И стихи пишет складные! Даже видно все, что написано, без картины. Как кибитка удалая летит, как лошадка бежит. Как Авроры Северной выстрела люди ждали…

Про старушку, в глуши забытую, очень нравится стихотворение, что вернулся за ней ее внучек. Что жива еще, слава богу, оказалась эта старушка…

У поэта Некрасова стих про мальчика-с-пальчика нравится. Про обман с камнями…

– Про какой обман с камнями, Федя, еще?

– Где им есть от голода нечего, так что камни мама детям варила, обманывала их, что бобы. Говори после этого, что жизнь была при царизме, бабушка, говори!

И когда мертвеца еще – помнишь ты? – сети тятины притащили…

Так и видишь, как в них он запутался, синий весь, и такую-то даже смерть страшную безотказно, сколько ни дрыгался, а принял…

Так, я думаю, книги нужно писать, чтоб верилось, если даже и не было дела этого, чтоб как да!

Как колдун богатыря несет, как русалка в ветвях сидит, как кот кругом по цепи, как звезда во лбу горит у царевны Лебеди, как орешки изумрудные грызет белочка, не захочешь – поверишь! Поколения целые, бабушка, выросли, веря в это!

Почему же не нашлось ни одного писателя, ни поэта хоть одного такого единственного, чтоб про Бога так написал бы, чтобы все поверили в него, даже я?!

– Вот ты вырастешь, Федь, и напишешь…

– Я вообще-то, когда вырасту, бабушка, ни к одной тетрадке больше добровольно не прикоснусь!

Из тетради Фединой: как учиться-то здорово!

– Что бы мне лучше первым поделать, как ты думаешь, бабушка? Математику или природоведение?

– Математику лучше сделай первой, Федя.

Хуже математику первым делом делать. Трудное это дело, неприятное, математика. То ли дело природоведение, ничего делать не нужно…

– Лучше я все-таки, бабушка, природоведение первым делом сделаю, а потом уже и ужинать скоро…

– …Выбирал Федот из двух дел, какое важнее, какое сделать нужнее. До сих пор выбирает. Голову ломает…

То ли пол подмести, то ли воды принести? Оба, говорит, погожу, на третье отложу.

Загорелся третьим делом дом у Федота. Срочная работа. Стоит Федот, выбирает, дым клубами глотает: то ли за водой бежать, то ли еще обождать…

Подожду, говорит, пусть первым делом дом догорит…

Да он всегда был нерасторопный какой-то у бабушки, Федот этот.

– А вот если бы мне пятерку поставили по математике, бабушка, купила бы ты мне тогда луноход?

– А на «если бы», Федя, хоть сейчас в магазин пойдем, купим.

Если-бы тесто месило, Если-бы поле косило, Если-бы воду носило. Сделал математику, Федя?

– Вроде сделал, бабушка…

– Если бы да вроде растет в огороде. Хорошо принялось, даже поливать не пришлось…

Приснились, Федя, Федоту новые ворота. Сам Федот поставил, обтесал, расправил. Тесаные, резные, высокие, расписные…

Вот терпеть не могу Федота я этого… Невзлюбил! Где взяла его только бабушка? Если б было место такое, где взядено, вот туда бы и назад положить…

– Лежит Федот на печи, зевает, в воротá мух пускает. Летят мухи в воротá, говорят: красота!

Проросли бы, Федя, «если бы» – собирали вместе бы…

…Посмотрел бы я, как заговорила бы бабушка, если бы ей самой бы эту математику бы делать бы пришлось!

* * *

Чего-то просит душа моя, а чего – никак не придумает. Исстрадалась. То в окно поглядит, то под столом посидит, то в программе телевизионной передачи интересной поищет. Открутила от лампы винтик, процарапала ногтем на обложке «МАМА», баранку погрызла… Никакого не нашла себе утешения. Вся измаялась, извертелась, бедная.

А вот был бы у меня луноход…

– Что бы мне такое поделать, не знаешь ты, бабушка?

– А уроки, Федя, поделай.

– Нет, бабушка, чего-то другого просит душа моя. Не усидеть ей в теле сейчас за примерами…

– А вот получит сейчас как следует – усидит.

Точно есть душа! Невиновная, от уроков страдает! Зачем ей, легонькой, математика?!

* * *

– Плохи наши дела с тобой, бабушка…

– Это что же так, Федя, плохи они?

– А сама не видишь ты, бабушка?! Сервелат-то кончился…

Хорошо, когда сервелата целый батон. Посмотришь, так душа и оближется, за тело радуется она, сколько у него еще всего впереди…

* * *

На одни пятерки училась бабушка, и в пожарной тумбочке папы с мамой дипломы красные. А с моими оценками может Бог оставить меня второжителем. Оставляют же в школе самых плохо учащихся второгодными…

Скажет: плохо в школе училась ты, душа Феди Булкина, не годишься по табелю в Небожители…

* * *

– И еще дай мне, бабушка, одно наперед слово честное пионерское…

– Федя, может…

– Ты не бойся, бабушка, я собаку сейчас, честное пионерское, не прошу…

– Хорошо, Федя. Честное пионерское.

– Что пока на одни пятерки школу не кончу я, не умрешь…

Так что поживет пока бабушка, долго-долго бабушка поживет!

Из тетради Фединой: о финиках размышления и Федоте

– Что ты пригорюнился, Федя?

Пригорюнишься тут! Выписали меня. Подневольный я человек. Разнесчастный. Школьнообязанный.

– Не хочешь, что ли, в школу идти?

Вот неправильно вопрос задает! Как будто скажи «Не хочу!», а она и разрешит: «Ну и бог с ней, Феденька! Ну и ну ее, школу эту! Ну и правильно, ну и умница! Не ходи!..»

И с сомнением смотрю на бабушку… Что хитрит она с душой человеческой?

* * *

– Бабушка?! А где конфеты наши были, в синей коробочке?

– Так ты вчера последнюю съел…

Я же не знал вчера, что та конфета последняя! Надо было сразу сказать мне, предупредить меня! Я бы тогда сегодня, конечно, последнюю съел!

Никакого нет удовольствия человеку от вчерашней конфеты… Ни сладко. Ни вкусно… одни вспоминания… Ими разве наешься?

– …Жил-был, Федя, Федот, задом-наоборот, и так круглый год. В сегодня жил, на завтра копил. Сегодня на завтра скопит, а завтра опять сегодня приходит…

Копились «завтра», копились, да в труху превратились…

– Что притих, хочешь фиников?

Лишних вопросов что-то много сегодня задает бабушка. Зачем вопросы задавать, на какие и так все понятно?

И несет бабушка в блюдце финики, толстые, гладкие, сладкие. Только мало. Всего пять штук. Один возьмешь – и уже ни одного не останется.

– Что не ешь, Федя?

Коплю терпение. Вот терпения посильнее накопится, и фиников как будто побольше станет. Вкуснее еще сделаются они. И с лимонными дольками так же поступать нужно. Закалять характер! Середину сначала выгрызть невкусную. А корочки – в горочки, тогда потом одно наслаждение. С зефира сначала шоколад обтесать. Тут особенно много не нужно терпения. А с орешками кедровыми сколько терпеть приходится! Я потому до сих пор шишку еще с полки не взял, что нет у меня, я чувствую, на эту кедровую шишку терпения. Подкопить нужно…

А с реви́тинами наоборот. У них сверху сладкое, а где кислая горошина – за диван. Только клюкву в сахаре вместе вкусно есть. Но на то она и клюква в сахаре. Самая правильная конфета.

Всю неделю школу терпеть придется мне за одно воскресенье. Только вот воскресений, как фиников, не накопишь. Я бы, может, и подкопил воскресенья, чтоб потом отгулять на воле…

А вот в Граде Небесном, наверное, видимо-невидимо фиников. Готовыми на деревьях висят, как в книжке Чуковского галоши-сандалии-валенки. Кому нужны ботинки на дереве?! Финики нужно рисовать было художнику на дереве этом. Финики и арбузы. Груши. Бананы еще, конечно. Персики. Вот и получилось бы у него настоящее Чудо-Дерево. А так не чудо, а обыкновенная вешалка. Нужно было еще шарфы с шапками на ветках развесить. Очень бы замечательно вышло.

Тоже мне, Чудо-Дерево… хоть и складно.

Пролетело время мое золотое в школу не ходить. У меня еще горло болит. Надо было лучше доктору во мне поискать… на дне горла.

Это вот сейчас хорошо мне. Пока фиников пять.

Так всегда бывает в жизни моей: живу-живу, и вдруг хорошо.

Только быстро всегда кончается все хорошее. А потом посмотришь в тарелку, а в ней уж белым-бело…

Не буду есть. Еще подожду.

– …Жил-был, Федя, Федот. Ждал хорошего: зимой лета ждал. Летом осени. Зимой плохо мне, говорит, что холодно. Летом плохо, что жарко. Осенью – зима скоро. Весной – осень на носу. Жил-жил, да и пришло время умирать ему. Оглянулся назад и заплакал. Ах, говорит, дурак я дурак… как жить-то хорошо было!

…Назад, говорю, не оглядывай. Вперед не выглядывай. Ешь финики-то. Засохнут.

Из тетради Фединой: о происхождении человеческом и ветвях эволюции

Наблюдаю вот, как хромает бабушка, охает, с палочкой, а она опять: «Вот когда я, Федь, маленькая была, то тоже…»

– А куда девалась ты, бабушка?

– Никуда не делась, Федь, подросла…

– А узнала бы ты себя сейчас в той бабушке, бабушка?

– Я и в этой-то, Федь, себя давно в зеркале не узнаю…

И гляжу на бабушку с подозрением. Как бы она по привычке и из меня тоже старичка какого-нибудь не вырастила. Чтоб вот так же со мной не сделалось, что себя не узнать…

Будут звать меня дедушкой… Место уступать в троллейбусе: садитесь, пожалуйста, дедушка… Не-не-не!

– Тоже звали тебя тогда Тамарой Лесеевной?

– Мама – Тосенькой. А бабушка Тусенькой называла меня…

– И у тебя была, что ли, тоже бабушка, бабушка?!

– А как же Феденька, не была?

– И она была маленькой?

– А как же, Феденька…

– И у той твоей бабушки бабушка, что ли, тоже была?

– Была, Феденька, а куда же деваться?

И как только уместились в одной моей бабушке все эти старушки…

Попросили в школе нас по природоведению сделать такое задание: расспросить родителей. Нарисовать дерево историческое.

У меня из родителей только бабушка. У бабушки память девичья. Можно ли ей доверять? Оказалось – нет! Все совершенно спуталось в голове ее: Бог, Ева, Адам, динозавры, обезьяны, прабабушки…

Ну и дерево получилось, скажу я вам! На одном стволе все как положено: от обезьяны до главного человека – Гагарина, на втором стволе – бабушка со своими старушками. Столько скучных старушек на одном стволе!

