Игорь Ротарь

Войны распавшейся империи. От Горбачева до Путина

О книге Игоря Ротаря «Войны распавшейся империи»

Такой книги на русском ещё не было. И не только на русском. Причём мнение это далеко не только автора настоящего предисловия, но и тех профессионалов, отставных и действующих военных, разведчиков и людей «смежных профессий», которым показывалась рукопись. По яркости впечатлений, широте охвата — временного и географического, точности характеристик и достоверности фактов. Что само по себе уникально.

С точки зрения литературных достоинств книга читается на одном дыхании и оставляет не только яркое впечатление, но и желание перечитывать, поскольку построена как мозаика — из множества элементов, каждый из которых хочется рассмотреть поближе. Очень уж в ней много мелких, но существенных и интересных деталей. Причём в каждой из составляющих её глав.

Автор книги знает, о чём говорит. Книга основана на личном опыте человека, побывавшего в тех горячих точках, о которых он пишет, зачастую с риском для жизни. При этом — она объективна. Может быть, потому, что написана не участником этих войн, а журналистом, по определению видящим всё происходящее «снаружи». Человеку свойственно становиться на ту или иную сторону в войнах и этно-конфессиональных конфликтах. Но только хороший писатель может взглянуть на всё, включая себя «тогдашнего» и «теперешнего», со стороны. И оценить, в чём был прав или ошибался.

На книжных полках стоит масса политологической литературы, написанной под заранее выбранную точку зрения или в рамках конкретной идеологической задачи, что с точки зрения читателей значительно снижает её ценность, превращая в инструмент для промывки мозгов — а этого начитанный человек не любит. Книга Ротаря от всего этого окололитературного мусора отличается кардинально. Это честная книга, написанная не ради того, чтобы похвалило вышестоящее начальство (да и какое?!). Тем она и интересна.

Вот, жил-был журналист, родом из СССР, которого на развале страны унесло в Большой Мир. Там он видел то, что видел. Встречался с теми, с кем встречался. Работал там, где мало кто из людей его круга рисковал работать. Уцелел, сохранив яркость и точность слога. А поскольку память у него была хорошая, не только описал наиболее характерные для эпохи ситуации, с которыми столкнулся на военных перекрёстках и в околовоенном мире, но и проанализировал то, что обычно остаётся «за кадром». Вроде — ничего особенного. Но оторваться невозможно.

Ладно, про боевиков. Тут понятно. Но читаешь про детей на войне. Про женщин. Про журналистов. Про выходцев из Средней Азии, которым повезло оказаться в США. Или не повезло? И видишь происходящее в новом свете. Причём автор ни под кого не подстраивается. Ни под западную пропаганду — хотя живёт на Западе. Ни под штампы отечественные — от которых грустно. Ибо два раза за сто лет страну потеряли — и пляшем на тех же граблях… А тут ничего этого нет. Пишет человек — как дышит, не стараясь угодить. Точно по Окуджаве. И от этого читать его хочется.

В общем — единственная в своём роде книга. Про страшное время и страшные обстоятельства. Точная и достоверная. Интересная и хорошо написанная. Ни на кого не похожая и совершенно неожиданная. И с западной точки зрения. И с российской. Не больше и не меньше.

Евгений Сатановский, президент Института Ближнего Востока

Введение

Эта книга — свидетельство очевидца всех вооруженных конфликтов на территории бывшего Советского Союза от времен Горбачева до настоящего времени. С начала перестройки, в качестве журналиста и исследователя, я работал на всех войнах в бывшем СССР. Я был лично знаком со всеми знаменитыми чеченскими полевыми командирами (в том числе со знаменитыми террористами Шамилем Басаевым и саудовцем Хатабом). Мне довелось пожить в лагерях таджикских боевиков в Афганистане, пообщаться с российскими добровольцами в Приднестровье и Боснии. Я был свидетелем штурма молдавскими войсками Бендер и абхазскими — Сухуми.

Поскольку большинство войн в бывшем СССР происходили в мусульманских районах, то я заинтересовался этой религией, в первую очередь ее вовлеченностью в политическую жизнь. С 2001 по 2008 год в качестве представителя западной правозащитной организации я жил в Средней Азии, исследуя религиозную жизнь в регионе. Я близко познакомился с членами почти всех радикальных подпольных организаций в регионе, побывал в Андижане в дни мятежа, а также присутствовал на двух киргизских революциях. В то же время я продолжал заниматься и Северным Кавказом. Так, я несколько раз побывал в кадыровской Чечне, где де-факто, под патронажем России, было создано исламское государство; я посетил и так называемые «ваххабитские анклавы» в Дагестане, где люди живут по законам шариата.

В 2013 году я уехал в Америку и решил отойти от российских реалий, но тут началась война в Украине. Такого важного события я пропустить не мог и отправился в полугодовое журналистское путешествие по этому государству. Я побывал по обе стороны фронта, а также в мирных отдаленных от войны районах, в том числе в «оплоте самостийников» Львове.

Во время моей поездки в Украину меня все время не оставляло ощущение «дежавю». Например, бешеный энтузиазм «борющихся с фашизмом» жителей самопровозглашенных республик Донбасса был очень похож на то, что я уже видел в начале 90-х прошлого столетия в Приднестровье. Только в Украине фашистами были «бандеровцы», а в Молдавии прорумынские националисты. Так же как и на многих других конфликтах в бывшем СССР, в Украине я увидел странных бородачей в папахах, называющих себя казаками. Впрочем, в Украине, как и в Приднестровье, Абхазии, Боснии, я видел и «обычных русских людей», приехавших воевать сюда «по зову сердца».

Косвенные признаки «руки Кремля» можно было видеть на всех войнах в бывшем СССР. Но, по сравнению с предыдущими конфликтами, Москва на Донбассе действовала значительно более решительно. При безвольном Горбачеве и сильно пьющем Ельцине попытки Кремля сохранить империю были вялыми и непоследовательными. Более того, создавалось впечатление, что в России нет единого центра управления, и часто правая рука не знала, что делала левая. Сегодня Москва направила в нужное для нее русло энергию и так называемых казаков, и других добровольцев. И не так уж и важно, жалеют ли в Кремле о том, что ввязались в украинский конфликт. Назад пути уже нет, и, по крайней мере, нынешнее руководство России, волей или неволей, будет вынуждено продолжить имперскую политику. В какой-то степени все предыдущие конфликты на территории бывшего СССР оказались предтечей украинской войны.

Конфликт в Украине, поссоривший Россию с Западом, оказался не единственным судьбоносным событием в стремительно меняющемся мире. Неожиданно громко заявила о себе (запрещенная в России) организация Исламское государство. Среди ее боевиков оказалось немало выходцев из бывшего СССР. По опыту своего общения с исламскими радикалами Кавказа и Средней Азии я понимал, что создание этой радикальной организации было фактически неизбежно. Появление ИГ позволило мне по-иному взглянуть на многочисленные исламские радикальные организации Кавказа и Средней Азии.

Методы борьбы с боевиками ИГ в Сирии вызвали шквал часто вполне справедливых обвинений в нарушении прав человека. Увы, мой опыт работы западным правозащитником и последующий вслед за этим отъезд в США подточили мою веру в Свободу. Не то чтобы я стал противником демократии, но у меня появились сильные сомнения в необходимости ее экспорта в страны третьего (да и второго) мира. Как говорил один из героев Фазиля Искандера: «Хорошее начинание, но не для нашего климата!»

Работая в американских политологических центрах, я пришел к выводу, что среди политиков и политологов этой страны действительно есть «историческое» недоверие и предубежденность к России, а мои странствия по Латинской Америке заставили меня по-новому взглянуть как на антиамериканские настроения, так и на любовь в этом регионе к канувшему в Лету СССР. Хочу подчеркнуть, я не стал «ватником» и противником США; просто мой былой энтузиазм оказался слегка подточенным здоровым скепсисом.

Хотя в основном я пишу о конфликтах в бывшем СССР, я также включил в книгу главки об Афганистане, Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая, войнах в бывшей Югославии и свои американские впечатления. И это не случайно.

Так, ситуация в Афганистане оказывает существенное влияние на соседнюю Среднюю Азию. Я также показываю, что, несмотря на попытки США «внедрить» в Афганистан демократию, стиль жизни в этой стране неотличим от средневекового, а женщина здесь ценится ненамного больше, чем хороший конь. Как мне сказала одна афганская школьная учительница: «Строить у нас демократическое общество — это все равно что не умеющему считать человеку объяснять высшую математику. Мы к этому совершенно не готовы».

Конечно, Средняя Азия — это не Афганистан, но и здесь попытки внедрить демократическую модель потерпели неудачу. В этом смысле интересен опыт Синьцзян-Уйгурского Автономного района Китая — той же Средней Азии, но оказавшейся под китайской, а не российской колонизацией. Сегодня Пекин, как убедился я во время частых поездок в этот регион, жестко подавляет любые проявления сепаратизма, полностью контролирует мечети и медресе. Политической свободой здесь и не пахнет, зато китайские власти вкладывают в регион огромные инвестиции и всячески поощряют предпринимательство.

Глава, посвященная югославским войнам, также не случайна. Модная ныне идея единого Православного Мира, который хочет уничтожить Запад, была очень популярна в бывшей Югославии 90-х годов прошлого столетия. В независимости от того, как относиться к этому, интересно, почему такие взгляды исповедовали сербы.

Глава о США также очень важна. Вне зависимости от того, как относиться к этой стране, очевидно, что на сегодняшний день Америка является ведущей державой в мире. Для многих людей опыт этой страны является примером для подражания. Я пытаюсь понять, насколько американская модель органична для России, провожу параллели между межнациональными отношениями в России и США, показываю, что органичность демократической системы в США во многом объясняется психологическими особенностями американцев.

Войны на территории бывшего СССР до удивления похожи. Везде в них участвуют странные люди-монстры, похожие на типажи героев Достоевского. Практически на всех войнах солдаты противоборствующих сторон занимаются мародерством, а часто не брезгуют и этническими чистками. Поэтому, возможно, неспециалисту не обязательно читать все главы подряд. Кому-то интереснее Украина, а кто-то, наоборот, предпочтет «восточные истории».

Несмотря на общую идею, пронизывающую книгу, каждая из глав самодостаточна, и автор вполне предусматривает выборочный характер чтения. По этой же причине в книге возможны (редкие) повторы отдельных небольших фрагментов текста в разных главах. Для удобства тех, кто не собирается мучиться над всей книгой, в оглавлении приводится подробный перечень подглавок каждой главы, чтобы читатель сразу имел представление о ее содержании.

В то же время я бы не хотел, чтобы читатель смотрел на это произведение как на обыкновенный справочник по войнам бывшего СССР. Судьбоносные изменения в мире последних лет, а также мой приобретенный в Америке опыт заставили меня по-новому посмотреть на конфликты в бывшем СССР и написать о них в несколько ином ракурсе, чем я бы это сделал несколько лет назад.

Глава I. Солдаты удачи

В 1993 году меня расстреливали. Было это в Абхазии. Я не понравился пьяному казачьему атаману Васильеву, воевавшему против грузин на стороне абхазов, и он решил пошутить. Дико хохоча, бравый вояка трижды дал автоматную очередь поверх моей головы.

Действие происходило на территории российского военного санатория, охраняемого бравыми русскими десантниками. Увы, военные не могли мне помочь. Прибежавший на выстрелы молодой лейтенант не сумел уговорить кубанца прекратить упражнения в стрельбе.

«Он мог запросто тебя убить. Атаман стрелял на отлет, держа автомат в дрожащей руке, а пьяному человеку ничего не стоит промазать. Этих людей поселили сюда по указанию нашего министерства обороны, хотя они не являются военнослужащими. Каждый вечер они устраивают пьяный дебош со стрельбой, мы ничего не можем с ними поделать», — жаловался мне русский офицер.

В Абхазии я впервые встретился с наемниками (или добровольцами, термины почти тождественны, хотя и носят разную идеологическую окраску) из России. Но потом они попадались мне практически во всех горячих точках распавшейся империи.

В 1993 году на войне в западной Грузии я обратил внимание на явно славянскую внешность одного из звиадистов. Им оказался бывший водитель троллейбуса из Киева двадцатидвухлетний Дима. Хотя киевлянин воевал в Грузии уже больше года, он не выглядел суперменом и был похож на подростка-старшеклассника. Со мной Дима был очень добр: устроил на ночлег, вкусно накормил. А понаблюдав, как наемник возится с собакой, я окончательно убедился, что он не сможет убить человека.

В Киеве Диме было скучно: не было друзей, любимого дела. Пожалуй, единственное светлое воспоминание из довоенной жизни — недолгий курортный роман с молодой москвичкой Аней, отдыхавшей в Крыму. Дима много рассказывал про эту девушку, просил обязательно с ней связаться в Москве. Когда же, вернувшись из командировки, я позвонил Ане, она едва вспомнила имя своего давнего любовника.

«Царские волки»

В 1995 году я остановился на горнолыжном курорте возле города Пале — столицы непризнанной Сербской республики в Боснии и Герцеговине. Вечером я вышел подышать перед сном, и вдруг мне показалось, что у меня начались галлюцинации: мимо меня, отчетливо ругаясь матом на русском, прошла большая группа молодых людей.

Это были члены русского добровольческого диверсионного отряда «Царские волки», воевавшего против мусульман.

«Считать нас наемниками неверно даже с чисто формальной точки зрения. По международным нормам наемником считается человек, воюющий в армии иностранного государства и получающий за это вознаграждение, отличное от зарплаты военнослужащих. Мы получаем столько же, сколько сербы, 50 динар (около 15 долларов США)», — говорит командир батальона, бывший капитан Советской армии, 33-летний Юрий.

Юрий воевал в Афганистане, а после, по его собственным словам, стал ненавидеть всех мусульман. Вернувшись из Афганистана, капитан Советской армии уже не мог найти себя в мирной жизни. Уволившись из армии, Юрий поехал на войну в Приднестровье, а потом, когда та война кончилась, отправился воевать в Карабах. Однако звездный час бывшего советского офицера настал именно в Югославии. «Здесь я защищаю от мусульман наших православных братьев-славян. К мирной жизни я уже не вернусь никогда. Кончится война здесь — поеду на другую. Мой югославский военный опыт выводит меня на международный уровень. Теперь меня, как профессионала, будут рады видеть в любой горячей точке мира», — говорит Юрий.

Мою беседу с бывшим афганцем слушают его трое друзей — соратники по оружию. 27-летний уроженец Санкт-Петербурга Сергей работал на родине милиционером. Его родители погибли, а вскоре после этого у него не стало и любимой девушки. Сергей продал свою квартиру, вдел в ухо две серьги (у казаков это знак последнего из рода) и отправился воевать в Югославию. В Россию молодой человек возвращаться не собирается: «Зачем? Там у меня никого нет. Или же здесь после войны возьму дом, женюсь на сербке, или же отправлюсь воевать еще в какую-нибудь горячую точку».

34-летний бывший оперуполномоченный КГБ Александр Терещенко не скрывает, что приехал в Боснию из любви к приключениям: «Я профессиональный авантюрист, и здесь мне нравится; в Россию, по крайней мере пока, возвращаться не собираюсь».

«Из чистого любопытства» приехал на войну в Боснию 28-летний бывший прапорщик Александр. Недавно Александр подорвался на мине и лишился ноги. Местные власти подарили ему протез и поселили на отдых в пансионате. «Саша никак не может смириться со своим горем. Целыми днями он или спит, или же курит и смотрит в одну точку», — говорят его друзья.

Мне нравится, что у меня в руках автомат

В Донецке я познакомился с уроженцем Свердловской области Юрием, воюющим на стороне ополченцев. Это была уже четвертая война Юрия. До этого он воевал в Абхазии, Боснии и Герцеговине, в Чечне.

В начале перестройки двадцатилетнего Алексея посадили за драку. Выйдя через три года на свободу, бывший заключенный не смог найти места в изменившемся мире. Прежние друзья подались либо в коммерцию, либо в рэкет — по-другому в новой жизни прокормить семью практически невозможно. Оба варианта были противны Алексею — в тюрьме он приобрел устойчивое отвращение к уголовникам, а дух торгашества был чужд ему с детства. Алексей нашел себя в горячих точках.

«Если привыкнешь к войне, а она не такая уж тяжелая, можно жить легко. Мне нравится, что у меня в руке автомат, в России же за это дают срок сразу. Здесь много людей, которые уже не могут жить без войны, она для нас — образ жизни».

В 2015 году на боевых позициях в районе донецкого аэропорта появился необычный ополченец — крупный, не первой молодости мужчина в неизменной ковбойской шляпе, которую он не снимает даже в помещениях. Нового бойца зовут Рассел Бентли и воевать за свободу Донбасса он приехал из далекого Техаса.

Жизнь этого пятидесятипятилетнего американца была достаточно бурной. Он успел послужить в армии США, потрудиться в качестве рок-музыканта и лесоруба, поразмышлять в монастыре о суетности жизни и даже посидеть пять лет в тюрьме за торговлю наркотиками. Но чем бы ни занимался Рассел, он, по его собственным словам, всегда «оставался поэтом в душе».

По убеждениям Рассел — коммунист; не случайно на его шляпе приколота красная звезда. С самого начала Майдана он ни секунды не сомневался, что это лишь «преступные козни американского фашистского правительства», а тогдашние украинские оппозиционеры — его марионетки. В общем, техасец приехал в Донбасс именно для того, чтобы «бороться с фашизмом». «Если нам не удастся отстоять Донбасс, то «коричневая чума» распространится по всему миру», — убежден Рассел.

В США американский доброволец, получивший в армии ДНР позывной Техас, возвращаться не собирается. Судя по всему, он уже встретил здесь свою любовь и даже собирается жениться.

«Что бы ни произошло, это лучшее место для меня. Это мой дом», — написал новоиспеченный донбассец на своей странице в Facebook.

Эйфория Рассела Бентли в общем-то объяснима: у себя на родине, где «новый дончанин» не имел постоянного дохода, он вряд ли мог себя чувствовать столь же уважаемым человеком. В Донбассе «приехавшего воевать за правду американца» обожают почти все, он стал настоящей местной знаменитостью.

Итак, солдаты удачи — это очень разные люди. Среди них есть идейные борцы, откровенные уголовники, романтики, искатели приключений… Но, пожалуй, у большинства из них есть нечто общее: это люди, которые не могут найти место в устоявшейся жизни, а ищут себя лишь в экстремальных ситуациях, осваивая новые, еще «непорабощенные цивилизацией» территории.

Очень типичным представителем таких людей являлся знаменитый полковник ДНР Арсен Павлов (Моторола). В мирной жизни ему удалось добиться не слишком многого: работал охранником, автомойщиком. Настоящее призвание этого человека была война: Арсен дважды по контракту отправлялся на полгода воевать в Чечню. Но, видно, служба в российской армии была скучна анархичному бывшему автомойщику, и он предпочел более вольную жизнь добровольца. Например, Моторола пытался уехать на войну в Южную Осетию, когда его беременная жена лежала на сохранении, но не смог найти денег на билет. Увы, война скоро кончилась, и крайне раздосадованный Арсен стал ждать новой «вспышки». «Вспышка» случилась на Украине, и она оказалась войной Моторолы: на ней он нашел себя и приобрел славу. Правда, в конечном счете, эта удача стоила ему жизни — Арсена Павлова взорвали в лифте его дома.

Халифы смутного времени

Судьба Моторолы типична. Процесс устранения не вписывающихся в определенные рамки лидеров боевиков начался задолго до его гибели. Сначала из Горловки исчез полевой командир Игорь Безлер (Бес) — правда, ему удалось выжить. Затем был расстрелян начштаба четвертой бригады ЛНР Александр Беднов (Бэтмен), причем власти Луганской республики признали свою причастность к его убийству. Летом 2015-го, после второго по счету покушения, был подорван и расстрелян Алексей Мозговой — один из наиболее популярных и влиятельных полевых командиров Луганской Народной Республики, соратник ранее удаленного из Донбасса Игоря Стрелкова. Зимой 2017-го был убит командир знаменитого батальона «Сомали» Михаил Толстых (Гиви).

То, что сегодня происходит на Донбассе, великолепно вписывается в канву всех вооруженных смут на территории бывшего СССР: завершив свою миссию, «герои революций» таинственным образом гибнут, а им на смену приходят более удобные для аппаратных игр, не выходящие за формальные «рамки приличий» лидеры.

Во время гражданской войны в Таджикистане лидером противостоящего исламистам «Народного фронта» был буфетчик и по совместительству уголовный авторитет, проведший за решеткой 22 года, Сангак Сафаров.

Я хорошо был знаком с Сангаком. Интеллектуалом этого человека, неокончившего даже среднюю школу, конечно, назвать было трудно, но от уголовного авторитета исходило почти гипнотическое ощущение силы, чувствовалось, что он совершенно не боится смерти и при этом готов убить любого, вставшего на его пути.

Именно Сангак Сафаров привел к власти нынешнего таджикского лидера Эмомали Рахмона, и ходили слухи, что с таджикским президентом уголовный авторитет обращался как с мальчиком на побегушках. Увы, в мирное время бывшему буфетчику пришлось пожить совсем недолго. По наиболее распространенной версии Сангак Сафаров «вспылил» и застрелил своего бывшего сподвижника, полевого командира Файзали Зарипова, после чего охрана последнего открыла огонь, и в результате начавшейся перестрелки погибли 17 человек, в том числе и бывший лидер «Народного фронта».

Не менее драматична и судьба знаменитого грузинского «вора в законе» Джабы Иоселиани, свергшего Звиада Гамсахурдиа и приведшего к власти Эдуарда Шеварднадзе. На войнах в Абхазии и Западной Грузии отряды Иоселиани занимались грабежами.

«На любой войне победитель имеет право на три грабежа. Это нормально, главное — уничтожить врагов Грузии», — откровенничал со мной Джаба Иоселиани.

Как только Эдуард Шеварднадзе закрепился во власти, то его стал раздражать такой своеобразный соратник, и Джаба Иоселиани был заключен в тюрьму.

Во время войны в Приднестровье лидером вооруженных отрядов города Бендеры стал бывший «афганец» Юрий Костенко, прозванный Батькой. Среди его бойцов было много уголовников, мародерство защитники Бендер воспринимали как «контрибуцию». Суды над задержанными Костенко считал излишним гуманизмом: Батька вместе со своей «боевой подругой» Татьяной собственноручно допрашивал пленных и сам выносил приговор — как правило, смертная казнь. Увещевания приднестровских властей «умерить пыл и действовать более цивилизованно» бывший афганец попросту игнорировал.

Однако, как только война окончилась, Костенко ликвидировали, причем его труп распилили. Почему? «А у милых ребят-следователей, подчиненных моего хорошего знакомого Вадима Шевцова (руководитель службы безопасности Приднестровья. — Прим. авт.), был только «Запорожец» для доставки трупа. Вот и распилили или разрубили тело», — описывает гибель Костенко в «Книге мертвых» его друг Эдуард Лимонов.

«В берегах реки глубокой

Потерялось мое время.

Ночь цыганкой черноокой

Золотое прячет стремя»,

— пророчески написал незадолго до гибели в одном из своих стихов донбасский полевой командир Алексей Мозговой.

Время Мозгового, Моторолы, Иоселиани и других «героев революций» действительно потерялось, а если точнее — заканчивалось, как только новые власти становились достаточно сильны, чтобы не нуждаться в маргиналах-пассионариях. «Революция пожирает своих детей!» — заявил перед казнью знаменитый французский революционер Жорж Жак Дантон. Это хрестоматийное, избитое изречение верно и в наши дни.

Глава II. Мифы и стереотипы наших дней

«Сербы — это плохие русские»

В 1999 году я попал в достаточно неприятную ситуацию. Как-то я ловил попутку на горной дороге Македонии, и неожиданно меня подобрал автобус, в котором ехали косовские беженцы. Это было время, когда в ответ на бомбардировки НАТО сербы начали выгонять косовских албанцев. Нередко люди шли до македонской границы пешком и, перейдя ее, в буквальном смысле падали от усталости.

Если бы я сказал беженцам, что я россиянин, то меня могли бы просто разорвать на куски (все албанцы знали, что русские — близкородственный народ сербам), и я представился поляком. Увы, разговора избежать не удалось: беженцы просто жаждали рассказать «всю правду» польскому журналисту.

Посочувствовав мне, что моя родина находится рядом «с такой неприятной страной, как Россия», косовары раскрыли мне страшную тайну. Оказалось, что «сербы — это плохие русские». Как объяснили мне мои новые знакомые, несколько веков назад русские изгнали из своих земель воров, проституток и бандитов. Эти люди отправились в Юго-Восточную Европу и обосновались на территории современной Югославии. Так, согласно этой «исторической версии», и «образовался сербский народ». «Вы хотите, чтобы мы вместе жили с людьми, которые не могли ужиться даже с медведями!» — доказывали мне свою правоту косовары.

В свою очередь, оказавшимся в эти дни в международной изоляции сербам стал просто необходим друг и заступник в лице могущественного народа. Этой чести удостоились близкие им по языку и культуре русские. «Зачем ты говоришь на фашистском языке?!» — почти кричал на меня официант в белградском кафе, к которому я обратился по-английски. «Американцы бомбят нас, славян! Говори по-русски. Сербы и русские — братья и должны быть вместе».

Во всех местных кафе и барах звучала популярная песня: «Нас и русских — триста миллионов». Показательно, что так же, как и наши националисты, сербы считают русскими и украинцев с белорусами. Само же разделение восточных славян на три народа воспринимается здесь как происки врагов России. В беседе с гражданами нашей страны местные жители любили подчеркивать, что у их народа существует следующая поговорка: «Сербы верят только в Бога и Россию».

Чеченец Ной

Возвеличивание до абсурда своей роли в истории — очень характерное явление для переживающих национальную катастрофу народов. Так, после вооруженных столкновений с осетинами, группа ингушских интеллектуалов написала открытое письмо руководству России, в котором утверждалось, что уже в «течение пяти тысячелетий ингуши являются самым дискриминируемым народом мира». Откуда взялась цифра в пять тысячелетий и почему все-таки ингуши являются самым дискриминируемым народом в мире, авторы письма не объясняли.

Аналогичные «исторические сенсации» публиковались и в Северной Осетии. Во Владикавказе была издана книга, в которой доказывалось, что одиннадцать апостолов Иисуса Христа были осетинами, и лишь один — естественно, Иуда — еврей.

Устойчивые негативные характеристики в адрес друг друга нередко дают и различные этнические группы, образующие единый народ. Так, во время гражданской войны в Таджикистане некоторые лидеры таджикской оппозиции заявляли, что их противники являются «нечистыми» таджиками.

Например, в беседе с автором этих строк председатель республиканской Демократической партии Шодмон Юсуф утверждал, что «у так называемого таджикского народа нет ни одной песни, удовлетворяющей все регионы. Племенное сознание признает право на выживание только представителей данного племени. Чисто персоязычным племенам таджиков присуща большая духовность», а «бесчеловечные действия» ленинабадцев и кулябцев (этнические группы таджиков. — Прим авт.) «демократ» объяснял их «смешением с тюркскими племенами и остатками монгольских завоевателей».

Теории о своей исключительности существовали и у памирцев, доказывающих, что из всех этнических групп таджиков только они являются прямыми наследниками древней арийской культуры и (одновременно!) потомками Александра Македонского.

Интересные историографические изыскания появились в де-факто независимой при Джохаре Дудаеве Чечне. Так, первый чеченский президент утверждал, что именно его народ является основоположником мусульманской веры. По его мнению, такая великая религия, как ислам, могла возникнуть не в безжизненной Аравийской пустыне в обществе кочевников, а в райском уголке земли, среди людей высочайшей культуры общения и взаимного уважения. Таким местом первый президент республики считал свою родину.

Согласно дудаевской чеченской историографии, Ноев ковчег находился на вершине чеченских гор, а восемь его обитателей, включая самого Ноя, были предками современных чеченцев. В Чечне появились и другие необычные исторические изыскания. Например, доказывалось, что традиционные чеченские башни являются макетами космических кораблей инопланетян, посетивших Чечню много веков назад. Именно общение чеченцев с инопланетянами и является убедительным доказательством избранности чеченской нации.

Родина борща, компьютера и космонавтики

После начала русско-украинского конфликта удивительные исторические изыскания появились в Украине.

Так, как утверждает брат бывшего президента Украины Виктора Ющенко, историк Петр Ющенко, древнегреческие философы разговаривали на украинском языке, а Диоген и вовсе советовал использовать его в качестве государственного.

Это заявление ученый сделал всего через несколько дней после того, как президент Украины Петр Порошенко сообщил, что российский лидер Владимир Путин «пытался на глазах всей Европы похитить в «российскую историю» княжну Анну. По мнению Петра Порошенко, Анна Ярославна была украинкой.

Из всех народов бывшего СССР от русских, естественно, больше всего пострадали именно украинцы, а голодомор в тридцатые годы прошлого столетия описывается украинскими учеными как «умышленный геноцид».

Согласно современной украинской историографии, русские от украинцев получили письменность, православие и навыки управления государством.

«Какая мерзость: 1. Украсть у Киевской Руси имя и историю, а потом обозвать ее Малороссией! 2. Получить от Украины письменность и просвещение, а потом уничтожать украинский язык и культуру. 3. Получить от Украины христианство, а потом уничтожить украинскую церковь!..», — в эмоциональной форме подытоживает претензии щирых украинцев к России популярная в республике страничка Facebook «Мудрая Украина».

Много интересного об украинской истории я узнал, посещая регулярные тематические выставки в украинском культурном центре-музее американского города Сан-Диего. Забавно, что работники центра из принципа отказывались говорить со мной по-русски («Скажите спасибо вашему Путину»!). Я их спрашивал на родном языке, а они мне отвечали по-украински. Когда я что-то не понимал, то мы переходили на английский. Одна беда — на этом языке мои собеседники не всегда говорили хорошо.

Однако, если не концентрироваться на этом маленьком неудобстве, во время посещений центра я узнал очень много нового. Так, сразу же после событий на Майдане здесь была развернута обширная экспозиция об украинской революции. В центре зала возвышалась статуя полуобнаженного Виталия Кличко с украинским флагом на шее. Картина украинского художника из Сан-Диего о майданщиках показывала их в виде былинных богатырей. В музее также была собрана подборка литературы по теме: «Русификация — геноцид украинцев». На обложке одной из таких книг изображена украинка в венке из колючей проволоки. «В мире нет народа, который пострадал бы больше, чем украинцы», — без обиняков заявила мне работница центра.

Следующая выставка в центре, называвшаяся «Родина борща — людям Земли», оказалась еще необычней. Ее организаторы доказывали, что украинцы изобрели первый компьютер, космический корабль и основали современное авангардное искусство. Делались эти выводы на основании того, что Сергей Королев и Сергей Лебедев (изобретатель компьютера), а также многие художники авангардисты хотя и не были украинцами, но родились или работали в Украине.

При этом, по крайней мере, на бытовом уровне в Западной Украине любят порассуждать об ущербности, глупости восточных украинцев. Например, по украинскому телевидению (!) боец АТО с Западной Украины доказывал, что они воюют не с ополченцами, а с российской армией: «Восточные украинцы — это такие недоразвитые люди, они даже машину толком водить не умеют. Очевидно, что если бы не Россия, то мы бы таких людей давно победили».

По-видимому, именно безмерное, не подтвержденное никакими реальными фактами возвеличивание своего народа является одним из серьезных симптомов переживаемого нацией кризиса.

Кругом одни евреи

Любопытный парадокс, проявившийся во многих горячих точках — неожиданный антисемитизм местных жителей, которые зачастую даже и не видели евреев.

Так, до войны чеченцы относились к этому народу нейтрально, однако после ввода в республику российских войск ситуация изменилась кардинально. Автору неоднократно приходилось слышать от самых разных людей в республике, что «чеченцы стали жертвой мирового сионистского заговора» и «евреи руками глупых русских убивают мусульман». После вторжения чеченских боевиков в Дагестан главный идеолог республики Мовлади Удугов заявил, что чеченцы борются не с русскими, а с мировым сионизмом и что конечная цель нынешней войны — «освобождение Иерусалима».

Показательно, что, как только муфтий Чечни Ахмад Кадыров (отец Рамзана) согласился на сотрудничество с федеральными властями, на сайте сепаратистов kavkaz. org появилась статья, в которой «убедительно» доказывалось, что тейп «предателя» принимал в свое сообщество горских евреев и, по существу, уже не является чеченским.

Наиболее убежденными антисемитами в Чечне стали так называемые «ваххабиты». Вот как описывает их отношение к евреям грузинский политик Георгий Заалишвили, просидевший год в заложниках у чеченцев: «Больше всего фундаменталисты ненавидели почему-то не русских, а евреев. Они снабжали меня литературой, практически неотличимой от той, что распространяет в Москве общество «Память» и ему подобные организации. Жидомасонский заговор был одной из любимейших тем их разговоров».

Самое интересное, что евреев обвиняют в своих бедах даже африканцы. Так, в далекой африканской стране Руанде в 1994 году произошла кровавая бойня между народностями хуту и тутси, стоившая жизни почти миллиону человек. На сегодняшний день это одна из наиболее широкомасштабных гуманитарных катастроф в мире.

Легенды тутси утверждают, что раньше они жили в стране Миср, то есть в Египте. Переселившись на территорию современной Руанды, кочевники-тутси покорили земледельцев хуту и создали феодальное государство. Захватившие Руанду в середине XIX века немецкие колонизаторы и вскоре сменившие их бельгийцы не стали ничего менять в устоявшейся системе и управляли колонией с помощью тутси.

Сегодня в африканской прессе уже появились статьи, доказывающие, что тутси являются потомками евреев. При этом публицисты делают акцент на том, что «пришлые евреи эксплуатируют коренных африканцев». Авторов этих «научных изысканий» не смущает, что исповедующие христианство (а не иудаизм!) тутси обладают даже более темным цветом кожи, чем средний африканец, а территорию современного Египта они покинули через много веков после исхода оттуда евреев.

Несколько необычна ситуация с еврейским вопросом в сегодняшней Украине. Так, нынешние украинские власти — в противовес обвинений их Кремлем в фашизме — подчеркнуто дружелюбно относятся к евреям. Борющиеся с «коричневой чумой» ополченцы также вроде бы не могут быть антисемитами. Однако, в реальности, периодически обе стороны «не выдерживают» и потаенные антисемитские инстинкты пробиваются наружу. Например, на националистических митингах как в Киеве, так и в западной Украине периодически появляются лозунги «Евреи вон из властных структур!». В частных неоформальных беседах многие рядовые украинские националисты порой сетуют о «засилии евреев».

Поддержка многими украинскими евреями сторонников Майдана вызывает скрытое раздражение и у сепаратистов. Так, если почитать их сайты, то нетрудно убедиться, что многие из них наполнены антисемитской риторикой. Там тиражируется даже такая забавная версия, что первоначально евреям за поддержку Майдана была обещана автономия в Крыму! А недавно лидер самопровозглашенной ДНР Александр Захарченко во всеуслышание заявил, что сегодня Украиной правят «жалкие представители очень большого великого народа». Вроде как перед всеми евреями и «расшаркался», но в антисемиты все равно был тут же записан, тем более что ряд СМИ с удовольствием процитировали его не дословно.

Однако такие отдельные антисемитские выпады «работают» в первую очередь в пользу противоборствующей стороны. Это прекрасно понимают как Киев, так и сепаратисты. По сути, сегодня евреи стали в Украине «священной коровой».

Глава III. Дети и война

В Святогорском монастыре, где живут беженцы с Донбасса, я наблюдал странную игру. Один из детей монотонно выл, а другие прятались в подвале. Оказалось, что они играли в «налет украинской авиации»: воющий изображал сирену, а подвал считался «бомбоубежищем». Детская психика гораздо устойчивей взрослой, и дети быстро привыкают к бомбардировкам и даже иногда радуются им — можно не ходить в школу. На стенах донецких домов можно увидеть необычные рисунки. Вот самолеты, бомбящие жилые дома, а вот танк, расстреливающий здание. Иногда дети поясняют свои рисунки: на самолетах рисуют украинский флаг или же просто пишут «Украина».

Конечно же, о войне дети помнили и по другую сторону фронта. Так, во многих школах проходили конкурсы детских рисунков, посвященных «воинам, защищающим родину». Украинские старшеклассницы посылали видеообращения с песнями бойцам АТО, в которых признавались в любви к защитникам родины. Правда, такие акции проходили часто по инициативе взрослых, но не только. Сам видел, как дети подходили к украинским военным с приветствием: «Слава Украине!»

Кстати, впервые схожие военные рисунки детей мне пришлось увидеть в далеком 1995 году в Грозном; правда, там на самолетах писали «Россия», причем нередко с одним «с». В те годы в Чечне были забыты все прежние игры — в русских и фашистов, красных и белых. По существу, чеченские дети даже не играли, а копировали мир взрослых.

«Уазик» долго петляет по горным дорогам. Неожиданно у въезда в одно из сел мы слышим крик «Аллах Акбар», и нас окружает толпа боевиков. Я было уже приготовился к самому худшему, но тут обратил внимание на рост «воинов» — дети. Как и у взрослых моджахедов, на голове у ребят были зеленые повязки. Правда, автоматы оказались игрушечными, а вот гранатометы — настоящие, хотя и использованные, без заряда.

— У каждого нашего поста они выставляют свой — детский. Гоняем их, гоняем — ничего не получается, — смеется водитель-чеченец.

Оказалось, не только я боялся боевиков.

— Во время бомбежек мы прятались в подвале. Когда бои кончились, к нам спустились русские солдаты. Один из них увидел мой игрушечный автомат и, вздрогнув, направил на нас свой настоящий. К счастью, до него все-таки дошло, что это игрушка. «Других боевиков здесь нет!» — сказала моя мама. Тогда солдаты ушли и даже не стали нас обыскивать, — не без гордости рассказывает девятилетний Магометарби из Грозного.

Увы, чеченские дети не только играли в войну, но и принимали в ней активное участие. Детям легче пройти через русские посты, и они становятся разведчиками и диверсантами.

— Все, в этом году везу его в горы к моджахедам, — показывая на своего одиннадцатилетнего сына, говорит мне знакомый чеченец. Заметив мой удивленный взгляд, любящий отец объясняет это решение:

— Год пусть поучится носить автомат, еще год стрелять. Эта война надолго.

В Чечне выросло новое поколение, сформировавшееся в военные годы.

Впервые с подобными людьми я столкнулся в Афганистане. Двадцатипятилетние афганские моджахеды показывали мне свои детские фото.

— Здесь нам по двенадцать лет, тогда мы еще не могли воевать наравне со взрослыми и, как все афганские дети, подкладывали бомбы под советские танки. Когда подросли, то смогли взять в руки оружие.

Мир этих молодых людей был необычен. По сути, их жизнь ограничивалась военными лагерями в Пешаваре и афганскими горами. Они не умели ни читать, ни писать, но зато умели за минуту собрать автомат Калашникова с закрытыми глазами. Как-то мы укладывались спать, молодые афганские воины положили рядом с собой автоматы.

— Зачем вы это делаете? Ведь здесь нам ничего не угрожает? — спросил я.

— Привычка! — рассмеялись моджахеды.

Конечно, в Чечне все менее запущено. Но и в этой республике смута длилась с начала 90-х и до середины двухтысячных. Сегодня в Чечне не так мало молодых людей, которые не умеют толком читать и писать, не говорят по-русски, но зато великолепно умеют воевать и привыкли решать все вопросы с помощью силы. Кстати, к поколению «детей войны» можно отнести и нынешнего чеченского лидера Рамзана Кадырова. Напомним, что во время первой чеченской войны отец Рамзана был муфтием республики и участвовал в боях против федералов. Повоевать с российской армией успел и молодой Рамзан.

Глава IV. Женщины и война

Общеизвестно, что многие женщины из провинции идут в армию и на войну из-за относительно приличной зарплаты и в надежде выйти замуж. Увы, с этой категорией представительниц прекрасной половины человечества я фактически незнаком, а вот женщин-журналисток, работающих в горячих точках знаю достаточно хорошо.

Среди них было много (больше, чем среди мужчин) тех, кто ездил на войну из любви к острым ощущениям. Многие из них упивались военной романтикой. Так, одна из моих знакомых поехала в Чечню во время отпуска. Самое интересное, что материалов в свою редакцию эта дама почти не передавала: ей вполне хватало ощущений фронтовой жизни. Около года в Чечне провела украинская журналистка, якобы работая стрингером на никому не известные агентства, а в реальности просто тусуясь. Конец этой женщины трагичен: обвинив в шпионаже, ее убили боевики.

Часто среди таких журналисток попадались женщины с довольно своеобразной психикой. Так, одна корреспондентка фактически хвасталась историей своего изнасилования боевиком. Дело в том, что женщина пожаловалось на насильника его командиру, и тот приказал расстрелять преступника. Эту историю женщина рассказывала, не стесняясь, при своем женихе всем знакомым.

Кстати, про эту даму рассказывали и такую историю. Как-то в подмосковной электричке на нее напал бандит с ножом. Женщина сжала лезвие ножа рукой, и окровавленной ладонью провела по лицу бандита. Тот позорно бежал.

Иногда «изнасилование» использовалось просто как прием для резкого карьерного взлета. Так, одна из ныне очень известных скандальных журналисток объявила тележурналистам, что ее изнасиловали солдаты на войне в одной из бывших союзных республик. Репутация у дамы была такова, что над этим сообщением смеялись даже боевики противоборствующего лагеря. Но дело было сделано: журналистка мгновенно стала известна на всем постсоветском пространстве.

Многие журналистки восхищались «настоящими мужчинами» — чеченскими боевиками и даже вступали с ними в сексуальные связи. Особенно везло Шамилю Басаеву: многие женщины очень хотели пополнить им «коллекцию своих любовников». Длительные и серьезные романтические отношения с одним из чеченских полевых командиров были у одной из российских журналисток, погибшей в Чечне при невыясненных обстоятельствах. А одна французская журналистка и вовсе вышла замуж за полевого командира из чеченского аула Шали. Бурный роман «Париж — Шали» был светской новостью номер один у работающих в Чечне репортеров.

Увы, в отличие от журналисток, женщинам, живущим в горячих точках постоянно было не до «красивой любви». В середине 90-х вечерняя жизнь бара душанбинской гостиницы «Таджикистан» напоминала сценки отдыха американских солдат в сайгонском вертепе из западного фильма 70-х. Под бравурную музыку полузабытых уже западных ансамблей пировали военные-контрактники и офицеры российской армии. «Смирновская» лилась рекой, баночное пиво закупалось ящиками — военнослужащие, расслабляясь после боевой службы, тратили деньги легко, без сожаления.

Штатских мужчин здесь почти не наблюдалось — зарплату жителям республики не выплачивали годами, и среднему душанбинцу не по карману была не то что бутылка импортной водки, а обычный хлеб. Коротать вечера российским военнослужащим помогали местные русские красавицы. Взять проститутку на ночь здесь стоило всего лишь 20 долларов, но многие контрактники экономили и брали за эту же цену одну женщину на троих: предложение превышало спрос, и девушка обычно не возражала.

Было бы неверным считать всех сидящих в баре девушек путанами. Многие из них просто приобщались к «красивой», почти недоступной для них жизни, не теряя надежды, что кто-нибудь из военных оценит их по достоинству и, кроме постели, предложит руку и сердце. Местные газеты заполняли объявления: «Выйду замуж, познакомлюсь с российским военным».

Столь высокая популярность бойцов российской армии объяснялась просто. Их зарплата по местным меркам — просто фантастическое богатство. К тому же для многих таджикистанских славянок «военный — это не профессия, а средство передвижения» (современный вариант «застойной» шутки о евреях). Связав с ним судьбу, девушка через некоторое время уедет в богатую и сытую — по здешним представлениям — Россию.

«Страшноватая все-таки страна этот Таджикистан. Я только приехал и пошел прямо в форме погулять по парку, — рассказывал мне офицер-контрактник. — Подходит ко мне русская женщина лет двадцати пяти, миловидная, интеллигентная. Спрашивает, давно ли я служу в Таджикистане. В общем, разговорились. Она предложила мне себя на ночь, а взамен попросила купить ей продуктов на неделю. Ну, скупил я полрынка, приехали мы к ней, а там ее мать. И что меня поразило — старушка была мне очень рада. «Если бы не такие, как вы, то мы бы давно с голоду подохли!» — сказала она со слезами на глазах».

Увы, не только в Таджикистане, но и в большинстве других среднеазиатских республик торговля собой единственный возможный заработок для многих женщин.

В регионе, за исключением Казахстана, трудно найти работу с зарплатой выше пары сотни долларов, и, чтобы выжить, женщины идут на любые ухищрения.

Одна из самых популярных работ — стриптизерша или проститутка в Китае, Юго-Восточной Азии и богатых арабских странах. И азиаты, и арабы предпочитают девушек европейской внешности; поэтому эта «престижная» в Средней Азии работа — прерогатива исключительно местных русских.

Масштабность проникновения среднеазиатских славянок в регион ЮВА просто поражает. Так, несколько лет назад в Бангкоке русские проститутки собирались на дискотеке в гостинице Novotel, однако в реальности все они были уроженками Средней Азии. Да что там Бангкок. Как-то судьба меня занесла в опиумный «золотой треугольник», а именно — в контролируемый повстанцами район на северо-востоке Бирмы. Посидев в местном баре, я вдруг почувствовал, что явно перебрал лишнего. Навстречу мне, покачиваясь, шли полупьяные молоденькие европейки и отчетливо матерились по-русски. Они оказались родом из Самарканда. Древнейшую профессию начали осваивать еще в Китае, однако затем, во избежание конфликтов с полицией, перебрались сюда.

Власти Узбекистана пытаются препятствовать этой «рабочей» миграции, а вот в Киргизии дело поставлено на поток — здесь действует множество посреднических фирм, поставляющих «европеек» сластолюбивым восточным азиатам. Увы, заработок девушек на этой работе редко выше двести-триста долларов в месяц: львиная доля дохода достается работодателю.

Другой способ выживания для местных женщин — это освоение «древнейшей профессии» у себя на родине. Цены просто бросовые. Так, в Ташкенте и Бишкеке секс на час стоит около 20 долларов, а в провинции в несколько раз меньше. Уровень качества такой, что ему могут позавидовать и тайские профессионалки. В бишкекских газетах, например, можно прочесть объявления такого содержания: «Посмотреть лесбийскую любовь, а затем и самому присоединиться к двум очаровательным подружкам. Это удовольствие можно получить всего за 1500 сом (около $40. — Прим. авт.)». Даже по стилю бишкекские бордели напоминают тайские: клиент сидит за чашкой кофе в кресле, выбирая среди танцующих перед ним полуголых красавиц.

Работающие в регионе иностранцы по достоинству оценили преимущество местной жизни. Знакомый итальянец, сотрудник одной из международных миссий, почти плакал, уезжая из Бишкека. «Великолепные, почти дармовые рестораны, обилие готовых на все красивейших женщин — это не жизнь, а рай! А в моем чертовом Милане проститутка на полчаса сто евро стоит. О мадонна, зачем ты меня заставляешь возвращаться в эту глупую Италию!»

В отличие от иностранцев, местные женщины идут на все, чтобы вырваться из этого «рая». Мечта почти любой из них — найти зарубежного «принца». И здесь, опять же, славянки имеют существенные преимущества перед девушками коренных народов Средней Азии: американцы и европейцы женятся на них, как правило, более охотно.

Моя местная приятельница Вероника, 30-летняя мать-одиночка с двумя детьми, нашла через брачное агентство 50-летнего бизнесмена из Нью-Йорка Джона, мечтавшего жениться на русской женщине. Для великодушного американца чужие дети не были препятствием, и он «готов был заботиться о них, как о своих собственных». Для моей подруги, пытавшейся прожить со своими детьми на зарплату в сто долларов, упускать такой шанс было просто преступно. На пути к счастью потенциальных молодоженов было несколько существенных препятствий: Вероника совершенно не знала английского, за границей не бывала ни разу и слабо представляла себе, о чем вообще можно разговаривать с иностранцем.

И тут ее осенило. Из Америки трудно определить, кто именно пишет письма. Так почему бы не перепоручить переписку человеку, жившему в США и хорошо знающему эту страну, то есть мне? Я принял предложение Вероники и начал от ее имени общаться по Интернету с заокеанским собеседником (в присутствии Вероники). С Джоном мы нашли общий язык сразу. Узнав, что я горнолыжник (то есть горнолыжница), он тут же написал мне (то есть Веронике), что тоже обожает горы и у него есть дача в Аппалачах с собственным подъемником. Заботливый американец очень надеялся, что «моим» детям понравится кататься в этом необычном для них месте.

Джон писал Веронике ежедневно. Он с юмором описывал свои будни, и скоро мне начало казаться, что я знаю его всю жизнь. Но потом в этой истории наступила неожиданная развязка. Я уехал в отпуск на родину Джона, а Вероника стала переписываться с ним с помощью компьютерного переводчика. Через две недели терпение американца лопнуло: «Я написал вам десять больших писем, а вы мне лишь две короткие отписки. Я думаю, что мы не подходим друг другу. Счастливо вам!»

После «облома» с Джоном Вероника через посредническую фирму нашла работу стриптизершей в Китае. Я было упрекнул ее в безнравственности, но получил решительный отпор: «Тебе легко осуждать людей и быть таким белым и пушистым со своей западной зарплатой и квартирой в Москве. А я, чтобы мои дети с голоду не подохли, на что угодно пойду! Между прочим, я такая же, как ты, русская, просто мне не повезло родиться в нужном месте и в нужное время».

Глава V. Журналисты на войне

Репортеры, постоянно работающие в горячих точках, — люди не совсем обычные. Их, условно, можно разбить на три группы.

Первая, и, пожалуй, наиболее многочисленная, — это те, кто приехал на войну ради больших денег. Так, российский стрингер, работавший на западные СМИ в зонах конфликтов бывшего СССР, мог заработать в день более 200 долларов США.

Немаловажный мотив для поездки в горячую точку — желание прославить свое имя в журналистике. Нередко журналисты получали мировую (или, по крайней мере, всероссийскую) известность, передав всего лишь один репортаж.

И наконец, в горячие точки нередко ездили люди с ярко выраженной авантюристической жилкой, которые чувствуют себя неуютно в мирной жизни.

Многие «ветераны горячих точек» принадлежат к «смешанному» типу, и у них присутствует как минимум два из перечисленных выше мотивов, подталкивающих их к постоянным поездкам в зоны конфликта.

Заранее предвижу возражения, что можно выделить в отдельную категорию журналистов, едущих в зону конфликта лишь для того, чтобы помочь оказавшимся в беде людям. Увы, в действительности таких среди представителей СМИ — лишь ничтожное меньшинство. Подобные люди довольно часто встречаются в различных гуманитарных организациях, но очень редко среди репортеров.

Пожалуй, наиболее необычны те журналисты, которых можно условно отнести к категории авантюристов (пусть и в хорошем значении этого слова).

— Вначале я ездил на войну просто по долгу службы, но постепенно такие поездки превратились для меня в своеобразный наркотик. Если я долго оставался в Москве, то начинал себя чувствовать неуютно, нервно, — делится со мной один из журналистов — ветеранов чеченских войн.

