Доминик Дюран

КОММУНИЗМ СВОИМИ РУКАМИ

Образ аграрных коммун в Советской России

Ирина Гордеева. Предисловие

Общинный миф и общинный эксперимент в истории России XIX — начала XX в.

Еще до того, как капитализм занял господствующее положение в экономической и социальной жизни России, угроза его наступления стала болезненно переживаться российским обществом. Образованное меньшинство России было травмировано западным опытом социально-экономического развития и революционных потрясений конца XVIII — первой половины XIX в. Поэтому неудивительно, что со времен правления Александра I европейская идентичность Российской империи постоянно испытывала кризис.

Эта травма стала неизменной предпосылкой развития общественной мысли и психологической основой для критики капитализма и современности как справа, так и слева. Подобное настроение нашло свое выражение в ряде интеллектуальных и идеологических проектов смягчения или полного преодоления их недостатков: это и теория «официальной народности», и славянофильская идея, и русский социализм А. И. Герцена, и русское народничество, и коммунитармое движение, и русский марксизм. Антибуржуазность сознания наиболее активной в культурном и политическом смысле части общества к XX веку сложилась в настолько устойчивую традицию, что ее предлагают считать цивилизационной особенностью России.[1] В этой традиции можно выделить две неразрывно связанные составные части: уровень интеллектуальных проектов (дискурса) и уровень их практического воплощения в «намеренных» общинных экспериментах.

Б. Заблоцки, один из исследователей общинного экспериментирования, выделял общины «намеренные» и «ненамеренные». Согласно его определению, «намеренная коммуна» — это «группа лиц, добровольно объединившихся с целью выработать свой стиль жизни. Она должна обладать в той или иной степени следующими признаками: совместное проживание; экономическая общность; социальное, культурное, образовательное и духовное взаимовлияние и развитие. Для создания такой коммуны необходимо, как минимум, три семьи или пятеро взрослых».[2]

Однако бывали случаи, когда общинный эксперимент воплощался в менее жестких формах, не связанных с обязательным совместным проживанием и формированием экономической общности. В таком случае для различения «намеренных» общин и традиционных общинных институтов также могут быть полезны понятия «первичных» и «вторичных» форм, введенные К. В. Чистовым. «Первичные» формы — это формы собственно традиционные, связанные с прямым продолжением, развитием или модификацией архаической традиции, например крестьянская поземельная община. «Вторичные» формы — находящиеся в более сложных отношениях с традицией или вовсе с ней не связанные, но в чем-то сходные с «первичными».[3] Чистов делит «вторичные» формы на квазиподобные («внешне сходные с традиционными, но возникшие без прямой связи с традицией»), регенирированные («уже изживавшиеся или изжитые, но под влиянием каких-либо факторов восстановленные (оживленные, гальванизированные) в новых условиях»), «фольклоризмы» (вторичные формы, созданные с определенной степенью нарочитости, осознанности, стилизованности) и «обобщенные формы», соединяющие несколько локальных традиций.[4] «Теоретически важно, — писал он, — что “вторичные” формы... возникают в социально-экономических и культурных условиях, не сходных с теми, в которых складывались и развивались формы, связанные с архаической традицией. Их внешнее сходство (квазиподобие) объясняется в одних случаях общим сходством социально-психологических ситуаций [...], в других случаях — совпадением (аффинитетом) рациональных решений различных задач...» Общинные эксперименты интеллигенции, с точки зрения Чистова, можно считать особым «подтипом» регенерированных вторичных форм,[5] притом термин «вторичные формы» не призван обозначить формы второсортные, фальсифицированные или подлежащие разоблачению, хотя некоторые из них действительно связаны с определенными иллюзиями, го есть они не обязательно искусственны и неорганичны.[6] К сожалению, а российской интеллектуальной традиции не принято различать первичные и вторичные формы общинных институтов, несмотря на очевидную разницу в их происхождении, структуре, функциях, отношениях с внешним миром, мотивации участия и т. п.

Участники общинных экспериментов второй половины XIX — начала XX века пытались на практике помочь человеку (и прежде всего самим себе) преодолеть отчуждение, вернуть утраченную гармонию с природой п другими людьми, достигнуть социальной справедливости, воплотить идеалы жизни ранних христиан и западноевропейских социалистов-уто-нистов. Еще советские историки заметили, что «попытки практической апробации социалистических идей в политически бесправной, томившейся под гнетом самодержавия стране, где едва ли не всякая новация вызывала подозрения и каралась, были затруднены и не могли получить широкого распространения. По масштабам, практическим результатам, общественному резонансу социальные эксперименты в России в целом несопоставимы с опытами реорганизации общественной жизни, предпринимавшимися в Европе, и особенно в Америке».[7] Являясь частью мировой истории утопических социальных экспериментов и молодежного движения к организации контркультурных поселений, в России эти экспериментальные попытки имели свою специфику: они тесным образом переплетались с народной сектантской традицией, а также с попытками российского государства использовать коллективизм в административных, фискальных и идеологических целях. Тем не менее дискурс об общинности в России всегда был авторитетней и популярнее, чем практический опыт воплощения в жизнь проектов идеальных общежитий. Движущей силой последних, как правило, были не столько общинные теории, сколько социально-психологические причины либо тот или иной рациональный, прагматический мотив; их организаторами, как правило, были разного рода маргиналы — социальные, культурные, политические.

Интеллектуальные проекты преодоления издержек капитализма и модернизма посредством того или иного рода коллективизма парадоксальным образом объединяют правую и левую общественность, государственную власть и академическую науку в их любовании традиционностью русского крестьянства, поземельной общиной, в стремлении сохранить основы крестьянского мира, утвердить в качестве ценности какую-то особую «соборность» русского человека. Практическое измерение это настроение нашло в государственной политике по поддержке и сохранению крестьянской общины, в пропаганде и опыте воплощения русской интеллигенцией идей социализма и кооперации, в общинных экспериментах коммунитарного характера.

В начале XIX века в странах, «больных предчувствием капитализма», антибуржуазные настроения находят свое выражение в философии романтизма, которая на русской почве привела к осмысленю России и Запада как принципиально различных цивилизаций и стала интеллектуальной основой риторики особого пути России. Как писал И. Берлин, романтизм — «учение, по которому любой человек, любая страна, раса, институция имеют собственную неповторимую, индивидуальную, сокровенную цель, “органическую” составную часть более широкой и общей цели всех других, а осознание угон цели уже само по себе становится соучастием в общем движении к свету и свободе, — эта светская версия древних религиозных верований глубоко вошла в умы российской молодежи».[8]

Противопоставление русских и европейских политических, общественных и культурных идеалов стало официальной политикой русского самодержавия, его защитной реакцией против ценностей, связанных с восстанием декабристов и европейскими революциями первой трети XIX в.[9] Идея превосходства православной и самодержавной России над «гибнущим Западом» лежала в основе самых ранних идеологических документов николаевского царствования — «Донесения следственной комиссии», написанного М. М. Сперанским, и манифеста по поводу казн и декабристов, составленного Д. Н. Блудовым; она определяла воззрения С. С. Уварова и легла в основу идеологии «православие—самодержавие-народность».

В 1830-е гг. идея гибели или «загнивания» Запада, риторика «особого русского пути» становится популярной в общественной мысли отнюдь не только охранительного направления. В это время синонимом понятия «капитализм» в русском языке было слово «цивилизация», причем за ним «закрепилось представление о неприемлемом для России социальном опыте».[10]

Что именно так пугало русское общество в опыте западной «цивилизации»? Смысловое содержание антимодернизационных фобий было многообразно. В разное время устрашающими могли казаться следующие явления или их сочетания, в своей совокупности вызывавшие уверенность в упадке Запада, в неминуемой близости его гибели:

— так называемая «язва пролетариатства» — угроза появления нового класса общества, обездоленного, с комплексом проблем, связанных с бедностью, голодом, нищетой, плохими жильем и здоровьем, отсутствием гигиены, низким уровнем образования, культуры и нравственности;[11]

— «европейская революционная зараза» — социальная нестабильность периода буржуазных революций;

— стремительная урбанизация, пугающее развитие техники, рост числа фабрик и машин, загрязнявших окружающую среду, вытеснявших человеческий труд, подавлявших человека своей производительностью;

— бюрократизация отношений между человеком и государственными институтами, формализация социальной жизни, ее регламентация, культурная унификация зарождающегося массового общества;

— индивидуализм, социальный атомизм, рационализм, дегуманизация и эгоизм в отношениях между людьми;

— все множество связанных с индустриализмом социальных переживаний человека, которое позднее в социологии вслед за К. Марксом будет обозначено понятием «отчуждение». Это явление возникает в России позднее, чем в Европе, по причине неразвитости капитализма и связанных с ним социальных и культурных явлений, и в первую очередь на почве отвращения к бюрократизации жизни, к ее омассовлению;

— сама идея частной собственности (прежде всего на землю).

Конечно, подобные переживания не были спецификой именно Росши, эти страхи российские интеллектуалы разделяли с европейцами, во многом в постановке этой проблемы российская философская и общественно-политическая мысль была схожа или следовала за немецким романтическим консерватизмом в лице таких его представителей, как, например, Ф. фон Баадер, А. Гакстагаузен, Ф. Теннис и другие.

Пример немецкого консервативного романтика и социолога Тенниса показателен тем, что этот исследователь свои личные переживания, связанные с наступлением современности, попытался сформулировать на научном языке, заложив социологическую традицию осмысления двух типов общества. В своей книге «Общность и общество» (1887) Теннис указал на то, что в современной ему Европе положение человека в обществе и характер его связей с другими людьми кардинально меняются, все более превращаясь из органических, эмоциональных, непосредственных, личностных и самоценных в механические, рационально-договорные, формально-правовые, рыночные, анонимные отношения. Первый тип связей между людьми он назвал «Gemeinschaft» («общностью», «общиной»), а второй — «Gesellschaft» («обществом»).[12] По словам Р. Арона, «оба эти понятия имели одновременно историческое и надысторическое значение — как фундаментальные структуры общества и как разные моменты его развития».[13]

Для Тенниса, который приступил к написанию своей книги в начале 80-х гг. XIX в., эти два типа общественных отношений были не только теоретическими абстракциями, но и конкурирующими ценностями, и он не скрывал своих симпатий к исчезающим «общинным» связям. Консерватизм первой половины XIX в., утверждал другой мыслитель, К. Мангейм, был защитой «Gemeinschaft» от «Gesellschaft».[14] Поэтому мы можем сказать, что теория Тенниса, с одной стороны, родилась на основе того мироощущения, того способа проблематизации положения человека в обществе, которые он во многом разделял со своими современниками, в том числе и русскими славянофилами; с другой стороны, именно его идеи положили начало научному изучению общностей различного типа, противопоставлению традиционного и современного типов обществ.

Воспользовавшись этим удобным языком, можно сказать, что на практике стремление к теплым отношениям типа «Gemeinschaft» или социальной справедливости, равенству и братству в повседневной жизни в XIX — начале XX вв. нашло свое выражение в следующих направлениях:

— организация дружеских обществ и кружков, склонность к особому типу личностного общения;

— увлечение общинными качествами русского народа;

— попытки организации городских коммун, общежитий и производственных ассоциаций наподобие описанных в романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?»;

— движение к организации сельскохозяйственных общин и колоний русскими народниками, толстовцами и другими направлениями общественного движения (коммунитарное движение);

— кооперативные начинания русской интеллигенции;

— движение к возрождению общинных форм церковной жизни в русском православии.

Интеллектуалы склонны искать защиты от негативных последствий модернизации в создании утопий, порождающих общественные движения социалистического толка. Утопизм мог находить свое выражение не только в проектировании идеального общества, осуществление которого — дело далекого будущего, но и в стремлении «здесь и сейчас» удовлетворить свою потребность в «теплых» отношениях с окружающими путем создания тесного кружка единомышленников, живущих праведной жизнью и преследующих высокие цели.

В России подобное настроение привело к попыткам организации неформальных объединений уже во второй четверти XIX в. Мировое и национальное измерения модернизации здесь неразделимы: являясь выходцами преимущественно из привилегированных сословий и будучи образованными людьми, участники кружков 20—40-х гг. разделяли европейскую интеллектуальную культуру и были первыми и наиболее чувствительными рецепторами духовных процессов, происходивших в Западной Европе.

Идеалы интенсивного неформального общения в тесном дружеском кругу были характерны еще для масонского идеала человека, созидания оратства, связанного узами любви, познания и труда. Эти традиции во многом сохранялись в дружеских кружках и литературных обществах первой трети XIX в., к которым романтическая культура добавила пафос обличения пороков цивилизации, преодоления конфликта между природой и культурой.[15] Подобные образования Б. Заблоцки назвал бы «коммунио-ном» — этапом подготовки к общинному эксперименту: «коммунион» основывается на эмоциональных началах, его члены не отчуждены друг от друга, утилитарные отношения в нем вторичны, люди важны друг для друга как самоцель, а не как средство; одна из форм «коммуниона» — дружба.[16]

Например, члены Юношеского собратства, по воспоминаниям его президента» Н. Н. Муравьева-Карского, начитавшись Руссо, планировали «удалиться через пять лет на какой-нибудь остров, населенный дикарями, взять с собою надежных товарищей, образовать жителей острова и составить новую республику». Среди членов кружка были популярны идеи братства, настроения опрощения, они даже планировали «научиться какому-нибудь ремеслу». Как место будущего социального эксперимента был выбран остров Чоку близ Японии.[17] Участники «Общества друзей природы» П. И. Борисова также мечтали реализовывать свои идеалы «на каком-нибудь необитаемом острове».[18] Идеалы нравственного усовершенствования и важность неформального общения были обязательными признаками подобных объединений.[19] Усиленное духовное общение было характерно и для первого поколения русской интеллигенции — «московских юных философов 20—30-х годов», неформально обсуждавших в дружеских кружках вопросы о смысле жизни и судьбе России.[20]

Использование общинных форм с прагматическими целями более дешевого и рационального устройства жизни было характерно еще для офицерских артелей 10-х годов. Являясь по своей природе хозяйственным объединением, офицерская артель «имела прообразом артель солдатскую, известную в русской армии еще с петровских времен... Стимулом к их созданию в первую очередь должны были послужить те проблемы со снабжением — продовольственным и денежным, — которые были типичны для кампаний 1805-1807 и 1812 гг. Постоянное безденежье, а нередко и голод, испытываемый офицерами, должны были подвигнуть на создание общей кассы и совместного стола. [...] Офицерская артель потенциал!,но тяготела к кружку или дружескому обществу, которое могли образовать сведенные вместе в артели лица».[21]

При всей вписанности российских интеллектуалов в европейский контекст, пашей спецификой является практически полное отсутствие в XIX в. среднего класса, который мог бы поддерживать и продвигать модернизационные изменения в политической, социальной и культурной сферах. Важным фактором является и то, что в России в это время в почти первозданном виде все еще существовали сильные институты традиционализма, которые стали источником утопического вдохновения как для государства, так и для интеллигенции. Главным таким институтом была крестьянская поземельная община.

Русская интеллигенция, начиная со славянофилов и заканчивая советскими писателями-деревенщиками, искала в русском крестьянстве, его ценностях и социальных институтах утраченную европейцами и российским образованным меньшинством человеческую цельность и органичность. Историки «государственной школы» и марксисты довольно трезво писали об общине как институте феодально-крепостнического происхождения, обслуживающего в первую очередь интересы государства, подобные взгляды разделяет современная социальная и антропологически ориентированная история. Однако в обыденном историческом сознании гораздо более популярен иной, романтический, вневременной образ русского общинного крестьянства, который хорошо известен нам ил этнографической литературы.[22] Это образ высоконравственных, здоровых духом и телом людей, горячо любящих свою Родину, патриархальных в лучшем смысле этого слова, чтущих традиции, православно религиозных, живущих в ладах с самими собой и с природой, знающих сокровенные тайны бытия, трудолюбивых, щедрых и отзывчивых на чужую беду. Особое место в этом образе занимает институт сельской поземельной общины, имеющий репутацию «самородного» института крестьянской демократии и взаимопомощи, воплотившего «альтруистические инстинкты восточнославянского крестьянства», идеалы коллективной, соборной жизни.

«Романтический антикапитализм» приводил к устойчивым сближениям левую и правую, радикальную и консервативную интеллектуальные традиции, разделявших и риторику «особого пути» России, и упования на традиционные институты. Один из самых ярких примеров такого сближения — та роль, которую с определенного времени в России официальная идеология и оппозиционная общественная мысль отводили крестьянской нощи не (обществу, миру) в деле решения проблемы капитализма.

Для общины были характерны такие некапиталистические признаки, как совместное владение землей (распределяемой, однако, в индивидуальное пользование), а также мирскими угодьями (лесом, лугами, выгонами и т. п.), наличие общественного капитала, общественных запашек, иногда садов, инвентаря, машин, семенного фонда, в экстренных случаях — общественный труд, традиции коллективной трудовой помощи, коллективное обсуждение всех вопросов на сельском сходе и коллективное принятие решений, принципы уравнительности и круговой поруки, коллективная психология.[23] На принципах круговой поруки и справедливости строились и русские артели — «неформальные объединения производителей и рабочих, существовавших па временных (обычно сезонных) началах».[24]

Уравнительные переделы земли распространились в крестьянской общине с XVII в., когда вместо фиксированного участка, находящегося в распоряжении одного двора, крестьянская семья получала определенную долю в общем владении общины, которая со временем могла изменить размер и местоположение. Возникновение передельного механизма усиливало права общины как коллектива по отношению к отдельным членам, ужесточало круговую поруку и тем самым консервировало мирскую организацию. Социальные историки обращают внимание на то, что общинный архетип лежит в основе любого сословмо-классового общества. Круговая порука — коллективная ответственность за уплату налогов и ренты, за поведение членов, которая «нередко выдастся за российскую специфику», «имманентно присуща общине как социальному институту», и «особенностью русской общины было не столько самое наличие указанных черт, сколько их стабилизация и укрепление в период позднего феодализма».[25] В России же «государство использовало традиционные институты общинного самоуправления в целях компенсации слабости и неразвитости государственного аппарата, в значительной сфере социальных отношений, имевшего дело не с личностью, а с общностью. [...] Характерная для средневековья слитность государственной администрации все низовом звене и выборных властей общинных миров сохранилась и в новое время».[26]

Как указывал И. В. Чернышев, уже во второй половине XVIII в. экономисты, агрономы, отдельные помещики и «исправные» крестьяне понимали экономическую невыгодность крестьянской общины с ее постоянными пределами земли, им казалось несомненным, что эти институты нужно по возможности отменять.[27] В начале XIX в. образованное дворянство и правительственные органы публично высказывались против устарелого общинного землепользования, стремясь к рационализации сельского хозяйства. Институту поземельной общины противопоставлялся принцип частной собственности на землю, на основе которого были построены закон 1803 г. «о свободных хлебопашцах» и проекты реформы государственной деревни 20—30-х годов XIX в. Ту же идею можно найти и в проекте конституции Н. Муравьева, и в замечаниях его оппонента кн. С. П. Трубецкого.[28] Однако под влиянием восстания декабристов и европейских революций «простой “хозяйственный” вопрос о том, как выгоднее сажать на тягло “мужиков” — на “вечные” участки или заставлять их “равнять” эти участки, в зависимости от изменения состава их семей и от имущественных изменений в крестьянских дворах, — превращаются в социальную проблему, в вопрос о “судьбах России”».[29]

Первыми общинный вопрос на высоту историко-философской концепции подняли славянофилы: уже в конце 30-х годов они усмотрели в общине исконное самобытное начало славянской жизни, если не противоположное, то уравновешивающее западноевропейский разлагающий принцип частной собственности. В 40-е годы Ю. Ф. Самарин, И. В. Киреевский, А. С. Хомяков, А. И. Кошелев в своих работах придали общинному началу мессианские черты: благодаря ему мы, якобы, призваны «ввести человечество в давно обетованную землю».[30]

С наибольшею яркостью славянофильскую мечту о будущем справедливом социальном строе выразил А. С. Хомяков в письме «О сельской общине» (1848). Согласно Хомякову, русское общество, основанное на совершенно иных, отличных от западноевропейских, началах (православие и общинность), призвано дать ответ на вопрос, поставленный старыми племенами Европы, оно сумеет, свободно развив эти начала, создать новые общественные отношения, органически новое общество, гармоническое и лишенное противоречий. Это новое общество будет образцом мл я всего человечества и станет исходным моментом для торжества божественной и человеческой правды на земле.[31]

К. Аксаков специально занялся изучением истории, чтобы показать исконное происхождение русской общины, ее внутреннюю нравственную связь, свободное самоуправление и патриархально-семейный характер. Ю. Ф. Самарин утверждал, что «общинное начало составляет основу, грунт всей русской истории прошедшей, настоящей и будущей; семена и корни всего великого, возносящегося на поверхности, глубоко зарыты в его плодотворной глубине, и никакое дело, никакая теория, отвергающая эту глубину, не достигнет своей цели, не будет жить».[32]

Подобным образом описывал общину историк И. Д. Беляев, который находил «самые разнообразные проявления “общинного духа” в русской действительности и истории, оперируя в своих работах понятиями о государстве-общине, общине-улице, общине-квартале, общине-городе, общинах-сословиях».[33]

Очевидна близость славянофильских взглядов и европейских социалистических учений. С. С. Дмитриев писал, что целый ряд черт славянофильства позволяет говорить о некоторых сторонах его как о своеобразной национально-русской разновидности христианского утопического социализма.[34] Не согласен с ним Н. И. Цимбаев, который пришел к выводу, что «славянофильская трактовка общины не имела антикапиталистической направленности, она уживалась с частной собственностью, помещичьим землевладением, развитием фабричной промышленности, т. е. с объективно капиталистическими отношениями. [...] Показать возможность бесконфликтного развития капитализма — в этом, объективно говоря, смысл хомяковских надежд на общину в разрешении “жизненных задач” “лучше и вернее” европейских народов».[35] В то же время интеллектуальные истоки и исторический смысл другой важной для славянофилов социокультурной категории — «соборности» — остаются практически неисследованными.

А. Валицкий задался целью рассмотреть славянофилов как мыслителей, глубоко озабоченных реальными, а не «мифическими» проблемами, причем не специфически русскими, а во многом совпадающими с теми, которые были в центре европейской мысли во времена дискуссии о наследстве Просвещения и опыте Французской революции. Он пришел к выводу, что характерное для славянофильства противопоставление России и Европы лишено национализма и совпадает с противопоставлением двух типов общества, двух типов связи между индивидом и коллективом, описанных Ф. Тенниссом, в связи с чем славянофильство можно раецениватькак часть европейской консервативно-романтической традиции.[36]

На почве романтического консерватизма славянофилов, русских социалистов и уваровскую идеологию соединяет имя немецкого философа А. фон Гакстгаузена. В 1843 г. при всемерной поддержке российского правительства[37] барон Гакстгаузеи совершил путешествие по России с целью изучения российских аграрных отношений, обычаев и нравов. Он побывал в Москве и Петербурге, объехал часть севера, Украину, несколько губерний Черноземья, побывал в Поволжье, Крыму и Закавказье. В Москве Гакстгаузен общался с западниками и славянофилами и особенно часто беседовал об общине с К. Аксаковым. Первые два тома исследования Гакстгаузена по результатам путешествия вышли в 1847 г., в них основное внимание автора было сосредоточено на значении русской поземельной общины и на деятельности самоуправляющегося крестьянского «мира». По мнению Гакстгаузена, русская крестьянская община была самобытным исконным учреждением, которое органически выросло из славянской патриархальной семьи и легло в основу государственного строя России. Петровские реформы не затронули общину, она сохранила свою самостоятельность и животворную силу, осталась прочным оплотом нормальной государственной жизни, оградив Россию от появления пролетариата, а следовательно, от разрушительных начал нового времени.

В результате «то, чего добивались на Западе социалисты и коммунисты, существует в России как непреложный факт всей русской истории».[38] В третьем томе трудов Гакстгаузена, вышедшем в 1852 г., концепция общинно-патриархального строя России приобрела всемирно-исторический масштаб. Сила России, утверждал автор, в «его семейно-патриархальном быте, в славянской поземельной общине, в свободном самоуправлении, в самостоятельно организующейся артели. [...] Россия спасла Европу от революции, опираясь на могущественную силу своих патриархальных принципов».[39]

Новый этап в развитии русского общинного мессианства начинается после революций 1848 г., когда об общине заговорила в терминах Гакстгаузена официальная и дворянская пресса: «Погрязшая в индивидуализме Европа в поисках утерянной “общинности” разрушает у себя троны и вековые учреждения и тщетно пытается заменить древнюю общину искусственными людскими союзами — ассоциациями. Руси не страшен коммунизм — он родствен “духу” русского народа. Русь не знает и не будет знать революции. В России революции навсегда исключены, ибо коммунизм — это грозно ощетинившееся чудовище, грозящее пожрать Запад, у нас мирно пасется на крестьянских полях».[40] «Журнал министерства народного просвещения» отозвался на революцию 1848 г. большой статьей, посвященной апологии русского общинного социализма. В ней утверждалось, что Россия навсегда застрахована от пролетариата с его разрушительными теориями и движениями, так как благодаря «братскому» общинному владению, в России уже осуществлены коммунистические идеалы западноевропейских пролетариев и «мечтательная для Европы общинность существует у нас на деле».[41]

В это время вопрос о сохранении общины был актуален как никогда — правительство разрабатывало проекты крестьянской реформы. В 1849 г. Министр государственных имуществ П. А. Киселев подал Николаю I записку под названием «Развитие сельского хозяйства». В ней утверждалось, что вопрос об общине — отменять ее или нет — не может быть решен чисто экономическими аргументами, так как это вопрос не экономический, а политический. «Душевой раздел земель, столь вредный для всякого коренного улучшения в хозяйстве, — писал Киселев, — имеет свою выгоду в отношении устранения пролетариев и потому составляет вопрос, которого решение выходит из пределов чисто экономических».[42]

Тот же 1848 г. послужил толчком для развития теории «русского социализма». А. И. Герцен, убежденный западник, пятью годами раньше после беседы с Гакстгаузепом оставшийся при своем мнении о застойном характере русской общины, после близкого знакомства с социально-политическими реалиями Европы переосмыслил это положение. Разочарованный в своих идеалах, Герцен пришел к выводу о близком крушении европейской цивилизации. Он прочел первые два тома сочинения Гакстгаузеиа, еще раз обдумал свои прежние споры со славянофилами и пришел к выводу, что Гакстгаузен прав в своей оценке русской общины.[43] Отныне Герцен утверждает, что социализм, который для Запада является только надеждой, — «для нас уже действительный факт, с которого мы начинаем», потому что русская община сможет стать ячейкой социалистического общества, поможет России перейти напрямую от феодального строя к социалистическому. Удивительным образом, как это уже было не раз в истории отечественной общественной мысли, Герцен сумел превратить исторический недостаток России в ее историческое преимущество и даже связать с ним ее возможную историческую миссию. Сельская община в представлении Герцена стала великим историческим достижением русского народа, она спасла его «от монгольского варварства и от императорской цивилизации, от выкрашенных по-европейски помещиков и от немецкой бюрократии», сочетание западноевропейских социалистических идей с русским общинным миром обеспечит победу социализма и обновит дряхлеющую западноевропейскую цивилизацию.[44] Герцен делал вывод о том, что России нет необходимости проходить все фазы социальной эволюции, что Россия, сохранившая стихийный зародыш социализма — общину, может с ее помощью перешагнуть через буржуазную стадию. Для этого институт русской общины необходимо оплодотворить передовыми социалистическим идеями. Вскоре после этого Герцен становится «яростным обличителем западного общества, с особенным гневом нападая на его бездуховный материализм. Франция, Англия, Италия и Германия сплошь мелкобуржуазны, заключает Герцен; Америка — тем более, ведь американское общество целиком состоит из среднего класса».[45]

Общинных экспериментов в эти годы было совсем немного. Б. Ф. Егоров обратил внимание на то, что большая часть утопий 30—40-х годов — несоциалистические и антисоциалистические, идеализирующие патриархальность.[46] Особенное его внимание привлекли практические утпии: попытки реформ крестьянской жизни Н. П. Огарева и М. В. Петрашевского; устройство «общих квартир» петрашевцами и близкими им деятелями; эксперименты, спровоцированные Чернышевским и, в частности, Слепцовская коммуна, попытка того же В. А. Слепцова организовать столярную артель; общежития будущих передвижников, М. П. Мусоргского с товарищами; «гречевская фаланстера» Артура Бенни, его же попытки артельно организовать женский труд; швейные мастерские, описанные Е. Н. Водовозовой.

Среди практических опытов преобразования крестьянской жизни, вдохновленных идеалами утопического социализма, наибольшую известность получили социально-реформаторская деятельность Н. П. Огарева и «фаланстерианский» опыт М. В. Буташевича-Петрашевского.

Огарев уже в середине 30-х годов отрицательно относился к перепеките буржуазного развития России и мечтал об общинной организации будущего общества.[47] В письмах 1844—1845 гг. он обращался к друзьям с призывом «уйти в пролетарии», создать коммунистическую колонию из ближайших друзей, поселиться среди простого народа и работать на его плат. Однако друзья его не поддержали, и Огарев направил свое внимание на социальные эксперименты с крестьянами принадлежавших ему имений Верхний Белоомут Рязанской губернии (освобождение от крепостной зависимости с землей за выкуп с сохранением общины) и в имении Старое Акшено Пензенской губернии (переход к системе вольнонаемного труда, устройство «показательной фермы»). Целью этих экспериментов было «внесение таких экономических и культурных преобразований в жизнь крепостной деревни, чтобы стал возможен переход к социалистической системе отношений».[48] Глубоко убежденный в правоте своего дела, Огарев был даже готов свой план привести в исполнение насильно.[49] Для истории общинного экспериментирования характерно, что реализацию своего идеала общежития Огарев связывал с необходимостью воспитания «нового человека», для чего планировал создавать специальные школы.

Тесное общение с крестьянами привело Огарева к разочарованию в общине и русском крестьянстве, и он переключился на идею сделать поземельную общину основанием ассоциации промышленного типа. Отрицательные качества общины он отнес на счет влияния крепостного права и бюрократической системы управления, но тем не менее остался с мыслью, что «в самом принципе общинной земельной собственности и самоуправления заложены [...] основания для гармонического развития общества в будущем»[50] Во второй половине 60-х годов Огарев поддержит идею ишутинцев создавать земледельческие ассоциации в деревне с целью пропаганды.

По одной из версий, знаменитый фурьерист и в то же время помещик М. В. Петрашевский в 1847 г. решил создать в Новоладожском уезде Петербургской губернии образцовый фаланстер и всю свою деревню поселить в специально построенное по его проекту большое здание. Перед переселением из курных изб крестьяне ночью подожгли фаланстер, он сгорел дотла.[51] Во взглядах Петрашевского особенно ярко проявилась такая характерная черта общинного экспериментирования, как надежда на то, что правящие круги можно убедить оказать содействие организации образцовых социалистических колоний. Он попросил правительство помочь ему создать под Парижем фурьеристский фаланстер, выделив для этой цели 200 тыс. рублей В. Консидерану ассигнациями, взаймы «под соответствующие проценты».[52] Участник кружка Петрашевского К. И. Тимковский мечтал получить у правительства 3 млн руб. серебром па постройку фаланстера на 1800 человек.[53] Герцен и Огарев тоже ка коего время считали, что крестьянский социализм совместим с монархической формой власти.[54]

Неудачи подобных начинаний не были случайны. О том, что с «коммунистическими инстинктами» у российских крестьян было плоховато, свидетельствуют не только неуспешные попытки наших социалистов приобщить крестьян к утопическим формам общежития, но и факты их яростного сопротивления попыткам российской власти ввести общественную запашку.[55]

Нечто похожее произошло позднее с кооператором Н. В. Левицким, который организовал больше сотни артелей в 1890-е годы в Херсонской губернии. Артели эти объединяли по 4—5 хозяйств, согласившихся совместно использовать все средства производства, жить и работать вместе, как одна семья». Продукция артели должна была делиться по головам. Как пишет Я. Коцонис, в 1896 г. Херсонское земство послало комиссию для обследования артелей Левицкого, в ходе которого было обнаружено, но «большинство из них никогда не существовало, а те, которые все же пыли созданы, исчезли сразу же после распределения земских ссуд. Комиссия полагала, что единственной убедительной причиной для их организации была нужда в деньгах. Узнав о планах Левицкого, поселяне посовещались и решили, что образование артелей — единственный путь для получения ссуды на новых лошадей. Лошади, инвентарь и земля, приобретенные артельщиками на средства от земских ссуд, были быстро поделены и находились в распоряжении каждого отдельного члена артели».[56]

Почти та же история повторялась со всеми другими кооперативами. Ар голь и кооперативные фантазии интеллигенции использовались крепышами в прагматических целях, а как новые социальные формы они их совсем не интересовали и даже пугали. Другое дело — успех социалистической пропаганды в сектантской среде. Если связь общинных институт» с коммунистическим идеалом весьма сомнительна, то бесконечным источником социального творчества, в том числе и социалистического характера, была среда российского религиозного разномыслия. Уже народники 70-х годов заметили, что именно сектанты восприимчивы к их социальным идеям.[57]

Типичная русская народная утопия включала в себя по большей части легенды о далеких и изобильных землях и царях-избавителях, но коммунизм как отрицание частной собственности, стремление к обобществлению хозяйства и собственности, уравнению распределения и потребления был характерен лишь для считанного числа общин российского крестьянства, да и то сектантских. Гораздо более распространенным явлением коммунизм был в среде российского религиозного сектантства: он развивался на религиозной основе эсхатолого-хилиастического движения начала XIX в. (крестьянские организации, основанные на общности имуществ). Согласно исследованиям Л. И. Клибанова, первые «коммунистические» организации сектантов в России возникли в 60-е гг. XVIII в. среди духовных христиан Тамбовской губернии и на Молочных Водах в первые годы XIX в.

В середине 40-х годов XIX в. в среде рабочих и служащих Бараичинского и Нижнетагильского заводов образовалось тайное общество под названием «Десиое братство», организатором которого был Н. С. Ильин, капитан артиллерии. К обществу примкнули некоторые местные старообрядцы. Идеалом братства было устройство первохристианских общин, оно проповедовало объединение всех народов и вер и ближайшее установление па земле Царства Божия. Правительственные репрессии не оборвали существования Десного братства даже после ссылки Ильина в Соловецкий монастырь.[58]

Целую главу в своей книге «Народная социальная утопия в России» Клибанов посвятил общине, вроде бы существовавшей в начале 50-х гг.

XIX в. в Макарьевском уезде Костромской губернии (организатором ее был дьякон Николай Попов, но об этой общине имеются лишь самые смутные сведения). В одном из отчетов министерству внутренних дел об этом весьма сомнительном случае писалось: «Дьякон села Бовыкина Николай Попов, человек умный, хорошо занимавшийся в семинарии, показывая усердие к Богу и православной церкви, вздумал воскресить апостольские времена, жизнь братскую, общинную, стал соединять несколько отдельных семейств в одно общество, заводить у них общую работу, общую трапезу, даже нечто вроде общинного имущества, ибо все его приверженцы, записывавшиеся в особую книгу, сносили к нему свое имущество и он распоряжался во имя всех. После обедни все последователи собирались у него в доме, где он их учил евангельским истинам. Дьякон этот, по словам священников, отличался характером мечтательным, но по общему отзыву был человек трезвый и жизни безукоризненный».[59]

Клибанов делал далеко идущий вывод о том, что единомышленники Попова представляли собой религиозную общину с общностью имуществ {«братолюбие»), Клибанов считал, что слово «братолюбие» в опыте народного социального творчества означало именно уклад общественных отношений на основе коллективизма. Однако скорее всего, об обобществлении земли и имущества в этом случае речь не шла.[60] Если его выводы верны, то община Попова — почти уникальный случай общинного эксперимента на православной основе (другой такой случай — Крестовоздвиженское Братство Н. Н. Неплюева).

Другой пример реализации коммунистического идеала, описанный А. И. Клибановым, — учение об «Общем уповании» саратовского крестьянина М. А. Попова и секта «общих», возникшая на его основе. Секта, выявленная в 1853 г., возникла на рубеже первой и второй трети XIX в. и г роде потомков духовных христиан, переселявшихся в конце XVIII в. и Саратовское Заволжье. Положение об общности имуществ у Попова пыл о сформулировано максимально кратко с помощью цитат из книги Деяний; данных о том, насколько последовательно этот принцип применялся в жизни, нет.[61] Тем не менее Клибанов хватался за малейшее свидетельство, чтобы доказать коммунистический характер общины.

Иван Григорьев, чье учение отпочковалось от учения Михаила Попова, около 1858 г. организовал «Союзное братство», просуществовавшее максимум 15 лет. Братство, по мнению Клибанова, также было основано мл идее общности имуществ, план социальной реформы, предложенный Григорьевым, был плодом его собственной мысли, творческой переработки разнообразного «мыслительного материала»: хилиазма, эсхатологии, экстатики одних молоканских течений, социалистических экспериментов, опыта американского методизма и т. п.[62]

Еще одна сектантская коммунистическая община была основана А. Ф. Дурмановым. Ареал ее распространения со временем охватил нескилько уездов Оренбуржья и Самарщины, значительно удаленных один от другого. Собственность в общине Дурманова совокупной не являлась, и солидарность выражалась во взаимопомощи самого широкого характера В основе лежало единосемейственное хозяйство, но в принципе — и он был действовавшим — община считалась управляющей собственностью всех входивших в нее лиц.[63]

В теории народно-социалистическая мысль достигла своего наивысшего проявления в идеях народных мыслителей Т. М. Бондарева и В. К. Сютаева. Они оба оказали большое влияние на взгляды Л. Н. Толстого.

Главным трудом Тимофея Михайловича Бондарева (1820—1898), бывшего крепостного и солдата, сосланного в Сибирь за переход в секту субботников, было сочинение «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца». В середине 1880-х Бондарев начал переписку со Л. Н. Толстым и Г. И. Успенским, благодаря которым его главные идеи дошли до читающей публики. Конечный социальный идеал Бондарева состоял в объединении всех людей в «единодушную и единосердечную артель», которую Бондарев противопоставлял разделению «братьев на разные семейства и одиночества», повлекшему за собой «нищету и убожество» земледельческого класса.[64] С точки зрения Бондарева, труд собственными руками — первородный закон человечества, в этом труде «избавление всей Вселенной оттяжкой нищеты и от нестерпимого убожества», «удержание от злодеяния», «невольное поощрение к добродетели». На основе принципа «трудами рук своих» возникает проект всечеловеческого единства: «заповедь труда сильна все веры народы и племена земные в едину веру, в едину церковь и в едину любовь связать. У этой заповеди нету праведных и нету грешных, богатых и убогих, умных и глупых, она не входит в эти наши дни глупости да дребезги. Она всю Вселенную приняла в объятия, и если бы знали о ней все народы, они все прижали бы ее к сердцу своему».[65]

«Крестьянин-коммунист» Василий Кириллович Сютаев (1819? — 1892), образ которого широко известен по портрету И. Е. Репина, проживал в деревне Шевелино Новоторжского уезда Тверской губернии и еще в молодости порвал с официальной церковью. Он проповедовал, что «надо спасаться миром, а не в одиночку», то есть общественное устройство, при котором не будет сословий, классов, частной собственности и государства, «не будет ни продажи, ни покупки никакой, замков не будет, сторожей не будет, судей не будет». Идеальной формой жизни для Сютаева была община («обчая жизнь»): «Еше сказано в Деяних Апостолов: у первейших христиан была одна душа и одно тело, так что имени не делили, не называли своим, а все у них было общее и так, что не будет богача и бедного, все будем равны и назовемся братьями одного Отца, дети одной крови».[66] Сютаев предпринял попытку реализовать этот идеал в масштабах своей многочисленной семьи, но попытка не удалась, точно так же как и проповедь «коммунизма» среди односельчан. В итоге он поселился в толстовской общине, где также всех учил, «как нужно устроить общий курятник, общий скотный двор, общие мастерские; сколько от этого уничтожится поводов к раздорам, как все будет примерно хорошо, как спориться будет всякая работа, как всякой благодати: и хлеба, и овощей — уродится столько, что ни пропить ее, ни проесть, а между собой будет союз, мир, любовь, радость и веселье».[67]

В конце XIX в. коммунистические настроения активизировались в среди беднейших духоборцев Ахалкалакского уезда Тифлисской губернии, движение которых возглавил П. В. Веригин. В духоборческой среде проищи юл раскол, в результате которого образовались «партии», одна под питанием «Большой», объединявшая социальные низы, другая — под м.! танием «Малой», объединявшая их более зажиточных единоверцев.

«Большая партия» горячо откликнулась на проповедь Веригина, задумавшего создать новую религиозно-социальную организацию под названием «Христианская община всемирного братства». В 1893 г. Веригин сформулировал программу для своих последователей: 1) отмена наемного и любого иного зависимого труда как несовместимого с идеалами христианства; 2) равное добровольное разделение частной собственности; 3) уничтожение стимулов, ведущих к накоплению собственности в руках немногих и эксплуатации ими зависимого большинства, а именно: а) ограничение размера хозяйств до уровня, необходимого для простого воспроизводства условий жизни; б) максимальное опрощение быта, потребностей в пище и одежде; в) отказ от брачных связей с целью прекращения увеличения семей; 4) отказ от военной службы и всякого рода насилия человека над человеком.[68] На основе этой программы с зимы 1893—94 гг. среди духоборов начинается переход на общинную собственность. В законченные формы это движение не вылилось, так как очень скоро началась вынужденная эмиграция духоборцев «Большой партии» за границу. В Канаде «мигрантами были созданы оригинальные социальные формы, почти 40 лет их общины развивались на началах общности имуществ.

В целом, приходил к выводу Клибанов, эксперименты «практического коммунизма» после 70-х годов XIX в. почти прекратились, в дальнейшем известны лишь отдельные случаи образования немногочисленных общин, основанных на «общем имении»,[69] и только с начала XX в. среди российского сектантства самых различных направлений широкое распространение получили сельскохозяйственные коммуны с широкой взаимопомощью и высоким уровнем кооперации.

В середине XIX в. «социалистический» потенциал крестьянской поземельной общины отрицался лишь либералами и сторонниками «государственной школы» русской историографии, которые видели в общине институт, искусственно, «сверху» созданный государством в фискальных целях и для удобства административного управления. Б. Н. Чичерин опровергал мнение «об исконном, самобытно-славянском, патриархально-семейном характере современной поземельной общины в России», экономист В. И. Вернадский «доказывал хозяйственную отсталость и историческую обреченность поземельной общины».[70] С их точки зрения, в России на протяжении XVII—XVIII вв. в результате возникновения земельно-передельного механизма и усиления фискально-полицейских функций общины произошли упрочение и консервация мирской организации, которая фактически стала представлять собой часть государственного аппарата, систему местной администрации, заменяющую целый слой бюрократии.

Практическое измерение проблема крестьянской общины приобрела для тех, кто участвовал в подготовке отмены крепостного права. Вопреки экономической необходимости, община не была разрушена в результате реформы 1861 г. Причина была банальной: выкупная операция требовала, чтобы у государства была гарантия возвращения выкупного долга в казну, а такой гарантией могла быть только круговая порука крестьян-общинников. При подготовке отмены крепостного права в решении вопроса о сохранении общины победила бюрократическая, фискальная логика: мирская организация с круговой порукой была гарантией выплаты платежей за выкупаемую крестьянами землю.

Сохранение общины реформаторы рассматривали как временную меру, которая исчерпает себя, как только крестьяне уплатят выкупную ссуду. В ряде статей «Положения о выкупе» говорилось, что после окончания выплаты выкупных платежей право собственности крестьян не должно отличаться от права собственности «других свободных сельских обывателей» и должно быть полностью основано на нормах общего российского гражданского права. После перехода на выкуп мирскому сходу предоставлялось право большинством двух третей голосов переходить с согласия помещика на подворно-наследственное землевладение и разрешать такой переход отдельным домохозяевам. Согласно статье 165, крестьянам предоставлялось право выхода из общины либо с согласия мира, либо без согласия, но с досрочной уплатой выкупного долга.

Таким образом, законодательство 1861 г. открывало возможность постепенной ликвидации общинного землевладения и закрепления земель-пых наделов в частную собственность. Однако всю вторую половину XIX в. правительство по все тем же политическим причинам искусственно консервировало мирскую организацию, создавая препятствия для выхода из общины. Сразу после отмены крепостного права обнаружилась тенденция выкупа крестьянами своих наделов на основании статьи 165 и выхода из общины. Опасаясь обезземеливания и пролетаризации крестьянства, правительство и дворянство при Александре III вновь прибегают к патриархальной риторике и берут курс на укрепление общины. Эта тенденция противоречила как объективным экономическим потребностям аграрной сферы, так и желанию самих крестьян, многие из которых в тот период стремились выйти из общины и закрепить за собой свой надел.

Дискуссии сторонников и противников общины во власти вновь стали актуальными в 80—90-е годы. С прекращением временнообязанного состояния встал вопрос о дальнейших путях и формах развития сельской жизни. Министром финансов Н. Х. Бунге было предложено предоставить крестьянству возможность организации подворно-участкового землепользования. Однако император и значительная часть высшей бюрократа страны по-прежнему рассматривали проблему общины почти исключительно с точки зрения борьбы с революционной опасностью. МВД указывало, что выкуп земель по статье 165 производится неимущими крестьянами на деньги скупщиков с целью перепродажи последним, данные о темпах земельной мобилизации в России «гротескно завышались» министерством, а политические последствия этого процесса «нарочито драматизировались».[71] В 1886 г. входе контрреформ Александра III ограничивается право семейных разделов у общинников, а в 1889 г. вводится институт земских начальников, который усиливает контроль дворянства над органами крестьянского самоуправления.

Чуть позже, когда министр внутренних дел И. Н. Дурново начал лоббировать закон о неотчуждаемости надельных земель, в полемику с ним вступили председатель комитета министров Н. Х. Бунге и министр уделов Н. И. Воронцов-Дашков. Бунге считал, что интересам охранительной потники отвечает не укрепление общины, а создание сословия крестьян общинников, менее склонных к социализму.[72] Воронцов-Дашков утверждал, что в деревне полным ходом идет пролетаризация крестьянина, для которой мирская организация не является преградой. Бунге и Норонцов-Дашков доказывали, что община, в которой привыкли видеть с ущественную бытовую особенность нашего Отечества», на деле удивительно равнодушна к судьбе отдельных общинников, заброшенности престарелых и больных, к тому же не способна остановить пролетаризацию деревни.[73] После образования земств земские деятели, воочию наблюдавшие социальную жизнь русского общинного крестьянства, также обнаружили в деревне «пестрое полотно социальной эксплуатации, борьбы и дифференциации».[74]

Подобные взгляды на общину получили отпор со стороны министра финансов С. Ю. Витте, который представил записку в защиту общины, «обильно нашпигованную разного рода данными и ссылками на авторитеты. В записке приводились высказывания ученых и политических деятелей от Бисмарка, заявлявшего, что “вся сила России в общинном землевладении”, до К. Д. Кавелина, видевшего в общине “страховое учреждение от безземелья и бездомности”». Витте назвал общину «плотом» против социализма, а русское крестьянство — «консервативной силой» и «главной опорой порядка».[75] Расстаться с общинными иллюзиями он сумел лишь в 1896 г., изучая статистический материал, иллюстрирующий реальное состояние общинного крестьянства.[76]

8 июля 1893 г. был подписан закон об ограничении права земельных переделов, а 14 декабря 1893 г. — закон о неотчуждаемости надельных земель, который, по сути, отменил вторую часть 165-й статьи «Положения о выкупе»: он запретил выход из общины без согласия «мира» даже при досрочном выкупе надела, а также продажу, залог и дарение наделов «лицам, не приписанным к сельским обществам».

История второй половине XIX — первой четверти XX века выявила всю проблемность идеализированного восприятия традиционных крестьянских социальных организаций. Б. Н. Миронов, автор фундаментального обобщающего труда по социальной истории России периода империи, пришел к выводу, что с XVIII до начала XX в. «главные организации главных русских сословий с точки зрения структуры, функций, управления, межличностных отношений, основополагающих принципов жизни с течением времени становились все более рациональными, формализованными, полагающимися в своей деятельности на твердые юридические основания; в них органическое единство превращалось в механическое, а солидарность, основанная преимущественно на соседстве и родстве, на уважении, привязанности и дружбе, заменялись объединением, базирующимся главным образом на законном порядке и на обмене услугами. Другими словами, происходила рационализация, или, что то же самое, модернизация, социальных отношений — и в этом состояло одно из принципиальных изменений природы русского общества периода империи. Россия в этом смысле не отличалась от других европейских стран, которые при трансформации доиндустриального, или традиционного, общества в индустриальное изменили господствующий тип социальности, перейдя от социальности, покоящейся на отношениях общинного типа, к социальности, основанной на рациональных, индивидуалистических, рыночных отношениях, или отношениях общественного типа».[77]

Это утверждение, с которым нельзя однозначно согласиться, справедливо указывает на то, что крестьянский традиционализм и коллективизм в XIX — начале XX века не оставались в неизменном виде, но, c другой стороны, не учитывает всю сложность процессов, которые происходили в русском крестьянстве в данный период и которые в последние десятилетия с успехом изучаются в рамках так называемого крестьяноведения. В частности, важным фактом эволюции крестьянской общины данного периода это направление считает рост крестьянской солидарности и неформальных общинных институтов, которые не исчезали, а наоборот, укреплялись вопреки «бюрократизации» сельского общества как. тми нистративного и нет и тута.

Социалистическое направление развития общинной идеи в конце 50-х годов подхватил Н. Г. Чернышевский. Он не считал общину уникальным российским институтом и называл ее «остатком патриархального быта, какой пережили все племена Западной Европы», утверждая, no «гордиться этим пережитком нет никакого основания: это результат отсталости русской экономической жизни, следствие невыгодных обстоятельств нашего исторического развития». Тем не менее для Чернышевского община была тем «спасительным институтом», с помощью которого можно «сознательно встретить события и управлять их ходом». Он был уверен, что община может послужить важной точкой опоры для перехода к более совершенной форме общественной жизни, минуя капи-ылизм. Он выделял три этапа перехода к новым общественным отношениям, в каждом из которых последовательно должны осуществиться следующие принципы:

1) общинное владение,

2) общинное владение и производство (социализм),

3) общинное владение, производство и потребление (коммунизм).[78]

Вскоре после крестьянской реформы, не оправдавшей его ожиданий, Чернышевский начинает развивать идеи городского социализма. Его мысль состояла в том, что нужно воспользоваться большей культурной развитостью горожан для влияния на деревню. Идея мирного, легального создания производственных ассоциаций, воплощенная в художественных образах романа «Что делать?», нашла самый горячий отклик в нескольких поколениях молодежи, вызвала подражания.

Устройство промышленных предприятий на социальных началах, описанных в «Что делать?», было апробировано русской радикальной молодежью еще в конце 50-х годов, до появления романа. В 1859 г. по инициативе М. В. Трубниковой появляется «Общество дешевых квартир» и швейная мастерская с общественной кухней. Одним из прототипов Рахметова был Бахметев — знакомый Чернышевского, помещик, который путешествовал по Волге, по разным городам и распространял идеи, схожие с рахметовскими. С Чернышевским Бахметев в 1956 г. обсуждал свои проект создания ассоциации социалистического типа в Океании. По словам Герцена, взяв с собой 30 тыс. руб., ом уехал на Маркизские острова с целью устроить «колонию па совершенно новых социальных основаниях» и пропал без вести.[79]

Появление романа Чернышевского привело как к росту популярности идеи ассоциации и к развитию журнальной дискуссии о пей, так и к активизации образования швейных мастерских и студенческих коммун-общежитий.[80] Первыми последователями Чернышевского были ишутин-цы, которые завели переплетную мастерскую, думали создать товарищество извозчиков и ассоциацию рабочих брянского металлургического завода, приступили к организации артели на ватной фабрике в Можайском уезде, обращались с просьбой в МВД выделить им землю во Владимирской или Симбирской губерниях для создания сельскохозяйственной фермы на коллективных началах. Сестры Е. Л. и А. Л. Ивановы создали швейную мастерскую. Ишутинцы имели связь со швейной ассоциацией С. В. Котельниковой. В Саратове «по мысли Чернышевского» А. Х. Христофоров создал ассоциации рабочих, а Инясевская на артельных началах — модный дамский магазин.[81] Ишутинцам власти не разрешили открыть ни одной из замышлявшихся ими производственных ассоциаций. Они оказались первой народнической организацией, которая из-за невозможности конструктивно сотрудничать с властями самодержавной России вынуждена была отказаться от надежд на мирное преобразование страны и перейти к подготовке и осуществлению насильственных мер.[82]

Самые знаменитые коммуны 60-х годов — организованное писателем В. А. Слепцовым на Знаменской улице общежитие для молодежи, в основном женщин, а также общежитие и коллективная мастерская тринадцати художников — будущих передвижников, покинувших Академию ио главе с И. Н. Крамским. Первые социалистические опыты шестидесятников сразу же вызвали резкое неприятие со стороны общественного мнения и породили особое направление антинигилистической литературы (например, ромам И. С. Лескова «Некуда», «Двенадцать часов — воскресенье» Е. Тур и др.).

Идею мирного и легального преобразования жизни с помощью производственных товариществ Чернышевский развивает и в конце 70-х — начале 80-х годов в своем романе «Отблески сияния». Здесь уже нари-гована не производственная ассоциация, а частное, капиталистическое хозяйство, с вольнонаемным трудом, однако ставящее перед собой широкие социальные и просветительные цели. Характерно, что владелице предприятия решать задачи рациональной организации производства помогает семье сектантов.[83]

Из романа Чернышевского «Что делать?» черпали свои представления о социализме несколько поколений русской молодежи. От довольно многочисленных артелей, ассоциаций, различных предприятий «на социальных началах», не очень удачных в своей деловой и социальной части, пулущим социалистам и коммунистам остался в качестве зарекомендовавшего себя наследия идеал «нового человека». Воспитание «нового человека» составляло сердцевину учений большинства социальных утопистов, беспрецедентные масштабы подобные педагогические эксперименты приняли в Советской России.

Общественные дискуссии 50—60-х годов заложили основу будущего народнического движения, идеология которого была построена на идеалах коллективизма. Народники также видели спасение русского народа от социального «разложения» в крестьянской общине, неразрывно связанной с землей. На практике реализация народнического нцеала не получилась: «Социализм отскакивал от народа, как горох от iмены», — писал Кравчинский В. Засулич в 1876 г.[84] Общинное экспериментирование в среде революционного народничества не было распространено. Практическим воплощением в жизнь общинных идеалов начиная с 70-х годов XIX в. занимались участники российского комму-нитарного движения.

Коммунитарное движение — это один из четырех способов проведения в жизнь социальных преобразований (наряду с буржуазным индивидуализмом, революционным способом изменения общества и реформизмом, стремящимся к постепенному введению социальных новшеств). Он представляет собой общественное движение, участников которого объединяет цель изменения общества путем внутреннего духовного перерождения каждого отдельного человека в условиях небольшой общины, осуществление которой они готовы начать с самих себя, и немедленно. Особенно важную роль коммунитаризм играл с начала XIX и в XX в. в истории США, где его идеалы считаются важной характеристикой национального самосознания.

В России первые коммунитарные проекты совместной жизни и общего труда, имевшие целью указать путь к реорганизации всего общества, были задуманы еще в 40 —Г)0-е гг. XIX в. С конца 60-х гг. мечты о самосовершенствовании в общине единомышленников все чаще стали воплощаться в практической деятельности, а стремление к организации «экспериментальных» общип приняло массовый характер, стало феноменом общественного настроения.

В случае с США можно даже говорить о наличии коммунитарпой традиции, проявляющей себя как на уровне экспериментов с альтернативными образами жизни, так и па уровне политической философии и практики местного самоуправления. Это не обязательно означает, что к коммунитаризму склонны прежде всего американцы: многие европейцы специально ехали в Америку для осуществления своих мечтаний. Считается, что они потому предпочитали Америку, что эту страну всегда отличала большая политическая свобода, религиозная терпимость и, в определенное время, дешевизна земли.

Помимо общественного идеала, коммунитаризм может рассматриваться и как психологический мотив, определяющий «цели и стремления, которые бессознательно, но систематически артикулировались во всех сознательных и полусознательных интерпретациях мира», характерных для определенной социальной группы. Исторические истоки возникновения этого мотива — в духовном климате времен интенсивной модернизации, когда у человека и отдельных социальных групп появляется тяга к первичным, неформальным отношениям в малых общностях, к непосредственному общению «лицом к лицу». Коммунитаризм ассоциируется прежде всего с небольшими общежитиями и кружками, создающими особое духовное качество отношений.