А история выходит такая: было сначала яйцо, как куриное, только больше гораздо. Мы такие яйца с папой в музее Палеонтологическом видели. Все зеленое. Замшевое.

– Замшелое, Федь.

– Замшевое яйцо, на камень похоже…

Ну так вот. Сотворил Бог яйцо (раз уж бабушке так хочется), мы его снизу нашего дерева по общей договоренности нарисовали. Пришлось схитрить мне, пойти на уступки бабушке: ладно, думаю, пусть уж будет Бог, раз уж ей так хочется…

А дальше так: поделили мы с бабушкой наше дерево на два ствола. У меня на стволе все правильно. Немножко, правда, на сказку о Кощее Бессмертном похоже: из яйца динозавр, из динозавра крокодил, из крокодила птица, из птицы обезьяна, из обезьяны пра-пра-пра-пра-пра какая-то моя бабушка с пра-пра-пра каким-то прадедушкой, а на верхней ветке главный человек мира – Юрий Гагарин.

Говорит бабушка про мой рисунок, что никогда не были мы обезьянами. А в учебнике так нарисовано! Идет, идет от левого конца картинки обезьяна, потихонечку разгибается, и к правому краю – ОП! Уже человек!

Показал я эту картинку в учебнике бабушке. Пусть сама убедится.

А она вместо той картинки альбом Третьяковской галереи из стенки достала, показала мне наших дальнейших родственников Адама и Еву под деревом. Рассказала про грех первородный со змеем: когда съели яблоко эти голые зеленоватые наши родственники, появилась моя пра-пра-пра какая-то там прабабушка…

Одни сказки!

Очень неприличная эта история про грех первородный! И история, и картинка.

Мне гораздо больше нравится, как на картинке в учебнике: обезьяна гораздо вела себя человека приличнее. Разогнулась, взяла топор каменный, развела огонь, человеком стала!

Я тогда от обезьяны произошел, а бабушка, раз ей так хочется, – от этих голых людей под яблоней и ребра. Но все равно все вместе – от яйца динозавра. Не понравилось бабушке, конечно, что на нашем эволюционном дереве я отвел своему развитию ветвь отдельную, но спорить не стала она. Учебник истории сказками не опровергнуть. Еще русалку бы на ветку свою посадила! Каменный век моя бабушка! Доисторическая. От Бога произошла…

Договорились мы с ней, что сначала все-таки динозавры, это уже она никак опровергнуть не может, мы сами с папой кости динозавровые видели – это неопровержимое доказательство, и динозавра к стволу своему все-таки пририсовала она, хотя неохотно. Потом у нее на стволе мой прапрадед Адам, прапрабабушка Ева из его ребра и остальные наши дореволюционные родственники, а на моем стволе я и обезьяны с Гагариным.

Так и вышло у нас с бабушкой, что мы с ней хотя и ветки одного дерева, но разными путями шли в своей эволюции…

Из тетради Фединой: о лампочке Ильича

– Много вам сегодня задали, Феденька?

– Много задали, очень много! Я сейчас дневник тебе принесу, там записано…

Принести:

Марля (можно бинт, 2 рулончика)

Вата, йод (можно зеленку)

Пластырь, перекись водорода, нашатырный спирт, анальгин (можно аспирин)

Синий халат (можно фартук)

Нитки, иголку, ножницы, четыре разноцветных лоскутика и белые тапочки…

– Господи помилуй… а это еще зачем?!

– Можно чешки…

* * *

Бабушка…

– Тут такое дело, видишь ли, бабушка. Не могла бы ты сейчас воду выключить и присесть? А посуду, бог даст, попозже домоешь.

– Нет уж, Федь, ты так говори, я слышу.

– Ну как знаешь, бабушка, ну как знаешь…

Много денег было у нас с тобой, бабушка, на твоей сберегательной книжке?

– А что?

– А еще у нас с тобой, кроме кошки-копилки моей, где-нибудь деньги остались?

– Погоди-ка, Федь, я присяду.

– Тоже так я думаю, бабушка, что в такой ситуации лучше тебе посидеть…

– Да и так я, Федя, вся с тобой поседела…

– Ну еще немножечко посиди…

Дело, видишь ли, в чем мое… Я тут, бабушка, с девочкой одной познакомился… и с второй. Так я вот заглянул к тебе спросить: хватит денег этих нам с тобой сберегательных ту и ту девочку мороженым в кино угостить? Или лучше сразу же с той пойти, какая мне больше нравится, безо всякого выбора?

* * *

– Как дела в школе, Феденька?

– В целом, бабушка… своеобразно.

– Неужели, Федя, снова двойку принес?

Молодец ты, бабушка, старой закалки, бабушка, ты человек. В революции закалилась. Сразу к худшему подготовилась. А вот я тебе честно скажу, что к результату подобному, как к нему ни готовлюсь я, все равно всегда не готов…

* * *

– Привет, бабушка!

– Здравствуй, Феденька.

– Как дела твои, бабушка?

– Да какие, Федя, дела мои? Тебя ждала, суп варила, голубцы потушила. Сметанки свежей купила. Ольга Константиновна звонила, про тебя спрашивала…

– Ты вот что, бабушка… ты зубы-то не заговаривай мне. Не тяни. Лучше я тебе все сразу скажу, чтобы не ходила ты вокруг-около, над обрывом. Готова, бабушка?

– Ладно, Федь. Говори.

– Тебя за Ленина к директору вызывают.

– За какого Ленина, Федя?

– За нашего, бабушка, Ленина. Владимира Ильича. Вождя социалистической революции. За того, который из хлебной чернильницы писал в изгнании манифест при лучине…

– Господи помилуй, Федя… да что такое я ему сделала?

– Ничего ты ему не сделала, бабушка, это я…

– Что ты сделал, Федя, ему?

– Пробегал…

– Ну и?..

– Стремглав пробегал я, бабушка, так стремглав, что подпрыгнул…

– Ну и что, что подпрыгнул, Федь?

– Высоко подпрыгнул я, бабушка, и разбилась лампочка. А директор сказал, что каждая в школе и во всем Союзе советском лампочка – его лампочка…

– Кого «его», Федя?

– Самого его, бабушка… Ильича…

* * *

– Господи! Боже мой! Дай мне сил, дай терпения на него…

– Мне вот тоже иногда, бабушка, никакого терпения на тебя не хватает!

Из тетради Фединой: о собраниях родительских

– Здравствуй, бабушка… ты вернулась?

– Вернулась, как видишь, Федь.

– Ну, бабулюшка ты моя ненаглядная! Вот ты и пришла, слава богу! А я тут, бабушка, о тебе так соскучился, так соскучился! Нет и нет тебя, нет и нет…

На тебе подсядочку, садись, разувайся. Отдохни… вот и на тебе тапочки… ну а я пока пол протру… Я тут мыл его, видишь, бабушка? Тут и тут… коврик вытряхнул…

…И уроки сделал, и чай попил, и поужинал, и посуду помыл. Телевизор ни на минуточку не включил! Цветы полил, постель постелил, зубы почистил… вот и спать уже пораньше иду… доброй ночи!

– Федя… стой. Сознавайся, что натворил?

– А тебе что, в школе, бабушка, ничего про меня не сказали?!

* * *

– Здравствуй, бабушка, вот и ты!

– Здравствуй, Федюшка…

– Как дела в школе, бабушка? Все в порядке?

– Все в порядке, Феденька, все в порядке! Ах ты умница мой ненаглядный… утешение бабушке на старости лет…

– Что с тобой, бабушка… что сказали тебе?!

– Анна Павловна, Федя, так хвалила тебя, так хвалила! Говорит, такой мальчик хороший растет, послушный, отличник, умница. Не нарадуюсь, говорит, Тамара я Алексеевна, на него. Был такой безобразник, разбойник, стал чистое золото… Спасибо, говорит, Тамара Алексеевна, вам за него…

– Не может быть, бабушка!

– Я сама сперва, Федь, ушам не поверила…

– Тут одно из двух: или ты проспала все родительское собрание, или ты сейчас сама мне, бабушка, снишься…

Из тетради Фединой: про правду военного времени

Не хочет бабушка правде в глаза смотреть! А ведь правда всегда на виду!

– На виду, Федя, сор в глазу, шмель в компоте да муха в борще, а правда – иголка в стогу о двоих концах. Всю жизнь ищи – не отыщешь.

– Ничего, бабушка, как-нибудь отыщу…

– А отыщешь, Федь, так уколет так, что своих не узнаешь.

– Ничего, пусть уколет! А «своих» еще узнаю я, бабушка, вот увидишь!

Страшные ужасы при царизме творились и бабушке! Эксплуатировал человек человека! Вот как было при тебе, помнишь, бабушка? Картина художника Репина – «Бурлаки»!

– А вдали видишь ты буксир пароходный, бабушка?

– Погоди, Федь, очки одену.

– Одевай-одевай, мне спешить некогда… Ну что, разглядела?

– Разглядела, Федь, разглядела.

– А то я могу и лупу тебе папину принести, раз без лупы ты правды не видишь. А знаешь ты, что означает этот пароход, бабушка?

– Что, Федя?

– Это символ нового времени, прогресса и революции. А твои прошли, слава богу, бабушка, времена. Ты свое отжила. Только одна и выжила, чтобы меня эксплуатировать, эксплуататор!

– Это чем же, Федя, я тебя эксплуатирую?

– А примеры решать меня кто заставляет, я? А ты знаешь, например, бабушка, что по законам советского времени детский труд в своих целях запрещено использовать?

– Это какие же, Федя, такие цели мои?

– А не знаю какие я, бабушка. Воспитательные!

– Утопил Герасим Му-Му по приказу жестокой барыни. Я бы барыню на месте Герасима лучше бы утопил, а ты?

– А я, Федь, не знаю.

– «Не знаю» – это не ответ. За такой ответ тебе Анна Павловна наша сразу бы двойку влепила. Ты кого бы, бабушка, лучше утопила, Му-Му или барыню, выбирай!

– Я бы, Федя, на месте Герасима с Му-Му ушла бы от барыни…

Это тоже вариант, я о нем не подумал сразу же. И Герасим о нем не подумал, видимо. Тут права оказалась, признаю, в первый раз бабушка: Земля круглая, есть где спрятаться под столом.

– Все равно скажи, бабушка, за красных ты или за белых? На чьей стороне?!

– На своей стороне я, Федя.

– То есть ты, бабушка, в стороне отстояться хочешь?! Отсидеться в подполе? И нашим и вашим, да? Одной ногой за Бога, другой за царя, третьей за Ленина?

– Две ноги у меня всего, Федя.

– А палочка?!

Нет такой стороны, запомни, бабушка, где ты на трех своих ногах устоишь! Вырвут коврик! И придется выбирать тебе все равно, кто был: Бог или Ленин?!