Ярким примером таких людей был мой друг, японский политолог Ютака Акино, с которым мы вместе работали на разных войнах распавшегося Союза. Ютака признавался мне, что японская жизнь для него «слишком размеренна». По-настоящему же счастливым он чувствует себя лишь в тех местах, где испытывает трудности и лишения. Как-то в Токио мы зашли в синтоисткий храм, где полагалось загадывать желание. Мой друг загадал, чтобы в следующем году у него было «десять трудностей и восемь несчастий».

— Я сильный человек и должен пройти большие испытания, — пояснил Ютака свой, мягко говоря, необычный поступок.

Конец моего друга был трагичен. Он устроился работать в миссию ООН в Таджикистане и был убит боевиками в горах республики. В японской прессе Ютаку «окрестили» «последним самураем».

Глава VI. Ностальгия по СССР

«Мы жили как в раю!»

«Настанет день, когда жизнь в прежнем СССР мы будем вспоминать как лучшие годы», — убеждал меня в далеком 1991 году солидный дядечка, депутат непризнанной Приднестровской Молдавской Социалистической Республики. Тогда я лишь посмеялся над этим высказыванием, но, как мне пришлось позднее убедиться, этот прогноз оказался верен для многих жителей бывшего СССР. Особенно сильна была тоска по распавшемуся Союзу в неблагополучных регионах.

Так, если в России после распада СССР стало лучше жить довольно много людей, то в среднеазиатских республиках (за исключением Казахстана) кроме ничтожной по численности прослойки новоявленных феодалов и баев после крушения коммунистической системы гораздо хуже стали жить все местные жители.

Сегодня Средняя Азия — это, пожалуй, единственное место в мире, где российский паспорт является предметом зависти и уважения. «Настоящая» заграница для местных жителей — несбыточная мечта; отказы в визе в американских посольствах достигают здесь 90 %. Олицетворение успеха для уроженца Центральной Азии — найти работу в Москве или, на худой конец, в любом крупном российском городе.

Регион медленно, но верно возвращается в Средневековье. В местных кишлаках живут практически натуральным хозяйством. Пашут здесь, как в древние времена, на волах, а зерно мелют на водяных мельницах. Неудивительно, что жители Средней Азии вспоминают с ностальгией о временах СССР.

В одном из отдаленных сел горного Таджикистана меня пригласил к себе в гости местный пенсионер Ахмед. Как выяснилось, этот симпатичный старик специально хотел оказать мне знаки уважения, как представителю Москвы, ассоциирующейся в его сознании с «великим Советским Союзом». Еще в 20 лет Ахмед потерял ногу в результате несчастного случая, и ему выделили пенсию по инвалидности в 80 рублей и автомашину. Он стал работать завклубом, женился, вырастил четверых детей.

«Денег хватало с избытком. Мы даже брали путевки и каждый год ездили отдыхать в санаторий, куда-нибудь в Россию», — вспоминает пенсионер. Ахмед пытается угощать меня с размахом — он поставил на стол все, что у него есть из еды: хлеб, молоко, сушеный тутовник и яблоки. На другие явства рассчитывать просто глупо: дети старика — безработные, и единственный денежный доход семьи это его пенсия в размере нескольких долларов. «Мы жили как в раю и даже не понимали этого», — пытается убедить меня старик.

Естественно, о временах СССР тосковали и жители горячих точек. Если бы я рассказал этим полуголодным, живущим в неотапливаемых подвалах людям, что в постперестроечное время они получили свободу слова и возможность путешествовать по всему миру, то они посмотрели бы на меня как на сумасшедшего, в лучшем случае.

Самое интересное, что горячими приверженцами советской системы часто были не только мирные жители, но и боевики, защищающие с оружием в руках идеи, весьма далекие от коммунистической идеологии. Так, во время гражданской войны в Таджикистане многие рядовые бойцы-исламисты говорили мне, что они за «Советский Союз и исламскую республику». Во время первой чеченской войны многие воевавшие с федералами боевики на чем свет клеймили «развалившего» Советский Союз Горбачева и с ностальгией вспоминали о доперестроечных временах, когда, к слову говоря, ни о какой независимой Ичкерии не могло быть и речи.

В этом отношении примечательна история, рассказанная автору грузинским политиком Георгием Заалиашвили, который в конце 90-х прошлого столетия более года провел в плену у чеченских боевиков. «Почти все бандиты, у которых я находился, сражались с федеральными войсками, защищая независимость Чечни. Но самое интересное, что эти же люди вспоминали советские времена, как лучшие дни своей жизни. Мне особенно запомнился один бывший тракторист, потерявший все свои сбережения во время денежной реформы Павлова. Почему-то во всех своих бедах он винил именно меня. От этого «механизатора» мне часто доставалось, а он, избивая меня, приговаривал при этом: «При коммунистах я был богатым человеком, а теперь я вынужден воевать с русскими и торговать заложниками!»

Я отнюдь не разделяю коммунистическую идеологию, однако для отсталых регионов СССР, получавших от России обильные дотации, а также вполне квалифицированных специалистов и преподавателей, этот строй был действительно очень выгоден. Доказать это легко и просто. Так, чтобы понять, какие плюсы принесла советская власть той же Центральной Азии, достаточно побывать в соседних с ней провинциях северного Афганистана, заселенного теми же таджиками и узбеками, не испытавшими на себе «бремя российской колонизации». Контраст просто колоссальный.

Коммунизм с индейским лицом

Вообще, как я убедился, коммунистические идеи очень популярны в бедных странах. Перебравшись в США, я часто путешествовал по странам Латинской Америки и был просто поражен, насколько в этом регионе популярны прокоммунистические левые идеи.

Причем у местных левых были действительно достаточно убедительные доводы. Как-то я отдыхал в Доминиканской Республике. Несмотря на просто райские условия жизни для иностранного туриста, эта страна произвела на меня гнетущее впечатление.

Очень много местных женщин, чтобы прокормить себя и своих детей, вынуждены заниматься проституцией, а местному простому парню легче всего было заработать бандитизмом или торговлей наркотиками.

На таком фоне опыт социалистической Кубы (до распада СССР) был достаточно успешен. В стране была уничтожена неграмотность, а продолжительность жизни была одна из наиболее высоких в Латинской Америке. Если не учитывать ничтожную прослойку зажиточных латиноамериканцев, то кубинцы жили лучше, чем во многих странах региона. Другое дело, что такое относительное благополучие было возможно только при дотациях от СССР.

А ведь до прихода к власти Фиделя Кастро, экономические показатели Кубы и Доминиканы были близки.

Во время моих путешествий по южной Мексике и Гватемале я был просто поражен, насколько убого живут местные индейцы майя. Большая часть их малограмотны и с трудом говорят по-испански. Майя ходят в национальной одежде, спят в убогих однокомнатных жилищах, готовят еду на дровах, и даже обычный мобильник считается у них предметом роскоши. Среди них очень много алкоголиков — спящих на улице пьяных можно увидеть гораздо чаще, чем в России. В местных магазинах практикуется такая необычная услуга: за 6 центов здесь дают понюхать опорожненную бутылку текилы.

Как я выяснил у местных жителей, вырваться из такого «порочного круга практически невозможно» — ребенок, родившийся в бедной деревушке, так и умрет бедным крестьянином.

Увы, и после крушения СССР левые идеи очень популярны в Латинской Америке. СССР здесь по-прежнему помнят и любят. «Почему вы забыли Ленина?!» — довольно часто упрекали меня латиноамериканцы. А однажды я и вовсе попал в неприятную ситуацию.

Как-то в индейском районе Гватемалы, когда я сообщил местной школьной учительнице, что я из России, то ее ликованию не было предела. Однако, как только я сказал, что сейчас живу в Америке, ее как подменили: «Вы — предатель. Я люблю Россию именно за то, что она не боится США и борется с американским империализмом. Дай бог здоровья синьору Путину!»

Индейцы-майя не любят американцев. Моего знакомого русского из Литвы двое аборигенов с мачете хотели ограбить на горной дороге. Однако мой приятель объяснил бандитам, что он не гринго, а «такой же, как они». Ему поверили и отпустили с миром.

Антиамериканские сантименты майя объяснимы. Пятнадцать лет назад в Гватемале окончилась длившаяся тридцать шесть лет кровопролитная гражданская война, в которой аборигены поддерживали коммунистических повстанцев.

Во времена СССР я был убежденным антисоветчиком, однако знакомство с историей Латинской Америки не то чтобы изменило мои взгляды, но заставило посмотреть на проблему в иной плоскости. Опасаясь прихода к власти коммунистов, а нередко и просто чтобы обеспечить надежную прибыль американским компаниям или политическую стабильность, Вашингтон часто поддерживал редкостных негодяев.

Так, Америка помогала гаитянскому диктатору Франсуа Дювалье. Этот милый человек любил лично пытать своих противников. Особенно он гордился своим изобретением — шкатулкой-человеко-выжималкой: сжимающимся футляром с прикрепленными кинжалами с внутренней стороны.

Другой друг США, никарагуанский диктатор Анастасио Сомоса Гарсио переделал в тюрьму одно из крыльев своего дворца. Все камеры были выполнены в форме гробов, поставленных на пол — в них можно было только стоять. Был в резиденции и зверинец с хищниками — диктатор любил кормить их мясом своих жертв.

Примеры таких американских протеже можно множить. Поэтому неудивительно, что в Латинской Америке были сильны антиамериканские настроения и, как следствие этого, симпатии к коммунистам.

Левые (часто белые) умело используют бедственное положение индейцев, их дискриминацию со стороны потомков колонизаторов для борьбы с «капиталистами». Поскольку США в Латинской Америке традиционно поддерживали правящий класс, сплошь состоящий из потомков колонизаторов, то такая борьба активно сопровождается агрессивной антиамериканской риторикой.

Причем это характерно не только для Гватемалы и зоны расселения майя в Мексике, но и для всех стран Латинской Америки.

Наиболее хрестоматийный пример — Уго Чавес, чья левая и антиамериканская риторика находила поддержку в первую очередь среди коренного населения страны.

Сегодня «революция аборигенов» уже произошла практически во всех «индейских странах» Латинской Америки: Венесуэле, Боливии, Эквадоре, Перу. Причем, может быть за исключением Перу, во всех этих странах к власти пришли ярко выраженные левые, откровенно антиамериканские политики.

Ситуация начала меняться и в «белых» странах Латинской Америки. Если еще несколько десятков лет назад метисы пытались забыть о своей индейской крови и однозначно ориентировались на систему ценностей бывших метрополий, то сейчас, напротив, принято выпячивать своеобразие коренных народов региона и пытаться сопротивляться американской глобализации. Первой по этому пути пошла Никарагуа. А потом эта тенденция стала распространяться и на другие страны региона. В результате умеренно левые режимы сегодня установились в Бразилии, Аргентине и Чили.

Ситуация складывается парадоксальная: во времена соперничества с СССР США делали все, и не без успеха, чтобы «коммунистическая зараза» не распространилась в Латинской Америке. Казалось бы, после коллапса Советского Союза Белый дом мог вздохнуть спокойно. Но неожиданно рассадник левых идей плавно переместился из «обуржуазившейся» России в Латинскую Америку.

Глава VII. Донбасс и Приднестровье: найди десять отличий

«Пиши правду»

В мае 1991 года я впервые поехал в журналистскую командировку в Молдову. Кишинев казался по-южному беззаботным и приветливым. В утопающих в зелени парках гуляли мамаши с детьми, в ресторанах подавали вкусную балканскую пищу и прекрасное вино. Атмосфера в городе мне показалась просто курортной.

«Тоже мне, нашел курорт! Скоро русских из автобусов начнут выкидывать, а ты тут жизнью наслаждаешься», — огорошила меня кишиневская русскоязычная знакомая. Ее страхи были объяснимы. Народный фронт Молдовы выступал за воссоединение с Румынией. Местная интеллигенция требовала признать идентичность молдавского языка румынскому и придать ему статус единственного официального. Периодически, хотя и редко, на митингах местных националистов можно было услышать лозунги: «Чемодан, вокзал, Россия!», «Русских — за Днестр, евреев — в Днестр».

Правда, лично я за две недели пребывания в Кишиневе не чувствовал даже намека на опасность. Все люди были очень доброжелательны со мной, и никто ни разу не упрекнул меня, что я говорю по-русски.

Побывал я и на ежедневной «тусовке» националистов (они же по совместительству демократы), собиравшихся в центральном кишиневском парке около памятника Штефану Чел Маре (один из самых видных правителей Молдавского княжества). Мне запомнился один из агитаторов — красивый мужчина с роскошными усами. Главный тезис его выступлений был, что «знание молдавского языка — это плата за гостеприимство». Он долго говорил с какой-то молодой женщиной на русском, а потом она, запинаясь, перешла на молдавский. Это была русскоязычная молдаванка. Многие городские молдаване в советское время стеснялись говорить на родном языке.

Здесь я встретил и литовца, который на правах более опытного «специалиста» объяснял молдаванам, как бороться за независимость. Мимо прошел пьяный мужичок, и местные активисты тут же объяснили прибалту: «Это наша боль! В новой независимой Молдове алкоголизм исчезнет!»

Тем не менее и активисты у памятника не производили впечатления злых людей и со мной — русским из Москвы — все были очень доброжелательны. Увы, местные славяне не разделяли мою беззаботность: «Это только начало. Атмосфера сгущается». Однако, как выяснялось, настоящие страсти кипели не в Кишиневе, а приблизительно в двух часах езды от него — в Приднестровье.

Здесь, на левом берегу Днестра, преобладали русские и украинцы. Напуганные «румынизацией» жители Левобережной Молдовы, а также города Бендеры в 1990 году провозгласили Приднестровскую Молдавскую Советскую Социалистическую Республику (ПМССР), естественно, непризнанную официальным Кишиневом. Основной силой сепаратистов стал Объединенный совет трудовых коллективов Тирасполя, не скрывавший своих симпатий к коммунистической идеологии.

Когда я приехал в Тирасполь — столицу самопровозглашенной ПМССР, — обстановка в городе была наэлектризована до предела. Создавалось впечатление, что люди забыли о всех своих домашних делах и живут лишь в нервном ожидании «интервенции» с правого берега. На мою беду все местные безошибочно вычисляли во мне заезжего репортера и с ходу начинали читать мне лекцию о «румынском фашизме» — уклониться от разговора было просто невозможно. При этом почти все мои собеседники жутко обижались, что в Кишиневе их называют сепаратистами. Почему-то это слово они воспринимали не как термин, а как ругательство. Заканчивали приднестровцы беседу со мной всегда одинаково: просьбой (а если точнее, требованием) «писать правду».

На центральной площади города почти непрерывно шли митинги. Тысячи людей выкрикивали: «Приднестровье! Румынский фашизм не пройдет!» Периодически какая-нибудь дородная тетушка выбегала на середину площади и поднимала вверх руки: собравшиеся немедленно замолкали — это был знак, что человек просит слово. Было очевидно, что тираспольчане наслаждались такой «стихийной демократией», ощущали себя «вершителями истории». Атмосфера всеобщего возбуждения настолько захватывала, что даже я, помимо своей воли, начинал сочувствовать митингующим.

Правда, несмотря на искренность людей, было очевидно, что кто-то ими все-таки управляет. Так, на митингах мне приходилось видеть старушек с плакатами: «Дети Приднестровья против румынского фашизма» (плакаты делались централизованно, и иногда в спешке демонстранты брали не то, что им положено).

В Тирасполе я впервые столкнулся с ностальгией по СССР, попыткой «законсервировать уходящую эпоху». Эпитеты «советский» и «социалистический» в названии непризнанной республики были далеко не единственными приметами советского времени в местной жизни. Любовь к уходящей эпохе здесь проявлялась даже в мелочах: молодожены по-прежнему возлагали цветы к памятнику Ленину, а местные ученицы носили классическую советскую школьную форму (с белыми колготками и фартуком). «Это у вас там в Москве кооперативы открывают да Ленина поносят. А у нас как было все по-старому, так и останется!» — со слезами на глазах говорил мне ветеран Великой Отечественной.

Добровольцы

Побывал я и на позициях добровольцев из России. Кстати, именно на войне в Приднестровье впервые появились так называемые казаки. Лично на меня они произвели впечатление чего-то несерьезного и очень напомнили членов какого-нибудь исторического клуба. Эти люди охотно позировали перед журналистами в своих нарядах начала XX века.

Запомнился мне и ныне знаменитый казачий активист (был Верховным атаманом Союза казачьих войск России и Зарубежья до 2005 года) Виктор Ратиев. Сегодня бывший атаман организует отправку казаков на Донбасс, называет российского президента «царем» и обещает лично пороть критикующих Путина казаков.

В Приднестровье карьера Ратиева лишь начиналась, и тогда он буквально навязывался на интервью журналистам. Передвигался атаман по республике в сопровождении своего «пресс-секретаря» — смотревшей на него влюбленными глазами местной девушки, а изъяснялся исключительно матом.

Кстати, все добровольцы жаловались мне на «предательство» как союзных, так и российских властей. «Мы тут жизнью рискуем, защищая славян, а нас там, в России, как прогульщиков с работы выгоняют!» — говорили мне не слишком трезвые казаки.

Был у казаков и еще один повод для недовольства российскими властями: «Мы — главные защитники России, а в Москве не хотят возродить казачьи войска».

«Серый кардинал»

Впоследствии я бывал в Приднестровье неоднократно, и каждый раз меня принимал (впрочем, как и других журналистов) сначала пресс-секретарь президента, а затем и госсекретарь непризнанной республики Валерий Лицкай. В относительно небольшом и очень провинциальном Тирасполе этот невысокий, с солидным брюшком человек выделялся своей вполне столичной интеллигентностью и эрудицией. И это было неудивительно: хотя Валерий и родился в Тирасполе, до начала приднестровского конфликта он работал преподавателем в Кишиневском, а еще раньше Гаванском университетах.

Очень многие журналисты (включая меня) из-за обилия коммунистических символов в ПМССР относились с недоверием к непризнанной республике. Задача Валерия Лицкая была убедить таких скептиков, что весь этот антураж лишь несущественная деталь, а в реальности во главе республики стоят образованные прогрессивные люди, стремящиеся сохранить славянскую идентичность Левобережья.

Валерий Лицкай был настолько обаятелен и красноречив, что журналисты поддавались его аргументам. Тем более было очевидно, что именно этот образованный, тонкий человек является ключевой фигурой в республике, по сути, ее «серым кардиналом».

«Агенты Кремля»

В Кишиневе же на приднестровских сепаратистов смотрели как на марионеток Кремля, послушно выполняющих волю союзного Центра. Здесь любили рассказывать историю, как председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов говорил тогдашнему президенту Молдовы Мирче Снегуру: «Не хотите приднестровской проблемы — подписывайте союзный договор!»

Настоящий восторг в Кишиневе вызвала поддержка августовского путча Объединенным советом трудовых коллективов Тирасполя. Эта организация опубликовала в своей газете «Трудовой Тирасполь» такое заявление: «Мы целиком и полностью поддерживаем решительные меры Государственного Комитета по чрезвычайному положению СССР, исполняющего обязанности президента страны и руководства СССР, направленные на сохранение нашей великой Родины, на стабилизацию общественно-политической обстановки». В Кишиневе утверждали, что точно такое же обращение должно было быть напечатано и в правительственной газете непризнанной республики, но в последний момент руководство ПМССР благоразумно решило выждать паузу.

Естественно, что все эти «звоночки» работали на молдавских сторонников независимости. А вскоре в прессе появились неопровержимые доказательства, что Валерий Лицкай в советское время был штатным сотрудником КГБ и, в частности, выполнял деликатные поручения на Кубе. Интересно, что после этого «разоблачения» лидеры Приднестровья и не пытались отпираться, а в открытую признались мне, что выполняли волю Кремля.

«Да, приднестровская революция направлялась из Центра, но это возможно сделать лишь, если население действительно очень недовольно. В Прибалтике мы тоже хотели пойти этим путем, но там не получилось», — объяснил в доверительном разговоре со мной один из лидеров местных «сепаратистов».

«Кремлевский след» прекрасно объяснял и другие приднестровские странности: так, например, то, что сюда в массовом порядке переехали бывшие бойцы ОМОНа из прибалтийских республик, а министром безопасности стал рижский сотрудник уголовного розыска Владимир Антюфеев (сменивший в Приднестровье имя на Вадим Шевцов), «прославившийся» своей борьбой против «латышских фашистов».

Шевцова в Приднестровье откровенно боялись. Про его жестокость, помноженную на, возможно, вымышленные истории о его «кровавом прошлом», слагали легенды. Но, может, именно этот страшный имидж помог местному чекисту ликвидировать действовавшие в самопровозглашенном государстве молдавские диверсионные группы и, самое главное, справиться с полубандитской вольницей многочисленных местных полевых командиров. Во многом благодаря этому человеку Приднестровье смогло стать хоть и непризнанным, но состоявшимся государственным образованием.

Я несколько раз встречался с Вадимом Шевцовым. И должен признаться, что под его холодным цепким взглядом чувствовал себя не очень уютно. При разговорах о демократии на лице бывшего опера появлялась откровенная усмешка. Свое жизненное кредо он выражал короткой фразой: «Мне за державу обидно!»

Параллели с Донбассом

Когда в Восточной Украине зародилось сепаратистское движение, то у меня появилось устойчивое ощущение дежавю: все это мы уже «проходили» в Приднестровье. Действительно, сходство просто поразительное: бешеный энтузиазм населения, те же обвинения в фашизме правого берега — в одном случае Днепра, в другом Днестра. Приднестровцы говорили, что согласны быть молдаванами, но не румынами; жители Донбасса заявляют, что они украинцы, но не «бандеровцы».

Интересно, что и на Донбассе, и в Приднестровье сепаратистская пропаганда умышленно нагнетала страсти. Так, в дни штурма Славянска украинской армией на улицах города висели такие плакаты: «Если ты не хочешь, чтобы твои жена и дети оказались в фильтрационных лагерях — вступай в ополчение!» В Приднестровье местным жителям умело внушали, что после «неминуемого присоединения Молдовы к Румынии все славяне будут объявлены людьми второго сорта».

Так же как и в Приднестровье, на Донбассе пытаются законсервировать, а по возможности и возродить советское прошлое: это и забота о памятниках Ленину (в противовес разрушающим их «бандеровцам»), и сохранение советских названий улиц, и даже демонстративное введение советской школьной формы.

Однако, конечно же, главное, что оба конфликта управляются Кремлем. По сути, для Москвы Приднестровье было «учебным полигоном» перед Донбассом. Донецкую и Луганскую народные республики создавали «специалисты по непризнанным государствам» из Приднестровья. Так, бывший глава МГБ ПМР Владимир Антюфеев одно время работал заместителем председателя «совета министров ДНР», бывший вице-президент ПМР Александр Караман занимал пост «министра иностранных дел ДНР».

«В Приднестровье выросла плеяда кризис-менеджеров, которые могут работать в условиях внешней угрозы. Они поддерживают идеи «Новороссии», которая тоже борется за право отстоять свою самобытность. Их пригласили — они поехали, здесь ничего странного нет», — откровенничает приднестровский депутат Анатолий Дирун. Обкатку на приднестровской войне прошли и Игорь Стрелков, и бывший премьер ДНР Александр Бородай.

Однако, по сравнению с приднестровском конфликтом, Кремль на Донбассе действует значительно более решительно и открыто и фактически не скрывает своего сочувствия к «повстанцам», тогда как во времена позднего СССР, хотя Кремль и инспирировал приднестровский сепаратизм, действия по сохранению империи были вялыми и непоследовательными.

Изменилось и отношение к «совковости» сепаратистов. В ельцинское время и власти, и уж тем более журналисты демократических изданий в лучшем случае «стыдились» коммунистических симпатий приднестровцев. Сейчас все по-другому: после заявления Владимира Путина о том, что «распад СССР был величайшей трагедией», любовь донбассцев к советскому наследию толкуется официальной пропагандой как уважительное отношение к прошлому.

Иначе ведет себя Москва и по отношению к российским добровольцам. Сегодня воюющие на Донбассе россияне преподносятся пропагандой как герои. Не секрет, что практически в каждом воинском подразделении донбасских сепаратистов есть «комиссары» (офицеры российской армии). С их помощью Москва эффективно контролирует как местных ополченцев, так и прибывших из России.

Не забыл российский президент и казаков. Подписанный им закон о государственной службе казачества легализирует их воинские соединения. Сегодня казаки являются одними из самых преданных сторонников российской власти, а следовательно, Кремль может контролировать их действия на Донбассе.

А в общем, по сути Владимир Путин делает в Донбассе то же, что делали в Приднестровье Михаил Горбачев и Борис Ельцин. Но в отличие от безвольного генсека и сильно пьющего первого российского президента, нынешний лидер страны куда более последователен и решителен.

Глава VIII. Абхазское эхо

Ненависть против ненависти

Вторжение российских войск в Грузию и последующее вскоре после этого признание Кремлем независимости Абхазии и Южной Осетии вызвало бурю возмущения в мировом сообществе. Однако, вне зависимости от того, как относиться к «российскому империализму», очевидно, что восстановление территориальной целостности Грузии в ближайшие годы нереально: взаимные обиды между титульным народом и национальными меньшинствами слишком велики и по-прежнему остаются в памяти народов.

Мое знакомство с повадками грузинских «солдат» во время абхазской войны произошло практически тотчас же, как я пересек российскую границу и оказался в курортном поселке Леселидзе. Подошедший ко мне «воин» едва держался на ногах под воздействием наркотиков. Направив на меня автомат, боец потребовал сигареты, и я протянул ему одну. «Нет, давай пачку!» — с трудом выговорил вояка. В силу молодости у меня отсутствовало чувство самосохранения, и я спокойно объяснил, что я журналист и грабить меня не рекомендуется. Как ни странно, аргумент подействовал, боец потерял ко мне интерес, и дико хохоча, стал расстреливать из автомата дорожный знак с надписью «Леселидзе».

Вторгшиеся в 1992 году в Абхазию грузинские войска по существу представляли полууголовные формирования. Их костяк составляли боевики вооруженного соединения «Мхедриони», возглавляемые вором в законе и по совместительству профессором искусствоведения Джабой Иоселиани. Эти «воины», одетые в самую разнообразную и нелепую одежду (мне приходилось видеть даже боевиков, выряженных в ковбоев), занимались не столько восстановлением территориальной целостности, сколько личным обогащением. «КАМАЗы» с награбленным непрерывным потоком шли в сторону Тбилиси.

Расположившись в домах предусмотрительно сбежавших местных жителей, «солдаты» растапливали печки хозяйской мебелью. Степень блаженства была столь велика, что защитники территориальной целостности ленились выходить на улицу и справляли нужду прямо в комнате.

Джаба Иоселиани в открытую оправдывал мародерство своих подчиненных. «Война есть война. Нам нужно думать не о таких мелочах, а о том, как уничтожить главного мародера — Ардзинбу», — убеждал меня искусствовед.

Как это ни парадоксально, лидер Мхедриони действительно производил впечатление интеллигентного и по-своему обаятельного человека. Я искренне верю, что его диплом искусствоведа не был куплен. Но именно «благодаря» этой противоречивой и, несомненно, очень неординарной личности, против грузин стали воевать и абхазские армяне, придерживавшиеся сначала нейтралитета в конфликте, и даже местные русские.

Как только успех перешел на сторону абхазов, они сторицей отплатили своим недавним мучителям. После того как Сухуми был взят абхазскими войсками, местные жители вывесили на дверях домов платки: зеленый, если их хозяева абхазы, и красный, если их хозяева армяне или русские. Дома же, принадлежавшие грузинам, теперь считались ничейными.

Львиную долю формирований абхазской армии составляли россияне: добровольцы из республик Северного Кавказа и славяне (в основном так называемые «казаки»).

Кстати, именно в Абхазии мне довелось встретиться с впоследствии знаменитым террористом Шамилем Басаевым. У штаба северокавказских добровольцев в Сухуми я спросил невысокого щуплого молодого мужчину, где я могу найти их командира. «А вы кто?» — заметно смущаясь, спросил меня боевик. Узнав, что я корреспондент, незнакомец ответил: «Я и есть Басаев — спрашивайте».

Тогда знаменитый террорист казался застенчивым человеком. Чувствовалось, что он еще не привык общаться с журналистами, побаивается их и старается отвечать так, чтобы не попасться на «провокационные» вопросы. Если честно, то я уже смутно помню, о чем я конкретно говорил с Шамилем; единственное, что запомнилось, — он непрерывно подчеркивал, что «в отличие от Таджикистана — это не религиозная война».

Зверств северокавказских боевиков в Абхазии своими глазами я не видел, а вот неблаговидное поведение славянских добровольцев мне удалось испытать на собственном опыте.

Как я уже писал, однажды я чем-то не понравился пьяному казачьему атаману, воевавшему на стороне абхазов, и он решил пошутить. Дико хохоча, бравый вояка трижды дал автоматную очередь поверх моей головы. Действие происходило на территории российского военного санатория, охраняемого бравыми русскими десантниками. Увы, военные не могли мне помочь. Прибежавший на выстрелы молодой лейтенант далеко не сразу сумел уговорить кубанца прекратить упражнения в стрельбе.

«Он мог запросто тебя убить. Он же стрелял на отлет, руки дрожали, а пьяному легко промазать. Их поселили сюда по указанию нашего Минобороны, хотя они не являются военнослужащими. Каждый вечер они устраивают тут пьяный дебош со стрельбой, мы ничего не можем с ними поделать», — жаловался мне русский офицер.

Это «покушение» на мою жизнь казака в конечном счете помогло мне в сборе информации. На следующий день атаман протрезвел, и его явно мучили муки совести: «Вот, возьми «свои» пули. Чем я тебе могу помочь?»

Я попросил отвезти меня в только что занятый абхазской армией город Гали на границе с Мингрелией. В ответ лидер казаков пригласил меня позавтракать с его «войском».

На завтрак подали свежайшее мясо теленка, подстреленного сегодня утром в ближайшей грузинской деревне, а также красное вино — ни чай, ни кофе казаки не признавали. После трапезы на «уазике» с казачьими символами я был торжественно без остановок на блокпостах (солдаты отдавали нам честь) доставлен в Гали.

Журналистов в этот город в то время категорически не пускали, и, оказавшись в нем, я сразу понял почему. До войны 90 % населения города составляли грузины, и практически все они бежали из республики. Больше всего в городе поражала тишина: безлюдные улицы, вымершие дома. Во многих опустевших жилищах горел свет, из крана лилась вода — создавалось впечатление, что на город сбросили нейтронную бомбу, которая, уничтожив все живое, оставила в целости и сохранности материальные ценности.

Однако эта иллюзия развеивалась достаточно быстро. Иногда к какому-нибудь дому подъезжал грузовик, и вышедшие оттуда абхазские крестьяне начинали деловито снимать шифер с крыши, выносить понравившуюся им мебель. На многих домах висели записки: «Братья! Этот дом уже занят нами. С уважением (подпись кого-то из полевых командиров абхазской армии)». Город оказался поделен между победителями.

Эти мои записки отнюдь не претендуют на детальное описание того, что происходило в этой республике в ту трагическую пору. Я уверен, что был свидетелем лишь малой толики ужасов, которые происходили в те дни в Абхазии. Но даже из того, что я увидел, на мой взгляд, ясно: взаимные грехи и обиды столь велики, что на преодоление последствий этого конфликта уйдут еще долгие годы.

Возвращения грузинских беженцев официальный Сухуми никогда не допустит. Ведь тогда грузины станут вновь самым многочисленным этносом в республике. Даже до войны абхазов, мягко говоря, раздражал этот факт, а уж после пережитых мучений они просто костьми лягут, чтобы их недавние «мучители» не вернулись домой.

Однако и абхазские грузины никогда не смирятся с потерей крова и будут помнить о той травле, которую пережили. Потеря Абхазии и то, как это произошло, воспринимается как национальное унижение практически всеми грузинами. И они сделают все, чтобы взять реванш.

Сухумский вишневый сад

В первый год после того, как абхазы одержали победу над грузинами, Кремль не пускал в новое независимое государство россиян. Мне же, как журналисту, очень хотелось посмотреть, чего же добился титульный народ после «освобождения». Благо пограничная речка Псоу — очень мелкая, а местные жители вызвались показать мне «надежный брод». Все шло хорошо, но уже около абхазского берега я попал в яму и окунулся с головой. В результате намок не только мой паспорт, но и деньги, которых, из-за тогдашней инфляции, у меня с собой было несколько пачек. Добравшись до ближайшей абхазской деревни, я попросился в один из домов просушить вещи.

Деньги я сушил, облепив купюрами ведро. По местным понятиям у меня с собой была просто огромная сумма, и я, боясь быть ограбленным, пытался скрыть от хозяев, что именно делаю у ведра. Увы, моя тайна была раскрыта. Пожилая крестьянка принесла мне лаваш, сыр и чачу. При этом женщина мне сказала, чтобы я не прятал свои деньги, так как они «никому не нужны».

Слегка обсохнув, я дошел до деревенской автостанции и вскоре сел на маршрутку, идущую в Сухуми. По пути машину остановили на милицейском посту, а так как вещи мои были сухи лишь очень относительно, то у стражей порядка не было никаких сомнений, каким именно «путем» я пересек границу. В общем, меня задержали.

При этом милиционеры все время подчеркивали, что абхазы как раз рады пускать всех россиян, а границу закрыл Кремль. В общем, моя проблема решилась где-то за полчаса: милиционеры позвонили в местное КГБ, и те дали команду «отпустить журналиста».

Увы, в отделении милиции вскрылась другая неприятность. Почти все мои деньги куда-то загадочным образом исчезли. Я было грешил на ментов, но один из стражей порядка обнаружил разрез на сумке, где я хранил деньги, — оказывается, в маршрутке меня обокрали. К счастью, в заначке у меня было еще несколько сотен долларовых купюр — а с учетом местной дешевизны, это была очень приличная сумма. Так что голодать мне не пришлось, но все равно было как-то обидно.

На въезде в Сухуми я увидел табличку с тщательно замазанной буквой «и» в названии города. Я отдыхал в Сухуми в советское время, тогда город источал какую-то бешеную энергию и веселость. Сейчас все было совсем по-другому. То, что я увидел, можно было назвать городом лишь с большой натяжкой.

Очень многие здания были разрушены, и их никто и не пытался отстраивать заново. Развалины были покрыты буйной субтропической растительностью, а среди руин паслись коровы и козы.

Но больше всего некогда цветущий курорт поражал своим безлюдьем. Когда я зашел в ресторан на городской набережной, то на меня посмотрели почти как на инопланетянина. Рядом с заведением расставил свои картины местный художник — армянин дядя Миша. Денег у него не было, но он как-то все-таки хотел проявить гостеприимство и стал рекомендовать мне «особенно вкусные блюда».

— Что, дядя Миша, угощаешь?! — смеялись хозяева ресторана.

Выяснилось, что за последние три дня я первый посетитель.

— А зачем же вы тогда работаете? — с удивлением спрашиваю я.

— Да хоть какая-то, а жизнь. Вот и дядя Миша свои картины на продажу выставил, хотя прекрасно понимает, что никто не купит.

Я посмотрел в сторону моря: сразу же за набережной начинался роскошный песчаный пляж, и хотя была середина июля, пляж был абсолютно пустынным.

В Сухуме я остановился в семье знакомых местных русских интеллигентов, которых я запомнил как ярых сторонников абхазской независимости. Приняли меня с радостью, но вот угостить чем-нибудь не могли — денег у моих знакомых не было совсем. Я закупил по смешным ценам продуктов на местном рынке, и мои хозяева стали заметно веселей.

— Когда была война с Грузией, то оставалась какая-то надежда. Но сейчас уже ясно, что прежней прекрасной жизни не будет. Абхазия — это наш «Вишневый сад», он уже продан, а нам нужно уезжать! — несколько высокопарно объяснила мне свое восприятие происходящего в республике хозяйка дома, бывшая актриса Сухумского Русского театра.

Глава IX. Кавказские зарисовки

1. От Дудаева до Кадырова

«Дай Бог прожить эту ночь!»

Сразу же после ввода российских войск в Чечню (в первую чеченскую войну) я относился к Джохару Дудаеву с неприятием и в целом поддерживал федералов. Дело в том, что я уже побывал в дудаевской Чечне, и она произвела на меня впечатление крайне опасного для России бандитского анклава. «Победить Дудаева с помощью чеченцев не удалось, что ж придется ввести войска!» — рассуждал я.

Увы, человек — создание субъективное, и мое отношение к федералам резко изменилось после того, как я побывал объектом «точечных ударов» российских бомбардировщиков.

Как и большинство журналистов, я остановился в грозненской гостинице «Французский дом». Вечером мы наливали себе по стакану водки со словами: «Дай Бог прожить нам еще одну ночь». Минуты через три раздавался рев бомбардировщиков. «Господи, сделай так, чтобы этот снаряд был не наш!» — прервав дыхание, замирал каждый из нас. Через несколько секунд раздавался взрыв: с потолка сыпалась штукатурка, дребезжали стекла — это означало, что смерть миновала и на этот раз.

Грозный в первую чеченскую

Особенно не по себе было иностранцам. По ночам, надев на голову каски, они ложились спать в коридоре, надеясь, что это поможет им избежать смерти. «Это самая страшная из всех войн, на которых мы работали. И в бывшей Югославии, и даже в Багдаде убивали в первую очередь военных, здесь же главная мишень — мирные жители», — испуганно говорили чужеземные репортеры.

«Квартира ограблена три раза, просьба не беспокоить!»

Большинство чеченцев отправили своих жен и детей к родственникам в деревню, а в городе остались только боевики и местные русские. Авиация, без преувеличения, просто сносила центр города, где, к слову сказать, практически не было дудаевцев. Когда я после бомбежек выходил считать трупы, то соотношение было таким: на одного убитого боевика приходилось девять погибших мирных жителей — большинство славян.

На стенах грозненских домов можно было увидеть рисунки русских малышей. Вот самолеты, расстреливающие жилые дома, а вот танк, расстреливающий здание. Иногда дети поясняли свои рисунки: на самолетах рисовали звезды или же просто писали «Россия», нередко с одним «с».

Когда российские войска в конечном итоге взяли Грозный, многим лучше там не стало. По моим наблюдениям, значительная часть «федералов» отнюдь не испытывала угрызений совести. «Те русские, кто здесь остался, сами виноваты. Нормальные русские уже давно в России!» — неоднократно приходилось слышать мне от российских военных. Лично меня очень поразил эпизод с русским мужчиной, приехавшим в Грозный из Волгограда, чтобы вывезти свою сестру. Солдаты на блок-посту отобрали у него гостинцы для родственницы: «Нам закусывать нечем!»

В городе процветало мародерство. Чтобы хоть как-то обезопасить себя, жители писали на своих жилищах: «Здесь живут люди». Популярна была и такая надпись: «Квартира ограблена уже три раза. Просьба не беспокоить».

«Меня подталкивают стать махновцем!»

Такие действия федералов оттолкнули от российской армии даже тех чеченцев, которые раньше были противниками Дудаева.

Грозный в первую чеченскую

Моя встреча с чеченским полевым командиром Русланом Лабазановым произошла при достаточно необычных обстоятельствах. В 1995 году я ночевал в одной из российских военных частей в Чечне. Ночью меня разбудил российский офицер: «Не хотите взять интервью у Руслана Лабазанова? Прошу вас об одном: об этой встрече не должен знать никто из российских военных».

Этого человека в республике называли «чеченским Робин Гудом». Считалось, что он грабит богатых, а деньги раздает бедным. Политическая карьера сидевшего за убийство мастера восточных единоборств началась неожиданно. Во время августовского путча в Москве заключенный Лабазанов поднимает бунт в грозненской тюрьме и освобождает всех заключенных. Дерзкий поступок настолько понравился Дудаеву, что он пригласил Лабазанова стать начальником президентской охраны.

Увы, союз оказался недолговечным. Уже летом 1994 войска Дудаева штурмуют ставку Лабазанова. Во время боя погибают брат Руслана и его ближайший друг. Их отрезанные головы Дудаев выставил на всеобщее обозрение на одной из грозненских площадей. Лабазанов объявил Дудаеву кровную месть и поклялся, что убьет его лично.

Под покровом ночи в закрытом кузове машины меня тайно вывозят из военного лагеря и везут в сторону гор. Мысли невеселые: кто знает, чем это закончится?

Когда я приехал в ставку Лабазанова, хозяин только что вернулся из поездки: по бокам смиренно стояли боевики, а молодая миловидная женщина снимала с «чеченского Робин Гуда» ботинки.

«Я больше не могу терпеть тот беспредел, который творят российские войска. Они грабят всех подряд, убивают ни в чем не повинных людей. Русские должны понять: чеченцев нельзя победить силой. Проблемы чеченцев должны решать мы сами. Против внешней силы мы всегда объединяемся! Сейчас люди смотрят на эту войну как на войну русских с чеченцами и поэтому поддерживают Дудаева. Пусть Кремль даст мне оружие, технику, и я сам расправлюсь с Дудаевым!» — говорит мне Лабазанов.

Руслан выходит из комнаты и возвращается с фотографией. Снимок действительно жуткий: две отрубленные головы лежат на площади Минутка в Грозном. «Так расправился с моим братом и другом Дудаев. Этого я ему не прощу никогда! Рано или поздно я его поймаю и просто скушаю», — когда Лабазанов говорит эту фразу, то его глаза становятся страшными.

«Но, если и дальше российские войска будут творить этот беспредел, я не смогу быть их союзником. Меня просто подталкивают стать махновцем!» — в сердцах завершил беседу бывший начальник охраны Дудаева.

Исламское государство с бандитским оттенком

Первая чеченская война закончилось хасавюртовскими соглашениями, в реальности фиксирующими капитуляцию России. Можно спорить, что именно привело к этому поражению.

Так, например, военные утверждали, что как только они побеждали, то в Кремле сразу же заключали перемирие с сепаратистами, сводившее «на нет» все успехи федералов. Наверное, эта точка зрения небеспочвенна. Но, конечно же, это была не единственная причина. В словах Лабазанова, что сепаратистов должны победить сами чеченцы, несомненно, есть доля истины. Против российских войск «работали» и неоправданные жертвы среди мирного населения, возмущавшие не только местных жителей, но и работающих в Чечне журналистов. В результате практически все материалы из Чечни содержали резкую критику федералов, общественное мнение подготовили к необходимости вывода войск.

В чем-то ситуация вокруг Чечни напоминала страсти в американском обществе во время военной кампании во Вьетнаме: резкая критика военных в прессе, недовольство левых, устраивающих многочисленные пацифистские демонстрации, по сути предопределили поражение Белого дома в этой войне.

Увы, лучше после ухода российской армии не стало. В Чечне начали строить исламское государство, по степени «суровости», напоминавшее талибский Афганистан.

В республике был принят новый уголовный кодекс Чечни-Ичкерии, практически неотличимый от аналогичного свода законов Судана, одного из наиболее ортодоксальных государств исламского мира. Президентским указом в школах в обязательном порядке были введены предметы «Законы ислама» и арабский язык (впрочем, из-за резкой нехватки преподавателей арабского языка ему учили лишь в немногих школах). Категорически была запрещена продажа спиртного, перестали функционировать светские суды, преступников стали судить по законам шариата. Так же как и в Иране, автобусы в Чечне были поделены на две «половины» — мужскую и женскую.

На телевидении была введена «нравственная цензура». Иногда дело доходило до курьезов. Так, однажды я смотрел в Грозном по телевизору футбольный матч, транслирующийся из Москвы. Когда футболисты забили гол и стали обниматься, то на экране немедленно появилась «заставка» — на чеченском телевидении сочли эту сцену недопустимой с точки зрения мусульманской морали.

В республике ввели публичные телесные наказания и даже казни. Когда я пришел в шариатский суд, то там было достаточно многолюдно. Среди посетителей был даже русский парень, которому не заплатили за работу.

«К порке за воровство и пьянство мы приговариваем довольно часто, а вот дел о прелюбодеянии пока не было!» — с видимым сожалением сказал мне бородатый судья. Этому человеку явно хотелось приговорить кого-нибудь к забиванию камнями.

Камнями в Чечне действительно не забивали, а вот публичные расстрелы периодически устраивали. «Когда снимал расстрел, то ноги тряслись. А вот народу, похоже, нравилось. Люди реагировали на автоматную очередь, как на гол на стадионе!» — рассказывал мне знакомый грозненский оператор.

«Европейские законы для чеченской натуры противоестественны. Они многими не воспринимаются, а потому и нарушаются. Нам нужны такие законы, которые понимает и уважает народ. Для нас это шариат. Поэтому пугаться ислама не надо. Иначе мы получим неуправляемую вооруженную массу, что создаст много проблем для всех, в том числе и для России», — убеждал меня в 1996 году тогдашний министр иностранных дел Чечни-Ичкерии Мовлади Удугов.

Увы, справиться с «вооруженной массой» не удавалось и при помощи шариата. Если бы Чечня была просто одиозным исламским государством, то это Кремль бы еще мог «проглотить». Но беда заключалась в том, что новое независимое государство стало настоящей бандитской вольницей, существующей лишь за счет хищений нефти, набегов на российскую территорию и торговли заложниками.

По оценкам специалистов, на одного заложника приходилось пять охранников, еще столько же людей осуществляли захват «товара», и столько же оказывали посреднические услуги. До начала новой российской военной кампании в Чечне на территории республики содержалось около 1000 заложников, то есть в работорговле участвовали около 15 тысяч человек, что составляло около 1,5 % мужского населения республики. Если же учесть, что, как правило, жены и дети преступников знали, чем занимается глава их семьи, то число людей, косвенно связанных с работорговлей, получается и вовсе фантастическим.

Экономика Чечни лежала в руинах, а восстанавливать ее никто и не собирался. Криминальному же бизнесу в самой республике становилось все более тесно. Чтобы прокормить огромную массу вооруженных людей, не желающих заниматься мирным трудом, нужна была новая война. И не так уж и важно, спровоцировано ли вторжение Басаева в Дагестан Путиным. В любом случае, Россия просто не могла мириться с существованием у ее границ бандитского анклава, становящегося с каждым днем все опаснее. Война была неизбежна.

Грозный в первую чеченскую

Война с шайтанами

На этот раз Россия подошла к войне более основательно. Главой российской администрации был назначен бывший муфтий дудаевской Чечни, очень уважаемый в республике человек Ахмат Кадыров. С его помощью Кремль надеялся перевести войну в Чечне во «внутричеченскую».

Справедливости ради стоит сказать, что и накануне первой чеченской войны Кремль пытался воевать с сепаратистами руками чеченцев. Так, лидер антидудаевской оппозиции Умар Автурханов был явной креатурой Москвы. Как может засвидетельствовать автор этих строк, его охрана состояла только из русских, по выправке и манерам очень похожих на кадровых российских офицеров. Однако поход антидудаевской оппозиции на Грозный провалился, стало ясно, что расколоть чеченское общество не удалось, и тогда Москва потеряла интерес к своим ставленникам.

В 1999 году, когда Кремль решился на новый ввод войск в Чечню, ситуация в республике была принципиально другая. «Во время войны в Чечне к нам приезжали отряды добровольцев-ваххабитов из арабских стран. Эти отряды были очень хорошо вооружены, и поэтому в них охотно шли и наши чеченцы. Многие из них приобщились к этому учению и стали пытаться учить и нас, утверждали, что мы искажаем ислам. Действительно, мы долго пытались не выносить сор из избы и утверждали, что проблемы «ваххабизма» в республике не существует. Мы пытались договориться с ваххабитами миром: «Пожалуйста, делайте, что хотите, но не навязывайте своих убеждений нам, не обвиняйте нас в ереси». Увы, диалог не получился», — говорил мне муфтий Чечни Ахмат Кадыров в 1998 году, то есть еще до своего перехода на сторону федералов.

На самом деле, тех, кого Ахмат Кадыров называл «ваххабитами», правильнее назвать салафитами, или «исламскими протестантами» — сторонниками первоначального Ислама времен пророка Мухаммеда. Салафиты выступают против всех нововведений, появившихся в исламе после смерти пророка. Этот вид ислама распространен в Саудовской Аравии и соседних с ней странах, однако после распада СССР «ваххабизм» стал распространяться и в СНГ.

В Чечне же традиционно распространено мистическое направление ислама суфизм (дословно суф — это шерсть, так как суфии предпочитают грубые шерстяные накидки). Суфии пытаются достичь Бога с помощью персонального опыта и медитации, во многом очень похожей на ту, что используют буддисты и йоги.

Особое значение в суфизме имеет зикр — специальная духовная практика, заключающаяся в многократном прославлении Бога. В Чечне зикр — это довольно громкий и воинственный танец, вводящий молящихся в настоящий экстаз. Именно на такой зикр каждую неделю собираются многочисленные гости в доме нынешнего лидера Чечни Рамзана Кадырова. Глава Чечни вместе с другими зикристами бегает по кругу и ничем не отличается от обычного верующего.

С точки зрения «ваххабитов» и зикр и многие другие суфийские обряды являются страшной ересью, салафиты отказываются считать последователей суфийского Ислама мусульманами. По их мнению, они — язычники. После окончания первой чеченской войны разногласия между суфиями и ваххабитами перешли в прямые вооруженные столкновения.

Лидером салафитов в Чечне был уроженец Саудовской Аравии Хаттаб. До Чечни этот человек успел повоевать в Афганистане, Боснии, Азербайджане и Таджикистане. Он был убежденным сторонником «перманентного газавата» до полного освобождения мусульман, а чеченских суфиев называл «агентами русских кафиров».

Я встретился случайно с Хаттабом в горах Чечни, но он не захотел говорить с российским журналистом.

«Извини, плохо по-русски знаю. Только военные слова: резать, убивать!» — сверкнув глазами, буркнул в бороду Хаттаб. «А по-английски?» — спросил я. Увы, выяснилось, что знаменитый борец за ислам не хочет говорить с кафиром ни на каком языке.

Конфликтом «ваххабитов» и суфиев сумел воспользоваться Кремль. Ему удалось переманить на свою сторону как Ахмата Кадырова, так и многих видных чеченских полевых командиров, придерживающихся традиционной для Чечни версии ислама.

При этом бывшего муфтия трудно обвинить в предательстве: всю предыдущую военную кампанию он участвовал в войне с русскими войсками. Однако на этот раз ненависть Кадырова к салафитам (против него было совершено четыре теракта) пересилила его нелюбовь к Кремлю.

Таким образом Москве удалось придать конфликту в Чечне форму межконфессиональной войны, Ахмат Кадыров (а после его гибели пришедший ему на смену его сын Рамзан) все время подчеркивал, что воюют с «шайтанами», еретиками, «искажающими ислам».

В этой ситуации очень многие чеченцы отвернулись от сепаратистов. «Одно дело воевать против русских, а совсем другое — против своих же земляков», — приходилось мне слышать от многих бывших боевиков.

«Пусть весь мир заполыхает синим пламенем»

Правда, на беду Москвы, салафитов поддержали многие лидеры сепаратистов. Достаточно интересна трансформация воззрений одного из самых влиятельных полевых командиров, знаменитого террориста Шамиля Басаева.