Основное содержание переживаний участников российского комму-ннтарного движения — чувство отчужденности от государственных институтов и общества, которое, обостряясь, начинало распространяться лаже на самых близких родственников, друзей и сослуживцев. Ощущение потери связи с общностью обычно для людей, живущих в переходные нюхи, оно порождает потребность в восстановлении традиционных «теплых» связей общинного типа в рамках «малой группы», состоящей из значимых других», в обретении с их помощью ориентации в мире, смысла жизни и уверенности в себе. В связи с этим в жизни человека приобретают особо важную роль и наполняются новым содержанием такие институты частной жизни и неформальные группы, как семья, церковь, дружеские кружки и добровольные общественные объединения.

Социальным контекстом этих процессов было начавшееся с середины XIX в. в России вытеснение традиционных институтов социализации п, в частности, родительской семьи современными институтами, когда :на смену традиционному фамилизму все явственнее приходило внесе-мейное влияние. Единый прежде семейный авторитет стал подвергаться расщеплению и распадаться на ряд противоречивших друг другу авторитетов внесемейных социализирующих институтов»,[85] одним из которых становилась группа сверстников. Характерно, что и в сектантских утопических экспериментах семья выступала как конкурент общины и «отрицание традиционных семейно-брачных отношений нередко перехлестывало за пределы самих новых представлений о взаимоотношениях возрастных и половых групп, тем более что представления эти не отличались определенностью».[86] Конкуренция общинных и семейных форм позднее будет актуальна и в большевистских экспериментах с совместным образом жизни.

Российское коммунитарное движение зародилось в последней четверти XIX в. как движение народническое. Идеал участников этого движения в последней четверти XIX в. чаще всего отливался в форму земледельческой общины.[87] В 70-е годы общинные поселения становятся частью народнического движения и чаще всего рассматриваются исследователями как всего лишь тактика «оседлой пропаганды».[88] Однако в кооперативных артелях, швейных мастерских, общежитиях, коммунах и сельскохозяйственных поселениях народников 70-х годов можно разглядеть отчетливые коммунитарные мотивы, идеологически связанные с теориями европейских социалистов-утолистов и российского общественного деятеля Л. Н. Энгельгардта.

Сколь бы ни были сомнительны успехи становления капитализма в России в последней четверти XIX в., па уровне социальной психологии его приход воспринимался как уже неотвратимое зло. Участники коммунитарного движения бежали от что го зла в деревню, подальше от перенаселенных городских центров с их «грязными» человеческими отношениями, толпами людей и машинами. Не менее безнравственными и фальшивыми, чем грядущая «цивилизация», казались ценности образованного и привилегированного общества, отторжение которых компенсировалось потребностью в обретении «истинной», «чистой» крестьянской жизни в согласии со своей совестью па лоне природы, «трудами рук своих». т. е. предназначенные но рождению, воспитанию и образованию к сельскохозяйственному труду, российские коммунитарии отказывались от своего привилегированного положения и «торных» жизненных путей, оставляли учебные заведения, бросали карьеры и уезжали в деревню, чтобы основать «интеллигентную» земледельческую общину (колонию). Цели перед такими колониями ставились не экономические (как в кооперативном движении ), и тем более не пропагандистские (как в деревенских поселениях землевольцев и черпопередельцев): основным стремлением «опростившихся» коммунитариев было жить «трудами рук своих» и духовно совершенствоваться в кругу друзей, чтобы люди последовали их примеру и мир стал лучше без всякого насилия.

Наиболее уместным термином, описывающим психологическое и духовное состояние интеллигентов, стремившихся поселиться в земледельческих колониях, будет понятие отчуждения, то есть «всепоглощающее чувство раздельности человека и общества»,[89] Отчуждение сопутствует переломным моментам исторического развития и, в частности, является симптомом болезненного переживания модернизации. Источниками отчуждения участникам коммунитарного движения представлялась капи-ылистическая цивилизация (вместе с фигурами капиталиста, торговца и кулака, рыночными отношениями, городом, машинами, урбанизацией и индустриализацией) и бюрократия (государство и церковь, чиновники, сама служба, казенные учреждения и учебные заведения, законы), которые воспринимались в качестве единого негативного феномена. При этом себя самих как представителей интеллигенции общинники были склонны обвинять в пособничестве «ложным» капиталистическим и бюрократическим ценностям.

Свой вклад в возникновение «интеллигентных» земледельческих общин внесли и менее масштабные условия и события единичного и частно-п) характера: первые террористические акты и ответы на них правительства, нечаевская история и рост революционного движения, повседневный жизненный опытлюдей — учеба в средних и высших учебных заведениях, положение человека на службе, отдельные случаи соприкосновения с государственными и церковными учреждениями и их представителями, уча-е те в войне и другие травмирующие события личных биографий участников общин. Российские коммунитарии последней четверти XIX в. шли в иощины затем, чтобы при поддержке друзей заняться самосовершенствованием и найти идеальный образ истинной жизни, а потом путем личного примера убедить остальных поступать так же. Они были уверены в том, что осуществление лучшего общества нужно начать с самих себя и не откладывая на будущее, что это можно сделать без насилия. Свое вступление и движение они воспринимали как второе, духовное рождение, а общину — как духовную семью, члены которой занимаются физическим труним, воспитанием детей и собственным духовным совершенствованием.

В 70—80-е гг. возникли следующие коммунитарные общины: смоленская колония начала 70-х, организованная супругами Коган, канзаская община «богочеловеков» — последователей учения А. К. Маликова, присоединившихся к группе религиозных позитивистов во главе с русским эмигрантом В. Фреем (1875—1877 гг.); туапсинское поселение С. И. Кривенко с участием изобретателя-электротехника А. Н. Лодыгина (около 1873—1878 гг.); попытки «интеллигентных мужиков», воспитанных А. Н. Энгельгардтом, основать «интеллигентные деревни» (начало 80-х гг.); знаменитая Криница — община под Геленджиком (с 1886 г., просуществовала около 40 лет). Коммунитарное движение 90-х годов представлено в основном «толстовскими» общинами, первые из которых появились еще в середине 80-х.

В 80-е годы было положено начало уникальному общинному эксперименту православного характера — Крестовоздвиженскому Трудовому братству Н. Н. Неплюева (Черниговская губ., конец80-хXIX в. — конец 20-х гг. XX в.).[90]

Экономического успеха такие общины не имели, а зачастую и не стремились к нему. В коммунитарных общинах особенно специфичны по сравнению с «большим обществом» были формы повседневного общения. Основным занятием «интеллигентных» общинников были вовсе не хлебопашество или сельское хозяйство в целом, а разговоры (беседы, споры) и переписка. Именно разговоры в первую очередь удовлетворяли коммунитарную потребность.

Согласно П. Бергеру и X. Келлнеру, «разговоры» являются основным способом поддержания ощущения реальности внешнего мира в повседневной жизни. В разговорах люди определяют и переопределяют мир, образ которого вырисовывается не столько в эксплицитной артикуляции его качеств, сколько имплицитно, «на базе само собой разумеющегося контекста». Наибольшей убедительностью обладают те утверждения о мире, которые возникают в процессе общения со «значимыми другими», при этом «правдоподобность и стабильность этого мира [...] зависят от силы и длительности значимых отношений, в которых осуществляется разговор об этом мире». Таким образом, коммунитарное движение было вызвано стремлением переживавших «духовные кризисы» людей к обретению друзей и единомышленников («значимых других») ради того, чтобы имеете с ними найти смысл жизни, а коммунитарный образ общи и пости представляет собой духовное сообщество во имя обретения истины и достижения «настоящей» жизни. Коммунитариев последней четверти XIX в. не волновали вопросы о равенстве и формах собственности. Отсюда следует, что историческими прототипами искомой ими общности могли быть первые христианские общины, но уж никак не крестьянская поземельная община, как считают отдельные исследователи.

Настоящий бум коммунитаризма случился в российском общественном движении в начале XX в. Общины, коммуны, общежития организовывали толстовцы, вегетарианцы, анархисты, эсперантисты, последователи Е. Бл а вате кой и Р. Штайнера, представители других направлений идеалистических движений, к интеллигенции все чаще и чаще стали присоединяться простые, малообразованные люди, крестьяне и рабочие, российское коммунитарное движение вступило в тесную связь со своими зарубежными единомышленниками и российским сектантством. Отличительные признаки коммунитарных общин начала XX в. — это огромный выбор религий и идеологий, усиление внимания к идее «нового человека», педагогическим и экологическим идеям, резкий рост числа простых людей в общинах, как крестьян, так и рабочих, тесная связь с сектантским движением, попытка конституировать коммунитаризм в качестве отдельного и единого общественного движения, выработать платформу, создать общие органы, периодику, установить контакты с единомышленниками за рубежом.

Конец XIX — начало XX века — это период кооперативного бума в российском общественном движении. Кооперативная идея пользовалась огромной популярностью у общественных деятелей и государственных чиновников, несмотря на весьма скромные успехи практической кооперации. Российская кооперативная мысль сочетала в себе западные утопические идеалы с идеями русского народничества и патриархальными ценностями, присущими правящей элите России. Однако на практике кооперативы и артели использовались крестьянами в прагматических целях —для получения ссуд, поэтому история кооперативного движения и России — это скорее история кооперативной утопии интеллектуалов, чем самодеятельного социального творчества народа.

Во второй половине XIX в. антибуржуазный характер русской культуры проявлял себя уже в гораздо более широких общественных настроениях, а не только в построениях интеллектуалов и политической элиты. Реакция простых людей на угрозу разрушения привычной социальной среды и традиционного образа жизни и ценностей находит свое отражение в художественной литературе. По наблюдениям Н. И. Пруцкова, особая экспрессия постановки вопроса о наступлении капитализма в художественной литературе и публицистике второй половины XIX в. свидетельствует о существовании специфического общественного настроения, негативного по отношению к «цивилизации».[91] «“Перевал русской истории” — приход вампира-капитала — воспринимался в определенных социальных кругах [...] как приближение конца мира. “Пришел антихрист” — так иногда думали в смятении перед надвигающимся непонятным и странным русский мужичок, плебей-горожанин и полупролетарий, разорившийся помещик, выбитые из привычного порядка жизни».[92] Яркие метафоры из беллетристики того времени описывают надвигающуюся «темную силу» «цивилизации» в терминах чего-то кровавого, кровопийственного, оскверняющего, черного, темного, мрачного, отвратительного, алчного, хищного, мертвящего, ядовитого.[93] Например, у Г. И. Успенского «образ буржуя вызывает [...] воспоминание о чем-то трупном, холодном, распухшем, дурно пахнущем [...] Греховодник-капитал “мусорит” девственные места, на “чистой”, “невинной” земле заводит “грязь и всякую гадость”».[94] При этом в восприятии грядущего мира «значительную роль играют образы зловеще-фантастические, уродливые, устрашающие, иногда мистические, воплощающие таинственные, не подвластные человеку силы».[95] Эсхатологмзм приводил к пересечению антикапиталистических настроений с религиозными. И в очередной раз спасение от грядущей катастрофы виделось в деревне и ее особом строе, причем подобные настроения сохранили свою силу и в начале XX в., когда они приобрели популярность в широких слоях населения и стали ощутимым контекстом русских революцией 1905 и 1917 it. и Гражданской войны.

Предпринимательство как род занятий и система ценностей, а также весь кластер связанных с ним понятий («буржуазия», «мещанин» и «мещанство», «обыватель» и «обывательство», «филистер» и «филистерство») крайне низко оценивались российским обществом, которое отождествляло их с «пошлыми мелкособственническими интересами либеральничающей мелкой буржуазии».[96] Более того, сама буржуазия испытывала перед обществом чувство вины за свое богатство, а такое прогрессивное учреждение Российской империи, как Министерство финансов, считало своей задачей защиту «крестьян» — простых «производителей», от скупщиков, спекулянтов, эксплуататоров, носителей заразы «дикого капитализма».[97]

В каком-то смысле в начале XX в. это настроение было частью общеевропейской атмосферы, для которой была характерна критика собственных цивилизационных оснований: «отвратительная масса посредственностей-мещан противопоставлялась интеллектуалам и даже “народу” в его идеальном, если и не в реально наличествующем виде. В Германии на рубеже веков прорастали и распространялись, как бурьян, полунаучные-полумистические “народные” (volkische) доктрины; всевозможные, на грани откровенного шарлатанства, теории тоже покушались на утвердившиеся мелкобуржуазные истины и предлагали избавление от всех зол в мистическом воссоединении с народом».[98] Русская художественная субкультура так же остро переживала в начале XX в. данное настроение.[99]

Несмотря на то, что такое общественно-политическое направление, как христианский социализм, получило в России гораздо меньшее распространение, чем на Западе, в последней четверти XIX в. становится все более актуальной связь с общинными настроениями и реформистскими религиозными поисками русского сектантства и православия. В РПЦ середины XIX, а особенно в начале XX века стал актуальным вопрос о ни (рождении среди мирян общинной и братской жизни, о противостоянии гиеной бюрократической «системе» под знаком возвращения к Евангелию.[100] На почве этой идеи возникают религиозно-философские кружки русской интеллигенции, один из участников которых, Н. А. Бердяев, связывал будущее христианства именно с общением, общинностью, коммюнтарностью. Реальная самоорганизация православных мирян стала возможной только на короткое время после революции 1917 г., когда, например, вся Москва покрылась сетью мирянских общин, кружков, братств.[101]

Надежды самодержавия на охранительную функцию общины окончательно рухнул и в 1902 г., когда по черноземной полосе Украины и России прокатилась мощная волна крестьянских восстаний, сопровождавшихся захватами помещичьих земель и насильственными действиями по отношению к помещичьей собственности. Некоторые исследователи считают, что так в России началась крестьянская революция, на фоне in основе) которой развертывались все другие социальные и политические революции начала XX века, включая Октябрьскую революцию 1917 г. Это был период формирования крестьянства как самостоятельной социальной силы, осознающей собственные интересы в важнейших для нее вопросах.[102] Крестьянский протест дал ощутимые результаты: в феврале 1903 г. крестьянам пообещали облегчить выход из общины, в марте 1903 г. ликвидирована круговая порука, в августе 1904 г. отменены телесные наказания крестьян.

Аграрный кризис начала XX века перерос в политический — революцию 1905— 1907 гг., в ходе которой община продолжала демонстрировать свою политическую неблагонадежность: «действуя “миром” (“скопом”, как определяли официальные документы), крестьяне дружно сожгли в 1905—1907 гг. одну шестую часть помещичьих усадеб».[103] Согласно выводам сторонников концепции крестьянской революции, основу аграрного строя, формировавшегося в ее ходе, составляла традиционная крестьянская община, базировавшаяся па праве уравнительного трудового землепользования.[104] Во время революции «основные революционные действия, особенно захват помещичьих земель проводились вполне легитимными органами общинного самоуправления: решение (“приговор”) принималось на сельском сходе большинством голосов. Община, служившая средством подчинения деревни государственному управлению, являвшаяся традиционной опорой самодержавия, “вдруг” стала действовать как революционно-демократическая организация крестьян в борьбе с помещичьим землевладением, способная к тому же сразу распределить, захваченные земли и включить их в производственный процесс. Более того, в ряде мест осенью 1905 г. крестьянская община присваивала себе вею власть и даже объявляла о полном неподчинении государству. Наиболее ярким примером может служить Марковская республика в Волоколамском уезде Московской губернии, просуществовавшая с 31 октября 1905 г. по 16 июля 1906 г.»[105]

Главное требование крестьян состояло в ликвидации помещичьего землевладения, в превращении земли во всенародную собственность, в конечном счете в национализации земли, что нашло политическое выражение г. «проекте 104-х» фракции трудовиков I Государственной Думы. Крестьянство оказалось способным создать свои органы борьбы и самоуправления — революционные комитеты, стачечные комитеты, революционные суды. Советы крестьянских депутатов. На короткое время были образованы автономные крестьянские республики. Наконец, крестьянство России, при всей своей неразвитости, положило начало образованию политических партий. В этот период благодаря самоорганизации крестьяне завоевали для себя отмену своей сословной обособленности (Указ 5 октября 1906 г.), а также отмену с 1 января 1907 г. выкупных платежей за надельную землю.

В короткие сроки после этих событий правительство пересмотрело «кое отношение к крестьянской общине, вернувшись к проектам, которые предусматривали постепенный отказ от нее. Как писал И. В. Чернышев, верховная власть признала общину «причиной всех российских «юдствий: от общины и неурожаи, и “буйный” пролетариат, и “падение нравов”, от нее же идет и крестьянский социализм», то есть «та самая община, которая еще так недавно признавалась “палладиумом русского народа”, теперь была объявлена величайшим бедствием русского иаро-м.-1», и с 1906 г. общины принялись разрушать «с такой же административной страстью, с которой ее некогда насаждали».[106] Резкий поворот правительственной политики пришелся на тот период, когда в самом крестьянстве произошел возврат к общинным ценностям и общинной солидарности.

Еще в 1902 г. местные комитеты Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности рекомендовали ограничить права общины, облегчить выход из нее, отменить особый правой статус крестьянского сословия и даже разрешить свободную продажу крестьянских наделов и ввести полную собственность на землю.[107] На протяжении 1905 — начала 1906 гг. по инициативе Витте готовились документы будущей аграрной реформы, и назначенный премьер-министром в июле 1906 г. П. А. Столыпин очень быстро сумел провести указ, положивший начало реформе.[108] Таким образом, общинный эксперимент правящей (литы Российской империи закончился неудачей. Как хорошо показали и своих работах крсстьяноведы, инициатива в проведении социальных жсперимептов была перехвачена «низами».

Период межцу двумя революциями 1917 г. стал «праздником антибуржуазности», «мода на социализм» получила распространение уже в ходе Февральской революции, когда «различные модели социализма, различные тактические подходы, пути достижения социалистического идеала противостояли друг другу».[109] Актуализировалось негативное значение русских терминов «буржуазия», «буржуй», ставших распространенными ругательствами, помогавшими обозначить антизападные, антигородские настроения.[110] Влияние социалистической политической субкультуры сказалось и на символике революции: красный флаг фактически стал знаменем послефевральской России, рождались и новые революционные символы, например знак в виде скрещенного серпа и молота. Либералы не смогли противопоставить социалистам свою систему политических символов.[111] И опять антибуржуазные настроения сопровождались религиозной риторикой: «“Буржуй” в массовом сознании 1917 г. — это не только и не столько экономическая, социальная или политическая категория, — это инфернальная коварная и могущественная сила, стоящая на пути великого святого Воскрешения, обещанного Революцией. Образ “буржуя” — дьяволизируется».[112]

То, что общинное сознание крестьянства разрушить не удалось, доказал 1917 год, в результате событий которого община повсеместно укреплялась и возрождалась там, где она была уже утрачена. В 1917— 1918 гг. начинается процесс возрождения крестьянской поземельной общины и даже расширения ее функции как органа самоуправления. «В действиях крестьян-общинииков можно усмотреть признаки спонтанной институционализации, которая в условиях коллапса государственности, естественно, могла начаться именно в традиционных секторах российски]» социума».[113] Аграрное движение в это время было направлено не только против помещиков, но и против «столыпинских помещиков» — выделившихся из общины крестьян. Для определения его характера в науке предложен термин «общинная революция»: «крестьяне, стремясь в ходе “черного передела” захватить как можно больше земли и угодий, невольно оказались в состоянии войны против всех — государства, помещиков, хуторян, отрубников, членов других общин, новообразовавшихся из бывших рабочих и деревенской голытьбы коммун, наконец, города в целом».[114]

Весной 1917 г. власть на местах перешла к крестьянским комитетам, в деятельности которых главным мотивом был передел земель и наступление на сам институт частного землевладения — не только против помещиков, но и против кулаков, хуторян и отрубников.[115] К осени в 54 губерниях действовало 11 680 волостных комитетов (80 % охвата воло-пей), практическая деятельность которых направлялась на ограничение и ликвидацию частного землевладения. В своей деятельности волостные комитеты опирались на крестьянские сходы.[116] Крестьянские съезды разного уровня, проходившие в марте-мае 1917 г., в подавляющем большинстве отстаивали общинный принцип пользования землей и безвозмездное отчуждение всех земель.[117] В мае 1917 г. на I Всероссийском съезде крестьянских депутатов было принято решение о том, что все земли должны перейти в ведение земельных комитетов с предоставлением им права определения порядка обработки, обсеменения, уборки полей, укоса лугов и т. п. При этом земельным комитетам предоставлялось право принимать самые решительные меры по реквизиции и использованию на общественных и кооперативных началах сельскохозяйственных машин, оруний, лошадей и пр., право регулирования арендных отношений, контроль i;i сбором и хранением зерна, а также надзор за проведением в жизнь запрета купли, продажи, дарения, перехода по завещанию и залога земли до Учредительного собрания».[118]

По сути, это решение было одобрением нарушения права частной собственности в аграрном секторе экономики. Можно сказать, что «политически в мае крестьянские депутаты уже решили для себя вопрос о земле и определили основные рамки его юридического решения Учредительным собранием. Попытки лидеров эсеров считать данный пункт революции лишь пожеланием не находили понимания на низовом уровне, где резолюция была воспринята как легализация самочинных действий крестьянских комитетов».[119] Крестьянские представления о желаемом общественном строе в данный период были прямо антикапиталистическими, антигосударственными и антигородскими.

Первые аграрные законы Советской власти сочетали в себе две утопии: крестьянскую — с ее требованием всеобщего уравнения и пролетарскую — с задачей социалистического преобразования сельского хозяйства на основе государственной и коллективной собственности.[120] Основной закон о социализации земли», введенный в феврале 1918 г., закреплял идею большевиков о создании крупных государственных хозяйств и отдавал преимущество коллективным формам ведения хозяйств по сравнению с индивидуальными.

Осенью 1918 г. продотряды и комбеды вызвали волну крестьянских восстаний, прокатившуюся по всей территории Советской России. Большевики подавили и антоновщину, и махновщину, и все другие крестьянские мятежи, однако и сами должны были отказаться от продовольственной разверстки, ввести нэп, признать особые интересы и права деревни. Земельный кодекс РСФСР, принятый в декабре 1922 г., закрепил итоги аграрной революции: социалистическое земельное законодательство 1918—1920 гг. было отменено, решение земельного вопроса вновь приводилось в соответствие с требованиями крестьянства. С точки зрения крестьяноведов, «крестьянская революция победила, однако эта победа оказалась равносильной поражению, поскольку крестьянство не смогло создать отвечающую его интересам государственную власть, поскольку демократические возможности сгорели в огне гражданской войны, поскольку из жесточайшего столкновения насилий вырастала государственная диктатура». Крестьянская община, одержав видимую победу в 1917—1922 гг., в конце 20-х «пала без сопротивления».[121]

Что касается общинных идей и экспериментов, после Октябрьской революции они приобрели множество новых смыслов и, главное, перспектив практического воплощения.

Общинные эксперименты первых десятилетий советской власти

Одной из самых типичных ошибок обыденного сознания является отождествление всех общинных форм с коммунизмом и установление прямой связи между крестьянской общиной и советским коллективизмом. На самом деле традиционная российская общинность и советский коллективизм находятся в гораздо более сложных отношениях, которые до сих пор не были предметом серьезного комплексного исследования.

Под влиянием Первой мировой войны и социальной смуты глобальной трансформации подверглись традиционные институты общины, семьи, соседских отношений, гендерных и возрастных идентичностей. В этой ситуации в сознании российских обывателей и интеллектуалов необыкновенно активизировались антиндивидуализм, антикапитализм, антиурбанизм и антилиберализм, широкий размах приняли утопическое проектирование и экспериментирование самого различного характера буквально во всех социальных группах. Тема общины или коммуны была актуализирована в общественном сознании первого послереволюционного десятилетия под влиянием следующих факторов:

— тяжелая психологическая обстановка периода революции и войны, социальных катастроф и агрессии;

— взрыв социального творчества масс;

— коммунистическая риторика победившей партии большевиков;

— потребность в социализации молодых поколений после разрухи;

— предпринятые советской властью новый виток насильственной индустриализации и наступление на традиционные общинные ценности российского крестьянства;

— быстрая формализация и бюрократизация советской системы управления.

В коллективистских экспериментах этого времени, помимо их деления на сельские и городские, можно выявить следующие направления:

— активизация общинного строительства религиозными группами;

— продолжение коммунитарного движения дореволюционного периода (толстовцы и проч.);

— возрождение крестьянской поземельной общины;

— движение к образованию коллективных хозяйств (коммун) в деревне, развитие артельного движения;

— военно-коммунистические эксперименты новой власти;

— формирование человека нового типа с помощью ряда коллективных технологий (педагогических, социальных, политических, архитектурных и т. п.);

— эксперименты с коллективным образом жизни в городах (студенческие и производственные коммуны);

— трансформация сельскохозяйственной коллективистской утопии в процесс коллективизации;

— вырождение городской коллективистской утопии в советскую коммунальную квартиру.

Марксистская теория и ее русские варианты вопрос о формах социальной жизни при грядущем коммунизме оставляли непроясненным. Предполагалось, что целью пролетарской революции будет ликвидация частной собственности с заменой ее на «общность имуществ» и справедливое распределение продуктов труда. В связи с этим планировалась национализация земли и промышленности и переход к коллективному производству при сохранении мелких производителей.[122] Самой большой проблемой для русских марксистов было определение отношения к крестьянству во время революции и после установления диктатуры пролетариата.[123] При этом на подсознательном уровне большевистской утопии, как и марксизму, был свойственен антиурбанизм, негативное отношение к идее города. Марксисты требовали устранения различий между городом и деревней, Ф. Энгельс критиковал «большой город» и утверждал, что уже поселение с 20 000 жителей демонстрирует все его недостатки.[124]

В то время как крестьяне в 1917—1918 годах захватывали земли и осуществляли их перераспределение на принципах уравнительности, среди голодных рабочих крупных индустриальных центров, убежденных большевиков и левых эсеров возникает движение к организации сельскохозяйственных коммун и артелей, которое очень скоро находит поддержку наверху. Смутные идеи основоположников марксизма о желательности коллективизации сельского хозяйства встретились с прагматическим стремлением перевести хотя бы часть голодающего населения на самообеспечение сельскохозяйственной продукцией. Коммуны первых лет советской власти были во многом действительно добровольными коллективами, в отличие от совхозов, принадлежавших непосредственно государству, однако организовывались они чаще всего из некрестьянско-го населения — рабочих и горожан, спасавшихся от голода, — на землях, полученных от государства. В этот начальный период, откуда бы они ни возникли, снизу или сверху, коммуны и артели мыслились как «опорные пункты советской власти в деревне».[125] Программные требования большевиков но организации социалистического производства в сельском хозяйстве совпадали с требованиями левых эсеров. Как раз последние, руководившие земельными отделами до лета 1918 г., были инициаторами создания коммун.[126]

Согласно официальной версии, поддержанной советской историографией, образование пролетарских коммун было стихийным, оно явилось «одним из проявлений творческой революционной инициативы масс, пробужденной социалистической революцией»: «передовые рабочие, поддерживая политику Коммунистической партии, шли в деревню, чтобы помочь бедноте и повести трудовое крестьянство на борьбу за упрочение Советской власти».[127] При этом признавалось, что «этому в известной мере способствовало то, что промышленность страны в конце 1917 — начале 1918 гг. находилась в тяжелом положении. Многие заводы Петрограда и других городов стояли. Голод терзал рабочих, некоторые из них покидали в города и уезжали в деревню».[128]

Начало организации сельскохозяйственных коммун было положено рабочими. В самом конце 1917 г. или начале 1918 г. рабочие Обуховского завода в Петрограде организовали «1-е Российское общество землеробов-коммунистов» для совместной разработки земель и лесов в районе Сибири или Казахстана. Ленин поддержал эту инициативу. Подобное общество под названием «2-е Российское общество землеробов-коммунистов» было организовано рабочими Семянниковского завода. Кооперативное общество для переселения Охтинских пороховых заводов носило название «Солнечная». 1-е и 2-е «Российские общества землеробов-коммунистов» (Обуховская и Семянниковская коммуны) обосновались на левом берегу р. Бухтарма, первое состояло из 200 семей (около 1 000 чел.), а второе — из 50 (около 400 чел.). Коммуна «Солнечная» поселилась в труднодоступном горном урочище на левом берегу Иртыша, она состояла из 23 семей (примерно 100—110 человек).[129]

Вполне возможно, что первые коммуны были действительно стихийными. Однако возникали они скорее по прагматическим, чем по идейным мотивам. На начальном этапе организации сельхозкоммун преобладали давно известные в деревне артели малолошадных крестьян по совместной обработке земли. В статистику включались и традиционные общины всевозможных сектантов. Организаторами первых коммун и артелей были вернувшиеся с фронта солдаты, рабочие, ушедшие с фабрик и заводов в связи с голодом в городах, а также рабочие, специально выделенные из основного кадра рабочего класса на борьбу по организации коммун, местные крестьяне-бедняки, особенно в комбедовский период, местная интеллигенция — учителя, агрономы, беженцы.[130] В среднем сельхозком-муна включала в себя от 8 до 12 семей (50—70 душ) и, как правило, получала помощь со стороны государства.

Массовое создание собственно коммун началось с мая 1918 г., когда правительство выделило на «организацию дружин для обработки незасеянных полей и огородов» под руководством Наркомзема 10 млрд рублей, затем этот процесс ускорился в связи с созданием комбедов и притоком в деревню рабочих.[131] Для непосредственного руководства работой по организации коммун и артелей при Наркомземе был создан Отдел Коммун. Коммуны были малочисленны: в среднем 8—12 семей. Большинство из мелких производительных хозяйств, возникших в деревне (коммуны, артели, товарищества по совместной обработке земли), было недолговечно, по сути это чаще всего были простые артели.[132]

Наиболее планомерный характер организация сельхозкоммун сверху принимаете июля-августа 1918г., когда для этих целей правительством было выделено 60 млн руб. С этого момента всю работу по организации коллективных хозяйств взяли на себя ячейки РКП (б) и комбеды. Однако по данным па октябрь, приведенным Свердловым на заседании межведомственной комиссии по комбедам, они мало сделали для развития коммун. В конце 1918 г. насчитывалось 3812 коллективных хозяйства, организаторами и членами которых были в основном рабочие.[133] По своему социальному составу они состояли главным образом из безземельных и малоземельных слоев населения. Существовали коммуны из учителей, агрономов, врачей, бывших помещиков. В Тверской губернии, например, была даже помещичья коммуна, куда входили сам помещик, его семья и ближайшие друзья.[134]

Вопреки желанию большевиков уничтожить у крестьян «инстинкт собственности», внушить им идеи коммунизма, крестьяне шли в коммуны только в целях «черного передела»: они захватывали дополнительные земли путем образования «ложных» коммун, а потребность в инвентаре подталкивала их к созданию артелей и товариществ по совместной обработке земли.[135] Захват крестьянами земель под прикрытием «липовых» коллективных хозяйств получил с конца 1918 г. широкое распространение по всей территории Советской России.[136]

Подавляющее большинство крестьянства, претендовавшего на запятые коммунами земли (бывшие частновладельческие), отнюдь не приветствовало это начинание. Коммуны, артели, совхозы «вызвали общую и сильнейшую неприязнь в крестьянском мире и стали предметом невероятных слухов и спекуляций», особенно на Украине, они же становились первыми объектами нападения при восстаниях.[137] По мнению А. Грациози, «ненависть, сгустившаяся вокруг коммун, была настолько сильной, что даже само слово превратилось в табу и для советского режима, из словаря которого оно исчезло, чтобы не появляться, — во всяком случае, с редкими исключениями, на уровне деревни, — даже в начале тридцатых годов, когда было отдано предпочтение более нейтральному слову “колхоз”».[138]

Идея насильственной перестройки сельского хозяйства получила отражение в работе I Всероссийского съезда земельных отделов, комитетов бедноты и коммун 11—19 декабря 1918 г. На съезде Ленин сформулировал основные положения социалистической переделки сельского хозяйства, которые включали в себя идею постепенности перехода от мелких единичных крестьянских хозяйств к общественной обработке земли, наличие целого ряда предварительных ступеней перехода к социализму, необходимость перевода на общественную обработку земли путем примера луч Hie й организации труда с ее высшей производительностью.

Многие делегаты полагали, что переходный период от капитализма к коммунизму будет кратковременным, достаточно будет трех лет. Эти настроения получили отпор со стороны наркома земледелия С. П. Середы, который подчеркивал, что советская власть не выдвигает задачи непосредственного перехода к социализму в деревне, «мысль об экспроприации мелких крестьян не может прийти в голову сознательному коммунисту».[139] По результатам съезда, главнейшей задачей земельной политики объявлялось «последовательное и неуклонное проведение широкой организации земледельческих коммун, советских коммунистических хозяйств и общественной обработки земли». Местные земельные органы призывались к энергичному переустройству земледелия на коммунистических началах. Но в опубликованном 14 февраля 1919 г. постановлении ВЦИК «О социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию» не было речи об ускорении или принудительном введении общественных форм хозяйства. В дальнейшем Наркомзем подтверждал эти принципы,[140] но в реальности принуждение к организации коллективных хозяйств стало в начале 20-х годов обычной практикой.

Одновременно большевики занялись развитием кооперативного движения, в ходе которого оно было поставлено под контроль государства и подчинено государственным целям. В первые годы советской власти интенсивно поддерживали «вертикальную» кооперацию, когда кооперати-m,i брали на себя сбыт, обслуживание техникой, кредитами и т. п. при сохранении мелких крестьянских хозяйств. Именно в такой «кооперативной коллективизации», постепенной и самодеятельной, А. В. Чаянов идругие ученые русской аграрной школы видели будущность российской деревни. Однако частые кризисы в снабжении города хлебом и нужда в средствах для быстрой индустриализации заставили власть сделать выбор в пользу насильственной коллективизации.

Запутанные социальные тенденции данного периода нашли свое отражение в утопическом произведении «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», написанном в 1920 г. А. В. Чаяновым. Теоретик кооперации «нарисовал преображенную Россию без городов, управляемую учеными и инженерами, населенную всезнающими технократами и особенно замечательную тем, что в ней пет ни одного жителя, напоминающего крестьянина».[141] Действие книги происходит в 1984 г., декретом крестьянского совнаркома в 1934 г. были разрушены города, в стране можно прожить годы «и ни разу не вспомнить, что существует государство как принудительная власть», в Москве «стоит гигантский памятник: дружески обнявшиеся Ленин, Керенский и Милюков: “в сущности, — говорит гид коммуниста Алексея по утопии, — нам были не нужны какие-либо новые начала, паша задача состояла в утверждении старых вековых начал, испокон веков бывших основой крестьянского хозяйства”. Русь живет в сарафанах и косоворотках среди ржаных полей, управляя климатом и наслаждаясь искусствами подзвуки национального гимна — “Прометея” Скрябина».[142] Эта полуанархическая, индивидуалистская и традиционалистская утопия позволила Л. Геллеру сделать вывод, что «главной трагедией русской революции было то, что в ней столкнулись разные революционные утопии, и бескровная война утопий обернулась войной реальных миров — города и деревни».[143]

Лишенное массовой поддержки крестьянства, движение к образованию коммун очень быстро сошло пет. Если в 1921 г. в европейской части Советской России было 3040 коммун, то в 1922 — не более 148. В связи с этим в 1921 г. было принято решение заселить распадающиеся коммуны и совхозы сектантскими коммунами.

Сектантский проект внутри большевизма[144] возник как по объективным причинам (опорой победившего пролетариата в деревне была беднота, мелкое и отчасти среднее крестьянство, которое предстояло отвоевать у буржуазии в связи с их мелкобуржуазной психологией), так как благодаря энтузиазму отдельных лиц и, в частности, «свободного христианина» И. М. Трегубова, толстовца П. И. Бирюкова и поддержавшего их В. Д. Бонч-Бруевича. Еще до революции Трегубое был сторонником участия христиан в политике, а начиная с 1919 г. напрямую обращался к большевикам, заявляя о готовности сектантства стать сотрудниками советской власти в деле коммунистического строительства.

Трегубов и Бирюков в конце 1920 г. составили проект документа, в котором говорилось, что строительство жизни на новых коммунистических началах встречает в крестьянской массе непреодолимое препятствие. Крестьянство в целом принимает «Советы», но отвергает «Коммунию». Однако среди крестьян есть «элемент, который охотно идет навстречу коммунистическим замыслам правительства».[145] Это сектанты — «сознательная, разумно-религиозная часть русского народа», которая «не только не сопротивляется коммуне, но сама создает коммуны, и притом образцовые». Имя им — духоборы, новоизраильтяне, свободные христиане, духовные христиане, всемирные братья и другие подобные течения. Именно они могут дать русской деревне пример новой жизни, который увлечет за собой инертное большинство русского народа. Секты готовы к сотрудничеству: «Поощряемые теперь коммунистическим строем, они еще энергичнее, чем прежде, стали строить свою жизнь на коммунистических началах [...] Естественно предполагать, что этот коммунистический элемент крестьянства станет мостом, соединяющим коммунистическое правительство с крестьянством».[146]

Записка Бирюкова и Трегубова была переработана Бонч-Бруевичем п легла в основу поддержанного Лениным воззвания «К сектантам и старообрядцам, живущим в России и за границей». Воззвание было принято Наркомземом 5 октября 1921 г., в нем Наркомзем предлагал сектантам землю, конфискованную у помещиков, и сотрудничество в «творчестве новых форм жизни». «В России имеется много сект, приверженцы которых, согласно их учения, издавна стремятся к общинной, коммунистической жизни, — говорилось в воззвании. — В основу этого своего стремления они кладут обыкновенно слова, взятые из “Деяний апостолов”: “никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее”. Многие сектанты строго проводили эти заветы в жизнь и жили общинами, коммунами. Все правительства, все власти, все законы во всем мире, во все времена всегда шли против такой жизни, и сектантов за это но всех странах, в том числе и в России, жгли на кострах, убивали, мучили, гноили в тюрьмах, разрывали их общины и рассылали в ссылки по разным углам земли и всячески преследовали, но они оставались твердыми в своих убеждениях и, умирая, завещали своим братьям продолжать ту же борьбу, ту же общинную жизнь...»[147]

Воззвание было опубликовано в газетах и издано отдельным листком в октябре 1921 г. в количестве 50 000 экз. При Наркомземе была создана специальная комиссия под названием «Комиссия по заселению совхозов, свободных земель и бывших имений сектантами и старообрядцами» (ОРГКОМСЕКТ), целью которой было «призвать ктворческой земледельческой работе эти народные, по преимуществу крестьянские и ремесленные, так называемые сектантские и старообрядческие, массы, уже организованные в свои общины, прекрасно друг друга знающие, слитные и объединенные каждая и своем течении единым стремлением, зарекомендовавшие себя выдающейся работоспособностью, честностью, исполнительностью, прямотой и искренностью. [...] Наркомзем ждет, что сектантские общины выполнят свой долг перед родиной и на доверие ответят примерным трудолюбием, постановкой образцовых хозяйств, поднятием уровня сельскохозяйственного производства на должную большую высоту...»[148]

На волне энтузиазма, вызванного этим воззванием в сектантских кругах, часть из тех, кто ранее эмигрировал, пожелали вернуться в Россию, о чем большинству из них позднее пришлось пожалеть.

Задача развития всех видов кооперации в деревне провозглашалась в решениях XII и XIII съездов партии. Резолюция последнего, подготовленная М. И. Калининым па основе кооперативных идей Ленина, содержала в себе пункт о необходимости особо внимательного отношения к сектантам, необходимости направления их хозяйственно-культурной деятельности в русло советской работы. По словам М. И. Калинина, «История наших коммун [...] в высшей степени интересная, единственная в мире история. Вначале, в первый революционный период[...]эти коммуны росли как грибы, но затем они стали разваливаться. И нужно сказать, товарищи, что нигде в истории нет настолько богатого опыта [...] Все прежние опыты Оуэна кажутся микроскопическими и смешными перед грандиозной работой, которая проделана нашими коммунами. Главная, основная их работа — это подыскание тех коллективных форм общежития, которые дали бы возможность индивидуалистические стремления человека приспособить к совместному сожительству [...] Большинство коммун, которые сохраняются в деревнях, все больше и больше берут на себя культурные обязанности [...] Если примять во внимание убыточность совхозов и до известной степени слабую надежду на превращение их в прибыльное государственное хозяйство, то нельзя этого сказать по отношению к коммунам».[149]

Однако очень скоро усиление сектантства было воспринято больше-инками как угроза их идеологической монополии. Религиозные коммуны и колхозы оказались действительно экономически эффективными,[150] сектантство численно росло и усиливалось организационно: у них возникали аналогичные советским ритуалы, праздники, молодежные организации, воспитательные стратегии, дисциплинарные практики, способы достижения единомыслия и формы контроля за поведением.[151] Этот параллелизм п даже соперничество сектантства и новой власти вызвали беспокойство большевиков, и уже в середине 20-х годов сектантство «расценивалось как носитель альтернативы строительству социализма», в чем «не последнюю роль сыграли “сектантские” кооперативы и артели, выступавшие с убедительным доказательством, в том числе и для части большевиков с В. Д. Бонч-Бруевичем, “что к коммунизму можно прийти разными путями”».[152] В середине 20-х гг. начинаются организованные преследования сектантов сначала в ходе антирелигиозных кампаний, а позднее и ходе насильственной коллективизации деревни.

Сектантские артели и коммуны были введены в общую кооперативную сеть мерами банковско-кредитного и других видов бойкота, а с 1928 г. постепенно пополнялись членами ВКП и ВЛКСМ, что во многих случаях привело к резкому падению дисциплины, урожайности и в конечном итоге — развалу хозяйств. В тех случаях, когда эти меры оказывались неэффективными, коммуны закрывались по решению административных органов.[153]

Несмотря на глобальные масштабы коллективистских экспериментов в сельском хозяйстве, следует согласиться с мнением А. Ю. Рожкова, который считает, что «ключ к советской идентичности находится в городе, а не в деревне».[154] Полная разруха в городах и объективные нужды индустриализации влекли за собой резкое обострение жилищной проблемы. Точно также, как и в истории с сельхозкоммунами, в первые годы советской власти идея коллективной жизни решала определенные прагматические задачи, но в то же время ей задним числом придавали важное идеологическое значение: она провозглашалась средством воспитания нового человека. Как пишет Т. Вихавайнен, первоначально бытовые коммуны рабочих возникали из чисто прагматических соображений, но «большевики превратили нужду в добродетель».[155]

Формы воплощения идеи нового, коллективного общежития в первое советское десятилетие были многообразны: это Дома Советов (Отели Советов), бытовые артели, бытовые коммуны, бараки-казармы, общежития, товарищеские коммуны, дома-коммуны, коммунальные квартиры покомнатно-посемейного заселения, коллективные дома, дома с полным или частичным обобществлением быта, дома нового быта и т. д.[156] В первые десятилетия советской власти общинная утопия российских интеллектуалов осуществила экспансию в сферу архитектуры: появились многочисленные проекты коммунальных домов как часть более масштабных архитектурных проектов градостроительства.[157]

Домами Советов назывался тип элитного коллективного жилья, появившийся в крупных городах России сразу после победы большевиков, который представлял собой своеобразные коммуны для представителей партийно-советского руководства. Под Дома Советов отдавались самые лучшие гостиницы — «Националь», «Метрополь», «Континенталь» в Москве, «Астория» и «Европейская» в Петрограде. Их администрация брала на себя заботу о питании, бытовом обслуживании и даже досуге жильцов.[158] Когда же советский быт более или менее наладился, примерно к 1923 г. такие гостиницы стали возвращаться к выполнению своих традиционных функций, а элита начала перебираться в отдельные квартиры.

Прагматика смутного и голодного времени встретилась с идеей воспитания нового человека в молодежных бытовых коммунах, появившихся и, начале 20-х гг. Подобные коммуны существовали еще до революции, когда мотивами их организации было стремление найти наиболее дешевый способ общежития, а также естественная склонность молодежи к к-сному общению со сверстниками. Такие коммуны можно разделить на общежития рабочих и учащихся. В советской историографии факт образования молодежных коммун в 20-е годы обычно преподносился в идеологическом ключе, как практический шаг по пути к коммунизму. При том, что устройство таких коммун действительно в большинстве случаев было инициативой самих молодых людей, современные историки предпочитают делать акцент на более прозаических причинах и объясняют появление всевозможных форм студенческой кооперации в вузах естественной потребностью выжить.[159]

Группа молодежи, как правило, с одного предприятия, поселялась к квартире, объединяла в общий фонд коммуны заработки и домашнее имущество, налаживала общественное питание, заботились о внедрении и свой быт культуры и гигиены. В бытовых коммунах проводились оздоровительные мероприятия (выезд летом на дачу, борьба с потреблением алкоголя и курением). Члены коммуны пытались совместно организовать свой досуг, читали и обсуждали книги, ходили в кино.[160]

Идеологически образование коммун стало частью борьбы за «новый быт» наряду с ликвидацией неграмотности и повышением уровня гигиенической культуры. Концепция «нового быта» также предполагала отмирание «старой семьи», основанной на использовании женщины в домашнем хозяйстве, и ликвидацию индивидуальных потребительских хозяйств посредством «коллективизации выполняемых ими функций». Борьба за новый быт» включала в себя культурно-санитарные походы, санитарные эстафеты, недели чистоты, всевозможные смотры и конкурсы. Предпринимались попытки внедрять в быт различные формы кооперации: организовывались домовые клубы, детские сады, коллективные прачечные, домовые кухни и столовые.[161] По мнению партийного теоретика коллективизма Ю. Ларина, через бытовые коллективы лежал путь к полной коллективизации быта. Ларин считал, что со временем бытовые коммуны придут на смену бытовым коллективам, но в существующих условиях коммуны преждевременны. Предупреждая об осторожности и добровольности в деле перестройки быта, он тем не менее был уверен, что коллективизация быта должна проводиться в обязательном порядке для членов партии и комсомола и для жителей вновь заселяемых домов.[162]

Общежитие, коммуна, коммунальная квартира, трудовой коллектив, армейская казарма и прочие формы советских коллективов стали типичными институтами социализации советской молодежи и формирования специфического феномена советского человека. Общий быт был призван нанести удар и по патриархальной семье, коммуна была антиподом и конкурентом традиционной («буржуазной») ссмьи и связанной с ней системы ценностей. Малая советская энциклопедия 1930 г. определяла термин «мещанство» следующим образом: «Ограниченность кругозора, узость взглядов, обывательское стремление к личному благополучию, оторванность от общих интересов коллектива. Основной ячейкой мещанства является семья».[163]

Движение городских бытовых коммун по своим масштабам было весьма скромным. Коммуны были разные по количеству членов, чаще всего это 10—20 человек, реже — несколько десятков, совсем редко — сотен. С точки зрения АЛО. Рожкова, «выживали те коммуны, где социальным поведением студентов двигала вполне прагматическая цель — объединить свои скудные бюджеты, чтобы не умереть с голоду».[164] По мере нарастания жилищного кризиса количество «бытовых коллективов» увеличивалось. К моменту своего наибольшего размаха в 1930 г. движение охватывало по всей стране около 50 тыс. человек, организованных в более чем 400 коммун.[165] К середине 30-х движение пошло на спад.

В коммуны стихийно, по собственной инициативе объединялись студенты, рабфаковцы и молодые рабочие, терпевшие бедственное материальное положение и вынужденные жить в общежитиях. Во многих уставах коммун первым пунктом стояла задача улучшения экономического положения членов коммуны.[166] Некоторые коммуны эпизодически получали помощь от предприятий или вузов, но какого-либо руководства сверху движением коммун не было. Во многих публикациях о коммунах отмечалось, что «партийные, комсомольские, профсоюзные и хозяйственные организации жизнью коммун, как правило, не интересуются и не руководят».[167]

С точки зрения А. Ю. Рожкова, феномен студенческих коммун заслуживает детального рассмотрения, поскольку дает «любопытнейшие примеры повседневных практик корпоративного выживания и общественного обихода этой высшей формы самоуправления студенческим бытом». Коммунальный быт в таких коллективах был вынужденно аскетичным, идейное обоснование чаще следовало за практикой отношений. Помимо комнат-коммун в общежитиях среди форм общественно-бытоного самоуправления учащихся можно назвать «дружные горки» (выезды па коллективную дачу), учебно-бытовые коллективы и учебно-бытовые коммуны.[168]

Для коммун было характерно «очень строгое, жесткое нормирование повседневности», но эти нормы принимались по общей договоренности.[169] Коммуны первыми (и зачастую последними) апробировали такие практики «нового быта», как обобществление пространства и быта (общее пи-тние, уборка, досуг, подготовка домашних заданий, воспитание детей), предметов обихода и книг, иногда — одежды (даже белья), личных вещей и заработка, нормирование повседневности, синхронизация распорядков дня, новая роль женщины, смена антропонимов; накладывала коммуна свой отпечаток и на семейное и сексуальное поведение молодежи.

Бытовые коммуны широкого распространения не получили и были недолговременны. Их культурное значение в историографии еще не вполне изучено. С точки зрения Рожкова, «жизнь в тесноте, еда с одной миски, сон на общей кровати формировали среди значительной части рабочей и крестьянской молодежи не поколение убежденных коммунаров-кол-лективметов, а людей с повышенными жизненными притязаниями, явно обозначенными достижительными стратегиями».[170]

Наряду с коммунами возникали и более мягкие формы коллективного быта. Жильцы одной или нескольких квартир могли создать «бытовые коллективы» для совместного ухода за детьми, заготовки продуктов, приготовления пищи, стирки и т. п. В отличие от коммуны, члены бытового коллектива сохраняли индивидуальные семейные бюджеты, делая лишь взносы на общие нужды.[171]

Другая советская коллективная практика — феномен коммунальной квартиры — также имеет мало общего с «общинным» сознанием русского народа. «Жилищный передел» 1918—1920 гг. произвел муниципализацию жилого фонда и уничтожил частную собственность на недвижимость п городах. Дома и строения перешли в ведение отделов коммунального (городского) хозяйства при советах рабочих депутатов. Так возниктермин «коммунальная квартира» — квартиры в этих домах автоматически стали коммунальными, «то есть относящимися к отделам коммунального хозяйства, независимо от количества жильцов и семей, в них проживающих».[172] Жилье в муниципализированных квартирах предоставлялось по ордерам районных советов в соответствии с жилищно-санитарной нормой. В период нэпа часть жилого фонда прошла демуниципализацию, но когда в конце 20-х гг. страна вновь ощутила острую нехватку жилья в городах в связи с начавшейся индустриализацией, в СССР возобновился «квартирный передел» и наступление на права квартировладельцев. Самоуплотнение не разрешило жилищный кризис, и в 1929 г. власти уничтожили институт квартирохозяев, все квартиры были объявлены коммунальными. В таких квартирах обобществление быта было частичным.

На рубеже 20—30-х гг. насильственное изъятие излишков площади превратило большинство муниципальных квартир в пространство совместного проживания людей, не связанных друг с другом кровнородственными связями. Именно этот вид жилья с тех пор и по сей день называют «коммунальной квартирой», в отличие от квартиры индивидуальной, отдельной.[173] Согласно выводам Е. Ю. Герасимовой, «массовое расселение в коммунальные квартиры не являлось изначальным идеологическим проектом советской власти, а стало непредвиденным результатом взаимодействия стратегий государства в жилищной сфере и тактик решения жилищного вопроса горожанами в контексте сложившейся до революции социально-пространственной структуры города и становления нового общества».[174]

В коммуналках самые потаенные стороны быта становились достоянием всей квартиры. И это не могло не устраивать государство, строившее свою политику на принципах тотального контроля за личностью. Практически все реализованные городские коллективистские утопии превратились в систему контроля за частной жизнью, а также в способ манипулирования людьми, которые боятся потерять жилье: «Квартуполномоченные, управдомы, домовые комитеты, правления ЖАКТов, товарищеские суды — звенья одной системы — системы воздействия на частную жизнь людей с целью регламентации их личности посредством жилища».[175] «Коммунальные» образцы поведения и схемы мышления воспроизводились советскими людьми в других повседневных ситуациях, формировали советскую культуры повседневной жизни.[176]

В этом контексте во второй половине 20-х гг. в стране развернулась архитектурная дискуссия о типах рабочих жилищ, участники которой пришли к выводу о том, что новый быт невозможно строить в старом архитектурном пространстве. В 1926 г. организаторы всесоюзного архитектурного конкурса поставили перед архитекторами задачу: «Проникнуться новыми запросами к жилищу и возможно скорее дать проект такого дома г общественным хозяйством, который превратил бы так называемый жилищный очаг из тесной, скучной, а подчас и тяжелой колеи для женщины вместо приятного отдыха. Новая жизнь требует новых форм».[177]

Часть участников дискуссии считала, что в таком типе коллективного жилья будут семейно-индивидуальные квартиры с двумя-четырьмя комнатами и каким-то минимумом санитарных удобств. Ванно-душевой комплекс предполагался один для нескольких квартир. Другие полагали, что лом-коммуна должен включать отдельные жилые комнаты, соединенные г небольшим помещением для разогрева пищи. Остальные удобства предполагалось сделать общими и разместить их в коридорах.[178] В любом случае все общественные помещения «планировались с необычайным размахом. В то же время жилые ячейки-спальни проектировались в виде небольших кабин. Такая конфигурация, где за счет экономии кубатуры жилых комнат расширялись объемы помещений для общественного быта, явно демонстрировала приоритет публичной жизни над приватной».[179]

Некоторые конструктивисты доводили идеи обобществления быта до абсурда. Архитектор Н. Кузмин, например, планировал делать в домах-ьоммунах общие спальни на шесть человек. Муж и жена на законном основании могли, в соответствии с особым расписанием, уединяться в двуспальню», или «кабину для ночлега». Проект Кузмина пытались реализовать на стройке Сталинградского тракторного завода. Подобная радикальная практика была осуждена специальным постановлением О перестройке быта», принятом ЦК ВКП (б) 16 мая 1930г.[180]

Ряд архитектурных проектов был осуществлен на практике в виде ломов-коммун, специально предназначенных для коллективного быта: лом Наркомфина на Новинском бульваре (1928— 1930 гг., арх. М. Я. Гинз-пург и И. Ф. Милинис), экспериментальный дом-коммуна на Гоголевском оульваре (1932— 1933 гг., арх. М. О. Барщ, В. Н. Владимиров, И. Ф. Милинис, А. Л. Пастернак), дом № 14 на Хавской ул. (1927—1929 гг., арх. Н. Травин). По типовому положению о доме-коммуне от 1928 г., в нем предполагались: «однородный состав жильцов — преимущественно рабочая молодежь, самоуправление, обобществление таких функций семьи, как воспитание детей, питание, стирка, затраты семьи должны были составлять около 80 % от общего заработка».[181]

Непосредственно вопроса о характере и масштабах коллективизации быта касалась архитектурная дискуссия о социалистическом городе 1929— 1930 гг. в Госплане и Коммунистической академии. В ее ходе такие марксистские теоретики, какСабеович, Охитович и Милютин, определяли социалистический город прежде всего через разграничение его с капиталистическим, который представляли хаотическим, уродливым, бесконтрольно разрастающимся Молохом. «Социалистический город» должен был стать здоровым, зеленым, чистым, рациональным и комфортабельным. Более того, авторы проекта надеялись, что, благодаря равномерному распределению промышленных объектов на местности, противоречия между городом и деревней должны исчезнуть. Что касается городов уже существующих, то предполагалось, что они будут в скором времени упразднены вместе с такими присущими им институтами, как, например, семья. Задачу «социалистического города» они видели в том, чтобы создать людям будущего условия, в которых семья стала бы излишней.[182]

В 1929 г. на базе ударных бригад возникли производственные коммуны.[183] Рабочие, объединенные в производственные коммуны, имели общую расчетную книжку и переходили на коллективную норму выработки. В большинстве таких коммун зарплата делилась поровну, в некоторых зависела от квалификации рабочего. Иногда создавались специальные фонды для помощи многосемейным. Уравнительная оплата труда приводила к тому, что у коммунаров не было стимула к повышению своей квалификации и переходу па более высокие разряды, за что коммунары подвергались критике в печати. Тем не менее опыт производственных коммун оценивался очень высоко, так как они способствовали укреплению дисциплины, повышению производительности труда за счет более рационального распределения сил и, главное, служили образом «коммунистического труда».[184]

Движение за полную коллективизацию жизни достигло своего апогея в идее и практике создания «трудо-бытовых коллективов» (производственно-бытовых коммун). Такие коммуны вырастали из производственных или трансформировались из бытовых; по сути, они представляли собой бригаду, проживающую коммуной.[185] Аналогичным образом существовали студенческие учебно-производственные коммуны с бригадным методом обучения.