– Тебе, Федя, сыр или колбасу на хлеб положить?

– Сыр лучше положи, бабушка. Стой, бабушка! КОЛБАСУ!!!

Из тетради Фединой: о Владимире Ильиче Ленине сочинение

Все цари были угнетатели, душегубы и кровопийцы, как из учебника истории прочитать можно. Рождали много детей, специально, чтобы было потом кому трон передать по наследству, но как доходило до дела, убивали наследников запросто, чтобы трона не отдавать. И царьи дети тоже убивали друг друга как следует за трон этот, и царей, пап своих, тоже, так что видно из этого, каковы.

Правили цари над народом, прикрываясь богом, что он поставил их на земле вместо себя, а народ верил, потому что был темный, необразованный и не знал еще, что бога никакого нет. Потому что если бы был он, считаю, он бы посадил на трон кого-нибудь справедливого, а он – нет.

Сами жили цари во дворцах, от гнева народного стенами отгромоздясь, в самых высоких башнях гнездясь, как и бог ото всех нас на небо забрался, никому не достать. Вкусным питались цари, пиры пировали, а крестьян и рабочих в своих кровавых целях использовали, войны воюя.

Только царь Петр Первый был передовой царь из них всех. Прорубил он окно в Европу, флот построил и город, второй от Москвы по значению, Ленинград. Но и тоже оказался злодей порядочный, как видно из фильма «Молодая Россия». Еще про царей мне очень нравится фильм «Иван Васильевич меняет профессию», какой перед Новым годом всегда повторяют.

Было тогда в России самодержавие и крепостное право. Помещики, бояре и дворяне, генералы и прочие, за главных царем назначенные, считали остальных людей дураками, в крепостных душах счет им вели. У кого душ побольше, у кого поменьше, а у бога, выходит, что все.

Очень хорошо изображена народная жизнь тогдашняя в стихах великого русского поэта Некрасова и на картине в учебнике «Бурлаки».

В произведении Тургенева о глухонемом крепостном крестьянине Герасиме тоже правдиво показано, как тогда дело было. Там самодурная барыня велит утопить собачку, и мы видим на примере рассказанного, какая царила тогда справедливость.

Но потом пришел Дедушка Ленин, какой делал из хлеба чернильницу, писал молоком, жил в шалаше и детей любил, и открыл людям правду, что бога нет, люди все от обезьян происходят, и можно теперь спокойно царя убить, кому хочется. Все же люди давно уже хотели царя убить, только бога боялись, а когда узнали, что его нет, слава богу – сказали, обрадовались и царя наконец-то казнили, и всю семью его казнили, от радости.

Аврора выстрелила, и произошла Великая Октябрьская Социалистическая революция!

Землю порезали поровну и отдали, власть тоже поровну и отдали.

Так наступил мир на всей земле, белых прогнали красные люди. Храмы все, где прятались от гнева народного попы обманщики, разрушили, с землей сравняв, на месте Христа Спасителя бассейн просторный построили, попов утопили, все стало по справедливости, и дети могут теперь учиться в школе все, а не только дворянские. И такое право дала нам советская власть.

Так люди лучше всякого бога и царя сами с собой расправились, и теперь, когда отгрохотала Великая Война Отечественная, и мы фашизм победили, во дворцах живут только справедливые, народным голосованием, а не богом никаким избранны.

Вот и у нас тоже есть такой дворец, «Дворец Юных Ленинцев» называется, куда я хожу на секцию конструирования, бесплатно.

Сам же дедушки Ленин, как живой в гробу хрустальном в мавзолеи на Красной Площади у нас лежит, под курантами, и его очень хорошо охраняют часовые с винтовками. Так и щелкают каблуками. Тоже захотелось мне вырасти поскорее и стать таким часовым. Только холодно зимой часовым, носы были красные.

Мы с папой, когда они с мамой еще с нами жили, на дедушку Ленина смотреть ходили. Отстояли большую очередь, всем интересно, и туристам, и так – посмотреть на человека, какой теперь у нас в стране вместо Бога есть.

Вчера у нас в школе не было занятий, и в рекреации, где у нас тоже голова дедушки мавзолейного каменная стоит и фикус, флаги повесели и транспаранты, и поставлены были урны избирательные, в какую мы с бабушкой опустили билет со своим голосом за очень порядочного человека. Он нам с бабушкой сразу понравился, по фотографии. Мы по фотографии его с бабушкой во власть определили.

Бабушка сказала, что у него лицо доброе, а мне он даже показался чем-то на папу нашего похож.

С тех пор, как бога нет, прошло много времени, а как при нем было, так и осталось, только стало, конечно, гораздо лучше, чем прежде.

А в бога верят теперь только одни старушки, потому что в их юности бог еще был.

А из нас в бога этого, конечно, не верит никто, потому что стыдно и суеверия, а человек сам творец своего счастья и радости!

Федя Булкин.

Поставила мне Анна Павловна за сочинение пять – четыре с минусом за ошибки, показал его бабушке похвастаться, а она не похвалила меня даже, головой покачала только, сказала: эх ты, творец…

Вот пусть сама Богу своему молится, а я по-другому:

Здравствуй! Дедушка Ленин…

Из тетради Фединой: о путях неисповедимых и временах

– Неисповедимы, Федя, пути Господни…

– И не говори, бабушка! Не пойму, зачем придумал он такую длинную улицу?

– Господи! Это где же мы с тобой, Феденька? Куда нелегкая занесла…

– Неисповедимы, бабушка, наши с тобой пути…

– Подскажите, женщина, как к больнице градской детской шестнадцатой отсюда пройти?

…Ну, пришли, Федя, слава богу…

– Язык, бабушка, и до Киева доведет!

– Кого, Федь, до Киева, а кого до греха. Не всякого встречного Бог посылает дорогу человеку указывать. Всякий знает зато, куда вместо Господа пальцем ткнуть. Ах ты боже мой, где же тут у них третий корпус?

– Вот он, бабушка!

– Слава Богу…

Помог Бог нам с бабушкой третий корпус найти, завести медицинскую карту…

* * *

Оторвала с руками бабушка в магазине курицу.

– Не с руками, а с лапами, бабушка!

– Это так говорят просто, Феденька…

– Нужно говорить не «просто», а правильно, бабушка! Где у курицы руки?

* * *

– Бабушка…

– Что, Феденька?

– А ты дай мне, пожалуйста, кусочек сервелата неприкосновенного нашего, маленький, вот такусенький…

– Не могу, Феденька, потерпи…

Отложила бабушка сервелат на случай войны атомной. Потому «неприкосновенный» называется он. Только нюхать можно его. Так, бывает, сервелатом этим надышишься, что и есть уже больше не хочется.

Вот что значит духом единым!

Лежит у нас под лампадкой на холодильнике книга большая старинная.

«КНИГА О ВКУСНОЙ И ЗДОРОВОЙ ПИЩЕ» она называется.

Посмотришь картины в книге, и так глазами наешься, что никакие макароны не лезут. Вырезал я из книги картину «Поросенок в сухарях „Юбилейный“», пополам разрезал его, положил себе и бабушке на тарелки. Бабушка так и ахнула!

…Вот что значит «не хлебом единым жив человек», да, бабушка?

– И не говори, Феденька…

Великая сила – искусство!

* * *

Запасаемся мы с бабушкой помаленечку, на случай войны атомной. В подполе у нас от консервов – мышь не протиснется. Сбросит Пентагон на нас бомбу грибную, ядреную…

– Не «ядреную», Федя, а ядерную…

…бомбу ядерную, в подполе мы тогда с Зайцем и бабушкой перекантуемся…

– Откуда это такое слово взял, Федя, разбойное, «перекантуемся»?

– А где все слова берутся, бабушка, там и я взял. Из жизни каторжной…

* * *

Встает над крышами тревожное пожарное зарево. Как штыки белогвардейской конницы смотрят в небо антенны телевизионные.

Борода под носом сосульная. Варежки в снежноградинах. Саночки. На подушке Царь-Заяц в шубе сидит, что из носка сшили мы ему с бабушкой, красным ремешком опоясанный.

Нам бы день простоять да ночь продержаться…

Горят вдоль дороги костры, синий снег под валенками поскрипывает. Душу выдохнешь, на глазах застывает она синеньким облачком, как от посоха Мороза синичка.

Не на жизнь, а на смерть стоим мы с бабушкой за бананами очередь. Холод лютый! Знай переступай да подпрыгивай…

– Умерз, Феденька?

– Ничего, бабушка, за правду стоим!

* * *

Отоварили с боем мы с бабушкой в универмаге «МОСКВИЧКА», через дорогу, талоны наши.

Сапоги резиновые мужские мне отоварили. Сорок шестого размера! Черные, гладкие, ногу вставишь – по пояс уйдешь! Не налюбуешься! Всё в сапогах, как в зеркалах, отражается. Язык показывать можно. Хоть сиди сапоги!

– Хоть сиди, хоть лежи, и не говори, Феденька. Только язык и показывать…

– Ничего, на вырост годятся, бабушка.

А пахучие – не надышишься! До весны керосином из шкафа пахли. Сразу как войдешь с улицы – радость!

И бабушку отоварили. Куртка у нее теперь новая, модная, теплая, зимняя, на лебядьем пуху.

– На лебяжьем, Федя.

…Как подушка мягкая теперь куртка у бабушки! Тоже, правда, на вырост ей. А пока она ей мала.

* * *

В подполе консервы, в буфете куриные кубики, вкуснее которых нет на земле, крахмала банка высокая, на балконе варенья, соленья, сушеные яблоки! Сухари! На всю атомную войну теперь хватит запасов нам с бабушкой.

Выстоим!

Где босой пройдет красноармеец смертельно раненный, там на луноходе не проедет буржуй…

* * *

А пока мала куртка бабушке и пока велики еще мне сапоги зеркальные…

– Бабушка…

– Что, Феденька?

– А давай сервелат неприкосновенный поедим напоследок перед войной атомной?

– Ну давай, Феденька, поедим…

Из тетради Фединой: о последней воле

Будет воля такая моя последняя.

Уроки сегодня делать не буду я. Завтра тоже не буду делать уроков я, не до них теперь.

Часики золотые ручные нужны мне. Как время летит, напоследок послушать. Набор матросов-солдатиков, хоть разок успеть наиграться, велосипед «Школьник», коробочка клюквы в сахаре, пастила. Батон неприкосновенного сервелата, шпроты на обед открыть, поиграть в хрустальный кораблик, что никогда бабушка даже пальцем потрогать не разрешает, собака-овчарка, мороженое в стаканчике вафельном и луноход.

Луноход особенно нужен мне. У всех в классе уже есть луноход. Один я остался без лунохода.

– Где же я возьму тебе, Федя, луноход этот?