Первый раз Басаева мне довелось увидеть в 1993 году в Абхазии, где он возглавлял отряды, сражавшиеся с грузинскими войсками. У штаба северокавказских добровольцев в Сухуми я спросил невысокого молодого мужчину, где я могу найти их командира. «А вы кто?» — вопросом на вопрос ответил боевик. Узнав, что я корреспондент, незнакомец ответил: «Я и есть Басаев — спрашивайте».

В ту пору ныне знаменитый террорист казался застенчивым человеком. Чувствовалось, что он еще не привык общаться с журналистами и старается отвечать так, чтобы не попасться на «провокационные» вопросы.

Вторично я беседовал с Басаевым вскоре после нападения на Буденновск. Он был уже совсем другим. В его движениях чувствовалась уверенность в себе, но во взгляде появились усталость и грусть. Разговор сначала не клеился. Было ясно, что Шамилю смертельно надоели спрашивающие одно и то же корреспонденты.

Неожиданно положение спас бывший вместе со мной московский представитель Кестонского института (английская организация по защите религиозных свобод в странах бывшего социалистического лагеря) Лоренс Юзелл. Он вдруг обратился к Басаеву: «Как вы, верующий человек, пусть и для доброго дела, могли переступить через смерть невинных людей?!» Этот вопрос не на шутку задел «героя», и мы до четырех утра беседовали на философские и теологические темы.

Создавалось впечатление, что гибель мирных жителей не дает покоя совести командира и ему хочется доказать самому себе, что в Буденновске он поступил, как и подобает истинному мусульманину. Интересно, что Басаев даже пообещал Юзеллу пустить православного священника отслужить службу на братских могилах русских солдат под Ведено.

Следующая моя встреча с Басаевым произошла приблизительно через год. И вновь я столкнулся как будто бы с незнакомым человеком. Басаев уже больше не проявлял веротерпимости: «Никаких попов на свою территорию я не пущу! Юзелл — американский шпион, и я не буду прислушиваться к его мнению».

Однако и во время второй моей встречи с Шамилем Басаевым он еще не был сторонником «перманентной исламской революции». Шамиль заявил мне тогда, что после окончания чеченской войны, он удалится в горы и станет «обычным пчеловодом». Увы, знаменитый террорист не выполнил своего обещания — салафиты убедили его, что настоящей мусульманин не должен «замыкаться» на своей родине, а обязан освобождать мусульман по всему миру.

«Пусть даже весь мир заполыхает синим пламенем, пока не будут освобождены мусульмане от Волги до Дона», — заявил Шамиль Басаев вскоре после того, как его боевики вторглись в Дагестан.

Однако в 1996 году Кремлю удалось уничтожить Басаева, а еще раньше были уничтожены и другие видные лидеры сепаратистов: Аслан Масахадов, Хатаб. В этой ситуации новому главе Чечни, волевому и решительному Рамзану Кадырову, удалось разгромить разрозненные, лишенные харизматических лидеров группировки сепаратистов.

Грозный во вторую чеченскую

Особый субъект Российской Федерации

То, что ты попадаешь в особый регион Российской Федерации, ощущается в Чечне сразу. Портреты чеченского президента Рамзана Кадырова и его отца — предыдущего лидера республики Ахмата хаджи Кадырова — встречаются в чеченской столице через каждые сто метров. «Гордимся тобой, Рамзан, достойный сын народа!», «Заветам Ахмата хаджи верны!» — написано на стенах многих домов города. «В новейшей истории чеченского народа Р. А. Кадыровым открыта страница, ставшая ярким примером для подражания для многих поколений чеченской нации. Это пример мужественности и героизма, самоотверженности и преданности своему народу», — повествует стенд в грозненском университете.

Профессия художника сегодня стала одной из самых прибыльных в Чечне: портреты Кадыровых, регулярно уничтожаемые боевиками, можно видеть на въезде в каждое чеченское село. Ближайшие приближенные чеченского президента ездят на машинах с номерами КРА (Кадыров Рамзан Ахматович); говорят, милиция такие автомобили не имеет права останавливать.

При этом в республике любят не только своего лидера, но и руководство России. Главная магистраль города поделена надвое. Верхняя часть носит имя Ахмата Кадырова, а нижняя названа в честь второго президента России Путина.

За мусор — штраф и физическое наказание

Не забывают в Чечне и о нравственном облике народа. В ресторанах не подается спиртное, а купить алкоголь можно только в специальных магазинах с 8 до 10 утра. В Грозном можно увидеть плакаты с изображением двух девушек: одна в платке на фоне мечети, другая с распущенными волосами на фоне пропасти. Правоверная мусульманка обращается к отступнице: «Я чеченка и горжусь этим. Поддерживаю традиции нации. А кто ты? Твое одеяние оскверняет образ чеченки».

Женщинам — служащим государственных учреждений запрещено появляться на работе с непокрытой головой. Тот же запрет распространяется и на учащихся. По сути, в Чечне де-факто действует «полиция нравов» — гвардейцы Кадырова следят, чтобы женщины ходили в платках, а мужчины не отпускали длинные волосы.

Чеченские ваххабитки

«Твое одеяние оскверняет образ чеченки». Плакат, призывающий к нравственному облику в кадыровской Чечне

Сейчас на улицах чеченских городов уже не встретишь неправильно одетую девушку или патлатого парня, но вот мусорить люди не перестали. И с этим тоже борются. Так на мечетях можно увидеть надписи: «За мусор — штраф и физическое наказание!»

Мечеть «Сердце Чечни» имени Ахмата Кадырова

Эта одна из самых больших мечетей в мире является любимым детищем Рамзана Кадырова. В реальности сооружение представляет лишь слегка измененную копию знаменитой Голубой мечети в Стамбуле, и действительно этот крайне дорогостоящий грозненский новодел выглядит величественно.

В 2013 году, по инициативе президента Чечни, мечеть участвовала в конкурсе десяти визуальных символов России и едва не заняла первое место. Дело в том, что по призыву Рамзана Кадырова за мечеть проголосовало едва ли не все население республики. Чтобы проголосовать, можно было послать за 3,5 рубля sms — сообщение, причем делать это можно было неоднократно. То, что символом России может стать мечеть, выглядело просто дико. Некоторые российские националисты даже считали, что победа мечети в конкурсе будет хорошей новостью, так как откроет глаза русским на то, кто реально сегодня правит в России.

«Мечеть имени Ахмата Кадырова будет являться не только символом современной России, но и всей путинской эпохи, выражая не только плачевную действительность, но и отношение действующего правительства к русскому народу», — написал в социальных сетях один из «сторонников» победы «Сердца Чечни» в конкурсе.

Однако вскоре мечеть обошел в голосовании коломенский кремль. После этого Рамзан Кадыров снял «Сердце Чечни» с голосования, заявив о фальсификации подсчета голосов. Сразу же после заявления группы молодых людей в Грозном забросали камнями и яйцами местные офисы «Мегафон» и «Билайн».

Мое знакомство с мечетью «Сердце Чечни» началось нервно. Первое, что я увидел, это как милиция оттесняла с площади группу плохо одетых местных женщин. Выяснилось, что чеченки надеялись встретить на богослужении Рамзана Кадырова и попросить, чтобы им выплатили компенсацию за разбомбленное жилье. Компенсацию в Чечне давали, но нужно было заплатить «откат»; увы, деньги на взятку были не у всех.

Не успел я расстроиться из-за проблем бедных женщин, как проблемы начались уже у меня. Мечеть охраняли и обыскивали всех входивших туда подростки лет семнадцати. По — русски молодые люди не говорили.

— Зачем русский знать? Ты чеченский знать? — спросил меня наслаждающийся своей властью подросток. Обнаружив у меня в кармане пачку сигарет, он немедленно бросил ее на землю. На мое требование поднять сигареты страж не реагировал. После короткой перепалки на чеченском сигареты поднял сопровождающий меня грозненский знакомый.

— Ты еще легко отделался. У местных сигареты «конфискуют» и бросают в специальный чан с водой на входе в мечеть, — сказал мне приятель.

Интерьер святыни поражал своей роскошью: золото, белый мрамор… Но возникает вопрос: откуда такие деньги? Да, у Рамзана Кадырова много богатых друзей среди мусульман всего мира, и щедрые пожертвования, несомненно, были. Но хватило ли этих денег? Осматривая мечеть, дворцы и небоскребы современного Грозного, я ловил себя на тщеславных мыслях: «Не исключено, что вся эта роскошь появилась не без моей помощи!» И основания для таких предположений у меня были. Ведь не секрет, что Кремль, используя деньги российских налогоплательщиков, вложил просто огромные средства в восстановление разрушенной во время войны Чечни.

Джинн из Иерусалима

В республике при поддержке Рамзана Кадырова создан центр исламской медицины, где больных лечат, мягко говоря, странными для современного мира методами.

«Здравствуйте, я джинн из Иерусалима, и мне 2000 лет. Я поселился в тело девушки, на которую вы смотрите!» — представляется мне в центре исламской медицины в Грозном молодая миловидная женщина. Нечто подобное мне говорили и другие пациенты центра. «Врачи» учреждения мне объяснили, что я беседовал отнюдь не с душевнобольными, а лишь с людьми, пострадавшими от бесов. По мнению моих собеседников, человек вылечится после того, как джинн будет выгнан из него с помощью молитвы.

Дудаеву и не снилось

Те права, которые сегодня даны Кремлем Рамзану Кадырову, намного больше тех, что добивался Джохар Дудаев от Бориса Ельцина. Бывший советский генерал вовсе не хотел полной независимости, он лишь хотел широкой автономии и уважения. Увы, российский президент попросту проигнорировал «этого выскочку», и тогда гордый горец впал в ярость.

Владимир Путин учел ошибки своего предшественника. Отношения Кремля с Чечней очень похожи на действия царской России в одном из ее протекторатов — Бухарском эмирате. Во внутренней политике бухарцам была предоставлена полная самостоятельность, а вот в политике внешней эмир был обязан подчиняться указаниям из Санкт-Петербурга.

Конечно же, многое из того, что сегодня происходит в Чечне, для россиян, мягко говоря, странно, но если таким образом удается добиться стабильности на всем Северном Кавказе, то так ли уж нам важно, по каким законам живут в Чечне?

2. Чеченский характер

«Пока вы нас бомбили, они нас кормили»

Впервые с народами Северного Кавказа я познакомился, когда работал журналистом на первой войне в Чечне. В первый же день моего приезда в Грозный я взял машину. Таксистом оказался благообразный старик с внушительной седой бородой и в папахе. В дороге старец расспросил меня, кто я и откуда. Когда в конце пути я хотел расплатиться, то шофер категорически отказался брать с меня деньги: «Платить должен вам я, не вы. К сожалению, сейчас у меня нет лишних денег — вчера российская авиация разбомбила мой дом. Поэтому просто огромное вам спасибо за вашу благородную работу!»

Интересно, что в это время в республике совершенно не было антирусских настроений. В отличие от «цивилизованных» чехов и прибалтов, чеченцы не отождествляли простых русских с их правительством. Во время бомбежек российской авиации чеченцы и русские сидели в одних убежищах, и никому не приходило даже в голову обвинять местных славян в том, что Чечню бомбят их соплеменники.

«Остались, как водится, подвалы, из которых выползали люди. Их несомненный национальный облик, как и вообще совершенно русский облик Аргуна, делал произошедшее совершенно ирреальным… Тех двух стариков, которые врезались в наш разговор, звали Василий Кронштан и Мария Троценко. Они услышали слова капитана. «А вы знаете, что тут чеченцы творили с русскими людьми? И заполошно закричали, наступая на вооруженного офицера:

«Пока вы нас бомбили, они нас кормили!»» — пишет в книге «Карта Родины» журналист и писатель Петр Вайль, и я безоговорочно ему верю.

Благородство чеченцев просто поражало. В любом селе мне с радостью бесплатно давали кров и еду, таксисты часто отказывались брать с меня деньги за проезд, а когда же я один раз попал под обстрел российских снайперов, чеченские боевики прикрыли меня своими телами.

«У вас три дня!»

Правда, один конфликт с чеченцами у меня все же был. Газета, где я тогда работал, опубликовала статью с явным сливом из спецслужб о переброске оружия боевикам из Азербайджана. И хотя я к этой заметке не имел никакого отношения, хозяин дома, где я остановился с коллегой, почему-то решил, что этот материал написал я. Он объявил нас своими кровниками, но, поскольку мы были у него в гостях, разрешил нам уйти. «По нашим законам, я могу вас преследовать только через три дня!» — объявил нам хозяин. Мы благополучно уехали, и, насколько я понимаю, мстить нам никто и не пытался.

«Очередь плохих»

Увы, после вывода российских войск из республики я не узнал столь полюбившийся мне народ. В Чечне стали захватывать в заложники журналистов, включая тех, кто делал всё для победы сепаратизма. «Чему ты удивляешься?! Просто вначале они тебе свои хорошие качества показывали. Теперь наступила очередь плохих», — посмеялся над моей растерянностью пожилой русский учитель из Грозного.

Действительно, такое поведение не было удивительным. Горцы славятся своим гостеприимством и широтой души, поэтому практически никто из них не будет мелочным настолько, чтобы ограбить журналиста, путешествующего по Чечне с несколькими сотнями долларов. Другое дело, когда за представителя прессы стало возможным получить миллионный куш. В этом случае искушение часто оказывалось слишком сильным.

Может ли женщина водить машину?

Другим неприятным открытием было для меня отношение чеченцев к женщинам. В Чечне меня вызвался бесплатно возить по республике молчаливый мужчина средних лет по имени Зелимхан. Как объяснил мне мой новый знакомый, он хочет показать журналисту «правду о войне» на его родине. Зелимхан мне очень нравился своей тактичностью, бескорыстием и храбростью. К сожалению, мое отношение к этому человеку поменялось после того, как он пригласил меня к себе в гости. Мы сидели за столом, а жена и невестка Зелимхана прислуживали нам. Если блюда запаздывали, то мой приятель прикрикивал на женщин, и они затравленно вздрагивали. «Бабы должны знать свое место. Никогда не сажай их с собой за стол, и уж ни в коем случае не пей с ними!» — обучал меня житейской мудрости Зелимхан.

Возможно, конечно, это крайняя точка зрения, но в той или иной степени отношение к женщине как неравной мужчине характерно для чеченского общества. Например, недавно я смотрел репортаж чеченского телевидения о том, можно ли разрешать женщинам водить машину. Делал его грозненский журналист, известный своими демократическими, прозападными взглядами. Большинство опрошенных репортером жителей было против, чтобы женщина водила машину, но интересно даже не это. Один из респондентов сказал, что в принципе он не против, чтобы женщина водила машину, но своей жене «водить не разрешает». Показательно, что либерального журналиста отнюдь не удивило, что можно запрещать что — то жене, он лишь поразился «двойным стандартам» респондента.

Или еще пример: на социальной страничке известной чеченской правозащитницы обсуждают тему геев. Один из дискутирующих пишет: «Раньше наши женщины даже не могли произнести этого мерзкого слова. Еду в машине с другом и его сестрой. И тут сестра вдруг спросила про якобы «гонения на геев в Чечне». Друг остановил машину и ударил сестру: «Чтобы ты больше никогда не произносила этого страшного слова!» Я же, сочувствуя эмоциям друга, молчал». Самое интересное, что никто из обсуждающих тему не возмутился этим постом.

Практически таково же отношение к женщине и у других горских народов Кавказа. До свадьбы молодые люди не имеют права общаться друг с другом, а подать руку чужой жене считается оскорблением мужа.

О традициях абречества

Сдержанность в проявлении своих чувств, рыцарство испокон веков культивировались в обществе северокавказских горцев. Однако, с точки зрения той же горской морали, «набег» на чужую территорию являлся не преступлением, а лишь проявлением отваги. Вспомним о традиции абречества, до сих пор культивируемой в кавказском обществе. Если отбросить романтический флер, то, по современным понятиям, абрек — это попросту профессиональный бандит.

При этом с точки зрения ислама некоторые запреты российского уголовного кодекса вызывают сомнения. Вряд ли с точки зрения этой религии является грехом обложить данью бизнесменов-мошенников. Легко «оправдать» и ограбление банка — ростовщичество запрещено в Исламе. В недавнем интервью одному из русских изданий (Лента. ру) бывший заключенный Виктор Луковенко утверждает, что среди верующих заключенных очень много выходцев с Северного Кавказа, причем часто они сидят за ограбления банков.

Чеченец — это звание

В Чечне любят подчеркивать, что чеченец — это не национальность, а звание, которое надо еще заслужить. Такое же отношение к своей национальности и у других горских народов Северного Кавказа. В горцах с малолетства воспитывают храбрость. Если человек проявляет трусость, то позор падает на весь его род. Поэтому люди здесь просто боятся струсить.

Другой сильнейшей чертой горцев является их солидарность. Интересна моя беседа с чеченским таксистом. Он мне с гордостью рассказывал, что его сын шел по Москве и услышал крики на чеченском: его земляки дрались с грузинами. Молодой человек (не зная, кто прав) немедленно вступился за своих и был зарезан ножом. С точки зрения таксиста, его сын поступил как герой.

Самое интересное, что в современном российском обществе эти специфические черты горцев оказываются востребованными и дают преимущества кавказцам по сравнению с русскими.

Мне вспоминается эпизод из фильма «Крестный отец». У итальянца в США изнасиловали дочь, он обращался в полицию, но та ничего не сделала. Тогда он пошел к землякам из сицилийской мафии, и те ему быстро помогли. То же самое действует и в современной России. Если кавказца обидят в Москве, то он скорее предпочтет обратиться в свою диаспору, чем в полицию, на помощь которой можно рассчитывать далеко не всегда. Можно спорить, насколько правильна такая солидарность, но факт остается фактом: любой горец, в отличие от среднестатистического русского, чувствует себя в нынешней России вполне защищенным.

При этом горцы пытаются помогать друг другу не только в беде. Так, например, одному моему знакомому, талантливому журналисту, выходцу с Северного Кавказа, его земляки-бизнесмены оплатили первичный взнос за дорогой автомобиль. Их логика была понятна: негоже нашему земляку, известному репортеру, ездить на какой — нибудь развалюхе.

Кроме того, выходцы с Кавказа зачастую гораздо энергичнее русских. Так, с трудом говорящий на языке Пушкина гастарбайтер покупает в Москве разбитые «Жигули» и начинает без страха «бомбить» в незнакомом городе. Если же на него «наедут» другие частники, то он, не задумываясь, вступит в драку.

В условиях отсутствия правовой защищенности храбрость и защита влиятельного клана — одни из главных факторов успеха в обществе. Поэтому кавказцы часто оказываются конкурентоспособнее в мире «дикого» нецивилизованного капитализма.

С волками жить — по-волчьи выть

«Но почему горцы считают, что и за пределами их исторической родины все должны жить по их законам и уважать их традиции? Что это: высокомерие или невежество?» — можно слышать от москвичей. Ну, во-первых, так, конечно же, думают далеко не все выходцы с Кавказа. Такие взгляды (и то далеко не всегда) скорее характерны для тех, кто приезжает в русские города ненадолго. И такому поведению есть определенное объяснение.

Возможно, здесь на генетическом уровне срабатывает память о набегах на чужую территорию, где можно не следовать той же морали, что и дома. Кстати, сразу же после окончания первой чеченской войны мне приходилось слышать от чеченцев, что теперь, в качестве компенсации за разрушения в республике, им можно «покорять Москву», «делать в ней что угодно». Но все же такой подход достаточно редок.

А вот снисходительное отношение к русским действительно присутствует. Повод для этого дает, конечно, традиционное российское пьянство, но не только. Помню, после того как в Буденновске были захвачены заложники, чеченцы недоумевали по поводу поведения местных жителей: «Да, мы на вас напали! У нас в такой ситуации поднялся бы весь город, а у вас вышел лишь один старик с ружьем! Что же вы за народ?!»

На Кавказе любят силу, и, чувствуя слабину славян, горцы действительно часто ведут себя как хозяева. Способствует такому поведению и любовь кавказцев к показной крутости. Так, например, в Чечне шутят: «Если бы чеченский понт светился, то над Грозным бы стояли «белые ночи».

Но так ли уж виноваты горцы в навязывании своих «правил игры» за пределами их «исторической родины»?

Подобное поведение вполне применимо в мире, где действуют «законы джунглей», но совершенно не эффективно в нормальном правовом государстве, с работающими законами и полицией. Кстати, в США, где я сейчас живу, со времен фильма «Крестный отец» все поменялось кардинально.

Здесь не меньше мигрантов, чем в России, но большинство из них не нарушает закон — так просто легче добиться успеха в американском обществе. В нынешней Америке былая ковбойская удаль и уж тем более опора на национальную диаспору являются малозначимыми для успеха. Гораздо большее значение имеет образованность и, как это ни патетично звучит, честность.

Большинство американских кавказцев вполне законопослушные граждане. Правда, в отличие от России, им далеко не всегда удается добиться высокого социального положения. В Лос-Анджелесе, например, почти все таксисты — выходцы с Кавказа.

Из США многое из того, что сегодня происходит в Москве, воспринимаешь почти как фантастику. Например, моя московская знакомая рассказывала мне, как ее чуть не задавили кавказцы на «Лексусе» в ее собственном дворе. Бедная девушка комплексует, что испугалась ответить. А в США ей и отвечать не надо было бы. Всего один звонок в полицию. Приезд как минимум двух полицейских машин. Лишение водительских прав водителя «Лексуса», а если он не гражданин США, то и принудительная депортация.

3. Кавказские мусульмане и «люди писания»

Чечня оказалась полезна мне не только в качестве уникального журналистского опыта. Именно в этой страшноватой республике произошло знаменательное духовное событие в моей жизни.

Как-то в самый разгар боев в январе 1995 года я вместе с американским журналистом Юрием Зараховичем пришел в храм Михаила Архангела в Грозном. Нас принял священник Анатолий Чистоусов. Разговор в пустом холодном здании проходил под непрерывный гул разрывающихся снарядов, ожесточенные бои шли буквально на соседней улице, но священник был абсолютно невозмутим. Уходить из храма не хотелось, на улице было очень опасно: кроме вероятности попасть под случайный снаряд, можно было получить и пулю от засевших на крышах снайперов. Но, рано или поздно, нам все равно нужно было покинуть церковь, и наконец мы решились.

— Благословите, батюшка, — попросил Юрий Зарахович.

Священник его благословил и вопросительно посмотрел на меня. Я честно признался, что некрещеный.

Батюшка все же благословил и меня, добавив при этом, что я скоро крещусь, и, скорей всего, в грозненской церкви.

Действительно, летом того же года Анатолий Чистоусов крестил меня в грозненском храме.

Этого человека можно без преувеличения назвать христианским подвижником. Анатолий Чистоусов окончил военное училище по специальности штурман ВВС, работал замполитом в военном летном училище Ставрополя. В 1993-м майор Чистоусов уволился из вооруженных сил, в марте 1994 года был рукоположен в священники и получил свое первое назначение: был направлен в Чечню.

«В декабре 1994 года там (в Чечне. — Прим. авт.) начались широкомасштабные военные действия. Храм оказался в эпицентре боев, несколько снарядов попало в него, был разрушен второй этаж церковного дома. Но богослужения продолжались — теперь уже в подвале. Среди пуль и снарядов отец Анатолий шел к солдатам, к находившимся в подвалах домов жителям города: исповедывал, причащал, крестил.

Его подрясник был прострелен в нескольких местах, но он вновь и вновь шел к тем, кто ждал его», — вспоминает митрополит Ставропольский Гедеон (Докукин). Вскоре после начала боевых действий отец Анатолий оказался единственным православным священником в Грозном, потому что настоятель и благочинный, как только опасность стала слишком серьезной, покинул город, храм и свою паству.

29 января 1996 года отец Анатолий Чистоусов вместе с сотрудником Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата протоиереем Сергеем Жигулиным был захвачен чеченскими боевиками. Обоих священников пытали, били кнутом, не давали пить. В конечном итоге протоиерея Сергея удалось освободить, а Анатолий Чистоусов был расстрелян.

Как вспоминал протоиерей Сергей Жигулин, Анатолий Чистоусов вел себя в плену исключительно мужественно. После очередного допроса отец Анатолий сказал Жигулину: «Слушай, брат, ведь это счастье — пострадать за Христа, умереть с Его именем на устах».

Конечно же, сейчас, когда отец Анатолий стал мучеником за веру, трудно утверждать, что все, что говорят о жизни в Грозном этого человека, — правда. Так, например, у меня вызывают сомнения, что можно выжить и даже не быть раненым, если твой подрясник прострелили.

В любом случае, не вызывает сомнения, что Анатолий Чистоусов был неординарный и мужественный человек. Показательно, что об этом священнике очень тепло пишет человек, заслуживающий полного доверия: протоиерей Александр Шаргунов (отец известного писателя Сергея Шаргунова).

«Когда у людей военной профессии есть хотя бы капля благочестия, оттого что вся жизнь их сопряжена с опасностью и со служением другим, Господь через эту каплю веры может совершать великое.

Есть понятие «воинский долг», и это понятие должно быть также одним из главных для воинов Христовых. Все лучшее, что есть на земле, существует для возведения к небесному. В эту зиму в плену на Кавказе, который так богат виноградниками, отец Анатолий Чистоусов, глядя на них, не раз, наверное, вспоминал слово Христово: «Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15, 5).

Но что значит пребывать в Господе? Что пережил отец Анатолий, находясь в плену прежде мученической кончины? Существует некий непреложный духовный закон, общий для всех.

Когда в сердце благодать, Сам Господь как будто несет нас на руках через все преграды. Но наступает время, когда благодать как будто оставляет нас и мы должны идти сами. Потому наше слово сегодня и всегда — о верности долгу», — пишет протоирей Александр.

Мученическая гибель отца Анатолия показала новую тревожную тенденцию: появление враждебности к христианам у части российских мусульман. Традиционно отношения между мусульманами и христианами в России (да и во всем бывшем Союзе) были достаточно хорошие. Например, во время гражданской войны в Таджикистане даже радикальные исламисты говорили мне, что мусульмане всегда уважали людей писания (христиан и иудеев). У стен душанбинской мечети (внутри здания всем верующим не хватало места) я среди молящихся мусульман наблюдал и крестящихся на мечеть русских юродивых; их никто не трогал.

Отношение к христианам в Чечне стало меняться во время первой чеченской войны. Так, один раз при мне полевой командир заявил пленным русским солдатам: «Вы тут своими нательными крестами не хвастайтесь, нам, мусульманам, это ни к чему».

Достаточно много писали и о российском солдате Евгении Родионове, которого, как утверждает его мать, боевики обезглавили за отказ снять нательный крест и принять ислам. Протоирей Александр Шаргунов и ряд других известных священников выступили за канонизацию Евгения, однако синодальная комиссия пришла к выводу, что нет достаточных доказательств того, что солдат действительно был убит из-за отказа отречься от христианства.

Однако, в любом случае, автор может засвидетельствовать, что если пленный российский солдат принимал ислам, то обращение с ним становилось гораздо более гуманным. Например, я встречал таких новообращенных мусульман в чеченских семьях, живших в них фактически на правах родственника.

Особенно часто нетерпимо относились к христианам боевики-«ваххабиты». Интересно и отношение к христианам чеченского террориста Тамерлана Царнаева, устроившего взрыв на марафоне в Бостоне. Как вспоминают очевидцы, Тамерлан прервал службу в бостонской мечети, когда имам привел пастве в качестве примера Мартина Лютера Кинга. По мнению Царнаева, мусульманину нечему учиться у христианина.

Такой подход к христианам (не как к людям писания, а как к врагам) достаточно характерен для боевиков Исламского государства (ИГ) в Сирии, Ираке и Египте, где нападение на христианские церкви стало уже почти рутинным явлением.

Похоже, что это отношение к христианам получает все большее распространение и среди северокавказских радикалов. Так, 18 февраля 2018 года во время празднования Масленицы в православном храме дагестанского города Кизляр молодой местный житель, накануне присягнувший «Исламскому государству» (ИГ), открыл стрельбу по прихожанам из охотничьего ружья, крича: «Аллах Акбар!» ИГ взяла на себя ответственность за этот теракт, в результате которого погибло пять женщин.

Увы, поскольку количество сторонников Исламского государства увеличивается как на Кавказе, так и в Средней Азии, нет никакой уверенности, что подобные кровавые бойни не повторятся вновь.

4. Живущие по законам шариата анклавы в Дагестане

По законам шариата жили не только в Чечне, но и в отдельных анклавах Дагестана, где были де-факто созданы микрохалифаты. Конечно, не случайно, что шариат стал внедряться именно в тех селах, где были сильны позиции «ваххабитов».

Наиболее крупным таким анклавом была так называемая Кадарская зона, где местные жители (даргинцы по национальности) провозгласили «отдельную исламскую территорию». «Территория» располагалась в Кадарском ущелье; в нее входило крупное село Карамахи, а также селения Чабанмахи, Кадар и Ванашимахи. Кадарскому микрохалифату оказывал личное покровительство знаменитый чеченский полевой командир арабского происхождения Хаттаб, женившийся на местной девушке.

Село Губден

Я побывал в Карамахи в 1998 году. На въезде в село меня встретил плакат: «Вы въезжаете на территорию, живущую по законам шариата. Ввоз алкоголя и наркотиков запрещен!» Здесь же располагался вооруженный пост. Вежливые бородачи тщательно изучили мое журналистское удостоверение, проверили содержимое моего рюкзака («Вдруг, водку с собой везешь! Знаем мы вашего брата-репортера!») и лишь затем пропустили меня в село.

То, что я увидел, мало походило на привычный для меня Дагестан. Больше всего поражала ухоженность улиц, добротность домов. Практически во дворе каждого дома стояли «КАМАЗ» (почти все местные жители работали дальнобойщиками) и дорогая иномарка. Одетые в паранджу женщины отказывались отвечать на мои вопросы, а вот их мужья с бородами по пояс были вполне словоохотливы.

— Мы не пьем, не курим и, как настоящие мусульмане, много работаем. Именно в этом секрет нашего богатства. Однако за годы советской власти сложилось целое поколение людей, которых раздражает, когда люди ведут жизнь настоящего мусульманина. Именно такие кафиры и дали нам кличку «ваххабиты», — утверждал в беседе со мной один из лидеров мусульманской общины села Карамахи Мухтар Атаев.

Хотя Атаев и настаивал, что местные жители занимаются «мирным трудом», он не отрицал, что местные салафиты вооружены самым современным оружием, и у них есть даже зенитные установки.

— Мы мирные люди и ни на кого не собираемся нападать. Оружие нам нужно лишь для того, чтобы Кремль не напал на нашу исламскую территорию, — объясняет мне Атаев.

— А помогут ли вам в случае вторжения российских войск чеченцы? — спрашиваю.

— Конечно же, чеченские братья придут нам на помощь, но не только они. Наш учитель Хаттаб женат на девушке из нашего села и считает Карамахи своим домом, и этот великий мусульманин не останется в стороне, если в наш дом постучится беда.

Я было хотел поспрашивать моего нового знакомого еще по военной тематике, но он деликатно перевел разговор на другую тему:

— Все, ни слова больше о войне! Наше главное оружие — это знания. Пойдемте, я покажу вам наш аналитический центр, чтобы вы не думали, что беседуете с какими-то деревенскими дикарями.

Центр и правда впечатлял. Здесь стояли самые современные компьютеры, была создана видеотека.

— У нас есть данные о всех дагестанских и российских политиках, мы можем послушать и посмотреть все их речи. Мы не какие-то там кровожадные дикари, а миролюбивые современные мусульмане, — хвастался Мухтар.

Тем не менее миролюбивость кадарских салафитов вызывала у меня определенные сомнения. В 1998 году было совершено нападение на российскую воинскую часть в городе Буйнакске. Ответственность за нападение взяла на себя подпольная организация «Центральный фронт освобождения Дагестана».

— По милости Аллаха, мы подняли оружие против русских кафиров, и то, что народ Афганистана и чеченский народ победили в войне против российских агрессоров, — это доказательство того, что мусульмане побеждают своей верой, а не числом и снаряжением. Мы хотим освободить Дагестан от русских кафиров, чтобы они не командовали нами, чтобы не учили, как нам жить и как умирать, чтобы не забирали наших детей в свою армию… Вооружайтесь и обучайтесь, чтобы прогнать русских кафиров с нашей земли. Кто хочет подняться против русских кафиров, приходите к нам обучаться. Мы объединимся в единую силу. Пока мы вместе, весь мир будет у наших ног, а это неплохая собственность. Аллах Акбар! — говорилось в прокламации «фронта».

Дагестанские власти почти сразу же «вычислили», какие именно силы входят в подпольную организацию. Они в открытую заявили, что нападение на российских военных совершил отряд Хаттаба при поддержке кадарских «ваххабитов». Косвенно это подтвердили и российские власти. Так, тогдашний секретарь Совета безопасности России Иван Рыбкин заявил, что «для спецслужб не секрет, что большинство лагерей и тренировочных баз полевого командира Хаттаба находятся на территории Дагестана».

Село Губден

Утверждение Рыбкина подтверждает публикация британского Кестонского института, опубликовавшего рассказ пожелавшего остаться неизвестным сотрудника Института востоковедения РАН, который, под видом желающего приобщиться к «истинному исламу», прожил месяц в карамахинской общине фундаменталистов (Lifeamong Dagestan’sMuslims:aneyewitnessaccount, keston.org, 1 ноября 1999).

По словам очевидца, день в общине был разбит на две части. Утро фундаменталисты проводили в спортивных упражнениях: отжимались, бегали трусцой по пересеченной местности. Как говорили «братья», «моджахеда ноги кормят», «тяжело бегать в горах, зато когда спустимся и пойдем на Махачкалу, будем бегать как джейранчики».

Однажды во время бега трое «братьев» отстали, и тогда амир (учитель) сказал им: «Если вы здесь так медленно все делаете, то как же вы возьмете Москву?!»

Во второй половине дня фундаменталисты изучали ислам под руководством улемов (учителей), прошедших обучение в медресе Сирии, Саудовской Аравии и Пакистана. За любой проступок полагалось наказание: как правило, это были удары палками или отжимание от пола и пробежка по пересеченной местности. Гостя общины поразило то, что, назначив наказание, учитель и не пытался следить, выполнит ли его ученик. Считалось, что в исполнении наказания заинтересован сам провинившийся, чтобы искупить свой грех перед Богом.

Очень часто, особенно по пятницам, демонстрировались документальные фильмы, снятые в разных точках, где происходят конфликты между мусульманами и «неверными».

В конце курса обучавшимся предстоял экзамен. Каждый из «братьев» должен был выучить наизусть 15 сур и ответить на пройденные в течение курса вопросы. Продолжительность обучения была три недели. Сдавшие экзамен допускались ко второй части — военной подготовке, включавшей в себя рукопашный бой, стрельбу из различных видов оружия, начиная от пистолета и кончая зенитными установками; тактике, в том числе ведению боя в условиях горной местности.

Увы, «взять Москву» кадарским салафитам не удалось. После вторжения боевиков Шамиля Басаева в Дагестан в Кадарскую зону были введены российские войска, боевики — ваххабиты оказали им ожесточенное сопротивление. В конечном итоге боевики были разгромлены, а село Карамахи было разрушено до основания.

Более удачным оказалась судьба даргинского села Губден. Хотя в нем и находится часть дагестанского ОМОНа, в селе по — прежнему очень сильно влияние ваххабитов.

Попасть в село Губден из Махачкалы оказалось задачей не из легких. «Да не поеду я к этим ваххабитам, — бурчал каждый из таксистов на махачкалинском вокзале. — Там у них менты на блокпостах, а в самом селе эти фанатики с кинжалами ходят». Неожиданно мое положение спас молодой веселый парень: «А я их не боюсь! Да и блокпост знаю как обойти. Давай сто долларов — и поехали».

Сначала дорога идет вдоль моря: бесконечные пляжи, чуть солоноватый запах высушенных растений. Затем водитель повернул направо — в сторону гор. Ландшафт сразу же сменился: по бокам дороги возникли холмы, покрытые кустарниками. Перед въездом в Губден мой шофер не стал снижать скорость, и блокпост мы проехали буквально за секунду, вообще без проверки. «Я всегда так делаю — начнешь притормаживать, подумают, что чего — то боишься, и начнут тормошить машину. А едешь быстро, значит, местный житель — ну чего с тебя возьмешь!» — делится своими хитростями водитель.

Население Губдена — 16 тыс. человек. Многие живут довольно богато. Почти у каждого дома стоит «КАМАЗ» или автобус. На «КАМАЗах» местные жители возят грузы по всей России, а на автобусах — челноков, опять же по всей стране и даже за границу.

«Земли у нас очень мало — она не прокормит, — говорит мне однорукий местный житель Ахмед. — Раньше я работал на «КАМАЗе», но после аварии переквалифицировался и стал возить челноков в Польшу. Меня даже польские гаишники знали!» «А сельское хозяйство что — полностью забыто?» — спрашиваю я Ахмеда и понимаю, что мой вопрос даже немного обижает моего собеседника. «Корова в каждом доме есть, — отвечает он. — Выращиваем немного овощей, фруктов, но это так, для себя».

Село Губден

Как только я отправился на прогулку по селу, за мной увязалась группка горластых школьниц. Девочки шли по пятам, чему-то несказанно радуясь. Однако когда я решил закурить, их смех резко утих, и мои новые знакомые как по команде стали гневно показывать на небо, крича: «Аллах!»

Тут стоит оговориться, что Губден — особая точка Дагестана. Местное население гораздо религиознее, чем в других регионах республики. Здесь запрещено курить и пить, в магазинах не продаются спиртное и сигареты, а еще несколько лет назад пойманных пьяниц сажали в клетки и, чтобы опозорить, выставляли напоказ на улицах села. Все женщины здесь ходят в платках, многие — в парандже, и никого не удивляет, что часть сельчан имеет по две жены.

В разговоре с девочками я выяснил, что часть из них не хотят ходить в школу из-за того, что девочки и мальчики вынуждены учиться в одном классе. «Проблема посещения школы девочками действительно стоит очень остро, — признается директор губденской школы Магомедали Исмаилов. — Еще два года назад школу не посещали 138 девочек. Но сейчас, благодаря большой профилактической работе, число «религиозных» отказниц сократилось до десятаа».

В окрестностях поселения неспокойно. Люди уже давно забыли те дни, когда ходили в лес. Полноправными хозяевами в нем являются боевики, а само село окружено бойцами ОМОНа, согнанными сюда со всего Дагестана.

«Было бы неправдой считать, что в селе живут одни ваххабиты. Расхождения между нами и ваххабитами очень незначительны, — признается мне председатель сельсовета села Губден Ахмед Ахмедов. — Количество традиционных мусульман здесь даже больше. Причем мы не менее религиозны. Я, например, и сам регулярно устраиваю рейды по магазинам, проверяя, чтобы в них не продавали алкоголь и сигареты. Единственное серьезное отличие в том, что мы считаем, что сейчас в Дагестане нет причин для джихада, понимаемого как борьба с неверными, а большинство ваххабитов придерживаются противоположного мнения».

Тем не менее встреча с ваххабитами меня разочаровала — в них чувствовалась какая-то нетерпимость. Достаточно сказать, что их лидер отказался поселить меня у себя в доме, так как почувствовал запах сигарет. Жены ваххабитов не только отказывались общаться со мной, но даже не отвечали на мое вежливое приветствие «салам алейкум».

Жалобы ваххабитов были, в общем-то, традиционные. «Во — первых, мы никакие не ваххабиты, это просто ярлык, который нам приклеили наши враги, — убеждает меня седобородый старец Магомед Саидгаджиев. — Правильно называть нас фундаменталистами. Наших единомышленников просто замучивают проверками, постоянно вызывают в милицию. Были и случаи, когда милиционеры похищали людей, а потом убивали. Моего сына, например, похитили в центре села, затем подложили ему в руки оружие и объявили боевиком. Как жить в такой атмосфере, когда ребят просто вынуждают уйти в лес и стать боевиками… Моего отца, как уважаемого шейха, посадили в тюрьму в 1936 году. Сегодня в нашей республике вновь повторяются 30-е годы».

Глава администрации Ахмед Ахмедов комментирует: «В целом ваххабитов никто не трогает, но редкие случаи все-таки бывают — люди ведь везде разные. Я слышал, что ваххабиты говорят, будто милиционеры похищают и убивают их единомышленников, но не могу ни опровергнуть, ни подтвердить эту информацию».

Долго бесконтрольно ходить по улицам села не получилось. В штабе ОМОНа отказавшийся назвать свою должность офицер отдела по борьбе с экстремизмом МВД Дагестана по имени Магомед придирчиво изучал мой загранпаспорт: «Сколько у вас виз исламских стран. А говорите, что не боевик». Магомед прерывает мои замечания, что его действия незаконны: «Какие еще законы могут быть на войне?» Затем Магомед все-таки смягчается и даже докладывает оперативную обстановку: «Ваххабиты построили теплушки в горах. Отапливают их по ночам, чтобы мы не заметили их позиций. Впрочем, в лес мы и не суемся — сил на это у нас просто нет».

Магомед признает, что многие фундаменталисты — настоящие профессионалы военного дела. По его словам, четыре жителя села Губден прошли подготовку в Афганистане. Магомед уверен, что мирных фундаменталистов не существует. «Те из них, кто не воюет с нами, попросту снабжают боевиков продуктами!» — убеждает меня силовик. «Эта война надолго. Единственное, что могло бы облегчить ситуацию, — это полное закрытие сообщения с Саудовской Аравией, но сегодня это вряд ли реально», — заявил военный.

Вернувшись в столицу Дагестана Махачкалу, я ощутил себя почти в Европе. По улицам ходили модные, по-европейски одетые дамы, звучала западная музыка. «Действительно, в Дагестане есть целый ряд сел, которые фактически уже живут по законам шариата, — признается бывший министр по делам национальной политики, информации и внешним связям Дагестана Эдуард Уразаев. — Но было бы сильным преувеличением называть нас исламской республикой. Большая часть людей по-прежнему живут по светским законам. Мы и радикальные исламисты находимся сегодня как бы в параллельных мирах и почти не соприкасаемся друг с другом».

Глава X. Среднеазиатские истории

1. Немного туризма

Средняя Азия — несомненно один из самых экзотичных регионов бывшего СССР. Тому, кто любит необычное и готов мириться с небольшими бытовыми трудностями, стоит отправиться сюда. Здесь действительно очень интересно и, кстати, баснословно дешево.

Край гор, пустынь и минаретов

Самарканд, Бухара, Хива — эти города по праву считаются цитаделью среднеазиатской мусульманской культуры. Можно часами бродить по их живописным узким улочкам, любоваться старинными дворцами и мечетями, копаться в торговых развалах со всякой всячиной. Надоело? Поднимитесь на минарет крупнейшей мечети и посмотрите на город с высоты птичьего полета — вид откроется восхитительный.

Центр местной общественной жизни — базар. Любая покупка здесь, благодаря шуткам продавцов, незаметно превращается в увлекательное театрализованное представление. Вечер приятно завершить в одной из чайхан, неспешно потягивая ароматный чай из пиалы, наслаждаясь журчанием фонтана и пением томящихся в клетках птиц. Ночевать лучше всего в одной из маленьких гостиниц с «сохраненным колоритом», устроенных в домах зажиточных горожан XIX века.

Хива

«А сейчас мы немножечко покушаем!»

Древние города — идеальное место для дегустации таджикско — узбекской кухни. Если на Кавказе царит культ вина, то в Средней Азии — культ еды. Гостей здесь встречают непременной фразой: «А сейчас мы немножечко покушаем!»

Руины древней крепости в пустыне Кызылкум

Конечно же, главное местное блюдо — плов, рецепты которого очень сильно разнятся по регионам.

Хороший плов непременно готовится на дровах и в старом, пропитанном жиром казане. Однако, как честно предупреждают повара (их здесь называют мастерами), заранее не узнаешь, каким получится блюдо. Ведь его приготовление — акт подлинного творчества.

Очень популярен в Средней Азии лагман — наваристое блюдо из мяса, овощей, домашней лапши и густого бульона. А в некоторых районах Узбекистана готовят и древнее блюдо кочевников — тандыр-кебаб: куски баранины, запеченные в глиняной печи. Любят в Средней Азии и различные сладости, которые здесь поэтически называют родственниками торта, а также сухофрукты и орешки. Все это обязательно запивается чаем из пиал.

На улице в Бухаре

Кстати, налить полную пиалу гостю считается оскорблением. Это расценивается как намек: мол, пей и уходи. Пиалу полагается наливать с уважением, то есть до половины, а затем следить: не нужно ли подлить гостю новую порцию чая.

Когда вдоволь налюбуетесь антуражем средневекового мусульманского города, пресытитесь пышными пиршествами и долгими чаепитиями, отправляйтесь в Каракалпакию.

Киргизская юрта в горах

Дорога идет по мрачной, почти безжизненной пустыне: лишь изредка промелькнет чья — то юрта или покажется кочевник на верблюде. После утомительного пути наконец видны затерянные в песках древние разрушенные крепости Хорезмской империи.

Или же езжайте в горы. В Киргизии можно поселиться в юрте, питаться здоровой молочной и мясной пищей, кататься на лошадях.

Увы, приходится признать, что, хотя в реальности опасности для приезжих в Средней Азии минимальны, путешественников здесь не так много.

Неразвитая социальная инфраструктура, политическая нестабильность — все это отпугивает туристов.

В горах Киргизии

В киргизской юрте

2. Красные против зеленых: Гражданская война в Таджикистане

27 июня 1997 года в Москве было подписано соглашение об окончании военных действий в Таджикистане. Эта дата считается днем окончания длившейся более пяти лет гражданской войны — одного из самых кровопролитных конфликтов на постсоветском пространстве.

В качестве журналиста я был на гражданской войне в Таджикистане с ее первых дней и вплоть до ее окончания. Человеческая память избирательна, и, конечно, многие впечатления уже попросту забылись. Однако и тех историй, что я помню, достаточно, чтобы показать ужас происходившего.

Женщина за банку тушенки

Зимой 93-го года в Душанбе не топили, и в каждой квартире стояли печки-буржуйки. Газа в городе тоже не было, готовили во дворе на кострах. В качестве топлива пилили деревья на улицах: до войны Душанбе был очень зеленым. Цена на квартиры в Душанбе в те дни приблизительно равнялась стоимости отправки контейнера с вещами в Россию. На душанбинских барахолках торговали по смехотворным для Москвы ценам. Лично меня поразила даже не торговля золотом за треть московской стоимости, а товары наименее удачливых коммерсантов. Продавали все: сломанные будильники, откровенно рваные ботинки.

Таджикские женщины

В городе процветала проституция. Девушка на ночь здесь стоила около 10 долларов, но можно было и попросту купить женщине продуктов. Не знаю, правда ли это, но приходилось слышать, что в горах, где из-за войны с продуктами было особенно туго, женщину можно было купить и за банку тушенки. Возможно, это преувеличение, но в кишлаках было действительно очень тяжело. Основными клиентами голодных таджичек были российские военнослужащие, получающие по местным меркам просто бешеные деньги. Газеты были полны объявлениями: «Выйду замуж, познакомлюсь с российским военным». Для многих местных девушек российский военный стал не профессией, а средством передвижения (местный вариант советской шутки о евреях). Связав с ним судьбу, девушка через некоторое время могла уехать в «богатую и сытую» по ее представлениям Россию.

«Медведь умер, но медвежата живы!»

В гражданской войне в Таджикистане участвовали две противоборствующие стороны: «прокоммунистический» «Народный фронт» и «Объединенная таджикская оппозиция», костяк которой составляли исламисты, слегка разбавленные «демократами». «Советский Союз — это был могучий медведь. Сегодня он умер. Но медвежата живы! Мы еще поборемся!» — на хорошем русском языке раскрыл мне свое видение происходящего в республике лидер «Народного фронта» Сангак Сафаров.

Этот пожилой, крепкий мужчина со шкиперской бородкой, напоминавший постаревшего Абдуллу из кинофильма «Белое солнце пустыни», с первых же минут беседы производил впечатление хотя и не слишком образованного, но явно необычного человека. Буфетчик по профессии Сангак Сафаров был известным в республике уголовным авторитетом, проведшим в общей сложности за решеткой 23 года. Интересно, что этот матерый уголовник оставался «глубоко советским человеком», искренне переживал по поводу распада СССР и просто не мыслил будущее Таджикистана без России.

Пастух

Кардинально другое восприятие мира оказалось у лидеров оппозиции. «Таджикский мусульман хочет жить по вере, но наши кафиры и Россия против. Война от этого», — говорил мне на ужасном русском заросший бородой председатель «Объединенной таджикской оппозиции» и лидер Партии исламского возрождения Саид Абдуло Нури.

Кстати, и он сам, и его окружение произвели на меня диковинное впечатление. Одетые в национальную одежду и очень плохо говорящие по — русски (редкость для таджиков в СССР), активисты партии умудрились сохранить образ жизни, который вели их предки до российской «колонизации».

Беседуя со мной, они все время подчеркивали, что таджикские мусульмане не хотят жить «по русским правилам», когда женщины сидят рядом с мужчинами в автобусе, в магазинах продается спиртное, а по телевизору показывают фривольные сцены.

«Поймите, мы, таджики, совсем другие, чем русские. Вот как-то брать у меня интервью пришла американская журналистка, одетая в шорты. Я искренне хотел ей помочь, но ее наряд настолько смущал меня, что разговор не получился», — откровенничал со мной заместитель председателя партии Мухамадшариф Химатзода.

Справедливости ради стоит отметить, что среди членов оппозиции попадалось немало образованных и вполне светских людей. Причем не только среди «демократов» и националистов — люди достаточно широких взглядов встречались и среди исламистов.

В качестве примера можно назвать заместителя председателя «Объединенной оппозиции», бывшего казикалона (глава мусульман) Акбара Тураджонзода. Пожалуй, более всего в этом человеке поражали два качества: удивительная гибкость, умение настроиться «на волну» собеседника и почти детское любопытство. Как-то во время межтаджикских переговоров в Исламабаде я брал у него интервью в его номере, и вдруг на улице заиграла громкая музыка. Полноватый священнослужитель проворно вскочил на кровать и стал выглядывать в окно.

Поняв, что это пакистанцы играют свадьбу, лидер оппозиции вернулся в кресло и как ни в чем не бывало продолжил беседу.

Во дворе своего дома

Этот прекрасно говорящий по — русски, живой и обаятельный человек очень любил общаться с иностранными журналистами. Главной его задачей было убедить «этих скептиков», что оппозиция «это не средневековые малограмотные фанатики», а образованные и терпимые к чужому мнению люди. В то же время и бывший казикалон, и его единомышленники не пытались скрывать, что хотят дистанцироваться от России, а родственный по культуре Иран им гораздо ближе, чем бывшая метрополия.

«Хотя сейчас Таджикистан формально и независим от России, но на деле он по — прежнему ваша колония. Наши же противники — это те, кто мечтает о возрождении СССР, это те таджики, кто забыл о своих корнях и готов смириться с русской ассимиляцией. Только после нашей победы таджики станут свободными!» — убеждал меня Акбар Тураджонзода.

«Рука Кремля»?