Советская власть с их помощью надеялась достичь единства коллективно-трудовых и коллективно-бытовых отношений, включенность в которые препятствовала бы текучести рабочей силы. Предполагалось, что эти коллективы будут не только спаяны трудовой дисциплиной, но еще и связаны узами совместного проживания. За счет тесного переплетения производственных процессов с бытовыми они должны были формировать га кой вид коллективного объединения людей, в котором производственные отношения корректируются за счет соседских связей, повседневная жизнь становится стимулом трудовых достижений, а дружеские связи перетекают из жилой среды в трудовую и обратно. Таким образом, власть прилагала «усилия к тому, чтобы трудовые и бытовые процессы составляли единый неразделимый комплекс человеческих отношений, где все на виду, где личностное поведение и действие корректируется и регулируется коллективом, где плохо работать нельзя и спрятаться от работы некуда, потому что все те, кто вместе работают, живут тоже вместе». Эта идея относилась не только к коллективам фабрик и заводов, но и к любого рода советским трудовым коллективам: в соответствии с этим принципом расселяют своих сотрудников центральные органы власти, местные советы, общественно-политические учреждения, наркоматы и проч.[186]

С точки зрения М. Г. Мееровича, данная инновация советской власти совершенно сознательно и целенаправленно восстанавливает в городе привычные для выходцев из деревни традиционные истоки культурно-бытового сосуществования людей. Но с учетом тех социально-культурные изменений, которые осуществляются в обществе и которые извне искусственно внедряются властью в повседневностьтрудо-бытовых коммун».[187] «Трудо-бытовые коммуны самим своим происхождением теснейшим образом связываются с местом работы, которое должно, по замыслу власти, быть для советского человека всем — источником распределения средств к существованию (жилище, продовольственные пайки, врачебное обслуживание и т. п.); местом получения культурных и бытовых благ (поликлиника, санаторий, турбаза, детский сад, культурное обслуживание и т. д.); местом организации досуга и отправления мероприятий “новой обрядности” (совместное с коллегами по работе празднование дней рождения, “красных дней календаря”, проведение молодежных вечером, юбилеев, банкетов, “комсомольских” свадеб, “красных крестин”, называемых еще “октябринами” и “звездинами”, отдыха и т. п.); источником получения привилегий (дополнительные квадратные метры жилой площади, бесплатный проезд к месту летнего отдыха, транспортная помощь, дополнительные производственный пайки, персональный автомобиль, путевки в элитные санатории и дома отдыха и проч.); местом формирования отношений между людьми на основе включенности в социальные группы внутри коллективов предприятий и учреждений и проявления людьми себя в борьбе за лидерство, в борьбе за упрочение своего положения в коллективе, в борьбе за продвижение по службе и т. д.»[188]

Общинное экспериментирование стало важным способом решения и такой идеологической задачи, как переделка человека. Эта тема в 20—30-е годы пользовалась популярностью в разных контекстах, но самыми востребованными были истории о «перековке» уголовников и малолетних правонарушителей с помощью труда и включения в рабочий коллектив.[189] Идея переделки человека посредством педагогического воздействия коллектива и совместного труда, унаследованная большевиками от социалистов-утопистов, наибольшую разработку до революции получила в рамках неформальной педагогики (С. Т. Шацкий, А. У. Зелеико, И. И. Горбунов-Посадов, И. И. Неплюев и др.). После революции коллективную и трудовую педагогику использовали для борьбы с беспризорностью и детской преступностью, наибольшую известность получил опыт перевоспитания беспризорников и «трудных подростков» А. С. Макаренко. Согласно официальной пропаганде, глобальный эксперимент по перевоспитанию преступников посредством коллективного труда был проведен при строительстве Беломорско-Балтийского канала.[190]

R самом начале 30-х годов происходит резкое изменение отношения советской власти к собственным коллективистским проектам. В марте 1930 года Сталин в своем знаменитом письме «Головокружение от успехов» осудил сельскохозяйственные коммуны за то, что они уравнивали доход своих членов и полностью ликвидировали частную собственность. Сталин критиковал деятельность коммун за преждевременный переход к следующей стадии развития, в то время как проблема заготовки зерна еще не решена. Он провозгласил, что слишком забегать вперед опасно, более того, такая политика «может быть угодной и выгодной лишь нашим заклятым врагам». Вместо этого он предложил создавать артели, которые позволяли бы крестьянину иметь частное хозяйство с земельным участком. Позднее в «Кратком курсе» напишут, что политика создания коммун была инициирована «кулаками и их подголосками». Уравниловка оыла провозглашена идеалом примитивного крестьянского коммунизма.

Дальнейшая история общинного экспериментирования в деревне — но история коллективизации, в ходе которой в деревне были созданы некая новая общность и сельская экономика, сочетающая общинные принципы с новым крепостничеством».[191] Если в 1928 г. 96 % посевных площадей находилось в пользовании единоличных крестьянских хозяйств, то в 1940 г. колхозы контролировали 86 % посевных площадей, совхозы — 10 %, а к 1958 г. в личном пользовании крестьян оставалось менее 2 % земель.[192]

16 мая 1930 г. появилось постановление ЦК ВКП (б) «О работе по перестройке быта». В нем говорилось, что «наряду с ростом движения за социалистический быт [...] имеют место крайне необоснованные полуфан-гастические, а поэтому чрезвычайно вредные попытки отдельных товарищей “одним прыжком” перескочить через те преграды на пути к социалистическому переустройству быта, которые коренятся, с одной стороны, в экономической и культурной отсталости страны, а с другой — в необходимости в данный момент сосредоточить максимум ресурсов на быстрейшей индустриализации страны, которая только и создает действительные материальные предпосылки для коренной переделки быта». Необоснованными были признаны проекты «с немедленным и полным обобществлением всех сторон быта трудящихся: питания, жилья, воспитания детей с отделением их от родителей, с устранением бытовых связей членов семей и административным запретом индивилуального приготовления пищи и др.»[193] После данного постановления тон публикации о бытовых коммунах изменился, они стали источником сюжетов для фельетонов и карикатур.

Аналогичной была судьба производственных и бытовых коллективов. В июне 1931 года Сталин подчеркнул необходимость усилить индивидуальную ответственность, и ничем не ограниченный коллективизм стал рассматриваться как перегиб. Бытовые коллективы стали критиковаться за их опасную близость к бытовым коммунам с их перегибами в повседневной жизни, а производственные коллективы были незаметно переименованы в «хозрасчетные бригады» для того, чтобы подчеркнуть важность индивидуального вклада каждого работника в общий результат.[194]

XVII съезд ВКП (б) квалифицировал организацию коммун как «уравниловско-мальчишеские упражнения “левых” головотяпов». «Уравниловка» в области потребностей и личного быта характеризовалась как «реакционная мелкобуржуазная нелепость, достойная какой-нибудь первобытной секты аскетов, но не социалистического общества». При этом партия исходила из того, что «вкусы и потребности людей не могут быть одинаковыми и равными по количеству или по качеству ни в период социализма, ни в период коммунизма». Съезд указал, что под «равенством марксизм понимает не уравниловку в области личных потребностей и быта, а уничтожение классов».[195] Возвращаясь к вопросу о сельскохозяйственной коммуне, Сталин указал, что «в коммунах личные, бытовые интересы членов не столько учитывались и сочетались с интересами общественными, сколько заглушались последними в интересах буржуазной уравниловки». Он отмстил, что коммуна является «высшей формой колхозного движения», но она — дело будущего и должна возникнуть позже, «на базе более развитой техники и обилия продуктов», а пока «было бы преступлением» пытаться «искусственно ускорить процесс перерастания артели в будущую коммуну».[196]

В 30-е годы крестьянская общинная и пролетарская коллективистская утопии вырождаются в утопию государственно-бюрократическую.

Трансформация идеи общинности в общественных настроениях позднего советского и постсоветского времени

С 30-х и приблизительно до конца 50-х годов имеет место как бы разрыв в общинной проблематике. С одной стороны, это связано с тем, что в это время СССР стал одним сплошным общинным экспериментом (экономические и культурные смыслы которого, впрочем, недостаточно прояснены), внутри которого практически отсутствовал простор для каких-либо альтернативных общинных поисков и несанкционированного свыше социального творчества. С другой стороны, советское общество оставалось вполне традиционным для того, чтобы при желании индивид мог найти свою «теплую» нишу «Gemeinschaft» (подавляющее большинство населения по-прежнему жило в деревне, с 30-х годов советская идеология активно поддерживала семейные ценности, а в 40-е годы многие противоречия были сняты волной патриотизма и оживления религиозности).

Однако потребность в общинном экспериментировании, в общине как утопии сохранилась и периодически давала о себе знать. Модернизационные фобии и ностальгия по традиционализму активизировались в позднем советском обществе неоднократно: например, в конце 50-х годов, в качестве социально-психологических последствий коллективизации и индустриализации, когда в определенных социальных слоях начал иссякать ресурс патриотизма и доверия системе, накопленный за годы Великой Отечественной войны, и позднее, в 70—80-е годы, когда в связи с пугающими темпами научно-технического прогресса возникло новое мироощущение, усложненное психологической реакцией на бюрократизацию советского социума. Общей тенденцией позднего советского периода был рост неформальных отношений в малых группах на фоне деградация советской системы «коллективизма».[197] Наиболее яркими образцами прорыва за рамки официального коллективистского дискурса и санкционированной сверху практики были творчество писателей-деревенщиков и коммунарское движение.

Еще в первых подпольных молодежных кружках, быстро обнаруженных и разгромленных советской властью, реальный социализм осмысливался как неистинный, бюрократический или даже буржуазный. Его альтернативой для нескольких поколений советской интеллигенции стала в том числе и почвенническая идея, вновь пробудившая интерес к традициям, деревне, крестьянству, общине. Направлением, во многом опиравшимся на российскую консервативно-романтическую традицию, стало движение русских националистов и, в более широком смысле, возрождение национально-патриотической риторики в советских государственном, общественном и академическом дискурсах.[198] В какой-то степени отражением все той же тенденции сближения социалистический идеи и романтического консерватизма являлись попытки русских националистов бороться с вестернизацией советской молодежи, их небезуспешное стремление в 60—70-е гг. оказать влияние на партийно-государственный аппарат СССР: «последовательно адаптируя традиционализм к современным условиям, она [русская партия] начала с советского “красного” патриотизма, ксенофобски относящегося ко всему, что связано с западной (“буржуазной”) культурой, а закончила пропагандой ценностей русской деревни начала века и идеологии славянофилов века XIX».[199]

. В 70-е годы идеи альтернативного социализма и почвеннической соборности нашли своих сторонников в лице писателем-«деревенщиков» с их тоской по погибающему миру традиционной русской деревни и попыткой постановки экологических проблем. Деревенщики актуализировали антагонизм враждебного, холодного и безликого города и теплой деревни, индустриальных и традиционных ценностей. Русские националисты популяризовали «деревенщиков» и издавали их произведения в подконтрольных им журналах и издательствах, значительная часть писателей после общения с националистами проникалась их идеями.[200]

«Деревенская» тенденция была ярко выраженной не только в художественной литературе, по и в тематике и общем пафосе общественных наук, в частности, в литературоведении, этнографии и истории. После почти тридцатилетнего перерыва исследователи вернулись к изучению истории русского крестьянства и крестьянской общины. Вопреки постулатам марксизма-ленинизма, община в этот период представлялась им как демократический институт самоуправления, в противовес государственным бюрократическим структурам, и казалась «загадочным» институтом, в пей «находили привлекательные черты, утраченные современным обществом. Общину противопоставляли господствующему бюрократическому монстру».[201] К историографическим дискуссиям с большим интересом подключилась общественность.

Общинная проблематика казалась необыкновенно актуальной. Например, в 70-е годы уже цитированный здесь Н. И. Пруцков писал в своей научной работе: «Патриархальный мир вовсе не являлся чем-то однородным в социальном и идейно-нравственном смысле — только консервативным, только умирающим и противостоящим во всем прогрессу. Его собственная социальная структура, как и структура его идеологических и художественных эквивалентов, крайне сложна. Он выработал не только отрицательные качества, не только то, что становилось пережитками или предрассудками и что вступало в конфликт с поступательным ходом истории, но и то, что имело свое будущее, что стало играть положительную роль в движении человечества от капитализма к социализму, что откристаллизовалось как весьма ценная, жизненно необходимая национальная традиция, как золотой фонд культуры, что вошло в сокровищницу подлинно общечеловеческой цивилизации (курсив мой. — И. Г.). Речь идет о тех социальных и нравственных ценностях (любовь к земле и природе, к трудовому образу жизни, патриотизм, почтение к делам великих предков, сильно развитое чувство общности, привязанность к “отчему дому” и “семейным узам”, непосредственность отношений, верность лучшим народным обычаям, языку, хранению положительного национального жизненного опыта и т. п.), которые сложились за многовековую историю и которые безжалостно уничтожались вампиром-капиталом и капиталом-космополитом, но которые на новой основе возрождаются и приобретают положительный смысл в условиях социализма». С точки зрения Пруцкова, «ненаписанные, но обязательные законы народной этики, выстраданные многовековым опытом, входят в моральный кодекс советского общества».[202]

Уже позднее, во времена перестройки, «раскрестьянивание» — раскулачивание и коллективизация — осмысливалось частью интеллигенции как цивилизационная катастрофа, «космическая драма крушения целого мира», победа современной техники над природой, космосом, историей.[203] С утратой крестьянской культуры общественная мысль данного периода связывала духовные, культурные, социальные и экологические проблемы современности, а в крестьянском мире смогла рассмотреть в соответствии с запросом времени «отечественные, реально существовавшие традиции народного экономического и политического самоуправления, народной демократии».[204]

Очень ярким проявлением общинного экспериментирования в позднее советское время стало появление внутри официальной идеологии коммунарского движения. Это неформальное педагогическое движение, v одной стороны, продолжало традиции коллективной педагогики начала XX в., но в то же время являлось частью новой волны развития неформальных общественных движений в СССР.

Движение коммунаров началось в 1956 г. по инициативе п еда го га-новатора И. П. Иванова. «Иванов был человеком очень трезвым, — вспоминает R Соколов, — он реалистично смотрел на современное ему общество [...] Он был инакомыслящим, но смотрел на власть “слева”. Иванов был “большим католиком, чём Папа Римский”, он был коммунистом и марксистом больше, чем руководство страны. Он хотел идти не к прошлому или к Западу, а к реальному коммунизму, и мечтал о том, что когда в созданной им.педагогической коммуне вырастут коммунары, они изменят общество”».[205] Поздние формы коммунарского движения тесно переплелись с коммуналистским движением — «восстановлением общинной традиции самоуправления и взаимопомощи по месту жительства». В Ленинграде даже была предпринята попытка образовать семейную коммуну с общим жительством и воспитанием детей. Также имел место опыт создания педагогической общины в сельской местности, но дальше летнего отдыха дело не пошло.[206]

Помимо националистических и педагогических идей, в данный период приобретает актуальность и экологическая составляющая антимодерни-зационных настроений.[207] Лидеры экологического движения считали, что капиталистическая система продемонстрировала низкую эффективность в решении экологических проблем и в значительной степени сохранили приверженность социалистическому мировоззрению. При этом одной из их целей было создание с помощью педагогических технологий из детей «модели идеального человека», «человека будущего».[208]

Наибольшую идеологическую законченность из всех общинных движений данного периода приобрело анархическое неонародническое движение «за общинный социализм» (историко-политический клуб «Община»), В 1985 году его будущие лидеры А. Исаев и А. Шубин поставили перед собой цель выработать альтернативную модель социализма на основе ранних идей К. Маркса и концепции самоуправления. Они пришли к выводу, что права трудящихся не должны опосредоваться ни бюрократией, ни буржуазией, распоряжаться предприятиями должны самоуправляющиеся общины трудящихся. Низовой ячейкой территориальной самоорганизации должна была стать община жителей, начиная с собрания жителей дома.[209]

С начала 90-х гг. XX в., когда часть политической элиты и общества поддержала капиталистический путь развития России, общинные ценности стали вновь актуальными. Подобно тому, как это было в XIX в., предпосылкой активизации общинных движений в современной России стал социокультурный кризис, сопровождавшийся распадом существовавших прежде социальных связей и идентичностей. Как и прежде, социальной базой таких движений являются интеллектуалы, среди которых нередки такие, чьи общинные увлечения начались с их научных этнографических или историографических исследований.

В 1997 году, заканчивая свою монографию «Крестьянская община и кооперация России XX века», В. В. Кабанов писал: «Полагаю, что об-шинная тема потеряла свое современное звучание. Она отошла в область сугубо исторического интереса, стала абсолютным архаизмом, хотя отдельные ее раритеты, традиции и пр. еще долго будут в духовной жизни общества, поведения людей. Но это уже совсем другое. Главное — община, если не как панацея, то, во всяком случае, надежда “православных”, безвозвратно осталась в прошлом. Будущее уже не будет связано с ней. Сомнительная и перспектива кооперации...»[210] Прошло чуть больше десяти лет, и в широких слоях современного общества налицо возрождение интереса к общинной идее, которое идет в следующих направлениях:

— изучение феномена стойкого существования в российской социальной жизни традиционных ценностей, огромной роли неформальных институтов, отношений и связанных с ним социальных и экономических практик поведения;[211]

— развитие исследований маргинальных традиционалистских сообществ (например, тюремной, криминальных и молодежных субкультур);[212]

— поиск современным православием живых форм общинной жизни;[213]

— возрождение и развитие идей христианского социализма;[214]

— активизация леворадикальных (социалистических, коммунистических, анархических, альтернативных) молодежных движений;

— манипулирование русскими националистами и воцерковленной интеллигенцией идеей «соборного начала» русской культуры;[215]

— использование исторического опыта общинных движений в практике новых религиозных движений, в частности, неоязычниками;[216]

— современное развитие идей альтернативной педагогики;

— превращение публицистической критики феномена Homo Soveti-cus в академический интерес к феномену советского человека;[217]

— «ностальгия по СССР» как актуальная часть современного механизма коллективной идентичности, патриотизма как коммуникативной практики и, возможно, идеологического проекта современной власти.[218]

В постсоветское время общинное экспериментирование чаще всего происходит на той или иной религиозной основе, в нем участвуют как православные, так и адепты новых религиозных движений. Разной степени и разного качества религиозная составляющая присутствует в таких крупных современных коммунитарных поселениях, как педагогическая община «Китеж», возникшая еще в 1993 г., православная община о. Г. В. Василенко под Переславлем-Залесским, многочисленных пеоязыческих и экологических поселениях.

Разочарование в социалистическом пути и традиционная боязнь капитализма стимулирует поиск «третьего пути», в том числе и новых форм социальной солидарности в новых религиозных движениях. Одной из главный целей участников неоязыческого движения и движения экопоселений (чаще всего это представители интеллигенции) является «поиск себя».[219] Но сути, перед нами современный вариант преодоления отчуждения: язычество рассматривается участниками движения в качестве средства разрешения конфликта между природой и цивилизацией.[220] Идеологические и религиозные основы экопоселений самые разнообразные. Несмотря на то, что апелляция их духовных лидеров к истории России является скорее правилом, чем исключением, среди участников таких поселений гораздо более востребован западный опыт аналогичных движений, чем российская общинная мифология. Более того, одно из самых массовых направлений этого движения — движение за создание родовых поместий, связанное с именем В. Мегре, принципиально строится на идее частной собственности на землю.

Тем не менее риторика почти всех современных общинных движений указывает на общинность как цивилизационную черту России. Главными социальными идеями русских язычников также становятся общинные идеи, уже никак не связанные с «традиционным» российским православием: «Мы, русичи, — прирожденные общинники и артельщики. Товарищество у нас в крови: это одно из проявлений нашей национальной самобытности».[221] Подобным образом деятели современного пионерско-тдвижения пытаются переосмыслить его ценности с учетом «социальноментального пространства России, ее особенностей как цивилизации; пбщинности как характерной черты русского духа, русской ментальности (у философов это называется коммюнитарность). Общинный характер жизни объективно предполагает не просто существование организаций, а преобладание в них коллективистского начала над индивидуальным; идеи социального равенства».[222] В наши дни некоторые адепты комму-парского движения пытаются провести ревизию языка собственного идеала в сторону увеличения ее патриархальной составляющей: «вместо идеала “счастье людей” предлагается благополучие группы, когда название “коллектив” заменяют названием “семья”, когда бывшего “комиссара” начинают называть “Отцом” (“папой”)».[223]

Несмотря на подобную актуальность, в российской историографии последних двух десятилетий проблематика общественных движений общинного толка — то есть тех, ценностная система участников которых строится вокруг идеалов человеческой солидарности, равенства и справедливости, гармоничной общественной жизни, коммунитаризма, взаимопомощи и кооперации — практически утратила свою актуальность. Эта утрата была вызвана гиперактуализированностью в массовом историческом сознании «тоталитарного» опыта XX века, в контексте которого сегодня и воспринимается вся история российского общественного ннижения. После короткого периода поиска альтернатив тоталитаризму и истории кооперации, либерального народничества и новой экономической политике вина за неудачу советского эксперимента была возложена на социалистическую (коммунистическую) идею. В то же время в зарубежной науке интерес к подобным темам не угасал. И только междисциплинарные исследования конца 90-х помогли уже на новой теоретической основе вернуть человека общинного в поле зрения современной гуманитаристики, осмыслить историю социалистических и прочих общинных движений XIX—XX вв. как важнейшую творческую составляющую истории российской культуры и поставить вопрос о российской общин пости как варианте нормы современных обществ. Этому направлению гуманитаристики еще предстоит выработать свои теоретические и методологические основы, свой понятийный аппарат в противовес «обычным и поднадоевшим сравнениям “коллективистской России” и “индивидуалистического Запада”»,[224] а также крайне абстрактной категории «соборности», весьма туманное определение которой в настоящее время становится одним из краеугольных камней рефлексии цивилизационной специфики России.[225]

Таким образом, история пресловутого российского коллективизма скорее напоминает историю непреодоленного традиционализма, а решающую роль в складывании репутации России как «соборной» цивилизации играют коллективистские утопии интеллектуалов и бюрократов, а не практические опыты воплощения общинного идеала. Общинный дискурс в России самодостаточен, он мало связан с общинной практикой и никогда не зависит от ее успешности. Напротив, в повседневной жизни для современных россиян характерна высокая степень индивидуализма, удивительная неспособность к солидарности и коллективному действию по отстаиванию своих прав и достижению общих целей.

Ирина Гордеева

Введение

Коммуна — это, прежде всего, многозначное слово, которым в русском языке обозначались разные понятия и явления, не очень похожие друг на друга — от светлого будущего, ради которого стоит терпеть лишения и бороться («в коммуне — остановка»), до особым образом организованной колонии для несовершеннолетних правонарушителей (известная коммуна А. Макаренко и подобные ей). Известны «бытовые коммуны», представляющие собой форму устройства быта в общежитии, преимущественно у молодых рабочих или студентов. Однако нас интересует здесь явление, которое словом «коммуна» обозначается, пожалуй, чаще всего, — разновидность советского колхоза.

Вот одно из определений, где обозначены основные параметры этого явления: «Коммуна, прежде всего сельскохозяйственная коммуна, — это форма коллективной организации, при которой производственная деятельность осуществляется сообща. Все блага принадлежат коллективу. Семьи живут в общих домах, питаются в общих столовых; дети воспитываются в общих яслях, детских садах и школах. Вознаграждение труда в форме заработной платы или в какой-либо другой форме распределения дохода отсутствует, поскольку коммуна берет на себя обеспечение своих членов всем необходимым».[226] Как мы увидим, описания образцовых коммун стремились нарисовать картину, в максимально возможной степени отвечающую этому определению. Итак, признаки коммуны таковы: обобществление средств производства, использование этих средств в труде лишь участниками коммуны, притом что их труд не предполагает денежного вознаграждения; обобществление быта, равно как и воспитания детей.

Образцовые хозяйства, построенные на коллективных принципах, упоминаются в программных заявлениях большевиков еще до их прихода к власти. Так, в проекте резолюции по аграрному вопросу и в своей речи 22 мая 1917 на съезде Советов крестьянских депутатов Ленин требует перехода помещичьих земель в общенародную собственность, призывает к передаче помещичьих сельскохозяйственных орудий и скота в ведение местных крестьянских комитетов для обобществленного использования, а также заявляет о том, что «надо поощрять устройство из каждого крупного помещичьего имения образцового хозяйства с общей обработкой земли наилучшими орудиями под руководством агрономов и по решениям Советов депутатов от сельскохозяйственных рабочих».[227]

В ленинской формулировке есть несколько ключевых слов, которые требуют комментария и соотнесения с политикой большевиков в первые послереволюционные годы. «Обобществленное использование» и «местные крестьянские комитеты» означают здесь, что сельское общество, община, распределяет землю среди своих членов. Но упоминаются и «советы депутатов от сельскохозяйственных рабочих» — именно они, сельские пролетарии, будут главными союзниками советской власти в деревне. Тогда как крестьянин, ведущий собственное семейное хозяйство и владеющий средствами производства, в рамках ли сельской общины (подавляющее большинство крестьян), или независимый от нее фермер (незначительное меньшинство выделившихся из общины после столыпинской реформы), видится большевикам мелкобуржуазным элементом, чуждым социализму.

Вскоре у большевиков появилась возможность посмотреть, как все это выглядит на практике. Теодор Шанин описывал ситуацию 1918 года так: «Временное правительство было свергнуто, мир подписан, крестьянский самозахват земли узаконен. Земля на местах проворно распределялась сельскими общинами. Солдаты возвращались по родным деревням, заявляли свое право на земельный пай и растворялись в общине — та самая масса революционных солдат, большинство которых Ленин в конце 1917 года называл “прогрессивным крестьянством”, исчезала на глазах».[228]

В скором времени новой власти пришлось лицом к лицу столкнуться с крестьянством в ходе проведения политики продовольственных реквизиций, причем крестьянское сопротивление было объявлено «волной кулацких восстаний». Для помощи реквизициям и организации «раскулачивания» были учреждены комитеты бедноты, состоящие из сельских пролетариев. Шанин указывает, что именно тогда, летом 1918-го, начал планомерно создаваться образ деревенских богачей и буржуев, ведущих классовую войну голодом против пролетариата как города, так и деревни, гак что понятие «кулак» было принято на вооружение для определения гсльских врагов социализма.

Как это следует из приведенной выше цитаты, большевики ориентировались на крупные и, как ожидалось, более эффективные социалистические хозяйства. Крестьяне в результате социалистического переустройства деревни должны были превратиться в работников этих предприятий. Однако и после прихода к власти им так и не стало вполне понятно, что это будут за крупные хозяйства: государствеииые (совхозы), коммуны или какие-то другие. Во всяком случае, коммуна рассматривалась как одна из возможностей.

О своем видении специфики и задач аграрной коммуны пишут в своей хрестоматийной «Азбуке коммунизма» Н. Бухарин и Е. Преображенский. Они сравнивают коммуну с другими возможными формами коллективизации — товариществом по общественной обработке земли и артелью. Так, общественная обработка земли представлена как самая первая ступень коллективизации: земля сельского общества не делится на полоски, а обрабатывается миром. Вся собственность крестьян у них и остается, только машины и лошади определенное время будут работать на все село. Артель предполагает более продвинутую форму обобществления: это не временное, а постоянное объединение, но не затрагивающее быт, а призванное сделать труд крестьян коллективным. Коммуна же — объединение не только в области производства, но и в сфере распределения и потребления.

Авторы сетуют на то, что средний размер коммун невелик, ведь это не позволяет продемонстрировать выгоды крупного коллективного хозяйства: «На пространстве в 80 десятин не все машины могут быть использованы с полной выгодой и не всегда можно организовать плодосменное хозяйство. Однако и то, что достигается даже объединением в среднее хозяйство, имеет огромное значение. Используется выгода от разделения труда, часть женщин освобождается от работ на кухне и помогает быстрей кончать все сельскохозяйственные работы, является возможность обойтись меньшим количеством лошадей, все работы заканчиваются вовремя, земля обрабатывается лучше, в результате урожайность выше, чем на крестьянских полосах.

Экономия в рабочих силах, достигаемая в коммуне, сказывается уже па том, что большинство коммун предпринимают ряд работ не земледельческого характера: строят мельницы, открывают кустарные мастерские, ремонтные и иные и т. д.»[229]

Отметим, что работы неземледельческого характера в коммунах на протяжении всех 1920-х годов были не столько результатом экономии рабочих сил, сколько суровой необходимостью, вызванной острой нехваткой промышленных товаров.

Как можно видеть, обозначенные авторами предполагаемые преимущества сельскохозяйственной коммуны лежат в области более рациональной организации хозяйства: объединение участков обеспечивает рациональное использование скота и сельскохозяйственных машин при обработке больших площадей. Повышению эффективности способствует также и более широкое участие женщин в работах, которое становится возможным при обобществлении бытовых функций, раньше целиком реализовывавшихся в пределах домашнего хозяйства.

Однако реальность противоречила идеальным представлениям. Во-первых, производительность в коммунах отнюдь не возрастала чудесным образом в два или три раза, хотя публикации об образцовых коммунах и пытаются показать нам более высокие урожаи и надои, чем у крестьян-единоличников. Во-вторых, реальные коммуны, даже те, которые ставились в пример, были весьма невелики по размеру; так было вплоть до конца 1920-х годов, когда началась форсированная коллективизация и укрупнение хозяйств, что во многих случаях было чистой воды надувательством. До «великого перелома» коммуны производили ничтожно малую часть сельхозпродукции: доля коллективных хозяйств вообще до конца 1920-х годов будет весьма невелика. Так, в 1923-1924 годах на колхозы приходилось лишь 0,75% пашни и 0,8% едоков;[230] в 1927 — 1928 годах единоличные крестьянские хозяйства занимали 97,3%) посевных площадей, имели 90% средств производства, и только одна пятая из них пользовалась наемной рабочей силой.[231] Доля посевов колхозов в урожае 1928 года едва превышала 1 %; если учесть, что коммуны составляли в январе 1928 года менее 8% колхозов, то станет понятно, что настоятельная пропаганда коллективизации и, в частности, коммун как наиболее решительного шага к новой, социалистической деревне, в реальной деревне имела лишь относительный успех.

Картина, которую рисуют публикации об образцовых коммунах, обычно приуроченные к всесоюзным сельскохозяйственным выставкам, выглядит так: у истоков коммуны (образованной, чаще всего, в годы Гражданской войны) стояла либо группа бедняков, либо сильная личность, рабочий или крестьянин (зачастую член партии),[232] который благодаря своей энергии помог коммуне продержаться до конца Гражданской войны. Коммуны в основном однородны в социальном отношении и состоят преимущественно из бедных и беднейших крестьян, то есть той социальной группы, на которую советская власть опирается в деревне. Однако состав коммун не оставался в эти годы постоянным: люди вступали в коммуну и выходили из нее, причем в эпоху военного коммунизма и продразверсток зажиточные крестьяне становились членами коммун лишь временно и не по убеждению, а только потому, что считали это способом пережить тяжелые времена и избежать репрессий. Они покинули коммуны с началом нэпа или же их исключили за умонастроения, разлагавшие дух коммунаров.

В этой картине есть, возможно, некоторая доля истины, но при этом умалчиваются некоторые важные подробности. Более правдоподобная характеристика изначального состава первых советских коллективных хозяйств, значительную часть которых составляли коммуны, принадлежит Сергею Маслову и заслуживает того, чтобы процитировать ее целиком: Социальные пласты, из которых рекрутировались участники колхозов первого периода, были разнообразны. Ясно выделялась значительная группа фабрично-заводских рабочих, выброшенных из городов и предприятий разрушением промышленности. Еще в 1917 г., в первый год революции, они одиночками и группами потянулись из городов в деревни, надеясь в них как-нибудь пережить тяжелое время безработицы и бесхлебья в городах. Вторую группу составляли городские ремесленники, приказчики, бывшие торговые агенты, мелкие городские служащие, лица либеральных профессий. Все они прежде постоянно проживали в городах, но, как и рабочие, оказались в них без заработка и хлеба или с заработком, но без хлеба. Третья группа слагалась из лиц, считавшихся постоянно проживающими в деревне, но зарабатывавших свое основное пропитание отхожими неземледельческими промыслами, — плотники, каменщики, извозчики, домашняя прислуга, торговцы в разнос и т. д. Четвертая группа состояла из людей, крепко связанных с землей, но без собственных хозяйств или с хозяйствами, ничтожными по размерам и доходам — сельскохозяйственные рабочие, служащие прежних имений, владельцы бескоровных и безлошадных дворов, вынужденные пополнять свой скромный крестьянский доход от собственных хозяйств заработками на с троне. В пятую группу входили “столбовые крестьяне”, крепкие земле и хозяйству, и жившие исключительно трудами рук своих на собственном поле и в своем дворе».[233] С наступлением нэпа численность коммунаров из i первых трех групп падает, а доля крестьян в коммунах увеличивается.

Шейла Фитцпатрик также отмечает этот важный для первых послереволюционных лет процесс: хлынувший в деревню поток бывших крестьян, которые уже стали рабочими в городе. Им давали землю, но ни скота, ни сельскохозяйственных орудий они не имели, а потому считались бедняками, а следовательно, союзниками новой власти. «Эти “бедняки” нередко выступали зачинщиками конфискаций “лишнего” скота и инвентаря у зажиточных крестьян, помогали большевистским продотрядам отыскивать припрятанное зерно и становились активистами в комитетах бедноты». И далее Фитцпатрик делает ценное наблюдение: «Представления большевиков об их союзнике — бедняке сложилось под влиянием этих вернувшихся отходников и рабочих, грамотных, повидавших мир, а также солдат, демобилизованных из армии в то же время или несколько лет спустя».[234]

Существенно, что земля созданных в эти годы коллективных хозяйств по происхождению не была крестьянской (в составе земельной площади коммун крестьянские земли составляли 10%, остальные были бывшие помещичьи, монастырские, церковные, казенные); в артелях доля крестьянской земли была больше, но и эти земли чаще всего не являлись вкладом коммунаров, а были в основном отобраны в революцию у зажиточных крестьян, поселившихся после столыпинской реформы на хуторах.[235] Это связано, в частности, с очерченным выше социальным составом коммун и с политикой властей, поощрявших создание хозяйств в экспроприированных владениях; такая доля крестьянских земель в земельном фонде коммун опровергает иллюзию, которая могла бы создаться у невнимательного читателя советской пропаганды относительно того, что крестьяне могли по собственной воле и исходя из своих убеждений вдруг решить объединиться, чтобы улучшить условия своей жизни, выйти из общины и организовать коммуну, внеся туда свой земельный надел в качестве пая.

Столкнувшись с голодом и невозможностью обеспечить снабжение города продовольствием посредством систематического ограбления крестьян продразверсткой в годы военного коммунизма, советская власть пошла на то, что было представлено как временное отступление: новая экономическая политика предполагала замену разверстки налогом, разрешение рынка, сдачу земли в аренду и разрешение использовать наемный труд.[236] Коммуны, которые выжили в тяжелые годы голода и не прекратили свое существование в эпоху, когда власть не раз переходила из рук в руки; коммуны, которые пережили бандитские налеты, зачастую организованные теми самыми кулаками, чье имущество было экспроприировано и взято в коммуну, — эти коммуны оказались в новой ситуации: их состав поменялся, потому что одни вышли из коммун, чтобы снопа вести единоличное хозяйство в условиях нэпа, а другие вернулись с фронтов Гражданской войны. Коммунам, все еще весьма немногочисленным, предстояло стать участниками рыночных отношений в конкурентной среде, притом что правительство утратило прежний интерес к коммуне как форме сельскохозяйственного предприятия.

Невысокая — менее одной десятой — доля коммун в общем числе коллективных хозяйств объясняется тем, что в условиях, когда коллективизация еще не стала единственным способом выжить, а ее формы крестьяне были вольны определять самостоятельно, наибольшей популярностью пользовались товарищества по обработке земли (ТОЗы), которые не требовали от крестьян обобществления земли, скота и жилища. Коммуна же предполагала высшую степень обобществления имущества и — но крайней мере в первые послереволюционные годы — строилась на эгалитарном принципе распределения. Само по себе равенство доли получаемых благ, никак не связанное с трудовым вкладом, не вызывает возражения, когда сообществу особенно нечего делить, но более зажиточное и сытое время нэпа ставит коммунарский эгалитаризм под вопрос. Тем более что и соображения эффективности хозяйства начинают играть свою роль: требуется такая организация труда, которая стимулирует работников.

Мы можем увидеть, как изменяется отношение власти к коммунам, но ставке сельскохозяйственного налога: в первые годы нэпа, как полагалось по закону, налог взимался с коммун в том же размере, что и с других сельхозпроизводителей (в реальности многие образцовые коммуны пользовались льготами), с 1924 года все колхозы уплачивали налог по ставке, уменьшенной на четверть, причем в 1928 году коммуны были выделены на общем фоне, они получили тридцатипроцентную скидку (артели остались со скидкой 25%, скидка ТОЗов составляла 20%).[237] Разница в налогообложении давала преимущество коммунам вплоть до 1931 года, однако уже с начала 1930-го, по ходу форсированной коллективизации, основной формой колхоза объявляется артель, что в конечном счете ведет к исчезновению коммун.[238] Впоследствии они были окончательно осуждены Сталиным, который заклеймил элитарризм коммун, назвав его «мелкобуржуазным» в своем докладе, посвященном итогам первой пятилетки, на XVII съезде ВКП (б) в 1934 году. Коммуны выполнили свою функцию и уступили место колхозам-артелям без левацких тенденций — хотя бы только декларативных. Артели были более уместными в системе командной экономики, где экономическая деятельность направляется партийным руководством (в частности, через политотделы при машинно-тракторных станциях), и более-практичными, потому что колхозникам было разрешено, наряду с работой на колхоз, делать самостоятельный вклад в собственное пропитание на собственном огороде.

В двадцатые годы официальная политика задавала основные условия, но не предопределяла исчерпывающим образом реальные обстоятельства существования коммун и их внутреннюю организацию. Власти требовали от коммун регистрации в местных органах власти, причем у каждой коммуны должен был быть свой зарегистрированный устав. Эволюция отношения властей к коммунам наглядно отражается в истории примерных уставов коммун, которые должны были задавать ориентиры для реальных уставов. Первый примерный устав коммуны, выпущенный народным комиссариатом земледелия в июле 1918-го, предполагал прямое воплощение коммунистических идей: полное обобществление собственности, работа по способностям, распределение по потребностям, запрещение использования наемного труда, передача излишков продукции местным властям, следование общим принципам коммунизма. В отличие от артелей и ТОЗов, примерные уставы которых были выпущены значительно позднее, коммуны рассматривались не только как важное звено экономики и социальной системы, но и как явление политически значимое. От артелей не требовали ни политизации, ни борьбы с капитализмом в деревне. Сравнение выпущенных в разное время примерных уставов артелей и коммун показывает,[239] что разница между артелями и коммунами в разных вариантах то увеличивалась, то уменьшалась, причем в основном дело касалось вкладов участников при вступлении и при выходе, порядка разделения продуктов труда и вознаграждения. Примерные уставы коммун 1922, 1923, 1926, 1928 и 1929 годов представляют собой постепенное отступление от эгалитаристских идеалов, зафиксированных в первых уставах (1918 и 1919 годов).

Главным органом управления коммуны, в соответствии с уставом, было общее собрание, которые выбирало совет коммуны и ее председателя. В публикациях о коммунах уделяется много внимания тому, как устроено управление и самоуправление коммун, чему посвящены и как проходят собрания. Реальные уставы коммун могли отличаться от предложенных, а следование предписанным там положениям всегда оказывалось предметом интерпретации, но об этом мы можем только догадываться по косвенным признакам, потому что большинство публикаций не уделяют этой разнице внимания.

Названия коммун зачастую отражают идеологические устремления эпохи и надежды на радикальное изменение жизни если не прямо сейчас, в только что наступившей новой эпохе, то в недалеком будущем. Приведем лишь некоторые из них, встретившиеся нам в журнале «Коллективист», издававшемся Колхозцентром: «Надежда», «Заря», «Заря № 5» (включение номера в название могло быть связано с историей коммуны и были обычной практикой, ср. не только «Кудрово-2», по и, например, «Венера № 2»), «Рассвет», «Расцвет», «Майское утро», «Весеннее утро», «Пробуждение», «Заря справедливости». Новые ценности звучат в названиях «Просвещение», «Свобода», «Равноправие», «Вольный пахарь»; статус коммуны как образца, задающего ориентиры, выражается в метафоре источника света в темноте, маяка: «Пролетарский маяк», «Луч света», «Луч солнца», «Свет ленинизма», «Путеводная звезда», причем желаемое состояние может мыслиться как итог пути («Путь», «Путь к новой жизни», «Тернистый путь», «Путь звезды», «Верный путь ленинизма»). Ряд названий содержат указание на социальное положение устроителей коммуны — «Беднота», «Из бедных труд», «Путь батрака», «Юный пахарь», а молот («Молот», «Плуг и молот», «Соха и молот») призван засвидетельствовать принадлежность коммунаров к победившему пролетариату. Некоторые названия — такие как «Красное Знамя», «Красный Боец», «Красные Орлы» — говорят, вероятнее всего, о том, что коммуны созданы либо демобилизовавшимися красноармейцами, либо бывшими красными партизанами. Прилагательное «красный» в этом значении часто встречается в названиях колхозов. Целая группа названий требует более пристального внимания, поскольку лозунги советской власти в них не отражены, а заменены другими, более конкретными или же более абстрактными, но более нейтральными, «общечеловескими» ценностями. Названия «Муравей», «Любовь к труду», «Труди отдых», «Общий труд», «Братский союз “Диво”», «Новая Жизнь», «Новый Мир», «Крепость» вполне могут принадлежать коммунам религиозных групп, например толстовцам, баптистам или сектантам. В ходе разоблачительных антирелигиозных кампаний конца 1920-х годов такие хозяйства (которые по своим экономическим показателям, как правило, сильно отличались в лучшую сторону от рядовых советских колхозов) попали под удар.

Стоит напомнить, что в реальности участниками коммун могли оказываться люди, очень разные по своему происхождению, а также по своим политическим и этическим взглядам и убеждениям. Заграничные наблюдатели были склонны ставить сельскохозяйственные коммуны крестьянской бедноты в один ряд с коммунами, городскими и сельскими, рабочих и студентов,[240] а также еврейскими сельхозкоммунами.[241] Некоторые группы анархистов, интеллигенция и религиозные секты также создавали свои сельскохозяйственные коммуны, которые поначалу поддерживались правительством, потом не более чем допускались, а после 1929 года активно преследовались.[242] Между тем, как представляется, было бы ошибкой смешивать эти два существенно разные явления: с одной стороны, независимое от государственной политики движение, руководствующееся разнообразными идеологемами, которые подвигают энтузиастов к эксперименту коллективного быта и коллективного сельскохозяйственного производства, и, с другой стороны, одна из продвигаемых властью моделей коллективизации сельского хозяйства, формы которой, по крайней мере на уровне деклараций, совпадают с коммунитарным идеалом, однако на практике чаще всего получают непохожее воплощение, — по причине разницы мотивации участников коммунитарных движений и членов советских сельхозкоммун. Последние в массе своей, независимо от своих убеждений, либо были вынуждены идти в коммуну, чтобы выжить, либо использовали ее как возможность устроиться поудобнее в меняющихся условиях.

Источники, которые мы привлекаем в этой работе, имеют свою специфику. Они включают в себя и воспоминания основателей коммун, и отзывы людей, посетивших коммуны, а также материалы по обмену опытом между коммунами и местными властями. Здесь встречаются подробные статистико-экономические данные, касающиеся населения, инвентаря и скота в коммунах (в частности, опубликованные данные обследования коммун, проведенного в 1923 году силами Московского Высшего Кооперативного института).[243] Однако все эти данные служат идее пропаганды новых, прогрессивных форм хозяйствования. Наиболее очевидно это проявляется в нашем главном источнике — выпущенных по большей части в 1920-е годы брошюрах, которые если не являются в прямом смысле самоописанием коммун, то, во всяком случае, выполняют «презентационную» функцию: там изложена история создания, охарактеризованы хозяйственная практика и быт коммунаров. Текст строится как рассказ о положительном опыте, представляющий коммуну в наилучшем с точки зрения текущей официальной политики свете. Риторика, призванная создать образ коммуны как элемента коммунистического общества и подвигнуть тех, кто принимает решения, на помощь коммунам, присутствует даже в упомянутой выше публикации результатов статистического обследования.

Таким образом, преимущественно мы будем анализировать форму и содержание текстов публицистического характера, однако в том же ряду окажутся тексты более специальные (статистико-экономические) и более художественные (описания жизни в коммунах, созданные писателями), если они выходили в том же формате книг или брошюр, посвященных конкретной коммуне. Похожего рода материалы мы будем привлекать и в качестве фона: дело в том, что до публикации в виде отдельной «монографической» брошюры соответствующие тексты полностью или часгичио печатались в журнале, посвященном распространению прогрессивного опыта в области социалистического сельского хозяйства — в журнале «Коллективист». Рассказы об образцовых коммунах печатались в особой рубрике, приуроченной к готовящимся всесоюзным сельскохозяйственным выставкам, где коммуны состязались в своих успехах, а победители получали призы (в виде, например, трактора). Одновременно в этом же журнале мы находим информацию об обычных, рядовых коммунах, репортажи и «сигналы» с мест, присланные селькорами. Обычная, не имеющая статуса образцовой, коммуна попадает в журнал стараниями селькора, который либо делится полезным отитом, который может быть сочтен за образцовый, либо описывает проблемы и разоблачает недостатки. Параллельное чтение таких материалов позволяет выделить реализованные в них клише, а иногда и заглянуть по ту сторону ретушированной картинки образцовой коммуны, подготовленной к сельскохозяйственной выставке.

Мы попытаемся посмотреть, как строится презентация, коммун, как в этих публикациях представлена точка зрения самих коммунаров, как показаны развитие и внутренняя организация коммун, результаты их хозяйственной деятельности, их социальные и человеческие достижения. Ведь фактически коммуны предлагали своим участникам новую модель общества, в рамках которой и школьное обучение детей, и принципиально иная роль женщины, и обучение взрослых — все это, казалось бы, позволяло заложить основы новой крестьянской культуры, утверждавшей себя в столкновении с традиционной культурой зажиточного крестьянства. Публицистическая окраска предлагаемой информации о коммунах подчинена задаче облегчить существование коммун в условиях изменчивой официальной политики.

Один из разделов книги Ш. Фитцпатрик о крестьянах сталинской шохи красноречиво назывется «Потемкинская деревня». Под «потем-кииством» автор имеет в виду идеализированные и искаженные представления государства о сельской жизни, как они проявлялись в 1930-х годах. В выступлениях Сталина говорилось не о мире, каким он был, а о том, каким он должен был стать. «Образом этого мира заменял картину реальной жизни метод социалистического реализма в литературе и искусстве. [...] Потемкинская деревня обладала всеми благами и высокой культурой, каких не было и в помине в настоящей российской деревне; крестьяне там были счастливы и не думали возмущаться советским строем; там царил вечный праздник и всегда светило солнце. Именно потемкинскую деревню можно было увидеть в кино. [...] Многие публичные ритуальные действа с участием настоящих крестьян, как, например, всесоюзные съезды колхозников-ударников или стахановцев, наделе служили изображению потемкинской деревни. Роли крестьян в этом спектакле играли не профессиональные актеры, а, если можно так выразиться, профессиональные крестьяне, специализировавшиеся на воплощении образа советского крестьянства».[244]

Фитцпатрик, изучавшая, в частности, письма в «Крестьянскую газету» и описавшая стратегии приспособления крестьян к советской власти, отмечает, что спрос на «потемкинских крестьян» был не только на уровне центральной власти: «Местные газеты помещали фотографии, на которых стахановки районнного масштаба доили коров или внимательно слушали речи на собрании в районе. [...] Потемкинство имело место и в практике повседневной жизни деревни, а именно на многочисленных формально проводившихся колхозных собраниях, представлявших собой главное культурное достижение, связанное с коллективизацией».[245] Дальше Ш. Фитцпатрик пишет о том, что потемкинство предоставляло крестьянам новые возможности для манипулирования начальством, заинтересованным в поддержании этого образа.

Корни этого явления, многое объясняющего как в жизни советской деревни, так и в текстах, посвященных этой жизни, очевидно, восходят к более раннему периоду, когда только создавался тот особый советский дискурс, который постепенно вытеснил из печати сколько-нибудь достоверную информацию о происходящем в реальности. Мы попытаемся показать, из чего формировался «потемкинский» образ в более ранний период, преимущественно в 1920-е годы, при этом фокусируясь не на деревне в целом, а на коммуне как образцовой форме коллективного хозяйствования. На расхождение реальности и ее представления в этот период указывали еще некоторые публикации. На них опирается, в частности, Роберт Уэссон: например, он цитирует советского автора, обследовавшего в 1927—1928 годах 13 колхозов, из которых 7 формально были коммунами, но настоящая коммуна была только одна, — и та существовала на уставе артели.[246]

В первом варианте этой работы, в целом написанной в 1977 году, были использованы материалы, предоставленные библиотекой им. В. И. Ленина в Москве, а также библиотекой Университета Paris X в Нантерре. Эти материалы были посвящены пятнадцати образцовым коммунам. При подготовке русского варианта многие разделы были существенно переработаны с опорой на целый ряд публикаций, которые появились за прошедшие с тех пор годы. В этом варианте работы мы периодически используем данные и по другим коммунам, опираясь на более широкий круг источников, — в тех случаях, когда они могут пролить свет на новые аспекты обсуждаемых материалов.

Охарактеризуем кратко образцовые коммуны, данные о которых составляют основной корпус материалов — монографические очерки о коммунах, изданные отдельными брошюрами с 1923 по 1933 годы. Они разнообразны по своим характеристикам и расположению (все, за исключением одной коммуны, находятся в европейской части страны), по обладают важными общими характеристиками, которые позволяют судить о том, что было принадлежностью статуса «образцового» хозяйства, — в частности, какие подробности истории коммуны было разрешено включать в такую публикацию.

«Кудрово» (Ленинградская область).[247] Коммуна была основана в 1918 году тремя бедняцкими семьями (всего 26 человек) под Лугой, в Петроградской губернии. Один из основателей был большевиком. В условиях военного коммунизма развитие коммуны шло медленно. В 1926 году коммуна распадается, но в шести километрах от Ленинграда появляется новая коммуна «Кудрово-2». Коммуна специализируется на мясомолочном животноводстве и овощеводстве. В 1929 году, отвечая веяниям времени, коммуна укрупняется, соединившись с двумя соседними артелями, и число участников достигает 212 человек. Близость Ленинграда накладывает свой отпечаток на деятельность и организацию коммуны.

«Новый Свет» (Самарская губерния). Коммуна создана крестьянами-бедняками в марте 1919 года в Пугачевском уезде, довольно далеко от уездного города и, соответственно, от железнодорожной станции и рынка.

Хотя все стороны хозяйственной жизни обобществлены, на зиму члены коммуны возвращаются с хутора жить в деревню по своим избам, подобно членам местных артелей, которые ведут собственное домашнее хозяйство и живут в деревне. Коммуна сильно пострадала от бандитизма. Во время страшного голода 1921 года в коммуне не было смертных случаев, тогда как вокруг от голода погибло до двух третей населения. В 1923 году, когда собирались данные для публикации о коммуне, в ней участвовали 20 семей (92 человека).

«Ялта» (Самарская губерния): коммуна, основанная в 1920 году в гом же Пугачевском уезде, что и коммуна «Новый Свет», двадцатью двумя семьями батраков на бывшей помещичьей земле, точно так же подвергалась разгрому со стороны бандитов. В коммуне осуществлено полное обобществление труда, имущества и потребления. С самого начала уровень образованности крестьян довольно высок, поскольку в коммуну принимались только крестьяне, умеющие читать. В отличие от «Нового Света», здесь имеется своя школа, комсомольская и партийная ячейки; кроме различных собраний здесь устраиваются спектакли. В 1923 году в коммуне участвовали 23 семьи (94 человека).

Сельскохозяйственная коммуна «Дача № 1» (Тамбовская губерния). Основана в июне 1918 года в Борисоглебском уезде несколькими семьями бедняков и середняков, инициатор создания был беспартийным. Изначально что была артель, за несколько лет испытавшая множество бед, характерных для эпохи Гражданской войны: мобилизации, пострадавшие из-за пожара урожаи, неоднократные вооруженные нападения бандитов, вынужденные переходы с места на место. В 1922 году треть участников отделилась и образовала артель «Дача № 2», оставшиеся же приняли устав коммуны. В 1923 году коммунары (105 человек) живут в общежитии, питаются совместно, при коммуне имеется школа, библиотека и театр.

Коммуна им. Ленина (Тамбовская губерния).[248] Создана в Кирсановском уезде в 1923 году, то есть вскоре после крестьянской войны на Тамбовщине (ликвидации «антоновщины»), тридцатью реэмигрантами, вернувшимися в Россию из Америки. Это не единичный случай, когда в Советскую Россию приезжали группы реэмигрантов или просто иностран-цев-коммунистов, чтобы наладить свое коллективное хозяйство. Хлопоты К. Г. Богданова, основателя коммуны, в ВСНХ и Наркомземе увенчались успехом: коммуне были переданы земли кн. Рейтер-Оболенского. Вложив все свои сбережения в привезенные с собою инструменты и инвентарь, коммунары добиваются в бывшем господском владении рекордных урожаев; вскоре коммуна объявлена властями «образцовой». Здесь имеются собственные предприятия — чугунолитейный и сыроваренный завод, мастерские, школа, клуб, баня, прачечная, пекарня. В 1928 году в клубе имеется собственная киноустановка и радиоприемник, население коммуны — 315 человек.

Сельскохозяйственная коммуна им. Карла Маркса (Гомельская губерния). Коммуна была основана в феврале 1921 года, т. е. уже в период перехода к нэпу, двумя братьями из семьи зажиточных крестьян. Перед тем они служили в Красной Армии и проживали в городе; один из них был секретарем волостного комитета РКП (б). На предложение создать коллективное хозяйство отзываются семь семей из их деревни, которые, впрочем, были настолько бедны, что им практически нечего было вносить в фонд обобществляемого имущества. В скором времени это хозяйство принимает устав коммуны. К 1923 году, несмотря на враждебные настроения крестьян по отношению к коммунарам, коммуна насчитывала 40 человек и не распалась, как это произошло с несколькими коммунами в округе.

Коммуна «Третий Интернационал» (Центрально-Черноземная область).[249] Основана весной 1919 года бедными крестьянами, демобилизованными из Красной Армии, уроженцами двух соседних деревень Воронежской губернии. Располагалась на территории бывшего господского владения, но была разгромлена входе Гражданской войны. В 1920 году из 170 остались лишь 17 коммунаров, которые были вынуждены выходить на работу в поле с оружием. При коммуне имеется детский дом. Начиная с середины 1920-х в ограниченных масштабах используется наемный труд, а коммунарам выплачиваются заработки и премиальные. В ходе коллективизации объединения и слияния с артелями к 1929 году увеличивают численность коммунаров до 240.

Коммуна им. Ленина (Оренбургская губерния). Первоначально коммуна была организована в селе Богдановка, находящемся в степи на левом берегу реки Урал и основанном в 1910 году переселенцами с Украины. Коммуна создана в феврале 1919 года шестьюдесятью крестьянами, по инициативе большевиков. Эта местность несколько раз переходила из рук в руки в ходе Гражданской войны, и коммуна фактически перестала существовать. В 1920 году две коммуны, слившись в одну, переселяются в Илекский уезд Оренбургской губернии. Имя Ленина коммуна принимает в 1924 году (перед тем она называлась «Сознание», затем «Сознание свободного труда»), В 1930 году гигантомания местного начальства приводит к тому, что к коммуне, до тех пор насчитывавшей чуть больше сотни участников, присоединены 17 колхозов, что доводит численность участников до 7000 человек; коммуна, однако, выжила, потому что вскоре эти же колхозы отделили и перевели на устав артели. В качестве автора публикации 1933 года указан сын организатора коммуны.[250]

Коммуна «Новая Жизнь» (Донская (ныне Ростовская) область). Как указывает источник,[251] коммуна основана в 1920 году в Сальском округе группой бедняков и середняков (всего с членами семей 35 человек), бывших красных партизан, которые получили от властей полуразрушенные бараки бывшего военного лагеря. Коммуна специализируется на животноводстве, в т. ч. на коневодстве. В 1928 здесь живут 200 человек; имеется детдом и школа первой ступени, кинотеатр, свой оркестр.[252]

Сельскохозяйственная производственная коммуна им. Карла Маркса № 1 (Донская область). Коммуна была основана в июле 1920 года в Сальском округе Донской области двумя рабочими — членами РКП (б) вместе с 18 семьями бедняков. Первые годы своего существования коммуна пострадала от враждебности окружающего населения и разгула бандитизма, состав ее менялся. В 1923 году земельный надел более чем достаточен, имеются два трактора; при коммуне организован кожевенный заводи различные мастерские. Доля коммунистов и комсомольцев весьма велика. По уставу коммуны наемный труд допускается.