Совсем потеряла память от горя бабушка! Сто раз, где луноходы эти в детском мире у нас стоят, показывал ей! С закрытыми глазами привести могу к полочке!

– Давай с тобой, бабушка, только сразу после больницы за луноходом зайдем? Чтобы времени не терять. Много ли его у меня осталось?

Сама должна понимать…

Делали нам в школе прививку. Манту она называется. Не поливать сказали потом вот тут, где штука эта, водой. А я случайно полил, посмотреть, что будет.

Было так себе, как от комара пятнышко, а вон… смотри, как раздуло…

– Господи боже, Федя! Ты водой-то случайно не задевал ее?

– Я нечаянно задевал ее, бабушка, просто кран не в ту сторону повернулся…

Страх напал на меня предсмертный. Вот она, жизнь, всегда чем кончается человеческая…

– Что же теперь со мной будет, бабушка, как ты думаешь? Умру я, да?

От одной капли воды умру я, но не от случайности, а как многие погибли люди великие, героически… от жажды познания…

И сидим мы с бабушкой в туберкулезном диспансере, под синей лампочкой, приговора своего дожидаемся, Богу молимся: вот она, Господи, твоя справедливость!

– Бабушка…

– Что, Феденька?

– Выполнишь ты мою просьбу последнюю? Купишь мне ты на обратном пути к луноходу набор солдатиков?

Достала платочек бабушка, горько-горько высморкалась она. Плачет, ясное дело! Жалко меня! Даже на мороженое согласилась. Вот что значит последняя воля…

– Бабушка!

– Что, Феденька?

– Ты держись, бабушка, не сдавайся! Не теряй надежды ты, бабушка…

Может, я еще денек-другой поживу…

Пропал луноход! Пропали солдатики, пастила, велосипед, золотые часики…

Все пропало! Когда теперь еще выполнит бабушка просьбу мою последнюю…

Раз здоров оказался я, засадит теперь меня она за уроки. Хоть бы мороженое в стаканчике вафельном купила мне, что ли, из жалости, в утешение, что не умру…

Из тетради Фединой: о Времобиле

– Поздно очень уже, да, бабушка?

– Поздно, Федюшка, спи, пожалуйста…

– А вот раньше утверждала ты, бабушка, никогда не поздно…

И приснился такой мне сон, очень радостный, от какого просыпаться не хочется.

Что бегу я домой из школы, большой уже человек – многоклассник! С пятеркой по контрольному сочинению. «Жизнь» тема его называется. Думал, и на тройку не напишу его, а мне пять-пять поставили, и за грамотность, и за содержание, невиданная оценка! Всего-то в работе над ошибками пару предложений исправить…

Только в содержании там у меня пять с минусом. Это когда я Пуню обидел.

Принесла мне Пуня утром однажды в постель воробушка, на подушку подкинула, свернулась калачиком и мурлычет довольная: вот, мол, задушила тебе в подарок. А воробышек – душа человеческая, так ведь бабушка говорила…

Задушила Пуня, зверь черствый, душу живую…

И столкнул Пуньку локтем на пол, да сильно так вышло, что упала она очень боком вот в эту сторону, посмотрела обиженно, и только это вот теперь в глазах и стоит. Что и ее, бедную, потом тоже собаками растерзали.

Немножко совсем исправить в сочинении нужно.

И быстрей, быстрей бегут ноги, встаю перед звонком на цыпочки, открывает бабушка, а в дверях мама с папой, Пуня, кошка моя!

И как долго не виделись мы, забывается, но и помнится, а зато теперь не расстанемся, насовсем теперь-то вот встретились, в вечном сне. Да и впереди – Воскресение.

«Забываются обиды, слова недобрые всякие, ночь начинается, закрываются глаза от усталости, но всегда открыты глаза, Федь, у памяти человеческой…»

Это точно сказала бабушка! Злопамятен человек!

* * *

– Вот что, бабушка! Дело у меня к тебе есть. Придется, видно, сделать тебе самой его. Я бы сделал его за тебя, разумеется, помог бы тебе по-товарищески, только боюсь: у меня за тебя в этот раз никак не получится… Ну так как?

– Что, Федь, как?

– Как ты к делу этому отнесешься, бабушка?

– К какому?

– К тому делу, о каком тебе говорю…

– Отнесусь, Федя, как-нибудь, если скажешь, в чем оно состоит.

– А без «если», бабушка, напропалую, можешь ты собой хоть раз единственный в жизни ради меня пожертвовать? Безоглядно?

– Пример, что ли, Федь, опять с ответом не сходится?

– Почему «опять», бабушка! Это новый пример…

* * *

– Ты зачем же, вредитель, часы раскрутил?!

– Экспериментирую, бабушка. Стрелки – видишь? – назад магнитом папиным примагничиваю. Эх, бабушка! И зачем ты только зашла…

– Посмотреть зашла, Федь, не ты ли их со стены стянул.

– А без этих проверок внезапных, бабушка, ты была во мне не уверена?

…У меня, между прочим, до тебя крутилась тут мысль какая-то важная, ты вошла вот, бабушка, и вспугнула…

– Скорей иди, бабушка, вспомнил я!

… А не знаешь ты, бабушка, кто-нибудь пытался уже до меня машину времени изобрести?

– Да уж, Федь, хватало мечтателей…

– Почему мечтателей, бабушка?! Реалистов!

Посмотри вот, как стрелки у часов запросто назад от магнита крутятся! Понимаешь? И у времени, видимо, впереди стоит магнит какой-то невидимый, очень мощный, всех вперед который затягивает. И вот, если этот магнит найти или закон найти, по какому магнит этот действует, можно будет переставить его назад времени. Или свой сделать сильнее полюсом прежнего, и пойдет себе время как миленькое в обратную сторону, куда нужно! И не стареть тогда будут люди, бабушка, молодеть! Не умирать будут люди, бабушка, а… рассасываться!

– Федь, а вот эта пружинка откуда, не знаешь ты?

– Знаю, от кукушки.

– А кукушка где?

– А зачем она тебе, бабушка? Все равно она уже не кукует…

Ну так вот!

Если мы, к примеру… (только ты внимательно слушай меня сейчас, бабушка!) от дома с тобой в магазин идем, то всегда обратная есть дорога. По мосту туда-сюда ездят троллейбусы, и автобусы, и машины. Поезда от Москвы до Анапы, бабушка, и назад, Анапа – Москва, идут! Самолеты! Трамваи, бабушка. Ракеты из космоса приземляются! Даже утки, какие выживут, к нам на лето зимовать возвращаются…

А передвигаться во времени, бабушка, тоже можно не как ты, по старинке в валенках или девичьей памятью, но со всеми удобствами, во Времобиле! Подожди. Я сейчас велосипед сюда тебе принесу…

Вот смотри!

Если колесо сюда крутится, и туда точно так же его крути, если только велосипед приподнять и не помешать ему тормозом. Вероятно, все-таки этот тормоз где-то каким-то вредителем установлен. Если есть путь вперед – пойми, бабушка! – то и путь назад тоже есть! Если вход есть, бабушка, то и выход найдется! Прометей показал, как огонь разжечь, человечеству. Данко сердце вырвал из груди свое, чтобы путь вперед осветить. Сусанин французов в лес завел и бросил там волкам на съедение. А я человечеству путь назад укажу!

– К обезьянам, Федь?

– К обезьянам, бабушка!.. Почему это, бабушка, к обезьянам?..

Знаю я теперь, чему жизнь свою посвятить! Знаю, чем послужить человечеству! Все дороги вперед открыты уже. Мне путем проторенным идти незачем. И Владимир Ленин, перед тем как «Аврора» ударила, так сказал: В СВЕТЛЫЙ ПУТЬ!

– Я ведь, бабушка, сама знаешь, и на велосипеде люблю больше все по колдобинам, а не гладко. По извилинам, а не прямо!

Избороздили люди вперед пути, ничего уже тут не поделаешь. Все моря переплыли.

Только ни один человек еще, до меня, пути назад не открыл! А открыть его, бабушка, важнее гораздо, чем путь вперед. Потому что человечеству – как сама ты не видишь этого?! – некуда возвращаться! Бездомное выходит, бабушка, человечество без пути назад…

Даже времени потерять не жалко на такое открытие, тем более что потом можно будет запросто все вернуть!

– Ты бы, Федя, лучше часы собрал и на стенку вернул…

– Это, к сожалению, бабушка, пока невозможно. Я же только начал еще Времобиль придумывать… И вот эти винтики тоже лишние, это, видно, детали от тормоза, ну а я как раз совсем хочу убрать из часов тормоза. Так что на тебе их, возьми и иди спрячь в коробочку, на память об этом дне сохрани.

А создам когда машину времени, позову тебя, бабушка, заодно и проверим, кто из нас с тобой прав окажется… Дарвин, бабушка, или ты?

Из тетради Фединой: о когда я маленьким был

– Занята ты, бабушка?

– Занята.

– А что делаешь? Плачешь?

– Вещи вот, Федь, разбираю твои… думаю, может, отдать кому? Ты-то их почти и не поносил…

– Что ты, бабушка, я ж не умер!

– А дай-ка мне, бабушка, посмотреть эту с ушками шапочку.

– Это не шапочка, Федь, распашоночка…

– Все равно дай! Царь-Зайцу в самый раз, я думаю, будет…

– Умный был я, бабушка, когда маленький был?

– Еще какой, Федь, смышленый!

– А что, бабушка?

– А вот, бывало, в кроватке лежишь, упеленутый, чистый гусенка. И такой, Федь, задумчивый… смотришь в потолок, хмуришься, будто там Львом Толстым написано…

– И что?!

– Пузыри пускаешь…

Или вот была у тебя, Федь, погремушка одна, любимая. Голубенькая такая, в форме зайчика. Возьмешь ее и всю ночь напролет гремишь, гремишь, только под утро, бывало, и угомонишься. И так погремушку эту зажмешь ручкой крепко-накрепко и во сне опять все гремишь, гремишь…

– Это я, наверное, чтобы вы во сне ее не отняли.

– А отнимешь, Федя – ты в крик, и не знаешь уже, что лучше.

Вот однажды, Федя, слышу с кухни: что-то притих. И сразу на сердце так неспокойно… Я к тебе. Господи помилуй, в манеже нет! Ну, туда-сюда, нет нигде. А окно-то, Федя, распахнуто, май на дворе… а стул-то к столу пододвинутый… только ахнула. И в окно, окрестясь…

– И что, бабушка?!

– И там нет…

– И где же оказался я, бабушка?

– А с Пуней, Федь, спал в лукошке.

– А покажи-ка еще раз, какой был я, когда мама с папой мне тебя привезли?

– Вот такой был, Федя, с мизинчик пяточка…

– Все же, бабушка, это не может быть. Сильно, думаю, ты преувеличиваешь в размерах…

Из тетради Фединой: про то, что еще узнать предстоит

– Печально смотрю я, бабушка, на твое поколение…

– Лучше, Федь, в учебник смотри.