В разговорах со мной лидеры оппозиции часто говорили мне о «руке Кремля», о том, что в реальности они воюют не с «Народным фронтом», а с Россией. Как признался один из активистов Партии исламского возрождения, нападение на российскую 12-ю погранзаставу из Афганистана было подготовлено оппозицией, чтобы заставить Кремль прекратить оказывать помощь «Фронту».

Однако в реальности по-настоящему убедительных и неопровержимых доказательств помощи Москвы «красным» не было. Да, в сентябре 1992 года во время наступления исламской оппозиции офицер расположенной в Таджикистане 201-й российской дивизии Махмуд Худобейрдыев вывел российские танки и направил их на помощь Сангаку Сафарову. Этот эпизод, по мнению многих, переломил ситуацию в гражданской войне, и именно с него началось наступление антиисламистов. Однако, по версии Москвы, Худобейрдыев действовал по собственной инициативе.

Весьма интересны и признания скандально известного экс-полковника ГРУ Владимира Квачкова, который утверждает, что руководство России, Узбекистана и Казахстана поручило ему организовать антиисламистское движение в Таджикистане. Как утверждает Квачков, для этой цели не удалось подобрать другого лидера, кроме как «чисто советского человека», уголовника с 23-летнем стажем Сангака Сафарова. Но опять же — нет твердой уверенности в том, что полковник не преувеличивает своей «роли в истории».

Имам с детьми

Но вне зависимости от того, помогал или нет Кремль «Народному фронту», у Кремля были достаточно серьезные резоны поддерживать противников оппозиции. «Народный фронт» однозначно ориентировался на Россию, был согласен на то, чтобы Таджикистан стал российским сателлитом. Если же победила бы оппозиция, новые власти, в лучшем случае, смотрели бы на бывшую метрополию лишь как на одну из стран, с которыми они поддерживают дипломатические отношения. Ни о каких тесных политических союзах не могло бы идти и речи.

Но, как показывает иранский опыт, скорее всего, исламисты бы быстро расправились со своими демократическими союзниками, и в Таджикистане было бы создано исламское государство, откровенно враждебное «кафирской» России. Поэтому бывший активный «фронтовик», а ныне таджикский президент Эмомали Рахмон — более удобный для нашей страны вариант, чем кто-то из лидеров оппозиции.

Кстати, если бы в те годы у власти в России находился Владимир Путин, то, скорее всего, Россия бы в открытую помогла «Народному фронту» (как помогала Башару Асаду в Сирии). Повод для такой помощи был вполне убедительный: ведь оппозиция свергла законного президента Рахмона Набиева, и формально «Народный фронт» действительно выступал за восстановление конституционного строя. Отметим, что в итоге «красные» все равно победили, а в случае деятельной помощи им России это бы произошло гораздо быстрее и жертв было бы меньше.

Считалочка

Однако «Восток — дело тонкое», и в гражданской войне в Таджикистане значение имела не только идеология. Дело в том, что таджики так и не сформировались в единую нацию: каждый регион имеет свой диалект и свои особые обычаи. Во время войны выходцы из Худжанда и Куляба воевали за «красных», а гармцы и памирцы за «исламо-демократов». При этом этническими чистками не гнушались обе противоборствующие стороны. Очень популярной тогда была проверка с помощью детской считалочки, выявлявшей диалект того или иного региона. Если «экзаменуемый» произносил считалочку «неправильно», то его тут же убивали.

Уже после войны, в начале 2000-х, в одном из кишлаков Гарма на юге Таджикистана я познакомился с директором местной школы Азизом. Меня поразил взгляд этого человека — казалось, что он воспринимает окружающий его мир не как реальность, а как декорации надоевшего спектакля.

За несколько лет до этого Азиз был полевым командиром оппозиции. Однажды в его кишлак на пограничной реке Пяндж нагрянули кулябцы и стали поджигать дома. Азиз с афганского берега наблюдал в бинокль, как горит его дом. Ночью он переправился через реку и пришел на родное пепелище. Соседи-узбеки (их кулябцы не трогали) рассказали ему подробности. Один из боевиков, войдя в дом, сразу же ударил четырехлетнего сына Азиза по лицу. Другой стал его стыдить. Тогда боевик направил автомат на укорявшего его товарища и закричал: «Его отец моджахед, и он вырастет моджахедом! А если ты будешь защищать этих проклятых гармцев, то я застрелю тебя самого!» Убивать мальчика не стали, его выгнали на улицу и подожгли дом. Жена Азиза схватила ребенка на руки и побежала к родственникам. Но малыш не выдержал стресса, и мать пришла в соседний в кишлак с уже мертвым ребенком.

Непосредственным свидетелем зверств я не был, но наблюдал, как вели себя боевики во враждебных им регионах. А вели они себя здесь как откровенные оккупанты. Так, при мне «кулябцы» избили торговца прикладом автомата только за то, что у того не было нужной марки сигарет. Я видел, как боевик «Народного фронта», угрожая автоматом, заставил водителя автобуса ехать по очень опасной дороге в гору, совершенно не заботясь о том, что спуститься обратно (вниз ехать гораздо труднее) для него будет чрезвычайно рискованно. О таких «мелочах», как мародерство и грабежи, я даже не упоминаю.

Не отличалась мягкостью и оппозиция. Когда в 1996 году исламистам удалось выбить из Гарма правительственные войска, они установили здесь режим «средневековья».

Даже сам внешний вид спустившихся с гор партизан вызывал у их односельчан ужас: все они носили длинные до груди бороды и спускающиеся ниже плеч волосы. Под угрозой наказания моджахеды заставляли всех местных жителей ходить на пятничную молитву в мечеть. Женщины были обязаны появляться в общественных местах в платках, закрывающих шею и волосы. Категорически была запрещена продажа спиртных напитков и сигарет. Провинившихся били в мечетях, причем почему-то не палкой, как полагается по шариату, а снарядом от ручного гранатомета. За курение полагалось двадцать ударов, за употребление алкоголя — сорок, за прелюбодеяние — сто. Другим распространенным наказанием было посадить человека в закрытую цистерну, а потом бросить в нее камни. Как правило, у несчастного лопались барабанные перепонки.

3. Новая среднеазиатская смута?

Насколько прочен нынешний мир в Таджикистане, да и в других среднеазиатских республиках? Готовность местных жителей жить по законам шариата гораздо выше, чем в мусульманских районах России. Дело в том, что в отличие от нашей страны, где через какое — то время после распада СССР лучше стали жить довольно многие, в Средней Азии, за исключением узкой прослойки удельных князьков, от крушения единого государства проиграли все. Нищета, чудовищная коррупция, расцвет проституции — именно таким оказался капитализм «среднеазиатского разлива».

«Сегодня проститутка в Ферганской долине стоит всего несколько долларов, приблизительно столько же, сколько килограмм мяса. Для нас — это страшный позор, а вот иностранцам, похоже, нравится. Так, сотрудники международной организации «Врачи без границ» проводят кофе-брейки среди местных жриц любви, обучая их пользоваться презервативами. Нет, нам, мусульманам, такая демократия не нужна!» — пытались убедить меня в преимуществах халифата симпатичные молодые узбеки, с которыми я познакомился в одной из чайхан — кафе киргизского города Ош.

При этом в Афганистане и Сирии воюют около 5 тысяч боевиков. И после разгрома ИГ на Ближнем Востоке среднеазитские боевики могут вполне, как это уже и было в прошлом, вторгнуться с оружием в руках из Афганистана в Среднюю Азию. При этом в Средней Азии подпольно действует множество исламских организаций, члены которых вполне могут объединиться с повстанцами.

«Мирные проповедники»?

В одном из кишлаков Ферганской долины мне пришлось наблюдать следующую сценку. По пыльной дороге вошла туда группа живописных странников в чалмах и с посохами. Они расположились в чайхане, достали Коран и принялись беседовать с местными жителями на богословские темы. Эти мирные на вид проповедники — члены «Таблиги Джамаат», дословно «общества по распространению веры», которое возникло в 1927 году в Индии.

После захвата англичанами власти в Индии занимавшие до колонизации господствующее положение мусульмане оказались всего лишь религиозным меньшинством. Основатели «Таблиги Джамаат» разработали стройную теорию, как поступать мусульманам в этом положении.

«Таблиговцы должны проповедовать вдали от своего дома. Как правило, исламские миссионеры, подобно средневековым проповедникам, путешествуют из города в город пешком и остаются на ночлег в мечетях. «Я проходил обучение в школах «Таблиги» в Индии и Пакистане.

В первую очередь нас учили стойко переносить лишения. Своим аскетическим образом жизни, достойным поведением мы должны показывать пример другим мусульманам», — рассказывал мне один из казахстанских таблиговцев. Таблиговцы утверждают, что далеки от политики и занимаются лишь пропагандой ислама. Однако, судя по всему, в России и Средней Азии с этим не согласны. Таблиговцев считают экстремистами, и сегодня многие из них вынуждены проповедовать за решеткой.

Социализм или смерть

Организация «Акрамия» получила международную известность после жестокого подавления Ташкентом восстания в узбекском городе Андижане в мае 2005 года. Мятеж был спровоцирован арестом бизнесменов — членов этой организации. Вначале сторонники узников организовывали мирные демонстрации, но, когда поняли, что власти не отпустят арестованных, взялись за оружие. Ташкент жестоко подавил восстание, не щадя ни детей, ни женщин. По свидетельству очевидцев, даже спустя месяц после расправы вода в андижанских арыках пахла трупами.

Члены организации «Таблиги Джамаат» в Киргизии

«Мы не считали, что являемся членами какой-то организации. Скорее это был клуб единомышленников, состоящий из богатых и набожных бизнесменов. Основная наша идея заключалась в том, что среди правоверных не должно быть нищих», — объяснял мне отец одного из арестованных акрамистов Бахром Шакиров.

Минимальная зарплата в те годы в Узбекистане была $6 (на эти деньги невозможно жить даже на одном хлебе), а средняя — не превышала $20. Акрамисты вычислили «реальный прожиточный минимум» — $50 — и поклялись не платить своим рабочим меньше этой цифры. «Конечно, такая самодеятельность не могла не раздражать власти, и они решили избавиться от «конкурентов», посадив их в тюрьму», — рассказывает акрамистскую версию андижанских событий Шакиров. Вот лишившиеся рабочих мест люди и взбунтовались.

Члены организации «Таблиги Джамаат» в Киргизии

Версия, мягко говоря, спорная. Мирные митингующие, конечно, не могли без труда освободить из хорошо укрепленной тюрьмы всех заключенных и разгромить целую воинскую часть. Впрочем, и утверждениям власти, что акрамисты готовились захватить Ферганскую долину по заданию зарубежных исламских экстремистов, тоже никто не верит.

«До трагических событий акрамисты не вмешивались в политику. Другое дело, что их учение — ересь. Например, они считают необязательным для мусульманина молиться пять раз в день и соблюдать пост в месяц Рамадан», — рассказывал мне бывший муфтий Узбекистана Мухаммад Садык Мухаммад Юсуф. Ни о каком халифате акрамисты, похоже, и не помышляли.

Спасение в халифате

«К сожалению, Гитлеру не удалось уничтожить всех евреев. И этот проклятый Богом народ по-прежнему вредит мусульманам», — убеждал меня 50-летний Юсуп из узбекского города Наманган. Трое сыновей Юсупа сидят в тюрьме за участие в деятельности подпольной организации «Хизб ут-Тахрир», да и сам он — член этой партии. «Хизб ут-Тахрир», в отличие от «Акрамии», как раз занимается политикой и строит всемирный халифат.

Идеология организации действительно вполне экстремистская — согласно ей, демократия неприемлема для мусульман, а США, Великобритания и Израиль — порождения дьявола.

Однако члены партии клянутся, что осуждают насильственные методы борьбы, а халифат может быть создан лишь тогда, когда к этому будет готово большинство мусульман.

Большинство членов «Хизб ут-Тахрир» — молодые люди (средний возраст около 30 лет) из бедных семей: торговцы базара и крестьяне. «Своим энтузиазмом и преданностью делу они очень похожи на комсомольцев 30-х годов. Бороться с такими очень нелегко», — посетовал один из высокопоставленных узбекских чиновников. Проблема в том, что «Хизб ут-Тахрир» — далеко не единственная экстремистская организация и не самая воинственная.

Ислам без примесей

Как правило, «ваххабитами» в Средней Азии — как, впрочем, и в России — считают всех глубоко верующих мусульман, избегающих посещать официально зарегистрированные мечети и считающих официальных имамов госслужащими.

Впрочем, в регионе есть и «настоящие» ваххабиты. На кладбищах в Ферганской долине кто-то регулярно разрушал пышные надгробия. Вскоре выяснилось, что этим занимаются молодые люди, обучавшиеся в Саудовской Аравии, сторонники распространенного там ханабалитского мазхаба — по-нашему ваххабиты.

«Правильнее их называть салафитами, сторонниками первоначального ислама. Они выступают против распространенных в Узбекистане пышных свадеб и похорон, — объяснял мне Мухаммад Юсуф. — Вроде бы разумно: на свадьбу узбек обязан пригласить сотни гостей, причем иногда люди разоряются. Однако бедные узбеки в большинстве своем к салафитам относятся враждебно — их идея, что все должны жить скромно, несимпатична тем, кто мечтает о достатке».

Итак, очевидно, что в Средней Азии не так уж мало людей, готовых поддержать «исламскую революцию». Если же это произойдет, то «дым» от пожара дойдет и до России. Во-первых, в нашу страну устремятся миллионы беженцев — а нам вряд ли это нужно. Во-вторых, делить исламистов на «наших» и «среднеазиатских» попросту неправильно. Сегодня на нашей планете действует вполне сплоченный «интернационал» исламских радикалов, намеренный «освобождать мусульман» во всех точках мира. И глупо надеяться, что, начав войну в Средней Азии, сторонники создания халифата остановятся у российских рубежей.

4. Киргизский президент Аскар Акаев и «урючные революции»

Так получилось, что я был хорошо знаком с первым киргизским президентом Аскаром Акаевым. Единственный киргизский ученый с мировым уровнем, настоящий интеллигент, великолепно знающий как русскую, так и зарубежную литературу, этот человек резко выделялся на фоне других политиков региона, был, без сомнения, «белой вороной». Мое знакомство с Аскаром Акаевым достаточно симптоматично.

В начале 90-х я был на пресс-конференции киргизского президента в Москве, где он рассказывал о великолепном положении русскоязычных в республике. Увы, это не соответствовало действительности — славяне массово уезжали из страны. В своей статье я вначале процитировал киргизского президента, а потом описал реальную ситуацию в республике. На следующий день мне позвонили из киргизского посольства: «Аскар Акаев приглашает вас на свою подмосковную дачу. Он очень нуждается в вашем совете».

Дача Акаева совсем не походила на президентский дворец — это был небольшой добротный деревянный дом. В прихожей стояло несколько пар лыж, все было по — домашнему, очень уютно. Выяснилось, что еще с ленинградского студенчества Аскар Акаев любит лыжные прогулки по зимнему лесу.

Киргизский президент встретил меня в тренировочном костюме.

— Игорь, все что вы написали — правда. Да, русские уезжают, хотя я и делаю все возможное, чтобы они остались, — наливая мне в пиалку чай, сказал Аскар Акаев. — Вы поймите: Киргизия — глубочайшая провинция. Нам очень не хватает знаний. Вот вы бы взяли и написали нам концепцию национальных отношений. У меня есть идея привлечь в республику специалистов из России, Европы, США — нам очень нужны грамотные люди.

Как сказал мне тогда Акаев, сложный национальный состав Киргизии очень взрывоопасен, и одной из главных задач правительства должно быть создание механизма, предотвращающего возникновение межэтнических конфликтов.

В итоге киргизский президент создал (увы, без моей помощи) концепцию межнациональных отношений «Кыргызстан — наш общий дом», и худо ли бедно, но она действительно работала. По крайней мере, при нем, в отличие от тех, кто пришел ему на смену, столкновений на национальной почве не было.

После посиделок на подмосковной даче я неоднократно встречался с Аскаром Акаевым в Киргизии. Во время каждой из таких бесед я искренне восхищался совсем «не царской», очень интеллигентной манерой поведения моего собеседника, и в то же время ловил себя на мысли, что киргизский президент выглядит все более усталым и даже растерянным.

Грусть Акаева была объяснима. Его идеалистические начинания плохо приживались в местном «климате». Дело в том, что киргизский лидер стремился построить в своей республике классическое демократическое государство, «среднеазиатскую Швейцарию», как писали журналисты. Такой путь был уникален для среднеазиатского региона.

Правда, в начале 90-х годов прошлого столетия в соседнем с Киргизией Таджикистане той же целью вроде бы руководствовались и местные «демократические» силы, пошедшие на странный союз с исламистами. Однако их кандидат в президенты, кинорежиссер Давлат Худоназаров, по своей интеллигентности и наивному идеализму напоминавший Аскара Акаева, выборы проиграл. В республике началась долгая и кровавая гражданская война, окончившаяся установлением в Таджикистане откровенно авторитарного кланового режима.

Киргизия первоначально казалась вроде удачливее. В стране существовала реальная многопартийная система, местные журналисты действительно говорили и писали то, что думали, действовало множество НПО, в том числе и зарубежных.

Аскар Акаев пытался создать в республике максимально комфортные условия для иностранного капитала и таким образом «протолкнуть» республику на мировой рынок. О серьезности этих намерений свидетельствовало, например, то, что крупнейшее киргизское золотоносное месторождение Кумтор было отдано на разработку канадской компании.

Увы, «среднеазиатской Швейцарии» не получилось. Выяснилось, что ни свобода слова, ни даже привлечение иностранного капитала не в состоянии сделать в одночасье Киргизию процветающим государством.

После распада СССР уровень жизни в Киргизии — впрочем, как и в соседних среднеазиатских государствах — катастрофически упал. По-другому в государстве, бедном природными ресурсами и с неквалифицированными трудовыми ресурсами, быть и не могло. Но киргизы этого понять никак не хотели, и с их точки зрения во всем был виноват только Акаев. Тем более, первого киргизского президента, действительно, было в чем упрекнуть.

Сам Акаев был бессеребренником, но вокруг воровали все, включая его родственников. Киргизский президент просто не мог в одночасье изменить свой народ: в республике процветали клановость, коррупция. Не выдержавший столкновения с реальностью бывший ученый все чаще искал утешения в спасительной бутылке.

В конце концов в киргизском президенте разочаровался и Запад. При явной помощи США — американское посольство в открытую субсидировало как оппозиционную прессу, так и саму оппозицию — произошла перешедшая в погромы «тюльпановая», или «урючная», революция. Вряд ли в Белом доме представляли, какого джинна они выпускают из бутылки… С момента свержения Акаева ситуацию в республике можно охарактеризовать одним словом — хаос.

Я часто бывал на митингах в постакаевской Киргизии и могу с уверенностью утверждать, что большинство демонстрантов (часто пьяных) даже в общих чертах не могли объяснить, против чего они протестуют.

Группа киргизов на земле, захваченной у узбека

Впрочем, значительная часть из них бунтовала попросту за денежное вознаграждение. В республике даже была популярна шутка: «Новая туристическая услуга для иностранцев: “Хотите посидеть в президентском кресле — нет проблем! Заплатите несколько десятков тысяч долларов, и мы специально для вас организуем небольшую революцию!“»

Захват собственности люмпенизированной толпой, руководимой уголовными авторитетами, стал почти рутинным явлением в послеакаевской Киргизии. Впервые это киргизское «know-how» опробовал житель Нарынской области Нурлан Мотуев, «приватизировавший» с односельчанами государственное угольное месторождение. По его мнению, оно должно было принадлежать сельчанам, так как «находится на их землях».

Группа киргизов на земле, захваченной у узбека

«Революционная» инициатива Мотуева была подхвачена по всей республике, причем в первую очередь земли отбирались у «чужаков» — иностранцев и представителей национальных меньшинств.

Полностью была провалена и инициатива Акаева о привлечении иностранного капитала. У месторождения Кумтор стали собираться руководимые «авторитетами» агрессивные толпы, требующие «вернуть Кумтор народу». От канадцев недвусмысленно требовали платить «дань». Рэкету подверглись и многочисленные китайские предприятия. По существу, иностранный бизнес в Киргизии прекратил свое существование.

Резко обострились межнациональные отношения. Кровавые узбекские погромы 2010 года быстро перекинулись и на север республики. Причем нападениям подвергались не только узбеки, но и турки-месхетинцы, уйгуры, дунгане, выходцы из Дагестана, евреи. Как правило, «революционеры» банально хотели захватить собственность «инородцев».

Я наблюдал этот процесс сразу же после второй, антибакиевской «революции». Зрелище было довольно жуткое. Вооруженная мотыгами полупьяная толпа захватывала чужие автомобили прямо на улицах Бишкека. Машины набивались под завязку: люди сидели на крышах и даже в багажниках. «Революционеры» ехали громить дома турок-месхетинцев. У них не было никаких сомнений в своей правоте: «Ведь мы киргизы! Вся земля должна принадлежать только нам!»

Общеизвестна поговорка: «Каждый народ достоин своего правителя». Граждане Киргизии явно не «доросли» до уровня своего первого президента. Сам же Акаев «опуститься» до нужного уровня не смог или не захотел, а потому оказался чужим на своей родине. Правитель такого типа был бы, возможно, и неплох в какой-нибудь уютной небольшой стране в Западной Европе (как раз в той же Швейцарии), но совершенно неуместен в современной Киргизии; поэтому политический крах первого киргизского президента был абсолютно закономерен.

Аскар Акаев не отдал войскам приказ стрелять в толпу и попросту сбежал от восставших в Москву. Тогда многие в Киргизии объявили его трусом. Но так ли это? Возможно, просто президент Киргизии решил, что его должность не стоит людской крови.

По-другому повел себя свергнувший Акаева Курманбек Бакиев, когда уже он лишился власти на волне новой «революции». Укрепившись в «родовом селе» на юге республики, Бакиев заявил, что не признает своего смещения, и «перенес столицу» на юг. В конечном итоге свергнутый президент все-таки покинул Киргизию, но практически сразу после этого начались массовые столкновения между киргизами и узбеками на юге республики, пролилась кровь. Очень многие считают, что таким образом Бакиев «отомстил» за свою отставку. Возможно, это и не так, но Аскара Акаева уж точно никто даже и заподозрить не может в чем — то подобном.

После бегства в Москву первый киргизский президент вернулся в науку, став профессором в МГУ. Знающие люди в Академии наук говорили мне, что, в отличие от многих «академиков» с национальных окраин, Аскар Акаев действительно настоящий ученый от Бога, заслуживший все свои регалии без распространенных в советское время поблажек выходцам из национальных глубинок. По мнению крупнейшего специалиста в области голографии академика Юрия Денисюка, Аскар Акаев «смог достичь поразительных результатов на стыке двух областей — оптики и компьютерных технологий, намного опередив свое время». Так что, наверное, именно наука, а не политика — настоящее призвание Аскара Акаева.

Но он честно пытался сделать из родной Киргизии вторую Швейцарию. Эксперимент оказался неудачным, но его руки не запятнаны кровью, и Аскар Акаев может с чистой совестью заявить: «Я пытался сделать из вас европейцев, но вы сами этого не захотели».

5. На чужбине

(Среднеазиатские исламские радикалы в США)

«Ты что, бухарский еврей?» — с дрожью в голосе обратился ко мне бородач в мокрых от океанической воды шароварах. Его закутанная в паранджу жена в это время пряталась за его спиной. Дело было на пляже Сан-Диего на юге Калифорнии.

Мужчина подумал, что я агент узбекских спецслужб, который прибыл из-за океана выслеживать бежавших из Узбекистана исламистов. На самом деле меня привлек необычный внешний вид компании: бородатые мужчины в тридцатиградусную жару купались в океане, не снимая шаровар и маек, а женщины в парандже и не думали оголяться. Рядом стояли пиалки с зеленым чаем и благоухающий плов.

Я объяснился, и мои новые знакомые рассказали, что они родом из лежащего в Ферганской долине узбекского Коканда. Один из них отсидел в тюрьме «за веру» (читал религиозную литературу, запрещенную в Узбекистане), получил политическое убежище в Америке и перевез сюда всех родственников.

«В Узбекистане мы боялись, если наши женщины ходили в парандже. Да что там паранджа — даже просто отпустить бороду было опасно! Таким человеком сразу же начинали интересоваться спецслужбы», — жаловался мне кокандский чайханщик Алишер, ныне работающий мясником. По его словам, по мусульманским законам ему не давали жить не только власти, но и простые узбеки: «На одетую, как подобает мусульманке, женщину глядели как на пугало! Здесь, в Америке, никому нет дела, как ты одет!»

Узбекская вольница

Эти слова мне показались знакомыми. В начале 2000-х я работал представителем одной западной правозащитной организации в Средней Азии, и очень похожую точку зрения — только о России — мне высказывали местные чиновники. По их словам, в то время в России было гораздо больше религиозной свободы, чем в Средней Азии, и мигранты с юга чувствовали себя там приблизительно так же, как их земляки в США сегодня. Потом Москва этой вольнице положила конец: Верховный суд признал многие мусульманские организации экстремистскими, и «центр узбекской свободы» переместился за океан.

Здесь можно придерживаться любых взглядов, главное — не совершать насилия и не пытаться воплотить свои идеи в жизнь силовым путем. Здесь уместно вспомнить организацию «Хизб ут-Тахрир», выступающую за объединение мусульман всего мира в единый халифат.

Взгляды этой популярной в Средней Азии партии действительно довольно экзотичны: такие государства, как США, Великобритания и Израиль, объявлены «порождением шайтана», а в частных беседах со мной некоторые «хизбутовцы» сожалели, что Гитлеру не удалось уничтожить всех евреев. Однако, несмотря на весь свой радикализм, «Хизб ут-Тахрир» отвергает насильственные методы борьбы, поэтому в «порожденных шайтаном США» считают, что запрещать ее нельзя.

Получается некий обратный отбор, и узбеки Америки гораздо религиознее своих оставшихся дома собратьев. Узбек, приезжающий в США, сразу сталкивается с невиданной свободой: ему доступна вся запрещенная дома литература, он может общаться с представителями любых движений, о которых на улицах родного Ташкента или Бухары он даже не слышал.

С этим согласен лидер узбекского оппозиционного движения «Бирдамлик» Баходир Чориев, проживающий в США. По его словам, в Соединенных Штатах многие узбеки «просто пьянеют от свободы», к тому же на них оказывает влияние местная крайне консервативная община. «Если человек не будет неукоснительно соблюдать все религиозные обряды, его попросту отвергнет местная диаспора. С ним не будут общаться, ему не будут помогать. Были случаи, когда узбеки в США противились захоронению своих земляков на мусульманских кладбищах, если они не вели праведный образ жизни», — рассказывал Чориев.

«Проблема связана, наверное, с тем, что в странах Средней Азии правительства слишком рьяно преследуют инакомыслящих, вытесняя «проблемных» молодых людей за границы региона. В тех странах, куда эти люди приезжают, их тоже не ждут с распростертыми объятиями, оставляя наедине с трудностями и предоставляя в распоряжение экстремистских сетей», — считает этнолог, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге Сергей Абашин.

На это накладывается потворство властей религиозным общинам: например, в Сан-Диего процент мусульман невелик, но там действует аж 80 мечетей! При крупнейшей из них — мечети Абу Бакр — есть религиозная школа для детей, организация мусульманских бойскаутов и магазин халяльной еды.

Узбекский террор

Трудно сказать, какой именно фактор больше влияет на исламизацию прибывших в Новый Свет узбеков, но факт остается фактом: большинство из них в США начинают ходить в мечеть.

Так, давивший людей на Манхэттене Сайфулло Саипов до приезда в США был вполне светским молодым человеком, никогда не ходил в мечеть, а к религии обратился лишь в секулярной Америке.

Трагедия на Манхэттене — далеко не первый случай террористической активности узбекских граждан в США.

В конце 2012-го в одном из американских аэропортов был арестован узбекский беженец Джамшид Мухторов. Он собирался лететь на джихад в Афганистан, чтобы там убивать солдат приютившей его страны. Забавно, что в Узбекистане несостоявшийся моджахед занимался правозащитной деятельностью и к религии пиетета не питал, даже любил выпить.

В США он познакомился с религиозными земляками, которые помогли ему устроиться на высокооплачиваемую работу водителя-дальнобойщика. Постепенно взгляды иммигранта стали меняться. Жена Джамшида под его влиянием на улицу выходила лишь в никабе, малолетние дети весь день проводили за чтением Корана. Почти все заработанные деньги новоявленный мусульманин откладывал для предстоящей борьбы с неверными в Афганистане.

В том же году был осужден узбек Улугбек Кодиров, готовивший покушение на «врага мусульман» Барака Обаму.

В 2014 году в Штатах прошел судебный процесс по обвинению беженца из Узбекистана Фазлиддина Курбанова в пособничестве террористам. Полиция нашла в его квартире боеприпасы и компоненты взрывчатки.

Показательно, что Курбанов, Мухторов и чеченские террористы братья Царнаевы, совершившие теракт в Бостоне, получили в США статус беженцев. Эта категория людей в Америке в течение полугода получает пособие, бесплатное жилье и медицинскую страховку.

Этот факт не перестают подчеркивать правые медиа. Например, журналистка близкого к республиканцам телеканала Fox с презрением и неприязнью рассказывала о семье чеченцев Царнаевых: «Правительство платило им пособие, бесплатно их лечило, оплачивало им курсы английского. Всего на них было потрачено около ста тысяч долларов. А они нас так отблагодарили? Что ж, спасибо!»

Комичность ситуации состоит в том, что по нынешним американским законам миграционные чиновники просто не могут отказать потенциальным террористам в статусе беженцев, если их реально преследовали на родине. Правда, все претенденты на политическое убежище должны подписать бумаги о том, что не собираются совершать теракты в США, но вряд ли такую меру можно считать серьезной гарантией безопасности.

Глава XI. Средняя Азия по-китайски

(Заметки из Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая)

«Это китайский ресторан! Мусульманину здесь обедать — харам! Давай-ка лучше найдем какое-нибудь приличное место», — мой гид Азиз говорит вежливо, но непреклонно. «Приличным местом» оказалась чайхана. Стульев в заведении не было, и мы сидели на подушках возле дастархана, в тени развесистых чинар. Рядом — небольшой затянутый тиной пруд, от которого веяло прохладой. Азиз не обманул — здесь и правда было очень уютно.

Он разлил в пиалки ароматный зеленый чай и на ломаном, но бойком английском продолжил развивать свою любимую тему. «Посмотри, какая благодать вокруг! Мы никогда не согласимся, чтобы китайские кафиры переделали все это на свой лад!» — ловко орудуя китайскими палочками в благоухающем плове, поучал меня новый знакомый.

Я посмотрел по сторонам. Сразу же за арыком с журчащей водой располагался пышный восточный базар. Продавцы и покупатели в халатах и тюбетейках вели неспешный восточный торг. Нет, это не Средняя Азия. Я был в Китае.

Разговоры на базаре

Разделенный регион

Около двух веков назад единый этнокультурный регион Туркестан оказался разделенным: восточная его часть отошла к Китаю, западная — к России. Однако по обе стороны границы проживают те же казахи, киргизы и таджики. Наиболее многочисленный коренной народ Синьцзяна — уйгуры, очень близкие по языку и обычаям к узбекам.

В древности Восточный Туркестан был могущественнейшим государством, оказавшим огромное влияние не только на Среднюю Азию, но и на Китай. В 1759 году китайские войска захватили регион и назвали его Синьцзяном («Новая граница)).

Уйгурские замужние женщины

С той поры уйгуры восставали более четырехсот раз. Террористические акты повторяются и в наши дни. Некоторые уйгуры воюют на стороне группировки «Исламское государство» в Сирии. В этом году они распространили в Интернете видео, пригрозив вернуться на родину и «пролить реки крови».

Девушка с коромыслом

«Ложка», «вилка», «газета», «машина», «руль» — эти русские слова сегодня используются в обиходе как синьцзянскими уйгурами, так и другими местными коренными народами. И это неслучайно: у российского влияния в этом регионе достаточно давняя и богатая история.

В 1871 году русские войска заняли город Кульджа и прилегающие к нему районы в Синьцзяне. Территория была возвращена Китаю только через десять лет, причем вместе с русскими Кульджу покинуло около 45 тысяч уйгуров, поселившихся в Казахстане и Киргизии.

В 1944-м, не без помощи Москвы, уйгуры взяли под контроль западную часть Синьцзяна и провозгласили Восточно-Туркестанскую Республику со столицей в городе Кульджа. Здесь тогда было множество советских военных, служивших советниками в уйгурской армии. Однако после прихода к власти Мао Цзэдуна Кремль решил не раздражать своего идеологического союзника и пообещал выступить посредником в примирении сторон.

Все уйгурское правительство пригласили в Алма-Ату, откуда оно должно было вылететь на переговоры в Пекин. Но самолет разбился, а с ним рухнула и молодая республика. Уйгуры уверены, что авиакатастрофу подстроили советские чекисты. «Русские всегда используют нас как разменную карту», — жаловался мне один из уйгурских бизнесменов.

В Восточном Туркестане были не только русские военные. В XIX веке на север нынешней автономии, китайский Алтай, спасаясь от преследований царских властей, бежали тысячи семей русских старообрядцев. Именно эти бородатые мужики научили китайских казахов и тувинцев строить деревянные дома, пользоваться баней. И хотя русских здесь уже не осталось, их былое присутствие чувствуется и сегодня.

Внешне деревни китайского Алтая (одного из округов СУАР) очень похожи на типичные поселения Южной Сибири. Иногда даже кажется, что «русский дух» в северном Синьцзяне сохранился сильнее, чем в самой России. Так, например, в сибирских деревнях мне не приходилось встречать девушек с коромыслом, а вот на китайском Алтае этот немудреный инвентарь по-прежнему в чести.

Эмигрировали русские и в центральный Синьцзян. Первые переселенцы прибыли сюда в конце XIX века, во время российской оккупации Кульджи. Новая волна переселения пришлась на 20-е годы прошлого столетия. В основном это были белогвардейцы, бежавшие из Средней Азии, потом — голодающие из России и Украины. До начала культурной революции в Синьцзяне проживало более сотни тысяч русских. Однако после ссоры Мао и Никиты Хрущева «чистокровным» русским настойчиво предложили эмигрировать, что большинство из них и сделало.

Почти как в СССР

Сегодня половина населения региона — китайцы-ханьцы, столько же представителей тюркоязычных народов мусульманского вероисповедания (42 процента уйгуров, 6 процентов казахов, по одному проценту — киргизов и таджиков).

Интересно, что Пекин практически полностью копирует советскую национальную политику. Так, в Синьцзяне есть уйгурские, казахские, киргизские и таджикские национальные автономные районы. Во главе каждого из них стоит представитель титульной нации, а заместитель — китаец-ханец.

Пустыня Такла-Макан в Синьцзяне

В автономиях есть телевизионные каналы и газеты на местных языках. Для всех национальностей созданы школы с преподаванием на родном языке, а в институтах действуют квоты для абитуриентов «из нацменов».

Не забыты даже китайские русские, которых около 11 тысяч, в основном полукровок. Наиболее многочисленная русская община сохранилась в той же Кульдже, где живут несколько десятков «чистокровных» славян. В городе есть даже небольшой русский квартал — несколько домов, отделенных от остальных массивным забором православного кладбища.

Русский дух

Такое впечатление, словно очутился в дореволюционной России. Где-нибудь в Европе русские эмигранты ассимилировались, а здесь — законсервировались.

Дело не только в старомодных оборотах речи (например, они говорят «перебиваться с хлеба на квас»), но и в каком-то обостренном чувстве собственного достоинства — империи, пославшей сюда их предков, давно нет, а это чувство осталось. Гармонь — любимый музыкальный инструмент, под который по вечерам исполняются уже неведомые современному русскому народные песни. К обеду непременно подают самодельный квас и выпеченный в собственной печи теплый хлеб.

В Кульдже (китайцы называют его Инин) есть и русская школа, хотя большинство учеников — китайцы-ханьцы и уйгуры. Власти предоставляют русским выходной на Пасху и Рождество. Силами местной администрации даже восстановили православный храм.

Правда, Пекин не потерпит, чтобы местные русские без разрешения сверху общались с РПЦ.

В 2003 году в неприятную историю попал священник Вианор Иванов из пограничного с Синьцзяном казахстанского города Жаркент. Батюшка без ведома китайских властей отправился в Кульджу крестить русских детей. В результате не только никого не крестил, но и сам оказался под домашним арестом в своем гостиничном номере.

«Меня допрашивали на ужасном русском целую неделю! Потом отпустили, но только под обещание не совершать в Китае никаких религиозных обрядов без разрешения властей», — рассказывал он мне.

В уйгурской парикмахерской

Апартеид по-уйгурски

Но этот давний инцидент — скорее исключение. В целом у местных русских отношения с китайцами почти идиллические. Увы, этого нельзя сказать про уйгуров. По сути, здесь действует негласный апартеид: уйгуры не только никогда не обедают в китайских ресторанах (там нехаляльная пища), но и избегают делать покупки в магазинах выходцев из метрополии. Национальный конфликт может спровоцировать даже невинный вопрос «который час?». Местные китайцы нередко живут по — пекинскому времени (официально утвержденному в автономии), а уйгуры — по местному, совпадающему с алма-атинским.

«Китайский закон об ограничении рождаемости оскорбляет нашу веру. Мусульманин не должен жить под властью неверных. А если он согласен на это, то он не правоверный, а мунафик (лицемер)», — убеждал меня пожилой уйгур, не решившийся назвать свое имя.

Китайские власти прекрасно понимают, что религиозность уйгуров мешает их интеграции, и действуют достаточно жестко. «Детям до 18 лет и государственным служащим запрещается посещение мечетей» — гласят вывески практически на всех мечетях Синьцзяна. Жизнь мусульман полностью контролируется государственными религиозными комитетами, которые и утверждают кандидатуры исламских священнослужителей.

«Каждую пятницу все имамы идут на собрание в религиозный комитет, где совместно с чиновниками разрабатывается текст пятничной проповеди. Мы также обязаны сообщать подробно властям о всех планируемых мусульманских обрядах», — объясняет один из имамов в Кашгаре.

Семья

Причем давление на верующих усиливается из года в год. До 2017-го очень многие замужние уйгурки, например, ходили в паранджах. Но с 1 апреля власти автономии специальным указом запретили такой наряд. Объяснение очень напоминает доводы наших коммунистов времен кампании против паранджи в Средней Азии в двадцатых годах прошлого столетия. Власти автономии подчеркивали: паранджа потворствует собственническим инстинктам мужа, а сняв ее, женщина обретает свободу.

Правда, неясно, как именно будут карать «экстремисток», учитывая, что и «освободить» уйгурских женщин будет очень непросто: во многих регионах СУАР (например, в Кашгаре и его окрестностях) так ходит едва ли не половина замужних женщин. Судя по тому, что сообщений о репрессиях нет, можно предположить, что этот указ выполняется не слишком рьяно.

Непросто приходится не только религиозным женщинам, но и госслужащим, и студентам. Их могут уволить, отчислить только за то, что они ходят в мечеть и соблюдают мусульманские обряды.

«Однажды в деканате прознали, что я и еще некоторые студенты — уйгуры держат пост в Рамадан и ходят в мечеть, — рассказал мне один из местных студентов по имени Салим. — И вот днем в священный месяц Рамадан нас пригласили в деканат: там был накрыт стол, стояло и спиртное. Нам объяснили, что преподаватели хотят получше познакомиться с уйгурскими студентами. Днем в Рамадан есть нельзя, и уж тем более недопустимо для мусульманина употреблять алкоголь. Но нам пришлось согрешить. Если бы мы отказались есть и пить, о нашей религиозности стало бы известно, и нас бы отчислили».

Своя тактика есть и у уйгурских чиновников. Они замаливают грехи перед Всевышним после выхода на пенсию: вместо положенных пяти раз в день совершают намаз по десять или даже пятнадцать раз, наверстывая упущенное.

Ислам с буддийским оттенком

Власти Поднебесной стремятся контролировать не только классический суннитский ислам, но и самые экзотические ответвления этой религии.

«Хороший человек выбирает красивое место и сидит, созерцая природу. После смерти душа праведника отправляется в Космос, а грешника — переселяется в животное», — объясняет мулла Шакар Мамадер из города Ташкурган на китайском Памире.

Торговец пончиками

Рассуждения мусульманского богослова могут показаться крамольными с точки зрения классического ислама. Дело в том, что мой собеседник принадлежит к исмаилитской секте. Учение исмаилизма представляет собой причудливую смесь ислама с индуизмом и философией Платона. Исмаилиты верят и в переселение душ, и в космический разум. По их мнению, время во вселенной делится на циклы, а миры последовательно творятся абсолютным Богом.

«Мы больше обращаем внимание на суть учения, а не на обряды. Исмаилиты считают, что достаточно молиться всего два раза в день, а не пять, как полагается мусульманам. Нас также обвиняют в том, что мы не соблюдаем пост Рамадан. Что ж, каждый человек имеет право на свободу суждений, но на самом деле мы и есть настоящие правоверные мусульмане», — убеждает меня Мамадер.

Внешне села китайского и таджикского Памира практически неотличимы. Как и на таджикском Памире, дом китайских исмаилитов отличается четко выраженной, узаконенной религией планировкой. Окон в стенах нет, свет проникает через узкую щель на крыше. Потолок дома обязательно подпирается пятью колоннами (священное число у исмаилитов).

Исмаилиты китайского Памира

Исмаилиты китайского Памира

Памирцы по обе стороны границы славятся своим гостеприимством. Путника обязательно пригласят в дом и угостят крепким чаем с молоком. Правда, если таджикские горцы едят в основном баранину, то китайские предпочитают яка.

Лидер исмаилитов, «наместник Бога на земле» Ага-хан IV проживает в Европе и считается одним из богатейших людей планеты. Этот выпускник Гарварда мечтает объединить своих единоверцев в «единый духовный имамат». На таджикском Памире у него вроде получается. Он не только открыл здесь университет, но и в самом прямом смысле слова кормит своих единоверцев. Его гуманитарная помощь — основа местной экономики.

А вот попытки «наместника Бога» включить в имамат и китайский Памир потерпели неудачу. Власти Поднебесной вежливо, но твердо заявили, что не нуждаются в гуманитарной помощи. Зарубежные гуру Пекину не нужны.

На базаре

Кнут и пряник

В Китае любят рассказывать о преимуществах китайской перестройки по сравнению с советской: в России, увлекшись развитием демократии, совсем забыли об экономике, в итоге — хаос и распад Союза. В Пекине же пошли другим путем: экономику реформировали под жестким контролем Компартии, а все вылазки сепаратистов решительно подавлялись. Причем сторонников независимости откровенно пытаются купить. Национальные окраины — сейчас главное направление помощи из Центра.

Повар

Если в советские времена Средняя Азия была гораздо более развитым регионом, чем Восточный Туркестан, то сегодня ситуация изменилась кардинально: среднеазиатские республики все больше напоминают страны третьего мира, а мусульманский Китай — развитые государства Запада.

Успехи действительно поражают. Так, еще в начале 1990-х города автономии были застроены унылыми пятиэтажками, а передвигаться приходилось на извозчике — достать такси было практически невозможно. Спустя 10 лет я оказался в другом мире: сияющие рекламой магазины, высотки, непрерывный поток автомобилей на новых дорогах. По количеству технических «заморочек» в жизни обычных граждан Синьцзян сегодня не уступает даже США.

Не забыли в автономии и о туризме. Благодаря отличным дорогам путешественники могут без труда добраться до самых отдаленных уголков СУАР, где для них построены великолепные гостиницы и рестораны. Вкусы чужеземных путешественников учли до мелочей — например, в мусульманском регионе без труда можно найти холодное пиво. СУАР теперь — один из популярных туристических направлений: его посещают в десятки раз больше иностранцев, чем Среднюю Азию. Чужеземцы оставляют здесь деньги, и это не может не радовать даже самых упрямых уйгурских сепаратистов.

Такая политика кнута и пряника приносит плоды: число сторонников независимости неуклонно снижается. Нет, уйгуры по — прежнему недолюбливают китайцев, но возможность успешного бизнеса, помноженная на страх быть арестованным за сепаратизм, пересиливает абстрактные идеалы свободы.

«Конечно же, любой уйгур мечтает о независимости своей родины. Однако приходится признать, что это лишь недостижимая мечта. Лучше уж делать деньги, чем сидеть в тюрьме», — с видом Ходжи Насреддина изрекает народную мудрость бывший подпольщик.

Глава XII. Афганистан: от Шурави до Американцев

«Вы первые русские, которых я не убиваю!»

В первый раз я оказался в Афганистане в далеком 1994 году. Я переправился через знаменитый термезский «Мост Дружбы» через Амударью, по которому выходили советские войска из Афганистана, и через полтора часа езды оказался в «столице» афганских узбеков, городе Мазари-Шариф.

Я хотел увидеть лагеря таджикских беженцев — те спасались от кровопролитной гражданской войны в соседнем государстве. Денег у российских журналистов в то время было совсем немного, и поэтому я и фотокорреспонденты решили добираться в лагерь беженцев в городе Ташкурган на общественном транспорте.

«Засветились» мы еще в автобусе, честно признавшись местным, что мы «русские журналисты, но не коммунисты». Как выяснилось, добровольный переводчик не совсем верно понял наши слова и торжественно на весь автобус провозгласил: «Русские неокоммунисты едут в Ташкурган!»

Автор в Афганистане

Приехав в город, я отправился исследовать улицы, а мои коллеги пошли снимать местную экзотику. Однако съемки длились недолго. К одному из фоторепортеров подошли двое бородатых вооруженных людей и молча отобрали камеру.

Дальнейшие события развивались стремительно — на одной из улочек нас окружила толпа местных жителей. На мое вежливое «Ас-саламу алейкум» собравшиеся ответили вполне уверенным русским матом. К счастью, в этот момент появился один из таджикских беженцев: «Быстрее, к нам, в лагерь! Вас же сейчас растерзают!» Под сдержанный гул толпы нам удалось уйти с нашим спасителем.

Оказавшись в бывшей местной школе, где разместились таджикские беженцы, мы словно попали в плен: нам запретили даже выходить во двор. Остаток дня прошел спокойно: когда солнце зашло за горизонт, все улеглись спать. Около часа ночи в зале стало шумно: на пороге оказалась агрессивная ватага вооруженных людей. Осветив помещение фонарем, они стали кого-то искать. Мы поняли, что прятаться бесполезно, и решили вступить в переговоры.

Главным среди неожиданных незваных гостей был карлик. Как нам объяснили беженцы, это опытный полевой командир, прославившийся бесстрашием в четырнадцатилетней борьбе с ненавистными советскими оккупантами. Старый воин без обиняков заявил: «Вы должны благодарить Аллаха, что я сразу не порезал вас, как лук. Вас спасло, что здесь спит хаджа (один из таджикских беженцев совершил хадж в Мекку).

Ночной разговор проходил нелегко, нас допрашивали почти два часа, все время подозревая в скрытых симпатиях «красным». Мне настолько часто приходилось подчеркивать свои антикоммунистические убеждения, что чисто из чувства противоречия захотелось быть приверженцем этой чуждой мне идеологии. К счастью, «разговор» закончился благополучно — муджахиды ушли с миром и даже пообещали «поискать» отобранную камеру.

Нелегальная переправа в Афганистан

Увы, первые сутки пребывания в Ташкургане оказались лишь прелюдией к переосмыслению афганской жизни. На следующий день нас принял начальник полиции, в прошлом полевой командир, сражавшийся с «шурави», командон Некмамат Назармат. Он был искренне удивлен встречей с нами. «Понимаете, вы первые русские, которых я не убиваю. Неужели вы не осознаете, что почти в каждой семье есть мужчины, погибшие от рук ваших солдат? Вам повезло, что вы попали ко мне. Я все-таки человек образованный, учился в кабульском университете. Я понимаю, что русские журналисты не виноваты в преступлениях советского правительства. Но, к сожалению, большинство афганцев не образованны, для них любой шурави — враг, убить которого — дело богоугодное», — сказал нам Назармат. Он пояснил: отныне мы — его гости, и обратно поедем не на автобусе — нас могут зарезать прямо в салоне, а на машине с вооруженной охраной.

Самое интересное, что и на этом наши ташкурганские приключения не кончились. Уже в Москве я дал интервью таджикскому радио «Свобода» (его слушают во всех городах северного Афганистана), в котором похвалил таджикских беженцев и командона Назармата. Мою речь услышали: через неделю к российскому консульству в афганском городе Мазар — Шариф подъехало несколько БТРов, откуда выскочили вооруженные моджахеды. Дипломаты было решили, что их собираются убивать, но все закончилось благополучно. «Российские журналисты у нас в Ташкургане камеру забыли. Вот она. Передайте им, пожалуйста», — заявил дипломатам один из бравых бородачей.

Да здравствуют шурави!

Стоит ли говорить, что после таких «приключений» в следующие свои приезды в Афганистан я стал соблюдать максимальную осторожность. Однако после ввода в Афганистан войск НАТО отношение к «шурави» постепенно стало меняться. Несколько раз в магазинах, узнав, что я из России, с меня отказывались брать деньги.

«Мы уважаем русских — вы наши братья! А вот этим проклятым американцам мы еще покажем!» — говорили мне продавцы. Довольно часто мне приходилось слышать, что при «шурави» (советских) строились школы, университеты, больницы, а американцы же практически не помогают местным жителям. Отчасти это действительно так, в чем я убедился своими глазами. Натовцы практически ничего не построили, кроме нескольких великолепных автострад и моста через реку Пяндж на таджикской границе (то есть объектов инфраструктуры, необходимых самим натовцам).

Но и советская щедрость объяснима: жителей первого в мире государства рабочих и крестьян никто не спрашивал, хотят ли они отдавать часть своих доходов на благо далекого Афганистана, а США и европейские страны не могут быть донорами отсталых стран за счет налогоплательщиков.

Справедливости ради стоит отметить, что афганцев раздражала не только «жадность» американцев. Их обвиняли в заносчивости, обидном равнодушии к жителям страны, которую они захватили. «Советские солдаты охотно общались с нами, мы знали имена всех ваших командиров. Американцы же больше на роботов похожи. Простых афганцев они не замечают, их интересуют только боевики», — делился со мной директор небольшой гостиницы из города Кундуз.

Правда, такие симпатии к русским распространены в основном среди афганских узбеков и таджиков. Когда я попросил сравнить оккупации у жителей пуштунского кишлака, то ответ был однозначным: «Это все равно что выбирать между виселицей и расстрелом».

«Нас ненавидят все больше»

О том, как афганцы относятся к американским солдатам, мне довольно подробно рассказал мой бывший одноклассник, а ныне сержант американской армии Дмитрий, который в возрасте 13 лет вместе с родителями эмигрировал в США. Хотя мой одноклассник и воспитывался в интеллигентной семье, в США он, в конечном итоге, нашел работу лишь в армии. Случай Дмитрия достаточно типичен: сегодня именно иммигранты и иностранцы с грин — картой составляют костяк рядовых и младших командиров армии США. В качестве сержанта американской армии бывший москвич побывал на многих войнах, в том числе в Афганистане.