Коммуна им. Ленина (Донская область). Коммуна была основана и Морозовском округе Донской области в 1921 году членом РКП (б) и объединила пять бедняцких семей, пришедших к убеждению о невозможности вести хозяйство собственными силами. При основании коммуна получила землю и один полуразрушенный дом. Площадь надела значительна, но в 1923 году коммуна, насчитывающая 24 семьи (123 человека), страдает от недостатка сельскохозяйственного инвентаря и финансов.

Коммуна им. Троцкого (Кубано-Черноморская область). Основана большевиком в октябре 1920 года, объединяла при основании 14 бедняцких семей. Расположена на территории бывшего господского владения в 160 км от Краснодара; при землеустройстве в 1922 году потеряла более половины первоначального надела. С наступлением нэпа около трети участников коммуны выходят из нее. В 1923 году в коммуне 458 членов. Обобществлено только производство; недостаток помещений не позволяет обобществить приготовление и потребление пищи и воспитание детей; страдает от недостатка земли и непосильного продналога.

Федоровская показательная трудовая сельскохозяйственная коммуна (Кубано-Черноморская область). Основана при поддержке властей в сентябре 1920-го, чтобы своим примером побудить кубанских крестьян к коллективизации. Четырнадцать семей батраков («чистые пролетарии») располагаются на территории бывшего господского владения, в их пользование переданы жилые и хозяйственные постройки, сель-хозинвентарь. Производство и потребление, а также воспитание детей обобществлены, дети до 12-летнего возраста живут отдельно от родителей в детском доме. Наемный труд не допускается. В условиях вражды с крестьянами-единоличниками и безразличия со стороны властей коммуна развивается во многом благодаря энергии своего лидера, рабочего-большевика. Из первоначального состава коммуны к 1923 году осталось только 3 семьи. Общее число коммунаров — 55 человек.

«Всемирная Дружба» (Кубано-Черноморская область). Основана в июне 1920 года двадцатью бедняцкими семьями, под руководством большевика из местных казаков. Коммуна располагается на территории бывшего монастыря Марии-Магдалинской пустыни в Кубано-Черпоморской области, ей переданы в пользование бывшие монастырские земли, пасека, кирпичный завод и три ветряные мельницы. Производство и потребление, орудия труда и средства производства, воспитание и обучение детей обобществлены. Вскоре после периода разрухи и разгула бандитизма, в 1923 году, коммуна, где проживали 203 человека, достигла значительных успехов и относительного процветания.

Образцовая коммуна «Пролетарская Воля» (Терская губерния).[253] Коммуна была основана в 1921 году вблизи Пятигорска группой комсомольцев из школы-коммуны. Руководство школы, объявив юношей дефективными, пыталось отправить их в исправительный дом. Однако они решили организовать сельхозкоммуну, которая вскоре слилась с другой коммуной, к тому времени несколько раз разгромленной бандитами и переживавшей внутренние раздоры. Коммунары весьма политизированы. В 1924 году в коммуне живут до 70 человек (только половина из них — собственно члены коммуны), среди них есть и своя интеллигенция: двое коммунаров до революции окончили гимназию. Имеются партийная и комсомольская ячейки, клуб, а также школа, где поначалу обучались только дети коммунаров, но куда в середине 1920-х годов посылают своих детей и хуторяне — православные, баптисты, молокане и хлысты. В 1929 году коммуна, после периода хозяйственных трудностей и укрупнения, продолжает свое существование.

Коммуна «Красный Октябрь».[254] Основана в 1919 году недалеко от города Новониколаева (нынешний Новосибирск) ста тридцатью крестьянами-бедняками по инициативе большевика. Гражданская война и противостояние с враждебным окружением неоднократно ставили коммуну на грань выживания. Однако в 1923 году, когда посетивший коммуну писатель Феоктист Березовский пишет свой очерк, «Красный Октябрь» представляет собой эффективный самоуправляющийся организм; в коммуне 379 участников.

Мы отдаем себе отчет в том, насколько изменилась политика само-мрезентации коммун с 1923-годо начала 1930-х годов. Издания о коммунах эпохи начала нэпа и эпохи вскоре после «великого перелома» вышли фактически в двух разных странах, и картины, которые они рисуют, далеки друг от друга, но еще дальше они от того лубочного образа идеальной и гармоничной сельской жизни, которым оперировали в эпоху первой волны создания советских сельхозкоммун. Например, в 1919 году Имельяп Ярославский, описывая коммуну «Заря» в Калужской губернии, отмечает, что она являет собой пример относительно мирного существования: «Да что споры, — говорит [...] член коммуны, — у нас в крестьянстве без коммуны-то еще больше споров: сосед с соседом живут врагами, в одной семье и то спорят до драки». Из бывшего господского дома доносятся звуки граммофона — речь товарища Коллонтай. Но бывший помещик не возражает, потому что он и сам работает в коммуне, хотя и не является ее членом: «...помогает управляться с машинами, дает советы. Отношение к нему хорошее, и ему даже предлагали перейти в коммуну, да семья его не захотела. Ему выделили небольшое поле для посева, и надо отдать ему справедливость: его рожь лучше, чем у коммунаров. [...] Даже поп относится доброжелательно. Не было сена, поп дал взаймы, денег не захотел брать; я, говорит, вам по-соседски помогу. Словом, какой-либо открытой враждебности населения уже нет и в помине, а это уже большой успех».[255] Несколькими годами позже участие бывшего владельца имения в коммуне будет расцениваться как вредное извращение или пародия,[256] а идеал классового мира сменится идеалом классовой борьбы.

Пропагандистские материалы пытаются показать, что и до сплошной коллективизации коммуны представляли собой довольно значительное по масштабам движение, хотя в реальности в нем участвовало лишь около одного процента сельского населения. Как авторы пытались показать своим читателям, некоторые коммуны — в особенности «образцовые» — доказали свою жизнеспособность, и это должно быть видно из результатов их хозяйственной и общественной деятельности.

Ниже мы рассмотрим основные направления, по которым строилась пропаганда коммун как образца для новой советской деревни. Глава I посвящена тому, как показывается организация производства в коммунах: средства производства, которыми коммуны располагают, способы упорядочить труд и наладить его учет. Главная интрига здесь оказывается в необходимости стимулировать работников к производительному труду: эгалитаристские идеи равенства, предполагающие отсутствие прямой зависимости между трудовым вкладом и долей потребляемых благ, оказываются на практике абсолютно несостоятельными и к середине 1920-х вытесняются системой учета труда и вознаграждения, пропорционального трудовому участию. Глава 2 описывает быт, потребление и социальное обеспечение в коммунах, где попытались обобществить функции, прежде обычно реализовывавшиеся в семейном быту, — в этом отношении коммуна оказывается проводником новых идей организации быта на коллективистских и рациональных началах, в том числе новых представлений о гигиене и санитарии. В главе 3 рассматривается роль женщины в коммуне и воспитание подрастающего поколения в условиях, когда забота о детях реализуется вне пределов пуклеарной семьи; освобожденная от необходимости посвящать все свое время работе по дому, женщина, как предполагается, в новой рационально устроенной жизни становится полноценным работником. Глава 4 обращается к культурной революции и ее результатам: члены коммун много времени посвящают разного рода собраниям и заседаниям, а в образцовых коммунах обязательно проводится просветительская деятельность и разнообразные культурные мероприятия — здесь всегда есть библиотека и почти всегда драмкружок, что призвано стать альтернативой более традиционным формам проведения досуга в деревне. В главе 5 мы обсуждаем, как в печатных материалах отразились отношения коммун с их окружением, а также быстро менявшаяся ситуация конца 1920-х — начала 1930-х годов, которая в конечном счете привела к утрате коммунами их своеобразия и их превращению в обычные советские колхозы.

Глава 1. Средства производства

Коммуна как наиболее радикальная из возможных форм коллективизации должна была подавать не охваченному коллективизацией крестьянству особенно яркий пример. Наряду с этим предполагалось, что они будут делать значительный вклад в государственные закупки зерновых и отдавать на рынок излишки продукции своих вспомогательных производств. В обмен коммуны рассчитывали на помощь государственных структур в снабжении сельскохозяйственным инвентарем и промышленными товарами.

Нашей задачей в этой главе является проследить, как в саморепрезентациях коммун, согласно их опубликованным материалам, представляется организация производства и сбыт продуктов. Большая часть этих материалов относится к периоду расцвета нэпа и, хотя и в специфическом пропагандистском преломлении, отражает некоторые стороны жизни образцовых коммун. Тотальная фальсификация и полный отрыв исследуемых нами текстов от действительности наступят позднее, начиная с 1928 года.

Элементы рыночной экономики и усиление роли денежного обращения имели неоднозначное влияние на коммуны. На основании имеющихся в публикациях цифр можно заключить, что нэп подтолкнул образцовые коммуны не довольствоваться экономической самодостаточностью и уплатой продналога в натуральном виде. Нэп (точнее, конкуренция с частными сельхозпроизводителями) побуждает коммуны продавать свои товары не только для того, чтобы приобретать предметы потребления, но и чтобы инвестировать в производство.

Общее ощущение, которое стремятся передать авторы самоописаний, таково: коммуны — это инородное тело в частнособственническом сельском хозяйство. Они, однако, остро нуждаются в помощи государства и не получают ее в достаточном объеме. Те из них, что выжили в период военного коммунизма и Гражданской войны, приняли вызов. После 1923 года было уже поздно возвращаться к традиционному хозяйствованию, особенно в тех случаях, когда коммуны были основаны не на едином большом участке прежнего землевладельца, а на объединенных наделах участников коммуны, прежде страдавших от чересполосицы.

Как отмечает Шейла Фитцпатрик, в отношении своего внутреннего устройства советский колхоз — и коммуна как одна из его разновидностей — не являлся в 1920-е годы чем-то заданным и форма его находилась в процессе творения. Он должен был стать тем, что сделают из него крестьяне и местное руководство, давая ответы на ключевые вопросы, остававшиеся до поры до времени открытыми: совпадает ли колхоз с деревней (с общиной)? Что нужно обобществлять, а что можно не обобществлять? Можно ли держать корову, лошадь, кур? Можно ли со своего огорода торговать на рынке? Можно ли уходить на заработки?[257] Оформление отношений крестьян и власти, навязывавшей колхозы, выглядит как «переговоры» или перетягивание каната по поводу базовых требований крестьян к неизбежной теперь для них колхозной жизни: разрешить держать лошадь и выращивать на своем участке что-то, что не облагается налогом, начинать с самообеспечения, а не с выполнения плана по хлебозаготовкам. В текстах брошюр и статей об образцовых коммунах мы практически не находим следов этих переговоров, однако в статьях «Коллективиста», особенно в тех, где предлагаются в качестве обмена положительным опытом различные формы организации труда, более комфортные для крестьян, можно иногда усмотреть попытки найти приемлемые для власти компромиссные формы.

Организация труда

Описания начального периода становления всегда окрашены в героические тона: с 1918 по 1923 год коммуны подвергались агрессивному давлению внешнего окружения. Брошюры излагают истории, из которых можно сделать только один вывод: чтобы выжить, приходилось трудиться в крайнем напряжении сил и с винтовкой на плече, в условиях постоянной опасности бандитских набегов, на грани человеческих способностей, и бедняки и городской пролетариат, основавшие коммуны, в отличие от временно примкнувших в коммунам зажиточных крестьян, были готовы к такой самоотверженной жизни. В реальности коммуны времен Гражданской войны были, по крайней мере отчасти, формой выживания для тех, кто хотел оградиться от новой власти: вся деревня сдавала продовольствие по продразверстке, а коммуна, наоборот, что-то получала от новой власти — в том числе и льготы по разверстке.[258]

Во всех отчетах отмечается, что выход зажиточных крестьян из коммун в начале нэпа был чем-то вроде самоочищения, оздоровившего атмосферу в коллективе. Дело представлено так, что вступление в коммуну представителей беднейшего крестьянства и возвращение с фронта бывших коммунаров восстанавливает однородность группы, а это рассматривается как безусловное благо.

Однако коммунары были вынуждены констатировать, что как раз в тот момент, когда состав коммуны оказывался гомогенным, в коллективе проявлялись и другие, внутренние, разлагающие факторы — лень и разгильдяйство. Лозунг «от каждого по способностям» оказывался утопичным. При уравнительном подходе отсутствовала связь трудового вклада и потребляемой доли благ, а отсюда возникали и проблемы в организации труда, ср. такое наблюдение, куда более откровенное, чем те, что можно встретить в рассматриваемых материалах пропаганды: «Почти везде, где была введена уравнительная поденщина, в результате получалось равнение на худших работников. Поднимались бесконечные споры: я переработал... ты недоработал... а затем выход членов и общий развал хозяйства».[259] Уравнительный подход, особенно на первых порах, встречался нередко. Из того же источника мы узнаем о том, например, что и в конце 1920-х в коммуне «8 октября» Московского округа не было нормировок для труда, работали «без счета, по-крестьянски», правда, это не значит, что работали мало — в горячую пору и по 18 часов в сутки. При этом каждому коммунару, какую бы он работу ни выполнял, выплачивалось на его личные потребности 35 рублей в месяц, из которых 15 рублей удерживалось на коллективный стол.[260] Отметим, что деньги как элемент отношений внутри коммуны вводятся в обиход довольно поздно, а уравнительное распределение запросто обходится без денег.

Без счета, «по-крестьянски» — значит, в данном случае, отстало и нерационально. Для начала рабочий график каждого члена коммуны нужно было рационально упорядочить. Это оказывалось совсем непросто. С одной стороны, не в привычках крестьян было вести учет затраченного рабочего времени. С другой — сами по себе такие подсчеты вели к осознанию неравенства разных работ и работников, к рассуждениям о разном вкладе участников коммуны. Наряду с затраченным рабочим временем нужно было учитывать и тяжес ть производимой работы. В некоторых коммунах расчетные таблицы содержали до восьми категорий работ, различающихся по тяжести. В бригадах предписывалось иметь тетради, в которых каждый день записывалось количество часов и категория выполненных работ. В конце недели часы подсчитывались, а бригадир удостоверял подсчеты своей подписью. Это оказывалось причиной бесконечных ссор, потому что сам работник не всегда способен объективно оценить количество работы и качество ее выполнения, а также учесть ее тяжесть. К тому же всегда находился кто-нибудь, кто пытался опротестовать отнесение своего товарища в разряд выполнивших тяжелую работу.

В образцовой коммуне «Пролетарская Воля» основания для классификации работ зафиксированы в специальном «Уставе внутреннего распорядка», целиком посвященном распределению и нормированию трудозатрат.[261] Коммуна декларирует, что она гордится тем, что руководствуется принципом «От каждого по способностям, каждому — по потребностям». При этом проводится различие между трудом специалистов и избранных квалифицированных кадров, с одной стороны, и простых сельхозрабочнх — с другой; плюс к тому по степени трудоспособности все разделяются на вполне трудоспособных и «полурабочих». И качестве единицы измерения трудового вклада принимается рабочий день продолжительностью 8 часов. Отработав 300 таких условных дней, трудоспособный коммунар тем самым возмещает коммуне тот прожиточный минимум, который коммуна ему обеспечивает. Устав определяет, как трудодни зачитываются специалистам: так, завхоз, старший конюх и жоном за свою работу получают 365 дней, секретарь комячейки — 72 (и это значит, что остальные трудодни он должен набрать на других работах), учитель за урок получает час, а режиссер за каждый спектакль — два трудодня. Дежурства по кухне и, скажем, уборка клуба комсомолками тоже оцениваются трудоднями. Норма по времени сама по себе недостаточна для оценки трудового вклада, поэтому есть и некоторые попытки определить и норму выработки, — правда, в уставе речь идет только об отдельных видах деятельности (например, предполагается, что хлебопечение для коммуны в течение года занимает 450 трудодней, которые распределяются как 300 и 150 на двух человек); в отношении других работ имеется ссылка на нормативные документы.

Когда специалисты и исполнители выборных должностей участвуют в «рядовых физических работах», это зачитывается отдельно. Они не имеют права отказаться от таких работ в страду, но вне страды могут в свободное от исполнения обязанностей время выполнять работы по специальности и вне коммуны, внося заработанные средства в кассу коммуны.

Трудодни же служат и средством наказания: их отбирают у тех, кто провинился — прогулял работу, допустил недобросовестность или нанес коммуне материальный ущерб.

Ни в одной из брошюр с описаниями коммун, обследованных до 1925 года, никак не упоминаются зарплаты или денежное довольствие коммунаров. Если подобные случаи и были, то такие выплаты могли производиться по остаточному принципу: в конце года, когда был уплачен налог и сделаны все необходимые закупки. Показательно, что брошюры создают картину, в соответствии с которой образцовые коммуны прилагали усилия прежде всего к закупке качественного сельскохозяйственного инвентаря и породистого скота, предметы же потребления, которые, впрочем, трудно было достать (все было в дефиците: соль, чай, керосин, ткани), закупались не в первую очередь.

Авторы опубликованных материалов стремятся засвидетельствовать, что коммуны сумели четко организовать работу и сформировать у коммунаров сознательное отношение к труду и чувство ответственности. Так, например, коммуна «Пролетарская Воля» с гордостью сообщает, что в конце 1922 года рассматривалось предложение о выдаче денежных премий по итогам года. Однако на общем собрании коммунары заявили, что отработали лишь норму, установленную для каждой категории рабочих. Премии за это выглядят в их глазах оскорбительными, поэтому принимается единогласное решение: лучшим работникам будет выноситься публичная благодарность, а имена лентяев будут вывешены на «черную доску».[262]

Создается — безусловно, ни в коей мере не соответствующее действительности — представление о том, что и в условиях отсутствия оплаты удавалось поддерживать достаточный уровень трудовой дисциплины. Могло ли сколько-нибудь долго оставаться эффективным уравнительное распределение? И как оно должно было быть организовано?

Художественная литература, откликающаяся на злобу дня, заостряет углы и не может служит!) документом, но тем не менее дает точное ощущение сути происходящего. Вспоминается, как Андрей Платонов в «Чевенгуре» изображает заседание правления коммуны «Дружба бедняка». Это полное горькой иронии описание того, как бюрократизированная и основанная на сложной номенклатуре должностей система распределения в коммуне может быть никак не связана с производством. Повествование в «Чевенгуре» иногда поражает весьма достоверными жизненными подробностями, и материалы о жизни коммун позволяют разглядеть в этих подробностях большую близость к жизни, чем мог бы подумать обычный читатель. К числу таких подробностей относится и этот фрагмент:

...писарь коммуны стал писать ордера на ужин, выписывая лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» от руки на каждом ордере.

Все взрослые члены коммуны — семь мужчин, пять женщин и четыре девки занимали в коммуне определенные должности.

Поименный перечень должностей висел на стене. Все люди, согласно перечня и распорядка, были заняты целый день обслуживанием самих себя; названия же должностей изменилось в сторону большего уважения к труду, как-то — была заведующая коммунальным питанием, начальник живой тяги, железный мастер — он же надзиратель мертвого инвентаря и строительного имущества (должно быть, кузнец, плотник и прочее — в одной и той же личности), заведующий охраной и неприкосновенностью коммуны, заведующий пропагандой коммунизма в неорганизованных деревнях, коммунальная воспитательница поколения — и другие обслуживающие должности.

Копенкин долго читал бумагу и что-то соображал, а потом спросил председателя, подписывавшего ордера на ужин:

— Ну, а как же вы пашете-то?

Председатель ответил, не останавливаясь подписывать:

— В этом году не пахали.

— Почему так?

— Нельзя было внутреннего порядка нарушать: пришлось бы всех от должностей отнять — какая ж коммуна тогда осталась? И так еле наладили, а потом — в имении хлеб еще был...[263]

Статьи и журнале «Коллективист» середины 1920-х позволяют сделать вывод, что эффективность труда была серьезной проблемой во многих коммунах. Пока не ввели оплату труда и систему учета трудового вклада каждого работника, заинтересованность в результатах труда отсутствовала и об эффективности говорить не приходилось.[264]

Когда появился Примерный устав коммуны 1926 года, где указывалось, что работники должны, кроме всего прочего, получать плату за свой труд, не все коммуны поспешили согласиться с этим предписанием или, по крайней мере, так это показывают в материалах конца 1920-х годов. С одной стороны, введение заработной платы могло видеться самым убежденным коммунарам предательством этики эгалитаризма первых лет коммунизма. Однако, скорее всего, это было вынужденной мерой, обусловленной реалиями жизни: иначе распад коммуны был бы неизбежен. Так, в Образцовой коммуне им. Ленина в Тамбовской губернии (коммуна «американцев»-реэмигрантов) перешли к режиму заработной платы лишь весной 1928 года после долгих размышлений и серьезных изменений в укладе коллективной жизни. Фактически от изначального принципа распределения «каждому по потребностям», реализовывавшемся в той мере, в какой коммуна могла это обеспечить, перешли к распределению по труду. Едва ли было возможно продолжать пользоваться системой эгалитарного распределения благ среди коммунаров в условиях, когда воплощение идеала совместного труда и равенства не оправдывали ожиданий: многие коммунары и, в частности, реэмигранты выходили из нее и уезжали обратно, а к 1925 году больше сорока процентов работавших в полеводстве были не членами коммуны, а наемными батраками, на оплату которых уходила примерно треть всех доходов от продажи продукции.[265] Никаких следов подобного (довольно типичного для коммун) положения вещей в брошюре 1929 года найти нельзя.

Что касается образцовой «Пролетарской воли», то писатель Федор Панферов в своем очерке, опубликованном в эпоху оттепели, по следам своих впечатлений рассуждает о том, как соотносятся лозунги и реальная деятельность коммунаров. Большой плакат обращает на себя его внимание: «Подгонка рублем — позор для коммунара!» Писатель идет по коммуне и видит породистого быка с необрезанными копытами, который не может нормально ходить. Никто из коммунаров не обращает внимание — нечем, якобы, копыта подрезать. Писатель вытаскивает из плетня обломок косы и с помощью коммунаров остригает копыта быку. «Почему же при наличии таких условий, как хорошее пастбище, призывный плакат: “Подгонка рублем — позор для коммунара!”, породистый рогатый скот (и люди в общем хорошие [...]), — почему же одни коммунары шелка ют семечки, другие, сидя на бревнах, курят “вырви глаз”, и никто не хочет убрать из-под коров навоз или быку обрезать копыта? В чем же дело?»[266]

Так что картина, нарисованная А. Платоновым, вполне возможно, совсем не так далека от истины. Распределение по труду, введение норм и оплаты было, вероятно, одним из немногих возможных способов заставить коммунаров трудиться. Более позднее описание, фиксирующее ситуацию 1928—1929 годов в коммуне «Пролетарская Воля», свидетельствует о том, что переход от эгалитарного распределения к системе строгого учета трудового вклада вылился в сложную нормировочную и бухгалтерскую систему. Она подразумевала наряды на работы, в том числе особые наряды на случайные и сдельные работы, акты о выполнении работ, наличие у каждого коммунара учетно-трудовой книжки и личной карточки по учету работ, утвержденные формы расчетных ведомостей.[267] В системе учета были приняты баллы, разряды, коэффициенты — все это требуется, чтобы учесть качество работы, квалификацию, хозяйственность, инициативность и аккуратность. При этом особо выделено требование «крепкой трудовой дисциплины». Принятый в 1929 году, после укрупнения коммуны, новый устав вводит в качестве дисциплинарных и воспитательных мер разнообразные взыскания «за умышленное упущение» и «недобросовестное отношение» к своему трудовому долгу, п «меры поощрения “за интенсивность и сознательность выполнения своего трудового долга”. [...] За каждый пропущенный день списывается со счета члена два проработанных дня, а за причиненный коммуне убыток — стоимость убытка; мера поощрения [...] имеет чисто моральное значение и заключается в чествовании героев труда».[268] Взысканием, согласно уставу, является строгий выговор с предупреждением, а при повторном проступке и исключение из коммуны. Взыскания налагаются «за склоку, ругань, за половую распущенность, за пьянство, за нарушение дисциплины и другие проступки, дискредитирующие коммуну».[269] Дух нового времени чувствовался и в новых нормативных документах. Пункт 132 устава выглядит так: «За распространение ложных слухов и агитацию, направленную к развалу, виновные исключаются из состава членов коммуны и предаются суду».[270]

Из Кирсановской коммуны американцев-реэмигрантов в том же году сообщают о практикуемых там взысканиях за опоздания: за появление на работе через 5—20 минут после второго звонка удерживается из зарплаты одна четверть дневного заработка, за большее — провинившиеся лишаются нрава па получение работы в течение дня, причем стоимость столования вычитается из предыдущего заработка; сходные взыскаяния и за уходе работы раньше времени.[271] Впрочем, мы не знаем, насколько строго эти правила соблюдались в реальности.

Трудодни как способ нормирования времени лежали в основе учета труда во всех коммунах; конкретные варианты норм могли отличаться. Как правило, предписывались 300 дней в гад для мужчин, 260 дней для женщин, 100—150 дней для подростков. Устанавливалась продолжительность рабочего дня: для взрослого населения рабочий день длится от 8 до 10 часов, а для подростков — от 4 до 6 часов. В период летних работ трудовой день для взрослых может быть увеличен до 12—14 часов.

Заработные платы устанавливались в зависимости от профессиональной категории. Например, в коммуне «III Интернационал» оплата груда производилась следующим образом: в зимний период применяется сдельная и постоянная месячная плата. В летний период оплата поденная (кроме специалистов, у которых есть месячная ставка в течение всего года). В 1928 году тяжелый физический труд оплачивался исходя из 1 рубля 20 копеек в день, легкие работы — 90 копеек. Подростки получали 60 копеек за свой рабочий день. Трактористы оплачивались отдельно из расчета 2 рубля за гектар вспашки тяжелой почвы, 1 рубль 40 копеек за гектар более легкой почвы, за дискование и посев — по 40 коп. с гектара.[272] Интересно, что в качестве наказания за неявку па работы применяются денежные штрафы.

Заметим, что, хотя в наших брошюрах такие случаи и не описаны, есть основания полагать, что с середины 1920-х годов во многих коммунах вводились свои собственные «деньги», которые могли иметь и собственно денежный эквивалент, но преимущественно использовались для расчетов внутри коммуны. Скажем, в Костромском округе, в коммуне «Карл Маркс», за единицу учета взята «марка, которая до конца года стоит 10 коп. Коммуна расплачивается так: скотнице за уходи за дойку 10 коров пишется 12 марок в день; кухарке за готовку па 20 чел. пишется 10 марок; за пилку, колку и укладку 1 куб. метра дров пишется 6 марок и т. д.»[273] В аналогичной функции выступают разнообразные чеки, жетоны, боны, марки. За обед, табак, сахар, хлеб, иногда и за предметы обихода, распределяемые в коммуне, требуется расплачиваться такими «особыми трудовыми знаками», вроде следующего, применяемого в коммуне «Красный Октябрь» Пензенского округа. Это кусочек бумаги, на котором написано: «Внутренний трудовой расчетный знак производственной сельскохозяйственной коммуны “Красный Октябрь” Пензенского округа и района, село Михайловка. Достоинством 6 (шесть) трудоминут». Знак этот заверен подписями председателя и членов совета коммуны, а также казначея.[274] Если коммунар желает купить что-либо за пределами коммуны, то оп обменивает свои боны у казначея па республиканские деньги.

Введение подобных знаков оплаты даже рекомендовалось как передовой опыт, однако наделе, вполне возможно, оказывалось частью своеобразной игры в строгий учет и советскую бюрократию — игры, отвлекавшей па себя значительные ресурсы. Бюрократизированный советский внутренний распорядок мог запросто оказываться фасадом, за которым скрывались бесхозяйственность и воровство.

После уравнительного распределения первых лет существования коммун, введение учета труда и дифференцированной оплаты выглядит как новшество — распределение не по потребности, а по количеству трупа. Термин «хозрасчет» только входит в русский язык и в 1925 году еще пишется в кавычках.[275]

Адриан Топоров, постоянный автор корреспонденций «Коллективиста» с Алтая и выдающийся просветитель (см. о его деятельности в гл. 4), под псевдонимом Атов приводит отзывы о хозрасчете руководителей и рядовых коммунаров коммуны «Крестьянин» Барнаульского округа. Эти отзывы даны как прямая речь коммунаров, причем А. Топоров, в отличие, возможно, от других авторов корреспонденций, действительно записывал реальные высказывания крестьян (не только для публикации в журнале «Коллективист»), Они позволяют нам воочию представить себе, что же было в коммуне прежде, до введения хозрасчета:

Не введи мы его, коммуна давно бы канула. Прежде, бывало, молишь людей на работу или чуть в шею не выгоняешь из хаты.

Приходишь:

— Анисья, вязать!

— Я еще не стиралась. Почему все я да я, а Татьяну, вон, не зовете? Не пойду. /.../ Так-то вот и ходишь по коммуне, ищешь работников до самого полудня.

Теперь не то. Каждому заработать охота.

Не берегли ни капельки коммунальное добро. Разорвал — разорвал, испортил — испортил. Черт с ним! В коммуне, дескать, хватит. А теперь — дудки! Каждый бережет вещь, потому что ее заработать самому надо.

Раньше мы каждый год людей на страду нанимали. А нынче — ни копейки на сторону на рабочих не ушло, и отработались раньше единоличников.[276]

Тот же автор пишет о проблемах, связанных с новой системой оплаты и появившейся возможностью заработать. С точки зрения коммунарской морали он оценивает поведение крестьян, которые устали от беспросветной нищеты и готовы на все, лишь бы воспользоваться этой возможностью, про которую — как потом окажется, справедливо — полагают, что она не навсегда: «Погоня за деньгой заставляет женщин-коммунарок идти прямо-таки на каторжный, совсем не женский труд. [...] Образовался особый вид коммунаров-скопидомов. Они в работе тянутся изо всех.кил, излишки зарплаты расходуют на покупку мануфактуры и прочего добра и складывают все это в сундуки “на всякий случай”».[277]

Вообще, появление зарплаты, особенно если коммунар зарабатывает еще и вне коммуны, потенциально ведет к расслоению состава коммуны. Высокие ставки «начальству» и «спецам» иногда ведут к тому, что жены этих коммунаров мало участвуют в общей работе. Им не нужно зарабатывать, потому что достаточно заработали их мужья. На таких женщин косо смотрят простые коммунары, как и па тех, кто «отделяется от массы»: получая на государственной или общественной службе жалование, не вносят его в общий фонд целиком, а тратят на себя.

Отделяющиеся от массы специалисты и управляющий персонал — угроза коммунарскому духу. Как сделать так, чтобы неравенство не разрушало коммуну, а все участники ее чувствовали себя причастными к управлению? Такого рода вопросы в середине 1920-х становятся предметом обсуждения. Подробный очерк системы управления в Бессарабской сельхозкоммуне — хороший тому пример.[278]

В коммуне имеется избираемая на общем собрании контрольная комиссия — специальный «орган охраны внутренней спайки и быта коммуны». Если кто-то не выполняет хозяйственных заданий, ссорится, плохо живет с женой, повел себя плохо в общественном месте, нарушил установленный порядок, — контрольная комиссия все это разбирает, взвешивает, оценивает с точки зрения интересов коммуны и ее единства, а затем выносит свое решение на утверждение Совета и Общего Собрания. Фактически это те функции, которые в дальнейшем лягут на товарищеские суды, однако полномочия этой комиссии шире: например, она «прощупывает вновь вступающих и дает заключение о них».[279]

В Бессарабской коммуне предусмотрена переходящая должность дежурного по коммуне. Это в высшей степени примечательно, хотя в советских сельскохозяйственных коммунах, насколько можно судить, этот опыт не получил большого распространения.[280] Каждый коммунар и коммунарка по очереди по особому календарному списку несут это дежурство. Как сформулировано в статье с опорой, видимо, на принятые в коммуне правила, «дежурный есть высшее административное лицо внутри коммуны, отвечающее перед Советом за свои действия и несущее полную моральную ответственность за хозяйственное и внутреннее положение коммуны в целом». Дальше перечисляется, что сюда входит: наряды, снабжение, выделение и т. п. Дежурный следит за тем, чтобы все было вовремя и хорошо сделано (ремонт, подготовка работ, питание и т. п. ). Он координирует работу отдельных частей хозяйства.[281]

Такой подход радикально меняет отношения управляющих и управляемых: тяжесть управления лежит на дежурном, а так как дежурят по очереди, то, тем самым, тяжесть управления коммуной лежит на общей массе коммунаров. В результате «верхушка, самая сознательная и деятельная часть коммуны (актив), не оторвана, а растворена в общей массе коммунаров».[282] А публикация достижений каждого оказывается воспитательной и побуждающей к усердию мерой («правильное и выпуклое отражение достижений отдельных коммунаров или отсутствия таковых, выявленные бухгалтерией на каждого коммунара в отдельности и изображенные в виде диаграммы»).[283]

Коммуны, ориентированные па такие методы поощрения и взыскания в сочетании с эгалитарным распределением, не спешили с введением сдельной оплаты и зарплат. Коммуна «Кудрово-2» под Ленинградом ввела систему помесячной заработной платы только в 1930 году; плата начислялась в соответствии с принятыми в коммуне профессиональными категориями и составляла от 33 до 60 рублей в месяц специалистам (в их числе были, например, и трактористы, получавшие меньше, чем кузнецы, сапожники и столяры). Все неспециалисты получали одинаковую заработную плату — 1 рубль 20 копеек в день. Коммуна ежемесячно выплачивала каждому 90% заработной платы, а остальные 10% копились в течение года и выплачивались в конце года лишь в том случае, если коммуна была удовлетворена трудом данного коммунара. Подростки в 1930 году работали только летом, по 6 часов вдень, и получали 60 копеек за рабочий день.[284]

В Образцовой коммуне им. Ленина (Тамбовская губ.) использовали другую систему, данные о которой относятся к 1928 году: здесь не учитываются профессиональные категории, и всему взрослому населению платят по 70 копеек в день за легкую работу и по 75 копеек в день — за более трудоемкую. Нет сведений, были ли эти выплаты ежемесячными. Заработные платы в этот период, то есть в 1928 году, ниже, чем в коммуне «Кудрово-2», но коммуна им. Ленина выдает пособие (40 рублей в год) на каждого ребенка до 14 лет. Так, для семей, состоящих из двух родителей и трех детей, годовые заработные платы составляют приблизительно 225 рублей у отца (300 дней по 75 копеек) и 128 рублей у матери (260 дней по 70 копеек), плюс 120 рублей — пособие на детей для покупки одежды и обуви, то есть всего 473 рубля. С подобной семьи вычитается сумма на пропитание в размере 9 рублей с человека в месяц.[285] Отметим, что в этом же источнике 1929 года мельком упоминается и принцип сдельной оплаты, который, как там утверждается, повышает производительность труда. Этот принцип, однако, не вполне согласуется с только что описанной системой. Известно, что оценка трудодней в денежном и в натуральном измерении в колхозах обычно производилась после подведения итогов за год, а они за редкими исключениями имели обыкновение быть плачевными.

Некоторые коммуны, о которых больше сведений, в отношении пропитания и проживания отличали работоспособных коммунаров от детей и стариков: для последних двух категорий и то, и другое бесплатно. Кроме того, жители пожилого возраста ежемесячно получают небольшую сумму денег на карманные расходы. Наконец, нужно отметить еще один важный фактор: декларируется гендерное равенство. Во всех коммунах за одинаковую работу женщины и мужчины получали, судя по публикациям, одинаковую заработную плату (ниже, в главе 4, мы обратимся к рассмотрению этого вопроса более подробно). Если в коммуне им. Ленина на Тамбовщине женщина получает лишь 70 копеек, то это из-за того, что женщин чаще назначали на легкие работы.

Все эти подробности, касающиеся оплаты труда, дают возможность заключить, что с того момента, как заработные платы были установлены, они выплачивались не только в конце года. Этот факт поднимает проблему соотношения нормы трудодней, которые коммунар должен отработать, и реально отработанных трудодней. Некоторые коммуны не могли предоставить коммунарам работу в течение всего года, особенно в зимний период, из-за отсутствия необходимых мастерских и ремесленного производства. Только хорошо обеспеченные в этом отношении коммуны могли выплачивать заработную плату в течение года.

Так, коммуна «III Интернационал» признает, что из 30 816 установленных трудодней действительно отработаны лишь 12 197. Остаток (18 619 трудодней) приходится на зимний период, чем и объясняется двойная система оплаты: заработная плата высчитывается летом из расчета за день, а зимой — за месяц.[286] Сверхурочные часы, отработанные коммунарами летом в период жатвы и молотьбы, отдельно не оплачивались. Кроме того, ни одна их этих коммун не может обойтись без нанятых работников. Правда, как пишут о Федоровской коммуне и коммуне им. Троцкого в Кубанско-Черноморской области, у иих получалось обходиться без наемных рабочих, чем они и гордились. Но сам факт этот довольно сомнителен и совершенно нетипичен, о чем публикации умалчивают.

С момента появления второго примерного устава (1919) коммунам разрешается использовать наемную рабочую силу, но только на ограниченный срок; уже и это является некоторым послаблением по отношению к первому уставу, 1918 года.[287] Вплоть до 1925 года предполагается, что сезонные работники получают плату натурой; фиксированная денежная плата появляется в 1926 году и кидается как специалистам, так и простым рабочим.

Наемная рабочая сила играла важную роль в жизни образцовых коммун, и «III Интернационал» тут не исключение. В 1927—1928 году, как можно подсчитать па основании приведенной в публикации статистики, 8,5% всего объема трудозатрат приходятся па наемных работников.[288] И не исключено, что эти данные приуменьшают долю наемного труда.[289]

Широкое использование паемного труда, разные формы материального стимулирования, а также введение в практику коммунарского хозяйствования элементов личной ответственности и частичного разо-бобществления труда — все это были разные возможные направления экспериментирования. Пределы экспериментирования не были установлены однозначно, поэтому в рамках коммуны как организационной формы мы встречаем и такие вполне разумные, но рискующие попасть под огонь идеологической критики попытки улучшить эффективность труда, как распределение скота и закрепление его за семьями. Не возврат ли это к единоличному хозяйству? Этим вопросом в рубрике «Делитесь опытом коллективного труда» задается автор публикации 1927 года, рассказы-мающей о том, как в одной коммуне скот решили закрепить за семьями для лучшего ухода, хотя совет коммуны и продолжал распоряжаться его использованием. Коровы, свиньи, гуси дают доход, идущий на улучшение быта семьи, а излишний доход и приплод предписано сдавать по установленной цене совету для снабжения других коммунаров.[290] Автор отмечает эффективность этой меры: исчезли склоки и разногласия, а в зимнее время не нужно никаких нарядов, потому что все сами распоряжаются работами, и если кто-то будет плохо смотреть за скотиной, ее отберут, а провинившегося выгонят из коммуны. В результате у совета теперь больше времени для серьезных, а не мелочных дел. «И молока хватает, и масло появилось, и ссоры улеглись».

Однако угроза быть обвиненными в уклонизме и перерожденчестве, по-видимому, была тем более актуальной, что зачастую крестьяне использовали коммуну как организационную форму, позволявшую им удобнее противостоять власти при сохранении удобных им отношений, позволявших выжить и преуспеть. Некоторые такие случаи как раз и истолковываются как «перерождение в кулацкое хозяйство». Типичное описание такой ситуации: две семьи из числящихся в коммуне четырех владеют всем, при этом они разбогатели, используя кредиты, взятые от имени коммуны, новых членов не принимают, для вида проводят собрания, используют в хозяйстве трактор, молотилку, построили сыроварню.[291] Обсуждение того, может ли коммуна состоять из родственников и какова обязательная доля неродственников среди членов коммуны, появлялись на страницах «Коллективиста».

Однако самое важное из нововведений времен НЭПа — принцип материальной заинтересованности работника в результатах своего труда — сам по себе не ставился под сомнение. В дополнение к очевидному и описанному выше, можно указать еще несколько факторов, которые могли косвенно способствовать тому, чтобы коммуны упорядочили учет затрат труда и ввели в той или иной форме заработную плату.

Как отмечают многие авторы, вплоть до 1923—1924 годов коммунары работали «на глаз», без долгосрочного планирования севооборота. Переход к системам севооборота, включавшим многие культуры, введение кормовых культур, создание ирригационных систем в засушливых регионах вынудило коммуны планировать разделение труда не по способностям каждого коммунара, а в соответствии с планом. Советы агрономов, консультировавших коммуны и не на постоянной основе, были серьезным стимулом для коммунаров.

Коммуны получали денежные банковские займы реже, чем это им требовалось; притом займы предоставлялись только тем коммунам, которые могли показать обоснованные планы строительства, обработки земли и улучшения мясного скота на несколько лет вперед. Эти займы постепенно заменили натуральные кредиты (семена), которые коммуны получали до 1922—1923 годов.

Начиная с 1922 года переход от экономики выживания к экономике инвестиций и развития заставил коммуны заняться продажами своей продукции. Им пришлось создать то, чего до этого момента не существовало в среде крестьянства: освоить бухгалтерию, учет производственных затрат и, в частности, труда коммунаров. С 1925 года роль бухгалтера в коммунах становится ключевой. Бухгалтеров либо нанимали на стороне, либо выбирали из получивших образование членов коммуны, которым помогали подростки, прошедшие несколько классов школы. Это было весьма серьезным изменением, но его необходимость была очевидна для руководства коммун. В дальнейшем сложность задач бухгалтера и его роль как лица, отвечающего за отчетность, которая должна удовлетворять, запросы вышестоящих инстанций, будет только повышаться.

Наконец, выйдя из тотальной бедности, коммунары пожелали удовлетворить, такие повседневные потребности, которые прежде показались бы непомерными: лучше одеться, получить карманные деньги на мелкие личные расходы. Такие потребности, как следует из публикаций, были очень скромными, но все же имелись. Это могло быть одним из факторов, повлиявших на введение денежной оплаты труда, или, во всяком случае, на выделение коммунарам небольших денежных авансов еще до того, как была принята система зарплаты. Один из участников донской коммуны «Новая Жизнь» отмечает: «Пойти в гости или купить за 11 коп. папирос не на что. Личных копеек не имеешь, а просить у совета как-то у нас не принято».[292]

Таким образом, картина, которую рисуют исследуемые материалы, предполагает три этапа становления системы организации труда. До 1923 года имеет место труд аврального характера в условиях жесткого давления со стороны внешнего окружения (прибавим сюда засуху и неурожай 1921 —1922); о единообразной системе учета и оплаты труда речь не идет. С 1923 по 1926 год работают «на глаз», постепенно отступая от принципа «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям»: вводится более или менее дотошная система подсчета трудового вклада коммунаров, хотя и не предполагающая обязательного пересчета трудозатрат в денежном выражении. Наконец, начиная с 1926 года вводится рациональное планирование работ, учет количества и качества выполненной работы, а также система заработной платы. Материалы, опубликованные после 1923 года, стремятся продемонстрировать высокую сознательность коммунаров, понимающих, что полноценный трудовой вклад каждого является залогом процветания коммуны в целом. Однако они же свидетельствуют о непреложной закономерности: в условиях, когда материальное благополучие не зависит от трудового вклада, требуются специальные усилия, чтобы заставить людей работать.

Земля

Роль земли в жизни коммун имела два важных аспекта: экономический и психологический. И Р. Уэссон, и Б. Гришаев в своих трудах по советской аграрной истории указывают, что гораздо больше коммун образовалось на объединенных крестьянских землях и лить меньшинство воспользовалось бывшими господскими владениями. Оба автора уточняют, что в июле 1918 года Комиссариат земледелия насчитал 500 сельских коммун. Происхождение земельных владений указывалось лишь для 217 коммун: 172 из них образовались па объединенных крестьянских землях, 30 — на бывших господских владениях, 3 — на территориях бывших монастырей, 11 переехали в Сибирь, чтобы обосноваться на свободных землях.[293] Тот факт, что из 16 коммун, которые попали в поле зрения нашей работы, 9 были образованы на территориях бывших господских владений, никак не может оспорить эту точку зрения, потому что наши материалы никоим образом не могут считаться репрезентативными в этом отношении.

Советские власти, похоже, не очень охотно давали разрешение на использование коммунами бывших господских владений даже в первые послереволюционные годы. В последующем же окажется достаточное число разорившихся коммун, чтобы перераспределять наделы, в том числе и бывшие господские, отдавая их новым коллективным хозяйствам. В качестве примера можно упомянуть коммуну «Кудрово-2» под Ленинградом. Жители «Кудрово-1» из-за нехватки земли решили разбиться на две группы, одна из которыхдолжна была уехать в Сибирь; местные власти, однако, предложили коммунарам обосноваться на землях разорившейся артели.

Интересно, что добровольное переселение на новые земли, порой на другой конец страны, не было чем-то из ряда вон выходящим; более того, глкая миграция поддерживалась государством, поскольку на определенных этапах отвечала целям государственной политики. В журнале колхоз-центра есть рассказы и о таких коммунах, которые искали и находили себе новое пристанище. Например, севернорусские крестьяне в составе семи семей (34 едока) переезжают к Крым и начинают заниматься виноградарством и виноделием; «Тесно, невмоготу стало жить на узких и малоурожайных полосках Северо-Двинской губ., и будущие коммунары решили переселиться. Послали ходоков. Нашли возможным обосноваться в Крыму и, запродав свой скарб и имущество, купили на 1 Всесоюзной выставке “Фордзон”, погрузились в вагоны — и поехали в незнакомый край строить свою жизнь на новых началах».[294] Покупка трактора крестьянами, которым стало невмоготу жить па малоурожайных северных землях, впечатляет.

Журнал публикует справочную информацию о государственной поддержке, скидках ходокам, устройстве переселенческих пунктов на узловых станциях, освобождении от налога на несколько лет, о льготах и ссудах. Для переселения в 1928 году открыты Сибирь, Дальний Восток, Урал, Саратовская и Самарская губернии, Черноморский округ Северо-Кавказского края. Районы выхода, среди которых распределяются наряды на переселение, следующие: Украина, Белоруссия и несколько губерний РСФСР — Орловская, Тамбовская, Курская, Пензенская, Воронежская, Тульская, Рязанская, Брянская и Смоленская, а также некоторые другие губернии, где отдельные местности страдают от малоземелья.[295]

На этом фоне, например, попытки дать землю безработному еврейскому населению и переселение евреев в Крым (с 1925 года) и в Биробиджан (после 1928), затронувшее более 100 тысяч человек, оказываются в русле переселенческой политики государства. Впоследствии эта политика не исключала и массовых насильственных переселений отдельных социальных и этнических групп. Для планирования и организации «сельскохозяйственного» переселения в 1924 году даже был создан специальный орган — Всесоюзный переселенческий комитет при ЦИК СССР.[296]

Многих беднейших крестьян привлекало в коммуны то, что тут цельный надел земли принадлежал одному хозяину — коммуне. На этом цельном наделе можно было использовать более сложную и механизированную агротехнику. Но еще нужно было, чтобы на этот надел или его части не претендовали ни крестьяне-единоличники, ни государство. Неточности в кадастровом учете были источником многочисленных тяжб между крестьянами и коммунами по вопросам межевания. Спорили и по поводу земель, которые требовали вернуть выходящие из коммун крестьяне. То обстоятельство, что власти могли отобрать у коммуны часть выделенных им земель (и в опубликованных материалах мы находим упоминания об этом), порождало чувство незащищенности, сделавшее свой вклад в отток крестьян из коммун. В рассматриваемых нами материалах есть свидетельства того, что по крайней мере у пяти коммун из шестнадцати имелись серьезные проблемы либо с крестьянами, либо с местными властями но поводу земельных наделов. Упомянем в качестве примера коммуну им. Троцкого, у которой в 1922 году, через два года после основания, государство забрало 281 га земли из изначально выделенных 489 га, а также Федоровскую коммуну, располагающуюся, как и упомянутая коммуна им. Троцкого, в Кубанско-Черноморской области, у которой крестьяне отобрали 98 из 264 га.

В этом отношении коммунам, образовавшимся на объединенных крестьянских наделах, было сложнее: им пришлось преодолевать сопротивление деревенского общества. Однако межевание, фиксирующее надел коммуны, должно было снимать вопросы. В брошюре Ф. Березовского о коммуне «Красный Октябрь» (расположенной недалеко от Новосибирска) приводится описание противостояния зажиточных крестьян и коммунаров. Бесконечные споры решает представитель земотдела: в деревню приезжает землемер и устанавливает границы владений коммуны, втыкая колышки в землю под свист и неодобрительные возгласы крестьян. Однако границы официально установлены, и, несмотря на недовольство кулаков, никто не решается убрать эти колышки.[297]

С экономической точки зрения земля является для коммуны основным средством производства. При этом надел, с одной стороны, должен был учитывать возможное расширение посевных площадей в будущем, а с другой — отвечать реальным возможностям обработки земель. Ориентируясь на данные, приведенные А. Биценко в ее исследованиях, мы подсчитали количество гектаров на одного человека. В районах с высокой долей населения, занятого в сельском хозяйстве (Самарская, Тамбовская, Воронежская области, Кубано-Черноморский регион), обеспеченность землей у коммунаров не выше средних цифр по этим районам. Исключение составляют коммуны «Ялта» и «Новый Мир» (Самарская область): или получили слишком большие земельные наделы, не соответствовавшие их возможностям — ни числу коммунаров, ни технической обеспеченности хозяйств.

В Кубано-Черноморской области коммунам земель не хватает. На Дону, напротив, коммуны располагают большими наделами и имеют возможности расширяться. Так, коммуна «Новая Жизнь» с 1925 года берет в аренду 2000 га лугов. Отметим, что в отношении расширения (и уменьшения) площадей положение коммун, образованных из объединения земельных наделов коммунаров, отличается от унаследовавших господские имения: согласно опубликованным материалам, коммуны постепенно умножали свои земли с приходом новых коммунаров. Это как раз случай сибирской коммуны «Красный Октябрь», находившейся в регионе, где не ныло недостатка в земле. Любопытна эволюция ее владений:

— 1919 год: 26 семей — 700 га;

— 1920 год: 88 семей — 2727 га;

— 1921 год: 52 семьи — 2727 га;

— 1922 год: 87 семей — 5130 га.

Тем, кто покидает коммуну, землю не возвращают (ср. данные 1920 и 1921 годов). Мы не знаем, что и как там происходило на самом деле, однако цифры показывают, что вступлению в коммуну новых коммунаров сопутствует увеличение земельного надела. Тем не менее, необходимо учитывать, что это увеличение не могло быть бесконечным. В период с 1922 года по начало форсированной коллективизации рост приостановился: мир обладал в деревне авторитетом в период нэпа, что усложняло попытки беднейших крестьян — если такого рода попытки действительно были — объединить свои земли.

Обработка земель в коммунах была затруднена вплоть до 1920 года. В наших источниках, где речь идет о коммунах, образованных в годы Гражданской войны, перечисляются одни и те же трудности: конфликты с кулаками, перемещения с одного места на другое, критическая нехватка скота и сельскохозяйственного инвентаря. Голод 1921 года приостановил развитие коммун, но. начиная с 1922 года коммуны уже обеспечивают себя зерном и даже располагают излишками. Необходимо упомянуть мнение Л. Волина об обработке земель в регионах, подверженных контрнаступлению белых: вплоть до 1920 года развитие коммун было затруднено не только Гражданской войной, но и политикой советского правительства, предполагавшей конфискации и реквизиции зерна. Заметим, что, в отличие от составлявших подавляющее большинство крестьянства единоличников, немногочисленные коммуны были отчасти избавлены от ужасов продразверстки. Однако в местностях, где происходили боевые действия, посевные площади уменьшились в этот период меньше, чем в районах, находившихся под контролем советского правительства. Дело в том, что крестьяне просто отказывались обрабатывать больше земли, чем было минимально необходимо для выживания, поскольку все излишки все равно конфисковывались.[298] Среди упоминаемых здесь коммун самые успешные в основном располагались как раз в районах, где советская власть утвердилась с трудом и не сразу.

Последствия военного коммунизма, безусловно, тормозили экономическое развитие этих коммун, но с 1922 года они выпускают в продажу излишки урожая, возвращают государству натуральные займы, и в натуральной форме уплачивают продналог. Из опубликованных А. Биценко данных по урожаю зерновых в семи коммунах можно увидеть, что коммуны в виде натурального налога и продажи передают государству от 34 до 70% своего урожая, причем на продажу приходится от одной десятой до половины урожая. Из-за низких закупочных цен эта продажа не очень выгодна, поэтому, например, коммуна им. Карла Маркса продает мало, по положение коммун принуждает их к продажам: они испытывают острую потребность в оборотных средствах, сельхозинвептаре и скоте.

Отношение местных властей к уплате коммунами продналога разное, в зависимости от обстоятельств: в 1922 году коммуна им. Троцкого выплачивает 38% от своего урожая, тогда как коммуну «Дача № 1» явным образом пожалели после всех несчастий, которые ей пришлось испытать, а коммуна им. Карла Маркса (Гомельская область) и вовсе освобождена от налога, так как находится на абсолютно разоренной территории. Анастасия Биценко, автор цитируемых исследований но семи коммунам, отмечает, что частные крестьяне и артели были менее вовлечены в рынок в этот период, чем коммуны. Это позволяет предполагать, что нэп во всяком случае не повлиял отрицательно на развитие коммун. В большинстве брошюр это радикальное изменение обстановки описано как стимул к развитию. Участие в рыночных отношениях позволяло обустраивать хозяйство и, в частности, заполнять те бреши в их хрупкой экономике, которые порождал выход крестьян из коммун, ведь выходившие из коммуны забирали свой скот и инвентарь. Поданным Биценко, в 1922 году коммуны достигают положительных результатов и в области обработки земли, и в области уплаты продналога, но урожайность не превышает показателей крестьян-единоличников и варьируются от коммуны к коммуне.

В 1923 года коммуны принимают ряд мер, опираясь на советы агрономов. Самое важное решение — это переход от трехполья к многополью. Имеющиеся данные не позволяют говорить об этом более подробно и выделить типичные системы севоооборота по регионам, тем более что у каждой коммуны своя система. Среди других принятых мер нужно отметить глубокую вспашку двухотвальным плугом с металлическим лемехом, улучшение унавоживания вследствие увеличения количества скота, использование химических удобрений (в том случае если коммунам удавалось их приобрести), орошение почв в засушливых районах, использование семян хорошего качества, которые давал в долг земотдел при условии возврата натурой после сбора урожая. Эта аграрная политика, установившаяся с 1923 года, будет приносить свои плоды вплоть до конца двадцатых годов, когда радикальные повороты в сельском хозяйстве привели к новому кризису.

Если мы посмотрим материалы, опубликованные в конце 1920-х (речь идет о брошюрах про коммуну им. Ленина в Тамбовской области, коммуну «III Интернационал» под Воронежем, «Новую Жизнь» на Дону, «Кудрово-2» под Ленинградом и коммуну им. Ленина в окрестностях Оренбурга), то увидим, что во всех этих публикациях подчеркивается, что коммуны имеют явное превосходство над единоличным крестьянством. Это превосходство заключается в трех пунктах, касающихся обработки земли.

Во-первых, это единый и довольно значительный земельный надел. В качестве примера можно упомянуть коммуну им. Ленина в Тамбовской области, имевшую 925 га. Этим преимуществом обладали уже коммуны, обследования которых датируются 1923 годом, но они не могли им воспользоваться из-за нехватки инвентаря и тяглового скота.

Во-вторых, это урожайность, превышающая урожайность единоличников. Усилия пропаганды направлены на то, чтобы показать, что образцовые хозяйства более эффективны. Коммуна «III Интернационал» для сравнения предоставляет следующие сведения за два года по Воронежской области.

Урожайность зерновых в коммуне «III Интернационал»: 1927—1929

(в центнерах с гектара)

В 1929 году себестоимость 1 центнера ржи составляла примерно 2 рубля 10 копеек для коммуны, 3 рубля 70 копеек для кулаков, 4 рубля 50 копеек для зажиточных крестьян и 5 рублей 60 копеек для бедных крестьян. Себестоимость засеянного гектара земли составляет, благодаря использованию тракторов, от 12 до 14 рублей для коммуны и от 30 до 40 рублей для местного крестьянства. Впрочем, мы не знаем, как рассчитывалась эта себестоимость ни для крестьян, ни для коммуны, и высока вероятность того, что здесь мы имеем дело с прямой подтасовкой.