– И в учебник смотреть печально мне, бабушка! Сколько мне еще всего до вашего печального состояния узнать предстоит…

* * *

– А скажи мне, бабушка, только честно… хоть раз единственный с чистой совести мне ответь! Веришь ты в Дед Мороза?

– Я, Федь, в Бога верю.

– В Бога для тебя, может быть, то же самое, что для меня в Дед Мороза. Ну о чем, например, у Бога своего первым делом просишь ты, бабушка?

– Ни о чем не прошу, молюсь.

– А как молишься?

– По псалтырику, Федь, молюсь, сто раз слышал ты…

– Ничего, бабушка, ты еще повтори, я прислушаюсь. Мне хотелось бы тоже, бабушка, в этот Новый год своего добиться.

– Ну, вот так молюсь, Федь…

…Помилуй, Господи…

Сотвори начало не вскоре, без лености, посети и направи душу мою в терпении начати с разумом и кончати благом, утверди сердце мое на творение добрых дел, да добрыми делами просвещена на судище Твоем причастницей, в жизни вечныя со всеми избранными к Тебе припасть…

– А своими словами, не по книжке вот этой, можешь сказать ты, бабушка, что тебе нужно?

– Ничего не нужно, Федь, прощенья прошу, обещаю стараться исправиться…

– Ну а «в жизни вечныя со всеми избранными…» – это что означает? В Город Небесный к маме с папой просишь Бога тебя пустить? Вечной жизни просишь, что ли, бессмертия?!

…А я вот у Деда Мороза, бабушка, только машинку с коньками попросить в этот раз хотел.

Да и то…

Видишь ли, бабушка… Не хотел тебя я расстраивать, да, видно, придется. Тут такое дело открылось в школе печальное…

Нет его.

– Кого, Феденька?

– Дед Мороза…

Послала меня Анна Павловна на уроке отнести в учительскую тетрадки… Вот иду. Коридоры пустынные. Двери классов закрытые. Все учатся, один я торжествую. Постучал в учительскую, нет никого, локтем дверь открыл, поднатужившись.

Тут тетради все и рассыпались. Я сначала, пока собирал их, бабушка, ничего не заметил, а потом разогнулся и прямо всем носом к вешалке, а на ней… Где учительские пальто, куртки всякие, тулуп висит Дед-Морозовый, посох серебряный к стенке приставлен и Снегурочки рядом пальто…

Я бы, может, решил бы, что просто разделись они, в школе жарко…

– Может, так и было, Федя?

– Так бы было, если б, бабушка, не борода Дед-Морозова на резиночке, так бы было, бабушка, если б не коса от Снегурочки снизу шапки…

Горько стало, в душе ни вздохнуть ни выдохнуть, слезы так на тетрадку и капают, растекаются прописи кляксами… Для чего пишу? Для кого стараюсь, живу? Отнимаю от двух один, прибавляю восемь к десяти, зубы чищу? Посуду мою, пылесошу полы? Помогаю бабушке для кого?! Для кого твержу таблицу ужасную умножения, если даже в снегурочку просто Инну Александровну нарядили?!

Представляешь теперь ты, бабушка, весь мой ужас?!

Даже если чудо теперь случится со мной и найду я под елкой все, что ЕМУ заказывал, это только означать будет, что опять меня обманули…

– Почему же обманули, Федь, если желанье исполнилось?

– Дело не в желании, бабушка! А в том, кем оно исполнено! И сама ты, в конце концов, можешь сдаться, бабушка, и машинку мне купить и коньки…

Только тем, кто в Деда Мороза раньше так верил, ни коньки, ни машинки, бабушка, если нет ЕГО, не нужны…

Из тетради Фединой: о том, что не справлюсь я без тебя

7 июня 2017 года

В день рождения моей бабушки

Тамары Алексеевны Конорченко

– Федя, ты сегодня из школы придешь, не будет меня. Сам обед подогрей, на плите оставлю тебе. Ты уже большой, справишься?

– Смотря сколько ты оставишь мне, бабушка. Если как сейчас ты каши мне положила, то вряд ли… А что? Собираешься ты куда-то?

– Собираюсь, Федя, на кладбище.

– Можно я с тобой?

– Нет, нельзя.

– Почему-у-у-у…

– Федя, я сказала – нет. Не выдумывай. Тебе в школу.

– После школы давай с тобой вместе, бабушечка, съездием, ну пожалуйста… я же мигом!

– Федь, ты только к часу придешь. Пока пообедаешь, отдохнешь, уроки сделаешь…

– Я их ночью сделаю, бабушка! Неусыпно! До утра не усну, а сделаю! Хоть умру, а сделаю! Честное пионерское! Хочешь, Богом даже тебе твоим поклянусь?!

– Федя, нечего обсуждать, ты хоть раз один можешь прожить без бабушки?

– Я могу прожить без тебя сколько хочешь, бабушка! Сколько скажешь! Хоть всю жизнь свою без тебя! Хоть другим отдай, хоть в продленку! Только… ты сегодня возьми меня с собой, бабушка… я сегодня только, один-одинешенек раз исключительный, без тебя ни за что на свете, бабушка, прожить не смогу…

* * *

И подумал вдруг: что же будет? Никогда еще так далеко не заглядывал… а теперь как оглянешься, только видишь… вот потом-то, потом? Тогда?.. Весь тот ужас…

Ведь когда-нибудь приду я из школы, и нету бабушки?! И нигде ее нет? Ни на почту пошла она, ни к соседке, ни прилечь прилегла, ни на дачу поехала, ни с дачи в Москву цветы поливать. Не вернется сейчас, не вернется попозже, вечером… никогда ее уже не увидишь?..

Разве может такое быть?

Разве можно так с человеком?!

Я, конечно, справлюсь один, справлюсь, не маленький! Даже можно спокойно без бабушки суп не есть, наконец! Котлету прямо сразу из сковородки в уборную, можно шпроты открыть, а они у нас (пока существуешь под игом тотально-монгольским бабушки) то на черные дни, то на праздники. Можно съесть со спокойной совестью совершенно весь сервелат! Сгущенку открыть! Перерыть пожарную тумбочку. Можно воду холодную в ванную напустить и поплавать в маске, как в море, можно вниз с балкона спуститься на зонтике, потому что с зонтиком тихо падаешь, это только бабушке одной непонятно.

Можно мультики посмотреть, можно после новостей «Рожденная революцией», можно спать совсем не ложиться… уроки не делать… Можно даже – что уж там? – взять собаку!

Можно взять и героем стать, даже больше Юрий Гагарина! Доказать, что у дважды два гораздо больше возможностей, чем четыре, доказать, что за пределами в клеточку могут линии параллельные встретиться! Совершить кругосветное в космосе путешествие, доказать: бесконечность круглая! Не на трех что китах стоит, не на черепахе в неизвестности плавает, что в ней нет никакого там НЕБЕСНОГО ГОРОДА! Никакого в ней Бога там! Ни Бога, ни папы с мамой, ни бабушки… ни небесных строителей, ни небесных геологов… никого… Ничего!

Никому не нужны что почтальоны небесные, человечеству доказать… Что надеяться больше не на что, доказать!

Бесконечность всю облететь, подтвердить, что она конечная: где начало, там и конец! Где конец, там начало! Каждый уголок Вселенной обследовать, нанести на карту небесную каждую необитаемую планету… доказать…

…что…

…нигде нет жизни без бабушки…

Ни в шкафу, ни на даче, ни в небе, ни в комнате, ни на кухне, ни под кроватью, ни в космосе, ни в бесконечности, ни с собакой…

Ни в Австралии, ни в Америке, ну нигде…

Доказать, что жизнь вообще невозможна без бабушки!

Что ни одного человека не было бы на свете без бабушки, доказать…

А значит? Где-то – где-нибудь – есть еще бесконечность одна какая-то, мной пока не открытая, где она существует?!

Всё! Вернулась!

И такая же, как была, живехонька! В зеркале отражается. Тень отбрасывает…

Зря расслабился я, проревел весь день, упустил возможность спуститься с балкона на зонтике, зря от горя шпроты открыл, съел до самого пупочка от ужаса сервелат…

* * *

Так и хочется сказать тебе, бабушка… за всю жизнь накопилось…

– Может, Федя, поспим уже?

– Да я коротко, бабушка… Что люблю.

Из тетради Фединой: что ты жди!

Вот люблю я песни военные, так люблю… лучше всяких! И как пулеметчик фашистов за синий платочек строчит… про дороги. Где вот родственники не пускают сына своего воевать за Красную армию, а он им так: эх вы! Ротозеи!

Три танкиста там, про Катюшу… Ведь какая была эта девушка, что из сотен тысяч батарей за нее ОДНУ по фашистам!

Как штыки белогвардейские вдали у реки, как красноармеец упал насмерть раненный и сказал своему вороному коньку, чтобы передал его девушке, что честно он погиб за рабочих! Как бойца провожала девушка на позицию, огонек на окошке горел, и что он не погаснет – здорово! Только главное, чтоб фашистов к дому ее не пустил тот боец. А уж он, не беспокойтесь, не пустит!

Нужно ждать своих. Ждать, как учили в детском саде на ДЕНЬ ПОБЕДЫ мы по ролям, что ты жди меня, и вернусь. Только жди всегда. Не бросай!

У Высоцкого (кроме папы, поэта любимого маминого) песня есть, как вернулся солдат с войны, а на стуле его другой хозяин сидит… Неприветливый новый гадина!..

Я бы поднял ружье и выстрелил! Не в него, не в нее, а так, знаете? В эти окна. Чтоб жахнуло! Так бахнуло! И рассыпалось им в тарелки! Чтобы вдрызг по этим предательским занавесочкам. В этой песне, я думаю, он пойдет и найдет себе новую хорошую девушку. Как Катюша.

До чего же подлая женщина та жена оказалась, что она с другим поженилась, пока ее солдат о ней воевал! За минуту до смерти есть еще, как бойцу письмо пришло треугольное, что его не любит девушка любимая больше… Я бы ей сказал: да ты что?!

И когда у Окуджавы мама четыре года без сына, зареветь хочется. Потому что где справедливость тут?

А где дан приказ ему на запад, а ей в другую сторону, то знаешь, будут письма они писать, и даже без адреса. И потом они где-то встретятся, пусть бы даже их и убили, где-то встретятся, раз обещали.

Я бы письма такие, без адреса, в госпитале читал всем подряд. Я бы сам всем писал, что жду! Что буду. Ведь у всех же, кто ушел и ждет, слова одинаковые!

Что не бойтесь, мои! Что там нет ноги или что еще, приходите живые и возвращайтесь. Потому что, если мама моя пришла бы с войны без ноги, или папа мой, или бабушка, тут ведь главное, чтоб обнять.