Мой одноклассник признает, что сегодня в Афганистане к американцам относятся гораздо хуже, чем к русским. Этот факт его очень удивляет. «В отличие от советских войск мы не поджигаем кишлаки, откуда обстреляли наших военных. Но афганцы этого почему-то не ценят», — сетует он. Дмитрий предполагает, что, возможно, срабатывает временной эффект: прошлое всегда привлекательно. «Может быть, лет через двадцать с теплотой будут вспоминать и о нас, американцах», — надеется бывший москвич.

Дмитрий клятвенно уверяет, что все разговоры о беспорядочных обстрелах мирных жителей, которые устраивают американцы, — выдумка. По его словам, американские войска пытаются быть предельно корректными с местным мирным населением и вообще с гражданскими.

С вежливостью американских военных довелось столкнуться и мне. В кишлаке, из которого всего несколько дней назад ушли талибы, бывший со мной афганский журналист сфотографировал колонну американских БТРов. Боевые машины остановились, из них высыпали вооруженные до зубов военные.

«Сначала мы подумали, что это пистолет, и чуть не открыли по вам огонь. Снимать военнослужащих в зоне боевых действий категорически запрещено. Мы забираем фотокамеру на базу, вам ее вернут после проверки», — обратился к незадачливому фотографу натовский офицер. К моему удивлению, мой коллега не испугался и сказал, что раструбит на весь мир, что его ограбили американские оккупанты. Натовец откровенно смутился: «Подождите, я свяжусь с командованием».

После недолгого телефонного разговора американец объявил, что возвращает камеру, но сфотографирует журналиста на всякий случай. «У нас строгая инструкция вести себя вежливо с мирным населением, уважать обычаи афганцев. На задания, чтобы избежать недоразумений, мы выезжаем только с переводчиком. Стрелять мы можем лишь в том случае, если твердо уверены, что нашей жизни угрожает реальная опасность», — объясняет Дмитрий. И добавляет, что делается это не из гуманизма: командиры понимают, что лишние жертвы лишь озлобят население.

Увы, попытки американцев не раздражать местных тщетны. Избежать гибели мирных жителей американцам все-таки не удается. «Талибы обстреливают нас из кишлаков, а когда мы открываем ответный огонь, то гибнут не только боевики, но и женщины, дети», — говорит Дмитрий. «С каждым днем нас ненавидят все больше и больше», — неожиданно признается он.

Проблемы в головах

Когда я вошел в женскую школу города Кундуза, то и школьницы и учительницы бросились врассыпную. Они не хотели фотографироваться и пытались закрыть лицо. «Мои ученицы боятся, что снимки их открытых лиц появятся в газете, считая, что это почти бесчестье. Увы, в нашем обществе сохраняются такие чудовищные предрассудки!» — жалуется мне директор женской школы города Кундуз, учитель математики Маштун Негзат.

В афганской женской школе

Афганская таджичка Негзат производила впечатление очень энергичной и эмансипированной женщины, что для афганской провинции совсем нетипично. Она очень напомнила тип «хорошей учительницы-энтузиастки» из соседнего Таджикистана времен СССР. Меня директор приняла очень радушно; мне показалось, что ей хотелось пообщаться с иностранцем, который, в отличие от местных мужчин, не считает женщину «человеком второго сорта».

«Каждый поход девочки в школу — это «маленький подвиг». Талибы угрожают родителям учениц, не раз звонили с угрозами и в школу. Были случаи, когда школы травили газом или обстреливали из гранатомета», — рассказывает директор. Однако, по мнению Негзат, главная проблема все-таки не в талибах, а «в головах афганцев». «Я, например, ненавижу паранджу, но вынуждена ходить в ней. Иначе моего мужа, кстати, тоже образованного и вполне современного человека, подвергнут бойкоту, люди попросту перестанут с ним общаться!» — жалуется она.

Директор женской школы Маштун Негзат

По ее словам, в кафе женщину никогда не обслужат в общей комнате, им полагается есть в отдельном помещении. Кроме того, им запрещено пользоваться мобильными телефонами. На женщину с трубкой на людях будут смотреть как на проститутку. «И это наш преимущественно таджикский Кундуз, где большинство жителей таджики, — это еще относительно цивилизованное место. В пуштунских районах все гораздо хуже», — подытоживает она.

Слова женщины недалеки от истины: чтобы убедиться в этом, достаточно поездить по стране. Так, накануне ввода войск натовской коалиции в Афганистан (уже после начала авиаударов) я побывал в афганском городке Имам-Сахиб, где располагался штаб Северного Альянса, воюющего против талибов. Я много общался с полевыми командирами Альянса — этих людей нельзя было назвать демократами даже с большой натяжкой. Почти все они были уверены, что Афганистан должен жить по законам шариата, а место женщины — возле детей и на кухне.

Негзат откровенно смеялась над потугами Запада строить в Афганистане демократическое общество. «Это все равно что не знающему счета человеку объяснять высшую математику. Мы к этому совершенно не готовы», — утверждала она.

«Все талибы — пуштуны»

«Не все пуштуны талибы, но все талибы пуштуны», — говорят в Афганистане. На севере страны компактно проживают узбеки и таджики, и вот там талибов не любят. Север несколько менее исламизирован, чем пуштунский Юг, хотя и этот регион крайне консервативен по сравнению с более-менее светской Средней Азией.

В беседе со мной очень многие афганские узбеки и таджики говорили, что лучше после «освобождения» их натовской коалицией не стало. «Какими плохими ни были талибы, при них был порядок. Преступности мы не знали: машины на ночь оставляли открытыми. Сейчас же кругом воровство, дикая коррупция. Талибы ушли в подполье, но не смирились. Они устраивают теракты, убивают мирных людей», — рассказал мне один из местных жителей. В то же время и возвращения талибов здесь ждут со страхом. Афганцы опасаются, что те начнут выявлять сотрудничавших с «кафирами» коллаборационистов и закончится это все этническими чистками.

Американский бензовоз, взорванный талибами

Из жизни контрабандистов

Таджикистан от Афганистана отделяет лишь река Пяндж, которую в верховьях Памира можно преодолеть даже вброд. Граница толком не охраняется, и контрабанда здесь — рутинное явление. Я решил вместе с контрабандистами попасть на афганский Памир — конечно, в рамках журналистского эксперимента. Пожалуй, единственное, что меня смущало, — так это опасность оказаться в плену у муджахидов. Однако мои таджикские друзья — контрабандисты заверили, что боевиков в афганском кишлаке сейчас нет.

Переправлялись мы в Афганистан на импровизированной лодке (к обычной автомобильной камере было приделано резиновое «дно»), а в качестве весел использовали деревянные лопаты, и добрались без приключений. Даже после крайне бедного таджикского Памира афганская его часть поражала своей нищетой. Дома там отапливаются по-черному: дым костра уходит через отверстие в потолке. Электричество и телевидение отсутствует в принципе.

Афганцы угостили нас чаем с тутовником и стали вести с моими попутчиками светский разговор. Неожиданно беседу прервал вбежавший мальчишка, сообщивший, что в село вошли муджахиды. Для меня встреча с ними могла окончиться крайне плачевно: мы бросились к лодке.

Увы, боевики уже ждали нас. Меня «пригласили на беседу» к их полевому командиру. Мои попутчики стали что-то рьяно возражать, и, кажется, произошло чудо — один из вооруженных людей улыбнулся и сделал мне знак рукой: уходи. Я на всю жизнь запомнил взгляд этого человека. На меня он глядел как охотник на маленького медвежонка: то ли убить сейчас, то ли подождать, пока подрастет.

Американские военные в Афганистане

«Настоящие голодранцы»

Если предположить, что разгром террористов в Сирии близок, то воюющие там среднеазиатские «добровольцы» (а их более пяти тысяч) могут попытаться вернуться с оружием на родину. Наиболее удобное место для такого прорыва — это северный Афганистан. Уже сейчас на афганский берег пограничной с Таджикистаном реки Пяндж прибыло несколько сот боевиков. Таджикские пограничники уверены: муджахиды готовятся к прорыву.

Не исключают наступления боевиков и в Кремле. «Первая угроза — это, конечно, угроза терроризма, она со стороны Афганистана, это очень, очень серьезно», — заявил в апреле 2017 года президент России Владимир Путин. Вскоре после этого российские военные базы в Таджикистане получили новое вооружение.

Если боевики все-таки решатся на прорыв, то наиболее оптимальным местом является Калайхумбский участок таджикского Памира (как раз неподалеку от этих мест нелегально и переправлялся автор этих строк). Во время гражданской войны в Таджикистане большинство местных жителей поддерживали исламскую оппозицию, а не так давно в Таджикистане запретили Исламскую партию Возрождения и резко ужесточили религиозную политику. Так что наверняка в Калайхумбе много недовольных, которые с радостью пополнят ряды боевиков.

При этом к среднеазиатским боевикам из Сирии могут присоединиться и местные радикалы из Исламского движения Узбекистана (ИДУ). Эта организация объединяет уроженцев Средней Азии и Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая. ИДУ вместе с талибами воюет против войск натовской коалиции и афганского правительства — на севере Афганистана организацию знают и побаиваются практически все местные жители.

«Я встречался с боевиками Исламского Движения Узбекистана и удивлялся, насколько они хорошо вооружены по сравнению с афганскими талибами. Узбеки производили впечатление настоящих профессионалов. Они были оснащены новыми автоматами, рациями. На их фоне наши талибы казались просто голодранцами», — рассказал мне Матин Сарфаз, афганский журналист из города Кундуз. По его словам, средний возраст боевиков ИДУ — около тридцати лет. Большинство из них переехали из Средней Азии в Афганистан более 20 лет назад, но и сегодня узбекские исламисты недостатка в рекрутах не испытывают.

«Чеченцы и узбеки, которые сегодня воюют в Афганистане, — сообщил мне пожелавший остаться неизвестным сотрудник одной из международных организаций в Кундузе, — совсем не похожи на тех боевиков, которые сражались против российских войск в Чечне или участвовали в гражданской войне в Таджикистане. Выросло новое поколение, для которого главное — джихад. Сегодня среди командиров ИДУ есть немало сыновей тех, кто бежал из Средней Азии в начале 90-х годов XX века. Эти люди гораздо радикальнее своих отцов, они ненавидят Россию лютой ненавистью».

Все же не катастрофа

Справедливости ради стоит отметить, что об «угрозе с юга» упорно говорят с момента распада СССР. Однако в реальности ситуация никогда не становилась критической. «С момента возникновения движения «Талибан» оно ни разу не предъявляло территориальных претензий и не нападало на Среднюю Азию. Правда, в 1998 и 1999 годах в Среднюю Азию вторгались боевики ИДУ. Но похоже, что с тех пор их лидеры потеряли интерес к своей родине и сконцентрировались на Афганистане», — считает профессор политологии университета Вилланова в Пенсильвании Джаред Блай.

Однако он все же признает, что сейчас ситуация изменилась. Так, часть талибов и лидеры ИДУ присягнули на верность «Исламскому государству» (ИГ запрещена в РФ), которое хочет «освободить» мусульман всего мира. Разгром ИГ в Сирии и Ираке — подходящий для террористов повод сосредоточиться на Средней Азии и все же решиться на прорыв. Впрочем, им могут дать достойный отпор в Таджикистане. Сегодняшняя таджикская армия — это уже не слабые войска 90-х годов, выучка и оснащение стали значительно лучше. Таджики, например, успешно справились с мятежниками в Хороге, причем без помощи извне. К тому же, если ситуация станет слишком тяжелой, Душанбе наверняка обратится за помощью к Москве — и она не откажет.

Глава XIII. Ислам и криминал

1. В тюрьме здороваются «Салям!»

Среди организованных преступных группировок в России достаточно много исламских, все члены которых являются «правоверными мусульманами» и скрупулезно соблюдают религиозные обряды. О влиянии ислама в российских тюрьмах свидетельствует тот факт, что новичкам, впервые попавшим в камеру, советуют здороваться «Салям!».

Одна из причин вовлеченности части мусульман в криминал является то обстоятельство, что многие преступления, караемые уголовным кодексом, с точки зрения ислама можно интерпретировать как «не греховное» поведение. Так, например, вряд ли с точки зрения ислама является грехом обложить данью бизнесменов-мошенников. Легко «оправдать» и ограбление банка — ростовщичество запрещено в Исламе.

Очень показательно интервью Лента. ру бывшего заключенного Виктора Яковенко, (https://lenta. ru/articles/2016/04/27/djamaaty_v_turme/); приведем его в сокращении.

Как утверждает Виктор Яковенко, в московских централах выходцы с Кавказа и Средней Азии составляют около 80 процентов. В «Бутырке» до и после намаза от камеры к камере раздается клич «Аллах Акбар!».

Салафиты (так называемые ваххабиты) составляют порядка пяти процентов обитателей российских тюрем, но они сплочены и хорошо организованы, обязательно занимаются спортом.

Многие сотрудники обязаны своим карьерным ростом принадлежности к северокавказским диаспорам. Виктор Яковенко сталкивался с оперативными работниками чеченского происхождения, которые за счет своих национальных связей решали служебные задачи, быстро получая звезды на погоны. Причем, попадая на работу в СИЗО и в лагеря, они не просто «прикрывали» там своих, но занимались распространением идей радикального ислама среди славян.

Молодые дагестанцы почти всегда идут по одной статье — разбой в особо крупном размере, сроки по 15–20 лет. Возраст обычно 18–20 лет, один и тот же сценарий преступления: приезжают группой в Москву, совершают очень дерзкие вооруженные нападения на ювелирные точки, банки и т. д. Всеми возможными способами они добиваются перевода для отбывания срока в какую-нибудь из северокавказских республик. Откровенно объясняют: «Мы едем на Кавказ, там отсидим три-четыре года, решим вопрос через волю, выйдем на свободу и вернемся к своим делам». Отправку на Урал или в Сибирь они воспринимают как конец света — там быстро освободиться невозможно».

Примечательно, что эти дагестанцы прибывают в тюрьму уже радикально настроенными мусульманами. Не скрывают в разговорах, что часть награбленного они отправляли домой на Кавказ «на джихад».

В этой среде весьма популярен певец Тимур Муцураев, воспевавший «подвиги» дудаевских боевиков. Члены джамаатов не раз с целью пропаганды открыто демонстрировали с мобильных телефонов ролики с изготовлением взрывных устройств, пропагандистские ролики «Исламского государства». Когда телефоны отнимали, там находили также снятые боевиками ролики с отрезанием голов русским солдатам и прочее в том же духе.

Когда в тюрьмы и лагеря просочилась информация о том, что в Сирии (запрещенное в России) «Исламское государство» провозгласило халифат, салафиты встрепенулись. Многие не скрывали восторга, заявляя, что после освобождения поедут туда воевать. Они так и поступали.

2. Торговцы «живым товаром»

Достаточно также показателен рассказ автору председателя Лиги грузинских патриотов Георгия Заалиашвили, просидевшего весь 1998 год в заложниках в де-факто независимой Чечне. (Я уже писал о нем выше по другому поводу.) Наблюдения бывшего заложника особенно ценны тем, что его все время перевозили с места на место, и охрана каждый раз была новой, то есть он познакомился с достаточно широким кругом людей, охранявших его.

По иронии судьбы ранее Георгий Заалиашвили был одним из наиболее убежденных сторонников независимой Чечни. Он рассматривал Чечню как стратегического союзника Грузии в борьбе с российским империализмом. Председатель Лиги грузинских патриотов неоднократно ездил в Чечню, встречался с президентом Асланом Масхадовым, влиятельными полевыми командирами.

Похитили Георгия формально на территории Грузии — в Панкисском ущелье (район компактного проживания чеченцев в республике), а уж потом на лошадях переправили в Чечню. Весь год в неволе Заалиашвили провел прикованный наручниками к батарее.

Среди охранников председателя Лиги грузинских патриотов попадались и фундаменталисты (так называемые ваххабиты). Они объяснили Заалиашвили, что, взяв его в заложники, не совершили греха. Христианин должен платить подать мусульманам, и тогда он находится под их покровительством. Грузины же не платят дани мусульманам и, следовательно, не могут рассчитывать на защиту.

В то же время фундаменталисты обращались с Георгием гораздо лучше, чем другие охранники. Этому опять же давалось логическое обоснование: мусульманин не должен причинять живому существу боль без крайней необходимости.

Например, мусульманин может зарезать барана (вынужденное дело), но должен это сделать так, чтобы уменьшить мучения животного. Однако не только фундаменталисты, но и все похитители совершенно не стыдились своего бизнеса. «Бандиты запрещали рисовать мне животных и людей (Георгий по профессии художник. — Прим. авт.), так как это не позволяет ислам, не задумываясь при этом, что, торгуя людьми, совершают гораздо больший грех».

3. «Борьба с неверными»

Или кукарекаешь, или умираешь!

Во время первой войны в Чечне наиболее активным финансистом и поставщиком оружия чеченскому движению сопротивления был Хож-Ахмед Нухаев, фигура более чем противоречивая. Как сообщили мне в Московском региональном управлении по борьбе с организованной преступностью (РУОП), трижды судимый Нухаев являлся лидером московской чеченской мафиозной группировки.

В конце 80 — начале 90-х ему удалось «подмять под себя» фактически все криминальные московские группировки и стать «хозяином» преступного мира российской столицы. Нухаеву удалось обложить данью практически весь московский бизнес, и, по слухам, именно эта активность чеченских рэкетиров стала истинной причиной начала боевых действий на территории Чечни и антикавказской кампании в Москве. За неделю до боевых действий чеченские крупные дельцы, в том числе и Нухаев, покинули столицу.

Даже по чеченским меркам Хож-Ахмед Нухаев славился своей «отмороженностью». Так, по легенде, возвышению Хож-Ахмеда предшествовала следующая история. Как-то к московским чеченским авторитетам обратился за помощью молодой чеченец из отдаленного аула. В столице он напился в ресторане, буянил, приставал к женщинам. На его беду, в том же заведении отдыхал один из грузинских воров в законе. Грузинские бандиты в качестве наказания заставили чеченца залезть под стол и прокукарекать. И, хотя у чеченцев принято всегда защищать своих, связываться с грузинской мафией чеченские бандиты не стали.

Об этой истории узнал молодой чеченский бандит Хож-Ахмед Нухаев. Он в одиночку поехал в ресторан, где обедал грузинский мафиози, и сказал ему: «У тебя есть два варианта: или ты лезешь под стол и кукарекаешь, или будешь мертвым». Кукарекать авторитет не стал, началась стрельба, раненому Нухаеву удалось уйти, но с той поры за ним закрепилась репутация человека, который ничего не боится.

Поляк в папахе по имени Мансур

По иронии судьбы, обстоятельства моей встречи со знаменитым мафиози также походили на детективный сюжет. Как-то в 1997 году, когда де-факто Чечня была независимым государством, меня пригласил к себе в кабинет один из руководителей «Независимой газеты», где я тогда работал.

— Вот полюбуйтесь, это лидер московской чеченской группировки Хож-Ахмед Нухаев, — бросил на стол пачку фотографий заместитель главного редактора. — Сейчас он живет в Лондоне и с неким польским авантюристом Мачеем Яхимчиком пытается лоббировать строительство нефтепровода через Чечню. Не хотите к ним съездить? На контакт с Нухаевым лучше выйти через Яхимчика.

Мачей Яхимчик оказался очень колоритной фигурой. По некоторым сведениям, он — еврей, по крайней мере в молодости писал журналистское расследование о краковских евреях. Однако в начале 80-х Мачей одновременно поступил в Краковский университет и Теологическую академию. Студент-теолог принимал активное участие в борьбе против коммунистического режима в стране, был одним из лидеров «Солидарности» в Кракове.

После прихода к власти в декабре 1981 года правительства генерала Ярузельского, Яхимчик, опасаясь ареста, эмигрировал в Англию. Здесь у него появился особый интерес к истории чеченского народа и суфийскому направлению в исламе, сумевшему на практике стать мощным политическим орудием сопротивления российскому империализму. После ввода в декабре 1994 года российских войск в Чечню Яхимчик сумел организовать первое неофициальное посольство Чечни за рубежом — стал вице-президентом краковского Чеченского информационного центра. Затем он принял мусульманство в Саудовской Аравии и получил гражданство дудаевской Чечни. Свое новое имя — Мансур — он выбрал в честь знаменитого чеченского шейха, поднявшего первое крупное восстание против русских. В Лондоне Мансур Яхимчик ходил исключительно в папахе, а на вопрос, откуда он, отвечал: из Чечни.

Я позвонил новоявленному мусульманину, он говорил со мной на великолепном русском языке и очень доброжелательно. Мы договорились встретиться через несколько дней в холле одного из шикарнейших отелей Лондона, где тогда обитал Нухаев. Моих будущих интервьюеров было узнать несложно: типичный европейский интеллигент в очочках, но горской папахе — выглядел чрезвычайно комично. Рядом с ним я увидел небритого мужчину кавказской внешности с пронзительным, злым и в то же время бешеным взглядом — это и был Хож-Ахмед Нухаев.

Главное — никого не бояться

Встреча началась со скандала. Нухаев был взбешен тем, что в «Независимой газете» было опубликована статья о нефтяном проекте с фото Яхимчика, а не Нухаева.

— Что, гад, рекламу себе делаешь? — кричал мафиози, замахиваясь на поляка палкой с золотым набалдашником.

Впрочем, постепенно страсти улеглись. Нухаев в немыслимом количестве пил безалкогольное пиво по 10 фунтов за пинту («алкогольное мне, мусульманину, нельзя») и рассказывал о себе. В начале он почему-то показал мне фотографии молодой девушки, почти подростка, сидевшей в карете.

— Это моя жена на свадьбе. Ей только-только восемнадцать исполнилось, а я сорокалетний старик на ней и женился, — не без гордости рассказывал мне Хож-Ахмед.

— Физическая сила ничего не значит. Вот некоторые учат карате, бокс — а зачем?! Главное, нужно никого не бояться и всегда идти до конца. Люди это чувствуют и начинают тебя бояться.

В то же время напрямую нужно воевать только с равными! Вот, например, если тебя негры обидели, то сам с ними не дерись. Найми таких же черномазых, чтобы их убили, — учил меня житейской мудрости уголовный авторитет.

«Самая большая ошибка в моей жизни»

Интересно, что, хотя Нухаев и признавал, что в перестроечные годы сумел подчинить себе все конкурирующие в Москве преступные группировки, он не считал себя чистым уголовником.

— То, что одни называли мафиозной деятельностью, на самом деле было продолжением борьбы за независимость. Добываемые нами деньги шли не только на личное обогащение, но и на помощь братьям, борющимся за независимость Чечни! — заявил мне Хож-Ахмед.

По версии самого Нухаева, еще в начале 80-х, учась на юридическом факультета МГУ (Нухаев был отчислен с 5-го курса после возбуждения против него уголовного дела по факту контрабанды наркотиков), он вместе со своим земляком и учащимся того же вуза Саид — Хасаном Абумуслимовым организовал студенческий комитет по освобождению Чечни. Подпольщики распространяли книги Абдурахмана Авторханова и якобы даже печатали листовки.

Трудно сказать, насколько это правда: до начала 90-х об этой стороне деятельности Нухаева ничего не было известно, причем о своем революционном прошлом не говорил ничего и сам известный авторитет. Тем не менее факт остается фактом: вернувшись в начале 90-х годов из очередного заключения, Нухаев сходится с председателем Вайнахской демократической партии «Барт» писателем Зелимханом Яндарбиевым, являвшимся в то время бесспорным лидером национально-освободительного движения. С этого времени Нухаев уже не прерывает своих контактов с идеологами чеченской независимости.

После ввода российских войск в Чечню президент Чечни Джохар Дудаев назначает Нухаева начальником службы внешней разведки. Сначала Нухаев живет в Москве, а затем перебирается в Стамбул. Одной из главных задач Нухаева был сбор «пожертвований» от российской и зарубежной диаспор, предназначенных для закупки оружия для воюющей республики.

Позже знаменитый уголовный авторитет Хож-Ахмед Нухаев стал правоверным мусульманином: он не курит, не пьет (хотя раньше, по его собственному признанию, любил спиртное), регулярно совершает намаз. Однако уголовное прошлое просматривалось в манерах Нухаева очень четко. Его речь изобиловала тюремным сленгом.

Кстати, мое общение с «революционером» не задалось. Хож-Ахмед хотел, чтобы я писал о нем только то, что он хочет, а когда я отказался, то заявил, что я «совершил самую большую ошибку в своей жизни». К счастью, дальше угроз дело не пошло.

4. Шах по имени Надыр

Весьма серьезной проблемой является криминал и для Дагестана. В начале перестройки местная интеллигенция ринулась было в политику, однако очень быстро оказалась отодвинута куда более инициативным конкурентом. «Для того чтобы стать депутатом, надо быть мастером спорта по вольной борьбе или по крайней мере по боксу!» — шутили в Дагестане. Многие из спортсменов-политиков по совместительству оказывались крупными лидерами преступных группировок. Практически каждое из зарегистрированных национальных движений обладало хорошо вооруженным отрядом боевиков, оформленных как телохранители.

Колоритна была и фигура председателя Союза мусульман России, депутата Государственной думы от Дагестана Надыра Хачилаева (убит киллерами в 2003 году). В начале 90-х прошлого столетия он был совершенно неизвестен в религиозном мире, но достаточно уважаем в криминальном.

— Некоторые удивляются, откуда у меня столько денег. А меня просто уважают и любят, люди что-то дают бесплатно, что-то по очень низким ценам! — объяснял свое богатство сам Надыр Хачилаев.

Даже своим внешним видом председатель Союза мусульман весьма мало похож на классического теолога: мрачноватому, немногословному Надыру более соответствовал классический имидж абрека, чем религиозного ученого. Показательно, что, когда автор попытался поговорить с Хачилаевым о целях созданного им Союза мусульман России, тот совершенно не заинтересовался этой темой — «Об этом в уставе написано!», зато с интересом стал обсуждать бои в Чечне.

До того как Хачилаев решил заняться политикой, он был известен в республике как великолепный спортсмен, чемпион республики по карате, а также как один из наиболее богатых людей в Дагестане. Трехэтажный особняк Хачилаева в центре Махачкалы был спроектирован его личным архитектором. В холле дома круглосуточно дежурила охрана, следящая за происходящим на улице с помощью телевизионной системы. Особым предметом гордости хозяина был специальный молельный зал на третьем этаже, вмещающий 300 человек. У Хачилаева было также поместье в горах с бассейном и зоопарком. По республике Надыр Хачилаев ездил на бронированном «Хаммере» — люкс. Говорят, раньше у него был и свой вертолет, но его по ошибке во время первой войны в Чечне сбили русские военные.

В политику Надыр Хачилаев пошел не сразу. По — видимому, бывший спортсмен понимал, что на этом поприще одной хорошей физической подготовки может оказаться недостаточно, и начал усиленно создавать себе новый имидж. Вначале в журнале «Октябрь» появилось его художественное произведение под названием «Хачилав». В нем повествуется о подростке из далекого горного села, оказавшемся в Махачкале и ставшем одним из лидеров местных преступных группировок. Свою повесть Хачилаев «написал» на лакском, но сумел уговорить перевести ее на русский язык маститого прозаика.

Однако славы писателя и спортсмена Хачилаеву показалось недостаточно. В 1997 году (незадолго до выборов в Госдуму по Дагестанскому округу) жители республики, кто с удивлением, а кто и с откровенным недоверием, восприняли неожиданную новость — семья Хачилаева происходит якобы из древнего аристократического рода. Хачилаева уже не устраивало быть просто Надыром, и он стал именоваться Надыршахом.

Избрание Надыршаха Хачилаева в 1998 году депутатом Госдумы от Дагестана не сделало его заметной фигурой в российской политической жизни. Весьма симптоматично высказывание тогдашнего председателя фракции «Наш дом — Россия» (Хачилаев входил в эту фракцию) Александра Шохина: «Он отдал кому-то свою депутатскую карточку, и за него голосовали». Хачилаев не только практически никогда не посещал заседания фракции, но и очень редко присутствовал на заседаниях Госдумы.

Всероссийскую славу Надыршах Хачилаев приобрел в мае 1998 года, когда люди братьев Хачилаевых захватили и удерживали почти сутки Дом правительства. Причина столь решительных действий, с обычной точки зрения, была странной. Милиционеры попытались остановить машину с людьми Хачилаева, однако те не подчинились стражам порядка. После непродолжительного боя его людям удалось закрепиться в особняке Надыршаха Хачилаева. Попытку остановить машину с его людьми Хачилаев воспринял как личное оскорбление и в ответ захватил Дом правительства.

5. Дань с «плохих» людей

В гражданской войне в Таджикистане (1992–1997) самое активное участие принимали криминальные мафиозные структуры. При этом немало уголовных авторитетов воевало на стороне таджикской оппозиции. В Душанбе, например, исторически сложилось несколько молодежных группировок, часть которых поддерживала Исламскую партию возрождения и Акбара Тураджонзоду.

Летом 1992 года в таджикской, а затем и российской прессе появился достаточно необычный термин — «молодежь города Душанбе». Так стали называть неожиданно появившуюся на политической арене республики формально независимую новую силу, которая, тем не менее, действовала полностью в соответствии с установками таджикской оппозиции. В начале сентября 1992 года «молодежь города Душанбе» вынудила таджикского президента Рахмона Набиева подписать заявление об отставке. Несмотря на столь загадочное наименование, все в таджикской столице прекрасно знали, что в реальности «молодежь» — это местный криминалитет, поддерживающий исламистов.

Кандидат в президенты от Объединенной таджикской оппозиции известный кинорежиссер Давлат Худоназаров в беседе со мной не скрывал своих опасений по поводу активного участия криминалитета в политической жизни республики. На вопрос, что же все-таки это за люди — «молодежь города Душанбе», Худоназаров ответил: «Я думаю, что это вооруженные люди, проживающие в городе Душанбе». И неожиданно добавил: «Все это очень плохо. У меня душа устала болеть за Таджикистан!»

Жизнью праведного мусульманина пытался жить и известный киргизский криминальный авторитет Рыспек Акматбаев. Подозреваемый в трех убийствах, он вернулся на родину вскоре после свержения Аскара Акаева в 2005 году — новая власть обещала ему неприкосновенность. Акматбаеву удалось выиграть выборы в родном Прииссыккулье, однако Центризбирком отказался зарегистрировать его в качестве депутата.

Самое интересное, что, судя по всему, Акматбаев действительно был глубоко верующим мусульманином. Он активно занимался благотворительностью и пользовался огромным авторитетом в Прииссыккулье. Однако Акматбаев пытался добиваться справедливости чисто уголовными методами, утверждая, например, что его люди есть практически во всех регионах Киргизии. Они якобы следят за молодежью, удерживают ее от употребления спиртного. Акматбаев не считал, что рэкет противоречит жизни праведного мусульманина, так как он облагал данью только «плохих» людей.

В политической жизни Рыспек Акматбаев пытался действовать теми же методами. Он, например, намеревался бить битой «коррумпированных депутатов». Его планам не удалось осуществиться. В 2006 году он был убит после молитвы на выходе из мечети. Поклонники Акматбаева решили, что его смерть была великолепной. «Умереть после молитвы на выходе из мечети — это величайшая честь. Аллах показал, что он считает Рыспека праведником», — приходилось слышать мне в Киргизии.

6. «Не вмешивайтесь в наши дела!»

До перестройки Москве с успехом удавалось приспособить к коммунистической идеологии столь сильно отличающиеся друг от друга культуры народов страны. Однако подобное было возможно лишь при тоталитарной системе. Ныне же становится все более очевидно, что западноевропейские демократические институты оказались совершенно неэффективны в ряде регионов распадающейся империи.

Так, многие из мусульманских уголовных авторитетов (Надыр Хачилаев, Хож-Ахмед Нухаев, Рыспек Актамбаев и многие другие) считаются преступниками только с европейской точки зрения. Эти люди облагали данью только тех, кто, по их мнению, занимался нечестным бизнесом, выбивали деньги у действительно задолжавших людей. То есть они нарушали законы западной юриспруденции, но отнюдь не нормы мусульманского права. Когда, находясь в Киргизии, я как-то посетовал на то, что с получением депутатского мандата Рыспеком Акматбаевым происходит легализация власти уголовников, местные киргизы мгновенно оборвали меня: «Не вмешивайтесь в наши дела, у вас, у русских, свои законы и обычаи, у нас, у киргизов, свои».

«Мы формируем государственные структуры, исходя из законов шариата. Так называемое римское право, европейские законы для чеченцев противоестественны. Они нами не воспринимаются, и поэтому нарушаются. Для формирования законодательства нам нужна такая база, которая принималась бы народом. Подобной базой для чеченского народа является ислам. Иначе мы получим неуправляемую вооруженную массу, которая создаст много проблем для всех, в том числе и для России. Поэтому пугаться ислама не надо. И помогать нам в строительстве исламского государства должны все, в том числе и Россия», — убеждал меня в 1996 году тогдашний «министр иностранных дел Чечни-Ичкерии» Мовлади Удугов.

Приходится признать, что точка зрения Удугова не лишена оснований. Причем, как это ни печально, западноевропейские демократические институты оказались малоэффективны не только в Чечне, но и во многих других мусульманских регионах Северного Кавказа и Центральной Азии.

Глава XIV. Сербские парадоксы

1. Иррациональная любовь

«Зачем ты говоришь на фашистском языке?!» — почти кричал на меня официант в белградском кафе, к которому я обратился по — английски. «Американцы бомбят нас, славян! Говори по-русски. Сербы и русские — братья и должны быть вместе».

Это было в Белграде во время натовских бомбежек Югославии накануне вторжения войск коалиции в Косово.

Любовь сербов к русским в 90-е годы прошлого столетия была почти иррациональной. В местных кафе звучала песня: «Нас и русских 300 миллионов». Беседуя со мной, сербы часто говорили, что у них есть такая присказка: «Мы верим только в Бога и Россию!». Но к этому обожанию примешивалось и недоумение, помноженное на обиду: «Ну когда же вы придете к нам на помощь?!».

В 1995 году я присутствовал в Белграде на встрече депутата Госдумы Владимира Лукина с местной творческой интеллигенцией. Речь шла о войне в Боснии. Слово взял какой-то сербский писатель.

— Когда мы смотрим американские фильмы, то восхищаемся их мужеством, храбростью. Мы, сербы и русские, должны быть такими же! Дайте же нам, наконец, оружие, чтобы мы могли защищаться! — в глазах этого грузного седого мужчины стояли слезы.

При этом взгляды сербов мне, как «пламенному» демократу в то время, откровенно не нравились. Так, очень многие из них ненавидели Ельцина, но почти все восхищались Жириновским.

Цетин — древнюю столицу Черногории — мне вызвалась бесплатно показать красивая местная девушка. Она демонстрировала мне, как русскому, подчеркнутое внимание и доброжелательность. Увы, наши взгляды отличались принципиально.

— Посмотрите на эти великолепные монастыри, храмы! Черногория — это часть единого Православного Мира, центром которого является Россия. Сегодня Запад хочет уничтожить нашу цивилизацию. Нас пытаются поссорить между собой. Пытаются расколоть единые народы: сербов с черногорцами, русских с украинцами! Русские, опомнитесь!

2. Косовская история

Ганди с исламским оттенком

В первый раз я приехал в Косово в 1998 году, приблизительно за полгода до начала натовских бомбардировок Югославии. На первый взгляд столица автономии Приштина производила впечатление типичного провинциального балканского города. Много зелени, несколько неплохих ресторанов. Горожане здесь явно никуда не спешили, а проводили дни в кафе за чашечкой крепчайшего кофе, чей аромат доминировал на улицах города. Казалось, войной в городе и «не пахнет».

Но все же при более пристальном рассмотрении становилось ясным, что Приштина — очень необычный город. Сербы и местные албанцы (их также называют косоварами) жили в «параллельных мирах». Они посещали разные магазины, рестораны, библиотеки. Даже система образования у албанцев была своя. Этот добровольный апартеид был изобретением албанского диссидента и мыслителя Ибрагима Ругова, прозванного «балканским Ганди». Ругова провозгласил принцип «ненасильственного сопротивления» югославским властям: жить так, как будто их и не существует.

Такой апартеид пришелся по вкусу не только албанцам, но и сербам, которые не хотели иметь «ничего общего с этими дикарями». Как я убедился, взаимная ненависть просто зашкаливала.

Так, все албанцы убеждали меня, что сербы — это оккупанты, которых нужно изгнать из Косово. Совсем другая версия происходящего была у сербов: по их мнению, «дикие албанские мусульмане» пытаются разрушить «сербскую святыню» Косово.

История одна — историографии разные

Справедливости ради стоит сказать, что своя правда была и у албанской, и у сербской историографии. Так, действительно Косово — эта цитадель сербов, где находятся наиболее знаменитые монастыри и храмы этого народа. Но и для албанцев Косово — совершенно особое место, где в XIX веке началась их борьба за создание своей государственности.

Война со странностями

Впрочем, к моменту, когда я посетил Косово, многие албанцы решили, что ненасильственные методы борьбы можно вполне дополнить и другими, более традиционными для борцов с колонизаторами. Так, с середины 90-х годов прошлого столетия в автономии стала действовать вооруженная группировка «Освободительная армия Косово» (ОАК), нападавшая на полицейские патрули и мирных сербов.

Первоначально ОАК противостояла только полиция, но после того, как сепаратисты начали нападения на военные объекты и югославские погранзаставы, к борьбе с ними подключилась и армия.

Между тем, как я могу засвидетельствовать, вплоть до начала бомбардировок НАТО реальной войны в автономии не было. Общая схема военных действий была такова: атака бойцами ОАК какого-либо объекта, а вслед за этим преследование боевиков югославскими силовиками. То, что я видел, напоминало борьбу с террористами, но не настоящую войну. Общее число жертв, по сильно разнящимся правозащитным источникам, в косовском конфликте до натовских бомбардировок было от 1000 до 2000 человек, в подавляющем большинстве боевиков ОАК. Для края с населением почти в два миллиона это не слишком большая цифра. Разрушений также практически не было; чисто визуально автономия производила впечатления вполне мирного края. После того, что я видел в Хорватии, Боснии, и уж тем более в Чечне и Таджикистане, конфликт в Косово оказался просто ничтожным.

Надо сказать, что косовары очень грамотно поставили пропаганду своих взглядов среди зарубежных журналистов. В кафе, где любили собираться репортеры, целый день сидел молодой интеллигентный человек с бородкой и в очках. Это был представитель ОАК. На великолепном английском он снабжал журналистов «объективной информацией», а также организовывал их встречи с полевыми командирами. Самое забавное, что периодически в отдаленных албанских селах устраивались парады ОАК, на которые приглашались все журналисты. Почему на эти скопления боевиков (о которых знали все!) не нападала сербская армия, для меня до сих пор остается загадкой, хотя похожие «странности» я наблюдал и на первой войне в Чечне. Впрочем, возможно, в Косово сербские власти чувствовали свою слабость и боялись спровоцировать новую эскалацию конфликта.

На одном из таких парадов побывал и я. Зрелище было действительно впечатляющее. Казалось, против «сербских оккупантов» поднялся весь народ. В строю с автоматами стояли даже симпатичные 16-летние косоварки.

После парада силами актеров местного самодеятельного театра был показан небольшой спектакль: солдаты — сербы (лица у этих «полулюдей» были вымазаны черной краской) входят в албанское село и начинают издеваться над крестьянами. Наконец пожилой седобородый албанский старец в феске достал из-за голенища нож, и «сербские трусы» мгновенно ретировались.

Зрители, включая западных журналистов, ликовали. Действительно, коллективный энтузиазм албанцев захватывал даже бесстрастного наблюдателя. Казалось, что все просто: нужно изгнать сербских «оккупантов» — и наступят мир и благодать.

Стоит ли говорить, что сербы смотрели на происходящее по — иному.

— Вот, против вас даже девушки-подростки сражаются! — показывая фото «боевички», в полушутку сказал я знакомой сербской журналистке.

— Она не воюет. Ее просто поставили постоять с автоматом, чтобы потом появились снимки в западных газетах. Убивают на войнах в бывшей Югославии все, но роль «козла отпущения» отведена именно нам, сербам! — затянувшись сигаретой, как-то очень устало ответила мне коллега.

Туалет — везде

В 1999 году НАТО начало бомбардировки Сербии, в ответ на это сербы стали массово изгонять из Косово албанцев. К этническим чисткам подключились полубандитские военизированные формирования сербов, совмещавшие убийства албанцев с элементарными грабежами. Резко активизировались и боевики АОК, уничтожавшие сербские деревни.

Чтобы спасти свою жизнь, сотни тысяч косовар были вынуждены бежать в соседние Македонию и Албанию. Увы, вина в трагедии этих людей лежит не только на сербах. Так, любой работающий в Косово журналист прекрасно понимал, что в случае бомбардировок сербы начнут этнические чистки; не могли не знать этого и американцы с их союзниками по НАТО.

Во время изгнания косовар я находился в Македонии и Албании. Зрелище было действительно просто жутким: при мне через границу почти непрерывным потоком шли люди и сразу же падали от усталости.

Я подошел к одной из семей косоваров, лежавшей на траве. Отец и мать спали, а их 16-летняя дочка рассказала мне историю своей семьи: «К нам в дом пришли вооруженные сербы в униформе (но они были не из югославской армии или полиции). Они объявили, что у нас полчаса на сборы, после чего мы должны покинуть Косово. С собой нам разрешалось взять деньги, драгоценности и документы. Поскольку машины у нас не было, то несколько десятков километров до македонской границы мы шли пешком.

Во время нашего разговора проснулась мать девочки. Она посмотрела на нас осоловелым, полубезумным взглядом и вновь погрузилась в сон.

Кстати, в Македонии я попал в достаточно неприятную ситуацию. Как — то я ловил попутку на горной дороге Македонии, и неожиданно меня подобрал автобус, в котором ехали косовские беженцы. Если бы я сказал беженцам, что я — россиянин, то меня могли бы просто разорвать на куски (все албанцы знали, что русские — близкородственный сербам народ), и я представился поляком. Увы, разговора избежать не удалось: беженцы просто жаждали рассказать «всю правду» польскому журналисту.

Посочувствовав мне, что моя родина находится рядом «с такой неприятной страной, как Россия» («будьте очень осторожны»), косовары раскрыли мне страшную тайну. Оказалось, что «сербы — это плохие русские». Как объяснили мне мои новые знакомые, несколько веков назад русские изгнали из своих земель воров, проституток и бандитов. Эти люди отправились в Юго-Восточную Европу и обосновались на территории современной Югославии. Так, согласно этой «исторической версии», и «образовался сербский народ». «Вы хотите, чтобы мы вместе жили с людьми, которые не могли ужиться даже с медведями!» — доказывали мне свою правоту косовары.

И Албания, и Македония были совершенно не готовы к таком массовому наплыву беженцев. Людей размещали в палатках буквально в чистом поле. В одном из таких лагерей я спросил натовского офицера, где туалет. Он мне ответил: «Везде».

Потом туалеты все же построили, но это были просто ямы, спрятанные за небольшим брезентовым заборчиком; лицо присевшего человека было видно. Репортеры обожали фотографировать затравленные лица справлявших нужду косоварок.

«Мы были слишком мягкие»

Если в Македонию бежали только мирные беженцы, то в Албанию в массовом порядке отступили боевики ОАК. Здесь они создали военные лагеря, откуда совершали «марш-броски» в Косово.

Как-то в каком-то из местных баров, приняв меня за американского репортера (я не возражал), боевики ОАК решили поделиться со мной своим взглядом на происходящее: «Посмотрите, что делают эти сербские звери — они не жалеют ни детей, ни женщин. Нет, мы были с ними слишком мягкими. Теперь мы сделаем все возможное, чтобы в Косово не осталось даже напоминаний, что здесь жили и сербы».

«Хороший албанец — мертвый албанец!»

Увы, эта мечта албанских боевиков практически осуществилась. В следующий раз я попал в Косово, когда оно уже находилось под контролем натовской армии.

Дорога от черногорской границы до ближайшего косовского города Печ совершенно пустынна. Пожалуй, единственное разнообразие горного пейзажа — обгоревшие останки автобусов. «У албанцев нет никаких дел в Черногории, а у черногорцев — в Косово. Даже до войны на этой трассе можно было редко встретить машину», — говорит мне немецкий журналист, на бронированном джипе которого мы добираемся до Косово.

Первое впечатление от Печа достаточно тягостное. Во время войны здесь было разрушено 75 % зданий. Руины домов исписаны лозунгами. Наиболее часто встречаются надписи: «Да здравствует Албания!» и «УЧК» (Освободительная армия Косово. — Прим. авт.). Практически на каждом уцелевшем доме развевается албанский флаг.

Однако полустертые надписи «Косово — земля сербов» и «Хороший албанец — мертвый албанец!» служат напоминанием, что еще недавно здесь были хозяевами положения совсем другие люди. В ресторане, куда мы зашли перекусить, нас приняли с распростертыми объятиями. Хозяин-албанец отказался брать деньги за обед и на хорошем немецком не переставал хвалить Германию за помощь в освобождении от «сербского ига».

После обеда немецкий коллега распрощался со мной, дав на прощание несколько ценных советов. «На улицах города ни в коем случае не говори ни по — русски, ни по-сербски — это может стоить тебе жизни. Спрашивать, где находится Печская патриархия, можно у итальянцев (Печ находился в итальянском секторе НАТО. — Прим. авт.), албанцам этот вопрос задавать не рекомендуется».

«Новый мировой порядок»

Слегка пахнущий с утра вином итальянский капитан откровенно удивляется моим страхам: «Почему вы боитесь, что русский? У вас что, на лице написана национальность?! Не опасно ли брать такси до патриархии? А зачем вам ехать в душной машине в такую великолепную погоду? Прогуляйтесь пешком три километра, а там вас встретят наши ребята».

Вооруженные до зубов итальянские солдаты на КПП в полукилометре от патриархии были безукоризненно вежливы, но непреклонны. Сначала меня тщательно с ног до головы обыскали. Затем долго расспрашивали, с какой целью я отправляюсь к сербским монахам, и лишь потом в сопровождении четырех солдат повезли в монастырь.

Неожиданно у нас на пути появился грузовик с албанскими подростками. Итальянцы тотчас же на ходу повыпрыгивали из джипа и направили автоматы на албанцев, те — как мне показалось, очень привычно — подняли вверх руки. Выяснив, что албанцы всего лишь направляются в свою деревню, итальянцы пропустили машину, и джип отправился дальше.

К слову сказать, натовцы действовали в Косово достаточно жестко. Так, я был свидетелем того, как водитель автобуса отказался выполнять требования военных. Итальянский офицер отреагировал мгновенно. Выхватив из кобуры пистолет, он направил его на водителя со словами: «Ты уже все понял или же будешь продолжать спорить?»

При этом натовские солдаты в Пече все же оставались итальянцами. Так, степень их разгильдяйства (по сравнению с американскими или немецкими военными) просто зашкаливала. На посту они стояли с неизменной бутылочкой пива и совмещали боевое дежурство с флиртом с проходящими мимо женщинами.

Патриарший монастырь в Пече — один из древнейших в Сербии. Если Косово сербы считают цитаделью своей родины, то этот монастырь — его сердцем. До конца XIX века здесь постоянно проживал патриарх Сербии, и лишь после основная резиденция была перенесена в Белград.

«Монастырь — это единственное место в окрестностях Печа, где сербы чувствуют себя в относительной безопасности. В самом же Пече не осталось ни одного серба. По сути, точно такая же ситуация во всем Косово за исключением его северо — западных районов, где сербы и до войны составляли большинство населения. Албанцы не только изгоняют сербов, они пытаются уничтожить все свидетельства того, что этот край сербский. Так, сорок православных церквей уже разрушено. Один старейший храм в Призрене албанцы пытались взорвать дважды. Прежде чем выбраться из Косово, сербы из Печа и его окрестностей живут у нас, ожидая, пока в сопровождении конвоя их вывезут за пределы края», — рассказывает мне настоятель монастыря иеромонах Иоанн.

Едва я закурил во дворе монастыря, несколько мужчин стали с жадностью смотреть на дымящуюся сигарету. Выясняется, что, хотя эти сербские крестьяне и заядлые курильщики, выйти за ограду монастыря и пройти 300 метров до ближайшего киоска они не рискуют, так как боятся быть убитыми албанцами.

Но и в самой обители беглецы чувствуют себя не слишком комфортно. По вечерам вдоль монастырских стен с ревом проносятся на мотоциклах албанские подростки, они кидают за ограду обители камни и кричат, что отомстят «проклятым сербам». Мой вопрос, помогают ли сербам итальянцы, вызывает у окружающих откровенное удивление. «Все, что они могут, так это защитить нас в монастыре. За его же стенами они не гарантируют нам безопасности. Мы живем в настоящем гетто. Наступил новый мировой порядок, и в нем нет места для сербов».

Кровь на серпантине

На следующее утро к стенам монастыря прибыло два маршрутных такси из Черногории. «Нанимать албанцев для перевозки беженцев небезопасно, и поэтому мы вызываем транспорт из-за пределов Косово», — объясняет иеромонах Иоанн.

Погрузка беженцев идет нелегко. Иеромонах даже бьет по лицу крестьянина, безуспешно пытающегося затащить двух коней на тележку трактора. Выясняется, что священнослужитель против того, чтобы беженец брал с собой скотину: животные не выдержат трудностей дороги и умрут в мучениях. Однако старик серб непреклонен: это его любимые кони и без них он не покинет Косово.

Наконец мы трогаемся в путь. Впереди военная машина с итальянскими солдатами. Затем следует трактор с прицепом, на который упрямый серб все-таки затащил своих коней, потом идут два микроавтобуса, и, наконец, завершает колонну джип с итальянцами. Я еду в первом микроавтобусе, а рядом со мной сидит жена хозяина коней. Из нашего окна прекрасно видно тележку трактора, где пытаются выбраться из сковывающих их пут обалдевшие от тряски животные. Крестьянка все время плачет и молится, чтобы ее скотина выдержала дорогу.

Увы, один из коней дохнет. Кровь из его рта еще несколько километров оставляет след на горном серпантине. Наконец мы прибываем на косовско — черногорскую границу. Пока крестьянин вытаскивает труп своего коня, водители прикрепляют к машинам таблички с черногорскими номерами: теперь уже можно не опасаться, что кто — нибудь из албанцев даст автоматную очередь по сербскому автомобилю.

Что же впереди?

Эти мои записки отнюдь не претендуют на детальное описание того, что происходило в Косово в ту трагическую пору. Я уверен, что был свидетелем лишь малой толики ужасов, которые можно было наблюдать в те дни в Косово. Но даже из того, что я увидел, на мой взгляд, ясно: взаимные грехи и обиды столь велики, что на преодоление последствий этого конфликта уйдут еще долгие годы.

Сегодня Косово стало независимым государством, признанным ведущими западными странами. Подавляющая часть сербов покинула новую, частично признанную страну. Ненужно быть пророком, чтобы понять, что после того, что произошло, шансы на возвращение Косово в состав Сербии близки к нулю. В то же время и руководство Сербии не признает в обозримом будущем потери своих «исконных земель», а следовательно, пусть и в тлеющем состоянии, конфликт будет еще длиться долгие годы. Недавнее убийство одного из лидеров косовских сербов — еще одно этому подтверждение.