Авторы исследований дают внешне беспристрастную оценку, сравнивая коммуны и местное крестьянство. Так, П. Тадеуш, автор исследования, посвященного коммуне «Новая Жизнь», не колеблясь заявляет, что в этой коммуне слабый аграрный сектор: все усилия отданы производству скота, а также не хватает опыта и организации в производстве зерновых культур. Выработка растет с 8,5 центнеров с гектара до 12,2 центнеров в 1927 году — цифры весьма средние, если сравнивать их с данными на 1922 год и том же регионе (на Дону). В этот период крестьяне обычно собирали 10—12 центнеров с гектара.[299] Коммуна им. Ленина в 1928 году получает 14,5 центнеров ржи с гектара, что оценено автором как средняя урожайность. Однако соседний колхоз производит лишь 4,5 центнера, а средняя урожайность для региона — 9,5 центнеров,[300] так что коммуна оказывается впереди.

Наконец, в-третьих, превосходство коммун как формы хозяйствования проявляется в возможности и желании участвовать в рыночной продаже излишков, начало которой было положено в 1922 году. По опубликованным данным, продаваемые излишки составляют около 40% от общей продукции коммун, тогда как зажиточные крестьяне продают 20— 25%, а бедные крестьяне — 10—15%. Благодаря выходу на рынок коммуны, которые специализировались на производстве зерновых культур, получают возможность использовать свои доходы на покупку нового усовершенствованного инвентаря. Так, коммуна,им. Ленина (Тамбовская область) в 1928 голу покупает сеялку для свеклы, и вся деревня ходит смотреть на эту новую машину. Можно сказать, что в коммунах появляется тенденция использовать механизированные инструменты и тракторы вместо тяглового скота.

Сельскохозяйственный инвентарь и скот

При своем образовании коммуны располагали совершенно недостаточным по количеству и составу сельскохозяйственным инвентарем и весьма ограниченным количеством скота. Из рассматриваемых нами коммун в самом плачевном положении начинала свою деятельность «Всемирная Дружба» (Кубано-Черно-морская область), в распоряжении которой в конце 1920 года было всего 2 коровы и 2 плуга — все совокупное имущество коммунаров, но и оно предоставлено властями, то есть не является результатом обобществления имущества вступивших в коммуну крестьян. При этом земельный надел составляет 645 га. Еще две коммуны из описываемых при образовании не имели никакого скота и инвентаря вовсе. Это коммуна им. Троцкого и Федоровская коммуна, находившиеся в той же Кубано-Черноморской области. Они располагают, соответственно, одним плугом на 161 га (из которых 10 га требуют обработки с применением тяглового скота) и одним плугом на 152 га (из них 21,8 га — для тяглового скота). В коммуне им. Троцкого на 1 семью приходится 0,4 лошади и 0,8 быка. Эти сведения призваны проиллюстрировать тот факт, что в коммуны объединяется беднейшее крестьянство. Это, однако, не предел бедственного положения: в районе Самары, как отмечает А. Биценко, артели, находящиеся по соседству с коммунами «Новый Мир» и «Ялта», сеют без предварительной вспашки, так как у них нет тяглового скота, а коров они не хотят использовать для вспашки, боясь, что у тех не будет молока.

Между тем такие стартовые условия были не у всех. Наиболее обеспеченная коммуна из рассматриваемых нами — это «Дача № 1» на Дону, в которой на одну семью приходится одна лошадь и одна корова, а также 0,6 плуга. В коммуне им. Карла Маркса, также в Донской области, на I семью приходится 0,8 лошади и 2,7 голов скота. Количество плугов на 1 семью такое же, как и в коммуне «Дача № 1», что сразу ставит ее в ряд богатых хозяйств. О чем это свидетельствует? Нельзя сказать с уверенностью, определяется ли эта разница местными условиями, в том числе политикой местных властей, или же тем обстоятельством, что в некоторых регионах в коммуны из тактических соображений временно вступали зажиточные крестьяне. Опубликованные материалы свидетельствуют лишь о том, что рассматриваемые коммуны увеличивают свою оснащенность сельскохозяйственным инвентарем и скотом, т. е. демонстрирует одну из тенденций, возобладавшую в образцовых коммунах, опыт которых следовало пропагандировать; естественно, противоположная тенденция — распад коммун, которые хозяйствовали недостаточно эффективно и проели полученные от государства ресурсы, — в этих материалах не отражена. Следует учесть, конечно, что брошюр, посвященных отдельным коммунам, издано несколько десятков, тогда как общее число коммун составляло сотни. Соответственно, мы располагаем только теми данными, которые представлялись важными и показательными публикаторам, и ничего не можем сказать о тех сторонах жизни коммун, которые остались вне поля внимания авторов публикаций, ни о тех коммунах, которые никак не отражены в подобных публикациях.

В начальный период коммуны оказывались в положении зачастую существенно более выгодном, чем крестьяне, потому что скот и сельхоз-инвентарь коммунарам мог достаться от помещичьего хозяйства. Вот какую таблицу для сравнения деревни и коммуны приводит Б. Пильняк:[301]

— | Коммуна | Деревня

Число людей | 31 | 75

Число домов | 3 | 18

Пахотные земли (десятин) | 200 | 72

Засеяно озимых (десятин) | 24 | 20

(больше не позволялось иметь)

Лошадей | 31 | 75

Коров | 13 | 12

Свиней | 8 | —

Инвентарь | сеялки, веялки, плуги | сохи, бороны

Питание | едят с мясом | кошки, щавель

Необходимо отметить, что с 1923 года отдельные коммуны начинают покупать тракторы. Ни одна из рассматриваемых коммун не получила трактор безвозмездно (пример «III Интернационала» не в счет, эту коммуну в 1928 году в административном порядке укрупнили, объединив ее с двумя другими коллективами, у которых были свои тракторы). Трактор был предметом первой необходимости для коммун, располагавшихся в степных и лесостепных зонах, на черноземе, то есть почвах, требующих глубокой обработки.

Из рассматриваемых коммун только две находились в иных условиях: коммуна им. Карла Маркса (Гомельская область) и коммуна в Кудрово под Ленинградом, где почвы менее богаты, но легче обрабатываются.

Для вспашки обширных сибирских земель также был необходим трактор. У коммуны «Красный Октябрь» в 1923 году их было три на 2731 га. Коммуна «III Интернационал» из Воронежской области — единственная коммуна, о которой у нас есть сведения с момента ее основания в 1919 голу идо 1929 года. В качестве примера можно привести данные о том, как изменялась ее оснащенность сельскохозяйственным инвентарем в течение десятилетия ее существования.

До покупки первого трактора она располагала лишь двумя плугами на 593 га, и только к 1929 году все имевшиеся в ее распоряжении пахотные земли действительно оказались обработаны. В отличие от коммун, обследованных Наркомземом в 1923 году, эта коммуна по не вполне ясным причинам не пытается увеличить число плугов; в результате она может засеять лишь 141 га вплоть до 1928 года. Многие коммуны предприняли невероятные усилия, чтобы купить трактор, который чаще всего был им не по средствам. Во многих случаях подобная политика была не только обременительной, но и тормозила обработку земель. Ведь покупка трактора не решала сама по себе всех проблем. Трактору требовалось горючее и запасные части. Сельскохозинвеитарь, несомненно, был сферой, в которой коммуны сталкивались с наибольшими трудностями, учитывая высокие цены, сложности с тем, чтобы достать этот инвентарь, а также постоянное колебание между переходом на непривычные и дорогие новые механизированные технологии и поддержанием старых и проверенных. В нашем распоряжении нет работ, которые были бы посвящены анализу положения коммун в периоде 1923 до 1927 года. Имеющиеся данные позволяют, однако, заключить, что наилучших результатов добивались отнюдь не всегда самые механизированные коммуны.

Прежде всего, сравнительно более высокими урожаями коммуны обязаны рациональной организации труда, а также правильно спланированному использованию тех инструментов, которыми они располагали, на едином земельном наделе, что уже было преимуществом по отношению к некооперированному крестьянству. Некоторые авторы придают механизированному инвентарю слишком большое значение. Безусловно, его использование в значительной степени облегчало труд людей и экономило время. Но стоит помнить, что улучшение культур происходило благодаря систематической прополке без каких-либо специальных инструментов и за счет использования качественных семян. По имеющимся материалам невозможно составить точное представление об использовании легкого сельскохозяйственного инвентаря (серпы, косы, тяпки, заступы, мотыги), которым располагали все коммуны.

Увеличение поголовья скота было в целом менее дорогостоящим, чем приобретение сельскохозяйственного инвентаря. Описания первых лет существования коммун делают акцепт па том, что скот был легкой добычей и основной целью грабителей. Так, коммуна «Дача № 1», основанная в 1918 году, после налета в 1920 году теряет 22 лошади, 17 коров, 53 свиньи, 350 голов птицы. К 1923 году эта коммуна так и не смогла восстановить весь потерянный скот. Другие причины уменьшения поголовья — это выход крестьян из коммуны (они при этом забирали свой скот), а также потери вследствие болезней и падежа. Коммуна им. Карла Маркса (Гомель) в период между 1921 и 1923 годами из семнадцати лошадей, которыми она располагала изначально, возвращает четыре выходящим из нее крестьянам и теряет из-за болезней пять, итог о — 52%.

Авторы описаний обращают внимание на тот факт, что уход за скотом, который теперь стал общим и не принадлежал никому в отдельности, требовал от коммунаров новых привычек. Обеспечение фуражом было также непростым делом в годы Гражданской войны, а поддержание гигиены оказывалось тем более важным, что опасность болезней возрастала у животных, которых содержали вместе в не всегда приспособленных для этого условиях. Перестроенные или отстроенные заново кошошни и хлева оказывались предметом гордости. Так, сибирская коммуна «Красный Октябрь» построила конюшню на 100 лошадей, с электрическим освещением, где лошади располагались на деревянном настиле, поднятом над уровнем земли, а под настилом была проложена специальная борозда для сбора навоза.

Авторы брошюр пытаются показать, что улучшение породы скота является более первоочередной заботой, нежели увеличение поголовья, а улучшение породы способствует и увеличению надоев. С 1923 года велась политика приобретения породистых производителей и скрещивания их с местными породами. Для рогатого скота это породы симментальская и немецкая красная, для свиней — йоркширская, для птицы — род-айленд и фавероль. Годовой надой молока в 1928 году был довольно высок: от 3500 до 4000 литров у породистых коров, 2800 литров у полукровок. Коммуна «Кудрово-2», приложившая много усилий для развития животновод-пва, ежегодно получает 4000 литров с коровы. У коммуны им. Ленина ( Тамбовская область) средний годовой надой молока от 4500 до 5000 литров. При этом годовые надои у крестьян-единоличников не превышают 2600 литров в год.

Коммуны, обследованные в 1928— 1929 годах, демонстрируют успехи в животноводстве. Несколько особняком среди рассматриваемых сельскохозяйственных коллективов стоит коммуна «Новая Жизнь», которая специализировалась на мериносовых овцах и лошадях-тяжеловозах. Усилия остальных коммун были направлены на производство молочных продуктов, реже — на производство говядины; молоко и свинина были основным питанием в самой коммуне, а также источником значительных доходов, которые, к сожалению, никогда не фиксировались в публикациях. Однако коммуна «Кудрово-2» приводит интересные сведения. В 1928 году население Ленинграда составляло 1 700 000 жителей, которые потребляли в среднем по 58 л молока на человека в год, то есть всего 98 млн литров. 195 коров этой коммуны производят в год 780 000 л; целью этой коммуны провозглашается достичь годового производства в 1 млн литров и таким образом обеспечивать городу 1 % его потребления.

Успехи некоторых коммун в области животноводства, начиная с 1925 года, приносили им премии на выставках и конкурсах. Заметим, что в качестве премии за особые достижения коммуне, например, мог быть возвращен уплаченный продналог. Вполне закономерно, что популяризации в печатных изданиях удостоен опыт именно тех коммун, которые достигли определенных успехов. Неоднократно отмечалось, что авторитет коммун в области животноводства помогал им устанавливать отношения с местным крестьянством.

Ремесла и промыслы

Во всех изданиях ремеслам уделяется внимание, что склоняет к мысли о том, что влияние вспомогательных промыслов на экономику коммун было значительным. Стоит вспомнить, что основанием для того, чтобы отнести крестьянина к разряду «кулаков»,служил, в частности, факт владения мельницей или кузницей. Политика государства в период с 1918 по 1920 год заключалась в том, чтобы дать коммунам возможность пользоваться хозяйственными сооружениями, которые располагались на территории бывших помещичьих владений. Строительство подобных сооружений и организация промыслов давали коммунам большую самостоятельность. Сооружения, переданные в распоряжение первым коммунарам, были порой разрушены или разграблены настолько, что проще было построить новые. С 1922 года начинается активная работа по организации вспомогательных производств.

Хозяйственная автономия — это первая положительная сторона наличия местной промышленности в коммунах. Присутствие ремесленников в числе первых коммунаров позволило создать, как только это стало возможным, мастерские по ремонту и производству сельскохозяйственного инвентаря. Помимо ремонтных мастерских и кузниц, которые вскоре после создания строят почти во всех рассмотренных коммунах, ремесла делают вклад в самообеспечение коммуны, потому что затрагивают самые разные стороны жизни людей и животных: строительство зданий, изготовление упряжи, одежды, обуви, помол муки.

Заметим, между прочим, что экономическая ситуация вынуждала не только коммуны, по и вообще крестьянство к диверсификации производства и самоснабжению: промышленные товары всегда были в остром дефиците и плохого качества, а в середине 1920-х они предлагались по цепам на 40% выше довоенных, притом что цены на хлеб были на 20% ниже довоенных.[302]’

Как показывают авторы брошюр, во многом благодаря собственным мастерским (и в особенности мельницам), коммуны смогли пережить особо трудный период, до 1923 года, основываясь исключительно на своих собственных силах и средствах.

Вспомогательные производства позволили коммунам сначала обменивать то, что они производили, а с установлением нэпа — и продавать свою продукцию. Начиная с 1922 года коммуна им. Карла Маркса на Дону, в которой были кожевенная и сапожная мастерские, помогает крестьянам в выделке кож и производит 500 пар обуви в год. В 1928 году в коммуне им. Ленина (Тамбовская область) есть почти все вспомогательные предприятия, в том числе скотобойня, обслуживающая свиноводческое хозяйство. Эта же коммуна строит цех по производству колбасных изделий и бекона.

Другой немаловажный источник дохода коммун — пчеловодство. В вышеупомянутой коммуне им. Ленина 400 ульев — больше, чем в других описанных коммунах. Еще один источник дохода — это плата крестьян за помол зерна и ремонт сельхозинвентаря.

И, наконец, еще одно достоинство промыслов в том, что они позволяют более рационально распределить труд коммунаров. В зимний период объем сельскохозяйственных работ сокращается, и это становится проблемой для коммун, в частности, потому что напряжение в отношениях внутри коммуны растет именно в условиях относительной праздности.

Так, коммуна им. Карла Маркса на Дону смогла правильно распределить труд своих жителей в течение всего года. В 1922 году 28% общего населения коммуны — специалисты (в том числе ремесленники), которые заняты своей работой круглый год. Нужно отметить, однако, что присутствие специалистов в этой коммуне было причиной ссор между ними и другими жителями, неспециалистами. Вплоть до 1923 года многие специалисты выходили из коммун, поскольку коммуны отказывались ставить их в привилегированное положение. Начиная с 1923 года ситуация меняется: премии, если они имели место, выдавались прежде всего специалистам. А установление в коммунах заработной платы могло Ныть в какой-то мере результатом воздействия специалистов на руководство коммун.

Известность и статус коммуны как образцово-показательного предприятия вовсе не были гарантией того, что все хозяйственные затеи окажутся успешными, а управление мастерскими и производствами будет застраховано от разгильдяйства и головотяпства. Примечательна в этом смысле история коммуны «Пролетарская Воля», о подробностях которой мы можем узнать из описания, опубликованного в 1931 году. Коммунары решили построить электростанцию, для чего взяли кредит. После постройки оказалось, что летом речка становится слишком мелкой и электростанция не работает. Электричеством собирались приводить в движение машину на специально построенном маслозаводе, однако вместо этого к машине для отжима масла пришлось подключить мотор трактора. Все это — прежде всего кредиты, взятые на строительство, — ввергло коммуну в глубокий кризис. Как осторожно отмечают авторы описания, «расчеты коммуны на маслозавод и электростанцию, к постройке которых коммуна приступила еще в 1923 году, не оправдались. Это несколько ослабило ее материальные средства, но не понизило ее энергии в строительстве коммунистического хозяйства».[303] Замечательная формулировка. Часть долга коммуне была списана, а часть отсрочена в 1927 году. Этому предшествовало вынесенное годом раньше заключение комиссии местных планово-финансовых органов о том, что положение коммуны катастрофическое, а вследствие слабой отчетности «не представляется возможным точно выяснить ни задолженности, ни сроков платежей».[304] Таким образом, статус образцово-показательной — со всеми прилагающимися к нему мероприятиями по пропаганде передового опыта, премиями на выставках и визитами высоких гостей и журналистов — вовсе не значит, что удовлетворительны реальные экономические результаты.

Дело в том, что исходя из опубликованных в брошюрах данных, невозможно указать точные цифры по экономическим результатам деятельности коммун (за отдельными исключениями, куда попадает и статистический отчет о вышеупомянутой «Пролетарской Воле»), Доходы и расходы не могут быть установлены, так как нигде в публикациях не учитываются все составляющие — консолидированный бюджет нам недоступен. Даже и рост основного капитала в коммунах, если такие данные и приводятся, не особенно проясняет ситуацию, поскольку эти данные не учитывают инфляцию и не подкреплены информацией об оценке принадлежащей коммунам недвижимости, скота и сельхозинвентаря. Среди коммун, которым посвящены брошюры, только сибирская коммуна «Красный Октябрь» показывает хозяйственные итоги (за 1923 год) в рублях золотом.

Похоже, что тут мы имеет дело с ситуацией, которая в дальнейшем воспроизводится на всех уровнях. У каких-нибудь проверяющих органов, возможно, и была полная (и потому, очевидно, засекреченная) информация, рисующая действительное положение вещей. По как планы, так и разнообразные бюджеты и отчеты, публиковавшиеся открыто, выполняли преимущественно пропагандистскую функцию, служили инструментом мобилизации трудящихся и неизменным атрибутом церемониальных мероприятий, рассчитанных па публику.

Глава 2. Обобществление функций семьи

Традиционная семья обеспечивала своим членам жилище, питание, воспитание детей, заботу о заболевших; в семье же осуществлялись многочисленные бытовые функции вроде стирки и починки белья. Коммуны попытались все это реализовать в коллективе.

Коллективизация жилья

Одним из фундаментальных принципов коммун с самого момента их основания всегда была коллективизация жилища. Это было одно строение или несколько построек, где коммунары проживали совместно. Таким образом, вдобавок к коллективизации труда и средств производства они пытались провести и коллективизацию быта: домашний очаг, единый для всех, был призван установить между коммунарами отношения, присущие сплоченному коллективу, и облегчить планирование и распределение сельскохозяйственных и домашних задач. Будучи важнейшей чертой, отличающей коммуны от артелей и товариществ по совместной обработке земли, обобществление жилья поставило трудноразрешимые проблемы и в психологическом, и материальном плане.

Ниже (гл. 3) мы отдельно остановимся на том, как отражалась в интересующем нас дискурсе роль женщин в коммуне. Вообще в раннесоветские годы женщина нередко представлялась как существо, привязанное к устоям старого быта и оттого косное и консервативное: ее нужно было научить грамоте, и в буквальном смысле, и в переносном, политическом, отвадить от религии, научить соблюдению норм гигиены и санитарии. В публикациях, касающихся наших коммун, слышны некоторые отголоски такого подхода. Авторы публикаций были вынуждены отмечать сдержанность, если не сказать полное отсутствие энтузиазма, со стороны женщин по отношению к этому новому образу жизни, нарушающему традиционные нормы супружеских отношений и воспитания детей.

Практически все, в том числе и образцовые, коммуны столкнулись с проблемой, где поселить коммунаров. Многие из них были созданы в беспокойный периоде 1918 по 1922 год, то есть в эпоху военного коммунизма и Гражданской войны, причем и после установления советской власти угроза бандитизма несколько лет еще продолжала оставаться актуальной. В большинстве случаев дома, полученные вместе с землями, были в полуразрушенном состоянии, либо потому что они были разорены в начале революции крестьянами, когда те грабили помещичьи усадьбы, либо потому, что пришли в негодность в результате военных действий в ходе Гражданской войны.

Коммунам требовались достаточно просторные дома, чтобы размещать в них не менее тридцати человек. Это было возможно в бывших помещичьих владениях, располагавших просторными усадьбами, или на бывших хуторах, в домах зажиточных крестьян, покинувших общину.

Из шестнадцати наших образцовых сельских коммун, девять разместились в помещичьих усадьбах. Из этих девяти коммун одна не имела строений вовсе, пять получили разрушенные и потому непригодные для жилья здания, а в двух коммунах малопригодные для жилья строения по размеру далеко не соответствовали потребностям. Лишь коммуна «Всемирная Дружба» начала свое существование вдостаточно благоприятных условиях: она была основана в 1920 году на территории монастыря, Марии Магдалиновской пустыни на Кубани. Эта коммуна получила в свое распоряжение тридцать строений в приличном состоянии, из которых двадцать были определены для жилья, остальные десять пустили под школу, клуб и подсобные помещения.

Три коммуны из шестнадцати вовсе не имели жилых строений. В коммуне «Новый Свет» во время летней страды коммунары спали прямо под открытым небом, а зимой возвращались в свои избы, расположенные очень далеко от надела. Коммуна «Ялта» предприняла попытку построить общий дом из остатков своих изб и хутора, отошедшего к ней вместе с землями. Что касается сибирской коммуны «Красный Октябрь», то ее члены жили в своих собственных избах в деревне до тех пор, пока коммуна не нашла средства на постройку нового жилья. В публикациях об остальных коммунах, попавших в наши материалы, конкретные сведения ни о происхождении земель, ни о типе строений не приводятся — разве что среди прочих подробностей картины испытаний и бедствий упоминается, что строения находились в плохом состоянии.

Таким образом, сразу после своего возникновения все коммуны столкнулись с проблемой плачевных жилищных условий и уже по прошествии двух-трех лет существования, когда они уже могли, в принципе, найти средства на строительство, оказались перед необходимостью выбирать приоритеты: на что тратить доступные ресурсы? Вкладывать их в производство или в заботу о быте членов коммуны? Образцовые коммуны решают этот вопрос образцовым образом — в отличие от обычных коммун, многие из которых быстро проедают доставшиеся им ресурсы и кредиты и распадаются. Большинство описанных образцовых коммун решили профинансировать приобретение сельскохозинвентаря, породистого скота, а также создание вспомогательных производств для дополнительного (или хоть какого-то) заработка. Строительство жилья отошло на второй план. В этом вопросе, в свою очередь, также приходилось выбирать, и публикации представляют это решение таким образом, что если в коммуне строили, то прежде всего заботились о детях. Предполагалось, что в идеале с самого рождения и до вхождения в мир взрослых дети живут, питаются и проходят обучение в специальном помещении, отделенном от места, где живут их родители.

Так или иначе, в первые годы после создания коммуны жилищные условия взрослых всегда представлены как плохие: если это постройки, то старые и тесные (или новые, но тоже недостаточно просторные). Даже если поверить представленным в публикациях цифрам, все равно нет возможности подсчитать площадь жилища, приходившуюся на одного коммунара. Примечательно, что данные по жилью касаются не площади, а объема помещений. Это и отголосок санитарных норм, которые в ранние послереволюционные годы считались в кубических саженях воздуха на человека, и свидетельство того, что спальные места устраивались в несколько ярусов. Во всяком случае, акцент на том, что прошло совсем немного времени от основания коммуны до момента ее обследования (а 11 коммун из 16 были описаны в 1927 году), призван подчеркнуть прогресс, достигнутый несмотря на голод 1921 — 1922 годов и разруху Гражданской войны.

В принципе провозглашалось, что каждая семья имела право на отдельную комнату, но нам ничего не известно о количестве взрослых, которые должны были жить в этой комнате. Дети часто спали отдельно, но семья не сводилась к супружеской паре. Русская крестьянская семья предполагала совместное проживание нескольких поколений, от дедушек и бабушек до внуков, которые все жили в единственной комнате традиционной избы. Из-за нехватки места нечто похожее, несомненно, происходило и в первые годы существования коммун: супруги и их родственники по восходящей могли обитать в одном помещении. Отмечается, что незамужние и неженатые спали в специальных помещениях, мужчины и женщины — раздельно. Авторы публикаций вынуждены признавать, что когда коммунары хотели создать семью, некоторые из них покидали коммуну, потому что было невозможно получить отдельную комнату.[305] Отдельность семейного жилища, таким образом, была не менее важна, чем просто санитарная норма объема воздуха на человека. Например, коммуна им. Троцкого (Кубанско-Черноморская обл.), имеющая 1602 кубических метра жилища на 56 человек, хоть и обладает значительным объемом жилых помещений по сравнению с другими коммунами, все-таки не обеспечивает своим участникам приемлемых условий, которые в публикациях конца двадцатых годов уже выглядят как необходимые: нет нн отдельного детского дома, ни школы, ни даже столовой для взрослых.[306] В 1925 году у нее пять строений, из которых четыре — глинобитные, одно деревянное, и теснота чрезвычайная.

Коммуны, получившие в свое распоряжение бывшие господские усадьбы, фермы или избы, в ходе ремонта помещений делают перепланировку с тем, чтобы получить максимум комнат внутри помещения; при строительстве нового жилья эта задача решалась бы легче. Кровать была роскошью, которую в первые годы двадцатого века могли себе позволить только зажиточные крестьяне. Бедняки, пришедшие в коммуну, никогда не имели кроватей. Но так как коммуны придавали большое значение своему отличию от традиционной деревни, коммунары, как только это стало возможным, начали спать на кроватях или соломенных тюфяках. В публикациях про многие коммуны подчеркивается, что дети спали на кроватях, хотя и по нескольку человек в одной.

Хотя проблема отдельного жилья для семейных пар в коммунах долгое время оставалась нерешенной, отсутствие удобств и скученность, эти повсеместные спутники коммунальной жизни, представлены в описаниях как обратная сторона того, к чему, объединяясь для совместного хозяйствования, стремились коммунары: выжить в тяжелых условиях, вместе оказать сопротивление грабежам и насилию, совместно противостоять условиям, в которых у бедняцких семей вне коллектива было меньше шансов получить поддержку. Отмечается, что в недостатке жилья заключается и один из тормозов развития коммун. Беднейшие коммуны оказались запертыми в порочном круге: принимать новых коммунаров нельзя, потому что их некуда поселить, а это сдерживает обработку земель, поскольку сокращает число рабочих рук и, таким образом, тормозит развитие коммун. Отметим, что в реальности земли коммуны обрабатывались в значительной мере за счет рабочей силы, привлекаемой извне коммуны, о чем авторы публикаций если и упоминают, то весьма осторожно.

На рубеже двадцатых и тридцатых годов, в период великого перелома и форсированной коллективизации, проблема жилья в коммунах по-прежнему остается актуальной, в частности, в связи с тенденцией к укрупнению хозяйств. Из рассказа о пригородной коммуне «Кудрово» под Ленинградом мы узнаем, что коммуна укрупняется: объединяется в 1928 году с двумя соседними колхозами-артелями. Быт в имеющемся у коммуны жилом помещении оказывается совершенно дезорганизован с появлением там новых групп коммунаров. И какая бы там казарменная чистота ни поддерживалась, условия жизни исключают всякое уединение и личную жизнь.[307]

Авторы дискуссионных и рекомендательных публикаций обсуждают, какими должны быть жилые строения в коммуне. Главная идея заключается в том, что «новый дом должен быть так построен, чтобы он явился средством для преобразования старого быта в новый быт».[308] Автор статьи говорит, что коттеджи на две-три семьи еще можно было бы допустить как переходный тип от избы к большому коммунальному дому, но «никак нельзя строить избу на одну семью, ибо этим неизбежно будет создан вредный уклон к раздроблению (индивидуализации) хозяйств, к выделению имущества из общественного владения в единоличное». «Общая жизнь коммунаров в одном большом доме сближает всех их в одну громадную семью, где каждый хорошо знает друг друга и где работа по поднятию общего культурного уровня будет вестись гораздо легче и плодотворнее».[309]

Планировка помещений обращает на себя внимание. Современные автору коммуны если и пользуются большими домами, то чаще всего это бывшие помещичьи усадьбы. А комнаты там расположены таким образом, что все они выходят в неширокий коридор, ведущий к выходу. «Это обстоятельство, в связи с недостаточной площадью самого коридора, которым стало труднее пользоваться большому количеству теперешних коммунаров, чем в былое время, когда им пользовались немногие жильцы-помещики, является теперь причиною появления ссор и склок среди отдельных семей коммунаров».[310]

Коридоры, конечно, нужны и в большом коммунальном доме. Однако автор рекомендует так рассчитать их размеры, «чтобы из каждой квартиры был обеспечен выход наружу или проходе места общего пользования, по возможности, без стеснения людей при этом ни вещами соседей, ни проходящими по тому же коридору другими людьми». А лучше всего была бы такая планировка, при которой есть и общий коридор, и отдельный выход наружу.[311]

В жизни в большом общем доме на глазах друг у друга есть свои существенные плюсы, и один из них связан с санитарией. Как подчеркивает корреспондент «Коллективиста», в большом доме легко обнаружить больных и своевременно принять меры к их лечению. Не один, так другой узнает о болезни своего соседа. Живя же в отдельной квартире, колхозник может сказать о своей болезни, а может и не сказать. А очень часто «из-за стыда перед товарищами» колхозник умышленно скрывает свою болезнь и тем самым заражает других.[312] Под болезнью в этом контексте, вполне вероятно, имеется в виду сифилис.

Согласно публикациям, крестьяне, которые с 1928 года почему-то вдруг идут в колхозы «целыми селами, районами, даже округами», так стремятся вступить в коммуну, что иногда сталкиваются с отказом коммуны принять новых членов. В самом конце двадцатых годов, накануне сплошной коллективизации, именно такую картину рисуют авторы описания образцовой коммуны им. Ленина на Тамбовщине: трудности первых лет преодолены, налажено хозяйство, демонстрирующее устойчивые результаты. В 1928 году коммуна насчитывает 315 жителей. Они живут в удобных домах, хороню питаются, и коммуна получает более 300 заявлений о приеме за последний неполный год ( 10 месяцев), которые она не хочет и не может удовлетворить из-за опасения, что значительный приток новых членов может нарушить отношения, сложившиеся среди коммунаров, и пустить насмарку достижения в области организации быта.[313] Эти материалы выходят из печати накануне как раз того периода, когда в условиях, приведших к «головокружению от успехов», часть реэмигрантов пытается выйти из коммуны и уехать обратно, среди них начинаются аресты.[314]

Коллективизация быта

Как можно сделать вывод из рассматриваемых текстов, отсутствие индивидуальных комнат рассматривалось, конечно, как проблема, но из-за отсутствия средств коммуны не предпринимали активные меры для ее решения. Однако в том, что касается помещений, обслуживающих коллективный быт, а именно столовой, кухни и медпункта, образцовые коммуны предприняли большие усилия. Одновременно всячески подчеркиваются усилия по формированию и обеспечению культурных потребностей коммунаров и организации их досуга.

Коммуны повсеместно учреждали совместное принятие пищи, которая готовилась на кухне коммуны для всех. В большинстве коммун питание в жилых комнатах было запрещено с самого начала. Четыре коммуны, которые не смогли организовать общественное питание из-за отсутствия подходящего помещения, коллективно питались летом на полевых работах, а зимой возвращались к индивидуально приготовленной пище для каждой семьи.[315]

Как свидетельствуют публикации, столовая всегда содержится в опрятном, чистом состоянии. Когда сообщают какие-то практические подробности, подчеркивается важность того, что пища принимается на маленьких столах и трапеза призвана ассоциироваться с праздником. В этом можно прочитать явное желание порвать с традицией длинных традиционных семейных столов. Описывают и подробности того, как условия питания улучшаются: так, у коммуны «Новая Жизнь» есть скатерти для всех столов, она меняет деревянные тарелки на эмалированную посуду, покупает медный титан для кухни. В образцовой тамбовской коммуне им. Ленина на стенах столовой висят картины, на столах расстелены клеенки, подавальщицы — в форме.[316] Это представлено как исключение, вполне прозрачно противопоставляемое крестьянской трапезе в бедной семье: из одной миски, черпая ложкой по очереди. Базиль Керблэ отмечал, что еще и в конце пятидесятых в советской деревне можно было увидеть следы старых привычек, несмотря на модернизацию деревенских обычаев питания. «Сегодня на семейном столе, покрытом скатертью, эмалированная или алюминиевая посуда заменяет деревянные миски.

Тарелки и индивидуальные приборы не полностью вошли в привычку, за исключением молодых семей и семей, приехавших из городов. Впрочем, гостям, как правило, накроют отдельную тарелку».[317]

Отличие форм питания в коммуне от старых крестьянских рассматривается как «завоевание» нового быта: так об этом пишет С. Третьяков. В северокавказской коммуне «Коммунистический Маяк», по его наблюдениям, «если еда твердая (картофель, огурцы, мясо, рыба), ее подают блюдо на четверых. Каждый берет с блюда щепоть, чистит кожуру, кости и липшее бросает прямо на стол. Но жидкое — супы, кисели, творог со сметаной едят каждый в своей тарелке. Это — завоевание. На эту отдельную еду дивятся окрестные крестьяне, расспрашивая о коммуне. У крестьян и казаков облизанной ложкой лезут в общий котел».[318]

На кухнях коммунарских столовых работают женщины. Ежедневное распределение провизии входит в обязанности экономки. Memo устанавливается и вывешиваются каждую неделю. Женщины, назначенные на кухни и работающие в столовых, исполняют в большинстве коммун свои функции непрерывно в течение месяца, а в некоторых других — в течение полугода или даже года. Такое назначение позволяет избежать споров при ежедневном назначении на работы.[319]

В столовых производится и выпечка хлеба. Ниже при обсуждении потребления продуктов питания мы укажем объемы ежедневной выпечки и оценим связанные с хлебопечением трудозатраты, как эти данные представлены в публикациях.

Рядом с кухнями находятся прачечные. Стирка белья в основном производится вручную, механизирована она только в двух коммунах: так обстоит дело в образцовой коммуне им. Ленина (Тамбовская обл.). Здесь услуги механизированной прачечной бесплатны для холостяков и производятся за плату для семей, причем семьи по очереди дежурят в прачечной и следят за правильной работой машины. Чтобы иметь возможность сопоставления, мы попробуем сравнить организацию быта в сельских коммунах с бытом городской коммуны, как он представлен в сравнительно поздней специальной публикации. Дом-коммуна комсостава Балтийского флота механизирует и обобществляет стирку белья для своих жителей в 1930 году. Через некоторое время глажение белья тоже оказывается централизовано. Описание опыта этой городской коммуны содержит довольно много подробностей, касающихся организации обобществленного быта; их больше, чем в описаниях сельских коммун, где быту отведены, конечно, несколько разделов, но производственная деятельность занимает сравнительно больше места. Тогда как коммуна комсостава Балтфлота — именно «бытовая коммуна», в очень многих отношениях кардинально отличающаяся от сельских колхозов-коммун. Между тем сопоставление презентации в доступных печатных источниках сельского и городского коммунального быта по лишено основания, потому что принципы устройства сообщества и распределения обязанностей и ресурсов в целом сопоставимы.

Автор описания городской «бытовой коммуны» К. Куприянов использует ироничный топ при изображении упорства некоторых жителей коммуны и их уловок, чтобы избежать нового, вполне обобществленного быта. Такая ирония обычна в отношении женщин. Когда собрание выясняет, что никто даже по очереди не хочет заниматься стиркой (никто — у то, собственно, жены комсостава), орган внутреннего управления коммуны решает нанять па общие деньги двух прачек извне коммуны. Организация коллективного глажения белья также составляет проблему: 40 семей — за, 36 — против. Описываются переговоры с прачками об условиях труда: работать по восемь часов вдень за 75 рублей в месяц, считая нормой выработки 94 штуки белья вдень, с гарантией оплачивать особо все, что выработано сверх нормы. В конце концов цель была достигнута: назначили плату с членов коммуны по 4 копейки за штуку белья.[320]

Заметим, что привлечение сторонней рабочей силы (в данном случае паем прачек) оказывается для коммун почти повсеместно необходимостью не только в связи с производственной деятельностью, но зачастую и в связи с обеспечением элементарных бытовых потребностей.

Информация с мест о реальном положении дел в обычных коммунах в 1928 году изредка еще попадает в печать. Например, это обобщенные (и оттого не менее отчаянные) описания вроде следующего: «Жилищные условия многих колхозов ужасны. Колхозники живут порой в землянках, чуть ли не вместе со скотом. [...] В таких условиях говорить о чистоте в быту невозможно. Питание в колхозах в большинстве ведется еще по-старому. Отдельные тарелки, ложки и вилки в наших коммунах все еще считаются каким-то барством. [...] Медицинская помощь колхозникам сейчас поставлена из рук вон плохо [...] больные ребята не отделяются от здоровых».[321] Обратим внимание на акцент, который автор делает на состоянии гигиены.

Вообще говоря, чистота и санитария — важные признаки рисуемого образа коммунарского быта, В образцовых коммунах постройка бани коллективного пользования ставилась в повестку дня при первой возможности. Тамбовская коммуна им. Ленина дает нам образец того, как дело должно обстоять в идеале: «Выстроенная коммунарами баня может служить образцом — вся бетонированная, с водопроводом, душами, ваннами; отдельные раздевалки для мужчин и женщин», а механизированная прачечная успешно служит «бытовому раскрепощению коммунаров и коммунарок».[322]

Одежда, какой бы скромной она ни была в условиях поголовного дефицита, всегда чистая. В коммуне «Кудрово-2» заведено, чтобы нижнее белье менялось каждую неделю, а простыни каждые две недели. Используемое для стирки мыло покупается за счет коммуны. Починка же белья и одежды организована так, что каждая семья должна сама зашивать и штопать, а холостяки закреплены за семьями, которые их обслуживают.[323]

Гигиена и здоровье: медпункты

Постройка бань показана как часть целого направления переустройства быта, целью которого является внедрение новых представлений о гигиене и забота о здоровье: в коммунах велась работа по санитарному просвещению, а кульминацией этой деятельности было устройство медпунктов. Ни одна монография об образцовых коммунах не обходит этот аспект стороной. Подчеркивается, что пропаганда чистоты проводится на фоне введения строгих санитарных правил, необходимых в общественном быту. Первым этапом оказывалось размещение животных и людей в отдельных помещениях. В крестьянской избе довольно часто, особенно холодной зимой, молодая или больная скотина на ночь заводилась в дом, где в единственной комнате спала вся семья в тесноте и духоте, среди насекомых — блох, клопов, тараканов. Избы были потенциальными очагами болезней, чему в беднейших слоях крестьянства способствовало хроническое недоедание.[324] Так что среди первых задач коммун оказывалось разделение животных и людей.

Отказ от своего личного скота в пользу коммуны был испытанием для коммунаров, так как они больше не могли собственноручно ухаживать за своими животными. Совместное проживание нескольких семей было не меньшим испытанием. В особенности это касалось женщин, ведь такие неблагодарные обязанности, как мытье полов, посуды и стирка были распределены, в виде дежурства, на четко обозначенный период времени, и результаты этой работы были у всех па виду и запросто становились поводом для претензий. Конечно, общее собрание тоже брало па себя обязанность призывать к порядку тех, кто выполнял свои обязанности плохо, и поощрять тех, кто проявлял инициативу, об этом обязательно пишут, по можно себе представить, насколько требовательным оказывается совместный быт к публичному поведению каждого участника.

Авторы публикаций изображают это как нечто вроде социалистического соревнования: никто не хочет выглядеть хуже и сделать меньше, чем остальные, и, наоборот, все стремятся сделать как можно лучше и как можно больше. Идва ли нашелся бы в те времена наивный читатель, знакомый с реалиями советской жизни, который, прочитав такие описания, подумал бы, что в коммунах повсеместно дело обстояло именно так. Из всего, что известно о механизмах коммунального быта, можно сделать вывод, что схему этого рассказа подсказала жизнь, по с одной существенной поправкой: да, действительно, товарищи все время внимательно следят друг за другом, но мотивы этой обостренной наблюдательности далеки от побуждений победить в соревновании. Взгляд каждого товарища заин тересован тем, как его ближний выполняет бытовые поручения, потому что каждый, случается, оказывается в том же положении дежурного и совсем не хочет затратить больше усилий, чем все остальные затрачивают на этом посту. Поэтому от остальных обязательно нужно требовать, чтобы они не волынили больше, чем ты сам. Но самому стремиться к идеальной чистоте нет особенного стимула. Эта логика в истории социализма всегда оказывалась сильнее, чем символические поощрения в виде похвалы общего собрания, грамоты, доски почета и звания победителя социалистического соревнования. Неформальное саморегулирование в коллективе отнюдь не исчерпывается теми механизмами и правилами, которые записаны на бумаге и, может быть, даже вывешены на стене. Такие вывешенные на стене правила можно использовать, конечно, в качестве аргумента при выяснении отношений (например, пытаясь заставить нерадивого дежурного выполнить свои обязанности или пытаясь оговорить собственное право что-то не делать), но само это выяснение отношений не может быть регламентировано формальными правилами.

Вывешенные на стене правила хороши для проверок и визитов начальников, представителей советских или партийных властей. Коммуны были обязаны показать себя в лучшем свете. Авторы брошюр, конечно, не пишут о такого рода показухе, но зато отмечают, что еще одним стимулом к поддержанию идеальной чистоты были визиты крестьян, живших по соседству и якобы сгоравших от любопытства, хотя и враждебно настроенных по отношению к коммунам. Этим соседям, безжалостным в своих суждениях, коммуна бросала вызов самим своим существованием. Даже если жизнь здесь и не была небогата, то, по прошествии первых лет, она была упорядочена и отвечала новым представлениям о гигиене. Перенаселенность, беспорядок и грязь, конечно, тоже встречались и способствовали разочарованию и уходу людей из коммуны, об этом упоминают и наши брошюры. Однако их авторы явно пытались показать, что неудачи на этом пути встречаются реже, чем успехи.

Рекламируется принципиально повое отношение к гигиене, а также медпункты, оказывающие бесплатную медицинскую помощь жителям коммуны. Однако освещающие подобные нововведения пропагандистские материалы выглядят нарочито. Возьмем в качестве фона описание быта одной из образцовых коммун, данное пусть и не менее пристрастным, но более внимательным к деталям наблюдателем — мастером ле-фовской «литературы факта» писателем С. Третьяковым. Датированный 1929 годом рассказ о приезде в коммуну «Коммунистический Маяк» ее шефов из города, врачей, становится поводом для размышлений о том, что при образцовом ведении хозяйства новый быт в коммуне все еще грязный и нездоровый. «Двор коммуны непроходим: жижа, взрытая копытами коней и шпорами тракторов. Столовая — лучшее, что есть в коммуне, но и там грязно, негде очистить сапог и ополоснуть руки». И там же: на взрослых коммунаров хорошо если найдется десять зубных щеток.[325] Уже и десяток зубных щеток — свидетельство стремления к воплощению в жизнь принципиально новых представлений, если помнить о культурной относительности и исторической конкретности стереотипов чистоты и гигиенических представлений. В пропагандистском документальном фильме «Евреи на земле» о еврейских коммунах в Крыму, снятом в 1926 году А. Роомом по сценарию В. Шкловского и В. Маяковского, есть любопытный эпизод из быта первых коммунаров-переселенцев на новых землях: коммунар плюет в ладони и протирает лицо, повторяя эту процедуру несколько раз. Режиссер явно хотел показать нам неукротимую тягу к гигиене, проявляющуюся даже в нечеловечески тяжелых условиях.

С. Третьяков критикует бесхозяйственность и бездеятельность коммуны, допустившей, чтобы лопнули трубы в бане, — с тех пор она не первый год стоит без ремонта и не действует. Как признают коммунары, «единоличники на хуторах живут чище нас».[326]

В описаниях нового быта почти повсеместно чистота, гигиена и санитария выступают как новые ценности. Адриан Топоров в 1925 году пишет про коммуну «Майское утро» на Алтае (обратим внимание и на то, что попадает в ряд достижений, и на последовательность перечисления): «Из квартир выведена грязь. Комнаты красятся, белятся аккуратно. Тут много пользы приносят пионеры. Заводятся металлические ложки, вилки и отдельные тарелки. А если выдают замуж коммунарку или женят коммунара, то прежде всяких разговоров об условиях брака, молодых посылают на медицинское освидетельствование. Без утого условия свадьба не состоится».[327]

Из шестнадцати сельских коммун, которым посвящены брошюры, шесть имеют примитивные, но вполне удовлетворительные медпункты. Все расходы по их содержанию целиком возложены на коммуну. К медпункту прикреплен медработник, как правило, житель коммуны, а иногда нанятый за заработную плату специалист, не являющийся членом коммуны.

Участковый врач регулярно посещает коммуну, как в сибирской коммуне «Красный Октябрь».[328] Эта коммуна приняла к себе значительное количество беспризорных и сирот, и состояние их здоровья требует постоянного контроля. Во время визита в коммуну писателя Федора Березовского у детей обнаружились несколько случаев трахомы. Пишут про трахому (инфекционный конъюнктивит) в «Красном Октябре» и в «Коллективисте». Десяток ясельных детей живут в изоляторе; в коммуне есть фельдшерица, но врач приезжает редко. «Обидно смотреть на меленьких коммунаров, принужденных сидеть отдельно в яслях. Еще хуже на детской площадке, где ребята еще не отделены, где все игрушки “заразных” помечены отдельными значками, где есть отдельное “заразное” полотенце, где дети должны все время остерегаться друг друга».[329]

Когда у коммун нет своего медпункта, они берут на себя доставку больных к врачу и госпитализацию. Но больницы часто находятся далеко и нередко не обладают достаточным количеством медикаментов и оборудованием. Медико-санитарная политика коммун направлена на профилактику болезней посредством санитарного просвещения. Если коммуна находится на небольшом расстоянии от медицинских центров, возможны и другие пути. Так, коммуна «Кудрово» под Ленинградом (716 коммунаров в 1929 году) добилась того, чтобы медработник был откомандирован к ним из городской больницы на неполный рабочий день.[330] В случае эпидемии гриппа или малярии больные помещаются здесь в изолятор, все больные имеет право на специальный режим питания. Все это бесплатно.

Если вспомнить о том, что, несмотря на усилия земств и земских врачей, санитарные условия в дореволюционных русских деревнях были удручающими, а имевшиеся учреждения не были достаточны для медицинского обслуживания всего населения, следовало бы признать, что усилия коммун являют собой значительный прогресс. Мы, впрочем, не можем даже приблизительно оценить, насколько наша выборка образцовых коммун репрезентативна: очевидно, что коммун без всяких медпунктов было больше, чем тех, у которых имелись свои амбулатории.[331] Но те коммуны, у которых был медпункт, получали дополнительные пропагандистские очки: их медицинские кабинеты всегда были открыты для крестьян со всей округи и таким образом содействовали улучшению репутации коммун. Это особенно подчеркивается авторами публикаций. Образцом для пропаганды служила в этом отношении (как и во многих других) показательная тамбовская коммуна им. Ленина: в 1928 году у нее был хорошо оборудованный и снабжаемый всеми необходимыми лекарствами диспансер, в котором работали два фельдшера-коммунара.[332] Уточнение про лекарства не зря появляется в этом контексте, потому что подчеркивает принадлежность этой картины к какому-то другому миру, совсем не такому, в котором жило в то время обычное колхозное крестьянство, не имевшее доступа к лекарствам и врачебной помощи.

Итак, читателям предлагают три положительных момента, которые должны быть причислены к достижениям коммун. Во-первых, это медицинское обслуживание и, главное, первая помощь, оказываемая медпунктами, которые организованы при коммуне. Во-вторых, это успехи санитарной пропаганды. Коммуны ставили целью разрыв коммунаров с тем образом жизни, который теперь считался устарелым, и с бытовыми привычками, которые не без оснований считались пагубными для здоровья. В-третьих, речь идет о таком важном для советской пропаганды всех времен сюжете, как защита материнства и детства. Усилия по сан-просвещению были направлены прежде всего на женщин, которые представлялись основными носителями предрассудков старого быта. Коммуны организовывали уход за детьми и в той мере, в какой это оказывалось возможно, создавали курсы для беременных, проводили занятия для молодых матерей. Еще один примечательный аргумент: так как дети жили отдельно, было проще привить им чистоплотность с самого юного возраста.

Не последним элементом этой картины оказывалось чувство уверенности и защищенности передлицом болезни, старости, потери трудоспособности. В особенности старики, вдовы, сироты — все те, чью семью разрушила Гражданская война, хотели бы рассчитывать на то, что коммуна не оставит их, даже если по состоянию здоровья они станут иждивенцами. Могли ли они, действительно, ожидать такой помощи от коммуны? На страницах брошюр дело описывается именно так. Для того чтобы показан, преимущества коммун перед частнособственнической стихией эпохи нэпа, авторы живописуют случаи, когда крестьяне всей семьей выходили из коммуны, но старики иногда предпочитали вернуться обратно в коммуну, где они чувствовали больше уверенности в завтрашнем дне.

В уставы и внутренние документы коммун включаются нормы, восходящие к новым положениям советских законов (в частности, к Кодексу законов о труде 1922 года), которые провозглашали разнообразные завоевания социализма, предполагавшие социальную защиту трудящихся. В частности, возникает понятие о временной нетрудоспособности, вызванной производственной травмой или болезнью. Вот как это выглядит во «Внутреннем распорядке» коммуны «Пролетарская Воля» (Примечание к Статье 3): «Срок временной неработоспособности по болезни, признанной представителем медицины, считается как работа по 8 часов ежедневно. Полурабочие могут или выработать 150 дней, давая полную выработку нормы, или 300 дней — в половину нормы».[333]

Все коммуны, которые вели учет трудодней и выплачивали зарплату, так или иначе должны были учитывать временную нетрудоспособность по болезни. Но не следует думать, что система социального страхования сама собой возникла в коммунах: проникновению в колхозы советской государственной системы соцстраха предшествовали иные формы, рождавшиеся в дискуссиях. Еще в 1928 году автор одной из публикаций в «Коллективисте» отмечает, что одним из больных вопросов в коммунах является страх коммунаров за завтрашний день, страх за свою судьбу в случае болезни, увечья и старости.[334] Рассмотрев, как этот вопрос решается в разных коммунах, автор вносит предложение об устройстве страховых касс. Журнал стимулирует обмен опытом в этой области. В конце 1920-х денежные отношения и хозрасчет укореняются в передовых коммунах, и поиски форм социального страхования лежат в этой плоскости. В другой публикации отмечается, что «когда все больные целиком лечились на средства коммуны, наблюдались склоки и злоупотребления»; теперь же установлены максимальные суммы, которые в год выделяет коммуна на лечение каждого (взрослому — 15 рублей, подростку — 10 рублей, ребенку — 5 рублей). На каждую семью заводится счет. Если в конце года остаются неизрасходованные деньги, то они приплюсовываются к следующему году, и, таким образом, накопив определенную сумму за несколько лет, семья может кого-нибудь отправить на курорт.[335]

Корреспондент из «Коммунистического Маяка» П. Нестеров также констатирует, что распространенное в коммунах бесплатное (без ограничений расходов за счет коммуны) лечение — не лучший выход: оно «создает возможность эксплуатации колхоза со стороны недобросовестных членов. Кто посмелее и позубастее, да к тому же близко подпущен к общественному сундуку, тот, конечно, сумеет вдосталь использовать общие средства на свое лечение. А тот, кто поскромнее, кто не может проявить необходимой настойчивости, кто считается с материальными трудностями коммуны, тот, как говорится, останется на бобах».[336] Автор указывает, что назначение определенной суммы на каждого человека — тоже плохое решение. Лучше увеличить на эту сумму оплату труда, а расходы по лечению возложить на самих членов. Но отдельные коммуны могут меньше, чем колхозные объединения: последние, по мнению П. Нестерова, могли бы добиться на приемлемых условиях государственного страхования коммунаров. Кстати, в отличие от труда самих коммунаров, по постановлению ВЦИК СССР от 26 октября 1927 года, наемный труд в колхозах страховался процентами от зарплаты — разным процентом у разных категорий наемных работников.

Специальных обследований состояния здоровья жителей коммун не проводилось, и какие бы то ни было данные о состоянии здоровья коммунаров даже в самых благополучных коммунах нам не встретились. Впрочем, у С. Третьякова мы находим очерк реального положения дел в «Коммунистическом Маяке»:

Приезжает к ребятам фельдшерица из соседнего села. Выслушивает их, следит за здоровьем. Но со здоровьем неважно. Ребята все истощенные, желтые. За лето переболели поносом.

Как их ни оберегай, какую особую пищу им ни готовь, мухи, тучами садящиеся на их тарелки, рты, глаза, руки, занесут к ним любую болезнь.[337]

Критические отзывы о состоянии гигиены в коммунах неоднократно встречаются и на страницах «Коллективиста».

Обобществление потребления

Питание становилось коллективным после того, как коммуны создавали кухню и столовую. Оно было бесплатным для детей, стариков и больных, но платным для взрослых, если они получали зарплату. В текстах подчеркивается, что коммуны всегда прилагали большие усилия но улучшению питания. Во время голода 1921 года они, по-видимому, пострадали меньше, чем другие колхозы и крестьяне-единоличники: коммунарам был обеспечен прожиточный минимум. Как сказал один из членов коммуны «Ялта», «голодали организованно, потому и выжили, так что ни одной смерти от голода не было».[338]

Эта коммуна в 1921 году не обладает никакими запасами зерновых, не получает помощи от властей и обменивает одежду на зерно, но здесь, как и в других коммунах Самарской области, одной из наиболее пострадавших от голода, в течение этого года не было зарегистрировано ни одного смертельного случая от нехватки пищи. Многие семьи покинули коммуны в надежде найти себе пропитание в другом месте и из-за неприятия коллективного образа жизни. А. Биценко указывает, что некоторые из них вернулись в коммуну, понимая, что они смогут гарантированно получить пайки, хоть и минимальные, но регулярные и справедливо поделенные.

Начиная с 1922 года коммуны в состоянии кормить своих жителей полностью за свой счет, и, как нам пытаются это показать, довольно обильно. Опубликованные сведения по четырем коммунам сведены в таблицу в конце главы; приведенные там данные по потреблению овощей в Федоровской коммуне и коммуне им. Карла Маркса особенно поражают воображение, но нет никаких сведений о том, как все это считалось. На стол коммунаров попадает прежде всего продукция их собственных хозяйств. Некоторые коммуны даже обеспечивают своих членов табаком. Однако, как отмечается, вплоть до 1923 года трудно достать в удовлетворительных количествах такие продовольственные товары, как соль, чай, кофе, а также керосин для ламп. Хлеб остается основой питания, его выпечка является серьезным делом для ответственных по кухне женщин: в 1922 году пайка хлеба варьируется от 600 до 800 г ежедневно на одного человека. Для коммун, объединяющих более 100 человек, выпечка хлеба является довольно трудным делом и требует участия нескольких человек. Огороды показаны как предмет гордости коммун: на них выращивают разнообразные овощи, особенно в южных районах. Кроме традиционных капусты и огурцов коммуны выращивают салат, морковь, помидоры и баклажаны. Поскольку пропагандируемый опыт относится к коммунам, которые, как утверждается, коллективно отвергают религиозные обряды, авторам важно было подчеркнуть, что колхозники отказались от практикуемых в православном мире постов, составляющих в целом 173 дня в году.[339] Впрочем, они еще сохраняют пищевые обычаи, предполагающие преимущественное потребление молочных продуктов летом, а мясных — зимой. Затем они постепенно переходят на режим питания, при котором потребление мяса становится ежедневным. В 1928 году, образцовая коммуна им. Ленина на Тамбовщине обеспечивает своим жителям следующий набор блюд:

Завтрак:

100 г масла

100 г сыра

Какао или чай на выбор

Обед:

Горячее блюдо с мясом и овощами

Суп

Компот или чай на выбор

Ужин:

Мясное блюдо

Суп или молочные продукты

Чай или кипяченое молоко на выбор

Хлеб дается без ограничений, черный или белый — по вкусу, но его потребление имеет тенденцию к сокращению (600 г в день).[340]

Коммуна «Кудрово-2» под Ленинградом обеспечивает отличное питание своим жителям, гарантируя ежедневные 3 200 калорий.[341] Питаются три раза вдень, размеры порции — по желанию, 300 г белого хлеба к день, черный хлеб без ограничений. Молоко распределяется здесь, согласно брошюре, следующим образом: 2 стакана на 1 человека зимой, ii — весной, 4 — летом. Кухня «содержится в полной чистоте», на кухне — чугунная посуда. У каждого коммунара есть глубокая тарелка, ложка и стакан, хотя ножи и вилки практически не используются.[342]

Таким образом, можно было бы сделать вывод, что коммуны преуспели в коллективизации питания во всех сферах: количество, качество, разнообразие фруктов и овощей, чистота кухонь и столовых. Их взгляд на вещи, судя по публикациям, весьма практичен: чем лучше люди питаются, тем.лучше они будут работать.