Мне еще и очень нравится, где про ночь поют, где куда-то выйти она должна, попрощаться с ним, а он ее на руках донесет, потому что роса, а она босиком к нему вышла. Эта песня то есть не совсем про любовь, а про молдаванский партизанский отряд продолжение, и когда самолет убитый камнем вниз, так кричит… БУДЕМ ЖИТЬ!!!

– Спишь ты, бабушка?

– Да нет, Федь, все не спится…

– А спой про войну?

– Какую, Федь, спеть тебе?

– Спой про зайцев…

Из тетради Фединой: что Бога-то люди убили

– Много это, бабушка, тридцать серебреников?

– Много, Федя, довольно, по тем деньгам.

– Миллиона три?

– Меньше, что ты…

– Ну, машину на них хотя бы можно было купить тогда?

– Федя, не было тогда никаких машин.

– А лошадь?

– Можно землю было купить…

– Землю?!

– Сотки три примерно земли…

– Как участок наш?

– Половину, Федь, от него. Что вообще за странный разговор ты завел?

– Почему странный, бабушка?! Я же должен знать, сколько стоит преданность на рубли…

* * *

По приказу царя Иудейского Пилата Понтия возвели Его на Голгофу и распяли меж двух разбойников. И сказали: если есть ты один из нас – не воскреснешь ты, не сойдешь живым. Если Божий Сын – вознесись тогда, и, увидев глазами своими, уверуем.

Знал ведь Бог, раз все знает он, что так будет с сыном его у нас? Как же он его отпустил?! Вот же бабушка, хоть и не уверена, что убьет меня кто-нибудь во дворе, обидит, а и то одного гулять не пускает…

Может, он втихаря убежал? Как вот у Чуковского в Африку Ваня с Таней? Думал, там ему фини-финики… чуды-дерева?

Не поверил папе, что в Африке всё акулы? Перевоспитать дельфинами понадеялся?

Принесла альбом с картинами мамина бабушка. Мама много их в шкафу насобрала. Есть чего посмотреть. Третьяковской галереи собранья картины все. Вот тут мы картину «Девятый вал» Айвазовского с папой исправили. Пририсовали в небе фломастером над волнами страшенными вертолет, протянули сверху вниз тонущим лестницу. Это бабушка уже видела, как мы с папой исправили. Что правильно это мы, хоть не очень, а согласилась… Так спасают, папа рассказывал, с льдин отколотых людей на Севере.

А вот в этой картине, какую страницу открыла бабушка, ничего уже, кажется, не исправлишь…

Три креста стоят на горе, три на них висят гвоздями насмерть убитые, под крестами люди.

Много их, а в начале – люди военные, безлицые за какую-то тряпку дерут, колют копьями бедного в серединочке, и, упав под кресты, лежит под тремя распятыми в черном женщина.

– Это кто она, бабушка?

– Это мама его, Мария.

На глазах у мамы, значит, убили люди сына ее? Вот почему с икон она смотрит всегда так грустно, так его к себе прижимает. Потому что младенца этого на смерть она родила…

– Это, значит, сразу знала она, что умрет он, да?

– Знала, Федя, каждая знает…

– Как же, бабушка, отдала?

– А Богу верила, что спасет…

Богу верила… и воскрес.

И молитва одна на всех, и надежда от первого до последнего, праведных и неправедных, перед вечным прощанием, разлученные смертью телесною, в жизни вечныя встрече, Господи! Сделай так, чтоб ты был.

Из тетради Фединой: про Тузика

– …Это вот тетя Леся с Сашенькой, дядя Гриша наш, маленький еще, видишь, Федь?

– Это тот, который в «суп бородой»? Ну надо же… если б вот сейчас его сфотографировать, он-то точно в такую фотографию бы не влез…

– В «суп бородой», а пьет, уж как пьет… не сложилась жизнь, прости господи… не сложилась. Это Таечка с Раечкой… с детства все втроем они, ГТР так и звали их… не разлей вода были… А жизнь разлила, уж так разлила, разбурлила, не засушишь, паромщика не найдешь… мостика назад не прокинула…

– Это тут он и не знает, наверно, еще, да, бабушка, что не сложится у него? Вон он к этой девочке рожки приставил…

– Где приставил-то, Федь, ты что?

– На! Ты лучше, бабушка, папину лупу возьми, прижми…

– Правда, Федь, безобразник всегда был такой… Но уж тетю Раю-то как любил…

– Это эту или вот эту?

– Эту, с косичкой, Федь. Вертлявая же девчонка была, уж баламотная! Ни минутки от них покоя… Настоящая саранча-команча!

Все малявки у юбки так и вертелись хвостом, и дядя Гриша тут же при ней всегда, рыцарь-шпитцерь…

Окоп представляешь, Федь? Пол-лета за бараками копали втихую они, от фашистов. Что, мол, фашисты с той стороны канала опять на Москву пойдут, тут им от саранчиного нашего войска с рогатками из окопа этого крышка. Блиндаж, Федь, даже соорудили. Набили бомбошками под завязку из спичек. Серу состругают, смешают со стружками, положат камушек, и в кулек. Бомбошками называли. А мы ах да ах, куда спички деваются?.. Глянешь газ включить, ни коробочка… А окоп свой ветками, Федь, с травой застилали, чтоб мы не видели. Мы туда и не ходим никто, из взрослых-то, весь день на работе, так и жили с окопом на заде, Федь, пока Петр Анисимовича коза в него и не провалилась и мееее, мее оттуда… всю ночь. К утру нашли и окоп, и козу… А попало им за этот окоп! Как подкоп ведь, Федь, они протянули… могилу братскую, того гляди, всеми бараками от первого дождя в нее рухнули бы…

– А они?

– А они раз в лесу, Федь, бомбу нашли. Райка им говорит: разберем ее на бомбошки. Так у дяди Гриши с тех пор трех пальцев нет на правой руке, а Пенечку и вовсе на части…

– Насмерть, что ли?

– Насмерть… Уж о нем плакать некому, ничей был, так, ко всем откуда-то приблудился…

– И не плакал никто?

– Как не плакали, Федя, плакали всем двором…

– А здесь есть этот Пенечка?

– Здесь-то нет, до того убило его, как дяде Грише фотоаппарат подарили…

Тетю Раю Чернавочкой звали. Фамилия их по отцу Черновы. Помнишь ты ее, они как-то к нам из Вологды с мужем своим приезжали?

– Неее…

– Да как же, Федь, неее?! Это же они Царь-Зайца тебе подарили тогда, а дядя Леня, муж ее, папе твоему спиннинг…

– Это тот, который в сарае стоит, с катушкой такой?

– Нет, тот, Федь, он свой забыл. Мы не брали. Думали, еще приедут они, заберут…

– И что, бабушка?

– Что, Федь, «что»?

– Не приехали?

– Да я ж тебе рассказывала же, дядя Леня, муж ее, рыбак был такой, из любой, Федь, луж-болота не вытянешь, и у нас пока жили, каждое утро с папой ходили они. А у нас тут, Федя, что? Одни карася. Так вот, дядя Леня все же взял, как дамбу спустили, сома… Килограмм на десять так точно, не меньше был сом. В твою ванночку воды тогда налили… Ты в ней, Федя, плавал туда-сюда, как мама купала тебя, а сом тот мордой с хвостом в края и уткнулся… Вся дача ходила смотреть… Господи боже, бедный дядя Леня, светлая ему память… Утонул он, Федь, по рыбалке и утонул, где-то пропали совсем на катере они на своем, переверхнулись. А сама она потом, тетя Рая-то, замуж вышла опять, за инженера, уехала на какой-то завод, дальше Вологды. Детей так и нет у ней, пишет: живем, квартиру им хорошую дали там, где-то на Севере… А что квартира, Федь, что квартира? Хоть сто комнат в ней, а когда без детей – порожним жизнь поездом…

– И что, бабушка?

– Что «что», Федь?

– Да сом-то тот, что в моей ванночке?

– А что сом?

– Как что? Съели?

– Уж не помню что… съели, наверное…

Столько лишнего всего помнит бабушка, а самое главное и забыла! Как сома ели на десять килограмм моей ванночки? Кто чистил его, вкусный был?

– Да, наверное, вкусный, Федь… А вот это Оленька с Семен Петровичем… Это угол барака нашего – видишь, Федь? – уж и жили!.. Это, Федь, сейчас тебе воду на месяц отключат горячую летом, и безобразие, а тогда…

– Что тогда?

– А вот ванну одну поставят чугунную, Федь, посреди общей кухни и дровами топят… А потом весь барак по очереди в одной воде моется. Детки сначала, потом мы, взрослые…

– Все в одной воде?

– Все в одной воде, как в одной беде, да с карболовым мылом…

А зато как праздновали… как пели…

– …Это Шуня с Павликом, дед их, Платон Алексеевич, смешно так «чяво» с «туды» говорил… без ноги с Японской еще, слепой совсем…

Он на всю саранчу барачную свистульки строгал, жалеечки. Выведут его Шуня с Павликом под нузды, а он сядет тут на приступочке, и строгат, строгат… так и помер… Так-то думали, задремал Платон, да Тузик завыл…

А бывает, спросят его: «Дед Платон, что строгаешь?» – «Приданое». – «Куды ж приданое?» – «Да ж туды…» – «Что ж свистульками-то, Платон?» – «А туды другим не берут». – «А свистульками, чёль, возьмут?» – «Так ведь я ж сюды…»

Говорил вот, Федь: как тут сорочонок свистнет в мою свистелочку, на том свете ангельчик, говорил, за мене заступит…

– А вот в тряпочке та, что в бархоточке, его трубочка?

– Его, да…

– Можно я о нем подудю?

– Папка тоже, Федь, твой, бывало, подкрадется сзади и: тюююююю! Аж дух перехватит…

* * *

– …А это Зинка, Зинка, Федя, смотри… Уж и злыдь была, Федь, она, уж и злыдь…

– А что, бабушка?

– Да всё, Федь, бумажки писала…

– Какие бумажки?

– Плохие, Федя, доносные…

– Шпионка фашистская?

– Хуже, Федя, своя, родная…

* * *

– А вот эта, красивая?

– Эта? Это Инна, она, Федь, потом с ума сошла… Да, красивая была. Черноглазая, прям цыганочка, а волосы… Как распустит, бывало, косу сплетать, так и искры, Федь, так и искры!.. Вышла замужем за военного. Такой тоже парень красавец был, лейтенант, летчик испытательный, заглядишься. Пара так пара, друг другу под стать. И вот родила она ему сына и младенчиком, Федь, заспала… Проснулась она, а он и не дышит…

– Как не дышит он, бабушка?

– Так. Ему, маленькому, много ли нужно? После родов она в горячке прижала чутку во сне, а он у ней и задохся… А она с ума оттого сошла, уж он ее, лейтенант-то тот, и по докторам, то-се, а она взяла, Федь, да в воду с моста…

– А он?