Независимость Косово провоцирует албанский сепаратизм в Македонии и Черногории, где также есть районы компактного проживания албанцев. Однако наиболее серьезная опасность повторения «косовского сценария» в этих странах была сразу после потери Белградом контроля над своей албанской автономией. Если македонские и черногорские албанцы не восстали тогда, то вряд ли это сделают и теперь. К тому же и Македония, и Черногория — преданные союзники Запада, а без помощи извне местные сепаратисты слишком слабы.

Только ленивый не писал о том, что признание Западом Косово создало очень опасный прецедент, и теперь территориальная целостность государства уже не является, как раньше, незыблемым, признаваемым всеми странами мирового сообщества обстоятельством. Именно на «косовский прецедент» ссылался и Владимир Путин, обосновывая присоединение Крыма.

В то же время уникальность произошедшего в Косово — не только в этом. Впервые после Первой мировой войны ведущие страны мира взяли на себя функции миротворца (полицейского?) во внутреннем этническом конфликте в другом государстве и силой навязали ему свое «решение проблемы». Такое поведение Запада дает Кремлю моральный повод защищать русское меньшинство не только в Донбассе, но и в других странах распавшегося Союза.

Конфликт в далекой сербской автономии и последовавшие вслед за ним натовские бомбардировки Югославии впервые после распада СССР вызвали среди россиян достаточно мощные антиамериканские настроения. Очень многие из тех жителей нашей страны, кто раньше восхищался США, пересмотрели отношение к Америке. Именно конфликт в Косово подготовил почву для нынешней антиамериканской риторики Кремля.

После распада СССР локальные войны начались во многих странах бывшего социалистического лагеря. Война в Косово не была самой масштабной и кровопролитной. Но только здесь в вооруженный конфликт открыто вмешались ведущие страны Запада. Это сделало ситуацию в бунтующей сербской автономии уникальной. Можно с уверенностью сказать, что мир после косовской трагедии стал другим.

Глава XV. Американские уроки демократии

(Записки бывшего «цивилизатора»)

В американском городе Сан-Диего, где я сейчас живу, очень много беженцев из Сирии и Ирака. В основном это христиане, бежавшие от резни у себя на родине. Забавно, но при диктатурах этим людям ничего не угрожало: Саддам Хусейн и Башар Асад защищали права религиозных меньшинств, а в Сирии была даже создана специальная программа по поддержке арамейского языка, поскольку на нем говорил Иисус Христос. Оценки беглецов из этих арабских стран о происходящем на их родинах до удивления похожи: да, и Саддам Хусейн и Башар Асад — диктаторы, но «в наших странах по-другому и нельзя, сейчас стало только хуже».

— Саддам Хусейн был тиран, но при нем существовали определенные «правила игры», и я знал, что если буду им следовать, то моя жизнь будет в безопасности. Потом нас якобы «освободили» американцы и настал хаос, «правила» исчезли, и убить тебя могут в любую минуту. Нет уж, при диктатуре как-то было спокойнее! — делится со мной наболевшим бывший учитель английского из Багдада, а ныне продавец небольшого магазинчика в Сан-Диего.

Диссиденты «со справкой»

Сирийская и арабская коллизии напомнили мне мой собственный опыт работы представителем одной западной правозащитной организации в Центральной Азии. До этой поездки я часто бывал в этом регионе и даже писал статьи о появлении «демократического пояса», образованного странами «гор и ледников» (имелись в виду Таджикистан и Киргизия). Одним словом, я твердо верил, что моя правозащитная деятельность поможет в скором времени «оцивилизовать» Среднюю Азию, сделать ее подобием Европы.

Увы, после знакомства с реалиями мой идеализм «дал трещину». Выяснилось, что местные оппозиционеры и правозащитники ничуть не лучше (если не хуже), чем те диктаторы, с которыми они боролись. Подавляющая часть этих борцов за справедливость была обеспокоена лишь получением гонораров с Запада. Так, во время судебных процессов над исламистами в Узбекистане западные правозащитники давали около $10 за копию приговора. И вместо того, чтобы как можно быстрее предать эти документы огласке, их среднеазиатские коллеги прятали эти документы друг от друга, чтобы самолично обменять обличающие документы на вожделенные доллары. Безусловно, среди местных борцов за справедливость попадались и честные люди, но доля таких была удручающе низка.

Кроме того, среди среднеазиатских диссидентов было очень много людей с, мягко говоря, неадекватным поведением. Так, лауреат премии Human Rights Watch и самый известный и популярный на Западе узбекский правозащитник 90-х годов прошлого столетия использовал адресованное ему письмо от узбекских властей в качестве туалетной бумаги, а затем факсом послал этот «ответ» отправителю. Однако несколько лет назад этот борец за справедливость жестоко обиделся на Запад за то, что он (Запад) стал иметь дело и с другими правозащитниками, и немедленно перешел на сторону властей.

Свято место пусто не бывает: и сейчас наиболее известная узбекская диссидентка не только имеет справку от психиатра, но и сама признает, что у нее определенные проблемы с психикой.

Интересна и судьба бывшего председателя не признаваемого Ташкентом Независимого союза журналистов. Этот молодой человек жил (и отнюдь не платонически) у себя на квартире с малолетними беспризорниками. Когда же его посадили, то весь западный мир просто захлебнулся от возмущения: все были уверены, что храбрый и принципиальный репортер невиновен, а власти мстят ему за его профессиональную деятельность.

Благодаря титаническим усилиям американских дипломатов «узник совести» скоро был освобожден и оказался в США. Однако после нескольких дебошей и контактов с полицией храбрый правозащитник разочаровался в американской действительности. Он стал распространять в Интернете сообщения о «бесправии фашистской Америки», подозревал, что ЦРУ вставило ему в мозг специальную машинку, жаловался на США английской королеве и просился домой (денег на билет у него просто не было).

К слову сказать, западные правозащитники, работавшие в Средней Азии, были очень хорошие и честные люди. Но их идеализм граничил с крайней наивностью: они искренне верили, что весь мир должен жить по тем же правилам, что за века сложились на их сытых благополучных родинах. Если честно, их мессианство и безапелляционная уверенность, что все должно быть, как у них, меня раздражали. Это были типичные, если использовать терминологию братьев Стругацких, «прогрессоры». Только менее умные и глубокие, чем герои фантастического романа советских фантастов.

Кстати, и у этих, в целом, хороших людей, похоже, были изъяны. Есть подозрения, что защищать они были готовы только своих. Так, как-то я захотел дать заметку о нелестном, нарушающем права человека поступке чиновника американского посольства в одном из государств региона. Увы, ее отклонили: не наша тема. Несколько лет назад киргизские власти не пустили в республику постоянно проживающего здесь десятки лет с семьей (имеющего квартиру!) политолога с российским паспортом. Отказ во въезде (де-факто домой) объяснялся тем, что ученый писал нелестные вещи о киргизских властях. Я уже из США связался с одним из занимающихся Киргизией западных правозащитников, но тот мне ответил, что они не собираются защищать политолога, так как он «совсем не демократ». Это была правда, к слову сказать, и я отнюдь не разделял взгляды этого человека, но какая разница, если в данном случае он пострадал (и серьезно!) за свои убеждения?!

Урючные революции

Возможно, не в последнюю очередь именно особенностями местных диссидентов и объясняются неудачи построения демократии в Центральной Азии. Так, в начале 90-х государством с наибольшими свободами в регионе был Таджикистан. Здесь (и только здесь) даже была легализирована Исламская партия возрождения Таджикистана. Увы, очень скоро эта демократия плавно переросла в гражданскую войну, унесшую около 50 тысяч человеческих жизней. В начавшейся резне «красные» воевали против союза исламистов и демократов. При этом «провинившиеся» кишлаки вырезали (вместе с женщинами и детьми), не только «коммунисты», но и сторонники западных свобод.

Президент соседнего Узбекистана не уставал повторять, что таджикская смута — прямое следствие предшествующих ей политических свобод, но я не верил этому диктатору и убеждал себя в том, что в Таджикистане лишь произошла трагическая случайность, а в других странах региона демократия принесет стабильность и благополучие.

По иронии судьбы в Киргизии — другом среднеазитском форпосте демократии — я стал как раз жить в «эру революций». С момента первой «тюльпановой» (по другой версии «урючной») революции, свергшей президента Аскара Акаева, политическую ситуацию в республике предопределял диктат толпы.

Помню, что накануне каждого митинга владельцы частных домов в Бишкеке ставили на окна решетки, поскольку в эти дни город заполняли толпы полупьяной сельской молодежи и ходить по улицам становилась небезопасно.

Я часто бывал в Киргизии на митингах и могу с уверенностью утверждать, что большинство демонстрантов (часто пьяных) даже в общих чертах не могли объяснить, против чего они протестуют. Их невежество было легко объяснимо: значительная часть из них бунтовала за денежное вознаграждение.

Такса за «работу участником митинга» была ничтожной — всего $8-12 в местной валюте, так что действительно позволить себе «организовать» революцию мог даже и не слишком богатый человек.

А вот в Украине те же услуги стоили значительно дороже: некоторые участники Майдана получали сто долларов в день плюс оплату гостиницы. Правда, справедливости ради стоит добавить, что процент «идейных» на митингах в «незалежной» был значительно выше, чем в Киргизии.

С начала перестройки в Киргизии возникли так называемые «нахалстрои» — самовольные поселки на захваченных землях на окраине Бишкека и других крупных городов. Здесь живут полуграмотные киргизы из глубинки. Они и являются основной массовкой частых киргизских революций — тем более что в ходе каждой революции появляется шанс «хапнуть» еще больше дорогой земли, которую, глядишь, новый президент и узаконит в благодарность за помощь в свержении старого.

Я наблюдал этот процесс сразу же после второй, антибакиевской, революции. Зрелище было довольно жуткое. Вооруженная мотыгами полупьяная толпа захватывала чужие автомобили прямо на улицах Бишкека. Машины набивались под завязку: люди сидели на их крышах и даже в багажниках. «Революционеры» ехали громить дома турок-месхетинцев. А вскоре после этого «революционная справедливость» распространилась и на юг республики: здесь началась массовая резня узбеков.

Меня наверняка назовут за эти слова «противником демократии» и «защитником диктаторов». Нет, это не так. Я живу в США и вижу, как достаточно органично действует демократическая система в американском обществе. Но одно дело Северная Америка, и совсем другое — Киргизия с Узбекистаном.

«Запад есть Запад, Восток есть Восток». У меня нет твердой уверенности, что киргизский хаос полезнее узбекской диктатуры, как бы ни были отвратительны ее проявления. Я не знаю, что лучше: оказаться в тюрьме лишь за то, что ты молишься пять раз в день, или быть убитым толпой «демократических» уголовников, которым приглянулся твой кусок земли.

Чем меньше России, тем лучше

В Средней Азии я не только открыл для себя, что демократия «хороша не для любого климата», но и сумел посмотреть на Россию глазами западных дипломатов, политиков и правозащитников. Дело в том, что я работал в международной команде и общался в основном с иностранцами, внедряющими «западные ценности» на просторах бывшего СССР. Меня воспринимали как «своего» и, наверное, говорили откровенней, чем с «чужим» российским журналистом.

Как-то в беседе с представительницей Human Rights в Ташкенте я обмолвился, что жизнь в СССР давала народам Средней Азии и определенные плюсы — например, получение хорошего образования. Увы, я тотчас же был обвинен в расизме и имперских амбициях. «Еще скажите, что вы строили школы и больницы!» — заявила мне разгневанная женщина.

Подобные стереотипы характерны не только для американских правозащитников, но и политиков. Похоже, в США совершенно искренне считают, что для жителей какого — либо среднеазиатского региона будет лучше, если влияние России в регионе будет сведено к минимуму. Интересно, что американские дипломаты в Средней Азии предпочитают учить не русский, а язык титульной нации, хотя в реальности — по крайней мере, пока — русский в регионе позволяет говорить с большим количеством людей, так как кроме титульного народа (к слову сказать, среди казахов и киргизов очень много русскоязычных) на нем говорят и национальные меньшинства. Однако, как мне объяснили работники посольства, они не сомневаются, что вскоре русский в регионе уже будет не нужен. При этом мои собеседники считали, что не произойдет ничего страшного, если все русские квалифицированные специалисты покинут Среднюю Азию — их «готовы заменить индусы и пакистанцы».

Еще более я убедился, что на Западе несколько особое отношение к России, когда переехал в США. Отношение к русским как к народу в этой стране вполне доброжелательное, а вот России местная политическая элита традиционно не доверяет. На Западе считается нормальным, что Великобритания и Франция считают свои бывшие колонии зоной своих жизненных интересов, однако восстановление влияния России на пространстве бывшего СССР воспринимается не только как очень опасное, но и недопустимое.

Во многом такое отношение связано с тем, что время холодной войны оставило больший след в сознании американцев, чем у советских людей. И это объяснимо. Если советская пропаганда не могла допустить даже мысли, что американским солдатам удастся вступить на советскую землю, то в США тема нашествия «красных» обсуждалась часто и основательно. В американских школах даже «репетировали» налеты советской авиации.

При этом не стоит думать, что недоверие к Москве объясняется «империализмом ужасного Путина». Точно такое же отношение к нашей стране было и при демократе Ельцине, фактически безоговорочно выполнявшем все требования Запада.

Так, в 1996-м, когда Чечня де-факто (но не де-юре) была независима, меня пригласил в Вашингтон прочитать лекции один уважаемый советологический фонд. К своему удивлению, я заметил, что в своих статьях члены организации называют чеченскую столицу не Грозный, а Джохар (именно так ее называли тогда сепаратисты). Когда же я заявил коллегам, что такое наименование возможно лишь в том случае, если Вашингтон признал независимость Чечни, мне ответили, что «поскольку русские — агрессоры, мы берем то название, которым пользуются борцы за свободу».

Мои среднеазиатские и американские «прививки» несколько изменили мое восприятие мира. Когда США начинают «строить демократическое общество» в очередной Мумба-Юмба, то мне хочется спросить: «Ребята, вы это серьезно?» А вот политика США на Украине, как раз очень логична: напомним, что Збигнев Бжезинский писал, что, потеряв Украину, Россия уже никогда не будет сверхдержавой.

По-другому я воспринимаю и российские реалии. Когда ругают «страшного диктатора» Путина, то мне хочется ответить: «Да, это просто возмутительно! Ведь у России вековые традиции демократии, и вдруг, совершенно неожиданно, в один день все кончилось!»

Глава XVI. Украинские зарисовки

1. Немного туризма

Война на Украине, которую еще недавно было невозможно себе представить, для большинства россиян превратила соседнее государство в далекую заграницу. Русские и украинцы стали значительно реже ездить в гости друг к другу, страшась многочисленных опасностей — не столько реальных, сколько мнимых. Однако, несмотря на сложную политическую обстановку, как я и убедился на собственном опыте, русским туристам на Украине по-прежнему рады.

Це Европа

Во Львове можно вообразить, что ты находишься в соседней Польше: те же узкие улочки с мощеной мостовой, те же завораживающие своей красотой устремленные ввысь костелы. В центре пахнет хорошим кофе и свежевыпеченными пирожными, а сидение с газетой или ноутбуком в кафе — обязательный ежедневный ритуал для многих горожан.

Кстати, поляки считают, что все архитектурные памятники здесь создали именно они, а в Средневековье «Львов был польским островом в море украинских деревень». Не будем дискутировать с этим утверждением, но сейчас потомки украинских крестьян вполне урбанизировались в европейском стиле: водители в городе пропускают пешеходов, местные студенты одеваются и ведут себя так же, как их сверстники к западу от границы. В общем, если не знать, где ты находишься, можно вполне решить, что ты уже в Польше или Чехии.

Правда, визуальные отличия от Европы все же есть. Во Львове после ратных подвигов отдыхают немало украинских солдат. Не слишком трезвые, они ходят в форме по городу, выкрикивая традиционные «Слава Украине! Героям слава!». Но война дело проходящее, а вот настоящее «украинство» Львова проявляется в православную Пасху. В этот день почти все горожане надевают вышиванки и несут в специальных корзиночках, покрытых полотенцами с украинскими узорами, освящать в церкви пасху, куличи, яйца и колбасу. Атмосфера — празднично-приподнятая, торжественная.

Возможно, из-за того, что людей с деньгами здесь все же меньше, чем к западу от границы, львовские кафе поражают своей креативностью. Я очень много ездил по миру и могу засвидетельствовать, что нигде нет такого обилия кафе, где из заурядного поедания бифштекса делают целое представление.

Так, например, местные рестораторы даже извлекли выгоду из того, что в городе родился писатель Захер Мазох. В городе есть ресторан его имени, где все официантки ходят с плетками и лупят ими клиентов. Я не шучу!

Есть во Львове и пыточный ресторан, где посетители сидят на средневековых орудиях инквизиции (лично мне досталась дыба), а хозяин заведения расхаживает в костюме палача и с топором. Каждый вечер в ресторане кого — то «казнят». Все бы ничего, но сюда почему-то принято ходить с детьми, что по европейским понятиям как-то странно.

В ресторан с «кофейными шахтами» посетителей проводят в касках с фонариками (света в «штольнях» нет), и лишь после этой процедуры разрешают отведать кофе из «забоя». В еврейском ресторане цен нет, а официант приходит со счетом долларов на двести и говорит:

«Мы тут немножечко таки посчитали». Но после нескольких минут отчаянного торга сумма легко снижается раз в десять.

Есть во Львове и «страшный» бандеровский ресторан «Кршвка», что означает «схрон». Дверь открывает дюжий мужик в форме УПА и с автоматом в руках. Здесь есть специальная темница, куда бандеровцы сажают гостей, заподозренных в симпатиях к «москалям». Пленников отпускают на волю лишь после того, как они прокричат «Слава Украине!». Однако проводят эту «экзекуцию» лишь по желанию самой «жертвы». Конечно, на самом деле, в этом ресторане можно совершенно спокойно говорить по — русски, остаться в живых и даже вволю наесться вкуснейшим борщом с пампушками. Кстати, очень дешевым по московским меркам.

Во Львове можно оставаться русским и не скрывать этого. Некоторый осадок, правда, оставляет огромный, сравнимый по размерам с памятниками Ильичу монумент Степану Бандере, а также памятник дивизии 88 на историческом Лычаковском кладбище. Но эти проявления «большой политики» никак не отражаются на вполне благожелательном отношении местных жителей к туристам-«москалям».

Памятник украинофобу

Киев после Львова кажется почти родным городом. Киевляне общаются между собой по-русски, и о том, что ты находишься в «незалежной», догадываешься лишь по вывескам на украинском.

О достопримечательностях «Матери городов русских», как называют украинскую столицу в России, но не в «незалежной», написано так много, что вряд ли стоит повторяться.

Хотя, конечно, если вы оказались в Киеве, то грех не увидеть жемчужину Древней Руси — Софийский собор, Золотые ворота. Кстати, рядом с Софийским собором расположен и памятник Богдану Хмельницкому. Естественно, что сегодня гетман, объединивший Украину с Россией, в республике не в чести, но монумент ему, как исторический курьез или напоминание о перипетиях истории, по-прежнему находится в самом центре украинской столицы.

На крутом берегу Днепра над исторической частью города Подол расположена красивейшая Андреевская церковь, построенная знаменитым Растрелли. От нее начинается улица Андреевский спуск, где находился дом Михаила Булгакова. Как известно, великий русский писатель был убежденным монархистом и сильно ненавидел не только большевиков, но и сторонников украинской независимости.

Несмотря на такие взгляды, сегодня в бывшем доме писателя открыт музей, а рядом и памятник классику русской литературы. Кстати, «булгаковский дом» очень популярен как среди иностранных туристов, так и граждан Украины самых разнообразных политических взглядов. Так, при мне музей посетила большая группа военных, приехавших на побывку с Донбасса. Сама улица, где когда-то жил писатель, сегодня превращена в пешеходную зону, где бойко торгуют антимоскальской символикой, а стены домов разрисованы прославляющими незалежность граффити. Такие перемены вряд ли бы понравились Михаилу Афанасиевичу, и, вполне возможно, сейчас он переворачивается в гробу.

Кстати, по совету того же классика, можно полюбоваться потрясающим видом, «что открывался от подножия памятника князю Владимиру», «разливам Днепра, когда, затопляя острова на низком берегу, вода сливалась с горизонтом».

Чтобы почувствовать пульс города, стоит пройтись по его центральной улице Крещатику. Здесь множество великолепных ресторанов, магазинов, а прогуливающиеся здесь молодые украинки вряд ли отставят равнодушным кого — нибудь из мужчин. На этой улице расположена и площадь Незалежности, откуда начиналась последняя украинская революция.

В общем, посмотреть в Киеве можно очень многое, и вряд ли уместно здесь перечислять все его красивые места. Главное, Киев — очень уютный и дружелюбный город, где можно без проблем говорить по-русски. И почти все киевляне, если, конечно, не зацикливаться на «скользких» политических темах, будут искренне рады российским туристам.

На родине Бжезинского

«От нас до российского Белгорода всего — то полтора часа езды, и раньше россияне очень любили у нас отдыхать, а после революции их как ветром сдуло. Плохо все это очень», — рассуждает харьковский таксист. Отсутствие россиян, снесенный памятник Ленину (некогда крупнейший монумент Ильичу на Украине) и палатка помощи армии на центральной площади — пожалуй, единственные зримые приметы смутных времен в этом восточноукраинском городе.

Практически полностью русскоязычный Харьков выглядит по — провинциальному уютным, домашним и вполне процветающим. Перефразируя классика, можно сказать, что харьковчане рождаются на свет только затем, чтобы каждый день угощаться кофе с разнообразнейшими пирожными. Количеству кофеен и французских булочных, где продается вкуснейшая выпечка, позавидует иная столица.

Рестораны в городе работают круглосуточно, в любое время суток продается и алкоголь, причем по ценам, реально опасным для здоровья: кружка пива — 30 центов, бутылка приличного сухого вина — два доллара. Впрочем, эти цены кажутся смешными лишь приезжим, для харьковчан они вполне «кусачие».

Еще одна фишка Харькова — любовь горожан к высокохудожественному граффити. Говорят, что основоположником этого искусства в городе был некий ученый, сошедший с ума после того, как забыл в трамвае свою докторскую диссертацию. Несчастный стал по ночам расписывать городские стены, подписывая их ВАК (высший аттестационный комитет). Причем делал это чрезвычайно талантливо. Ноу-хау быстро ушло в народ. Сегодня в этом жанре работают десятки местных талантливых художников. В городе вполне профессионально и со вкусом исписана буквально каждая подворотня.

Интересна и другая достопримечательность Харькова. В здании польского консульства родился Збигнев Бжезинский — несгибаемый идеолог, один из «отцов» внешней политики США, заявивший, что для победы над СССР надо в первую очередь отколоть от него Украину. Кто знает, как бы сложилась судьба «незалежной», родись этот поляк в другом городе?

Колокольный звон, избушки и салазки

В часе езды от недавней линии фронта расположена Свято-Успенская Святогорская лавра — один из самых почитаемых монастырей на территории Украины. В свое время здесь побывали Чехов, Бунин, Тютчев. Молилась в монастыре Марина Цветаева. Великая русская поэтесса оказалась в этих местах неслучайно — аккурат в то время у нее был бурный роман с Софией Парнок, жившей неподалеку. Но времена тогда были куда более толерантными, не в пример нынешним.

В Святогорске недавно пел беженцам Андрей Макаревич, что, как известно, понравилось далеко не всем.

Сегодня монастырь вновь стал центром жизни небольшого (всего 3,5 тысячи) городка Святогорска. Паломники едут сюда со всей Украины.

Лавра принадлежит московскому патриархату, и в частных беседах монахи не скрывают, что сочувствуют ополченцам. Охраняют их казаки-монархисты, а рядом с монастырем расположен поражающий своими размерами ресторан «Монарх», стены которого украшены фотографиями членов царской семьи. Увы, готовят в этом помпезном и идеологически выдержанном заведении на удивление плохо, и это неудобство компенсируется лишь великолепным видом на Лавру.

Окрестности городка с чистейшей рекой Северский Донец и сосновыми борами очень живописны: избы с резными окнами, дымок из печных труб, церквушки, мальчишки, катающиеся на салазках под звон колоколов. Украинскую речь в самом Святогорске услышишь редко. В окрестных деревнях говорят на суржике.

В советское время Святогорск был знаменитым курортом, куда приезжали шахтеры всего Донбасса. Сегодня почти все дома отдыха пустуют. В результате можно снять вполне приличный номер со всеми удобствами всего за пять долларов. Почти наверняка во дворе такой гостиницы будет и русская баня с бассейном. Здесь можно неплохо провести время, наслаждаясь добрым паром и чаем с фирменным вареньем из шишек. От довоенных времен в городе осталось и несколько вполне приличных ресторанов, работающих по демпинговым ценам.

На взгляд стороннего наблюдателя, приблизительно половина святогорцев «за Киев» и столько же — за ополченцев. Но для российского туриста даже со скромными деньгами, если он, конечно, не вооружен, это не имеет значения. Ему будут рады все горожане, вне зависимости от политических пристрастий.

Город живых памятников

Вопреки ожиданиям Донецк оказался мирным городом, не сильно отличающимся от того же Харькова. О том, что не так давно здесь была совсем другая жизнь, напоминают неснятые вывески с указателями на бомбоубежища да вооруженные люди в камуфляже. (Впрочем, их здесь не больше, чем на сопредельной стороне.) Правда, в городе по — прежнему действует комендантский час с 23:00, а нарушивший его рискует на несколько суток отправиться в КПЗ.

Несмотря на то что в дневное время передвигаться по городу совершенно безопасно, смотреть туристу здесь почти нечего: исторических памятников в Донецке нет. Но все же в городе есть своя фишка. Кажется, это единственное место в СНГ, где поставлены памятники живым людям: певцу Иосифу Кобзону и легендарному советскому легкоатлету-украинцу Сергею Бубке.

В целом же города по разные стороны фронта похожи. Да, разные флаги, разные лозунги и даже валюта (в Донецке можно платить не только гривной, но и рублями), но люди — даже те, что с оружием, — не сильно отличаются друг от друга. Кстати, здесь достаточно типична ситуация, когда жена уезжает в незалежную Украину и клянет «сепаров», но все же изредка общается по мобильному с мужем, сражающимся с «украинскими фашистами». Вроде бы они теперь и враги, но все-таки родные. Еще чаще случается, когда дети поддерживают новые украинские власти, а родители категорически против «бандеровцев».

Путешествие по нынешней Украине оставляет двойственное впечатление. Когда говоришь с людьми о политике, рискуешь нарваться на крайнюю нетерпимость. Но если ты просто турист с российским паспортом, никаких проблем не возникает. На бытовом уровне терпимость велика по обе стороны линии фронта. Это вселяет осторожный оптимизм.

2. На украинском Донбассе

Почти шпион

«Шпионские» мотивы ненавязчиво вплелись в мою жизнь, как только я вступил зимой 2015 года на украинскую землю. Дело в том, что я хотел поработать журналистом как в контролируемой Киевом части Украины, так и в самопровозглашенных ДНР и ЛНР, а с точки зрения СБУ (Службы безопасности Украины), «Росбалт» является «просепаратистскими антиукраинским изданием». (Интересно, что когда я добрался до Донецка, то выяснилось, что власти ДНР, напротив, считают тот же «Росбалт» проукраинским СМИ.)

Надеяться в этой ситуации на аккредитацию в СБУ как корреспондента этого российского издания было нереально, и я решил подать заявку на аккредитацию как американский корреспондент (благо я постоянно живу в США и регулярно пишу в американские СМИ). После недолгой переписки с пресс-центром СБУ (причем я писал на английском, а мне упорно отвечали на украинском) мне дали добро на работу в республике.

В аэропорту Борисполя все тоже прошло гладко.

— Что же вас, если не секрет, Игорь Владимирович, привело в нашу глушь?

— Вот журналистское удостоверение. У меня уже есть аккредитация в вашем СБУ.

— О, как обстоятельно вы подготовились! Что ж, как говорят в Америке, Welcome to Ukraine!

В пресс-центре СБУ мне без проблем дали аккредитационное удостоверение, где слово «журналист» по-английски было написано с ошибкой: zhurnalist, а также пропуск на «временно оккупированную зону» (в ДНР), и я прямиком отправился на подконтрольную Украине часть Донбасса.

Увы, чувствовал я себя все равно не слишком комфортно… Периодически мне попадались сообщения о том, что украинские спецслужбы «разоблачили», как «шпиона», очередного российского журналиста, а ведь в Киеве бы были, мягко говоря, недовольны, если бы узнали, что я пишу не только на американские СМИ.

К тому же на многочисленных блокпостах украинские военные реагировали на российский паспорт приблизительно так же, как бык на красную тряпку. В конечном итоге, правда, меня всегда пропускали, но ощущение было не из приятных. Способствовала моей неуверенности и атмосфера крайней нервозности.

Аккредитационное удостоверение автора со словом zhurnalist на неизвестном языке

— Тихо! Не говорите громко, что вы российский журналист. Вон за соседним столом эсбэушник (сотрудник Службы безопасности Украины) сидит, — вполголоса предупреждает меня бармен Влад в кафе города Славянска.

Славянск для Украины — город знаковый. Именно здесь началось активное сопротивление армии Украины, и как раз здесь держал оборону ставший ныне легендарным Игорь Стрелков. Потом город перешел под контроль киевских властей, но местные жители не забыли, что, освобождая его, украинская армия сносила с лица земли целые кварталы на окраинах, не слишком задумываясь о потерях среди гражданского населения.

Центр города, где разрушения во время войны были незначительными, более или менее залатали, и здесь Славянск выглядит вполне симпатичным провинциальном городком. Если присесть в одном из многочисленных уютных кафе за чашечкой крепкого капучино, то можно представить, что находишься в какой-нибудь южноевропейской стране.

Почти Сталинград

Но чтобы избавиться от этих иллюзий, достаточно отъехать от центра на несколько километров. Пригород Славянска Семеновка — как Сталинград времен Великой Отечественной.

Впечатление от Семеновки жуткое, напоминает Грозный в 1995-м, но, пожалуй, даже хуже. Разрушено приблизительно 70 процентов домов, но среди этих развалин копошатся какие-то старики, продолжается жизнь. Люди предельно напуганы и раздражены: «Я не знаю, кто нас бомбил. Оставьте меня». Им почему-то кажется, что не все знают, кто в реальности разрушил село, и что если они откроют эту тайну, то у них могут быть неприятности.

К своему удивлению, обнаруживаю среди развалин вполне добротный магазин. Продавщица лет 50 Галина очень охотно описывала мне местное бытие на ломаном украинском вперемежку с сочным русским матом: «Ни копейки нам государство за разбомбленные дома не дало, а вот протестанты-западенцы — те и правда помогают оставшимся без жилья старикам».

О времени, когда у власти были ополченцы, Галина отзывается хорошо: «Серьезные люди были, и порядок при них был». В то же время она соглашается с тем, что «сепаратисты» зря пугали людей «бандеровцами»: «Мы их так боялись, а украинские солдаты тоже нормальными хлопцами оказались».

По мнению Галины, за «стрелковцев» летом в Славянске было больше половины населения, но сегодня людям уже важнее, чтобы эта «долбаная война кончилась, а то сейчас же ополченцы вернутся, и что ж опять <…>!» — закончила свой монолог очень эмоциональным и нецензурным выражением эта уставшая от всего происходящего, но не потерявшая бодрости духа украинка.

Война лозунгов

Кстати, предостережения бармена Влада оказались не напрасны. Неожиданно в центре города ко мне подошли двое людей в форме: «Здравствуйте, мы из СБУ, давайте посмотрим, что вы за человек». Протягиваю незнакомцам свою аккредитацию, выданную мне в пресс-центре АТО, где, как уже сказано, было написано zhurnalist. Однако этой «ксивы», оказывается, недостаточно: сотрудники СБУ долго и придирчиво изучают мой российский паспорт. Объясняю, что постоянно живу в США и прибыл на Украину из этого государства. Тогда эсбэушники становятся более приветливыми, но отпускают меня с миром, только переписав номер моего мобильного телефона.

Понятно, что в такой атмосфере сложно рассчитывать на полную откровенность обывателей: они прямо говорят, что за высказывания в поддержку сепаратистов у них могут быть «крупные неприятности». Но, судя по намекам и интонациям моих собеседников, у меня создалось твердое впечатление, что очень большое число местных жителей по — прежнему не поддерживает украинские власти и симпатизирует ополченцам.

Косвенным подтверждением этому является и «война» лозунгов на стенах домов. Так, мне несколько раз приходилось видеть надпись «Слава Украине», где первое слово было старательно закрашено белой краской. А в городском парке прямо на тротуаре были даны «характеристики» как «Правому сектору», так и депутату-радикалу Олегу Ляшко.

Другим индикатором «предательских» настроений жителей Славянска являются скромные результаты бурной деятельности проукраинских общественных организаций. Так, каждое воскресенье патриотично настроенные жители города устраивают автопробег во славу Украины, а затем проводят митинг на центральной площади города (стоит ли говорить, что их оппоненты о таком сегодня не могут даже мечтать). Увы, зрелище получается не слишком внушительным. На митинг собирается меньше 100 человек — то есть приходит на него примерно каждый тысячный житель Славянска.

Разрушения под Славянском

«Московия распадется»

Узнать больше о настроениях горожан я решил в мэрии Славянска. Пока я дожидался в приемной мэра, мне удалось поговорить с его помощниками. От них я узнал, например, что от России вскоре не только «отпадет Сибирь и Дальний Восток, но на враждующие княжества, распадется и европейская часть Московии».

Увы, мэр срочно уехал на совещание и принять меня не смог. О проблемах города мне рассказывал сотрудник отдела политики администрации Славянска Олег Бегунов, сидящий возле компьютера с заставкой: «Славянск це Украйна!» Олег на меня произвел впечатление незашоренного и думающего молодого человека, но одно из его высказываний меня несколько покоробило. Отвечая на мой вопрос о том, сколько людей в городе, по его мнению, поддерживают сепаратистов, он ответил, что «ватников» в Славянске около 30 процентов. Слово «ватники» Олег произнес с брезгливым презрением. Как я понял молодого чиновника, все, кто сомневается в принципе территориальной целостности Украины, не просто нарушают закон, но и являются людьми с пониженным уровнем интеллекта и нравственности.

Но Олег все же лицо официальное, да и достаточно культурное. От других украинских активистов, не обремененных чиновничьими портфелями, я слышал более определенное: «быдло», «недочеловеки».

«Если бы Россия взяла нас к себе!»

Между тем к «пятой колонне» в Славянске прибавились и часть беженцев, многие из которых отнюдь не симпатизируют «незалежной».

Все беженцы могут получить гуманитарную помощь как от государства, так и от частных организаций. Если человеку нечем платить за жилье, то ему выделят комнату в санатории.

Настроения у прибывающих в Славянск беженцев весьма разные. Многие из них так устали от войны, что им уже все равно, кто победит. Немало тех, кто сочувствует ополченцам, но, пожалуй, не меньше и горячих сторонников незалежной Украины. Самую, наверное, интересную, «гибридную» позицию мне довелось услышать от пожилой четы беженцев из Горловки. Вот такой у нас состоялся диалог.

Памятник Ленину в Славянске

— Вы за кого?

— За Украину. Если бы нас Россия к себе взяла — тогда другое дело, но это нереально. А в каком-то непонятном непризнанном образовании типа Приднестровья мы жить не хотим.

— А к Путину как вы относитесь?

— Ну, для нас он агрессор. Но, с другой стороны, обстоятельный такой мужчина, умный, решительный. Не то что наши так называемые президенты.

3. В краю ополченцев

Дорога из подконтрольного украинским войскам Артемовска в Донецк в мирное время занимала часа полтора. Но в 2015 году все изменилось. Такси взять не удалось, и я отправился в путь на автобусе. Но доехал на нем только до первого украинского блокпоста. Дальше была очередь часов этак на пять. Догадался пойти пешком до машины в голове очереди: «Подкиньте до Донецка, я вам 800 гривен дам».

За рулем сидела старушка лет семидесяти, а на заднем сиденье расположился ее муж. Взять с меня деньги симпатичные пенсионеры категорически отказались.

— Да как же мы с вас деньги возьмем?! Вы же нам помочь едете! Вот мы, люди старой советской закалки, мы ДНР поддерживаем, а наша дочка, наоборот, за Украину. Она в Виннице журналисткой работает. Спорим с ней, конечно, но все равно общаемся — дочь есть дочь! Хотите ей сейчас позвоним, она вам свою точку зрения расскажет?

Мои словоохотливые благодетели везли с контролируемой украинской армией территории 100 штук яиц, 5 килограммов сахара, 30 бутылок минералки и еще что-то по мелочам. Из-за блокады, установленной Киевом, цены в «самопровозглашенной» в два-три раза выше, чем в «незалежной», вот и приходится «челночить» хотя бы для себя. Дело это очень тяжкое, очереди около блокпоста, где нет ни туалета, ни других элементарных удобств, занимают не один час.

Кстати, вполне возможно, что то, что я пересел в машину пенсионеров, спасло мне жизнь. Как раз в день моей поездки в Донецк один из автобусов с пассажирами подорвался на мине, погибло четыре человека — устав томиться на блокпосту, водитель решил поехать в объезд.

Блокпост ополченцев с манекеном украинского депутата Ляшко

К чести украинских военных, к старикам они не придирались и пропустили их практически мгновенно, а вот меня мурыжили достаточно долго. Но закончилось все благополучно.

На дэнээровском посту был выставлен манекен женщины, на котором почему-то было написано «Ляшко». Ополченцы мне показались чуть «датенькими», но вполне добродушными, хотя, вопреки ожиданиям, мой российский паспорт никаких восторгов у них не вызвал, а вопросов ко мне во время каждой из многочисленных проверок было много, не меньше, чем на украинской стороне.

ДНР сразу после «границы» выглядела как вымершая территория. Разрушений немного, но людей не было видно совсем. Казалось, что сюда была сброшена нейтронная бомба, уничтожившая все живое, но сохранившая здания. «Раньше бомбили по вечерам. Сейчас вроде бы тихо, но люди уже не рискуют выходить на улицу», — объясняют мне попутчики.

Зато довольно часто встречались стаи одичавших голодных собак — на фоне мрачного пейзажа эти животные производили жутковатое впечатление. Спрашиваю моих попутчиков: нападают ли собаки на людей? Меня заверили, что пока таких случаев не было.

Правда, когда мы около семи часов вечера доехали до Донецка, то тут было оживленнее. Но все равно — людей на улицах было не больше, чем в Москве в полночь.

Мирный город?

Искать квартиру было уже поздно, и пришлось за 50 долларов остановиться в гостинице Ramada, где и останавливаются большинство заезжих репортеров. На входе висел плакат с надписями по-русски и по-английски: «В комплексе находятся дети, вход с оружием строго запрещен».

По сравнению с тем, что я слышал о ДНР, обстановка в отеле была каким — то параллельным миром: вышколенные, говорящие на хорошем английском официанты, изысканная кухня, пиво по пять долларов за бокал (в «обычной» Украине — 30 центов), ухоженные дорогие проститутки. Контингент постояльцев был довольно пестрым: журналисты, люди в военной форме с нашивкой на рукаве «Россия», кавказцы, тоже в военной форме (иногда с шевроном «Абхазия»), а также заросшие бородами люди в казачьих папахах.

В донецком ресторане

Впрочем, когда я на следующий день пошел прогуляться по Донецку, то он тоже поразил меня своей «мирностью». В центре разрушения очень незначительны (хотя указатели направления к бомбоубежищам висят), в скверах резвились дети, сидели влюбленные. Да, на Грозный времен первой чеченской войны Донецк явно не был похож. Как рассказывали горожане, электричество и воду во время боев отключали часто в самых разных районах города, и спать под грохот канонады было как-то уж очень неуютно, но сейчас, во время перемирия, если не живешь в районе аэропорта, вероятность попасть под бомбежки не велика.

Попадалось достаточно много ресторанов и кофеен вполне приличного уровня. Обилие магазинов известных брендов: например, «Ашан», «Амстор» — другое дело, что выбор там теперь в разы меньше, чем в довоенное время, а цены во столько же раз больше. Мне удалось обнаружить даже «Макдоналдс», впрочем, он после начала боевых действий был закрыт.

Относительное изобилие товаров было на центральном рынке, правда, после Украины их стоимость показалась нереально высокой.

Кстати, удивила и чистота улиц: дворники в форменных оранжевых комбинезонах попадались повсюду. Дончане уверены, что их город самый чистый в Украине, и гордятся тем, что розы здесь сажали даже под бомбежками.

Пожалуй, единственное, что выдавало близость фронта, — это обилие людей в военной форме. Но, как уверяли меня дончане, ведут они себя предельно корректно. Наоборот, вместе с полицией (созданной на базе украинской) милиция самопровозглашенной республики следит за порядком, и преступности в городе практически нет. Правда, после одиннадцати часов вечера наступает комендантский час, и нарушителей могут в качестве наказания послать рыть окопы.

Осажденная крепость

Если дончане, пожившие по обе стороны фронта, достаточно гибки в своих взглядах и способны задуматься о том, не слишком ли велика плата за возможность отделиться от Украины, то совсем по-другому рассуждают люди, не покидавшие Донецк. Похоже, что здесь срабатывает эффект заложника или жителя осажденной крепости.

«Украинских фашистов» здесь ненавидят лютой ненавистью. «Нужно быть идиотом, чтобы сомневаться в нашей правоте. Нет ни одного трупа ребенка или старика за территорией АТО — в Киеве или во Львове. Они приперлись нас «освобождать», убивая детей, женщин, стариков и разрушая инфраструктуру», — горячо убеждает меня знакомая дончанка.

Интересно, что многие из горожан в начале конфликта были «за Киев», но после начавшихся обстрелов резко изменили свое мнение. Почти все здесь убеждены, что после произошедшего жить в составе Украины просто не получится. При этом степень нетерпимости зашкаливает. Аргумент, что если бы не было ополченцев, то не было бы и бомбежек, не воспринимается.

Вот показательный пример: я уже договорился о съеме квартиры в Донецке, но хозяйка в последний момент отказала, узнав, что я представляю не только российскую, но и американскую прессу: «Русским правду пишете, а американцам объясняете, что нас и дальше убивать надо!»

Меня также удивил таксист с флагом ДНР на капоте. Вот его рассказ.

— Я родился и вырос в Грозном. Вначале 90-х чеченцы стали выдавливать нас из республики. Тогда я не возражал и уехал в Донецк. Но отсюда мне уже дороги нет — это мой город. Я считаю, что сейчас в ДНР все лучше, чем было, когда мы были частью Украины. Так, например, раньше я любил своих детей, но сейчас — после бомбежек — стал любить их еще больше. Я уверен: у нас все будет хорошо!

У входа в бомбоубежище

Конечно же, не все настроены так радикально, но большинство убежденных сторонников «незалежной», действительно покинуло непризнанные республики. Другое дело, что многие из дончан разочарованы «предательством России».

— Я надеялась, что мы станем частью Россию, но оказалось, что мы не нужны Путину, а жить в каком-то никем не признанном образовании… Нет уж, спасибо, лучше было остаться частью Украины, — по большому секрету говорит мне местная учительница русского языка.

4. Украинец — это на всю жизнь

«Украинец — это на всю жизнь», — вещают красочные плакаты, исполненные, разумеется, на мове и расклеенные в городах Восточной Украины. Это лишь часть обширной пропагандисткой кампании в регионах, жители которых еще сомневаются в своей национальной идентичности и пока считают себя русскими. Так, практически все скамейки и заборы на Востоке выкрашены в цвета украинского флага. Говорят, что это know-how бывшего губернатора Днепропетровской области Игоря Коломойского. И, судя по всему, эта идея оказалась очень успешной: вряд ли только поэтому, но сегодня Днепропетровская область резко выделяется проявлениями «патриотичности» населения во всей Восточной Украине.

Такая пропаганда особенно хорошо действует на обычного обывателя, далекого от политики. Так, многие жители Восточной Украины простодушно признавались мне, что когда смотрят российское телевидение, то они «за Россию», а когда украинское — «за Украину». Конечно же, достаточно много идейных людей, слабо подающихся пропагандистской обработке. Но большинство людей достаточно «пластичны» в своих взглядах, которые меняются в зависимости от того, кто у власти.

— Нам что белые, что красные — лишь бы гроши, — такие высказывания мне достаточно часто приходилось слышать от «простых» жителей Восточной Украины.

Национальность — это политика

Как я успел заметить, национальная самоидентификация нередко обусловлена политическими мотивами. Например, в Черногории ориентированные на Запад жители республики считают себя черногорцами, а ориентированные на Россию — сербами. Кстати, как раз в Черногории пророссийски настроенные местные жители объяснили мне, что деление на русских, украинцев и белорусов — «коварная интрига американцев», стремящихся разделить единый русский народ. Хотя, напомним, что это «деление» было четко обозначено еще в паспортах граждан СССР.

Не будем дискутировать по поводу очередного «американского заговора», но самосознание украинского народа действительно претерпело различные метаморфозы. Помните, в знаменитом произведении Николая Гоголя «Тарас Бульба» казаки считают себя русскими и борются за святую Русь. В царской России украинцев (малороссов) считали лишь субэтносом русского народа. В Галиции, входившей в начале ХХ века в состав Австро-Венгрии, местные украинцы обладали определенной культурной автономией, и Габсбурги всячески поддерживали национальное самосознание украинцев, надеясь, что украинское патриотическое движение перекинется отсюда и в российскую Малороссию. Петербург очень опасался этого экспортируемого с Запада украинского сепаратизма и помогал, в том числе и финансово, организациям так называемых москофилов — украинцев Галиции, считавших себя русскими.

«Какой-то Советский Союз был»

Конечно же, борьба за души украинцев развернулась во всю мощь после распада СССР. В своей книге «Великая шахматная доска» известный американский политолог Збигнев Бжезинский прямо писал, что важнейшая задача США на территории бывшего СССР — сделать так, чтобы влияние России на Украину стало ничтожным. Казалось, что осуществить это в стране, где около 80 процентов населения считали своим родным языком русский, будет очень непростой задачей. Но западные консультанты в первые годы независимости в первую очередь активно принялись помогать украинским патриотам возрождать именно родной язык. Как поведал мне — не без хвастовства — один знакомый американский политолог, якобы именно он посоветовал перевести все мультфильмы на украинский, чтобы ребенок волей — неволей приучался к государственному языку с детства.

Инструкции требуют написания на украинском даже русских имен. Например, имени Николай — как Мыкола, Никита — как Мыкыта, Анна — как Ганна, Филипп — как Пилип, Елена — как Олена, Александр — как Олександр, Алексей — как Олексей и т. д., изменяя смысл имени.

Александром, даже если это исторический персонаж, может быть только «иностранец» (Александр Македонский, например), а вот все русские цари Александры и Алексеи пишутся через «О».

— Это вызывает серьезные трудности для ученых, курьезные ситуации для артистов. Согласитесь, что надпись на афише Николай Басков или Мыкола Басков — разные вещи. В ЗАГСе вам скажут, что вы можете придумать для ребенка и себя любое имя — хоть Саддам Хусейн, но только не русское! — возмущался в беседе со мной председатель харьковского общества «За культурно-языковое равноправие» Геннадий Макаров.

В целом, такая политика языковой украинизации оказалась успешной. Выросшее за годы независимости новое поколение, в том числе и русские, владеет украинским в совершенстве и, в отличие от советских украинцев восточных областей, не стесняется на нем говорить.

Но, пожалуй, важнее другое. Эти молодые люди имеют очень смутное представление о том, что за страна была Советский Союз, и просто не представляют себе, как это Украина может не быть независимым государством. Вот, например, что мне рассказала о СССР молодая учительница физики из Славянска, девушка, как мне показалось, неглупая: «Какой — то союз государств тогда был. Бабушка моя его очень хвалит. А кто в него входил, я и не знаю. Вот интересно — Греция в СССР была?»

«Евгений Онегин» на украинском

Те, кто проживает в Украине сегодня (даже в регионах, где издавна говорили и продолжают говорить только по-русски), явственно ощущают, что они живут не в России, а совсем в другом государстве. Так, все делопроизводство в стране ведется только на украинском, и, следовательно, государственным языком должен владеть любой чиновник.

Однако, как я убедился на собственном опыте, даже просто ходить по украинским городам без знания государственного языка — нелегкое дело. Все объявления или инструкции — только на державной мове. Например, когда я заболел гриппом, то с трудом понял, как принимать лекарство, так как аннотация к нему была только на украинском. На том же языке приходили ко мне «официальные» SMS на мобильник. Исключение — разве что плакаты с призывом ловить сепаратистов. Видимо, здесь цена ошибки при неправильном переводе слишком велика.

Русскую литературу и историю украинские школьники также изучают как иностранную, и, следовательно, в значительно меньшем объеме, чем их сверстники в России.

«Евгений Онегин» уже переведен на украинский, и скоро будем его читать на родном языке.

А что тут плохого? Вы же Шекспира по — русски читаете?» — на полном серьезе убеждала меня знакомая библиотекарша из Харькова. Вообще-то, «Онегин» переведен давным-давно, хотя я до сих не понимаю — зачем? Все же даже западенцы без труда читают его на русском, а украинская версия великого романа в стихах звучит, на мой взгляд, несколько странно: «Мій дядько мав чеснот багато, й коли серйозно в ліжко зліг…»

Мне могут вполне резонно возразить: то, что в Украине в основном используется родной язык, — справедливо и закономерно. Да, это так, но только, мне кажется, не для тех регионов, где на державной мове не говорили никогда. Уж очень заметно, что она распространяется там насильно, искусственно, сверху.

Украиноязычные побеждают

Однако шансы остановить украинизацию традиционно русскоязычных районов Украины минимальны. Именно потому, что «насильно и сверху». Единственное исключение — это Донбасс. Как признавались в беседе со мной сами украинские военные, практически все местные жители смотрят на них как на оккупантов, и все, что связано с Украиной, воспринимается здесь как враждебное и чуждое. Так, даже в контролируемых украинскими войсками районах Донбасса ходить в майке с украинским флагом или просто надписью «Украина» рискованно — могут и побить.

А вот в тех «сепаратистских» регионах, где дело не дошло до вооруженного сопротивления, ситуация принципиально иная. Рассмотрим, например, Харьковскую область — самый русскоязычный после Донбасса регион Украины. По оценкам местного активиста Евромайдана Игоря Рассохи, сепаратисты здесь составляют около 15 процентов населения, патриоты Украины — около 30, а остальные — это «болото», озабоченное не политическими, а экономическими и бытовыми проблемами. В целом, этот расклад мне показался близким к истинному. Правда, на мой взгляд, болото настроено скорее пророссийски, но без «внешнего толчка» этот вектор незначим.

Тридцать процентов харьковских патриотов — очень активная и пассионарная сила. Причем это, как правило, люди с высшим образованием. Харьков — университетский город, и большинство местной профессуры — за незалежну Украину. Объясняется это, как мне кажется, надеждами на то, что, отмежевавшись от России, Украина станет европейской страной.