В рамках пропагандистского дискурса эта картина выглядит логично. В 1927 году, возможно, она вызывает вопросы и подозрения у читателя, но еще не приводит его к мысли, что все написанное в таком источнике — намеренная фальсификация. Через несколько лет даже в плодородных областях государственная политика приведет к голоду в самых крайних его проявлениях и поставит большую часть сельского населения на грань жизни и смерти. Рассказы о размерах порции по желанию и ста граммах масла на завтрак могли бы показаться откровенным издевательством; между тем, скажем, Роберт Уэссон ссылается на целый ряд аналогичных источников, где речь идет о продуктовом изобилии конца 1920-х.[343] Вполне ожидаемо, что хозяйства (в частности, производившие мясо, молоко и масло) использовали все имевшиеся возможности, чтобы обеспечить высокое внутреннее потребление собственной продукции. До определенного времени это оставалось возможным.

Однако в источниках не чисто пропагандистского характера есть некоторые свидетельства того, что на деле картина не такая радужная и имеется разница между официальной раскладкой и реальным рационом. Так, в описании образцовой коммуны «Пролетарская Воля», сделанном комиссией Госплана (в отличие от описания 1924 года, где в качестве автора указан основатель коммуны А. Бибиков), отмечается, что, хотя в правилах 1929 года и определены дневные нормы питания взрослого коммунара — например, 200 г мяса, 200 г молока, 51 г сахара и жиры в количестве 50 г — тем не менее эти нормы не соблюдаются, то есть мясо, жиры и сахар «иногда не отпускаются». В рационе коммунаров преобладает хлеб и картофель. А «только при отпуске всего установленного рациона питание коммуны будет стоять выше питания крестьянского населения».[344]

Потребление продуктов питания в 4 коммунах, из расчета на одного человека в год, в кг

(данные по А. Биценко, 1923)

Одежда и обувь при организации описываемых коммун были предметом острой нужды, что отражается во всех имеющихся очерках: большинство коммунаров ходят в лохмотьях, таких ветхих, что некоторые обходят деревню стороной, чтобы не стать объектом насмешек крестьян. Иногда дети оказываются вынуждены играть на улице по очереди — из-за того, что на всех не хватает зимней обуви. В брошюрах признают, что коммунары жалуются на эти трудности быта, но все деньги, особенно в первые годы, уходят на покупку сельскохозяйственного оборудования, посевного материала и скота.

В большинстве коммун носят свою собственную одежду и личное белье. Белья и одежды так мало и они в таком плохом состоянии, что трудно представить, как все это можно было бы обобществить. Впрочем, малое количество ресурса само по себе не препятствует обобществлению. В двух коммунах из шестнадцати одежда и белье все-таки обобществлены и распределяются централизованно: в одной — через совет коммуны, а в другой — через специальную комиссию. Последняя вникает в самые мелкие подробности того, что касается этого распределения: количество, качество, рост, срок годности ношения, потребность каждого по роду его занятий в одежде и обуви. Она дает заказы совету коммуны, который по мере возможности их удовлетворяет.[345]

Свои подводные камни есть и у сохранения личных вещей в пользовании коммунаров, и у их обобществления. Так, например, корреспондент «Коллективиста» Мартовицкий пишет о системе распределения и потребления в образцовой северокавказской коммуне «Коммунистический Маяк», на рассказы о жизни которой мы еще неоднократно будем ссылаться. Сначала, по уставу, предметы личного потребления не обобществлялись, и на этой почве впервые началась рознь между коммунарами. Тогда «было решено собрать у всех излишки, сложить в общий сундук и снабжать по потребности. При образовании общего сундука, среди коммунаров были вызваны массовые возмущения и недовольство. Многие стали небрежно относиться к вещам, так что потребовались большие затраты. Это еще больше увеличивало раздоры. Не знаю, чем кончился бы общий сундук, если бы не помогла нам в этом деле банда, которая ликвидировала не только наши сундуки, но и все то, что ей пришлось по вкусу».[346] Дальше была найдена оптимальная, на взгляд автора, форма: всем стали выделять определенную сумму на предметы потребления.

Две коммуны сообщают о метраже купленной в 1922 году ткани: 2840 кв. м ситца на 200 человек и 73,13 кв. м — на 35 человек, то есть 24 косынки для женщин.[347] Об этом сообщают с гордостью, ведь чаще всего либо у коммуны не было средств, либо — по крайней мере в образцовых коммунах, на то они и образцовые — их не решались потратить на потребление; да и мануфактуру не так просто было достать. Во времена нэпа с его относительным, хотя и не повсеместным, благополучием работящий крестьянин может купить себе и мануфактуру, и сапоги. А если он в коммуне? Самые эффективные работники покидают коммуну, потому что видят, что участие в ней не приносит благополучной и сытой жизни. Корреспондент «Коллективиста» из одной украинской коммуны возмущается позицией коммунарок буквально в таких выражениях: «А что делают женщины? Они приходят в совет и бесцеремонно требуют денег на галоши и платочки».[348]

Типичную картину рисует корреспондент «Коллективиста» в коммуне «Смена» Вологодского округа на момент кампании сплошной коллективизации: «комсомолка Махопова Ольга около года просила себе башмаки, но ей их не приобрели, несмотря на то, что ходить ей совсем не в чем. Тогда брат, который живет вне коммуны, купил ей башмаки». Если же нет родственников в деревне, то коммунару приходится прибегать к помощи товарищей: чтобы выйти погулять, приходится просить у знакомых обувь и платье. Начальство коммуны не спешит рассматривать просьбы о покупке вещей для личного пользования. «Талалаев Вася не имеет сапог и несколько месяцев ходил босым по холодным инеям и росам, в результате чего болели долго ноги и только когда работать стало не под силу, ему приобрели сапоги».[349] Крестьяне сочувствуют коммунарам. Они пока не знают, что очень скоро всем им придется стать колхозниками, чтобы выжить.

Описания коммун стремятся показать, что каждая коммуна решает проблемы дефицита одежды и собственными хозяйственными усилиями: прядет овечью шерсть, обрабатывает шкуры забитых или погибших случайно животных (стоит напомнить, что в те моменты, когда власти запрещали забивать скот, «случайная» гибель или травма скотины были естественным выходом для крестьян). Стремятся ничего не выбрасывать, в дело идет и перо домашней птицы, и свиная щетина. Это, вообще говоря, естественный ход событий в крестьянском хозяйстве, однако в колхозах с их естественной склонностью к бесхозяйственности авторы находят такие подробности достойными отдельного комментария. Внутренний распорядок «Пролетарской Воли» предусматривает в статье 24, что: «Прядение и вязание чулок, носок, перчаток и починка мешков др. женские работы производятся женщинами в свободное от работ или дежурств время в общий запас для коммунального распределения, причем, работа эта измеряется 8-часовым рабочим днем».[350]

Кроме того, у каждой коммуны есть свои швейные и сапожные мастерские. Поскольку купить ткань удавалось редко, многие коммуны восполняли эту нехватку, выращивая лен и коноплю, которые обрабатывались также силами коммуны.

Вещи — такие как кухонная посуда, мебель, тряпки — чаще всего при вступлении в коммуны отдаются в общее пользование, впрочем, многие из вступавших в коммуны находились в состоянии такой нужды, что у них не было практически ничего, что можно было бы передать в общий фонд.

Отопление в описываемых коммунах производится дровами или соломой. Электрификация, о которой как о необходимом условии коммунизма, наряду с советской властью, говорил Ленин, на середину 1920-х годов в коммунах является роскошью. Из шестнадцати рассматриваемых коммун только шесть электрифицированы. На 1923 год оказывается, что в пяти сельских коммунах из шестнадцати есть электричество, вырабатываемое собственными небольшими электростанциями. Коммуна «Красный Октябрь» являет собой пример подобного успеха, который описывает писатель Федор Березовский, посетивший коммуну в середине зимы 1923 года. Показательно, как строится описание. Писатель пытается сделать картину символичной: после нескольких часов в санях в кромешной темноте он замечает вдалеке красный огонек. Это фонарь на крыльце здания коммуны. Удивление гостя возросло вечером следующего дня, когда председатель нарочно повел его посмотреть ночью новые здания, построенные коммуной. Во все было проведено электричество, даже в хлева и конюшни. За внешним освещением следили особо, «чтобы отгонять волков, свирепствующих в округе». Метрах в ста от коммуны писатель видит очертания строений деревни, где живут некооперированные крестьяне: их жилища погружены во мрак. При этом электростанцию охраняют днем и ночью, потому что кулаки несколько раз уже пытались ее уничтожить.[351] В «Красном Октябре», наряду с электричеством, есть и еще одно чудо: Березовский упоминает об использовании телефона.

О собственной телефонной станции упоминается еще и в описании коммуны им. Ленина в Оренбургской области.

В остальных коммунах для освещения используют керосиновые лампы, когда есть возможность приобрести керосин, или свечи, которые в тех коммунах, где есть своя пасека, изготовлены из собственного воска.

На фоне всех трудностей разрухи, пришедшейся на начальный период становления коммун, картина обобществленного быта оказывается контрастно противопоставлена неустройству и нищете, которые были бы уделом этих людей, не попади они в коммуну. Получается, что коллективный быт имеет преимущества и в материальном плане, и в психологическом. В первые послереволюционные годы коммуны выглядят спасительными островками, обеспечивающими сравнительно большую безопасность разным категориям обездоленных, а нэп открывает дорогу к процветанию. Быт коммун, добившихся экономических успехов, сравнительно с бытом даже благополучных крестьян-единоличников, представлен как радикально модернизированный, принадлежащий другому, новому миру. Социальные гарантии, медицинское обслуживание, диетическое разнообразие, новый уровень санитарии и гигиены, обучение грамоте и формирование новых культурных запросов коммунаров — все это призвано убедить читателя не только в преимуществах колхозного строя, но и в том, что коммуны являют собой, в сравнении с другими формами коллективного хозяйствования, наиболее яркий образец этих преимуществ.

Глава 3. Женщины, семья и дети в коммуне

В этой главе мы подробнее рассмотрим, как авторы публикаций изображали положение женщин и детей в коммунах. Эту тему нельзя оставить без рассмотрения, потому что новый быт в коммунах порывает с традиционными формами воспитания детей, присущими крестьянской семье. Идеальная ситуация мыслится так: матери вскоре после рождения детей доверяют их воспитание другим людям, при этом дети воспитываются в коллективе и отдельно от родителей вплоть до их вступления во взрослый мир в 16 лет. Сначала мы обратимся к репрезентации роли и положения женщин, а затем посмотрим на то, как представлена в публикациях система воспитания и образования детей.

Женщины в коммунах

Сложнее всего адаптироваться к жизни в коммунах было замужним женщинам с детьми, которых обычно изображали как наиболее «отсталую» часть крестьянства. В первые годы зыбкого существования коммун, во времена военного коммунизма женщины оказываются вне собственного дома и отделены от детей; смириться с этими обстоятельствами их заставляет только крайняя нужда и угроза гибели от голода. Женщины незаменимы в коммунах как рабочая сила наравне с мужчинами. Новый образ жизни потенциально ведет, как показывают авторы, к изменению полоролевых стереотипов, к изменению места женщины в семье и общественной жизни.

Женщины попадали в коммуну не по своей воле: они были вынуждены следовать за своими мужьями. Даже в бедной избе, сожительствуя со свекровью, замужние женщины оставались хозяйками — в тех пределах, которые им были отведены.[352] Оказавшись в коммуне, они были принуждены отказаться от собственного угла и, хуже того, внести свое имущество в общий фонд. К тому же отделение от собственных детей и крайняя теснота коллективного быта, ставившая под вопрос многие аспекты супружеских отношений, требовали выработки новых повседневных практик. Лишь часть женщин приняли быт коммуны. В контрастной картине борьбы нового и старого авторы фокусируют внимание на двух полярных типах женщин в коммуне: те, чей первоначальный опыт оказался столь горьким, что они с трудом приспосабливаются к новому образу жизни и тем самым служат тормозом развитию коммуны, и те, кто поверили в светлое будущее и безоговорочно отдал и себя интересам обобществленного хозяйства.

Первый тип женщин показан писателем Ф. Березовским в описании образованной па Оби в 1919 году коммуны «Красный Октябрь». Мужья принимают решение совместно обрабатывать разрозненные земли па разных концах деревни, но опыта пи в организации работы, ни в ведении коллективного быта ни у кого нет. Живут по своим избам. Бабы (отравленные «религиозным дурманом»), как могут, выражают свое недовольство, например: вот вы больше не молитесь, так подохнете в своей коммуне.

Впрочем, даже в таком карикатурном виде ясно выделяются основные пункты недовольства женщин. Во-первых, коммуна противопоставляет вошедших в нее женщин всем остальным, не порвавшим с сельским миром. Во-вторых, коммуна (по крайней мере в том случае, когда ее организуют воинствующие атеисты, а было так не всегда) видится как источник греха и преступление против веры. В-третьих, коммуна расшатывает отношения супругов и нарушает единство семьи, отчего дети греховных родителей не получают должного воспитания.

Крупянская В. Структура семьи // Село Вирятино в прошлом и настоящем. Опыт этнографического изучения русской колхозной деревни. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1958. С. 91-106.

Создание коммуны ввергает ее участии ков-мужчин в постоянную борьбу со своими женами. Березовский излагает чудовищную историю: жены кулаков заранее узнают о готовящемся мятеже белых (колыванском восстании, руководимом бывшими колчаковскими офицерами) и извещают жен коммунаров об опасности, которой подвергаются их мужья, но бабы — противницы коммуны не предупреждают мужей: они хотят любыми средствами вырвать мужей из коммуны. В результате из коммунаров спасаются только те, кто успел скрыться в окрестных болотах: почти две трети участников коммуны расстреляны. И только тогда, под впечатлением этой жестокой расправы, бабы переходят на сторону коммунаров, возненавидев «и господ, и кулаков», и призывают оставшихся в живых мужиков к мести.

Всякий раз при вступлении новой семьи в коммуну женщины проходят одинаковый путь. По мнению автора, он более сложный, чем у мужчин, — в силу отсталости женщин, которая обусловлена их социальной ролью. Им нужно «повернуться спиной к своему прошлому». Так что в первые годы существования коммуны ее благополучие целиком зависит от мужчин и от энергии лидера-организатора. Женщинам удастся порвать свою привязанность к деревне, только когда коммуна выстраивает свои жилища, где требуется обустраивать новый быт.[353]

Образец противоположного отношения женщин к коммуне дан в историческом очерке о коммуне им. Ленина, созданной в 1919-м в уральских степях. Следует иметь в виду, впрочем, что брошюра[354] издана в 1933 году, когда цели и характер подобных публикаций существенно отличались от таковых середины 1920-х. Череда испытаний — налеты, грабежи, расстрелы — времен Гражданской войны только укрепляет сплоченность группы. По мере того как мужья уходят в Красную армию, женщины берут инициативу с свои руки, работают в поле с винтовкой на плече. Десятилетие спустя, когда автор брошюры посещает коммуну, молочным хозяйством коммуны распоряжаются женщины. Вслед за описанием скотного двора и свинарника помещена главка о детских яслях, которые позволяют женщинам не беспокоиться о своих детях. В образцовых коммунах всегда имелись детские учреждения.

Впрочем, даже если специальных учреждений в самой коммуне не. было, уже сам факт того, что дети отделены от родителей (например, потому что они живут в детском доме вне коммуны), уже считался значительным достижением. Ср. такое описание, где отдельность воспитания детей показана как причина нового, коммунистического отношения к собственности: «Зимой дети живут в Скопине в детском доме, а летом приезжают в коммуну. Таким образом, воспитание детей совершенно изъято от родителей. Растет новое поколение, не знающее, что такое собственность».[355]

Тем самым подтверждаются опасения крестьян: коммуна разваливает семью. Требовались специальные меры, чтобы склонить крестьянских женщин доверять своих детей в чужие руки — нянькам в устроенных коммуной яслях. В некоторых коммунах семьи, которые все-таки оставляли детей при себе, должны были оплачивать пропитание детей из общего котла (в отличие от детей, которые бесплатно питались в детском учреждении). Постепенно, однако, матери проникались пониманием того, что специальное заведение для детей не вредит им, а наоборот, обеспечивает заботой и должным уходом, предоставляя матерям новую степень свободы. Женщины в коммунах оказывались наравне с городскими работницами, живущими в бытовых коммунах, освобождены от «тирании кастрюль и пеленок» — но ради чего? Ради дополнительной возможности трудиться па полях? Существенно, что помимо рабочего времени у женщин появляется и досуг: время для политического просвещения и культурной работы. Ннже мы еще будем говорить о том, как, в представлении авто-ров-пронагандистов, должно было повлиять это освобождение на складывание повой крестьянской культуры.

Роль женщин в коммунах в начальный период их существования определялась и тем обстоятельством, что мужчины находились на фронтах Гражданской войны и не все вернулись домой. Таким образом, помимо традиционной домашней и сельскохозяйственной работы, женскому населению коммун в возрасте от 16 до 55 лет приходилось брать на себя и самые тяжелые работы, в том числе вспашку и жатву, и лишь наиболее пожилые женщины занимались детьми и бытовыми хлопотами. Когда образцовые коммуны встали па ноги и получили возможность часть ресурсов уделить устройству быта, воспитанием и образованием детей мало-помалу начинает заниматься и более молодое поколение женщин. Но еще и в 1931 году девушка — работница яслей в уральской коммуне им. Ленина заявляет, что три няньки в этих яслях в силу возраста не могут отказаться от старых привычек и воспринять новые методы работы с детьми: «На курсах говорили, что надо подбирать молодых и здоровых нянек, а правление коммуны говорит, что сейчас ударная работа, не хватает людей, возьмите тех, кого мы не можем использовать на физических работах».[356]

Полевые работы в коммунах всегда были на первом месте, в том числе и для женщин. Так, в 1924 году в коммуне им. Карла Маркса дети уже не только днем находятся в яслях, но и ночуют там. В результате «никто из коммунаров, освобожденных от материнских забот, не может уклоняться от работы “из-за ребенка”».[357]

Состав коммун, основанных в первые послереволюционные годы, был весьма нестабилен в Гражданскую войну. Потери на фронтах войны и от бандитизма были убылью прежде всего мужского населения. Они зачастую ставили коммуну на грань выживания, и принесенные жертвы всегда выглядят в главах об истории коммун как вклад коммунаров в борьбу за новый строй. Возвращение мужчин с войны растягивалось на годы. Основателей коммун, людей, зачастую незаурядных и способных, могли привлекать на работу в управленческие или партийные органы, что, разумеется, с гордостью отмечают авторы (если это выборная должность, то такой «отход на советскую или партийную работу» мог быть временным). Однако женщины не оказывались в коммунах в большинстве. Численные данные на 1923 год (по материалам обследования Московского высшего кооперативного института) показывают приблизительное равенство числа мужчин и женщин — статистике этого рода и этого времени можно доверять. Вот эти данные:

Соотношение мужчин и женщин

Есть несколько моментов, касающихся положения и роли женщин, которые систематически находят отражение в брошюрах. Это ведущая роль женщин в некоторых видах работах (например, в молочном животноводстве: все доярки — женщины), их участие в общих собраниях и в органах управления коммуны; женщина-тракторист или хоть чем-нибудь заведующая — всегда предмет гордости.[358] Специально подчеркивается равенство в оплате труда, которое отнюдь не было правилом в коммунах. Так могло быть лишь в образцовых коммунах, что отличает их от большинства. Е. Прудникова утверждает, что нормы оплаты в 1929 году остаются столь же дискриминационными в отношении женщин, как они были и в 1923-м: поданным Международного аграрного института, исследовавшего сотни сельскохозяйственных коллективов, во многих коммунах и в большинстве артелей и ТОЗов женский труд оплачивается ниже мужского — на 20, а то и 50%.[359]

Когда о характерном для времен Гражданской войны дефиците рабочих рук уже не было речи, женский труд зачастую составлял проблему другого рода: чем занять женщин в зимнее время? В некоторых случаях в эпоху нэпа вопрос ставится даже более остро: женский труд невыгоден коммуне, а едоков становится все больше. Поэтому, например, даже в образцовой коммуне «заявления мужчин, желающих вступить в коммуну, принимают, а заявления женщин отклоняют [...] коммуна не хочет (и не должна) быть собесом».[360]

А вот как женщины из Весьегонского уезда Тверской губернии пишут в журнал о своей доле: «Тяжелое, горькое и обидное наше женское житье в с-х коммуне “Луч света”. Вся работа лежит на наших плечах тяжелым бременем». По их словам, мужчины выбирают более легкую работу, в поле не работают, а зарплату получают больше. При этом на собраниях коммуны женщинам слова не дают, ругаются на них и иногда бьют жен. Редакция уделяет немало внимания «женработе» и публикует это письмо с перечислением отдельных недостатков в коммуне «Луч света», в советском духе вопрошая: что по этому поводу сообщит совет коммуны?[361]

Заметим, что участие женщин в делах коммуны всегда было бы заметно на фоне того факта, что на сельских сходах, в отличие от комму-нарских общих собраний, женщины не имели права голоса. Таким образом, возможность публично высказать свое мнение, действительно, контрастирует с привычной ситуацией в крестьянской культуре, где голос женщины мог при определенных обстоятельствах иметь существенный вес лишь внутри крестьянского двора, но не в публичных обстоятельствах.

Данные по обследованным 37 коммунам РСФСР показывают, что участие женщин в органах управления в коммунах хотя и существенно выше, чем в артелях и в ТОЗах, но все-таки совсем невелико: в 1926—1927 годах женщины составляли 6,3% состава руководства коммун, в 1927-1928 — 9,9%.[362]

Отношение коммунаров к мнению женщин видно из зарисовок коммунарской жизни, публикуемых вне связи с женским вопросом. В коммуне «Красный Путиловец» на Урале проводится собрание, где обсуждается решение правления принять в коммуну 7 семей с 30—35 едоками.

Слова эти прерываются протестующим женским голосом:

«35 едоков?.. Мы и так живем друг на дружке. Вам, мужикам-то, чё? — ночевать да пообедать, больше вас и нет в избе. Нам, бабам, да ребятишкам нашим приходится зато мучиться. Они и так болеют. Надо принять не больше 20 едоков», — закончила Лихачева.

— Правильно! Правильно! — поддержали другие женщины. Поднялся невероятный шум...

— Товарищи, вопрос ясен, — старается установить порядок председатель собрания. — Голосую... Большинством принимается предложение правления.[363]

Читатель должен сделать вывод, что мужчины меньше интересуются бытом, они борются за подъем хозяйства, выполнение плана и укрупнение колхоза. А женщины поднимают «невероятный шум». Отчасти это связано с тем, вероятно, что им не хватает политической грамотности, да и грамотности вообще.[364]

Успехи в ликвидации неграмотности, когда чтению обучаются не только мужчины, но и женщины коммуны, в том числе и пожилые, засчитываются и по линии «женработы». Ведь чтение — черта нового быта и свидетельство того, что теперь человек может самостоятельно приобщаться к числу политграмотных. Адриан Топоров употребляет примечательное слово, которым могли обозначать недавно научившихся читать: «свежеликвидированные». Хороша та коммуна, где на досуге «свежеликвидированные» читают книжки.[365]

В брошюрах об образцовых коммунах мы постоянно встречаем упоминания того, что женщин направляют на курсы, им поручают санитарное и политическое просвещение. Однако наблюдавший реальную ситуацию в одной из таких коммун С. Третьяков с сочувствием констатирует, что в целом женщины пока не вовлечены в «культурную и политработу» и потому вносят разлад в коллектив:

Колхоз, отняв от женщины заботы об обеде и детях, очень увеличил количество ее свободного времени, но еще не нашел, чем это время заполнить. Отсюда частые склоки, иногда тоска, иногда заявления, вроде таких:

— Надоела коллективная столовая. Жила бы я. одна, сварила бы я себе суп и поела бы, чтобы меня никто не видел.

Тоска усугубляется тем, что мало общения с новыми людьми. Все время живут как в семье. Одни с одними же. Понятно, приедаются друг к другу.[366]

Склоки и дурной характер женщин часто используются как объяснение разлада в коллективе. Куда реже авторы пытаются как-то объяснить происхождение присущей женщинам склочности. Озвученная С. Третьяковым идея лежит на поверхности[367] и склоняет к размышлениям о том, какое содержание следует дать деятельности женщин в новых условиях.

В иной версии склочность женщин осмысляется как пережиток. Она не порождена новыми условиями, а помещена в прошлое. Ссоры как специфический жанр соседских отношений, в которые женщины бывали активно вовлечены, а также конфликты внутри семьи в условиях коммуны либо исчезают, либо, кроме исключительных случаев, не становятся делом коллектива: «Пререкания среди женщин бывают, но мужчинам они мало известны. Сами женщины всячески стараются скрыть и уладить их промеж себя».[368] Что это за пререкания и склоки?

Как известно, в традиционной крестьянской культуре молодожены обычно поселялись в семье мужа. В большой семье могли проживать совместно несколько невесток, обязанные подчиняться свекрови или старшей из невесток, если свекровь умерла. Каждая невестка по очереди в течение дня отвечала за приготовление пищи и бытовые хлопоты, причем могла рассчитывать лишь на помощь своих детей, хотя в доме могли быть незамужние или несовершеннолетние дочери свекрови. Пока свои дети не подросли, это бывало весьма непростым делом. Вступление в коммуну порывало с повседневным подчинением в пределах иерархического устройства семьи и ставило совместно проживавших женщин в один ряд, где отношения между ними выстраивались не исходя из старшинства по возрасту, а на основании того уважения, которое каждая зарабатывала в группе коммунаров своими способностями и умениями. Старшие по возрасту в коммуне должны были смириться с теми не самыми почетными обязанностями, которые на них возлагали, — уборка помещений, уходза младенцами (именно в качестве няньки, а не в качестве воспитателя или учителя более старших детей). Инициатива в коммуне принадлежала молодежи, которая проще приспосабливалась к новым условиям;[369] зачастую старшим приходилось учиться у младших, в том числе грамоте.

На роль не до конца преодоленных недостатков, с которыми ведется борьба, вполне годились сложности человеческих отношений. Их причины удается отнести не только на счет классового антагонизма (как в случае с временно примкнувшими к коммуне зажиточными крестьянами), но и — внутри классово однородного коммунарского коллектива — на счет отсталой (в том числе, конечно, женской) психологии, дурного характера и отмирающих привычек. Конфликты возникают, например, когда в коммуну, в период начала нэпа, вливаются новые женщины, которые не чувствуют себя частью коллектива, сплоченного совместно пережитыми бедами Гражданской войны. Ие нужно быть очень проницательным, чтобы догадаться, как они — например, жены рабочих, прибывших из города и влившихся в коммуну, — отнеслись бы, скажем, к попытке коллективизации одежды (что, как мы помним, нередко встречалось в коммунах, впрочем, чаще в первые послереволюционные годы).

С. Третьяков более чуток к таким деталям, чем авторы монографических брошюр о коммунах, и приводимые им подробности выглядят очень жизненно. Он пишет продаже более мягкую меру — не обобществить все, а изъять излишки и раздать нуждающимся. Дело в том, что коммуна (в данном случае коммуна «Коммунистический Маяк» мод Пятигорском) делилась на рабочих-горожан и бедных крестьян.

Рабочие пришли и коммуну все-таки а сапогах. А деревенская беднота в таких опорках, о которых даже на поле показаться было невозможно. [...] Рабочие — коммунистическое ядро коммуны — объявили «общий ларь». Всю лишнюю одежу сложить в общий сундук и выдавать из нее нуждающимся.

Что стало!

Такого женского крику и такой злобы хозяек еще не видала коммуна.

Женщины ложились на сундучки, где они берегли платья, платки, шали. Их приходилось отдирать от ящиков...

Были, которые по два платья надели на себя.[370]

Очевидно, что обобществление потребления и бытовых функций в коммунах всегда отставало от коллективизации производительного труда — в частности, как отмечает и Р. Уэссон, не всегда там, где жили вместе, вместе и питались.[371] Но любое обобществление, будь то труда или потребления, может быть чревато конфликтами, особенно если в нем участвуют женщины. Так, скажем, авторы брошюр вынуждены упоминать, что кухня коммуны, где многим женщинам доводилось трудиться, оказывалась источником конфликтов, даже при том, что вроде бы распределение обязанностей соблюдало принципы равенства и очередности.

Семейная жизнь в коммуне происходила не только на глазах, но и под контролем товарищей, так что склоки между супругами автоматически становились достоянием всей группы. Среди вопросов, рассматриваемых советом коммуны, оказываются и бытовые — например, вопрос о выходе из коммуны (ср. из заявления: «ухожу из-за жены, которая с другим коммунаром лучше живет») или как помирить жену с мужем (во всяком случае, вопрос о разводе прежде нарсуда мог рассматривать совет коммуны);[372] это примерно те вопросы, которыми в более позднее время в советском обществе — и в коммунах после 1929 года — будут заниматься товарищеские суды. Подобный товарищеский надзор рассматривается пропагандой как важный инструмент поддержания порядка.

И даже специальный орган надзора виделся некоторым авторам необходимым. Так, Адриан Топоров, писавший в «Коллективист» с Алтая, даже сетует на то, что ни администрация коммун, ни общие собрания не рассматривают вопросы «об отвратительных формах внутрисемейной диктатур мужей и жен».[373] В публикациях на подобные темы вторжение коллектива в личную жизнь коммунаров видится неизбежным, а отсутствие товарищеского регулирования осмысляется как приводящее к беспорядку. Показательно, что в рубрике, где выносятся на обсуждение недостатки колхозного строительства, приводится и такая, например, история: председатель одной коммуны в Кокчетавском уезде, хороший руководитель и отец семейства, вступил в связь с коммунаркой, что возмутило родню этой коммунарки. Председателя исключили из коммуны, но в результате из коммуны вышли, за председателем, несколько семей, что фактически развалило хозяйственно успешный коллектив. Автор сообщения делает характерный вывод: «По этому больному в коммунальном строительстве вопросу нужны руководящие указания как по партийной, так и по советской линии. Нужно найти средства, чтобы любовные увлечения не срывали наших лучших организаций».[374] Отметим, что коммунарка здесь выступает как предмет, по поводу которого вступают в отношения ее родственники, председатель и совет коммуны.

Девушки коммуны, как можно понять, не очень стремятся замуж за коммунаров. То, что антрополог, вероятно, интерпретировал бы в других терминах (совместный быт в коммунах подобен совместному проживанию в большой семье и не способствует брачным союзам, как это отмечалось про кибуцы),[375] применительно к советским сельским коммунам выглядит в публикациях как результат грубости нравов и отсутствия бытовой культуры. По крайней мере это прочитывается в репортажах с мест и комментариях. В коммуне (в данном случае речь идет о коммуне «Путь» Кирсановского уезда Тамбовского округа), как оказывается, даже члены партии неравнодушны к женскому полу и демонстрируют это не стесняясь: пристают к женщинам и предлагают им сожительство. Поэтому, как отмечает Е. Прудникова, «за 8 лет существования коммуны не было случая, чтобы кто-нибудь из молодых парней женился па девушке своей коммуны; и коммуне перебывало немало девушек, и все они ушли, при чем большею частью выход их из коммуны был связан с вопросом замужества».[376]

Оскорбительное отношение к женщине, как к самке, взгляд па нее, как па рабочую силу, — вот как формулируют эти болезненные вопросы. Автор одной из публикаций[377] описывает случаи бесчеловечного отношения «к девушкам, прижившим детей». В коммуне «Днепровец» двух таких девушек приволокли за руки на общее собрание, чтобы разобрать вопрос о содержании детей. В коммуне «Роза» одна коммунарка обратилась в правление с просьбой отпуститьденегдля аборта. Собрание в своем постановлении охарактеризовало ее как распутную женщину и постановило исключить ее из коммуны. На повторную просьбу, впрочем, ответили более мягким приговором: «Принимая во внимание, что М., сделав аборт, ввела коммуну в расходы и теперь снова ведет себя подозрительно, увлекаясь головотяпами, способными довести ее до вторичного аборта, считать ее все-таки условно исключенной, но предложить ей нравственно себя исправить». Вопрос, который риторически задает автор публикации: почему собрание не осудило тех коммунаров, которые разделяли с ней распутство и, быть может, толкали ее на это?

Термин «бытовой гнойник» относится как раз к подобным ситуациям, когда проблема связана с общественной моралью. В коммуне им. Луначарского на Ставрополье таких проблем, во все из которых вовлечены женщины, несколько. Прежде всего это ревность замужних женщин ко вдовам. Между тем вдовам не дают выйти замуж и следят за ними: «народи еше на нашу голову». Как можно сделать вывод из оговорки автора, контроль коллективом личной жизни коммунаров не очень эффективен, но стремится проникнуть всюду. Автор пишет: «Наряду со всей этой беспорядочностью бытовых отношений, за девушками установлена постоянная слежка. Стоит только парню уединиться с девушкой, как начинается преследование, а иногда дело доходит до совета».[378]

Подобные проблемы, конечно, никогда не попадают в презентационные брошюры об образцовых коммунах. Точно так же и крайности — вроде тех, что давали почву для пересудов о том, что в коммунах, среди прочего, обобществляют и женщин — в брошюрах не упоминаются вовсе. Между тем «перегибы», как позже стали называть чрезмерно ретивое воплощение генеральной линии, все-таки находили отражение в литературе, где сделаны попытки анализа внедрения «нового быта» в коммунах. Так, например, в коммуне «Искатель» Саратовского округа, куда вступили пришлые рабочие и крестьяне из Подмосковья, перестройка быта с самого начала приняла радикальные формы. Это описание столь любопытно, что мы приведем его целиком: «Сразу, без подготовки, без бесед и объяснений, отменили все обряды, объявили членам коммуны, что для вступления в брак не надо даже записи, а пусть будет свободное сожительство по доброму согласию участников, все старые имена сменили на новые, мужчины стали называться — Марс, Метеор, Бронь, Восход, а женщины — Комета, Планета, Венера, Роза, Луна, Лилия; фамилию все взяли одну — Искатель; отчество совсем откинули, как принадлежность старой семьи; и все в том же духе. Председатель коммуны, подписывающийся “Бронь Искатель”, искренно был уверен, что он строит самый настоящий социализм».[379]

Эта коммуна вскоре перестала существовать. Однако описанные подробности вполне узнаваемы и, как можно предположить, неисключительны. Скажем, писатель Ф. Панферов в любопытнейшем тексте о том, что такое коммунизм,[380] описывает нечто очень похожее в коммуне «Пролетарская Воля» недалеко от Пятигорска, где коммунизм выглядит как незамысловатая, но малосодержательная игра. В этой коммуне все коммунары носят одинаковые соломенные шляпы. Председатель коммуны поясняет: «У нас так: нужны шляпы — так всем одинаковые, сапоги — всем одинаковые, костюмы — тоже. Равенство, понимаете?» Увидев доярку, писатель спрашивает у председателя, как ее фамилия, и получает следующий ответ:

«Фамилия? А у нас же частные фамилии ликвидированы. Единая у всех фамилия. Это доярка Анна Пролетволя. Тут вон, на углу, Тихон Про-летволя. Я Николай Пролетволя».[381] Зайдя в коровник, писатель обнаруживает, что и коровьи клички, написанные на табличках, отличаются нарочитой революционностью: Роза, Пламя Победы, бык Вперед.[382]

Как пытаются показать авторы брошюр, коммуна создает условия для новой, общественной, позиции. Женщины, хотя и не все, переходят от пассивности к активности, к раскрытию потенциала в новых формах деятельности. Именно тут женщина узнает, что до сих пор в ее жизни что-то было не так. Аналогичным образом представлен, кстати сказать, и эффект проживания в бытовой городской коммуне. Так, уезжая из Ленинграда вместе с получившим новое назначение мужем, женщины говорили что-нибудь вроде: «Никогда не забуду, как здесь жилось... действительно равноправной стала... Теперь становиться снова к примусу — хуже ножа!

Приеду, буду агитировать за дом-коммуну!»[383] Как известно, в письмах вождям и в газеты люди действительно писали таким языком. Однако публикуемые в последние годы дневники простых советских людей показывают, что они и для себя писали и думали подобным же образом и, возможно, говорили им не только на собраниях. Это «действительно равноправной стала», конечно, вложено автором очерка в уста анонимной жены командира Балтфлота. Между тем подобные формулы выглядят вполне достоверно: оказавшись лицом к лицу с писателем или журналистом, информантка, случись такая встреча на самом деле, естественным образом переключилась бы как раз в такой регистр разговора, освоенный ею на политзанятиях и впитанный из речевого окружения. Пропаганда нового образа жизни актуализовывала проблематику неравноправия. В этом смысле и в сельских коммунах пропаганда, ассоциировавшая женщину в крестьянской культуре с отсталостью и зависимостью, делала возможной постановку вопроса о неравенстве полов и его преодолении в коммуне.

Для внешнего наблюдателя эта проблема уже изначально в фокусе. Приезжая в коммуну, он пытается прочитать в поведении женщин в коммуне черты или нового, или старого быта. «Столовая заполняется быстро. Женщины норовят сесть отдельно от мужчин. Эта отдельность женщины от мужчины здесь так сильна, что мне нужна была неделя пребывания и специальные расспросы, чтобы распознать, кто кому супруг».[384]

В документальной прозе видного писателя и драматурга подробности из жизни обитают на иных правах, чем в большинстве публикаций «Коллективиста», где, начиная с середины 1929 года, церемониальная функция пропагандистских высказываний выступает на первый план, и не только содержание, но и сама стилистика выдает то, что в критических выступлениях в советское время называлось «лакировкой действительности». Этот текст абсолютно непроницаем для постороннего и несведущего читателя, который, пожалуй, даже и поверит ему. Приведем пример такого текста, повествующего о последствиях открытия в коммуне яслей:

С песнями женщины вместе с мужчинами-коммунарами каждый вечер уходили на поле на ночную сборку снопов и с песнями оке возвращались обратно.

Собрания, совещания, в особенности заседания совета, сразу наводнились женщинами. Выступления, вопросы со стороны женщин посыпались десятками, в то время как до этого женщины на некоторых совещаниях или заседаниях были редкими гостями.

Такой громадный интерес женщин к общественной, партийной и внутрихозяйственной работе заставил изменить некоторые приемы партийной работы.

Сразу же наши женщины потянулись на село агитировать за коллективизацию, в то время как до этого этим занимались только мужчины[385]

Воспитание и обучение детей

Наряду с обобществлением быта, создание детских учреждений и усилия в области образования, предпринимаемые коммунарами, относятся к числу безусловных новшеств, которые коммуны вводят в жизнь крестьянства. В образцовых коммунах, как нам их показывают, вскоре после появления ребенка на свет мать отдает его, и ответственность за его здоровье и воспитание песет коммуна в целом, делегирующая обязанности по уходу за ребенком специальному персоналу. Таким образом, это уже не просто ребенок таких-то отца и матери, это ребенок коммуны. Ср. что об этом пишет А. А. Биценко в 1924 гсщ: «Воспитание детей коммуна старается поставить так, чтобы родители не оказывали исключительного влияния на детей, ибо воспитание детей является делом не только родителей, но и делом всей коммуны. Всеми коммунарами признается недостаточность образования и развития родителей для воспитания своих детей».[386] Родители забирают детей на ночь, а в некоторых коммунах, где детские учреждения круглосуточны, посещают своего ребенка лишь в отведенные часы. В крупных коммунах имеются и ясли, и детский сад.

В некоторых случаях о минимизации влияния родителей речь не идет, потому что родителей нет. Коммуны принимали на воспитание сирот. В описании сибирской коммуны «Красный Октябрь» Ф. Березовский отмечает, что для голодных и полуголых детей, оставшихся без родителей, коммуна оказалась центром притяжения: они приходят сюда издалека, рассчитывая найти приют. Однако подобная социальная работа со стороны коммуны не всегда оказывается ей по силам, как об этом свидетельствуют сообщения с мест.

В крупных образцово-показательных коммунах картина яслей выглядит, например, так: «В помещении чисто и светло». Коммуне «Гроза Буржуазии» пришлось распустить детей, потому что она «набрала было целый детдом и для прокормления сотни нетрудоспособных членов пускалась на самые недопустимые операции, так что ядро организации попало на скамью подсудимых».[387]

Дети попадают в один ряде прочими нетрудоспособными (родственниками коммунаров), а их принятие в коммуну может быть предметом дискуссий.

Однако для своих детей коммуна обычно пытается создать благоприятные условия. Чаще всего гордятся яслями. Вот как выглядит типичное описание яслей в крупной образцово-показательной коммуне: «В помещении чисто и светло. По сторонам около стен стоят кроватки с лежащими на них чистенькими матрацами и подушечками, накрытыми простынями. На вешалке висят белоснежные полотенца с надписями вверху имен детей. Коммунарка пожилых лет, сидящая на полу, окружена детьми».[388] Это описание, воскрешающее в памяти кадры из «Колыбельной» Дзиги Вертова, издано в 1933 году. Няньки, воспитательница, специальная кухарка, уборщица и прачка, ежедневные визиты фельдшера. Единственная проблема, о которой может вспомнить воспитательница, — это нехватка игрушек.

К основным признакам благополучия детей в коммуне относится прежде всего отсутствие смертных случаев и, кроме того, новый распорядок жизни: их кормят вовремя, не качают, не пеленают. Однако не во всех коммунах возможно последовательно провести ребенка через все этапы коллективного воспитания. Попав в руки своих родителей, ребенок рискует: «Обыкновенно бывает так. Родится ребенок, справят ему торжественно “октябрины” и сдадут в ясли, где он воспитывается как нельзя лучше. В общем — чистота, дети — здоровенькие, чистые. Но вот беда: как только ребенок достиг двух-трех лет, он уже должен освободить место другому, а сам попадает к родителям, где все хорошие привычки, приобретенные им в яслях, идут насмарку».[389]

Забота о детях показана как один из приоритетов коммуны и в более ранних описаниях, относящихся к 1924 году, где упоминается, кроме недостатка игрушек, еще и острая нужда в одежде и обуви, отсутствие кроватей и т. п. Следует признать, однако, что производственной деятельности во всех брошюрах отводится куда большее место, чем быту. И юные коммунары в изображении авторов брошюр с раннего возраста проявляют сознательность и интересуются производственной деятельностью взрослых — например, писателю, приехавшему в гости и посетившему урок рисования, объясняют смысл рисунка, где изображена большая толстая свинья и на ее фоне маленькая и тощая: немецкие племенные свиньи улучшают советскую породу.[390]

Начальное образование охватывает всех детей начиная с семилетнего возраста. У большинства коммун (в нашей выборке у 13 из 16) есть свои начальная школа, а самые передовые — тамбовская им. Ленина и «Красный Октябрь» — обеспечивают детям и среднее образование; в школах зачастую преподают специалисты-учителя, нанятые коммуной. В программу кроме общеобразовательных предметов уже на ранних этапах входят политграмота и технические знания. А в подростковом возрасте ioni,ie коммунары начинают играть во взрослое самоуправление, заседают и избирают различные органы. В датированном 1929 годом описании образцовой коммуны им. Ленина (на Тамбовщине), устроенной реэмигрантами из Америки, автор с умилением погружает читателя в атмосферу детского собрания: «Председательствует юный итальянец Флавио, в президиуме Ирина и Андрюша. “Ребята, что мы будем сегодня обсуждать?” — раздается голосок 11-летнего председателя».[391] В повестке вопросы о работе дежурных по столовой, перевыборы класскома и санитарной комиссии. Жаркие споры продолжаются два часа. Старший товарищ — «школьная работница коммунарка» — никак не стесняет детей: они держатся при ней вполне непринужденно. Однако «строго прислушиваются к каждому ее замечанию».[392]

Привитие привычки к коллективным процедурам вроде собраний, голосований, выборов и самоуправления — важнейшая часть собственно коммунарского воспитания. Это, заметим, как раз то, чего в принципе не может дать семья. Возможно, что коммунизм, зародышами которого виделись коммуны, прочно ассоциировался с подобными ритуализован-ными формами самоуправления. Ведь коммуной и в то время (1929 год), и позднее называлось даже и такое своеобразное преломление идей ком-муиитаризма, как устроенные на новых принципах колонии для малолетних преступников и беспризорных, знакомые советскому человеку по произведениям А. С. Макаренко. Подобных коммун было несколько. Скажем, в Орле в 1928 году, в помещении бывшей пересыльной тюрьмы, ГПУ и Наркомат труда совместными усилиями устроили колонию для 1300 воспитанников, вся работа которой основывалась па пробуждении коллективизма и приучении к труду фабричного типа. Как это формулирует управляющий коммуной А. Филиппов, задача нового заведения — «через принцип “круговой поруки”, общих собраний привить чувство ответственности каждому члену коллектива за выполнение тех правил, какие они сами же устанавливают»[393] — то есть фактически передать функции решеток, дубинок и запертых дверей коллективу, который сам воспитывает своих членов. Даже охрана назначается из воспитанников. Со временем становится возможным даже отказаться от карцера.[394] Выглядят подобные описания довольно зловеще, потому что и круговая порука, и передача контроля за порядком самим контролируемым — все это выглядит слишком похоже на зародыш модели, основанной на высокой роли блатного «актива» (в советских лагерях и тюрьмах в более поздние времена). С другой стороны, на опыт Макаренко опирались и позднейшие попытки реализовать в подростковом коллективе подлинное самоуправление и коммунитарные принципы, радикально отвергающие иерархию, подобно тому, как это будет в так называемом «коммунарском движении» в 1960—1970-е годы. Приводимые в публикациях описания не позволяют определить, чего здесь больше — зерен концлагеря или зерен коммунарства.

В отношении беспризорных детей и малолетних преступников в заведениях, подобных орловской коммуне-фабрике, применялась в одной из своих специфически заостренных форм идея школы-коммуны, в 1918 году сформулированная крупным советским реформатором школьного дела Пантелеймоном Лепешинским.[395] Замысел Лепешинского состоял в радикальной перестройке школьного образования, в результате которой, будь она реализована в масштабах школьной системы всей страны, традиционная школа оказалась бы вытеснена чем-то вроде детского дома, основанного на самоуправлении воспитанников и на включении их в трудовую деятельность. Несколько проектов такого рода были воплощены в жизнь, например Опытно-показательная школа-коммуна Наркомпроса в Москве, которая позже носила имя Лепешинского, или школа-коммуна в селе Знаменка в Вятской губернии.[396] Заметим, что изначально, в 1918— 1919 годах, революционными педагогами владела идея «культурного похода в медвежьи углы», перестройки образования, начиная с сельских школ. Впрочем, едва ли можно всерьез предполагать, что смелые педагогические эксперименты могли существенно повлиять на практику обучения детей в школах хотя бы даже и образцовых сельскохозяйственных коммун. Однако самоуправление как увлекательная коммунарская игра там, вполне возможно, присутствовало,[397] равно как и упор на трудовое обучение и участие в производительном труде. Начиная с двенадцатилетнего возраста юные коммунары должны были работать в поле три-четыре часа в день от 100 до 150 дней в году.

Интересным исключением на фоне образцовых сельских коммун выглядит пригородная коммуна «Кудрово-2» под Ленинградом. Она пережила укрупнение, а это для самого конца 1920-х годов отнюдь недобровольное решение; кроме того, как видно из всего объема материалов, укрупнение не способствует сохранению изначального коммунарского духа (даже если он и имелся когда-то) и влечет за собой специфические трудности. Утратив привычный масштаб, даже экономически относительно успешная коммуна уже не справляется с целым рядом проблем, в том числе с воспитанием и обучением детей. У «Кудрово-2» нет ни своих яслей, ми детского сада, и дети здесь живут с родителями, их «укачивают по старинке». Дети же школьного возраста отправлены учиться в город, где они живут в общем помещении, спят подвое на одной кровати, причем в такой тесноте, что одеваться им приходится по очереди. Один из коммунаров заявляет автору описания А. Большакову, что в коммуне телята получают больше заботы, чем дети; есть зоотехник и ветеринар, а детей отослали подальше и приставили к ним повариху и воспитательницу в одном лице.[398] Контекст этих жалоб позволяет понять их как попытку привлечь внимание властей, от которых зависит благополучие коммуны, «пролоббировать» ее интересы. От благоволения различных административных инстанций успехи коммуны порой зависят не меньше, чем от самих коммунаров.

Отметим, что схема, при которой дети из коммуны отсылались в город для учебы, не была редкостью. Иногда в коммуне была только начальная школа, где дети разных возрастов проходили программу под руководством одной учительницы. Для дальнейшего обучения, например, коммуна «Коммунистический Маяк» арендует в городе дом и командирует двух женщим-коммунарок для обслуживания детей. Дети посещают школы в городе. Однако и содержание детей, и их неучастие в сельхозработах обходятся коммуне непозволительно дорого. Кроме того, возникает вопрос, который беспокоит многие коммуны: молодежь, получив за счет коммуны образование — не только школьное, но и профессиональное в училище или техникуме, — вполне возможно, в коммуну не вернется. Так не возложить ли хотя бы частично расходы на образование детей на их родителей?[399] К началу 1930-х увлечение хозрасчетом и денежными выплатами сходит на нет, а способы закабаления колхозников становятся более разнообразными и эффективными.

Глава 4. Новая культура

Как мы могли убедиться, образ жизни, предложенный образцовыми коммунами, повсеместно репрезентируется как резко противопоставленный традиционному крестьянскому образу жизни. Коммуна как бы явилась из будущего и должна преподать урок сельской общине. Крестьяне, пришедшие в коммуну, порывают с общиной и, как утверждают наши авторы, делают это сознательно и добровольно.

Культурная революция

Мы уже указывали на новшества в отношении детей и их образования, практиковавшиеся в коммунах, а также на радикальную перестройку быта в сторону его приближения к новым гигиеническим стандартам. Помимо указанного, культурная революция в коммунах имела еще три основных измерения: образование для взрослых, создание условий для новых форм досуга, политическая индоктринация.

Борьба с неграмотностью была одной из первейших задач, которые ставились в коммунах в области повышения образовательного уровня. В решении этой задачи участвовали и грамотные члены коммуны (основатели образцовых коммун, отметим, в источниках всегда сознательные и грамотные), и нанятые учителя, но прежде всего коммунары-комсомольцы, которые далеко обогнали массу более старших коммунаров в овладении и просто грамотой, и политграмотой. Впрочем, в описаниях речь идет преимущественно о начальном периоде становления коммуны, потому что к 1921 году, за несколькими исключениями, в образцовых коммунах достигнута поголовная грамотность. И этой грамотности найдено применение: коммунары, как предполагается, на досуге читают газеты и журналы, и делают это в специально отведенном помещении. В избах-читальнях доступны выписываемые коммуной периодические издания, а также небольшие библиотеки. Библиотека Образцовой коммуны им. Ленина на Тамбовщине в 1924 году содержит больше тысячи книг и подписана на центральные и местные газеты и журналы, всего 20 журналов и 12 газет,[400] но это случай исключительный даже для образцовых коммун.

В избе (или в клубе) вывешивают стенгазету, которая, помимо более или менее церемониального отражения актуальных политических событий (за этим следят члены партии и комсомольцы), используется как средство поощрения и пристыжения. На рубеже 1920-х и 1930-х стенгазета нередко упоминается в ряду мер воздействия воспитательного и административного характера, как то, например: обсуждение на производственном совещании, товарищеская беседа, товарищеский суд, выговор, штраф и, как крайне средство, исключение из коммуны. Если стенгазета перестает выполнять эти свои функции (впрочем, бывает, что они отданы специальным «доскам» — еще один жанр наглядной агитации: доска почета и «черная доска»), это воспринимается как непорядок. В «Коллективисте» времен постколлективизации появляется специальная рубрика «Стенгазета в колхозе», одна из публикаций в которой предлагает более эффективные по сравнению с обычной стенгазетой, формы, когда содержание «газеты» на злобу дня прочитывается со сцены в рамках самодеятельного спектакля, поставленного в тесной связи с драматическим и хоровым кружком, где участвуют чтецы и частушечники. Как утверждает автор публикации, «затронутые» критикой со сцены говорят, что «лучше бы три месяца висеть в стенной, чем один раз попасть в живую».[401]

Повсеместно описывается энтузиазм комсомольцев в организации клубов, где помимо общих собраний проходят и занятия кружков и разнообразные культурные события, зачастую открытые и деревенской публике, приходившей извне коммуны. Сюда обязательно приходят журналисты и писатели, приезжающие в коммуну. Наиболее активно клуб с его различными секциями — а в образцово-показательных коммунах обязательно были секции политпросвещения, сельскохозяйственная, музыкальная, литературная, театральная и др. — работал зимой, когда трудовой ритм был менее интенсивен и позволял коммунарам уделять время образовательным занятиям и развлечениям. В «Пролетарской воле» в зимнее время еженедельные собрания по вопросам политики сочетаются с ежевечерними занятиями по истории партии, географии, экономике; антирелигиозная пропаганда тоже не забыта.[402]

В помещении клуба слушают радио, поют, устраивают танцы; в наиболее благополучных коммунах имеется кинопроекционный аппарат. Сообщается, например, что в образцовой коммуне им. Ленина кино показывают дважды в неделю, а раз в две недели на сцене клуба идут любительские спектакли.

Если бы мы могли сравнить хотя бы два разных взгляда, было бы полезно это сделать. О северокавказской «Пролетарской воле» рассказывают несколько доступных нам источников,[403] но, увы, мы не видим сколько-нибудь значительного контраста, кроме жанра и наполненности фактическим материалом. На Северном Кавказе находится и еще одна образцовая коммуна — «Коммунистический Маяк». Писатель Сергей Третьяков рисует картину, которую он увидел во время своего пребывания там, в куда менее восторженных тонах, чем это делает в брошюре о «Пролетарской Воле» первый ее председатель А. Бибиков. Хотя коммунары и грамотны, тем не менее «от газеты отвыкли настолько, что разучились ее читать и совершенно теряли ощущение действительности. Что происходит на свете — они совсем не знали и переставали этим интересоваться».[404].

Узость кругозора и нелюбопытность удивляют гостя, который пробует заводить разговоры о чем-то, что, по его мнению, могло бы быть коммунарам занятно — например, заговаривает о том, что китайцы едят палочками. Но коммунары разговора не поддерживают; беседуют они в основном о хозяйстве.[405]

Вроде бы источником новостей должно быть радио. Громкоговоритель в коммуне имелся, однако «осенью он молчал. Для молотьбы потребовался стальной канат, сняли растяжки с башни. Толку от радио было мало. Куда вечером ни ткнешься, — Краснодар, Ставрополь, Ростов, Тифлис, Москва, — всюду какая-нибудь музыка: либо опера, либо концерт, либо пение. Слушать не особенно интересно, танцевать под это нельзя». И далее:

А танцы, пожалуй, единственная устойчивая форма развлечений в клубе. Танцуют под бренчание на разбитом пианино или под гармонь, которая появилась у одного из пареньков.

Бывают спектакли, но мучительней здешних спектаклей я ничего не видел. Актеры охотно гримируются и красуются на сцене, но роли учить не любят.

Люди двигаются, не отрывая глаз от суфлерской будки. Какими-то перебежками. /.../ Разучивать же как следует — ребятам скучно. Они быстро начинают отлынивать, ссылаются на занятость и совершенно выпадают из работы.[406]

С. Третьяков невысокого мнения и том, как работают кружки. И вывод, к которому он приходит, состоит в том, что холостой молодежи в коммуне живется хуже всех. Если о детях заботятся и обеспечивают им уход и чистоту, а семейные живут в своих собственных комнатах, то «холостежь», как он выражается, живет в общих комнатах, которые не проветриваются и содержатся в беспорядке.