– А он уехал, Федя, потом, говорят, разбился при испытаниях…

– А вот это, видишь, Федь? Будка Тузика. Там теперь дома одни, дома да дома, ничего не узнаешь, господи, ничего…

– Я вот тоже, бабушка, совсем вот тут ничего-то не узнаю…

– А вот тут вот был спуск прям к реке… А вот Тузик с папой твоим, тетя Лена, Сашка их, дядя Саша наш, ты знаешь его, дипломант, заграницей ездят с женой. У них, Федя, восемь метров в бараке было тогда на их всех семерых, так и называли их «семь на восемь»… Семь на восемь! Уж не знаю, как спали там, утеснялись, а только и рояль, пианино стоял у них. И вот все бегают наши саранчисты и папка твой с Тузиком, кто где, кто на реку, кто куда. Один Сашка «чижика» целый день за роялем – тук-тук да тук-тук, одним пальчиком… Крышку с утра откинут ему, он на цыпочки встанет, еле клавиш дотянется, и – тук-тук, тук-тук… Потом ему лавочку кто-то сбил, повыше…

Так и звали дядю Сашу тогда – Чижик-рыжик. Они все, Швейцеры-Горешвейцеры, были рыжие. И вот этого, Федя, Чижика вся планета знает теперь… Знаменитость. Я тебе по телевизору показывала его, по «Культуре» транслировали концерт… Не помнишь?

– Я вот этого знаю, бабушка! Это из «Свинарки и пастух» и учитель танцев… Там поет, что в какой стороне он ни будет…

– Зельдин, Федь, знаменитый актер. До сих пор он жив, слава Богу, дай Бог здоровья ему. Судью в «Десяти негритятах» он играл, помнишь? Фильм-то с тобой недавно смотрели?

– Этот, бабушка, не тот, тот умер уже! Человек столько жить не может.

– Сколько, Федь? Оттуда до нас-то и я жива, а не на много-то он меня старше…

– Он?!

– Лет на десять-то, Федя, всего… А уж я-то уж так в него влюблена была! Вот и вырезывала себе его из газеты сюда.

– А что, бабушка? Вышла бы замуж ты за него!

– Что ты, Федя, шутишь, что ли? Где я, а где актер Зельдин!

А это – я…

– Это?!

…Знаешь, бабушка, зря ты замуж за Зельдина не пошла, ты свинарки той гораздо красивее и песню красивей поешь. Я бы лучше взял тебя на месте Зельдина замуж…

Вот клянусь, улыбнулась бабушка! Покраснела…

– Были с папой твоим на спектакле его, в театре Советской Армии… И вот прямо в фойе, представляешь, Федя, вдруг – он…

– А ты что, бабушка?!

– Я ему, Федь, программку и протянула.

– Зачем?

– Ну, чтобы, Федя, автограф поставил на ней. Я сейчас тебе покажу…

И в пожарной тумбочке бабушки самого великого актера Зельдина – УЧИТЕЛЯ ТАНЦЕВ САМОГО – в театральной программке роспись!

– А он?

– А он мне, Федя, так улыбнулся… вот как точь-в-точь на газете этой… И вблизи, живой, еще красивее настоящего…

– И что, бабушка?

– Ничего… Они дальше пошли с товарищем, а мы с папой твоим – спектакль смотреть…

– Как в той песне прямо ты, бабушка…

– В какой песне, Федь?

– Ну, какую поешь, как барин молодой красавицу водой угостить просил, а потом она уж семерых родила, замуж отдала, состарилась и в генерале седом того барина и узнала…

– Вот и жизнь прожить, Федь, как песню спеть. Столько было, как не было, а оглянешься, и в голове все как будто дядя Саша маленький играет на цыпочках «Чижика-пыжика»…

– Это зря паникуешь ты раньше времени, бабушка, посмотри, на папу с Тузиком капнула! А альбом этот вон какой толстый, видишь? Половины больше без фотографий еще листов.

Нам с тобой во всю жизнь такой до конца не осилить…

* * *

– Ой! Я! Я, бабушка… добрались!

– Не ты это, Федь…

– Да ты лупу, лупу-то возьми, бабушка! Посмотри! Как не я?.. Я, конечно! Уж меня-то не отличила… А вот эта кто со мной рядом девочка?

– Я, Федь…

– А-а-а… А где стою-то я, бабушка? Чего-то не узнаю?..

– У дома, Федь, нашего стоишь, за десять лет до войны…

– Какой еще войны, ты чего?

– Второй, Федя. Великой Отечественной.

Ну уж бабушка раз-ку-ку… совсем уж все в голове-то окрошкой, и в окрошку тоже не помнит она, что крошит! И квасу может, я так думаю, в третий раз не налить, если ей не напомнить. Скажет, чтоб гущу ел. А как есть редиску с яйцами на мели?

Главное же, что путает все она в худшую сторону! Ты забудь лучше по-дружески кашу манную на завтрак сварить, будь человеком! А не что бутерброд с сервелатом съел я уже. Мало ли кто что съел, если на столе ничего не осталось?

– Бабушка, ты все же возьми-ка, на! Вот же лупа!

– Да не нужно, Федь, лупы мне, это дедушка…

Совсем ослепла бабушка… Тут и лупа, братики, не нужна, чтоб увидеть, что мальчик стоит и девочка, а не дедушка. То есть я и какая-то девочка. Вот в этой моей матросочке… Хоть это может бабушка разобрать?!

– Ты матроску-то видишь хоть, бабушка? Ты вчера ее только мне купила…

– Вчера.

И когда успели только сфотографировать?.. Что-то тоже весь стал я в бабушку, так, глядишь, сам забуду скоро, ел я бутерброд с сервелатом уже за завтраком или нет? И с одной стороны, конечно, семейной экономике выгода, сервелат в холодильнике так до самого воскресенья и продержится, а с другой стороны, заплесневеет, и вообще неприятно, когда в голове стихи одни только Пушкина навсегда…

– А Царь-Заяц, Царь-Заяц-то, бабушка, вот у этой девочки? Никого не напоминает тебе?

– Это Вася… Федь. Федин Вася.

– Это девочка! А не Вася!

– Нет, я, Федь, про Царь-Зайца-то… Его Васей звали…

Все с сома началось у бабушки, забыла, вкусный был он или нет. Разве может забыть человек, как ел такого сомищу канальского? Ведь один раз в жизни бывает! А теперь вот ей и Царь-Заяц мой – Вася…

Что с ней спорить? Этим стареньким, что трава на черно-белой фотографии зеленой была, не докажешь! Им, что на Луну полетели люди, фотографией кратеров не докажешь…

– А вот тут постарше Федя уже… А тут выпускной… Сорок первый год, видишь, написано? Директор наш Виктор Павлович, Инга Васильевна… Это я… это Федя…

Помню, сдали экзамен последний, Федь, май такой, все в цвету, на ступеньки школы повыскочили… И Брусилов кричит: ПОБЕДА! И мы все: Победа! Победа! Ура-aaaaaaaaa! И ранцы в небо-то… А небо, Федя, такое синее-синее, и от яблонь белым-бело… до победы четыре года… И никто, Федь, кто вот тут, до нее-то не дожили…

…Это Венечка, Федь, Брусилов, друг Федин. Это Волька Ферсман. Они к нам, когда школы объединяли, втроем пришли. Так и звали их: три танкиста. В танке Ферсман сгорел. С фронта ни один из трех не вернулся. Это Поля. Стихи писала она.

– Хорошие?

– Не знаю, Федь… про любовь. Медсестрой на фронт ушла. В нее Венька был насмерть влюблен… Так и говорил: Поля! Я не на жизнь, а на смерть… Так и оказалось, господи, на смерть… Это Тонечка моя Борман. Русские немцы были…

– Борман? Как в Штирлице? Шпионка немецкая?

– Шпионка, Федь. Разведывала, как котят с птенцами лечить, в медицинский поступать хотела. Да какой там… когда они Борманы…

Весь класс, вся страна шпионами да врагами народа набита была. Потому и все на войну пошли, против Гитлера воевать, за свое шпионское дело…

В сорок первом, как война началась, отец Тонькин записался в народное ополчение. А был, Федя, старик стариком, только выхода не было. Один был на всех их, врагов, у фашиста нашего способ исправления биографии – в землю лечь.

– Какого фашиста, Гитлера?

– Их два было фашиста, Федя, тогда, Адольф да Иосиф.

Не знаю такого фашиста, Иосифа. А Адольф – это Гитлер. Я и сам бы убил его! Я бы выстрелил! Вот с рожденья его ненавижу!!!

– Ты бы выстрелила, бабушка, в фюрера? Расстреляла бы из «катюши» его?

– Я бы, Федя, лучше в лицо ему плюнула.

– Это видишь, Федь? Из ранца Фединого уши Васькины вон торчат…

Я еще когда говорил ей, бабушке, что не Райка его привезла, с папиным спиннингом, из-за Вологды, а Царь-Заяц мой просто вечный. Неизменный ЦАРЬ, во все времена…

– А вначале, Федь, когда Федя его с собой в школу носил, все дразнили. А потом он так сказал, что Васька, мол, не игрушка, а талисман. И забудет если дома на какую-нибудь контрольную он его, до контрольной обязательно за ним сбегаем.

И вот правда, Федь. На золотую медаль ведь школу закончил. В геологоразведочный, как твой папка, поступать собирался…

А как уходили они, увозили их, он мне Васю отдал. Только я бы, Федь, его ни за что не взяла, так он хитростью, хитростью! Мне тайком его под подушку…

Так и спас он меня потом, Васька этот… Царь-Заяц. Нас с папой спас. И тебя, Федя, спас. Так считай. Потому что и я тоже с собой Ваську везде брала, на завод, с завода… И вот как-то возвращалась с Тонькой и к ней зашли. А домой пришла – хвать! Ваську у Тоньки забыла. Ладно, думаю, сбегаю все же. Не могла уже и уснуть без него, так привыкла. Пошла. Тут бомбежку, Федь, объявили. До дома Тонькиного не успела дойти, а сзади вот как небо рухнуло… И как в фильме-то, Федя, «Летят журавли», мы с Тонькой внизу стоим, а от квартиры нашей лестница в небо.

В бараки нас потом заселили…

– А Васька?

– А Васька… да вот он, в коляске у папы, Федь… Он его потом у какого-то мальчика на лупу вот эту выменял.

– А ты?!

– А что я? Если б он тут, в Москве, променял его, а он в лагере, Федь, променял его, пионерском…

* * *

– Я сейчас! Тут сиди… На! Держи, держи Ваську своего, не реви!

Сама видишь же, мы вернулись…

Из тетради Фединой: о снеге первом и ручных часиках

– Снег, бабушка, бабушка! Просыпайся! Смотри, какой снег!