Из этих же соображений украинскую революцию поддержало и большинство местных евреев. Как уже говорилось выше, «за Украину» и большинство молодежи, сформировавшейся уже во времена независимости. Мне часто приходилось наблюдать, как в одной семье родители были за «сепаратистов», а дети за незалежность.

Все это предопределяет слабость движения в защиту прав русских в Восточной Украине. Большинство пророссийских активистов пожилые и не слишком образованные люди, и, вероятно, именно поэтому им не удалось противопоставить украинским националистам сколько-нибудь эффективную альтернативную идеологию. Большинство этих людей или ностальгируют по советской коммунистической системе, или являются имперцами-монархистами. Достаточно показательно, что лидером движения в защиту прав русских в Харьковской области избран бывший преподаватель истории КПСС. Впрочем, сколько бывших его коллег давно уже перекрасились из красного в жовто — блакитные цвета?

И в то же время, мне кажется, «победа» над русским языком, скорее всего, лишь частично сплотит Украину. В беседах со мной практически все западенцы заявляли, что не считают большую часть населения Востока (за исключением Полтавщины) украинцами. При этом и сам Запад Украины не един. Так, в Закарпатье сильно венгерское влияние, а часть местных жителей предпочитают считать себя не украинцами, а отдельным народом — русинами.

Так что единая украинская нация пока так и не сформировалась. И вряд ли эту проблему можно решить, даже если удастся надежно защититься от «происков» Кремля.

5. Под бомбами атеистов нет!

«Кто, если не я?!»

«К дням Иоанна Богослова и Николая Чудотворца в Святые Горы стеклось более десяти тысяч человек. Были битком набиты не только гостиные корпуса, но даже пекарня, швальня, столярная, каретная… Те, которые явились к ночи, в ожидании, пока им укажут место для ночлега, как осенние мухи, жались у стен, у колодцев или же в узких коридорчиках гостиницы», — описывает в рассказе «Перекати-Поле» Святогорскую лавру побывавший здесь Антон Павлович Чехов.

Во время боевых действий на Донбассе ситуация в Лавре очень напоминала ту, что описал в своем рассказе Антон Павлович. Только на этот раз монастырь «штурмовали» не паломники, а беженцы. Дело в том, что город Святогорск, где находится одноименный монастырь, оказался всего лишь в часе езды от района активных боевых действий.

Конечно, большинство беженцев облюбовали городок не из-за близости к монастырю. В первую очередь беглецов привлекает тот факт, что здесь легче и дешевле снять жилье, чем в других прифронтовых городах Украины. Но все же мало кто из переживших бомбежки и лишения, оказавшись в безопасном месте, не зайдет в знаменитую православную святыню. Интересно, что среди жителей Донбасса существует поверье, что именно благодаря Лавре Святогорск «заговорен» от снарядов.

— Сегодня в монастыре проживает 120 монахов и около 400 беженцев, которых мы обеспечиваем не только жильем, но и питанием. Хотя, конечно, условия у нас достаточно спартанские, состоятельные люди у нас не останавливаются. Наш контингент — это мамаша с ребеночком, всякие юродивые, — объяснял мне зимой 2015-го настоятель монастыря отец Арсений.

Про «юродивых» — это не оговорка. Наместник рассказывает, что за время войны в разы выросло количество «пророков», «ясновидящих», которые, вырвавшись из-под бомбежек, приехали в Лавру. Да и монастырские нищие, которых тоже заметно прибавилось, уверяют, что занялись этим ремеслом лишь после того, как их жилье было разбомблено, а родные погибли.

Во время моей прогулки по обители я разговорился с трудником (человеком, бесплатно работающим в монастыре) Алексеем — беженцем из Горловки. Мой вопрос, за кого он, явно поставил молодого человека в тупик. Ответа на него он не дал, просто рассказал свою историю.

«Я работал таксистом и поэтому линию фронта пересекал постоянно. Один раз я не понравился ополченцу (интересно, что он был даже не в форме, а в майке и шортах). Парень вынул из барсетки пистолет, приставил его к моей голове и приказал: «На колени!» Я было пытался возразить, что на колени только перед Богом встаю, но он передернул затвор. Пришлось встать. Все это происходило среди бела дня в центре Горловки! Тут подбежали другие ополченцы. Меня отпустили, но, знаете, осадок остался.

С украинской армией тоже проблемы были. Как-то они решили, что я шпион. Надели на голову мешок, били. Потом говорят: «Машину отдашь в пользу армии, а сам на фронт пойдешь! Что — против, сука?!» В конечном итоге все тоже обошлось, но осадок опять остался. Сейчас я в монастыре лед колю, да с Богом общаюсь. Мне так как-то спокойней».

Следующая моя встреча. Прямо на снегу на площади возле собора неистово молился заросший бородой мужчина средних лет. Незнакомец оказался очень словоохотливым:

— Меня зовут Сергей. Я беженец из Макеевки. Я дал себе обет каждый день прямо на холоде молиться по 6 часов в день за мир в Украине. Ведь ни у Порошенко, ни у Путина, ни у Обамы ничего не получается! Ну кто, если не я?!

Возразить мне ему было, в общем, нечего.

Не дождетесь!

Кстати, в наши дни Святогорский монастырь переживает нелегкие времена. Дело в том, что монастырь принадлежит Украинской церкви Московского патриархата, и поэтому в украинских СМИ про него распространяют самые нелепые слухи. Например, после бегства из Киева Виктора Януковича сообщалось, что он прячется в Святогорской Лавре, где находится крупный российский диверсионный центр. Все это, конечно, чушь, но заметим все же, что монахи, например, не стали публично «предавать анафеме» «агрессора-Россию» или «террористов», сохраняя «нейтралитет».

Интересно, что охрану монастыря осуществляет так называемый Святогорский казачий полк (по украинским законам — общественная организация). Фотографировать казаков мне не разрешили, а вот с их атаманом Виталием Кушиным зимой 2015-го мне удалось поговорить.

Господин Кушин сообщил, что уволился из Вооруженных сил СССР после «предательского беловежского соглашения», так как не хотел присягать на верность Украине. Этот человек не скрывает, что является сторонником воссоздания «Российской империи» и считает распад Советского Союза делом рук предателей. Ну, и как вы думаете: нанял бы настоятель для монастыря такую охрану, если бы его и командира казаков взгляды были диаметрально противоположными?

Святогорский монастрь расположен в Славянском районе, и не является секретом, что, когда райцентр был занят ополченцами, местные священники Московского патриархата оказывали им всяческую поддержку. К примеру, на баррикадах вместе с «сепарами» зачастую стояли с иконами местные старушки. Выполнить этот «священный долг» женщин призвали настоятели городских храмов.

Периодически появлялись там и сами батюшки. Наиболее заметную роль в организации сопротивления «киевской хунте» играл священник Виталий Веселый. Батюшка также был известным в городе поэтом.

Вот одно из его стихотворений:

«Люблю я русского великого солдата,

Насмерть готового за Родину стоять,

Ее — Любимую — от монстров типа НАТО

И прочих хищных террористов защищать!»

Вот как раз за «взгляды», полагают многие приверженцы УПЦ Московской патриархии, украинские власти скоро и начнут их «раскулачивать», то есть передавать их храмы УПЦ Киевской патриархии. Спрашиваю у служительницы расположенного на центральной площади Славянска Свято-Духовского собора: принадлежит ли эта церковь Московской патриархии?

Этот, казалось бы, безобидный вопрос вызывает у женщины бурную реакцию: «Относимся к Московскому патриархату. И будем относиться. Не дождетесь!»

6. Булгаков и украинский кот

«В истории все повторяется дважды, один раз в виде трагедии, другой раз в виде фарса». Этот афоризм Гегеля (который, правда, нередко приписывают Карлу Марксу) я вспомнил, когда перечитывал «Белую гвардию» очевидца киевской смуты 1918 года Михаила Булгакова.

Увы, великий русский писатель был монархистом и ненавидел не только большевиков, но и сторонников украинской независимости. К последним он относился даже хуже. Первых он хотя бы отчасти уважал, а вторых воспринимал как полуопереточные, но крайне неприятные и опасные фигуры. Причем самое «страшное», что Михаил Афанасьевич даже не считал украинский самостоятельным языком.

Вот, например, цитата доктора Турбина (отчасти прототипа самого писателя) из «Белой гвардии»: «Я б вашего гетмана за устройство этой миленькой Украины повесил бы первым!.. Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете не существует? Гетман. Кто развел всю эту мразь с хвостами на головах?»

«Сволочь он, — с ненавистью продолжал Турбин, — ведь он же сам не говорит на этом проклятом языке! А? Я позавчера спрашиваю эту каналью, доктора Курицького, он, изволите ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький… Так вот спрашиваю: как по — украински «кот»? Он отвечает: «Кит». Спрашиваю: «А как кит?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется».

Не берусь утверждать, что фарсом была именно нынешняя украинская революция, но сходства с событиями 1918 года действительно много.

«Велик был и страшен год по Рождестве Христове 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимой снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс» — так начинает «Белую гвардию» Михаил Булгаков.

Как отмечает директор Музея Булгакова в Киеве Людмила Губириани, практически на сто процентов совпадают временные события романа и нынешней украинской революции.

«Действия в «Белой гвардии» начинаются 12 декабря 1918 года и заканчиваются в ночь на 3 февраля. Зима 1918–1919 годов была такой же холодной и снежной, как нынешняя, а мы, киевляне, знаем, как удивительно красив Киев, утопающий в белом мохнатом снегу», — рассказывала Людмила в марте 2015-го.

В советское время дом, где жила семья Булгаковых в Киеве, описанный в «Белой гвардии», не был музеем, но сюда со всего Советского Союза приезжали поклонники великого писателя (в том числе и автор этих строк). Дочка бывшего домовладельца (Булгаковы снимали лишь полдома) — прототипа Василисы из «Белой гвардии» — проводила в то время неофициальные экскурсии и делилась своими детскими (впрочем, очень сомнительными) воспоминаниями.

В годы независимости дом Булгаковых стал государственным музеем, а около него был поставлен памятник великому писателю. Однако сдается, что, если бы автор «Мастера и Маргариты» и «Белой гвардии» был жив, то ему бы вряд ли понравилась атмосфера, царящая около его «родового гнезда».

На доме Булгакова водружен украинский флаг — тот самый, с которым входили в 1918 году в Киев глубоко презираемые писателем петлюровцы. В самом музее один зал используется как выставочный, и когда я его посетил, то там как раз готовилась экспозиция по антитеррористической операции в Восточной Украине. Родная улица писателя — Андреевский спуск — также выглядит совсем не так, как в его время.

Патриотические граффити рядом с домом Булгакова

Сегодня здесь создана пешеходная зона. Стены домов исписаны патриотическими граффити, а на самой улице бойко торгуют украинской и антимоскальской символикой. Здесь продаются обложки к паспортам «щирого украинца», половой коврик с изображением российского оккупанта, а также много других вещей, полезных настоящему патриоту. В таком окружении музей российского монархиста выглядит как некая причуда истории. И, не удержусь от банальности, думаю, что Михаил Афанасьевич переворачивается в гробу.

Правда, к чести украинских самостийников, ни самого писателя, ни даже его «Белую гвардию» в «незалежной» никто не запрещал. Правда, экранизацию романа, осуществленную российским режиссером Сергеем Снежкиным, на Украине не увидят, но официально это объясняется «неправильной» трактовкой произведения создателем картины.

Памятник писателю

Слухи, что произведения Булгакова исключат из школьной программы, так и не подтвердились: хотя «Гвардия» для изучения и не предлагается, но можно выбирать между «Мастером и Маргаритой» и «Собачьим сердцем». Что ж, будем надеяться, что «немодные» ныне в Украине взгляды писателя не уменьшат количество сторонников его таланта. Так, например, далеко не все россияне разделяют крайне консервативные взгляды и откровенный антисемитизм Федора Достоевского, но это отнюдь не влияет на популярность этого классика в России. Подобные примеры можно множить.

7. Майдан и евреи

«У евреев Львова во время войны не было никаких проблем как с национально-освободительным движением Степана Бандеры, так и украинским народом», — убеждает меня помощник главного раввина Украины, руководитель львовской благотворительной организации «Хесед» Сева Файнерман.

Ребе Сева напоминает, что во время войны митрополит Украинской греко — католической церкви Андрей Шептицкий (сотрудничавший с оккупационными властями, пославший приветствие Гитлеру и благословивший бандеровцев) спас от смерти тысячи евреев (и это тоже правда, спорить можно лишь о количестве спасенных) и был единственным представителем церкви в Европе, обратившимся к папе римскому с призывом осудить их уничтожение.

По мнению львовского раввина, у евреев были великолепные (!) отношения и с бойцами УПА (организация УПА запрещена в РФ) в послевоенные годы. (Кстати, тот же Шептицкий незадолго до смерти успел осудить бандеровщину, потребовать от УПА разоружиться и послать приветствие освободителю Сталину). «Традиционно евреи в Западной Украине были провизорами и аптекарями, поэтому раненые бойцы УПА приходили за помощью именно к ним, и евреи никогда не отказывали партизанам», — убеждает меня ребе Сева.

Господин Файнерман полностью разделяет и позицию Верховной рады Украины, которая недавно приняла закон, наделяющий членов запрещенных в России Организации украинских националистов и Украинской повстанческой армии статусом борцов за независимость.

Конечно, позиция львовского раввина выглядит в высшей степени «нееврейской», но, возможно, вот эта его фраза кое-что объяснит.

— Да, конечно же, как и в других регионах мира, в Западной Украине был антисемитизм. Но — спасибо господину Путину! Российская агрессия в Восточной Украине сплотила жителей нашей страны разных национальностей, сегодня нам не до распрей между собой, — заявил мне Сева Файнерман.

Эта «пробандеровская» позиция популярна среди многих украинских евреев. Интересно, что даже оскорбление «жидобандеровцы» не обижает сторонников Майдана. Они склонны смотреть на него, как на шутку, в которой есть доля правды.

Лет 15 назад я работал в «Независимой газете» вместе с уроженцем Харькова, а ныне гражданином Израиля Александром К. В Израиле что — то у Александра не сложилось, и он поехал в Москву, где и устроился на работу программистом в нашей газете. В итоге новоиспеченный израильтянин все же вернулся в родной город и стал активным борцом за «новую Украину». Именно он был одним из главных инициаторов установки на центральной площади Харькова палатки для сбора средств для украинской армии, превратившейся в своеобразный походный штаб местных патриотов. Александр даже пытается говорить на украинском, чтобы отмежеваться от «имперского прошлого». Кстати, его жена — гражданка РФ — разъезжает по Харькову на машине с российскими номерами, но с украинским флагом на капоте.

Незадолго до моего приезда в Украину, я «зафрендился» с Александром на Facebook. И хотя я искренне не считаю свою позицию в украинском вопросе хоть сколько — нибудь антикиевской, мой харьковский «фб-друг» имел другое мнение. Полутонов он не признавал, любой, кто не считал Путина исчадием ада, а ополченцев и местных «сепаратистов» пьяным быдлом, автоматически записывался им в предатели.

Сначала Саша пытался «по-хорошему» наставить меня на путь истинный, но потом его терпение лопнуло. Он обозвал меня «кремлевским агентом» и посоветовал не приезжать в Украину, так как эта поездка может для меня плохо кончиться. А друзья Александра (тоже, кстати, харьковские евреи) меня как раз на Украину «приглашали», пожелав не вернуться живым из этой поездки.

В этот момент я оформлял журналистскую аккредитацию в СБУ и всерьез испугался, что мои «френды» донесут о моей неблагонадежности в эту серьезную организацию, и меня попросту не пустят в Украину. Во избежание каких-либо накладок я решил не писать в социальных сетях о своих конкретных планах вплоть до пересечения границы, и, возможно, поэтому все обошлось.

Как ни странно, моя встреча в Харькове с Александром прошла тепло. Бывший сослуживец пригласил меня к себе домой, угостил виски с хорошей закуской, и под них мы неплохо пообщались. Саша даже сказал, что готов оказать мне в Харькове любую помощь, «не связанную с моей работой на кремлевскую пропаганду». Кстати, от ответа на вопрос, не зря ли я опасался доноса в СБУ, он деликатно ушел. В разговоре харьковский израильтянин признал, что коррупция в стране после революции меньше не стала, а единственным достижением Майдана называл «войну с Россией, которая толкнула Украину в Европу».

Интересно, что Александр оказался не единственным моим знакомым по «Независьке», сыгравшим определенную роль в украинской революции. Сегодня одним из главных киевских идеологов борьбы с «российским империализмом» является в прошлом один из наиболее талантливых авторов «Независимой газеты» Виталий Портников.

Практически во всех его статьях проводятся параллели между путинской Россией и гитлеровской Германией. Горячий поклонник Израиля, Виталий любит сравнивать ДНР и ЛНР с сектором Газа и советует украинским военным использовать опыт еврейского государства в борьбе с террористами.

О поддержке украинскими евреями Майдана заявили «Радио Свобода» и председатель Ассоциации еврейских общин Украины Иосиф Зисельс. По его мнению, нынешнее противостояние в Украине — это выбор между европейской и евразийской цивилизациями, а как показывает исторический опыт, для евреев первое лучше, считает Зисельс. Желанием «жить с Европой» объясняли мне свою поддержку Майдана практически все украинские евреи, с которыми мне довелось общаться.

Вообще-то, и среди украинских русских немало сторонников европейского выбора, и наоборот — сторонники «евразийского пути» встречались мне среди украиноязычных. Но среди евреев «европейцев» действительно явное большинство. Активная позиция многих из них вызывает ответную реакцию у противников «киевской хунты».

Если почитать «сепаратистские» сайты, то нетрудно убедиться, что многие из них наполнены антисемитской риторикой. Там тиражируется даже такая забавная версия, что первоначально евреям за поддержку Майдана была обещана автономия в Крыму! Как я уже писал выше, лидер самопровозглашенной ДНР Александр Захарченко во всеуслышание заявил, что сегодня Украиной правят «жалкие представители очень большого великого народа». Вроде как перед всеми евреями и «расшаркался», но в антисемиты все равно был тут же записан, тем более ряд СМИ с удовольствием процитировали его не дословно.

Но зато в самой Украине антисемитизм будто бы испарился. Все сторонники Евромайдана подчеркивают свою приверженность европейским ценностям, которые несовместимы с проявлением расовых фобий. Сегодня отказались от какой-либо антисемитской риторики представители даже крайне правых партий, чем они откровенно грешили в первые годы украинской независимости.

И все же в беседах со мной почти все мои собеседники-евреи признавались, что до конца «своими» они для украинцев так и не стали. Вроде бы их считают друзьями и почти братьями, но все же о «пятой графе» не забывают. Ну, во всяком случае, так моим собеседникам кажется, и потому тревога по поводу своего будущего на земле двух Тарасов — Бульбы и Шевченко — их до конца не покидает.

Львов

«Возможно, нам и не нужно было лезть в этот «спор славян между собой». Как бы мы в этом конфликте опять крайними не стали. Не наше это еврейское дело!» — поделился со мной своими опасениями один харьковский профессор.

8. В цитадели «бандеровцев»

Узнав, что я из России, львовский таксист тут же перешел в наступление: «Что о нас в России только не говорят — а у нас тут и русские школы, и церкви. И без всяких проблем вы по — русски здесь говорить можете».

Памятник Степану Бандере во Львове

В целом он оказался прав: практически все прохожие охотно отвечали мне на великом и могучем. Правда, было несколько случаев, когда люди «из принципа» продолжали говорить со мной на мове, пока не узнавали, что я не местный: «А вы не из Украины, тогда можно и по-русски, пожалуйста. Вы же не обязаны украинский знать!» Но даже таких «принципиальных» львовян было явное меньшинство.

«О наших притеснениях мы узнаем только из российского телевидения. Во время революции я часто возвращалась ночью с работы через площадь, где собирались сочувствующие киевскому Майдану. При этом я беседовала по — русски по мобильнику, и ни разу никто мне не сказал ни слова», — рассказывает мне управляющая гостиницы Наталья.

Пасха во Львове

Может быть, менее эмоционально, но о том, что они вполне мирно уживаются с украинцами, говорили мне практически все местные русскоязычные, составляющие около 15 процентов населения города.

Правда, здесь нужно сделать существенную оговорку. Согласно новому закону об образовании, обучаться на родном языке русские школьники смогут не долго: уже с 2020 года все национальные меньшинства с шестого класса будут обязаны обучаться на украинском.

Но дело не только в этом.

— Заехал я как-то на один завод, а там в бухгалтерии все между собой только по — русски говорят! Что, в Западной Украине, что ли, специалистов нет! — возмущался в беседе со мной один из львовян.

Ситуация во многом сходна с прибалтийской. Да, местный русский может чувствовать себя комфортно, но лишь при условии полной интеграции в местные реалии: причем это не только хорошее знание украинского, но и признание, что Западная Украина — это совсем не Россия, здесь другая культура и интерпретация истории. Так, например, в том же Львове улица Лермонтова переименована в улицу Джохара Дудаева, а бывшая улица Пушкина носит имя Тараса Чупринки (псевдоним главнокомандующего УПА Романа Шухевича). В городе закрыты действовавшие здесь оба русских культурных центра.

Москаль и гиляка

Двойственное впечатление производит и «бандеровский» ресторан «Криівка» (схрон). Открывает дверь привратник в форме УПА и с автоматом. Мне говорили, что «москалей» сюда не пускают, и я решил «загримироваться» под американца российского происхождения. С официантом разговаривал по-английски.

— А что, по-русски из принципа не хотите разговаривать?

— Дело не в этом. Нам запрещено здесь на этом языке разговаривать.

— Россиян сюда правда не пускают?

— Ну, если он крикнет «Слава Украине!», то пустим. А так вот у нас для них гиляка есть (кивает на незамеченную мною виселицу).

Кроме виселицы, для «москалей» есть специальная камера. Иногда «бандеровцы» арестовывают кого-то из гостей, сажают в камеру и заставляют кричать «Слава Украине!». А на крыше стоит пулемет, направленный на Москву.

Конечно же, это заведение — просто аттракцион и хороший бизнес, однако здесь было полно детей. Выяснилось, что «Кршвка» шефствует над школьниками, и поэтому учащиеся с учителями здесь частые гости. Ребенок уже с малых лет знает, что для «москаля» приготовлена гиляка или, в лучшем случае, камера, а пулемет нужно держать в направлении на Москву. Неудивительно, что и для любой продавщицы благодаря «правильному» воспитанию Степан Бандера — национальный герой.

«Освободители» из ББ

Из «Кршвки» мимо памятника Бандере (по пафосности и размерам сравнимого с монументами Ленину времен СССР) отправляюсь в музей «Освободительного движения Украины». Несмотря на то что я говорил по — русски, встретили меня здесь очень душевно. А узнав, что я журналист, и вовсе бесплатно дали мне экскурсовода, симпатичного молодого человека по имени Тарас. Кстати, и за деньги недорого: экскурсия продолжается здесь часа три-четыре и стоит всего 40 гривен (меньше двух долларов). Можно сказать, что здесь работают настоящие энтузиасты.

В экспозиции музея просто рябило в глазах от обилия фотографий украинских «героев» в нацистской форме. Но Тарас уверен, что союз с фашистами был временным и к тому же бандеровцы воевали, по его словам, и против немцев.

Экскурсовод напомнил, что, в отличие от Прибалтики, Галиция никогда не входила в состав Российской империи. При этом в Австро-Венгрии украинцы обладали культурной автономией, тогда как российские власти отказывались признавать украинцев как нацию. Поэтому во время Первой мировой войны местные жители с воодушевлением сражались против вторгшихся в Галицию российских войск. (Уточним, что формирования «Сечевых стрельцов» насчитывали около 7 тыс. человек. Судите сами — много это или мало и так ли уж велико было воодушевление). Так что, по мнению Тараса, союз западных украинцев с немецкоязычными народами имеет достаточно давнюю историю.

После посещения этого музея меня уже не удивил огромный мемориал Борцам за свободу Украины на историческом Лычаковском кладбище Львова. Памятники посвящены борцам разных лет. Первым монументом была стела, установленная в честь солдат Украинской Народной Республики, погибших в боях с польской армией в 1918 году. Рядом множество могил бойцов УПА, среди которых почему-то возвышается памятник бойцам дивизии СС «Галичина». По соседству с этим монументом были могилы военнослужащих украинской армии, погибших на нынешней войне на востоке страны.

Бандеровцы и евреи

Интересно, что, несмотря на героизацию SS, во Львове сегодня действительно почти нет антисемитизма… Впрочем, как и евреев.

До Второй мировой войны евреи составляли около трети населения Львова. Накануне перестройки их численность также была относительно высокой — более 2 процентов (а с полукровками значительно больше). Увы, в последующие годы почти все они уехали в Израиль и США. Сегодня во Львове осталось менее двух тысяч евреев — почти все они люди преклонного возраста.

На массовую эмиграцию не повлияли и символические жесты городских властей: еще в 1992 году во Львове был сооружен памятник жертвам еврейского гетто (третьего по численности после варшавского и лодзинского, где до дня освобождения дожили всего 300 человек), в городе есть улица Шолома-Алейхема. Во Львове действует и синагога, хотя число ее прихожан составляет всего несколько десятков достаточно пожилых людей. Я поговорил с этими людьми. Все они были единодушны: после начала конфликта с Россией антисемитизм из Львова напрочь исчез — украинцам сейчас не до евреев.

Вообще-то, как говорят специалисты, на территории бывшего СССР это явление, когда антисемитизм исчезал или существенно ослабевал, замещаясь другими фобиями, уже имело место. Как признавали некоторые еврейские лидеры России, антисемитизм в РФ резко спал, когда ему на смену пришли антикавказские настроения. А во Львове, после начала военных действий в Донбассе и развернутой российской пропагандой кампании по обвинению новых украинских властей в фашизме и национализме, евреи и вовсе стали своего рода «священной коровой».

Я прошелся по бывшим еврейским кварталам и беседовал о его прежних обитателях с обитателями нынешними — украинцами. Принимали меня за еврея (я не спорил), но беседовали очень доброжелательно: «Ваших сейчас из Израиля много приезжает, тоже интересуются. Вы еще в парк при роддоме (бывший еврейский госпиталь) зайдите, там какие-то ваши святыни сохранились».

На многих магазинах и кафе бывшего еврейского квартала даже восстановили надписи на идиш, как это было во времена, когда город еще входил в состав Австро-Венгрии. Хотя кому их сейчас читать?

Надоело воевать

К моему удивлению, очень многие «западенцы» отнюдь не горят желанием идти защищать территориальную целостность страны. Основной аргумент был такой: «Если восточные украинцы не хотят защищать свою землю, то почему мы должны погибать за них. Мы уже устали в одиночку спасать всю Украину!» Кстати, львовяне откровенно недолюбливают прибывающих сюда беженцев с Восточной Украины: «Здоровенные лбы! Вместо того чтобы свои хаты защищать, к нам бегут, да еще и льготы просят!»

Отчасти эту позицию прояснил мне эрудированный экскурсовод Тарас: «Донбасс — это действительно спорная территория. Россия и Украина ее осваивали одновременно. С другой стороны, если им Донбасс отдать, они же не остановятся, пока всю левобережную часть страны не заберут». Именно аргумент, что «Донбассом дело не кончится», и является основным доводом сторонников войны до победного конца. Но многие западенцы уже настолько разочарованы ее ходом, что не воспринимают даже его.

«Странная это какая-то война, — рассказывает мне львовский таксист. — Брат мой сейчас скрывается от мобилизации. Если бы брата мобилизовали, то мы бы были вынуждены ему покупать обмундирование, бронежилет. Что это за армия такая? В начале войны в военкоматы очереди добровольцев были. А сейчас люди разочарованы. Это какая — то предательская война, в верхах на ней просто деньги делают. Дошло уже до того, что около месяца назад гаишники с военными на выездах из Львова дежурили, отлавливали мобилизованных. Не хочем мы больше воевать, надоело!»

Глава XVII. Американские впечатления

1. Свобода или порядок?

Беседуя со среднеазиатскими правозащитниками и диссидентами, я поражался, насколько наивны их представления об Америке. Многие из них были убеждены, что главная цель США за рубежом — это нести свободу, освобождать «томящихся в тисках диктатуры» людей. Жизнь же в Америке представлялась этим наивным идеалистам неким раем, где свободные люди делают только то, что хотят.

Самое смешное, что во времена СССР почти столь же наивным был и я. Причем свободу я часто путал со вседозволенностью. Любые ограничения я воспринимал как признаки диктатуры. Так, например, отрыжкой тоталитаризма я считал паспорта (ведь в великой Америке их нет!).

Как скрытую форму протеста я умышленно мял и грязнил свой «кабальный» паспорт.

Увы, когда я переехал в США, то скоро выяснилось, что ограничений там немногим меньше, чем в СССР, и уж точно больше, чем в хаотично — анархической ельцинской России.

Не держите руку в кармане

Даже чисто внешне американские полицейские выглядят достаточно устрашающе: пистолет, дубинка, наручники и непременно темные очки. Последние не обязательно надеты, но они всегда есть в ассортименте предметов, необходимых работникам силовых структур (не только полицейских, но и военных, пограничников, таможенников). Как мне кажется, когда не видишь взгляд (как правило, спокойный, не враждебный) полицейского, он выглядит более устрашающе, чем и пользуются стражи порядка в экстремальных ситуациях.

Интересно, что с каким бы нелепым и бестактным вопросом к вам ни обратился полицейский, вы обязаны ему ответить. В случае «отказа от сотрудничества» (это официальный термин) страж порядка имеет право доставить вас в участок. И обязательно наденет на вас наручники — так привозят в участок даже при самом незначительном правонарушении. Если же человек пытался скрыться на автомобиле от полиции, но ему это не удалось, то он обязан, выйдя из автомобиля, встать на колени и поднять руки вверх.

Справедливости ради стоит отметить, что полицейские в Штатах очень вежливы и, несмотря на описанные неудобства, общаться с ними, как правило, гораздо приятнее, чем с их российскими коллегами.

К слову, до переезда в США, как уже было сказано, я считал паспорт порождением советской тоталитарной системы и думал, что в свободной Америке люди спокойно обходятся без документов. В действительности, хотя в США и нет внутренних паспортов, предъявлять заменяющее его водительское удостоверение приходится не так уж редко. Правда, в отличие от России, полицейский не имеет права потребовать у вас документы (если вы не за рулем) без уважительной причины. Но, поскольку американцы почти не передвигаются пешком, в реальности коп почти всегда имеет право проверить вашу личность.

Более того, иностранцы обязаны ходить с паспортом постоянно. В пограничном с Мексикой Сан-Диего за этим следят достаточно рьяно. Однажды я забыл паспорт дома, и мне пришлось целый час просидеть в камере для задержанных в пограничной части. На прощание у меня взяли отпечатки пальцев и посоветовали впредь не выходить из дома без столь важного документа.

Все знают и о частом применении американскими полицейскими оружия. Тут полицейский может тебя застрелить только за то, что ты сунул руку в карман.

Однажды среди бела дня я направился к полицейской машине, держа по старой вредной привычке руку в кармане куртки. Неожиданно, почти как в голливудском боевике, из машины выскочил полицейский и с криком «Ни с места!» направил на меня пистолет. Узнав, что я иностранец, который всего лишь хотел спросить дорогу, страж порядка смягчился. Он объяснил мне свое странное, с российской точки зрения, поведение: есть вероятность, что человек, держащий руку в кармане, может выхватить пистолет. Коп честно сказал, что, если бы я не остановился, он бы выстрелил.

Второй такой прокол произошел у меня на дополнительной проверке на таможне. После того как я не услышал требование вынуть руку из кармана, пять человек бросились на меня, с силой прижали к столу и грубо обыскали.

Цензура по-американски

Да, конечно, в США нет цензуры в советском понимании этого слова. Но, как говорят сами американцы, существует softpoweг (мягкая сила): материал, написанный не в стиле мейнстрима, просто не опубликуют в сколько-нибудь значимом американском СМИ.

Как журналист я довольно много сотрудничал с американскими изданиями и знаю ситуацию не понаслышке. Расскажу о тех темах, которыми занимался сам. Например, во время войны в Югославии невозможно было написать статью, хоть частично оправдывающую действия сербов. А в нынешней ситуации в Восточной Украине, безоговорочная правда, естественно, на стороне украинцев, противостоящих «российской оккупации».

Хотя формально американские журналисты и пытаются быть «объективными и нейтральными» (декларируемый принцип западных СМИ), в реальности статьи получаются «черно-белыми», четко выражающими позицию одного из участников конфликта.

Когда я работал в одной американской правозащитной организации, отслеживающей нарушения прав верующих в странах бывшего СССР, я должен был всегда давать две точки зрения: пострадавших верующих и властей. Но и я, и редактор заранее знали, что мнение властей будет представлено неубедительным — ведь если бы власти были правы, то мы бы эту статью просто не напечатали, так как нашей задачей было информировать именно о нарушениях прав верующих.

Может, и менее грубо, но и в массовой американской прессе действует тот же принцип. Скажем, можно процитировать кого — нибудь из украинских сепаратистов, однако это мнение не должно «перевешивать» точку зрения защитников территориальной целостности Украины.

Интересно, что редактор никогда не скажет тебе, что такой — то материал не проходит по цензурным соображениям. Тебе попросту объяснят, что статья «слабовата, тема не раскрыта». Как правило, редактор и сам в это верит.

Новый Советский Союз?

Стоит отметить, что еще лет тридцать назад США были более свободной страной. Однако, как свидетельствуют сами американцы, в США регулирование жизни усиливается более быстрыми темпами, чем в Европе, и атакам подвергаются в первую очередь «греховные» свободы. Америка все больше напоминает Советский Союз, славившийся своим ханжеским целомудрием.

Курить в США нельзя не только в ресторанах, но и в парках, на пляжах и пешеходных улицах. Есть даже целые города, где эта пагубная привычка запрещена повсеместно.

Не многим лучше дело обстоит и с выпивкой. В питейном заведении, например, вам ни за что не подадут две кружки пива сразу — а вдруг вы резко опьянеете уже от одной! После одиннадцати часов вечера жизнь в Сан-Диего, где я живу, замирает. А в час ночи закрываются и последние бары. С этого времени продажа спиртного запрещена до утра, причем не только в питейных заведениях, но и в магазинах.

А уж «снять» в Сан-Диего проститутку решится лишь редкий камикадзе. Каждая десятая жрица любви — это переодетый полицейский. В США «покровительство проституции» — серьезное правонарушение. Совершивший его проведет около суток за решеткой, после чего заплатит солидный штраф. Впрочем, в Сан-Диего власти придумали и более хитрое наказание. У любителей платной любви конфискуются на несколько месяцев автомобили, рассматриваемые как «орудие преступления».

Когда в отдаленном кемпинге в пустыне я зашел в магазин босиком, его хозяин немедленно сделал мне замечание. По его мнению, я был одет неприлично. Мне в тот момент почему-то вспомнился далекий тайский остров, где объевшаяся наркотических грибов западная молодежь раздевалась догола прямо в ресторанах. Не скажу, что я одобряю такой стиль поведения, но в тот момент Таиланд показался мне милее скучно — чопорных Штатов.

Все не так плохо!

Тем не менее, несмотря на все эти издержки, в целом, демократия в США все же «работает» и, конечно же, более органична здесь, чем диктатура или автократия. На низовом уровне в стране практически нет коррупции, здесь не надо бояться вымогающих взятку полицейских, уголовных «авторитетов». Закону здесь должны подчиняться все, в том числе и «сильные мира сего», поэтому и «маленький человек» здесь чувствует себя вполне защищенным.

Но, на мой взгляд, такая органичность демократии объясняется выработанными за века особенностями характера американцев, впрочем, как и других представителей западной цивилизации.

2. Американский характер

«Хорошее начинание, но не для нашего климата!»

«Хорошее начинание, но не для нашего климата!» — говорили герои Фазиля Искандера.

Приблизительно то же самое я могу сказать и о попытках внедрить демократию во многих регионах распавшегося СССР. Я разделяю взгляды известного писателя Евгения Водолазкина, считающего, что демократия хороша не для любого общества.

«Дело в том, что те демократические законы, которые мне нравятся, и демократическое устройство жизни, которое там (на Западе. — Прим. авт.) существует, предполагают высокую степень личной ответственности, чего нет, к несчастью, у нас.

Там человек не бросит окурок на землю, даже если на него никто не смотрит. Это так называемая анонимная ответственность. Ответственность не оттого, что ты боишься, что сзади подойдет полицейский и тебя оштрафует, а оттого, что ты знаешь, что окурок надо бросать в урну. И плевать надо в урну. У нас этого осознания нет. У нас нет в должной мере личной ответственности человека. И без этого жизнь будет разваливаться, если это зайдет далеко. И в этом — ответ на те традиционно недемократические формы правления в России. Потому что, если нет личной ответственности, если внутренний хребет не действует и нет внутреннего стержня, должной крепости, значит, должен быть какой-то внешний корсет, который все держит.

И я не люблю недемократический тип правления. Но я понимаю, что он неслучаен. Он объясняется состоянием общества, а если разобраться, состоянием каждого отдельного человека… И власть, и устройство жизни — это лишь функция, лишь продолжение того, что творится в наших душах», — считает писатель.

Отличие американского характера от души постсоветского человека во многом объясняет то, что в США (как, впрочем, и в других западных странах) демократия выглядит гораздо естественней и органичней, чем на пространствах бывшего СССР.

Пятиминутки вежливости

Первое, что поражает иностранцев (причем не только наших вечно хмурых соотечественников), побывавших в США, — это привычка американцев всегда и всюду улыбаться. Дружелюбие в этой стране просто удивительное: создается впечатление, что любой местный житель готов бросить все свои дела затем, чтобы помочь случайному прохожему.

Одним такое поведение импонирует, другим кажется чем-то лицемерным и наигранным. Хорошо или плохо то, что американцам так нравится быть «хорошими парнями»?

Сейчас это может показаться почти невероятным, однако факт остается фактом: еще в начале прошлого века американцы считались довольно угрюмой нацией, и их часто противопоставляли жизнерадостным французам. Ритуалы доброжелательности начали культивироваться относительно недавно — во время Великой депрессии. Многие голливудские звезды, которые ввели моду на знаменитую улыбку (например, Фрэнк Синатра), искренне считали, что атмосфера всеобщей, пусть и формальной, доброжелательности несомненно улучшит настроение и снизит уровень агрессии в обществе.

Увы, в реальности начинание кинозвезд распространялось среди населения достаточно медленно, и если посмотреть фото американцев 50-х годов прошлого столетия, то угрюмые (а может, просто естественные?) люди еще преобладают на снимках. Окончательно голливудская улыбка «победила» лишь в 70-е годы прошлого столетия.

Но в наши дни «пятиминутки вежливости», бесспорно, являются неотъемлемым атрибутом жизни этой страны. Так, например, если ты оказался с американцем в одном лифте, только очень невежливый человек ограничится приветствием незнакомцу. Просто необходимо сказать, какая сегодня замечательная погода, и поинтересоваться делами случайного попутчика. Если же на улице идет проливной дождь, то и это не повод для угрюмого молчания: вам обязательно пожелают хорошего дня.

Именно изображение радости при встрече с соседом и расспросы о его жизни являются одним из важнейших признаков, что ты — «настоящий американец», а не «диковатый» иммигрант.

Если же ты случайно посмотрел в глаза незнакомцу, он обязательно тебе улыбнется в ответ. Кстати, этот приобретенный мною «американизм» оказал мне дурную услугу в России: когда я улыбался посмотревшему на меня человеку, меня воспринимали как ненормального или гея.

В России считается, что в США благодаря усилиям феминисток не принято открывать дверь перед женщиной и пропускать ее вперед. На самом деле, по крайней мере сейчас, вновь американцы открывают дверь перед незнакомцами, но делают это вне зависимости от того, кого хотят пропустить — мужчину или женщину.

Иногда привычка американцев быть доброжелательными приводит к курьезным, с точки зрения иностранцев, случаям. Так, я был свидетелем весьма странной сцены. Один россиянин, у которого умерла мать, на вопрос сослуживца, как дела, честно поведал ему о своем горе. В ответ сослуживец лучезарно ему улыбнулся и ответил: «Замечательно!» Конечно же, он не хотел обидеть слишком откровенного русского. Дело в том, что, согласно «правилам», ответ на такой вопрос стандартный: «отлично», поэтому мужчина, не слушая своего собеседника, на автомате произнес ритуальное слово.

А один раз я, купившись на внешнее радушие, и вовсе попал в довольно обидную историю. Я шел по очень плохой горной дороге, непроходимой для обычных машин, как вдруг меня догнал внедорожник с американцами. Янки просто излучали дружелюбие, но, когда я попросил их подбросить меня несколько километров до моей машины, они (не переставая улыбаться) отказали.

Подобные этому случаи чаще всего и порождают расхожий стереотип о том, что американская улыбка свидетельствует лишь о лицемерии. Дескать, на словах янки добрые, а на практике, если ты попадешь в трудную ситуацию, останешься один на один со своей проблемой. На самом же деле, стоит говорить о другом: о том, что вежливость американцев становится малозначимой в ситуациях, когда, для того чтобы проявить альтруизм, им приходится идти на некоторые жертвы или хотя бы неудобства. В этом случае американцы ведут себя, как и россияне, в зависимости от личных качеств.

Кстати, лично я часто сталкивался как с американской добротой, так и удивительным радушием. Как-то раз в аэропорту я обедал за одним столиком с незнакомым американцем.

Когда я хотел заплатить, официант мне сказал, что за меня это уже сделал мой «друг». «Просто у вас лицо немного грустным было. Я хотел сказать вам, что жизнь прекрасна! И не пытайтесь мне вернуть деньги — обидите!» — объяснил мне свое поведение мой новоявленный приятель.

Или еще пример. Однажды, пересекая пустыню, я не учел, что автозаправки в таких местах крайне редки. До ближайшего городка мне доехать не удалось, однако, как оказалось, по счастливому стечению обстоятельств мой автомобиль заглох на повороте на американскую военную базу. Вскоре около меня остановился джип, за рулем которого сидел здоровенный морпех. Военный объяснил, что на базу меня не пустят, и предложил привезти бензин в канистре. Однако все мои деньги были на кредитной карточке. Военный, созвонившись с охраной базы, посадил меня в свою машину и отвез на автозаправку закрытого для гражданских городка офицеров. К сожалению, местный банкомат принимал только специальные кредитки военнослужащих. Тогда великодушный морпех наполнил мою канистру за свой счет и отвез меня обратно к моей машине.

Конечно же, такое великодушие, связанное с жертвенностью, проявляют далеко не все американцы. Но почти любой из них поможет тебе, если для него это не обременительно — принято быть «хорошим парнем». В США тебе всегда подробно объяснят дорогу и даже достанут из багажника машины карту местности. В любом магазине на автотрассе тебе с удовольствием нальют кипятка в термос и позволят подзарядить мобильник.

Верхом неприличия в США считается хамить человеку, допустившему невольную ошибку. Если автомобильная авария произошла по вашей вине, пострадавший почти обязательно скажет вам, что на вашем месте мог оказаться каждый. Справедливости ради стоит добавить, что такое благородство частично объясняется обязательностью автостраховки.

Для нас вы не иностранец

Гораздо гармоничнее, чем в России, и межнациональные отношения между людьми. Открытые расистские высказывания здесь нереальны, а если ты плохо говоришь по — английски, считается верхом неприличия насмехаться над этим.

К любому мигранту здесь принято относиться подчеркнуто радушно. Нередко, услышав мой акцент, люди, причем часто очень простые, начинали говорить мне что — нибудь приятное. А один раз, когда я упомянул, что я иностранец, то меня тут же поправили: «Вы уже живете в США, так что для нас вы не иностранец, а свой».

В реальности, конечно, как и показали президентские выборы, далеко не всем американцам нравится иммиграция, но из этого отнюдь не следует, что сторонники Трампа будут недоброжелательны с приезжим.

Мне могут возразить, что все вышеперечисленные хорошие свойства американцев идут не «от сердца», а от «рассудка», и, наверное, это так. Но, пусть и благодаря расчету, жизнь становится приятней и спокойней.

Комфортная дистанция

Кстати, такая формальная доброта утвердилась одновременно с так называемым американский стилем очереди: когда люди, соблюдая privacy, стоят чуть ли не в полуметре друг от друга. Как мне кажется, люди умышленно создают вокруг себя комфортное пространство. А еще лет 50 назад американцы «дышали друг другу в затылок», как принято и сегодня в России или в соседней с США Мексике.

В то же время для человека, привыкшего к российской ментальности, такой американский стиль имеет и обратную сторону. Американцы редко идут на прямой конфликт, предпочитая жаловаться в административные структуры или полицию.

Вообще, полицию здесь принято вызывать по самому незначительному поводу: рядом с домом ходит подозрительный человек, соседские дети перекинули мяч через забор и т. п. И самое интересное, что полиция действительно приезжает, каким бы незначительным ни был повод. И у такого поведения есть основания: в Америке считается нарушением закона, если ты пытаешься разрешить конфликт сам, то есть, по сути, берешь на себя функции полиции.

Я часто оставлял свою машину на улице рядом с входом в мой дом, что формально запрещено правилами жилкомплекса. Никто из соседей ни разу не сделал мне замечания по этому поводу. Но в один прекрасный день автомобиль по звонку моего соседа отвезли на штрафную стоянку. Вызволяя машину, я размышлял, что лучше: звонок в эвакуационную службу за моей спиной или то, что было бы в России, — выслушивать замечания со стороны соседа, после которых я бы сам убрал свой автомобиль. Я ведь заплатил приличный штраф.

Этот же принцип распространяется и на работу — в США в отличие от России часто трудно понять, доволен ли тобой работодатель, и разгадка может прийти только во время предельно вежливого увольнения.

И еще один минус отношений между американцами, с точки зрения россиянина.

«Комфортная дистанция» предполагает и некую отчужденность. Доброжелательность людей отнюдь не означает, что ты им хоть чуточку интересен. Одиночество в США, возможно, более распространенное явление, чем в России. Дружба по — русски, когда можно ввалиться к другу среди ночи, делиться с ним всеми своими проблемами, здесь не то что полностью отсутствует, но все же менее часто встречается, чем в нашей стране. Друга здесь скорее воспринимают как компаньона по совместному времяпровождению.

Увы, часто американцы воспринимают и брак лишь как такое «сотрудничество». По официальной статистике, если муж потерял работу, риск развода увеличивается на 30 % — жена часто считает, что «нарушен контракт».

При этом такое поведение женщин не свидетельствует о прямой корысти. Очень многие молодые образованные американки не хотят, чтобы муж получал больше, чем они, так как это якобы лишает их независимости. Однако при таком отношении женщины и менее терпимы к недостаткам мужа, и с большой долей вероятности не захотят жить с неудачником.

3. Черные США: трудный путь к «братскому столу»

Межрасовые отношения — давняя проблема США. В советское время именно дискриминация черных и индейцев было излюбленным коньком пропаганды Страны Советов. Существовала даже шутка, что на любую критику американцев СССР у нас один ответ: «А у вас негров линчуют». Между тем за последние полвека в межрасовых отношениях достигнут огромный прогресс, в то время как в России после распада СССР межнациональная напряженность достигла критического уровня. Драки (больше напоминающие войны) с кавказцами, нападения скинхедов на людей неевропейской внешности — это лишь наиболее яркие признаки того, что «не все благополучно в королевстве датском». Поэтому интересно сравнить, насколько ситуация у нас отличается от американской.

Почти Африка

Впечатление, что ты покинул США, а оказался в какой-то африканской стране, появляется тотчас же, как ты сходишь с трапа самолета в аэропорту Атланты. Вокруг ты видишь лишь черные лица, на стенах здания развешаны фотографии с видами Африки, а в холле выдачи багажа выставлены работы скульптуров Черного континента.

Столица штата Джорджии Атланта — совершенно особый город США. Именно здесь, в сердце когда-то рабовладельческого Юга, родился знаменитый борец за права черных Мартин Лютер Кинг. Сегодня, когда улица имени этого чернокожего пастора есть в любом американском городе, а его день рождения объявлен национальном праздником и нерабочим днем, квартал Мартина Лютера Кинга превратился в огромный мемориальный комплекс, сопоставимый по масштабам с музеями Ленина в Ульяновске.

На улице Оберн, где расположен дом Мартина Лютера Кинга, можно проследить этапы борьбы чернокожих жителей квартала за свои права. Так, первоначально все магазины здесь принадлежали лишь белым хозяевам, но постепенно стали появляться первые черные собственники. Сегодня мемориальные доски висят на первых «черной» аптеке, закусочной и даже пожарной части, куда впервые были приняты на работу чернокожие работники.

В музее «ненасильственной борьбы с расизмом», расположенном рядом с одноименной мемориальной аллеей, можно посмотреть фильм о сегрегации на Юге США в пятидесятых годах прошлого века.

Вместе со мной фильм смотрела большая группа чернокожих школьников, в которую затесались и несколько белых учащихся. Толстая и очень веселая чернокожая учительница иногда комментировала особенно интересные сюжеты. Узнав, что я журналист из России, преподавательница тотчас же прервала просмотр фильма. Школьники хором прокричали мне: «Привет, Игорь», после чего мне пришлось прочитать небольшую лекцию о правах чернокожих на моей родине.

Выяснилось, что учащиеся прибыли на экскурсию в мемориал Мартина Лютера Кинга из соседней Алабамы. Как объяснила мне учительница Джессика, такие экскурсии стали нормой для многих школ Юга США.

По ее мнению, в крупных городах американского Юга открытый расизм уже фактически изжит, а вот в сельской глубинке отношения между черными и белыми по — прежнему достаточно напряженные.

«Сначала я нашла работу в сельской школе. Так вот, неподалеку от моего дома стали прогуливаться члены ку-клукс-клана, — рассказывает мне Джессика. — По закону они могут носить свои балахоны, но обязаны оставлять открытыми свои лица. Конечно же, суды Линча они уже не устраивают, но мне лично стало противно жить в окружении таких людей, и я вернулась к себе домой!»

В то же время, по мнению Джессики, хотя городские белые никогда не допустят открытых расистких высказываний, «определенная настороженность к черным у них все-таки осталась».

Увы, у такого «недоверия» белых есть определенное объяснение. Например, в Атланте, да и многих других городах Юга США, есть «черные районы», где белые могут ездить на машинах, но опасаются останавливаться даже на бензозаправках. Негры, составляющие всего 12 процентов населения США, совершают половину всех убийств и 54 процента ограблений.

Поэтому неудивительно, что полицейские, даже черные, с большим недоверием относятся к неграм.

Странная война на «Райских холмах»

Несколько по-другому выглядят межрасовые проблемы на юго — западе США, например в Калифорнии. Основные противоречия здесь не между черными и белыми, а между черными и мексиканцами в беднейших кварталах городов. В Сан-Диего таким районом являются «Райские холмы», прозванные в народе «Гангстерским раем». Здесь живет приблизительно равное количество черных и мексиканцев.