Возникает, как выражается писатель, «разрыв» между напряжением сил и интенсивностью производственной деятельности, с одной стороны, и выключенностью коммунаров из политической жизни, их крестьянской ограниченностью, связанной со «слабой культурной обслуженностью колхозника». Отсюда и постановка задачи — преодолеть этот разрыв, что и окажется лучшей пропагандой колхозного строя: «Вслед за основным советским утверждением, что на колхозе жить сытнее и выгоднее, чем в единоличном хозяйстве, должно укрепляться и следующее утверждение: на колхозе жить чище, умнее, занимательнее и интереснее, чем в крестьянской избе».[407]

Впрочем, к моменту публикации этого текста идеологический пафос его отчасти устарел, потому что сплошная коллективизация вытеснила жизнь вне колхоза на обочину столбовой дороги прогресса, причем сделала это не методом убеждения, а средствами принуждения. Тем не менее и в 1930 году, и позднее достижения колхозов на ниве улучшения «культурного обслуживания» остаются в центре внимания советской пропаганды.

На отсутствие культурной работы нередко ссылаются, объясняя нежелание молодежи оставаться в коммуне. Для взрослых в большинстве случаев неважно, есть ли в колхозе драмкружок, живая газета, кружок пения, музыкальный и другие любительские кружки, а молодежь без этого всего в колхозе не удержишь. Культура и развлечение — потребности молодежи, которые должны находить в коммуне свою реализацию.[408]

Яркий образец того, как радикально культурная революция меняет досуг и интересы крестьян, дает нам Адриан Топоров, энтузиаст народного просвещения.[409] Прежде чем рассказатьо «культурном строительстве», он описывает эволюцию своей коммуны и отмечает, вполне в духе современных ему повествований о судьбе коммун, что поначалу, пока коммуна была социально однородной, товарищеские отношения и производственная эффективность были в ней на высоте («даже женщины забросили сплетни, мелкие стычки и жили в ладу»).[410] Доверчивые коммунары пустили многих новых членов в 1921 году, когда «разнородные элементы» попытались спасти в коммуне свою шкуру, пересидев там тяжелые времена. Однако коллективный труд не перевоспитал чуждых коммуне людей, и они, ко всеобщему облегчению, покинули коммуну с началом нэпа. В результате единство группы оказалось восстановлено, а прогресс в области нового быта и культуры к середине 1920-х очевиден: по словам А. Топорова, «религиозные и прочие предрассудки изжиты. Они — теперь предмет насмешек всех коммунаров. Ни икон, пи попов, ни обрядов, ни крестин, ни церковных обычаев коммуна уже не знает. И за ненужностью не ведет и антирелигиозной пропаганды вот уже два года. Школа, изба-читальня, библиотека, учитель, агроном, фельдшер — вот друзья и советчики коммуны».[411]

Читки вслух и обсуждения, которые А. Топоров устраивал в коммуне, вошли в ее повседневность, стали любимым досугом коммунаров. Собранные Топоровым материалы содержат выдержки из высказываний крестьян о героях литературных произведений, о том, как они изображены авторами, причем крестьяне со своей точки зрения разбирают и стихи, и пьесы, и романы. Обычно в ходе обсуждения сначала звучали их свободные высказывания, а потом ответы на подготовленные Топоровым вопросы. В дополнение устно высказанным суждениям, в материалах, опубликованных в 1930 году, есть и некоторое количество письменных отзывов от грамотных коммунаров.

Вот, например, комментарий крестьянина Д. С. Шитикова в ответ на реплику другого коммунара о том, что «каждый стих Пушкина горит несгораемым кустом»: «Мне вспомнилась сказка из Библии о неопалимой купине. А дальше мозга мои шибануло на другую умную сказку из Библии — об огненном столбе. Та еще лучше подходит к Пушкину. Когда Моисей вывел евреев из Египетского рабства, то повел их по срашным местам. Надо было утекать шибко, а то фараоны настигнут. Ночью было худо бежать людям. Тогда бог послал им огненный столб. И шел этот столб впереди массы и освещал ей путь во тьме. А масса шла из рабства к свободе... Так и Пушкин. При царской тьме в России он, как огненный столб, освещал угнетенному русскому люду путь к свободе».[412]

Или вот, например, коммунар Е. С. Блинов описывает свое впечатление об услышанном: «Во время переворота я в городах и на фронтах слышал всяких первоклассных ораторов, но никто из них не ударил по моей голове революционными мыслями так сильно, как “Молодой король” Уайльда».[413]

В этом же издании помещена и статья Топорова «О первом опыте крестьянской критики художественных произведений», где он подробно описывает типы эстетических реакций крестьян и их вкусы — к чему тянутся, что отвергают. Советские писатели, которые были заинтересованы в контакте с читательской массой, ценили возможность узнать мнения читателей. С одной стороны, коммунары могут, конечно, как и всякий читатель, выносить суждения о содержании произведений, обсуждая поступки героев, будто герои — это живые, люди. Это было в 1920-е годы довольно распространено в качестве комсомольского мероприятия (что-нибудь вроде «суда над Онегиным»), Но, с другой стороны, эти погруженные в гущу раниесоветской сибирской действительности крестьяне оказываются достаточно квалифицированными для того, чтобы высказывать свои — пусть наивные, но оттого еще более ценные — соображения о том, как сделаны литературные тексты. Так, например, Феоктист Березовский, известный нам как автор очерка о сибирской коммуне «Красный Октябрь», посылает Топорову в «Майское утро» два экземпляра своего романа «Бабьи тропы», посвященного жизни сибирских крестьян,[414] и ждет откликов.

Адриан Топоров и его деятельность — случай, безусловно, исключительный. Но он показателен в отношении того, что было возможно в коммунах, пока идеологический контроль со стороны государства не стал всепроникающим. В этот период коммуны скрывали за фасадом одинаковой формы хозяйствования значительное разнообразие, лишь отдельные отголоски которого попадают в публикации.

Если новый быт и культура повседневности связываются в пропагандистском дискурсе с сознательностью и просвещением, то быт старый, отживший и некультурный нередко ассоциируется с разными видами дурмана — с религиозным дурманом и с пьянством. Борьба и с тем, и с другим находит свое отражение в «Коллективисте», но, по понятным причинам, практически никак не дает о себе знать в брошюрах, где в лучшем случае встречаются бодрые рапорты об окончательном искоренении религиозных предрассудков.

Адриан Топоров, сам человек непьющий, пишет в «Коллективист», среди прочего, и о пьянстве. Его расцвету способствуют «и торжество побед, и хозяйственное укрепление коммун, и образование почти в каждой из них особой головки, которая захватила себе власть в руки, сведя к нулю общекоммунальную общественность».[415] К началу 1923 года пьянство во многих коммунах выросло в целое бедствие, грозящее самому существованию организаций, потому что «вслед за “головкой”, напропалую стали хлестать самогон и медовуху и рядовые коммунары».[416] Автор приводит пример того, как экономически сильная коммуна развалилась по этой причине. Вот как, случается, выглядит «советский праздник»: «В деревню приехали на тракторе коммунары. На стального коня смотрят во все глаза: он в деревне — впервые. Прошел митинг. Кончились речи. А после коммунары, нажравшись самогона, похабно ревели, матерились. [...] Все навыки нового быта, все лекции докторов о вреде пьянства — все летит к черту, едва только приходит праздник».[417]

Вплоть до 1929 года в «Коллективисте» периодически появляются публикации похожего содержания и настроя, излагающие иногда такие факты, что невольно представляется и вся действительность, органической частью которой они могли являться. В одной из коммун поголовное пьянство затрагивает и совет коммуны, и секретаря ячейки ВКП (б), которые пропивают деньги коммуны: ответственный работник был послан внести 200 рублей задатка за трактор, но напился, и деньги у него из кармана вытащили. «На общем собрании т. Головин расплакался, и ему простили».[418]

В том же Терском округе, что и «Пролетарская Воля», в коммуне им. Шаумяна, хозяйственные непорядки идут рука об руку с низкой трудовой дисциплиной: на годовщину революции коммунары устроили забастовку, отказались выходить на работу и требовали от совета выдать денег. Получив деньги, они пошли в город, где деньги пропили и устроили драку.[419]

В символически нагруженные моменты советских праздников власть особенно чувствительно относилась к разного рода проявлениям протеста и несогласия, тем более к таким радикальным, как забастовка. Совсем вскоре после этого, буквально через пару лет, такого рода сообщение смогло бы появиться лишь в уголовной хронике, с присовокуплением информации о карах, постигших подстрекателей, зачинщиков и участников этой вражеской вылазки; однако в этом сообщении даже не говорится о принятых мерах, потому что пока забастовка и пьяная драка выглядят как симптом бытового неблагополучия и слабости воспитательной работы, но не как провокация, направленная на подрыв государственного строя.

Два автора монографий об образцовых коммунах, Ф. Березовский и А. Большаков, в своих работах, посвященных, соответственно, сибирской коммуне «Красный Октябрь» и коммуне «Кудрово-2» под Ленинградом, не ограничиваются, в отличие от остальных авторов, краткими церемониальными замечаниями о том, что в целом культура поведения в быту выросла, что хулиганство и пьянство изжиты и что коммунары тщательно следят за своей речью. Они останавливаются на вопросах культуры быта несколько подробнее.

Пьянство и самогоноварение вообще показано как оружие кулака, стремящегося всеми силами разрушить коммуну. Феоктист Березовский описывает настоящую детективную историю того, как в коммуне «Красный Октябрь» председатель систематически отправлял самых преданных своих товарищей выпивать с деревенскими крестьянами и покупать у них самогон. Они выведывали, где были спрятаны самогонные аппараты, а потом посылали отряд милиции, который приходил и выводил аппарат из строя. Так в конце концов в деревне стало нечего выпивать — хотя, конечно, у кулаков оставались хорошо спрятанные аппараты.[420]

А. Большаков указывает, что отучение коммунаров от алкоголя потребовало долгих и терпеливых усилий. Коммуна стремилась предложить людям такой образ жизни, при котором они могли бы обойтись без водки даже по праздникам. Руководители коммуны «Кудрово-2» добровольно воздерживались от употребления горячительных напитков, но не делали из этого обязательного правила для остальных членов коммуны; сообщается, что коммунары в целом пьют мало, имея перед глазами пример членов совета коммуны.

Тем не менее до 1929 года свадьбы отмечались с алкоголем. Тогда молодежь «стала требовать» устраивать для них так называемые «красные» свадьбы, то есть свадебные застолья без алкогольных напитков. Так, в один прекрасный день молодые, которые были, вероятно, активистами комсомольской ячейки, демонстративно вылили на землю всю имевшуюся в наличии водку, и с тех пор свадьбы в коммуне играют без горячительных напитков.

С бытовым пьянством боролись, но, как сообщается, без крайностей, то есть не вывешивая на всеобщее обозрение имени или портрета замеченного в подпитии коммунара. Эти усилия принесли свои плоды. Однако здоровый образ жизни этой небольшой коммуны изменился к худшему после слияния коммуны с соседней артелью, где борьбе с пьянством не уделялось должного внимания. Население коммуны выросло вдвое, дисциплина была забыта, все меры по убеждению и увещеванию пришлось начинать с начала.[421]

Таким образом, как можно сделать вывод из этих двух показательных историй, коммуны не делали из воздержания от употребления всех спиртных напитков строгого правила. Однако те образцовые коммуны, которые придавали значение гармоничным отношениям внутри коммуны, заняли очень твердую позицию в данном вопросе и исключали из своих рядов алкоголиков. В 1928 году коммуна, основанная американцами-реэмигрантами, заявила, что она не потерпит ни пьянства, ни дебошей, «благодаря чему жизнь клуба всегда проходит в образцовом порядке».[422]

Истории успеха коммун всегда содержат этот мотив: в коммуну идут разные люди. Очевидно, что многие из них в силу острой нужды просто не находят другого выхода, кроме как вступить в коммуну, но их побудительные мотивы обсуждаются только в одном аспекте: многие, вступающие в коммуну по нужде, а не по убеждению, стремятся не работать, а лишь пользоваться системой распределения, тем более что поначалу во многих коммунах она была «по потребности». Обычно они вносят дезорганизацию, но потом в коммуне побеждают здоровые силы, вводится система учета труда, а бездельников и пьяниц изгоняют. Но победа над чуждым элементом — не единственное испытание. Собственно, потому мы и говорим здесь об этом, что недостаток внимания к культурному строительству (в смысле ликвидации безграмотности и организации клуба) и культуре быта в целом ряде публикаций показывается какугро-.ча благополучию коммуны. Хозяйство в коммуне — не то чтобы не главное, а не единственное главное.

Например, коммунары-селькоры могут пытаться посредством публикаций воздействовать на свое собственное руководство, на всю страну критикуя совет коммуны и председателя, которые «взяли неправильную линию», все свое внимание уделяя исключительно хозяйственной жизни: «руководитель коммуны (партиец) нередко говорил: “Нам не просвещенье нужно, а нужен труд”. Культурные работники вынуждены были бросить свою работу. [...] Молодежь коммуны стала ходить на деревенские вечерушки. Дети, вместо декламаций, занялись хулиганскими частушками».[423] Автор не говорит открыто о том, что внутри коммуны имеется конфликт поколений, однако это подразумевается. Обычно конфликт поколений имел место в деревне внутри семей, откуда молодые люди, с готовностью воспринимавшие новые веяния, уходили, потому что их религиозные отцы не одобряли их участия в комсомольской ячейке, которая, разумеется, вела пропаганду безбожничества, переделывала церковь в клуб и т. д. В середине и в конце 1920-х, как пытаются показать публикации, комсомольцы уже осознают себя реальной силой и готовы отстаивать свои права.

В главе 3 мы упоминали о том, что новый быт в коммунах начального периода был весьма скуден: распределять «по потребности» зачастую было просто нечего. Однако как только жизнь стала легче, как только в коммунах появились минимальные возможности обеспечить коммунаров одеждой и едой, вдруг оказалось заметно то, что стало оцениваться в терминах несознательности и отсутствия культурности: скажем, нередко можно было встретить коммунара в разодранной одежде, и он не заботился ее зашить, — все равно, мол, выдадут другую. За обедом остаются горы недоеденного хлеба.[424] Выход из такого положения двоякий: с одной стороны, введение хозрасчета, при котором коммунары сами покупают себе одежду на заработанные деньги. С другой — повышение культуры быта и меры морального воздействия.

Аккуратная одежда, «культурные» формы проведения досуга, искоренение нетоварищеского отношения к девушкам все это становится предметом обсуждения в конце 1920-х.[425] Экстремальные формы пренебрежения к внешнему виду, личной гигиене, этикету, которые были характерны для многих энтузиастов свержения старого мира в ранние послереволюционные годы, оказываются под вопросом. Чрезмерное стремление отвергнуть мелкобуржуазные привычки приводит к крайностям, которые признаются глупыми и вредными. Например, водной коммуне общее собрание коммунаров выносит предупреждение девушке-коммунарке за то, что она купила пудры для себя, и предупреждение молодому коммунару за то, что он купил одеколон для личного пользования. В этом «происшествии» коммунары усмотрели «буржуазные предрассудки, угрожающие социалистическому строительству коммуны». Причем употребление зубного порошка тоже рассматривается как проявление мещанства и мелкобуржуазных привычек.[426]

Примерно в это же время возникает в публикациях и тема культурности речи, борьба со сквернословием. Так, в одной коммуне на общем собрании выносят единогласное решение: «за оскорбление личности, за сквернословие, клевету (в особенности публично) виновный штрафуется до 3 рублей из зарплаты». Как замечает дальше автор статьи, «бывают случаи, прорвется у кого-нибудь. Копь о четырех ногах, и то спотыкается. Но ничего, почешет затылок коммунар, посмеется и на трешницу, ничего не поделаешь, раскошеливается. Штрафные деньги мы употребляем на культурные нужды».[427]

У Екатерины Прудниковой в ее книге про колхозы мы встречаем подобные примеры в контексте описания язв быта, к которым относится и сквернословие. Запрещение ругаться и штрафы за матерную ругань, как можно сделать вывод, были явлением не единичным. Любопытно, что комсомольская ячейка в одной бессарабской коммуне дифференцирует штрафы: с рядовых членов коммуны взимают по 50 копеек, а с провинившихся членов совета коммуны — по 5 рублей. Похожие расценки и в коммуне «Красная Звезда» Пензенского округа, но там критерием ответственности выступает членство в партии: с беспартийного берут 50 копеек, с комсомольца — 1 рубль, а с партийца и кандидата в члены ВКП (б) — 2 рубля.[428] Доходит дело идо курьезов: в коммуне «Авангард» в Запорожском округе во время игры в футбол кто-то из команды соседнего села выругался нецензурно, и его сейчас же удалили с поля.

Культурность поведения и быта оказывается одним из критериев сравнения коммун, например, в «Коллективисте» три образцовые коммуны Украины, получившие первые премии на всесоюзных сельскохозяйственных выставках, сопоставляются, в отличие от выставок, не по хозяйственным показателям, а по культурности. Причем рядом оказываются такие показатели, как сквернословие и курение в общественных местах: «В Бессарабской и Ксаверовской коммунах коммунар фразы не скажет без ругани. В Бессарбской коммуне не только мужчины, но и женщины беспрерывно кроют “матом”. В Ксаверовской мужчины при женщинах и детях стараются сдерживаться, но зато, когда остаются одни, ругаются вовсю. Ничего подобного нельзя заметить в Агрокоммуне. Был при мне в Агрокоммуне случай, когда один наемный плотник обругался, употребив слово “черт”. Поднялось всеобщее возмущение. Плотника отчитали так, что другой раз ему ругаться не захочется. [...] Любопытно сравнить картину собрания во всех трех коммунах. В Бессарабской коммуне дым стоит столбом, хоть топор вешай; в Ксаверовской на многолюдных собраниях курить не принято, а в Агрокоммуне курение в общественных местах совсем запрещено».[429]

Пример с чертом и полным запретом курения наводит на мысль, что Агрокоммуну организовали сектанты. В 1928 году религиозные убеждения могли быть частным делом коммунаров, но, как мы увидим, очень скоро подобные коммуны попадут под удар. Однако про религиозную жизнь аргокоммунаров мы ничего не знаем, а критика Аргокоммуны нацелена на другое и начинается с признания ее достижений. Как утверждает автор публикации с красноречивым заглавием,[430] чтобы увидеть Америку в сельском хозяйстве, достаточно посмотреть, как устроена «Первая канадская образцовая агрокоммуна» под Одессой. Ее организовали в 1922 году украинцы, до революции жившие в Америке, причем «некоторые из них обамериканились основательно, в смысле культурных навыков». Из Америки коммунары привезли технику и аграрные технологии, деньги, зерно. Им было предоставлено бывшее помещичье имение, которое они перестроили и оборудовали по-своему, устроив тут общую столовую, детский дом, ясли, школу, фельдшерский пункт — собственно, то, что есть и в других коммунах. Однако есть и кое-что такое, чего в других коммунах нет: «У каждого члена своя комнатка, у некоторых даже не одна. В комнатах чисто, есть мебель. Одним словом, непохоже на наши крестьянские дома».[431] Крестьянские девушки за счастье считают выйти замуж за коммунара. Показательно, что в библиотеке коммуны имеется подписка на журнал «Коллективист», но нет ни одного экземпляра газеты «Беднота», которую обычно читают в коммунах. Вероятно, потому что нет здесь и бедности: батраки не являются классово близкими этим коммунарам. Отсюда и то, что видится автору в качестве недостатков: коммунары-основатели живут хорошо, по-американски, не хотят принимать новых членов, при этом используют наемный труд, поскольку дешевле нанимать работников со стороны, чем оплачивать дополнительный труд коммунаров. Вот наемным-то работникам в коммуне и приходится плохо, в том числе и агроному, а виновато в этом «самодовольство руководящей верхушки».

Если убеждения коммунаров-руководителей отклоняются от официальной линии, то в конце 1920-х годов руководящая верхушка коммуны становится уязвимой для критики независимо от хозяйственных результатов; критика порой заканчивается арестом и расформированием коммуны (чаще всего слиянием ее с другими колхозами). Так, в коммуне, где «очень крепкие в хозяйственном отношении» «новые израили, мокрые и сухие баптисты, молоканы и прочие» запрещали курить и разводить свиней; все кончилось тем, что председателем назначили красноармейца, а сектантов арестовали.[432]

Так что запрет на курение может оказаться не признаком культурности быта, а свидетельством того, что «молодежь зажата в тиски религии». Между тем одним из основных признаков нового быта должна быть его подчеркнутая антирелигиозность. В коммуне «Светлая Звезда» на Ставрополье, как сообщается в одной статье, за курение исключают из коммуны, потому что большая часть членов коммуны являются адвен-тистами-субботнмками: читают Библию, поют псалмы, а главным руководителем «культработой» значится нетрудоспособный старик, который хорошо проповедует.[433] «Ликвидироватьзасилье верхушки» — означает, фактически, разогнать коммуну. Эта статья, очевидно, была частью целой кампании против сектантов в колхозах: она помещена между двумя другими антирелигиозными публикациями — против баптистов в товариществе по обработке земли в Рязанской губернии и против, вероятно, субботников водной из сельскохозяйственных артелей Мелитопольского округа (в тексте упомянуты пятикнижие Моисея и псалмы, но нет названия секты).

Особая тщательность в вопросах хозяйства оказывается подозрительной: она выделяется из окружающей деревенской жизни. Так, под Москвой коммуна «Жизнь и труд» с 1921 года устроила хозяйство таким образом, что повсюду виден хозяйский глаз. Однако странно, что среди коммунаров нет ни одного местного крестьянина, хотя есть люди из Сибири, Крыма, Белоруссии. К ним местные «не идут», ведь «мужик водку пьет: табак курит, ругается, а от этого беспокойство», тогда как в коммуне существует правило: мяса не есть, водки не пить, папирос не курить.[434] Автор, скрывшийся за псевдонимом Непримиримый, отмечает, что работы среди населения коммуна не ведет, и приводит следующий диалог, который у него состоялся с коммунарами:

— А что же вы как коммуна даете советской власти?

— Как же, — отвечают коммунары, — 200 литров молока ежедневно.

— И это все?

— А разве этого мало?

— Ну а есть у вас ревкомиссия ?

— Как же, есть!

— А кто председатель ревкомиссии?

Коммунары переглядываются между собой. Оказывается, кто председатель, они забыли!

— Да и к чему нам ревкомиссия, мы и так друг другу верим![435]

А вот формулировка вывода, к которому в итоге приходит разоблачитель: «Налицо толстовская секта, группа антисоветстки настроенных людей, использующих колхозную форму для устройства своих личных делишек».[436] Идеологически сомнительным коммунам не оставалось места в системе советского сельского хозяйства 1930-х годов.

Культурность быта, наряду с культурой производства, пропагандируется при помощи системы опытно-показательных колхозов РСФСР. В 1928 году показательные колхозы всероссийского масштаба создаются совместно силами Нарокмпроса, Наркомздрава и Колхозцентра: они должны стать «показательными культурными очагами».[437] Как предполагается, наряду с ними и вокруг них должны быть организованы районные и окружные показательные колхозы: местным властям предписано «взяться за организацию в каждом районе по одному опытно-показательному колхозу». В эту систему неизбежно попадают и все образцовые коммуны, которые уже существовали к тому времени.

То, что под одним углом зрения выглядит как культура быта, в другом разрезе видится какдисциплина — и на работе, и в быту. И в образцовых, и в самых обычных коммунах вводится специальный дисциплинарный орган, имеющий целью разгрузить общее собрание, избавив его от нужды рассматривать часть вопросов общественного порядка и дисциплины. Это товарищеский суд.

Колхозцентр и Наркомюст РСФСР признали необходимым организовать товарищеские суды в колхозах и в населенных пунктах, где живет больше трехсот человек. На открытых заседаниях (других не бывает) суд рассматривает следующие вопросы: об оскорблении словами, о распространении ложных позорящих сведений, о нанесении побоев без телесных повреждений, о кражах, совершенных в первый раз, растратах и присвоениях колхозного имущества на сумму до 20 рублей, о самоуправстве, если вред меньше 20 рублей, о хулиганстве, совершенном в первый раз, о нарушении товарищеской дисциплины (прогул, опоздание, неисполнение), если сове т коммуны передает такое дело товарищескому суду, о некультурности в быту (ругательство, скандалы, пьянство и т. п.).[438] Меры взыскания, к которым прибегает товарищеский суд, не очень разнообразны. Это предупреждение в устной или письменной форме, общественное порицание с опубликованием в печати или без, штраф до 10 рублей в пользу общественной организации или культурного фонда колхоза, назначение на работу в колхозе без оплаты и вне очереди на срок до 10 дней, обязательство возместить причиненный ущерб на сумму не свыше 20 рублей. То есть то, что могло быть когда-то полушутливым обязательством заплатить полтинник комсомольцам на культурные нужды за каждое вырвавшееся матерное ругательство, здесь оказывается инструментом, при помощи которого «общественность» теперь уже на вполне законных основаниях воздействует на нарушителей.

В отношении членов партии более эффективным инструментом контроля должна являться партячейка. Во всех образцовых коммунах, брошюры о которых мы здесь рассматриваем, есть партячейка, кроме коммуны «Дача № 1», где член партии всего один (в 1923 году), он же и председатель коммуны, ведущий подготовку в члены партии других коммунаров. Председатель образцовой коммуны всегда партийный, всегда со славной революционной биографией, чаще всего из числа основателей коммуны. О том, как организовано политическое просвещение в коммуне, всегда упоминается в публикациях, причем подчеркивается полный охват коммунаров пропагандой («от семилетнего ребенка до шестидесятилетнего старика»).[439] Политическая индоктринация идет бок о бок с ликвидацией неграмотности и начальным образованием, фактически являясь его частью. Все дети, попадающие в образовательную систему образцовой коммуны, обязательно становятся пионерами и комсомольцами. Влияние партийной и комсомольской ячеек на жизнь коммун чрезвычайно велико.

Образование, политическое просвещение, новые формы досуга, коллективный быт, основанный на иных представлениях о гигиене, новые формы семейной жизни — все это свидетельствовало о разрыве коммунаров с традиционной культурой деревни. Коммуны оказывались инструментом радикальной модернизации традиционного уклада русской деревни.

Как отмечалось выше, в избе несколько поколений делили одну крышу и один стол, находясь под властью главы семьи, который имел право принимать решения и представлял семью в крестьянской общине. К началу XX века проявляется тенденция к разделению единого пространства избы на несколько комнат, однако это никак не затрагивало единства семьи.[440]

Коллективное жилище в образцовой коммуне разделило прежнюю семейную группу: отдельные комнаты достались супружеским парам, молодым и пожилым, общие спальные помещения были даны молодежи, с разделением по признаку пола, дети поселены в ясли и в отдельные детские дома. Таким образом, каждое поколение оказалось психологически обособлено, хотя бы и в пределах, казалось бы, одного и того же места проживания: обособлены женатые пары; обособлены по половому признаку те, кто холост; отделен мир детского дома. Коммуны стремились ограничить семейную жизнь, сведя ее в лучшем случае к жизни семейной пары, отныне избавленной от бытового взаимодействия поколений друг с другом. Подобная жизнь супругов предполагала, как мы видели выше, уравнение прав женщин с правами мужчин. Жизнь супружеской пары претерпела, таким образом, значительные изменения — в частности, благодаря распределению трудовых задач внутри коммуны и повышению ценности женского труда.

Коммуна обращалась к индивидам, а не к семьям. Любопытно отметить, кстати, что некоторые авторы говорят о коммунах как о больших семьях.[441] Это не просто фигура речи. Отныне власть принадлежит не главе двора, а небольшой группе — Совету, а также, как предполагается, всему коллективу во время общих собраний. Каждый высказывался здесь от своего имени или от имени своей бригады и не рассматривался как представитель семьи. Кроме того, нередко ответственность доверялась самым молодым и активным, если они были достаточно компетентны. В коммуне возраст не был больше признаком мудрости, источником власти и непререкаемого авторитета. Таким образом, исчезали былые семейные отношения, основанные на требовании безоговорочного почтения к старшим.

Наконец, последней причиной исчезновения семьи, такой, какой ее понимало традиционное крестьянство, стало отделение детей от их родителей. Мы не будем снова возвращаться к опасениям матерей и, по-видимому, явной радости детей. Но мы процитируем несколько размышлений авторов, приведенных Большаковым в его работе о коммуне «Кудрово-2»: «В горячую рабочую пору, бывает, матери по неделям не видят детей. Постепенно они привыкают к такому положению, тем более, когда они убеждаются, что в очаге дети содержатся и воспитываются куда лучше, чем их могла бы содержать дома любая мать»;[442] «Ребятишки в беленьких рубашонках в отгороженном садике играют в песке. Нет слез, нет измазанных лиц. Даже ножонки безупречно чисты. Какое уж гут может быть сравнение с ребенком родителей единоличников, который без призора шлепает по лужам, но грязи, которому всегда грозит опасность попасть под телегу или быть искусанным собакой».[443]

Идиллическая картина из втором цитаты никак не противоречит тому факту, что работающие матери надолго разлучаются со своими детьми. Какой ребенок не мечтал, при всех ссадинах и шишках, составляющих часть его мира, бегать в полной свободе по лугу? В коммунах, даже во время летних работ, неужели мать действительно оказывается не в состоянии провести по крайней мере несколько минут вдень со своим ребенком? Во всяком случае, к тому, что это невозможно и не нужно, ее склоняет новая организация быта и воспитания.

Является ли распад традиционного семейного клана синонимом полного разъединения семьи? Возможно, пропагандистские материалы сгущают краски. В описаниях, однако, мы встречаем не только бодрые рапорты о введении новых прогрессивных форм быта и воспитания, но и обескураживающие примеры того, как эти формы дают осечку: в «Кудрово-2» дети не просто отделены от родителей для получения образования, но чуть ли не предоставлены самим себе и обитают в плачевных условиях. Подобное положение отмечается даже в описаниях образцовых коммун, в материалах прямо или косвенно пропагандистского характера.[444] Неоспоримо, однако, что коммуна имела перед традиционной семьей преимущество: она начинала готовить детей ко взрослой жизни нового образца с детского сада, чего ни одна крестьянская семья не была способна предоставить своим детям, даже отдавая их в деревенскую школу.

Новая мораль

К сожалению, из используемых материалов нельзя сделать сколько-нибудь определенные выводы о том, что из себя представляла доминирующая форма сексуальной морали в коммунах. Многие принимали коммуны за места разврата. Как отмечает Роберт Узесон, быт коммун крестьяне истолковывали неоднозначно.[445] Можно сказать, что, по отношению к бросающейся в глаза строгости декларативной морали традиционной деревни, жизнь в коммунах была более свободна. Прежде всего, мораль коммунаров не имеет под собой религиозного основания и вступление в браку коммунаров не является религиозным обрядом.

I [ри этом случаи свободного союза признавались властью, а разрыв отношений не был проблемой.

Выше, в главе 4, мы касались проблем отношения полов в коммунах в несколько другом разрезе: как практически реализовывалось новое положение женщины в обществе и что в реальности могло скрываться за новой моралью. Критика «бытовых гнойников» отсылает нас к примерам негативного характера. Стоит заметить, что освобожденная от религиозных моральных ограничителей коммуна могла восприниматься как потенциальное гнездо разврата. Художественно заостренная, хотя и почерпнутая из реальности картина, которую рисует Б. Пильняк в материалах к роману о коммуне «Крестьянин»,[446] иллюстрирует крайности, которые показательны как проявление тенденции и убедительны в деталях. Вот приводимый Пильняком документ — бумага, которая поступила от руководителей одной коммуны в Коломенский уездный комитет партии:

РСФСР. Комячейка РКП при Коммуне в селе Расчислово «Крестьянин»

Заявление

Товарищи в Уездкоме. Мы как коммунисты женившисья в дореволюционный период на представительницах контрреволюции Авдотье Семеновне Мериновой с детьми и Арине Ивановне Мериновой с детьми, как мы теперь братья один Председатель а другой Секретарь Коммуны «Крестьянин». Просим онулировать наших жен Авдотью Семеновну и Арину Ивановну, и детей как рожденных в дореволюционный периюд.

Члены партии РКП

Председатель Липат Меринов

Секретарь Логин Меринов

тыща девятьсот двадцать первого года[447]

Как указывает Пильняк — а эти замечания и материалы имеют документальный характер (ср. приведенную в гл. 1 таблицу, подобную тем, что встречаются и материалах исследований коммун), — братья Мери новы вскоре нашли себе новых женщин, которые пришли к ним «без ненца, за деньги, — сели в чистом доме, засорили на крылечке подсолнухами, и месяц в Мериновском доме прошел в блуде и веселии».[448] Показательно, что от безрелигиозного разврата один шаг до сектанской экзальтированности, и герои Пильняка этот шаг совершают: «с одной из баб пришла мать ее, организовала секту», «богом избран бывший земский начальник Комынин», все перевенчались друг с другом.

Однако пропаганда передового опыта, конечно, наполнена примерами иного рода: там без религиозная свобода осознанна и, можно сказать, идейна. Вот как женщины коммуны «Красный Октябрь», молодая и пожилая, откровенничают с Феоктистом Березовским на кухне, в отсутствие мужчин. Молодая женщина признает свою связь с женатым мужчиной, проживающим в коммуне, и разговор идет о том, как жены будут относиться к таким фактам. Собеседница Березовского ссылается на то, что тут нет никакого обмана — «все открытым стало», — и так рассуждает о законах супружеской верности, прямо соотнося собственничество и супружество:

— А хто эти законы писал?.. Мы теперь знаем — хто и зачем писал таки законы!.. А насчет жен дело просто: поругаются, поскандалят... да опять же к миру придут!.. Мужик-то у ней останется... насовсем он мне не нужен!.. Я и сама не пойду к нему в кабалу... Были у нас таки дела... скандалили... а теперь помирились!.. С добром своим да с амбарами тоже не легко было расставаться!? Все-таки расстались... А мужик — не амбар и не лошадь... примирятся и с этим делом.

— А если ребенок будет?

/.../ вмешивается пожилая женщина. Смеется:

— А што им думать о ребенке?.. Ребенок родится: коммуна вырастит, выучит, на ноги поставит... лучше матери человеком сделает...[449]

Впрочем, на вопрос о том, одобряет ли она свободные браки, пожилая женщина отвечает отрицательно: «не для того свободу добывали, чтобы баловством заниматься да семейную жизнь расстраивать». Однако молодая коммунарка придерживается иного мнения — ее гораздо меньше волнует, что скажут люди.

Получается, что молодежь отвергает ханжество традиционной крестьянской морали, и в этом отношении коммуна оказывается пространством для эксперимента: здесь молодежь начинает открыто, на глазах у всех делать то, что практиковалось в деревнях, но хранилось в секрете. Это весьма радикальный шаг, потому что крестьянское общество редко выставляло напоказ счастье и несчастье даже семейной пары, а боязнь позора и сплетен всегда была мощным стимулом поведения.

Вопрос о добрачных связях неожиданно встал со всей остротой на одном из общих собраний в «Красном Октябре»: можно ли допустить совместное проживание разнополых подростков в общем доме для молодежи? Тот факт, что от идеи отказались, даже менее важен, чем изложенные Ф. Березовским аргументы, которые выдвигали участники этой оживленной дискуссии, затянувшейся до двух часов ночи. В доме для молодежи нельзя будет воспрепятствовать добрачным половым связям, — утверждают одни, а в деревне девушка, имеющая добрачные связи, считается обесчещенной. Так что в деревне будут думать, что коммуна — это место для узаконенного разврата. Одна пожилая женщина в пересказе писателя приводит иной довод: за подростками не уследишь, все произойдет само собой, хотя бы в лесу («найдет девку и брюхо навертит»), без ведома родителей, тогда как в общем доме будет воспитательница, которая будет присматривать за подростками, возможно, даже лучше, чем их матери.[450]

Отсутствие лицемерия и терпимость шли рука об руку с очевидной эмансипацией женщин, немыслимой в условиях традиционной крестьянской среды. Березовский отмечает, что коммуны стали убежищем для вдов:

По прежнему — такой бабе надо бы в прислуги идти... всю жись свету не видать... а в коммуне она опять же человеком стала! /.../

— А как женщины смотрят на вопрос о вторичном замужестве?

/.../

— А вот как: замуж-mo идти не шибко охота!.. Здесь она сама над собой хозяйка!.. А замуж выйдет... неизвестно — каков будет муж... какие думки у него будут в голове насчет жениных правое? Выходит так, што опять в хомут бабе лезши приходится... а может быть, потерять то, што получила в коммуне... Не всякая пойдет на это.[451]

Итак, мы видим, что, наряду с обобществлением бытовых функций, образцовые советские коммуны видят новую культуру быта в борьбе против пьянства, в освобождении нравов в отношениях полов, в эмансипации женщин и в отказе от религиозных обрядов.

Интересно, что коммуны, даже образцовые, в своих отчетах о работе с крестьянами окрестных деревень практически никогда не упоминают антирелигиозную пропаганду. Возможно, ретивые комсомольцы и занимались ею, по это едва ли шло на пользу отношениям коммуны с внешним миром. Тем более что, например, передача местными властями церкви коммунарам для использования в качестве клуба не могла не быть воспринята враждебно окружающим населением.

В отношении самих членов коммуны антирелигиозная линия выдерживалась в образцовых коммунах последовательно, иногда с некоторыми оговорками относительно пожилых коммунаров (чаще — пожилых женщин). Религия была абсолютно несовместима с политизацией подростков, их принятием в ряды пионеров и комсомольцев, со светским образованием, которое давалось детям. Всякие проявления религиозности, православные символы и ритуалы в образцовых коммунах запрещены.

«Дети младшего возраста совсем не понимают значения крестного знамения [...] Религиозные предрассудки изживаются окончательно. Икон в общественных домах коммуны иметь не разрешается. Обрядов никаких коммунары не выполняют»,[452] — докладывает Анастасия Биценко. А те старики, которые желают молиться, могут делать это скрытно, не на глазах у других коммунаров, и особенно в отсутствие детей. Внешне это может выглядеть как компромисс: чтобы избегнуть ссор, старикам разрешают делать, что они захотят, но только частным, а не публичным образом. Однако на деле все замешано на нетерпимости к религии. Например, в одной коммуне, «порвав с попами» в 1922 году, коммунары уже давно даже старух хоронят «без попа».[453]

Из пропагандистских публикаций можно сделать вывод, что в большинстве своем коммунары без затруднений отказались от религиозных обрядов — в той мере, в какой они опирались на авторитет местного священника. Однако обрядовая сторона жизни крестьянина была еще и совокупностью языческих ритуалов, освященных церковью и нацеленных на то, чтобы обеспечить благоприятный урожай, здоровье и плодородие скота, благополучие семьи. Поэтому те, кто верил, для кого «молитва превыше всего, ибо без нее ничего не может»,[454] сохранили эту веру молча, несмотря на насмешки и антирелигиозную пропаганду.

Пропагандисты выставляют дело таким образом, будто крестьяне и сами давно уже готовы отказаться от пережитков, в Бога давно не верят, а только поны их принуждают к показному следованию обрядам. Так, А. Большаков ссылается на рассказ бабы Паши, пожилой женщины, которая была среди первых коммунаров в «Кудрово-2»: она еще с детства перестала верить в то, что Бог поможет беднякам получить хорошие урожаи. И когда в первой кудровской коммуне посадили клевер, не соблюдая обрядов, по вспахивая трактором и следуя агрономическим советам, он вырос замечательно — в отличие от клевера соседей, которые все обряды соблюдали, но сеяли не по науке. А вот тракторист, который моложе бабы Паши, в Бога верит и этого не скрывает.[455]

А. Большаков рисует картину терпимости к религиозным пережиткам: руководители коммуны убеждены, что те исчезнут вместе с поколением стариков. Ведь будущее коммуны — ее молодежь, от предрассудков свободная. Религиозные праздники, конечно, упразднены, и отчасти их место заняли советские праздники, объявленные нерабочими днями. При этом все важнейшие акты жизни людей приобретают светский характер: рождение, свадьбы и похороны происходят без участия церкви. Однако смерть заставляет еще колебаться неверующих. Автор описания коммуны «Кудрово» отмечает, что умирающие, хотя вроде бы и были безбожниками, все-та к и перед смертью просили своих родителей помолиться за них и заставляли их пообещать, что по ним будет отслужена панихида.

Как бы ни были значительны революционные преобразования, произошедшие в повседневности советской деревни с введением колхозного строя, будучи отражены в текстах, носящих характер пропаганды, они приобретают виртуальный характер идеологически мотивированной конструкции, которая не поддается проверке, поскольку лишь опосредованно связана с реальностью. Если бы мы попробовали расположить описания новой крестьянской культуры в коммунах хронологически и взглянуть на них как на единое целое, то стало бы вполне очевидно: к концу двадцатых годов публикуемые тексты о коммунах начинают носить все более церемониальный характер и в значительной степени отвечают интересам актуальной кампании — против религии, за сплошную коллективизацию, против чуждых элементов, за повышение уровня санподготовки, за организацию в коммунах детских учреждений. Собственно, с точки зрения публикации в журнале актуальность того или иного аспекта жизни коммуны задается, как получается, не только и не столько самой жизнью, сколько требованиями «текущего момента», как они прописаны в свежих партийпыхдокументах. Похоже, что отзывчивость к требованиям момента и готовность представить реальность нужным образом — говоря более поздним советским языком, показуха — становится органичной частью повой колхозной культуры.

Глава 5. Коммуна в контексте массовой коллективизации

Советская пропаганда представляла дело таким образом, будто между мировоззрением участников колхозов и крестьян-единоличников существовала пропасть; те издания, о которых здесь идет речь, не являются исключением. Интерпретировалась она как пропасть между старым, отжившим, капиталистическим — и новым, социалистическим, прогрессивным. Этот миф органически связан с другим внедрявшимся в массовое сознание, вопреки очевидным фактам, сталинским мифом — мифом о добровольности коллективизации, в том числе и коллективизации рубежа 1920-1930-х годов.

Исследователи советского крестьянства в последние десятилетия склоняются к тому, чтобы рассматривать вступление крестьян в колхозы как шаг, пойти на который крестьяне были принуждены внешними обстоятельствами, а менталитет колхозного крестьянства — как производный от традиционного крестьянского мировоззрения. Шейла Фитцпатрик на основании обширных материалов делает вывод о том, что в разное время актуальными для крестьян были три разных идеала хорошей жизни, причем третий из них имеет непосредственное отношение к тому, как крестьяне видели колхозы начиная с 1930-х годов.[456] Во-первых, это возврат к традиционной общине, которая неожиданно показала свою силу в 1917—1918 годах, когда руководила переделом помещичьих земель и возвращала выделившихся фермеров в общину. В первые годы коллективизации крестьяне в коммунах требовали распределения хлеба по уравнительному принципу, принимая в расчет размер семьи, то есть по едокам, а не по иным принципам вроде тех, что восторжествовали позднее, например по трудодням. Это критиковалось авторами публикаций как работа «по старинке», и действительно, такая постановка вопроса имела, по-видимому, больше отношение к сельской общине и ее этике, нежели к левацкому эгалитаризму идеологии послереволюционных коммун. Во-вторых, крестьянский идеал следующего периода — идеал «деревенского нэпа»: независимые мелкие фермеры, которые поставляют продукцию на рынок, ведут себя как независимые экономические агенты и проявляют предприимчивость, чтобы добиться прибылей, рассматривая земельный участок как частную собственность. И, в-третьих, самый поразительный из трех: восторжествовавшее в 1930-е годы представление о государстве как хорошем хозяине своих крепостных — о таком колхозе, где благосостояние и безопасность колхозников были бы обеспечены государственными мерами, такими как пенсии, гарантированный минимум дохода, восьмичасовой рабочий день, оплата больничных листов, льготы матерям и даже оплачиваемый отпуск, — все это оказывается подобно тому, какие блага получают от государства городские рабочие. В 1920-е годы такие представления не распространены среди крестьян, потому что реальность не дае т к этому никаких предпосылок, однако похожую картину мы видели: примерно в этих красках в пропагандистских изданиях дается описание вольготной и комфортной жизни в образцовых коммунах.

Как бы ни обстояло дело с социальным обеспечением, с самого начала существования коммун для многих крестьян было очевидно, что в создавшихся условиях коммуна является ценным ресурсом для выживания и даже для сравнительно безбедной, при хорошем стечении обстоятельств, жизни.

Описывая первые годы существования образцовой коммуны «Коммунистический Маяк», С. Третьяков отмечает: «Население коммуны текло быстрее, чем воды местных рек. [...] В совет коммуны осенними листьями падали ходатайства о зачислении в члены коммуны. [...] А когда наступала весна, а с нею полевые работы, зимовники норовили удрать подальше от работы. Были и такие, что отлынивали от бороны и букаря, считая, что единственная их работа — с винтовкой охранять коммуну».[457]

И далее следует интереснейшее рассуждение о том, что прочно оседали в коммуне лишь две породы людей, между которыми, как должен догадаться читатель в свете актуальных политических тенденций, и должна разгореться нешуточная борьба. Людям обеих пород приписывается свойство быть хозяйственными, беречь собственность коммуны. Но мотивы для такого отношения у них разные. У первых — а именно из них, по любопытному совпадению, «подбирался совет» коммуны — «за лушой не было ничего, кроме крепкой убежденности», но они болели за каждую копейку, «отчитывали лентяев, подымали проходя по двору каждый утерянный гвоздь». У другой категории членов коммуны были свои резоны для хозяйственности и бережливости: это крепкие мужики, пришедшие в коммуну со своим имуществом. И это имущество они хотели бы сохранить и приумножить. Автор пишет о таких крестьянах (через некоторое время их отнесут к числу кулаков) без симпатии: «Эти крепкие хозяйчики прятались за уставом коммуны, ожидая, когда для них политически потеплеет, чтобы угнать из коммуны своих волов, своих коней, и не просто угнать, а с накопившимся приварком. Они тоже ругались за каждый брошенный гвоздь, они поносили каждого лодыря и бешено ненавидели лежебоков, но не меньше ненавидели они неделимый фонд, куда безвозвратно ныряли рубли, обращаясь в степы домов, в крыши хлевов, в диски и зубья новых полевых машин, в плошки и переднички яслей, в миски и чайники общественной столовой».[458] Если к этой картине отнестись не как к идеологически мотивированному наблюдению, которое отвечает отчетливому социальному заказу, а как к черте реальной жизни, подмеченной чутким наблюдателем в образцовой коммуне, то напрашивается вывод: пусть костяк коммуны, действительно, составляют идейные руководители (вероятнее всего, из городских рабочих) и крепкие крестьяне, но ведь тогда получается, что лодыри, бросающие гвозди и отлынивающие от труда, — это и есть та самая беднота, которая в деревне является опорой советской власти и должна бы составлять основную массу участников коммуны.

Бесхозяйственность и отлынивание от работы обсуждались как системная проблема советских коммун в середине двадцатых годов, когда отсутствие учета труда и принцип «каждому по потребностям» оказались для коммун камнем преткновения, особенно в конкурентной среде нэпа. На рубеже десятилетий безответственное отношение к общественному добру в коммунах представлены в публикациях как примеры пороков и недостатков отдельных хозяйств; взглянуть на них не менее интересно, чем на образцы порядка и успешного хозяйствования. В 1930 году в «Коллективисте» появляется несколько рубрик, где репортажи из колхозов представляют собой фотографии с развернутыми комментариями.

Так, в специальной рубрике «Бесхозяйственность» мы видим неубранное поле пшеницы под снегом в коммуне «Верный путь ленинизма»,[459] а на предыдущих страницах изображены развалившийся амбар и нечисто убранное поле, где, как отмечает комментарий, остается по полтонны зерна с гектара. Отловленная фотокорреспондентом коммунарка в ответ на вопрос, почему она допускает подобное на своем рабочем месте, произносит весьма примечательные слова: «Все так делают, и я так делаю. Что мне лучше других что ли быть...»

Состав коммуны несет на себе отпечаток важного обстоятельства, на которое указывала Ш. Фитцпатрик, перечисляя факторы, затруднявшие коллективизацию: крестьяне, которые более прочих были расположены к восприятию новых советских ценностей, обладали наибольшими возможностями покинуть деревню и устроить жизнь в городе, в результате чего большинство немногочисленных искренних приверженцев колхозов — к ним относится «молодежь, бросающая вызов мудрости своих предков, крестьяне-рабочие, стоящие одной ногой как бы в двух мирах, бывшие красноармейцы»[460] — вскоре уезжает из коммун. Кто же там остается? Все, у кого нет иного выбора.

Авторы, описывающие взаимоотношения крестьян-единоличников и коммунаров, обычно делают акцент на соперничестве, соревновании между коммуной и единоличниками. Но к концу 1920-х для такого соперничества практически не осталось места, потому что жизнь заставила вступить в коммуну всех поголовно, и отношения между односельчанами развивались уже внутри коммуны.

Состав образцовой коммуны в образцовом описании выглядит иначе. Так, у С. Третьякова состав такой коммуны, прошедшей через годы испытаний — а это и бандитизм, и голод, и склоки и раздоры внутри коммуны, — был результатом длительного отбора. В итоге сформировался не только постоянный коллектив коммунаров, но и внутри него — «актив» коммуны, «серьезнейший винт коллективной жизни». Без сплоченной группы активистов, как отмечает С. Третьяков, многие колхозы разваливались, несмотря на хорошие машины, хорошие кредиты, хороших агрономов и даже хороший урожай. Дальнейшие наблюдения автора склоняют читателя к мысли, что образцовая коммуна оказывается школой для управленческих кадров: активисты не засиживаются на своих постах, их все время «перебрасывают от одной работы к другой. Вчерашний куроводделался председателем. Сегодняшний завхоз переводился на низовую работу». При этом, как это и должно быть в идеальной коммуне, в «Коммунистическом Маяке» ни у кого нет обиды и чувства обойденности (ср. нечто подобное, но в еще более заостренном варианте, в гл. 1, где упоминался опыт Бессарабской коммуны: там высшим руководящим лицом — дежурным по коммуне — бывают все коммунары по очереди). И вскоре коммуна, привлекшая в свой состав способных людей и воспитавшая из них грамотных управленцев, становится источником кадров: «коммуна, доселе по крупиночке собиравшая в свои ряды отборный человечески материал округи, начала этот материал раздавать. Ребята ком-муииой выучки и закалки пошли в городские учреждения, в Колхозсоюз, их стали бросать на ответственные пункты».[461]

Такой путь — от случайного набора людей, пришедших в коммуну, чтобы переждать тяжелые времена, к сплоченному коллективу — удается пройти отнюдь не всем коммунам. И как раз в текучести состава видят причину проблем многих коммун. Например, через коммуну им. Ленина (с. Черное, Стпро-Копстантиноиского р-на, на Украине) с 1923 по 1927 год прошли 120 человек, которые вступали в нее временно, не рассчитывая оставаться в коммуне надолго. «Состав ее — неудовлетворительный, так как принимали без разбора; кто пришел, того и приняли. Потом в коммуну стали присылать детей из расформированных детских домов, считая, вероятно, что коммуна — собес. В результате почти 50 процентов состава коммуны являются нетрудоспособными», что не может не сказываться на хозяйственных показателях. Крайняя бесхозяйственность привела к тому, что урожай, собранный в 1926 году, сгорел дотла. Как пишет скрывшийся за инициалами автор заметки, «причин пожара не установили; пожар начался среди белого дня, как раз в тот момент, когда коммунары сошлись праздновать революционный праздник, а имущество было брошено на произвол судьбы».[462] Парой лет позже сомнений в том, кто виновен в пожаре, не возникло бы: разумеется, виноваты кулаки, выбравшие для своей диверсии символически значимый момент.

В публикациях «Коллективиста» обсуждается тот факт, что выход из коммуны — весьма распространенное явление, причем цифры свидетельствуют о том, что из коммун уходят чаще, чем из артелей и товариществ по обработке земли. Причин этому усматривают несколько, и среди них — склоки, притеснения, мелочная опека надличной жизнью коммунаров. Так что сама по себе текучесть может представляться не только причиной, но и не в меньшей степени результатом проблем в коммуне. Однако рассуждения о причинах выхода из коммун одновременно иллюстрируют зыбкость представления о том, что такое коммуна. Это видно на примере обсуждения последствий хозрасчета. Введение хозрасчета и зарплаты, как мы помним, было вынужденной мерой, потому что в условиях эгалитарного распределения благ отсутствовали действенные стимулы к поддержанию производительности труда. Но хозрасчет во многих коммунах доводился до абсурда, и коммуна по сути дела переставала быть коммуной, так как уже ни в какой мере не соответствовала коммунитарному идеалу. Автор публикации о текучести состава коммун описывает это так: зарплата руководителя коммуны составляет3 рубля вдень, а чернорабочего коммунара — 50 копеек. В результате одни голодают и ходят босыми, а другие живут в комфорте, что среди босых, естественно, приводит к «моральному угнетению», бесхозяйственности и небрежному отношению к имуществу. Разве хороший середняк отказывает себе в еде, задает риторический вопрос автор. А ведь в иной коммуне, случается, нельзя есть вволю, потому что за каждый лишний стакан молока нужно платить из жалованья. «Такую форму внутреннего распорядка в коммуне, при которой коммунар получает за плату строго установленную порцию пищи, получает платную квартиру, постель и платное лечение, мы считаем за чепуховскую и никуда не годную форму».[463] То есть в идеальном случае коммуна должна сочетать дифференцированную оплату труда, связанную с трудовым вкладом работника, и полное бесплатное обеспечение жилища, питания и лечения как для трудоспособных, так и для нетрудоспособных членов. В сущности, не встает вопрос о том, остается ли коммуной такое хозяйство, где все отношения построены на продаже трудящимися своего труда и па покупке элементарных бытовых услуг — таких, как место в общей спальне, — за деньги. Так что термин «коммуна» оказывается применим к очень широкому кругу явлений в пределах своего значения «разновидность колхоза», не говоря уже о том, что значений у этого термина несколько. Любопытно, что авторы никогда не обращают внимания на эту многозначность, принимая ее за нечто само собой разумеющееся; между тем сегодня мы можем задать себе вопрос о том, как и почему случилось, что этот нагруженный различными коннотациями термин используется так вольно и так широко.

Например, многозначность термина «коммуна» не требует комментариев в публикации о движении так называемых «культурно-бытовых коммун». Комсомольцы создают их в городе, организуя на коммунальных началах совместную жизнь на жилплощади, которой обеспечивает молодых работников предприятие, то же самое происходит и в общежитиях при учебных заведениях. Но и в деревне, как считает ЦК комсомола, не производственные, а бытовые коммуны молодежи тоже возможны. В феврале 1930 года комсомольское руководство созывает «Всесоюзный съезд культурно-бытовых коммун молодежи», который должен показать, что существует такое «движение» бытовых коммунаров.[464] Поскольку центральные органы не располагают информацией о том, насколько эта затея — создание молодежных бытовых коммун в деревне — реализуема и сколько таких коммун уже существуют, они обращаются к читателям с просьбой поделиться сведениями. Бытовые коммуны, таким образом, как предполагается, могут создаваться молодыми трудящимися совхозов или артелей. Сельскохозяйственные коммуны здесь вроде бы не в счет, потому что предполагается, что быт в них обобществлен в той же мере, что и производство.

Заведение для беспризорников в бывшем помещичьем доме на Волге тоже называется коммуной.[465] Созданный при коммуне «Красивая мечь» Тульского округа трудовой лагерь для подростков тоже называется коммуной, и не просто называется: игра во «взрослую» коммуну организована взрослыми для детей с большим размахом и многочисленными реалиями взрослой жизни. Так, например, подростки не просто живут в лагере и работают на поле под руководством освобожденного пионервожатого, а представляют собой особую коммуну «Пионер-колхозник», которая заключила с правлением коммуны «Красивая мечь» договор. Этот договор «организует всю жизнь юных коммунаров. Особенно хорошо разработаны [...] вопросы детского и юношеского труда».[466] И в публикации все это выглядит вполне всерьез, будто бы автор не знает, что детская «коммуна» не является юридическим лицом и никакие договоры заключать не может, и, соответственно, это договор только по форме, а по сути — речь идет о распоряжения правления колхоза об организации детского труда и отдыха в летний период. Но подписи на договоре гласят: «Штаб коммуны “Пионер-колхозник”», «Правление коммуны “Красивая Мечь”».«Договор» здесь — не юридический документ, а документ, если угодно, внутренний и декларативный, вроде письменного вызова на социалистическое соревнование. Подростки и взрослые довольны: у детей есть почти настоящая коммуна и свой «штаб коммуны». К «договору» прилагаются вполне серьезные «Правила условий детского труда», разработанные с участием врачей, где имеется такое, например, примечание: «Воспрещается грубое обращение с детьми, ругательства и использование детей для посторонних работ, не указанных для данной бригады».[467]

Как и в позднейших «лагерях труда и отдыха», подростки работают здесь по 4—5 часов в день. Есть у них и производственные совещания, и, конечно, разнообразные собрания и заседания, важнейший элемент жизни «взрослой» коммуны. Очевидно, что подростки играют во взрослый колхоз с большим энтузиазмом, а взрослые радуются, что таким образом коммуна готовит себе смену и может об этом отчитаться. Эта вполне искренняя игра органично встраивается в систему «потемкинства», так что здесь мы имеем дело не просто с идеологически мотивированной актуальными лозунгами показухой, а с формами социальной реальности, которые изнутри, для самих людей выглядят как необходимые; собственно, они и придают этой реальности определенный смысл.