– Что я, Федя, снега, что ли, не видела?

– Такого еще не видела… этот же сегодняшний, первый…

– Бабушка, а ты спишь?

– Сплю, Феденька, и ты спи, скорей поправляйся…

– Бабушка… а поправлюсь?

– Поправишься, ну а как же? Бог даст, уже в следующий понедельник в школу пойдешь.

Не хочу в школу в следующий понедельник я. Никогда туда не хочу… не хочу совсем… Может, даже и умереть бы лучше мне, чем опять…

– Бабушка?

– Что, Феденька?

– Точно есть твой Бог?

– Есть, а как же…

– Точно знаешь ты?

– Точно знаю.

– Честное пионерское?

– Честное пионерское.

– Бабушка?.. А вот если не поправлюсь я, так умру?.. Возьмет меня он к маме с папой жить, в Город Небесный, с моими оценками?

– Вот поправишься, и исправим…

– А так не возьмет меня все-таки, значит, да?.. Плохо дело… Значит, в Граде Небесном одни отличники?

– Всякие есть…

– Значит, и с тройками тоже берут туда?

– Берут, Федя…

– А с двойками?

– Ну, до двоек мы с тобой, слава Богу, еще вроде не дожили…

В том-то и дело, что дожили… ДОЖИЛИ! Просто я их, проклятых, из дневника для тебя вырываю, бабушка, и за диван… Или на пять исправляю красненьким, чтоб порадовать. Мне же папа велел тебя радовать… я и радую. Как могу…

Бабушка!!!

– Вставай скорей, бабушка! Напиши о мне Богу записку, что болел я, когда умирал! Не успел исправить всего!!! К папе с мамой хочу, а не так!.. Не куда-нибудь, за ворота…

И встает бабушка, лампочку зажгла, ручку взяла, к столу села, пишет.

Слышу, как скребет уже во дворе снег дворник лопатой, тикают за стеной кухонные часики. Кончится завод в них, остальные дальше пойдут, а я к папе с мамой полечу в Град Небесный.

И сквозь сон слышится мне за стенкой, тикают часики… Бог-есть, Бог-есть…

Темно-синее бархатное непроглядно небо, а окошки школьные уже светятся… Не везет кому-то в школу идти. Пусть идут. Мне не надо…

Слава Богу, Бог есть, только нужно будет еще записку бабушкину проверить мне, поглядеть, чтобы лишнего уж слишком не выдала, что-то долго пишет она… пишет, пишет…

Катят по потолку синие волны-тени… Вот бы поплыть… Следы засыпает снег… засыпаю… укачало меня… убаюкало… И высвистывает сквознячком через форточку… засыпай-йю-ю-ю…

Зимний сад. Дворик седенький, снег да снег…

Тише, тише тикают часики за стеной. Уже и просинело в занавесках немножечко. Голубоватый свет в окне, алая полоска над крышами. Небо о землю порезалось… Солнышко встает. Даже жалко немножечко умирать, зато в школу же… не ходи… не ходить…

Папа, мамочка входят в комнату… папа жив, жива мама… Это так и знал, так и знал… А какие они красивые… какие хорошие… Нужно будет не забыть сказать бабушке… Вот же… вот же, живые они… живые…

Хорошо-то как умирать, тепло под одеялом, уютно… Что-то там копошится уже и на кухне бабушка, видно, в храм собирается, записку о мне успеть передать…

Записка! Как забыл я?!

Вот она, записка к нему от бабушки!

Крестик сверху нарисовала:

†

О ЗДРАВИИ

Феодора

Антонины

Нины

Анны

Светланы

Ирины

Григория

Юлии

Анны

Михаила

Вадима

Антона

Галины

Егора

Евгения

Александра

Ольги

Александра

Алексея

Сергея

Татьяны

Таисии

Тамары

Раисы

Владимира

Марка

Леонида

Евгения

Виктора

Виталия

Максима

Павла

Елены

Лидии

Наталии

Петра

Георгия…

Почему тут не по алфавиту у бабушки? До конца той стороны листика вышел список. Я – во главе. Вот что так долго писала она…

А под этой – еще одна записочка, тоже с крестиком.

†

ОБ УПОКОЕНИИ

Владимира

Александры…

Это же папа с мамой мои?! Только что тут были они!

Почему нас в разные списки бабушка разделила?! Я к ним хочу…

Только этот список впритык до той стороны, очень тесный, краешком листа обрывается…

Сколько же нас у Бога! Неужели всех знает по имени?

Значит, знает?!

И себя из первой бумажки вычеркиваю. Между папой и мамой вписываю. Еле втиснулся. Не заметит бабушка мои исправления, плохо видит она, старенькая… Пятерки вон от двойки не отличит…

Тоже как-то выходит неправильно. Бабушка в первом списке, я с папой и мамой во втором…

Один у Бога должен быть список!

И отрезаю ножницами по краюшку, о чем записочки эти.

Очень хорошо получается, даже место сверху приписать осталось…

†

БОГУ О НАС

Все, что хорошего, доброго, настоящего есть во мне – это от папы, мамы и бабушки.

«Небесный почтальон Федя Булкин» написан и почти целиком прочитан папе в самую счастливую и страшную зиму, пока мы все еще были вместе.

В эту зиму 2016–2017 года долго не разбирали в папы-с-маминой комнате елку. Папа читал, много работал, дописывал свою книгу, раздавал указания по институтским делам, собираясь поправиться и вернуться в строй, поэтому, болея, просто сменял больничные на отпуска. Сколько же их у него скопилось, этих неотгулянных дней. На еще одну целую жизнь бы хватило.

Мама очень красиво нарядила елку. Мигали синие, зеленые, желтые лампочки, отражались в окне. Шел снег.

Папа подолгу смотрел в это окно.

Можно бесконечно смотреть, как горит костер, течет река и мигают новогодние лампочки.

Хочется смотреть бесконечно.

Но не бывает.

Глава, что будет в моем послесловии к третьей части «Феди», написана так:

Папа, любя и очень волнуясь за «Федю», что я переборщу с ним, однажды сказал:

– Хватит, не пиши его больше, испортишь!

Я сразу перестала. Стала редактировать, взялась за самое мне трудное.

Вот однажды, уже в феврале, папа сидел за столом, что-то работал, я вошла, папа отодвинул бумаги и сказал:

– Саш, а почитай еще «Федю»?

Я ответила, что больше его не пишу, он же сам не велел! А папа попросил:

– Напиши еще…

Эту главу я папе прочитать не успела.

Папа, Вадим Алексеевич Николаенко, ушел ранним утром 23 февраля 2017 года.

Content

Александра Вадимовна Николаенко
Небесный почтальон Федя Булкин
Маленький роман

Часть первая

Из тетради Фединой: о небесных геологах

Из тетради Фединой: про Пуню, кошку любимую

Из тетради Фединой: о Богморозе

Из тетради Фединой: чтобы бабушка никуда не уехала

Из тетради Фединой: о выборе

Из тетради Фединой: что не умирают люди

Из тетради Фединой: о преступлении и наказании

Из тетради Фединой: о делах на совести каждого и возмездии справедливом

Из тетради Фединой: о Божьих советчиках

Из тетради Фединой: о мира создании

Из тетради Фединой: о хвостиках. Бедной дорогой

Из тетради Фединой: что я лучше под зонтиком пока похожу

Из тетради Фединой: о несправедливостях жизненных воспоминаний

Из тетради Фединой: о небесах обетованных

Из тетради Фединой: о смысле жизни

Из тетради Фединой: обо всем хорошем

Из тетради Фединой: о почтальоне небесном

Из тетради Фединой: о весне

Из тетради Фединой: об овчарке

Из тетради Фединой: о Кладе Химкинском

Из тетради Фединой: о войне проклятой

Из тетради Фединой: о прошлом и будущем

Из тетради Фединой: о душе-воробушке, кошке Пуне и золотой рыбке

Из тетради Фединой: о божьей коровке и желаниях неисполненных

Из тетради Фединой: о вариантах

Из тетради Фединой: про никогда

Из тетради Фединой: о бессмертии, о том, сколько должен жить человек

Из тетради Фединой: о девочках подлых

Из тетради Фединой: о страшной приемной комиссии

Часть вторая

Из тетради Фединой: летний вечер!

Из тетради Фединой: холода

Из тетради Фединой: про долгую память

Из тетради Фединой: о последнем дне

Из тетради Фединой: о добрых снах

Из тетради Фединой: про сон грядущий

Из тетради Фединой: о никчемных боготворениях

Из тетради Фединой: о снах вещих

Из тетради Фединой: о том, во что никто теперь не поверит

Из тетради Фединой: про грехи наши тяжкие

Из тетради Фединой: про Душегуба

Из тетради Фединой: про правду и кучу песочную

Из тетради Фединой: о любви всеобщей

Из тетради Фединой: о частной собственности

Из тетради Фединой: о живой воде

Из тетради Фединой: о граде небесном

Из тетради Фединой: что все у нас хорошо

Из тетради Фединой: о лесной царице

Из тетради Фединой: о войне за мир

Из тетради Фединой: за жизнью на земле наблюдения

Из тетради Фединой: о терпении ангельском

Из тетради Фединой: о смертном выборе

Из тетради Фединой: не о сказках

Из тетради Фединой: о людях жалких

Из тетради Фединой: про туман

Из тетради Фединой: о том, что в мире все относительно

Из тетради Фединой: про арбузное семечко

Из тетради Фединой: напоследок

Часть третья

Из тетради Фединой: про буржуинов и тайну нашу военную

Из тетради Фединой: о новости страшной

Из тетради Фединой: про полную электрификацию всей земли

Из тетради Фединой: о космическом корабле «ЗЕМЛЯ»

Из тетради Фединой: о чудесах и горестях

Из тетради Фединой: о высших инстанциях

Из тетради Фединой: чтобы что?

Из тетради Фединой: куда уходит детство

Из тетради Фединой: про полоску

Из тетради Фединой: как учиться-то здорово!

Из тетради Фединой: о финиках размышления и Федоте

Из тетради Фединой: о происхождении человеческом и ветвях эволюции

Из тетради Фединой: о лампочке Ильича

Из тетради Фединой: о собраниях родительских

Из тетради Фединой: про правду военного времени

Из тетради Фединой: о Владимире Ильиче Ленине сочинение

Из тетради Фединой: о путях неисповедимых и временах

Из тетради Фединой: о последней воле

Из тетради Фединой: о Времобиле

Из тетради Фединой: о когда я маленьким был

Из тетради Фединой: про то, что еще узнать предстоит

Из тетради Фединой: о том, что не справлюсь я без тебя

Из тетради Фединой: что ты жди!

Из тетради Фединой: что Бога-то люди убили

Из тетради Фединой: про Тузика

Из тетради Фединой: о снеге первом и ручных часиках