Нельзя сказать, что «Гангстерский рай» поразил меня своей нищетой. Вокруг вполне приличные, по российским меркам, дома. Впечатляет разве что замусоренность улиц и обилие толстяков — признак бедности в Америке. В других районах Сан-Диего на редких курильщиков прохожие смотрят с нескрываемым осуждением — здесь же дымят почти все, причем окурки бросают прямо на тротуар.

Обстановку в квартале я решил разведывать в местной кофейне. Спрашиваю белую продавщицу, не опасно ли гулять по району. «Днем можно ходить без проблем. А вот вечером — не советую», — ничуть не удивившись моему вопросу, с улыбкой отвечает мне девушка.

На всякий случай она поясняет, что белых «здесь трогают не так часто». Проверять, так это или нет, мне не захотелось. Впрочем, то, что в районе неспокойно, можно было заметить и по кофейне — точнее, по ее посетителям, сидящим за ноутбуками. Они почти поровну делились на черных и мексиканцев. Причем ни одной смешанной компании я не заметил. В гордом одиночестве сидел единственный белый клиент заведения — молодой человек в рваных джинсах, но с раскрашенным цилиндром на голове.

Я подсел поочередно к мексиканской и черной компаниям и поговорил с ними. «Черные считают, что это только их район. Наша молодежь сопротивляется. Оружие у нас носят в открытую, полиция уже и не пытается бороться с этим. Стычки происходят каждый вечер», — говорит мне бывший охранник, а ныне пенсионер Роберто. «Сейчас белые относятся к нам как к равным. Мексиканцы же и не скрывают, что считают нас «черномазыми», людьми «второго сорта», — приводит свои контраргументы сидящий всего в нескольких метрах от Роберто чернокожий Боб — безработный весом в 150 килограммов.

Пообщавшись с посетителями кофейни, я решил пройтись по местной торговой площади и тут же был остановлен продавцами контрабандных сигарет. Нелегальным бизнесом занимались два белых старика. Свой товар они закупают в соседней Мексике, а на родине продают сигареты по ценам в два раза ниже, чем в официальных магазинах. Чрезвычайно дружелюбные контрабандисты охотно объяснили мне, что местные белые держат в мексикано — негритянской войне нейтралитет, и поэтому к ним доброжелательно относятся оба меньшинства.

«Большинство мексиканцев и черных — хорошие ребята. Когда-нибудь они помирятся друг с другом. Мы-то, белые, расизмом переболели, а они еще нет», — дипломатично заканчивают разговор мои новые приятели.

Справедливости ради стоит добавить, что мексиканско — негритянская напряженность ощущается лишь в самых низших слоях общества. Так, в том же Сан-Диего в кварталах среднего класса мексиканцы и афроамериканцы прекрасно уживаются друг с другом.

Но эта терпимость образованных американских мексиканцев, скорей всего, перенята ими у местных белых. Так, в соседней Мексике и центрально — американских странах (там тоже есть свои чернокожие) расизм процветает не только среди бедноты. Американские путеводители советуют афроамериканцам быть к югу от границы как можно осторожней и как можно чаще говорить, что они не местные черные, а приехали из США.

Компьютер изобрели черные

«Если честно, я не люблю возить черных. И дело даже не в том, что они часто требуют включить громкую музыку и начинают пританцовывать прямо в машине. Как правило, они гораздо требовательней белых, им все время надо подчеркивать, что они «хозяева», а я всего лишь таксист. Я понимаю, что на самом деле — это всего лишь комплекс, эти люди просто страдают мнительностью, и им кажется, что я отношусь к ним хуже, чем к белым клиентам, но мне от этого не легче! Конечно, такое случается далеко не всегда, но процент чрезмерно требовательных клиентов-негров все же выше, чем у белых», — поделился со мной своими проблемами русскоязычный таксист из Сан-Диего.

Мнительность черных мне приходилось наблюдать и лично. Так, однажды мой сосед сделал замечание негритянским подросткам, проявляющим подозрительную активность у автомобильной парковки, и тут же получил в ответ гневную отповедь: «Это потому, что мы черные?!»

«Как-то ко мне пришел черный студент, жутко разгневанный тем, что я поставил ему четверку. В ходе разбирательства я случайно обмолвился, что когда проверял его работу, то не знал, кто из учащихся ее писал. И тут студента как подменили — он мгновенно перестал проявлять недовольство. Оказывается, он подозревал, что я снизил ему балл за цвет кожи!» — рассказывает мне знакомый профессор.

Неудивительно, что при таких комплексах черным просто необходимо было придумать свою особую версию африканской культуры. Так, лично меня поразил музей Афроамериканской истории в Атланте. Из экспозиции следует, что родоначальники черной цивилизации белые древние египтяне. В музее представлены достижения современной цивилизации, изобретенные афроамериканцами. Это и телефон, и радио, и даже один из вариантов компьютера — если честно, все я просто не запомнил.

«Белым было выгодно представлять, что история черных началась лишь после того, как они оказались рабами в Америке. На самом деле, вклад Африки в мировую культуру просто огромный! Не только Древний Египет, но и древний Израиль тесно связаны с черной Африкой. Просто история умышленно искажалась белыми учеными! То же самое повторилось, и когда наши предки оказались в Америке. Белые начали нагло присваивать себе изобретения, сделанные чернокожими!» — убеждает меня сотрудник музея Майкл Макнели.

Черные в России

Интересно, что в советское время в СССР практически не было расизма, более того, из-за изолированности Союза, черные, как иностранцы, вызывали интерес и большое уважение. Так, многие советские девушки с удовольствием «крутили романы» с черными студентами — ведь их любовники пришли из-за кардона, загадочно недоступного для жителей СССР мира! Помню, что как-то на пороге МГУ к нам, студентам, подошел негр в костюме и попросил прикурить. Зажигалки у нас не было, и мы дали прикурить чернокожему от беломорины. Мы были в восторге: «такой социальный контраст, роскошный негр прикуривает от беломорины простого советского студента!». То есть нам априори казалось, что черный принадлежит к более высокой социальной страте, чем мы!

Все резко изменилось с началом перестройки.

В российских городах появились группы молодых людей скинхедов, избивающих чернокожих только за цвет кожи. В качестве журналиста я побывал в московском институте Дружбы народов (ранее носил имя Патриса Лумумбы), где учится очень много уроженцев Африки, и пообщался со студентами. Все чернокожие учащиеся признавались мне, что смотрят на каждый выход в город как на «опасное предприятие». Оказывается, в метро, с точки зрения этих студентов, есть более и менее опасные линии. Так, наиболее «плохой репутацией» у студентов пользуется «красная ветка» (Саларьево — Медведково). Дело в том, что на этой линии расположено несколько стадионов, а среди футбольных и хоккейных фанатов много расистов. Особенно для чернокожих студентов опасно 20 апреля — день рождения Гитлера. В этот день у выхода из комплекса университета дежурят представители западных правозащитных организаций. Они раздают листовки с рекомендациями чернокожим студентам не покидать в этот день общежитие.

Забавно, что у русских стал проявляться типичный симптом колонизатора (которым Запад «переболел» минимум полвека назад): снисходительно-презрительное отношение к «более отсталым», «небелым народам».

Конечно же, для сегодняшней Америки проблемы чернокожих в сегодняшней России выглядят чудовищно дико. Об «ужасах русского расизма» довольно часто сообщают в американских СМИ, и, как результат, многие небелые американцы спрашивали меня, не опасно ли им ехать в качестве туристов в Россию.

Показательно, что «расизм» расцвел и среди русских иммигрантов в Америке. Мне приходилось слышать от своих соотечественников в США, что негры хуже водят машину и, вообще, лучше с ними не иметь дело. Подобные высказывания услышать от коренных белых американцев практически нереально.

Перспективы

Итак, очевидно, что за последние 50 лет в США достигнуты очень большие успехи в преодолении межрасовых противоречий. Исчезла не только прямая дискриминация как черных, так и индейцев, но в обществе считаются крайне неприличными даже любые словесные расистские высказывания. Практически все американцы сегодня уверены, что все люди должны быть равны вне зависимости от цвета кожи.

Но проблема перешла в другую плоскость. Более низкий уровень образования афроамериканцев приводит к тому, что они живут гораздо беднее белых. Это порождает комплексы и, как следствие, высокий уровень преступности среди афроамериканцев.

«Я мечтаю, что однажды эта нация распрямится и будет жить в соответствии с истинным смыслом ее принципа: “Мы считаем самоочевидным, что все люди сотворены равными”», — заявил Мартин Лютер Кинг в своей знаменитой речи «У меня есть мечта». Сегодня эта часть мечты знаменитого борца за права чернокожих, несомненно, достигнута. Но афроамериканский проповедник также хотел, чтобы сыновья бывших рабов и сыновья бывших рабовладельцев могли сидеть вместе за братским столом. Увы, пока это страстное желание стало реальностью лишь частично, и чтобы оно полностью воплотилось в жизнь, требуется не одно десятилетие.

4. «Выжившие будут застрелены снова!» Зарисовки о жизни индейцев США

«Не вторгаться! Нарушители будут застрелены. Выжившие будут застрелены снова!» — увидел я огромный плакат на въезде в одну из индейских резерваций в Калифорнии. Пока я размышлял, стоит ли искушать судьбу, к моей машине подъехало четверо индейцев на квадроциклах. «А что, меня действительно могли застрелить?» — в полушутку спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку. «Вполне, мы действительно вас ненавидим!» — не моргнув глазом, отвечают неулыбчивые индейцы.

Согласно законам США индейские племена пользуются теми правами, о которых многие нацменьшинства могут только мечтать. Фактически резервация — это государство в государстве. Для индейских бизнесменов действуют серьезные налоговые льготы, в резервациях есть собственная полиция и племенные суды. Американская политкорректность заходит настолько далеко, что даже само слово «индеец» в американских СМИ почти под запретом: его заменяет словосочетание «коренной американец».

Разрешение на открытие в резервациях казино (игорный бизнес запрещен в других регионах США), а также беспошлинная продажа сигарет — очень серьезная помощь правительства США аборигенам страны. Увы, несмотря на все эти льготы, индейцы все же по — прежнему не любят белых.

«Наше положение значительно хуже, чем у американских афроамериканцев. Например, еще в начале ХХ века были индейцы-рабы. Мы чужие для США и сегодня.

«Приведу вам хотя бы один пример — операция по ликвидации Усамы бен Ладена носила кодовое имя “Джеронимо”. А ведь Джеронимо — легендарный предводитель племени апачей, боровшегося с американскими войсками. Сравнение легендарного индейского лидера с террористом глубоко оскорбило индейцев! Это еще раз доказывает, что проблема коренных жителей Америки не решена и сегодня. Мы — чужие в этом государстве», — пытается объяснить мне нелюбовь к белым борец за права индейцев писатель и кинорежиссер Чаг Лоури.

По мнению господина Лоури, открытия казино не могут решить индейскую проблему в корне. Сегодня игорные дома имеют около 65 % процентов племен. Однако лишь десять процентов из них имеют доходы от игорного бизнеса, достаточные, чтобы распределять их среди всех членов племени.

Более того, по мнению индейского активиста, разрешение игорного бизнеса даже вредно. «В XIX веке белые пытались ассимилировать индейцев насильственно. Детей забирали в специальные интернаты. Там ученикам запрещали говорить на родном языке и носить национальную одежду. А за провинности сажали на цепь и кормили лишь хлебом с водой. Сопротивлявшихся колонизаторам индейцев убивали, а коллаборационистов приучали к «огненной воде». Теперь же нас пытаются лишить самобытности более изощренными методами. Игорный бизнес глубоко чужд индейской культуре, он развращает аборигенов Америки», — убеждает меня индейский писатель.

«Не пей за рулем!»

Индейский активист объяснил мне, что наиболее крупные резервации открыты для туристов, и по его совету я побывал в резервации Навахо в Аризоне. Площадь резервации, которую индейцы гордо называют «Нация Навахо», и очень обижаются, когда их считают племенем, больше, чем территория такой страны, как Латвия. И резервация действительно имеет признаки государства: здесь свое правительство, парламент, флаг, полиция.

Первое, что поразило меня в «стране индейцев», как называют этот уголок в Аризоне, это очень необычные для Америки надписи на придорожных плакатах: «Не пей за рулем». Сегодня во всех индейских резервациях действует жесткий сухой закон, а наиболее внушительными по размерам зданиями здесь являются центры по реабилитации алкоголиков и наркоманов.

После обычных районов США мне показалось, что я оказался в какой-то стране третьего мира. Местный бизнес в основном представлен магазинчиками по продаже индейских сувениров и высушенного по индейским рецептам мяса «джерки». Торговля идет в грубых, наскоро сколоченных сарайчиках или же просто на выставленных вдоль дорог табуретках.

Приблизительно такие же базарчики мне приходилось видеть в сегодняшнем Таджикистане или же России начала 90-х. Белые не спешат покупать однообразные поделки, и если торговцу за день удается заработать десяток долларов, то это считается удачей.

Асфальтовая дорога связывает лишь наиболее крупные населенные пункты резерваций, в мелкие же деревушки приходится добираться по проселку. Электричество и водопровод проложены также лишь в основные поселки. Многие же индейцы предпочитают жить на отдаленных фермах в пустыне, и в таких домах нет ни света, ни водопровода.

Эскимосы и психи

«Севернее 60-й параллели у нас живут только эскимосы, индейцы и психи», — шутят в Канаде. Эту шутку вполне можно применить и к обитателям аляскинского буша. Так здесь называют труднодоступные районы, не связанные с «цивилизацией» автомобильными и железнодорожными магистралями. Добраться туда можно лишь по воздуху или по реке.

В отличие от «обычной» Аляски, американский комфорт так и не достиг этой части США. Когда-то русские переселенцы научили аборигенов строить дома, и в отдаленных деревушках на Аляске и сегодня преобладают классические сибирские избы. Водопровод здесь считается предметом роскоши, а туалеты на улице — обычное явление. Паровое отопление также отсутствует, и людей выручает классическая русская печь.

В резервации

Положение аборигенов хуже, чем у коренных жителей «цивилизованной» Америки. Дело в том, что местные аборигены живут в небольших (несколько сот человек) деревушках, практически не связанных с «большим миром». Небоскребы, великолепные дороги, шикарные магазины — все это местные аборигены видели лишь по телевизору. Их мир совсем другой: несколько десятков изб, сельский клуб, магазин с минимальным набором продуктов и. бескрайняя тайга.

В резервации

Большинство индейцев бывали лишь в ближайшем районном центре (несколько тысяч населения, один «Макдоналдс», парочка ресторанов и бензоколонка), но никогда не видели не только больших американских городов, но и даже единственного относительно крупного на Аляске города Анкориджа.

Да, конечно же, в любой такой деревушке есть (и неплохая) школа, но этого все же недостаточно для того, чтобы реально приспособить аборигенов к современной американской жизни.

В языках индейцев Аляски со времен российской колонизации по-прежнему осталось достаточно много русских слов. Например, белых людей они называют «гозак» (испорченное от «казак»). Очень популярны местные имена Айван (Иван) и Питка (Петька), причем они могут быть и женскими тоже. «Русские имена очень мужественные. Айван звучит почти как «¡шэп!» («Я победил!»)», — льстили мне индейцы.

В резервации

Аборигены и Дальнего Востока, и Аляски уже практически не говорят на родных языках. По обе стороны от Берингова пролива язык коренных народов преподают в школах в качестве факультатива. Так, например, в городке Фербенкс — «столице» аляскинской Арктики — есть радиостанция, вещающая на эскимосском и атабаскском языках. Правда, как говорят знающие люди, с явным английским акцентом.

В некотором смысле малым народам в России повезло все-таки больше. Еще в 1960-х годах прошлого века на Аляске белые учителя говорящим на родном языке детям мазали губы мылом. На магазинах же и барах вывешивали плакаты: «Индейцам алкоголь не продаем». У аборигенов Аляски, не выдерживающих конкуренции с белыми и нередко страдающих от алкоголизма, выработался четкий комплекс своей второсортности. В СССР же, где всем платили почти одинаковую зарплату, эта проблема ощущалась гораздо менее остро.

Сейчас на Аляске действует множество программ помощи аборигенам. На всех магазинах в национальных селах висят плакаты с телефонами центра, куда можно обратиться людям с психологическими и алкогольными проблемами. Мне даже удалось прочитать написанную в тюрьме книгу эскимосского автора. (В тюрьму автор попал из-за алкогольных проблем.)

Основная идея произведения состоит в том, что алкоголизм и, как следствие, преступность коренных народов Аляски связаны с тем, что подсознательно они по — прежнему ощущают себя хуже белых. Автор призывает не стыдиться самих себя и гордиться своей культурой.

Ассимиляция или изоляция?

На то, как же нужно решать проблемы коренных жителей США, в Америке есть две прямо противоположные точки зрения.

«Я добиваюсь, чтобы индейцы вернулись к своему традиционному образу жизни: занимались охотой, рыбалкой, говорили на родном языке, поклонялись своим, а не чужим богам. Когда мы сумеем возродить наши традиции, то исчезнут и такие страшные для наших народов проблемы, как алкоголизм, наркомания, безработица», — рассказывает мне господин Лоури. Определенных успехов этот стихийный последователь Руссо уже достиг — так ему удалось убедить калифорнийские власти сломать плотины на некоторых реках, что позволило индейцам вновь заняться рыболовством.

Самое интересное, что, несмотря на некую кажущуюся наивность суждений писателя, этот путь уже активно используется в некоторых странах. Например, в Австралии уже отчаялись цивилизовать аборигенов. Теперь их напротив всячески стимулируют жить вдали от белых, так же как их предки. Единственные отличия от прошлого: ружья вместо луков и моторные лодки вместо пирог.

Противники же «культурного многообразия мира» задаются вопросом: а хотят ли сохранять традиционный, почти первобытный уклад сами аборигены? Выросший в индейском поселке профессор Калифорнийского университета Пол Ховард пришел на встречу со мной с переведенной на английский книгой Владимира Арсеньева «Дерсу Узала».

«Как я понял из этой интереснейшей книги, русские относились к своим аборигенам гораздо терпимее, чем белые американцы к индейцам», — сразу же после приветствия без обиняков заявил господин Ховард.

По мнению этого ассимилированного индейца, «резервация — это как засасывающее болото». Хотя теоретически любой индеец может спокойно из нее уехать, на практике сделать это непросто из-за культурной пропасти между коренными жителями Америки и белыми.

Например, как утверждает профессор, индейский мальчик может на автобусе каждый день ездить в белую школу, но там сверстники будут на него смотреть как на маленького грязного дикаря. «На сегодняшний день для индейца есть, по сути, только один способ вырваться из этой трясины — уйти в армию. Наше спасение — отнюдь не в изоляции, а наоборот, в ассимиляции», — в сердцах заключает профессор.

5. Две Мексики у одной стены

Требование некоторых политиков и части рядовых граждан России ввести визовый режим со среднеазиатскими странами СНГ стало одной из самых обсуждаемых тем в СМИ. Однако насколько реально, что эта мера окажется эффективным средством защиты от «нашествия с Юга»? Для того чтобы решить эту «загадку», полезно осмыслить опыт США, которые долгие годы без особого успеха пытаются уберечь свою южную границу от наплыва мигрантов из Латинской Америки.

Земля королей

«Американцы отняли у нас полстраны, причем ту самую часть, где находятся все лучшие автомобильные дороги», — шутят в Мексике. Действительно, львиная доля территории США (все южные пограничные штаты) раньше принадлежала соседнему государству.

Большинство улиц в калифорнийских городах носят испанские (как правило, очень высокопарные) названия: Земля королей, Долина любви и т. п. Знающим испанский язык не составит труда найти и собеседников: почти все горничные в отелях, а также продавщицы в магазинах и на бензозаправках — уроженки Мексики.

Правда, к общению на языке Сервантеса нужно подходить с некоторой осторожностью. Американские мексиканцы могут и обидеться, подумав, что с ними говорят на родном языке, так как считают, что они не владеют английским. Это правило распространяется прежде всего на белых американцев. С русскими туристами охотно говорят на любом языке.

Названия постоянно напоминают о том, что некогда в Калифорнии были совсем другие хозяева. Например, по всему штату разбросаны красивейшие католические миссии, основанные испанскими священниками. Миссионеры насильно заставляли индейцев принимать христианство, а потом использовали новообращенных фактически как рабов: индейцы возводили дамбы, работали на плантациях и умирали. Иногда аборигены не выдерживали и восставали против своих «добрых падре», но каждый раз эти выступления безжалостно подавлялись.

«Здесь я и другие мексиканцы можем жить как хозяева, а вот на Севере мы лишь гастарбайтеры!» — вооружившись картой США, обосновывает свое понимание справедливости Франсиско, мой сосед по жилищному комплексу в Сан-Диего.

Так рассуждает отнюдь не только он: доля мексиканцев в населении пограничных штатов США стремительно растет, а в Калифорнии процент латинос уже чуть выше, чем белых (39 и 38 процентов соответственно). Самое интересное, что это никого не раздражает. Газеты без тени тревоги (как о забавном курьезе) сообщают, что вскоре выходцы из Латинской Америки (в основном мексиканцы) будут составлять больше половины населения штата. Может быть, некоторые представители белого меньшинства в глубине души и не довольны этой тенденцией, но сказать об этом вслух в Калифорнии считается совершенно неприличным.

Мне могут возразить: а как же антимексиканская риторика Трампа? Однако в реальности американский президент никогда не выступал против мексиканцев как таковых, он борется именно с нелегалами.

Справедливости ради стоит отметить, что не все гладко. Так, например, один раз, гуляя по национальному парку, я наткнулся на надпись на общественном туалете: «мексиканский дом». Но такие проявления мексиканофобии крайне редки. В отличие от России, где называть мигрантов «чурками» стало почти нормой, в США сказать что — то оскорбительное о мексиканцах как о народе почти невозможно.

Правда, и мексиканцы в США (в отличие от некоторых наших кавказцев) не пытаются «лезть со своим уставом в чужой монастырь». В отличие от России у этнических группировок нет шансов найти свою «крышу» в полиции, а нарушение закона негражданином США практически неминуемо приведет к депортации. Поэтому большинство мексиканцев безоговорочно соблюдают как американские законы, так и правила местного этикета: так попросту легче добиться успеха в США.

Новые времена

Одним из первых шагов, сделанных Дональдом Трампом после инаугурации, стало подписание указа об охране государственной границы. Отгородиться забором от соседнего государства было одним из ключевых предвыборных обещаний Трампа.

Новая миграционная политика Белого дома в первую очередь отразится на жителях населенных пунктов, расположенных на границе с Мексикой. Один из таких городов — калифорнийский Сан-Диего, фактически образующий единый мегаполис с мексиканским городом Тихуаной. Аренда жилья к югу от границы стоит в два раза дешевле, чем в Штатах, поэтому многие мексиканцы, днем работающие в США, по вечерам возвращаются на родину. Но бывает и наоборот: некоторые богатые мексиканцы делают бизнес в Тихуане, а сами вместе с семьями живут в Сан-Диего.

С проблемой нелегалов сталкиваешься в Сан-Диего в самых неожиданных местах. Например, на автостраде периодически попадаются необычные дорожные знаки: мужчина и женщина держат за руки ребенка и перебегают магистраль. Это означает, что здесь мексиканские нелегалы, спасаясь от пограничников, могут неожиданно выбежать прямо под колеса.

В непосредственной близости от границы расположено множество национальных парков, но гулять в них рекомендуют с осторожностью. На входе висят плакаты: «Вы находитесь в зоне нелегальной миграции и наркотрафика. Будьте бдительны!» Впрочем, реальных случаев нападения нелегалов или контрабандистов на американских обывателей не было, но люди на всякий случай перестраховываются.

Камни и «коктейли Молотова»

До 11 сентября 2001 года мексиканская граница США почти не охранялась, и тысячи нелегалов ежедневно в поисках лучшей доли беспрепятственно попадали в Америку. После терактов Вашингтон резко усилил охрану южного рубежа, а в 2007-м администрация Джорджа Буша-младшего начала на границе между двумя государствами строительство шестиметрового забора, прозванного в прессе «Великой американской стеной». К сегодняшнему дню проект реализован на треть. Длина забора составляет 1000 километров, что позволяет ему считаться одним из самых длинных сооружений, возведенных когда-либо людьми.

В 2010-м президент Барак Обама приостановил строительство стены из-за нехватки бюджета, однако борьбу с нелегальной миграцией не прекратил. Количество пограничников на рубеже с Мексикой при Обаме увеличилось на 14 процентов. Сегодня на мексиканско-американской границе служат более 17,6 тысячи из 20,5 тысячи пограничников США Сан-Диего почти вдвое больше, чем до терактов 11 сентября.

В результате этих мер, утверждает газета San-Diego Tribune, поток нелегалов из Мексики уменьшился в четыре раза. Но полностью перекрыть границу не удается. Нет уверенности в том, что нелегалы перестанут проникать в США даже в том случае, если «Великая американская стена» будет достроена.

В окрестностях Сан-Диего контрабандисты перебираются через забор, используя проволочные лестницы. Другой способ проникновения на территорию США — дырки в заборе, которые команда из двух нелегалов, вооруженных топором и бензопилой, успевает сделать всего за 30 секунд. Так, в 2016-м только в районе Сан-Диего пограничникам пришлось залатать более 500 таких «проходов», причем ремонтирующих забор часто забрасывают с мексиканской стороны камнями и даже «коктейлями Молотова». «Пока стена не будет достроена и проверена на практике, мы не можем с уверенностью утверждать, что это сооружение эффективно», — считает Эверард Мид, директор Trans — Border Institute Университета Сан-Диего.

«Ангелы границы»

После усиления охраны границы пробираться в США стало значительно опасней. Чтобы избежать встречи с пограничниками, нелегалы идут через пустыню, стараясь держаться вдали от населенных пунктов. Практически каждую неделю в газетах Сан-Диего можно прочесть о мексиканцах, погибших на этом маршруте от обезвоживания и тепловых ударов. По оценкам Международной организации по миграции, с 2000 по 2014 год более шести тысяч человек погибли, пытаясь нелегально попасть из Мексики в США.

Положение столь серьезное, что в Сан-Диего была создана организация «Ангелы границы», оказывающая помощь нелегалам. Ее члены выставляют канистры с водой и коробки с едой и одеждой в труднодоступных пограничных районах. «То, что мы делаем, — это не политика, а обыкновенное проявление человечности. Ну, не хотим мы, чтобы мужчины, женщины и дети погибали от жажды и тепловых ударов!» — говорит лидер организации Энрико Моронес. По его словам, после победы Трампа число желающих пожертвовать деньги его организации и готовых стать волонтерами резко выросло.

Некоторые жители приграничных районов ставят канистры с водой и на пороге своих домов. Как пояснил фермер Джон, ранчо которого находится в полумиле от забора, таким образом можно не только помочь изможденным путникам, но и уберечь себя от беды: получив воду, нелегал не полезет за ней в дом.

Рядом со «страной мечты»

Что же заставляет мексиканцев, несмотря на все риски, пытаться нелегально проникнуть в США? Ответ на этот вопрос становится ясен, стоит только перейти из Сан-Диего в Тихуану. В одночасье из развитой страны ты попадаешь в типичное государство третьего мира: обветшалые дома, разбитые мостовые, нищие на улицах.

Уроженец Мексики за месяц может заработать в Штатах почти в десять раз больше, чем на родине. Ради денег люди готовы рисковать и преодолевать любые трудности. Сегодня одна из наиболее престижных профессий в мексиканском приграничье — «койот». Так здесь называют проводников, проводящих нелегалов через границу.

Было бы ошибкой считать, что пробраться в США мечтают лишь мексиканцы. Например, в Тихуане непосредственно около пограничного забора стоят тысячи палаток и жилищ из картонных коробок. В эти трущобы не рискует соваться без крайней необходимости даже полиция. Здесь живут выходцы практически из всех бедных стран Латинской Америки. Когда-то они приехали в Тихуану в надежде попасть в США, но денег на оплату услуг проводников не хватило.

Обычно латиноамериканцы прибывают в Гватемалу, куда пускают людей с любым гражданством, а уже оттуда через всю Мексику добираются до вожделенной американской границы.

«Мексиканской визы у меня не было, и я решил пробираться в Тихуану через Мексику нелегально, — рассказывает гватемалец Хуан. — Со мной поехали еще двое: никарагуанец и сальвадорец. Мексиканско-гватемальская граница не охраняется, но в самой Мексике полиция охотится на нелегалов. Тут важно регулярно мыться, чтобы от тебя не воняло: копы в автобусах вычисляют нелегалов именно по запаху. Вторая опасность — мексиканские бандиты, которые часто грабят таких, как мы. Нам повезло: всего за неделю на автобусах мы добрались до Тихуаны. Правда, один раз мы все-таки попались полиции, но за взятку в сто долларов с носа нас отпустили на все четыре стороны. В Тихуане же можно и не прятаться — здесь нелегалов так много, что никто их не ловит. Сейчас для меня главное — найти надежного “койота”».

Параллели с Россией

Если Россия все же решится на введение визового режима со среднеазиатскими странами, то ей придется резко усилить охрану своей границы с Казахстаном, которая на сегодняшний день остается почти прозрачной. При этом граница нашей страны с центрально — азиатским соседом — одна из наиболее протяженных в мире и более чем в два раза больше, чем граница США с Мексикой. Учитывая печальный опыт США, сомнительно, что России быстро удастся поставить надежный заслон от пришельцев с Юга. По сути, в случае введения визового режима ситуация на южных рубежах России будет развиваться по американскому сценарию.

Вдоль казахской границы вырастут трущобные поселки жаждущих попасть на заработки в Россию, а уже на нашей территории замаскированные в тайге жилища мигрантов. При этом, скорее всего, жертв среди нарушителей границы будет существенно больше, чем в США. Американские пограничники открывают огонь лишь в исключительных случаях. Увы, есть сомнения, что такой же гуманизм будут проявлять и их российские коллеги.

Скорее всего, и с задержанными нарушителями российские пограничники будут обращаться хуже, чем их американские коллеги. К тому же условия на границе Казахстана и России значительно более суровые, чем на американо — мексиканской, и, следовательно, погибших от физических перегрузок нелегалов будет даже больше, чем в западном полушарии.

Можно не сомневаться, что западные правозащитные организации и пресса будут регулярно публиковать материалы о «жертвах с Юга». И эта информация еще более подпортит и так не слишком хороший имидж России на Западе. Надеяться же на то, что жители среднеазиатских государств окажутся менее упорными, чем их мексиканские коллеги, и испугаются трудностей нелегального перехода границы, не приходится. За исключением Казахстана, разница в уровне жизни между Россией и среднеазиатскими государствами приблизительно такая же, как между Мексикой и США. Более того, по сравнению со среднеазиатскими государствами, Мексика — процветающая благополучная страна. И если мексиканцы переходят границу в поисках лучшей доли, то жители среднеазиатских государств часто для того, чтобы спасти свои семьи от полуголодного существования.

Пиррова победа?

Строительство стены уже началось. Но насколько быстро удастся отгородиться, непонятно. Так, по разным оценкам, на «Великую американскую стену» нужно от 8 до 20 миллиардов долларов, а кто будет оплачивать эту сумму, неясно. Так, Трамп хотел, чтобы возведение забора оплатила Мексика, но однако мексиканский лидер Энрике Пенья Ньето наотрез отказался это делать.

Но даже если допустить, что стена будет построена и станет надежным заслоном от миграции с Юга, эта победа может оказаться пирровой.

Неподалеку от Сан-Диего расположена Имперская долина — один из крупнейших сельскохозяйственных районов США, часто называемый «салатницей западного полушария». Объясниться здесь по-английски почти нереально: практически все сельскохозяйственные рабочие — нелегалы из Мексики.

«Я сама мексиканка, но с грин-кард, — говорит работница автозаправки в Сан-Диего Изабелла. — Я готова заниматься любой работой, но только не в поле! Это слишком тяжкий и низкооплачиваемый труд. Сегодня в Калифорнии никто, кроме нелегалов, не согласится быть сельскохозяйственным рабочим».

Другая ниша нелегалов — работа дворника, посудомойщика и уборщика. По сути, это похоже на ситуацию с гастарбайтерами из Средней Азии в России, но зависимость российской экономики от мигрантов значительно меньше, чем пограничных областей США — от нелегалов с Юга.

Прежде чем отгородиться от Мексики «Великой американской стеной», Вашингтону необходимо найти альтернативу дешевому труду нелегалов, иначе борьба с миграцией может привести к коллапсу экономики пограничных штатов США.

Заключение

Почти как в Африке

В далекой африканской стране я наблюдал, как солдаты правительственных войск проводят зачистку очередного села. И вдруг мне померещилось, что передо мной не чернокожие солдаты, а боевики из какой-нибудь горячей точки бывшего СССР — тот же стиль поведения, те же манеры. Похоже, что многие страны распавшейся империи все больше начинают напоминать раздираемые междоусобицами государства третьего мира.

В годы застоя многим (в том числе и мне) мир представлялся в черно — белых тонах: капиталистическое общество, олицетворяющее добро, и противостоящая ему коммунистическая «империя зла». В то время все казалось очень просто: надо лишь уничтожить коммунистическую систему, и для жителей нашей страны наступит эра процветания и благоденствия.

Увы, жизнь оказалась гораздо сложнее этой простенькой схемы. Похоже, что главная беда народов бывшего СССР не столько в политической системе, сколько в «головах» жителей распавшейся империи. Причем разные народы канувшего в Лету СССР отреагировали на перемены очень по-разному. Так, если прибалтийские страны в целом вполне успешно интегрировались в западный мир, то в мусульманских регионах демократия явно «не сработала». Здесь в одних странах у власти оказались даже более тоталитарные режимы, чем прежняя коммунистическая диктатура, а в других на смену советской власти пришли бандитская вольница и анархия.

«Европейские законы для чеченской натуры противоестественны. Они многими не воспринимаются, а потому и нарушаются. Нам нужны такие законы, которые понимает и уважает народ. Для нас это шариат. Поэтому пугаться ислама не надо. Иначе мы получим неуправляемую вооруженную массу, что создаст много проблем для всех, в том числе и для России. И помогать нам в строительстве исламского государства должны все, в том числе и Россия», — убеждал меня в 1996 году тогдашний министр иностранных дел Чечни-Ичкерии Мовлади Удугов.

Приходится признать, что в этой точке зрения есть доля правды. Причем это относится не только к чеченцам, но и ко многим другим мусульманским народам.

Действительно, с точки зрения ислама некоторые запреты российского уголовного кодекса вызывают сомнения. Вряд ли с точки зрения этой религии является грехом обложить данью бизнесменов-мошенников. Легко «оправдать» и ограбление банка — ростовщичество запрещено в исламе. Сегодня в российских тюрьмах среди верующих заключенных очень много выходцев с Северного Кавказа, причем часто они сидят за ограбления банков.

Забавно, но сейчас (возможно, после фиаско политики США на Ближнем Востоке) даже часть американского политического истеблишмента начинает понимать, что экспортировать демократию в страны третьего мира не только бесполезно, но часто и вредно.

ОК, можно, наконец, согласиться, что в некоторых странах демократические выборы и свобода слова просто нереальны. Может, нам в таких государствах стоит снизить планку? Ладно, пусть там будет диктатура, но хотя бы без пыток людей, — приходилось мне слышать от американских политологов-республиканцев.

«Не забывайте об антироссийской линии!»

Увы, подобная гибкость в суждениях не распространяется на Россию. Россия для Запада всегда была если и не врагом, то чуждой и опасной страной, и, как это ни печально, крушение СССР отнюдь не изменило это отношение.

Забавно, что на Западе считается нормальным, что Великобритания и Франция смотрят на свои бывшие колонии как на зону своих жизненных интересов, однако восстановление влияния России на пространстве бывшего СССР воспринимается не только как очень опасное, но и недопустимое обстоятельство. Американцы не против, чтобы Россия была экономически сильной страной, но любые ее попытки быть геополитической сверхдержавой (пусть даже на региональным уровне) воспринимаются как угроза безопасности западной цивилизации.

«К сожалению, наша деятельность предельно политизирована. Мой совет: если хотите работать в США, не забывайте об антироссийской линии», — сказал мне вскоре после моего переезда в США один знакомый американский политолог.

Во многом такое отношение связано с тем, что холодная война оставила больший след в сознании американцев, чем у советских людей.

И это объяснимо. Если советская пропаганда не могла допустить даже мысли, что американским солдатам удастся вступить на советскую землю, то в США тема нашествия «красных» обсуждалась часто и основательно.

И, наконец, недоверие Запада к России имеет очень давние исторические корни и возникло задолго до образования СССР.

Как иронизировал Редьярд Киплинг: русский привлекателен как самый западный из восточных; но если он начнет претендовать на то, чтобы его считали самым восточным из западных, то это будет казаться невыносимым.

Неизбежность «империализма»?

Независимо от того, как относиться к нынешнему «империализму» Владимира Путина, очевидно, что такой курс был — в определенной степени — спровоцирован самим Западом.

Если ты в течение 20 лет продвигаешь военный альянс, имеющий политические компоненты, включающий систему ПРО, неправительственные организации, получающие государственные деньги и глубоко вовлеченные в российскую политику, а также вынашивающие идею революций на границах России, то со временем ты обязательно упрешься в красную линию. Украина для этих людей (американских политиков. — Прим. авт.) всегда была вожделенным призом. Они хотели ее заполучить и зашли там слишком далеко. Любой российский лидер, обладающий у себя в стране легитимностью, был бы вынужден сделать то же самое, что сейчас делает Путин. Он бы начал противодействовать. Не Путин это начал. Он этого не хотел. Он очень этого не хотел, считает известный американский историк и политолог Стивен Коэн.

Американский ученый также приводит следующую аналогию.

«Скажем, завтра Россия внезапно начнет демонстрировать свою мощь — политическую, экономическую — в Канаде, прямо на нашей границе, а также в Мексике. Мы что, в этом случае просто скажем: “Ладно, у каждого народа есть право решать свою будущую судьбу?”»

Но если мы заявляем, что Россия должна убраться из Крыма, что само по себе нелепо, то как насчет Гуантанамо? Это возведенный в абсолют двойной стандарт. Я не знаю, почему они так думают: потому что глупы, потому что лживы или потому что просто запутались».

Однако, вне зависимости от того, «кто виноват», факт остается фактом: сегодня Россия уже совсем другая, чем была до украинских событий. Очевидно, что, в отличие от 90-х годов прошлого столетия, Кремль в ближнем зарубежье будет действовать активно и не оставит без внимания любое проявление (пусть даже мнимое) дискриминации соотечественников и симпатизирующих нашей стране национальных меньшинств.

Можно спорить, жалеет ли Владимир Путин о том, что ввязался в украинский конфликт. По сути это и не так важно. В любом случае, нынешний российский лидер «обречен» продолжать имперскую политику.

Во — первых, это нравится большинству россиян, но, конечно же, для такой стратегии есть и гораздо более серьезные причины. Отдать Крым обратно Украине и «сдать» Донбасс — попросту нереально, а следовательно, у Владимира Путина нет надежды, что его «простит» Запад. США будут делать все возможное, чтобы сместить Владимира Путина или хотя бы ослабить влияние России.

Один из наиболее действенных способов осуществления второй цели — окружить Россию проамериканскими враждебными Кремлю режимами. Конечно же, Москва будет этому сопротивляться, а как показал украинский опыт, наиболее действенное оружие — сепаратизм русских и других национальных меньшинств во враждебных России государствах бывшего СССР.

Увы, ситуация может развиваться и по-другому: славянский сепаратизм в пограничных с Россией государствах может подпитывать как раз Вашингтон в надежде, что еще одну войну в ближнем зарубежье Москва просто «не потянет».

От Казахстана до Памира

Потенциально, наиболее опасна ситуация в Казахстане, где (как и в Восточной Украине) компактно проживает несколько миллионов русских. Пока Казахстан возглавляет Нурсултан Назарбаев, вероятность конфликта на севере республики мала, но кто знает, сколько еще может удержаться у власти ныне 77-летний президент?

Северный Казахстан — не единственная потенциальная горячая точка по периметру российских границ. Сепаратистское движение вполне может вновь возродиться в заселенной армянами грузинской Джавахетии. И даже на далеких таджикском Памире и узбекском Каракалпакстане немало местных жителей мечтают оказаться под защитой России. Звучит фантастично? Согласен. Но, с другой стороны, еще несколько лет назад никто не мог и представить присоединение Крыма к России…

По — прежнему неспокойно и в Закавказье. В Грузии живут десятки тысяч беженцев из Южной Осетии и Абхазии, и Тбилиси отнюдь не отказался от планов вернуть эти регионы, где стоят российские войска, под свою юрисдикцию.

Правда, помня о печальном опыте 2008 года, Грузия вряд ли решится на новое столкновение с российскими войсками. Но кто знает, как далеко может зайти безумие?!

Кавказская война?

Непростая ситуация и на Северном Кавказе. Активная, если не ключевая, роль России в разгроме ИГ (запрещена в Российской Федерации) в Сирии имеет и обратную сторону медали. Уничтожить всех боевиков ИГ просто нереально, а следовательно, они, следуя логике джихада, неминуемо начнут мстить. Сегодня в Сирии воюет более трех тысяч выходцев с Северного Кавказа, и после окончания войны они вернутся домой.

Как показал опыт 90-х годов прошлого столетия, исламистская идеология на Кавказе эффективней сепаратистской. Так, идеологи сепаратизма в Чечне отказались от «национально-освободительных» лозунгов и стали позиционировать себя как общекавказское движение «освобождения мусульман на всем Кавказе».

Новая тактика оказалась очень эффективной, и борьба «против неверных» развернулась на всем Северном Кавказе. Тогда была реальная опасность потерять не только Чечню, но и соседний Дагестан. Титаническими усилиями Владимиру Путину удалось переломить ситуацию. Но кто может поручиться, что это не лишь временное затишье? Да, часть исламских радикалов оказались за решеткой, но, во-первых, не все, во-вторых, у этих людей есть родственники.

С благословения Москвы в Чечне создано де-факто независимое исламское государство, власть Кремля в котором почти номинальна. Это реально неуправляемое Россией образование имеет свою великолепную и очень боеспособную армию, костяк которой составляют ветераны «освободительных войн и возглавляет которую тщеславный, крайне импульсивный и мало предсказуемый человек.

Да, сегодня Рамзан Кадыров клянется в верности Владимиру Путину, но кто знает, что может прийти ему в голову завтра, если, допустим, он решит, что российские власти дискриминируют мусульман.

Отметим, что отец Рамзана Ахмад Кадыров был муфтием дудаевской Чечни и призывал к джихаду против «русских кафиров», а затем неожиданно сменил свои убеждения на прямо противоположные. Кто знает, не окажется ли столь же переменчивым и его сын?

Итак, Россия все более напоминает «осажденную крепость». А демократия и военное время — малосовместимые понятия. По крайней мере, у российского лидера появится великолепный повод еще больше «закрутить гайки».

«Зеленые» бригады вместо «красных»?

В то же время все же остается надежда, что конфронтация России и США закончится. Как это ницинично звучит, но вероятность оттепели между двумя странами прямо зависит от активности радикальных исламских организаций.

Очевидно, что разгром ИГ на Ближнем Востоке не разрешил проблему исламского радикализма, и в Белом доме могут понять, что ситуация изменилась принципиально: сегодня их главный враг отнюдь не Россия — нишу канувшего в Лету СССР заняли противостоящие западному миру исламские радикалы.

Их разрозненные и достаточно разношерстные группировки объединяет одно: они не приемлют глобализации и установления во всем мире западной модели развития. Так называемый Русский мир (даже если к нему относиться серьезно) не может стать центром, объединяющим таких недовольных, так как по определению ограничен национальными границами.

Мусульмане же составляют около четверти населения земли и проживают, причем в значительном количестве, во всех влиятельных странах мира. При этом членами исламских радикальных организаций становятся не только мусульмане «по рождению», но европейцы и американцы, разочаровавшиеся в западных ценностях.

Скорей всего еще лет тридцать назад этот типаж людей примкнул бы к левацким террористическим группировкам, но после краха коммунистической системы на смену «красным бригадам» пришли зеленые.

Даже если Россия и восстановит свое влияние на просторах бывшего СССР (за исключением уже окончательно потерянной Прибалтики), это не будет угрожать мировой гегемонии США.

В отличие от Советского Союза, Россия не стремится распространить свое влияние на весь мир. Кремль и Вашингтон вполне могли бы договориться о разделе «сфер влияния», оставив Москве территорию бывшего СССР, за исключением Прибалтики.

Интересно, что в начале перестройки Белый дом и не помышлял о распаде СССР. Так, во время своего визита в начале перестройки в Киев Буш-старший говорил о том, что Украине невыгодно отделяться от России.

Если в Белом доме простят Путину его «империализм» и «деспотизм», то у двух стран открываются просто великолепные возможности для совместной борьбы с исламскими радикалами. Северокавказские исламские радикалы имеют тесные связи со своими единомышленниками в Средней Азии, а те, в свою очередь, с афганскими коллегами. В этой ситуации России и США было бы логичнее не соперничать в Средней Азии (что происходит сейчас), а объединить свои усилия в борьбе с террористами в регионе. Тот же, кто контролирует Среднюю Азию, может эффективно влиять и на Афганистан, где проживают мощные таджикская и узбекская диаспоры.

Увы, пока эти красивые теории утопичны. В силу инертности в Вашингтоне по — прежнему боятся России как преемника СССР и отказываются понимать, что в реальности у США сейчас появился новый сильный и опасный враг.

Content

Игорь Ротарь
Войны распавшейся империи. От Горбачева до Путина

О книге Игоря Ротаря «Войны распавшейся империи»

Введение

Глава I. Солдаты удачи

«Царские волки»

Мне нравится, что у меня в руках автомат

Халифы смутного времени

Глава II. Мифы и стереотипы наших дней

«Сербы — это плохие русские»

Чеченец Ной

Родина борща, компьютера и космонавтики

Кругом одни евреи

Глава III. Дети и война

Глава IV. Женщины и война

Глава V. Журналисты на войне

Глава VI. Ностальгия по СССР

«Мы жили как в раю!»

Коммунизм с индейским лицом

Глава VII. Донбасс и Приднестровье: найди десять отличий

«Пиши правду»

Добровольцы

«Серый кардинал»

«Агенты Кремля»

Параллели с Донбассом

Глава VIII. Абхазское эхо

Ненависть против ненависти

Сухумский вишневый сад

Глава IX. Кавказские зарисовки

1. От Дудаева до Кадырова

«Дай Бог прожить эту ночь!»

«Квартира ограблена три раза, просьба не беспокоить!»

«Меня подталкивают стать махновцем!»

Исламское государство с бандитским оттенком

Война с шайтанами

«Пусть весь мир заполыхает синим пламенем»

Особый субъект Российской Федерации

За мусор — штраф и физическое наказание

Мечеть «Сердце Чечни» имени Ахмата Кадырова

Джинн из Иерусалима

Дудаеву и не снилось

2. Чеченский характер «Пока вы нас бомбили, они нас кормили»

«У вас три дня!»

«Очередь плохих»

Может ли женщина водить машину?

О традициях абречества

Чеченец — это звание

С волками жить — по-волчьи выть

3. Кавказские мусульмане и «люди писания»

4. Живущие по законам шариата анклавы в Дагестане

Глава X. Среднеазиатские истории

1. Немного туризма

Край гор, пустынь и минаретов

«А сейчас мы немножечко покушаем!»

2. Красные против зеленых: Гражданская война в Таджикистане

Женщина за банку тушенки

«Медведь умер, но медвежата живы!»

«Рука Кремля»?

Считалочка

3. Новая среднеазиатская смута?

«Мирные проповедники»?

Социализм или смерть

Спасение в халифате

Ислам без примесей

4. Киргизский президент Аскар Акаев и «урючные революции»

5. На чужбине (Среднеазиатские исламские радикалы в США)

Узбекская вольница

Узбекский террор

Глава XI. Средняя Азия по-китайски (Заметки из Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая)

Разделенный регион

Девушка с коромыслом

Почти как в СССР

Русский дух

Апартеид по-уйгурски

Ислам с буддийским оттенком

Кнут и пряник

Глава XII. Афганистан: от Шурави до Американцев

«Вы первые русские, которых я не убиваю!»

Да здравствуют шурави!

«Нас ненавидят все больше»

Проблемы в головах

«Все талибы — пуштуны»

Из жизни контрабандистов

«Настоящие голодранцы»

Все же не катастрофа

Глава XIII. Ислам и криминал

1. В тюрьме здороваются «Салям!»

2. Торговцы «живым товаром»

3. «Борьба с неверными»

Или кукарекаешь, или умираешь!

Поляк в папахе по имени Мансур

Главное — никого не бояться

«Самая большая ошибка в моей жизни»

4. Шах по имени Надыр

5. Дань с «плохих» людей

6. «Не вмешивайтесь в наши дела!»

Глава XIV. Сербские парадоксы

1. Иррациональная любовь

2. Косовская история

Ганди с исламским оттенком

История одна — историографии разные

Война со странностями

Туалет — везде

«Мы были слишком мягкие»

«Хороший албанец — мертвый албанец!»

«Новый мировой порядок»

Кровь на серпантине

Что же впереди?

Глава XV. Американские уроки демократии (Записки бывшего «цивилизатора»)

Диссиденты «со справкой»

Урючные революции

Чем меньше России, тем лучше

Глава XVI. Украинские зарисовки

1. Немного туризма

Це Европа

Памятник украинофобу

На родине Бжезинского

Колокольный звон, избушки и салазки

Город живых памятников

2. На украинском Донбассе

Почти шпион

Почти Сталинград

Война лозунгов

«Московия распадется»

«Если бы Россия взяла нас к себе!»

3. В краю ополченцев

Мирный город?

Осажденная крепость

4. Украинец — это на всю жизнь

Национальность — это политика

«Какой-то Советский Союз был»

«Евгений Онегин» на украинском

Украиноязычные побеждают

5. Под бомбами атеистов нет!

«Кто, если не я?!»

Не дождетесь!

6. Булгаков и украинский кот

7. Майдан и евреи

8. В цитадели «бандеровцев»

Москаль и гиляка

«Освободители» из ББ

Бандеровцы и евреи

Надоело воевать

Глава XVII. Американские впечатления

1. Свобода или порядок?

Не держите руку в кармане

Цензура по-американски

Новый Советский Союз?

Все не так плохо!

2. Американский характер

«Хорошее начинание, но не для нашего климата!»

Пятиминутки вежливости

Для нас вы не иностранец

Комфортная дистанция

3. Черные США: трудный путь к «братскому столу»

Почти Африка

Странная война на «Райских холмах»

Компьютер изобрели черные

Черные в России

Перспективы

4. «Выжившие будут застрелены снова!» Зарисовки о жизни индейцев США

«Не пей за рулем!»

Эскимосы и психи

Ассимиляция или изоляция?

5. Две Мексики у одной стены

Земля королей

Новые времена

Камни и «коктейли Молотова»

«Ангелы границы»

Рядом со «страной мечты»

Параллели с Россией

Пиррова победа?

Заключение

Почти как в Африке

«Не забывайте об антироссийской линии!»

Неизбежность «империализма»?

От Казахстана до Памира

Кавказская война?

«Зеленые» бригады вместо «красных»?