Очевидно, что использование труда подростков имело и прямое хозяйственное значение, как это и позднее имело место в Советском Союзе, когда школьники и студенты повсеместно привлекались к сельскохозяйственным работам. Показательно (в частности, в отношении эффективности труда колхозников), что уже в 1930 году в публикациях обсуждается недостаток рабочей силы в колхозах во время уборки и предлагается средство — субботники сельских комсомольцев и использование городских комсомольцев в выходные дни. Призыв адресован к профсоюзам: «Производствениая помощь значительно укрепила бы связь колхозников с шефствующими организациями и дала им возможность не только ознакомиться с жизнью и бытом колхозников, по и принять непосредственное участие в производственной жизни колхозов».[468] Тут мы встречаемся с распространенной позднее в СССР системой «шефства», в рамках которой выстраивались связи между предприятиями и организациями, с тем чтобы они могли использовать в своих интересах ресурсы друг друга, в том числе, при необходимости, и рабочую силу, хотя официально основным содержанием «шефской помощи» считалась разнообразная просветительская и культурная деятельность. Городские организации и предприятия зачастую «шефствовали» над колхозами.

Над колхозами «шефствовали» и военные части. Репортаж о такой шефской помощи не только озаглавлен «Поход бойцов в сельхозкомму-ну», но и целиком выдержан в военной терминологии: описание «воскресника» дается в метафорике боя, наступления, похода, использование которой вообще характерно для нарождающегося советского языка, но в данном случае поддерживается тем фактом, что речь идет о воинской части. Якобы отдаваемые распоряжения выглядят так: «Эскадрону пулеметчиков под командой командира взвода произвести “нападение” на 3 гектара кукурузы».[469] На деле речь идет о том, что своими силами коммуна урожай убрать не может, а прибегает к помощи соседней воинской части.

Военная терминология была актуальна и в рамках разнообразных военизированных игр, в которые вовлекались сельские комсомольцы. Фотографию одной подобной игры мы видим с такой подписью: «Школа крестьянской молодежи при коммуне “Путеводная звезда” Бийского округа. Час военизации. Наступление на коммуну. В пулеметном гнезде, с самодельным деревянным пулеметом с трещоткой. Записывает команду секретарь ячейки Осоавиахима коммунар из красноармейцев И. Климович, руководящий маневрами».[470]

Стрелковые кружки, военная подготовка и помощь со стороны Красной армии в конце 1920-х начинают рассматриваться как важный для коммун (а затем, по мере стирания границ между коммунами и артелями, и для колхозов в целом) аспект их «общественно-политической работы». Близлежащие воинские части вовлекаются в жизнь и хозяйство коммуны; в качестве культурного мероприятия коммуна организует, например, «вечер смычки с красноармейцами». Приглашение местных крестьян называется, впрочем, «вечер смычки с хуторянами»;[471] само слово «смычка» здесь подчеркивает стремление вплести коммуну в окружающую жизнь не как инородное тело, а как органичную часть, по это стремление может быть прочитано сегодня как свидетельство того, что коммуна, пока колхоз и село не сливаются воедино, так и остается чем-то чуждым и испытывает нужду в искусственных «смычках», которые рискуют остаться лозунгом и показушным мероприятием, подобно самой главной «смычке» — смычке города и деревни.

Пытаясь проникнуть в систему представлений сельских коммунаров 1920-х, нельзя обойти того факта, что для определенной части этих людей лозунги не были пустым звуком, а непосредственно мотивировали их поведение: лозунги принимали за чистую моменту. К концу 1920-х попытки приблизить будущее, создать его здесь и сейчас своими руками, встречают осуждение. Например, «Манилов наших дней» по фамилии Греков, оказавшийся у руля Федоровской коммуны Краснодарского округа, одной из тех образцовых коммун, о которых мы выше упоминали, был, судя по описанию в разгромной заметке, человеком с футуристической жилкой, подобно некоторым персонажам Андрея Платонова: отдельные подробности кажутся сошедшими со страниц платоновской прозы. Греков не просто мечтал, но и предпринимал меры к постройке высокой башни с мощным фонарем, чтобы его свет было видно отовсюду за десятки километров. К тому же он начал строить два вращающихся дома, чтобы они поворачивались вслед за солнцем. На территории коммуны он собирался построить железные дороги и купить дрезины, чтобы использовать их в качестве общественного транспорта. На этом фоне перенос фруктового сада из одного места в другое и покупка нескольких десятков мотоциклов для нужд коммуны выглядят прозаичными и будничными мерами,[472] которые автор заметки отчего-то тоже вменяет председателю коммуны в вину и требует отстранить его от должности, вынося свое мнение на суд общественности в этой журнальной публикации в жанре «сигнала», ставшего весьма распространенным с конца 1920-х. Сигналы такого рода довольно многочисленны, и из них мы узнаем, о чем было актуально «сигнализировать».

Иной столь же информативный жанр — отчет об уже проведенном расследовании и принятых решениях. Комиссии местных земельных властей, обследующие хозяйственные успехи коммун, могли поставить вопрос и о ликвидации коммуны, обнаружив масштабные злоупотребления государственными ресурсами и бесхозяйственность. Из подобных публикаций мы видим, что организация коммуны могла быть замечательным способом получить доступ к ресурсам. Так, коммуна «Пролетарий» (Кунгурский округ Усть-Кишерского района) получала от государственных органов семенной материал, бесплатно коммуне достались лошади, машины и орудия, постройки, ежегодно предоставлялась скидка по сельхозналогу. Ссуды, взятые коммуной па постройки, были проедены и пропиты и не возвращены, что послужило поводом для расследования. Комиссия установила, что хозяйство коммуны тает, а культурная работа отсутствует: в коммуне справляют религиозные праздники и «посещение церкви даже во время самой горячей и неотложной работы является для женщин обязательным».[473]

Впрочем, компетентность не только руководства коммуны, но и местных руководителей сельского хозяйства тоже может быть поставлена под вопрос, если их действия попадают в фокус текущей кампании по борьбе с чем-нибудь. В этом случае «сигналы» в публикациях могут быть направлены против конкретных шагов местной администрации. Сразу в нескольких отношениях показательна история того, как образцовая коммуна, получившая премию на всесоюзной сельскохозяйственной выставке, фактически разрушена действиями местных земельных органов, взявшихся слишком рьяно претворять в жизнь спущенные сверху лозунги об укрупнении хозяйств (история относится к концу 1928 года). Коммуну «Юный пахарь» Омского округа укрупнили, слив ее с другими колхозами, да так, что получилась крупнейшая коммуна Сибири. Однако с самого начала эта новая коммуна-гигант погрузилась в хозяйственный хаос и долги: на нее повесили задолженности по кредитам тех организаций, которые в нее влили.

Планы нового руководства существуют лишь на бумаге, не имеют отношения к жизни, и бюрократизация управления такова, что агроном интересуется бумагами, а не сортировкой семян. Зерно лежит под снегом в мешках. Между старыми и новыми коммунарами возникают не просто трения, а открытые конфликты. Между тем Колхозсоюз собирается сделать из коммуны совхоз: «Нам нелюди нужны, а хозяйство. Людей мы найдем».[474]

Организация работы в таком хозяйстве, как признают публикации, — непростая задача;[475] коммуна-село с двумя с половиной тысячами едоков — совсем не рекорд.[476] Вести о коммунах-гигантах (в том числе и сибирских — «Сибирский гигант», «III Интернационал») периодически публикуются в «Коллективисте», и чем дальше, тем во все более хвалебных тонах.

Очевидно, что созданная в административном порядке «коммуна», объединяющая десяток населенных пунктов, членами которой являются несколько тысяч человек, представляет собой принципиально иное явление по сравнению с коммуной, где все участники обедают за одним столом и хорошо знакомы друг с другом. Гигантомания в конце 1920-х приобретает невиданные дотоле масштабы. Случаи коллективизации целого села или даже волости (посредством объявления ее коммуной) бывали и раньше, в первые послереволюционные годы, но тут это явление становится уже вполне рядовым и даже метит в образцовые. Фактически такие коммуны-гиганты рубежа 1920—1930-х — это попытка не только стереть границу между колхозами и совхозами, как происходило со всеми колхозами-гигантами в результате сплошной коллективизации, но и — в том случае, если предпринимаются меры для обобществления потребления на основе уравнительного распределения, что в условиях голода снова становилось актуальным, — способ наиболее дешевым образом закрепостить рабочую силу, поставив повседневную жизнь всего населения некоторой местности в прямую зависимость от колхоза.

Главным стимулом к труду, который предлагается всячески внедрять в жизнь коммун, объявляется социалистическое соревнование, — начиная с 1929 года ему уделяется много внимания. Однако в описаниях организации труда в коммунах всегда упоминаются и разного рода карательные меры, которые органично дополняет актуальная угроза «чистки», жертвой которой может стать фактически любой член коммуны.

В принципе, чистка предназначена для определения и изгнания чуждых коммуне людей. Как предполагается, «классовое чутье» активистов — участников коллектива позволяет проводить правильную «классовую линию», то есть открывать подлинное лицо проникших в коммуну врагов социализма. Вообще, сталинский тезис об усилении классовой борьбы, строго говоря, выглядит непоследовательно с точки зрения марксистской теории, ведь классовая сущность определяется отношением к средствам производства. Если же раскулаченные, бывшие офицеры, помещики или священники не владеют средствами производства, а становятся рядовыми трудящимися и, возможно, членами коммуны, то определять их как чуждых с классовой точки зрения нет никаких оснований. Однако советская власть подвергает «бывших» дискриминации, относя их и категорию «лишенцев» — лишенных избирательных прав. Против присутствия «лишенцев» в коммунах выступают авторы публикаций, указывающие, что коммуна может становиться средством обойти дискриминационные запреты. Скажем, сын дьякона хочет в поступить в вуз — и может это сделать, для начала став членом коммуны, а потом скрыв данные о своем происхождении. Железная метла выметет из коммун затаившихся под маской врагов — например, затесавшегося в партию бывшего жандарма или торговца.[477]

Чистка представляет собой выявление врагов и изгнание их в результате публичного разбирательства, обычно с покаянием и предоставлением доказательств благонадежности. В качестве курьеза в одном из отчетов о чистке приводится следующий диалог:

— Кто твоя жена по социальному происхождению?

— Моя жена — дочь «бедного» попа.

В публике смех.

— И попы-то, оказывается, делятся на классы[478]

Согласно канонам классовой борьбы, члены семей бывших попов, а еще в большей степени священники только что закрытых в ходе сплошной коллективизации церквей стремятся навредить советской власти, помогая кулакам. Деятельность кулаков весьма разнообразна.

Например, кулаки обвиняются в том, что вступают в коммуну — интересно, кто их туда принимает? — и тем самым подрывают ее: «Разлагающая деятельность кулаков с каждым днем обессиливала коммуну. Падала труддисциплина, создавались рвачество и склоки. [...] Кулак стремится пробраться в коммуну с целью подорвать ее изнутри и этим самым опорочить ее в глазах масс. [...] Он прячется в стенах коммуны от сельхозналога и других государственных обязательств».[479] Последнее утверждение о возможных мотивах вступления в коммуну отвечает действительности: крестьяне, признанные кулаками, с 1929 года выплачивали продналог в особом порядке. Вывод, к которому приходит автор: необходима чистка состава коммуны, как необходима чистка поля от сорняков.

О чистке пишут многие авторы, обычно под псевдонимами. Именно чистка, как отмечается, освобождает путь в коммуну батракам и беднякам. Вот характерная краткая заметка, представляющая собой церемониальное сообщение о произведенной чистке. Некто Мушкин излагает следующую информацию о коммуне «Красный Колос» Благовещенского района:

Наша коммуна решила основательно проверить свои ряды /.../ вокруг проверки поднят весь актив. Самокритика на первом месте. /.../ Каждый коммунар на чистке вспоминает все свои вольные и невольные «грешки». Вопросы заставляют некоторых краснеть и сознавать свои ошибки.

/.../ В результате вычищено 2 коммунара: один сын лишенца, бывший комсомолец, не порывавший с отцом связи, а другой, занимавшийся вредительством на предприятии коммуны. Факт вредительства выявлен только благодаря развернутой самокритике.

I... I Чистка продлится не менее 3 недель. Она послужит безусловно спайке коммунаров и поднимет авторитет коммуны.[480]

Согласно этому описанию, «актив», то есть активные члены партии и комсомола, собирают всю коммуну и заставляют коммунаров публично каяться в прегрешениях «вольных и невольных» — эта формула попала сюда прямо из текста православной панихиды, но рассматривается, очевидно, как каламбур, и «прегрешения» заменены на «грешки». Вменить в вину коммунару невольные прегрешения берет на себя смелость коллектив, активные члены которого задают испытуемому каверзные вопросы. Публичное самообличение призвано выглядеть свидетельством приверженности общему делу, необходимой для здоровья коллектива практикой — самокритикой. Один из «вычищенных» (в тексте заметки — без кавычек, что весьма показательно) коммунаров пострадал за то, что продолжал общаться со своим отцом, классовая чистота которого сомнительна. Обещание продолжить чистку три недели грозит коммунарам новыми разоблачениями и новыми козлами отпущения, которые поднимут авторитет коммуны — до следующей чистки.

Не только самокритика, но и доносительство всячески поощрялось в такой атмосфере. «Чистка идет» — такова подпись под фотографией, где изображен опечатанный ящик с висячим замком и надписью: «Ящик по чистке аппарата коммуны»; рука опускает в щель записку.[481] Теоретически такой ящик может быть не привязан к кампании по чистке, а быть постоянным инструментом обратной связи с администрацией через анонимки.

В принципе, чистка направлена одновременно и на побуждение к покаянию, и отпущение грехов классово «своим» участникам коммуны, и па устранение из коллектива классово чуждых элементов — носителей такого греха, который невозможно смыть. Этот второй аспект чистки выходит в 1929—30 годах па первый план. Выдвигается лозунг: «Долой кулака из колхоза!» Предлагается ввести специальные категории в ежегодные отчеты о социальном составе колхозов — «кулак» и «лишенец». Это весьма любопытная советская логика, ведь если дана установка на чистку колхозов от кулаков и лишенцев, это значит, что кулаки и лишенцы просто обязаны найтись, что создает дополнительные условия для злоупотреблений и очковтирательства, тем более что от попадания в категорию «подкулачников» не спасала и принадлежность к числу батраков. Однако позиция руководства колхозным движением отвечает спущенному с самого верха представлению об усилении классовой борьбы, и поэтому социальный состав колхозов должен быть взят под контроль. Вот формулировка из резолюции ячейки ВКП (б) Колхозцентра по докладу «О кулаке в колхозе»: «Учет социального состава как при приеме в колхозы, так и находящихся в колхозах членов, должен быть тщательно разработан по всей колхозной системе по определенным признакам».[482] Основной тезис резолюции состоит в том, что классовая борьба имеет место не только вокруг колхозов, но и внутри колхозов всех форм, в том числе и коммун, и будет продолжаться до тех пор, пока все средства производства не будут в неделимом фонде (то есть даже при выходе из колхоза не будут возвращаться тем, кто когда-то внес их в коллективное хозяйство).

Когда вступлению в колхоз не остается альтернативы, большинство крестьян перед вступлением предварительно распродают свое имущество и режут скот, чтобы не отдавать все это колхозу бесплатно. Эти (разумеется, «спровоцированные кулаками») действия, приобретающие массовые масштабы, расцениваются коллективизаторами как «вредительский маневр», подлежащий разоблачению. Более того, для уличенных в таких деяниях при вступлении в колхоз может быть установлен дополнительный взнос, равный по размеру цене ликвидированного имущества.[483]

И в 1929-м, и особенно в беспокойном 1930 году публикации «Коллективиста» активнее, чем прежде, работают над образом врага в лице кулака, которого предстоит ликвидировать: систематически повторяются призывы крепче ударить по кулаку и гнать из партии кулацких агентов, которые обвиняются в самых разнообразных грехах, причем все проявления самостоятельности крестьян, противящихся коллективизации, списываются на тлетворную деятельность кулаков.[484] Сообщения о чистках и арестах постоянно присутствуют в советской прессе вообще и на страницах журнала колхозцентра в частности. Атмосфера в стране создавала фон для разоблачений и борьбы, и тематика редакционных статей «Коллективиста» отражает эту атмосферу. «Сильнее удар по право-“левац-кому” блоку!» — главная тема номера, где комментируется открытый процесс «Промпартии».[485] Редакционная статья содержит проклятия «предателям, поджигателям войны, агентам империалистической интервенции», требует беспощадной расправы с ними и со всеми, кто имеет к ним отношение. Среди таковых упоминаются арестованные профессора Тимирязевской академии, видные экономисты Н. Д. Кондратьев и А. В. Чаянов, которые позже будут осуждены по сфабрикованному ОГПУ делу так называемой «Трудовой крестьянской партии». Несколькими страницами ниже мы видим заголовок, который ассоциирует врагов с кулаками: «Сильнее удар по кулачью и его агентам оппортунистам».[486]

Стремление радикально разделаться с относительно независимыми от государства частными производителями и передать их средства производства в колхозы на рубеже 1929 и 1930 годов оформилось в лозунг ликвидации кулака как класса и замену крестьянского сельскохозяйственного производства колхозами и совхозами.

В декабре 1929 года Сталин выступает на конференции аграрников-марксистов с речью, в которой объявляет раскулачивание частью коллективизации, тем самым давая санкцию на то, что и без того делалось, но теперь должно было осуществляться в массовом порядке, — на передачу имущества раскулаченных в новосоздаваемые колхозы.[487]

В условиях, пока меры принуждения крестьянства оставались лишь экономическими и косвенными, производители зерна имели возможность вести свою игру и переигрывать государство, придерживая запасы зерна, чтобы не продавать его по установленным ценам. Столкнувшись с угрозой того, что государственные закупки зерна будут существенно меньше необходимых для прокормления городов и армии, сталинское руководство начиная с осени 1929 года прибегает к радикальной перестройке всей системы насильственными методами, не оставляя крестьянам иного выбора кроме вступления в колхоз.

Параллельно этому весной 1930 года начинается и закат коммуны как явления.

2 марта 1930 года в «Правде» опубликована статья Сталина «Головокружение от успехов», давшая сигнал временно притормозить с крайними проявлениями административных насильственных методов «сплошной коллективизации»; помещена эта статья и в № 5 «Коллективиста». В первых строках этой статьи Сталин проводит данные, согласно которым «перелом» (тот самый «великий перелом», который стал лозунгом после 7 ноября 1929 года) был достигнут: на 20 февраля в СССР были загнаны в колхозы 50% крестьянских хозяйств. Однако руководители на местах допускали «искривления»; 14 марта 1930 года ЦК ВКП (б) принял постановление «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении». В советской прессе начинают освещаться случаи «искривлений» при коллективизации. 3 апреля 1930 года была опубликована статья Сталина «Ответ товарищам колхозникам».[488] В ней Сталин многократно ссылается на Ленина и на словах отвергает насилие и недобровольность в колхозном строительстве, что в такой мере противоречит недавней реальности коллективизации, что можно только гадать, как и в качестве свидетельства чего подобные утверждения могли восприниматься крестьянами. Показательно, что один из вопросов, которые обсуждаются специально, — вопрос о коммунах: как быть с коммунами, не следует ли их распустить? Ответ Сталина, никогда не благоволившего к коммунам, таков: «Нет, не следует. Я говорю о действительных, а не о бумажных коммунах». Далее Сталин указывает, что речь идет о хороших, старых коммунах, которые вынесли годы испытаний и закалились в борьбе. А вот «что касается новых коммун, недавно только образовавшихся, то они смогут отстоять свое существование лишь в том случае, если они организованы добровольно, при активной поддержке крестьян, без принудительного обобществления быта».[489] Дальше идут уже знакомые рассуждения о том, что артель проще, чем коммуна, а коммуна станет «главным звеном колхозного движения лишь в будущем».

Статья эта публикуется и в «Коллективисте».[490] Тот факт, что в ней среди основных ошибок в аграрной политике последнего времени названы, в частности, неправильный подход к середняку и нарушение ленинского принципа добровольности при построении колхозов, призван снизить накал страстей в деревне. Среди упомянутых вождем ошибок — перескакивание через артель к коммуне. В момент поворота генеральной линии требуется подвергнуть критике прежний курс и его плачевные результаты, поэтому в репортажах «с мест» появляются впечатляющие детали, которые, перемежаясь с привычными заметками в духе «критики отдельных недостатков», составляют поистине сюрреалистическую мозаику. Как и вождь, редакция регулярно ссылается на Ленина, и вот под временно ставшей актуальной в контексте борьбы с перегибами цитатой о том, что нельзя смешивать середняков с кулаками, помещено фото лошадей с отрезанными хвостами и подпись: «В артели “Вильне Життя” лошадям срезали хвосты и сдали их в качестве утиль-сырья».[491]

В журнале введена специальная рубрика — «Перегибы при раскулачивании и коллективизации», материалы которой в том номере, где публикуется сталинская статья, занимают 10 страниц. Там мы встречаем упоминания угроз и запугивания крестьян, применения оружия при коллективизации.

О наступающем голоде как результате перегибов не говорится, но есть заметка об обобществлении продовольствия на Урале в артелях и коммунах, где реквизировали продовольствие в общий фонд насильственными методами. Даже не искушенный в чтении между строк читатель может сделать вывод о том, что в районах сплошной коллективизации, где накалена обстановка, руководство новообразованных коммун пытается вернуться к нормированным выдачам, не зависящим от производства, как это было в первые годы существования коммун, когда они находились на грани выживания.

Между тем среди новообразованных колхозов в 1930 году встречаются и коммуны, и это несмотря на предупреждения о том, что своевременная и актуальная форма — это артель. Здесь риторика официального дискурса дает толчок выбору, который делают руководители на местах: если официально считается, что коммуна является высшей ступенью, то нужно попытаться оказаться первыми на высшей ступени, создать чаемое будущее здесь и сейчас, — хотя бы и только на бумаге. Репортажи показывают абсурд происходящего; впрочем, из текста читатель не имеет возможности определить, насколько распространены описываемые явления. Один из приемов пропаганды, очевидно, заключается в том, чтобы, критикуя и тем самым неизбежно приоткрывая завесу секретности над действительными событиями, изобразить повсеместно распространенные явления как отдельные случаи искажений и нарушений, которые, в сущности, не затрагивают общего неизменно верного курса.

Вот примеры таких отдельных недостатков. Шесть колхозов Ново-Аннинского района были на уставе артели до конца февраля 1930 года, по потом «было решено перевести колхозное движение на более высокую ступень, то есть перевести все колхозы на устав коммуны, с полным обобществлением всего имущества». Это решение принимало собрание уполномоченных от всех колхозов. В результате «[...] стали свозить на общие базы дойных коров, свиней, поросят, птицу и пр. Никаких скотных дворов, никаких помещений к этому не было подготовлено [...] не было и разъяснительной работы. [...] “Корова перестала давать молоко, а превратилась в насест для курицы”, — так рассказывают колхозники». К тому же переход на устав коммуны означал запрет на собственный огород, что невозможно было компенсировать коммуной.[492]

Показательно, что агитация за коммуну теперь начинает приписываться врагам коллективизации: «Очень часто кулаки и их подпевалы, желая сорвать коллективизацию, начинают агитировать за коммуну, против артели. Надо таких “коммунаров” выводить на чистую воду».[493]

В конечном итоге коллективизация привела к созданию такой системы централизованно управляемого и механизированного сельскохозяйственного производства, в которой коммунам в том виде, в каком они существовали в начале и середине 1920-х годов, не было места. В 1933 году на 216 тысяч с лишним артелей приходятся 4 тысячи коммун, причем нет оснований полагать, что эти коммуны отличаются от прочих советских колхозов чем-то кроме названия.

К середине 1930-х советская колхозная деревня очень мало походила на дореволюционную и внешне, и по сути экономических и социальных отношений: полтора десятилетия, полные драматичных событий исторического размаха, в конечном счете привели к повсеместному установлению колхозного строя. Крестьянин стал советским колхозником, и ни земля, ни орудия труда, ни его результаты ему с тех пор не принадлежали. Перемены затронули все сферы жизни на селе. Все это время сельскохозяйственные коммуны оставались одним из элементов мозаики, причудливо менявшейся в ходе масштабных социальных экспериментов; на разных этапах развития советской сельскохозяйственной политики менялась и роль коммун.

Заключение

Рассмотренные материалы дают нам яркую картину того, как власти вписывали коммуны в свои планы преобразования деревни и как крестьяне использовали коммуны в своих целях. Однако эта картина не может быть полной, ибо перемены в деревне, в конечном счете закрепленные твердой рукой коммунистической власти в период коллективизации, были процессом сложным и многогранным, на него повлияло много факторов — заведомо больше, чем представляют нам советские пропагандистские публ-кации, взятые в качестве источника. О некоторых факторах мы могли говорить здесь лишь на основании косвенных признаков и фигур умолчания, то есть разве что на правах гипотезы.

Политика властей и сопутствующая ей пропаганда порой довольно решительно меняли курс. В результате те, кого еще недавно числили среди союзников или же просто не замечали (и не упоминали в печати), оказывались объектом критики, а явления, которые не привлекали внимания, вдруг начинают критиковать — и находить виновных. К текущим кампаниям и чисткам подверстываются сообщения с мест. Изначально письма селькоров оказались важнейшим каналом обратной связи, источником информации о реальном состоянии дел, и им неизменно уделялось значительное место в публикациях. Именно они позволяют более осмысленно прочитывать пропагандистские материалы о коммунах, они же демонстрируют искренность одних и изворотливость других. Однако к началу 1930-х контакт с реальностью постепенно утрачивается, и публикуемые письма окончательно встраиваются в ряд церемониальных высказываний журналистов и редакторов.

Пока коммуны как форма хозяйства и, шире, жизни поощрялись советской властью, они могли быть чем-то большим, чем просто способ более или менее благополучно просуществовать некоторое время в новых условиях, прикрываясь актуальной вывеской и получая за это доступ к ресурсам, необходимым для выживания. Форма могла наполняться разным содержанием, коммунары экспериментировали, пробуя различные варианты коллективного жизнеустройства. Идея «образцовых коммун» как средства пропаганды передового опыта переустройства жизни в деревне оставалась актуальной до самого их заката, пришедшегося на времена форсированной коллективизации. «Образцовым» хозяйствам была предписана роль своеобразных ферментов, с которой они едва ли могли справиться в тех условиях. Слишком резок был контраст между образцовой жизнью и окружающей реальностью, причем этот контраст был сознательно преувеличен в пропаганде. Поэтому таким островкам будущего оставалось либо обнести себя каменными стенами с часовыми на входе, либо раствориться в окружающей действительности и слиться с нею. Происходило и то, и другое, пока наконец победа колхозного строя не выветрила из слова «коммуна» смысл, который мог вкладываться в это понятие в первые послереволюционные годы: коммуны стали обычными колхозами.

В этой книге на примере подробностей «потемкинства» образцовых коммун показана не столько эволюция самих коммун, сколько метаморфозы дискурса: как развивалась пропаганда коммуны, как менялись содержание пропаганды и выражавшие его слова, как реальность в этих словах оказывалась подменена повой, образовой «реальностью».

Приложение 1[494]. Нормальный устав сельскохозяйственных производительных коммун

Настоящий «Нормальный устав сельскохозяйственных производственных коммун», выработанный согласно «Положения о социалистическом Землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому Земледелию».

УТВЕРЖДАЮ

Народный Комиссар Земледелия С. Середа.

19 февраля 1919 г.

НОРМАЛЬНЫЙ УСТАВ СЕЛЬСКО-ХОЗЯЙСТВЕННЫХ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫХ КОММУН

ОБЩИЯ ПОЛОЖЕНИЯ

I.

Конечной целью сельско-хозяйственных производительных коммун является преобразование сельско-хозяйственной промышленности Российской Социалистической Федеративной Советской Республики на коммунистических началах, то есть на началах коллективного (объединенного)труда и коллективного же пользования средствами и орудиями производства: постройками, машинами, скотом и другими предметами — всем тем, что называется «живым и мертвым инвентарем; на началах справедливого распределения всех жизненных благ — результатов общественного труда.

II.

Для достижения этой конечной Цели, коммуны должны вести непримиримую организованную борьбу со старым капиталистическим строем, основанным на праве частной собственности, на средства и орудия производства, на эксплоатации и угнетении человека человеком, на неравенстве в пользовании результатами труда. Эту борьбу со старым строем коммуны должны вести всеми мерами и средствами, вплоть до вооруженного отпора всем попыткам помещиков, капиталистов, кулаков и других элементов старого общества воротить свое былое политическое и экономическое господство.

Исходя из этого, коммуны должны твердо стоять на страже прав и интересов пролетариата и деревенской бедноты, руководствуясь во всем и всюду законами и установлениями рабоче-крестьянской Советской власти.

III.

Для достижения конечной цели революционного движения трудящихся — коммунистического строя, необходимо перестроить всю народную промышленность так, чтобы она, при наименьшей затрате человеческого труда, обеспечивала бы всем трудящимся удовлетворение, в полной мере, всех их потребностей.

Поэтому земледельческие коммуны, являясь маленькими частицами обще-народной промышленности, должны всемерно стремиться:

A) к объединению земледельческой промышленности с промышленностью городской — обрабатывающей, к созданию единого, планомерного народного хозяйства, в целях полной согласованности всех отраслей народного труда и достижения братской справедливости при распределении всех жизненных благ между всеми трудящимися;

Б) к развитию в земледелии крупных коллективных (товарищеских) хозяйств, путем объединения и полного слияния мелких коммун в крупные, и организации союзов коммун, а также путем неустанной пропаганды и агитации среди единоличных мелких хозяйчиков-крестьян, за уничтожение чересполосицы и переход к общественной обработке земли, содействия организации Советских хозяйств и установления между ними и коммунами согласованности в планах и способах ведения хозяйства;

B) к поднятию производительности коммунистического труда, применением науки и техники к сельскому хозяйству (образцовая обработка полей, многопольная система хозяйства, широкое применение искусственных удобрений, сельско-хозяйственных машин и орудий). Коммуна должна руководиться при этом хозяйственным организационным планом, выработанным для данной местности учеными специалистами и утвержденными Народным Комиссариатом Земледелия или местными Земельными отделами.

Непременным условием коммунального хозяйства является выделение земельных наделов отдельных ее членов к одному месту, по возможности по соседству с земельной площадью другой коммуны, или какого-либо другого вида коллективного хозяйства (Советского, артельного и др.).

Сельско-хозяйственная коммуна должна служить образцом братского равенства всех людей в труде и в пользовании результатами труда. Поэтому желающий вступить в коммуну отказывается в ее пользу отличной собственности на денежные средства, орудия производства, скот и вообще всякое имущество, небходимое в ведении коммунистического хозяйства.

Каждый член коммуны должен исполнять в ней ту работу, к которой он более пригоден, чем к другим работам, строго подчиняясь при этом указаниям избранного коммуной руководителя работ.

Коммунар должен отдавать все свои силы и способности на служение коммуне. Лентяям нет места в коммуне. По конституции Российской Социалистической Федеративной Советской Республики всякий способный к труду, но не желающий трудиться, не имеет права и есть.

Коммуна берет от каждого своего члена по его силе и способностям и дает ему по его насущным потребностям.

Коммуна, являясь средством уничтожения всякой эксплоатации и угнетения человека человеком, не может применять в своем хозяйстве наемного труда, в целях извлечения из него прибыли, в то же время зорко следя за тем, чтобы и единоличные кулацкие хозяйства не эксплоатировали деревенскую бедноту, ни посредством наемного труда, ни посредством всякого рода спекуляции и ростовщичества.

Вместе с коммунизмом в производстве, коммуна должна стремиться к организации между своими членами и коммунистического распределения, как продуктов производства коммунального хозяйства, так и продуктов, получаемых коммуной от социалистического рабоче-крестьянского правительства. С этой целью коммуны устраивают общие жилища и столовые, общие мастерские изготовления, чистки платья, белья и т. п.

IV.

Коммуна, являясь образцом истинного равенства всех трудящихся, должна стремиться к уничтожению в своей среде неравенства между мужчиной и женщиной. Одной из причин забитости и низкого культурного уровня крестьянской женщины является то, что она, помимо труда, на-ряду с мужчиной, в производстве, несет на себе еще и обязанности по ведению домашнего хозяйства и воспитанию детей. Эти домашние обязанности целиком отнимают у нее время отдыха от труда по производству. В целях уничтожения этого трудового неравенства между мужчиной и женщиной, коммуна, на-ряду с организацией общих столовых, швейных мастерских и прачечных, должна организовывать и общественное воспитание детей — детские сады и ясли для грудных детей, подчиняясь в этом деле указаниям Отделов Образования и Здравоохранения местных уездных и губернских Исполнительных Комитетов.

V.

Старый капиталистический помещический строй веками держал трудящихся деревни в невежестве и темноте духовной, закрывая доступ к культурным завоеваниям человечества, поэтому коммуны должны стать для деревни яркими светочами знания, должны открыть для нее доступ к сокровищам культуры и искусства. С этой целью коммуны, в полном согласии с постановлениями Народного Комиссариата Просвещения и указаниями его местных Отделов, должны организовывать Трудовые школы, библиотеки-читальни, народные дома, обще-образовательные и специальные курсы для взрослых, лекции нсовместное чтение.

VI.

Коммуна является первообразом истинного братства трудящихся всех стран, поэтому принадлежность трудящегося к нерусской национальности, различие веры, языка или обычаев не может служить препятствием для приема его в члены коммуны. Членами коммуны не могут быть только те, кто заинтересован в сохранении старого порядка — кулаки, спекулянты, попы, бывшие полицейские; все, кто ведет борьбу против Советской власти, хотя бы только на словах. Словом, все те, кто не хочет жить по-новому и мешает другим строить новую жизнь.

VII.

Коммуна — есть братский трудовой союз свободных работников, основанный на самодеятельности и самоуправлении его членов. Все члены коммуны пользуются одинаковыми правами в деле изменения и дополнения устава, организации в выработке плана хозяйства, в выборе руководящего совета и товарищеской критике его действий и распоряжений. Все члены коммуны в равной степени несут обязанности, возлагаемые на них уставом и интересами коммуны.

VIII.

Коммуна, являясь маленькой хозяйственной и культурно-просветительной ячейкой Рабоче-Крестьянского государства в целом, обязана во всем подчиняться постановлениям и распоряжениям как Центральной Советской власти, так и ее местных губернских и уездных органов, в частности Земельных Отделов, призванных руководить на местах перестройкой земледельческой промышленности на коммунистических началах.

УСТАВ.

I. Название и местонахождение коммуны.

§ 1. Сельско-хозяйственная производительная коммуна под названием.............................организуется в....................волости........................уезда,...................губернии, на земле, отведенной в ее пользование.......................Уземотделом.

II. Состав коммуны.

§ 2. Членами сельско-хозяйственной производительной коммуны..............могут быть все граждане без различия пола, религии, национальности, подданства и профессии, достигшие 18-летнего возраста и не лишенные избирательных прав в Советы, согласно конституции (основного закона) Р. С. Ф. С. Р.[495]).

Примечание I. Постановлением общего собрания членов коммуны, утвержденным Уземотделом, установленная в настоящем возрастная норма может быть понижена до 16 лет.

Примечание II. В состав коммуны входят также и принадлежащие к семействам членов коммуны малолетние, недостигшие 18-летнего возраста.

§ 3. Граждане, вступающие в коммуну, должны предварительно ликвидировать все свои имущественные обязательства и долги, принадлежащие же им постройки, живой и мертвый инвентарь и деньги передать в распоряжение коммуны.

§ 4. Прием в коммуну и исключение из нее членов производится по постановлению общего собрания членов коммуны.

§ 5. Каждый член коммуны может выйти из нее в любое время, предварительно предупредивши об этом совет коммуны в срок, установленный общим собранием членов коммуны.

III. Организация и ведение хозяйства коммуны.

§ 6. Коммуна должна организовать свое хозяйство в полном соответствии с установленным Советской властью общим для данного земледельческого района планом и под руководством агрономов и других специалистов, состоящих на службе Центральной Советской власти и ее местных органов.

§ 7. Живой и мертвый инвентарь и все продукты коммунального хозяйства строго учитываются, записываются в особые списки и хранятся в коммунальных складах и магазинах.

§ 8. Количество производимых коммуной нормированных продуктов, необходимое ей для удовлетворения потребностей ее членов и их семейств, а также содержания животных исчисляются но норме, установленной для данной местности советскими продовольственными органами.

Примечание. Все потребности участников коммуны, как в продуктах коммунального хозяйства, в пределах, указанных в § 8 норм, так и во всех вообще продуктах и предметах потребления, удовлетворяются согласно особой инструкции, выработанной общим собранием членов коммуны.

§ 9. Излишки произведенных коммуной продуктов, остающиеся за покрытием потребностей ее членов и их семейств (§ 8 устава и прим. к нему) должны сдаваться местным советским продовольственным органам, на общих основаниях.

§ 10. Часть стоимости переданных коммуной продовольственным органам излишков, определяемая постановлениями Центральной или местной Советской власти, засчитывается на погашение полученных коммуною от государства ссуд и на покрытие общегосударственных и местных расходов.

§11. Весь доход коммуны, за покрытием содержания ее членов, и расходов, указанных в § 10, поступает исключительно на улучшение и расширение хозяйства коммуны, а также на культурно-просветительные цели.

§ 12. Помимо основного своего производства (земледелия), коммуна может организовать также и производства побочные: садоводство, огородничество, лесоразведение, пчеловодство, рыболовство и рыборазведение, если эти производства не наносят ущерба основному производству коммуны и соседним с ней хозяйствам и не противоречат установленному для данного района общему плану сельского хозяйства.

§ 13. Коммуна по мере надобности и возможности организует различные мастерские для производства в них продуктов, как для нужд собственного хозяйства, так и для обмена. Кроме того, коммуна может принимать на себя работы по заготовке лесных материалов, транспорту (перевозки и доставки) и т. п.

§ 14. Никто из членов коммуны не может получать за свой труд, в пределах ее хозяйства, особого вознаграждения ни деньгами, ни продуктами, кроме удовлетворения его потребностей наряду со всеми членами коммуны.

§ 15. Всякое вознаграждение, полученное членом коммуны за его труды, примененные вне пределов ее хозяйства, должно быть передано в общее распоряжение коммуны.

§ 16. Коммуна не может пользоваться наемным трудом в целях извлечения прибыли (эксплоатация). Если для исполнения работ, требующих специальных знаний и подготовки, не находится подходящих членов коммуны, она может приглашать для этих работ, с ведома Уземотдела, временных участников.

Примечание. Для работ на короткий срок, специалисты могут быть приглашены и без ведома Уземотдела.

§ 17. На время пашни, засева, сенокоса и жатвы, а также при других обстоятельствах, когда коммуна явно не в состоянии справиться с работой, в качестве временных участников могут привлекаться и не специалисты.

§ 18. Условия труда (продолжительность рабочего дня, условия оплаты труда) временных участников, как специалистов, так и не специалистов, устанавливаются губернским земельным отделом, по соглашению с соответственным губернским отделом труда.

§ 19, Продолжительность рабочего дня и время отдыха для всех членов коммуны устанавливается общим собранием, в зависимости от времени года и характера работ и в соответствия с Кодексом Законов о col1_0 С. R

§ 20. Отдельным членам коммуны должна по возможности предоставляться такая работа, которая соответствует состоянию его здоровья, навыкам и способностям, в соответствии с основными задачами хозяйства коммуны.

§ 21. В коммуне организуется, по возможности, общественное питание в общей коммунальной столовой.

§ 22. При постройке коммуной жилого дома каждой отдельной семье отводится в нем, по возможности, отдельная квартира с необходимой обстановкой. Баня, прачечная и т. п. постройки должны быть общими для всех и обслуживаться общим трудом, по нарядам Совета Коммуны.

IV. Права и обязанности членов коммуны.

§ 23. Каждый член коммуны обладает равными со всеми другими членами коммуны правами в управлении ее делами и в распределении продуктов коммунального труда и вообще всеми предметами, которыми располагает коммуна.

§ 24. Каждый член коммуны имеет право на удовлетворение всех его нормальных потребностей культурного человека, поскольку это оказывается возможным в каждом отдельном случае, смотря по производительности и средствам коммуны, и не противоречит интересам хозяйства. Таким же правом пользуются все неработоспособные члены коммуны (больные, увечные, старики) и малолетние дети коммунаров, которые лечатся, содержатся и воспитываются коммуной в границах практической, равной для всех возможности.

§ 25. Временные участники коммуны участвуют на общих собраниях ее членов с правом совещательного голоса и ни в каком случае не могут быть поставлены в худшие условия но сравнению с членами коммуны.

§ 26. В своей личной жизни каждый из членов коммуны пользуется полной свободой действий, поскольку последние не нарушают свободы и интереса других членов или хозяйственных интересов коммуны.

§ 27. В случае добровольного или вынужденного выбытия члена коммуны из ее состава, он имеет право взять с собой предметы домашнего обихода, белье, платье, обувь, как выданные ему и малолетним членам его семьи из коммунальных средств, так и оставленные в его пользование ему лично принадлежавшие до его вступления в коммуну.

§ 28. Вопрос о выдаче выбывающему члену пособия решается в каждом отдельном случае Общим Собранием, которое руководится при этом обстоятельствами и целью выбытия, проведенным в коммуне временем, заслугами перед коммуной и наличностью свободных материальных средств.

Примечание. В случае перехода членов из одной коммуны в другую, никакое пособие им не может выдаваться.

§ 29. Члены коммуны, призываемые в Красную армию или для кратковременного занятия советской должности, из списков коммуны не исключаются, но расход по их содержанию коммуна не несет.

§ 30. Каждый член коммуны, а также члены семей коммунаров обязаны добросовестно трудиться соответственно своим силам и способностям, не отказываясь ни от какой работы, безусловно подчиняясь уставу коммуны, правилам ее внутреннего распорядка и постановлениям Общего Собрания и Совета Коммуны, всячески содействуя развитию хозяйства коммуны и братскому единению ее членов.

§ 31. Все члены коммуны обязаны принимать самое деятельное участие в направлении всей работы коммуны, посещать общие собрания ее членов и следить за тем, чтобы деятельность Совета Коммуны не нарушала устава и интересов коммуны.

§ 32. Упорные нарушители установленных распорядков жизни коммуны, положений ее устава, не исполняющие распоряжения Совета Коммуны и тем причиняющие вред хозяйству коммуны по решению общего собрания, постановленному 2/3 голосов, могут быть исключены из числа членов коммуны.

V. Управление делами коммуны.

§ 33. Коммуна управляется Общим Собранием ее членов, исполнительным органом которого является Совет Коммуны, избираемый общим собранием из числа членов коммуны, в количестве не менее 3 и не более 5.

Общее собрание

§ 34. Общие собрания составляются из всех участников коммуны в возрасте, установленном в § 2 настоящего устава, причем каждый член коммуны имеет только один голос. Передача голоса другому не допускается.

§ 35. Общее собрание созывается по мере надобности в свободные от работы дни и часы Советом Коммуны по собственной инициативе (почину) и по требованию одной пятой части всех участников коммуны.

§ 36. Общие собрания считаются состоявшимися, если в них участвуют не менее половины всех участников коммуны. Для решения особо важных вопросов, а именно: выборов Совета Коммуны, приема и исключения членов, изменения или дополнения устава и ликвидации коммуны требуется на собрании не менее 2/3 членов коммуны.

§ 37. Круг ведения Общего Собрания и Совета Коммуны определяется особыми инструкциями, вырабатываемыми Общим Собранием, в соответствии с характером работ в коммуне и ее задачами в деле удовлетворения потребностей ее членов и в зависимости от размеров коммун.

§ 38. Организационный план хозяйства коммуны, установление внутреннего распорядка коммунальной жизни, утверждение инструкции о форме и порядке удовлетворения жизненных потребностей членов коммуны, о порядке распределения работ, вопросы о приобретении инвентаря и о постройках обязательно утверждаются общим собранием.

§ 39. Для проверки правильности действия Совета Коммуны или отдельных его членов общее собрание может выбирать Ревизионную Комиссию. Ревизионная Комиссия о своей работе обязана докладывать Общему Собранию.

§ 40. На всех общих собраниях коммуны ведутся протоколы, записываемые в особую книгу, за подписью председателя собрания и нескольких членов коммуны, присутствовавших на собрании.

Совет коммуны

§ 41. Совет Коммуны в своих действиях руководится уставом коммуны и инструкциями и постановлениями общего собрания членов коммуны, которые совет коммуны обязан приводить в исполнение.

§ 42. Совет коммуны ведет от ее имени сношения с органами Советской власти, другими коммунами, общественными и частными организациями и учреждениями.

Примечание: Все деловые бумаги подписываются ирдседателем Совета Коммуны и одним из его членов и скрепляются печатью коммуны.

§ 43. Совет коммуны ведет учет всех средств, находящихся в пользовании коммуны, коммунального труда и его продуктов, посемейный список его членов, составляет сметы коммунального хозяйства, распределяет между членами коммуны текущую работу и организует ежедневное удовлетворение их потребностей, следит за исправным состоянием инвентаря коммуны.

§ 44. Один из членов Совета Коммуны утверждается уездным, земельным отделом, в качестве ответственного руководителя хозяйством коммуны.

§ 45. На случай болезни, смерти и отсутствия членов совета коммуны, избираются кандидаты к ним, вступающие в исполнение их обязанностей по большинству голосов, полученных ими при избрании.

§ 46. Коммуна имеет свою печать с надписью по кругу: «Сельскохозяйственная Производительная Коммуна» и с обозначением ее названия в середине. Печать хранится у председателя Совета Коммуны.

VI. Контроль за деятельностью коммуны.

§ 47. Коммуна, как хозяйственная производительная единица общенародной земледельческой промышленности, наряду с другими формами коллективного земледелия, находится под контролем Народного Комиссариата Земледелия, осуществляемым непосредственно и через местные земельные отделы, в лице специалистов и особых инструкторов.

§ 48. Отчет о своей деятельности и об израсходовании полученных от Советской власти ссуд и пособий коммуна обязана представлять Уездному Земельному Отделу.

VH. Порядок ликвидации коммуны.

§ 49. Коммуна может добровольно прекратить свое существование и ликвидировать дела по постановлению Общего Собрания или может быть распущена органами Советской власти, в случае несоответствия ее деятельности с основными положениями конституции Р. С. Ф. С. Р. или уставом коммуны и неподчинения указаниям и распоряжениям Народного Комиссариата Земледелия и местных губернских или уездных земельных отделов.

§ 50. При ликвидации коммуны все предметы, предоставленные общим собранием в личное пользование отдельных ее членов, как-то: одежда, белье, обувь, мелкие предметы обихода и пр., остается у них на руках. Все же остальное имущество, как-то: земля, постройки, скот, орудия, запасы семян, сбруя и все домашнее оборудование и запасная одежда поступают по ликвидации в распоряжение Уездного Земельного Отдела.

§51. Для ликвидации дел коммун образуется Ликвидационная Комиссия, под председательством заведующего Уездным Земельным Отделом, из представителей заинтересованной коммуны, представителя местного объединения коммун и заведующего местным подотделом коллективных хозяйств.

Подписи учредителей коммуны:

19... года.........дня, мы, нижеподписавшиеся, в присутствии Уездного

Инструктора о коммунах............ и представителя Волостного Земельного

Отдела.........................заслушав и одобрив настоявший устав, в полном сознании точного смысла его §§, добровольно его подписываем в удостоверение нашего желания исполнять ненарушимо изложенные в нем правила.

(Подписи лиц, желающих вступить в коммуну).

Удостоверения подписей учредителей:

При подписании настоящего устава присутствовали и собственноручность подписей под ним удостоверяем:

Представитель Волостного Земотдела {подпись).

Уездный Инструктор по коммунам (подпись).

Место печати.

Приложение 2. Устав внутреннего распорядка коммуны «Пролетарская Воля»

Общее положение

§ 1. Все члены коммуны и их семейств по степени своей трудоспособности разделяются на две категории: на полных работников и на пол у рабочих.

2. Для каждой категории определяется минимум выполнения личным трудом своего трудового долга пред коммуной, за что каждый пользуется одинаковым коммунальным прожиточным минимумом.

Примечание: Дети и полные инвалиды пользуются в коммуне прожиточным минимумом без участия в работе.

3. Каждый полный рабочий в коммуне обязан личным трудом выработать в коммуне в течение года 300 рабочих нормальных дней (т. е. по 8 часов), за что пользуется только прожиточным минимумом, установленным в коммуне.

Примечание: Срок временной неработоспособности по болезни, признанной представителем медицины, считается как работа по 8 часов ежедневно.

4. Каждый полурабочий обязан выработать ежедневно за прожиточный минимум коммуны 150 нормальных рабочих дней.

Примечание: Полурабочие могут или выработать 150 дней, давая полную выработку нормы, или 300 дней — в половину нормы.

5. За исполнение выборной должности, а также по назначению по специальности засчитывается нормальных рабочих дней:

Председателю Совета коммуны 300 дней

Счетоводу 300

Завхозу 365

Эконому 365

Секретари коммуны, комячейки и РКСМ по 72 дня

За дойку коров в течение года 240

За кормление и уход за свиньями на 8 рабочих часов — 10 взрослых свиней или 15 поросят

За печение хлеба двум лекаршам 45

Садовнику, огороднику и пчеловоду 450, 300, 150

Учителю по 1-½ часа работы за урок

Старшему конюху 365

Членам ревизионной комиссии за каждую очередную ревизию по 1 дню

Кузнецам 300

Командиру отделения ЧОП или старшему по учету 30

Лекпому 30

Режиссеру за каждый спектакль по 2 дня

6. Женщины в период беременности на 8-ом месяце до, и 2-ом месяце после родов — по 12 рабочих дней, а на 9-ом месяце до и на 1-ом месяце после родов получают по 21 рабочих дня в месяц.

7. Интенсивность и сознательность выполнения своего трудового долга перед коммуной поощряется чествованием в конце года героев труда.

8. Невыполнение нормы по выработке, как и по времени, без уважительных причин пресекается установлением черной доски за несознательность и мало интенсивное выполнение трудового долга. Вторичное решение о выставлении на черную доску равно исключению из коммуны.

9. Наблюдение за выполнением долга по времени выработки и качеству работы возлагается на завхоза и его помощника, которые дают отчеты совету, а последний — общему собранию коммуны.

10. В страдную пору никто не имеет права отказываться от выполнения работ сверх нормы в ущерб хозяйственным работам коммуны.

11. Свободное время отдельным членам дается по усмотрению совета, в особых случаях — общего собрания.

12. Освобожденным от рядовых физических работ должностным лицам и специалистам, если они по выполнению своих обязанностей, по должности, по специальности сумеют участвовать в рядовых физических работах, работы эти засчитываются отдельно. Если же они обязанности не выполняют своевременно, работа эта по указанию ревизионной комиссии может быть выполнена другими лицами за счет тех, на кого эта работа была возложена по должности или специальности.

Примечание: Рядовые члены коммуны за каждую поездку в город по делам коммуны получают по 1 нормальному рабочему дню.

13. Заседания и собрания проводятся по возможности в нерабочее время и за работу не считаются.

14. Если во время исполнения обязанности, возложенной на того или иного члена коммуны, обнаружено умышленное упущение или недобросовестное отношение, задание ему не только не засчитывается, а наоборот, вычитается из количества проделанных рабочих дней, а если упущение или недобросовестность вызывают материальный ущерб или вред коммуне, то и этот ущерб вычитается из его рабочего минимума.

Примечание: Если указанные в этом параграфе явления несвоевременно обнаруживаются или намеренно скрываются завхозом, ответственность за ущерб завхоз несет своими рабочими днями.

15. Специалисты обязаны выполнить все работы по своей специальности и могут быть в конце операционного года премированы за общие результаты своей работы или, наоборот, лишены отработанных дней за явную недобросовестность.

16. В страдную пору специалисты не могут отказываться от рядовых работ. Им может быть разрешена работа и на сторону, но заработок поступает в кассу коммуны.

17. Работа не специалистов определяется нормами выработки и утвержденным Наркомземом, ВЦСПС и ЦК Союза «Всеработземлеса». В особых случаях сомнения разрешает нормировочная комиссия или за неимением таковой — Совет коммуны.

Организация работ в зимний период

18. Специалисты работают по ремонту и налаживанию инвентаря к «весне» и прочие работы по специальностям согласно 15 и 16, причем, па помощь им по их заявлению могут быть даны временно помощники из рядовых рабочих, по возможности молодежь как ученики, по их склонностям.

19. Должностные лица работают в обычном порядке согласно 16 и 14.

20. Женщины постоянно заняты по определенному назначению, как то: хлебопекарши, дойщицы и пр., причисленные к 6 получают рабочие дни, как указано в этом параграфе, а за дежурство по кухне каждый день засчитывается за 1—½ нормальных рабочих дня.

21. Остальные члены коммуны разбиваются на партии по 4 человека, из которых один назначается за старшего, и выполняют всевозможные зимние работы по хозяйству по заданиям завхоза.

22. Указанная в 21 работа засчитывается участникам каждый день за 1 нормальный рабочий день.

23. Уборка клуба поручается комсомолкам по очереди, с зачетом исполнительницам за каждую уборку ½ рабочего дня.

24. Прядение и вязание чулок, носков, перчаток и починка мешков и др. женские работы производятся женщинами в свободное от работ или дежурств время в общий запас для коммунального распределения, причем, работа эта измеряется восьмичасовым рабочим днем.

Организация работ в весенне-летний и осенний периоды

25. Кроме зимнего периода, все члены коммуны и их семьи работают каждый день, когда на это есть необходимость по мнению совета, руководствуясь предыдущими параграфами.

26. За каждый пропущенный день без уважительной причины, по вине рабочего, рабочий теряет два нормальных рабочих дня из запаса отработанного времени.

27. Завхоз при назначении на работы должен руководствоваться по степени опытности и способности рабочих, но никто из назначенных не имеет права отказаться от предложенной работы. В противном случае отказавшийся теряет 2 рабочих дня. На неправильное назначение каждый имеет право апеллировать в Совет, но только после исполнения. В случае установления Советом злоупотребления при назначении завхоз тоже наказывается вычетом двух отработанных рабочих дней.

28. За намеренное упущение или недобросовестное отношение, а также за скандалы, грубости на работах завхоз, его заместитель, члены Совета и ревизионной комиссии имеют право каждого снимать с работы, причем, снимаемый наказывается за невыполнение работы, как указано в 26 и 27, но наказываемые не имеют прав на апелляцию на основании 27.

29. Никто, кроме председателя Совета, не имеет права отказываться от исполнения и отменять распоряжения завхоза, мотивируя это вредностью распоряжений и пр., а только после исполнения может доложить Совету или на общем собрании — в противном случае применяется взыскание, предусмотренное в 26 и 27.

30. Необходимый для исполнения работы рабочий скот каждый получает от старшего конюха по наряду завхоза. За грубость и жестокость к рабочему скоту виновные наказываются вычетом рабочих дней по усмотрению Света и общего собрания.

31. К мертвому инвентарю должно быть бережное отношение. За порчу и поломку по вине рабочего убыток взыскивается из его отработанных дней.

32. За всякий материальный ущерб, который по признанию общего собрания является последствием нераспорядительности того или иного административного или выборного лица по отрасли, последние отвечают своим отработанным временем рабочих дней.

Настоящий устав временного распорядка утвержден собранием коммуны «Пролетарская Воля» 30 декабря 1923 года, протокол № 57.

Приложение 3. Анкета кандидата в члены с.-х. трудовой коммуны «Долой Обман» в с. Павловско

Предлагается на каждый вопрос ответить не торопясь, определенно и вдумчиво

ВОПРОСЫ | ОТВЕТЫ

1. Имя, отчество и фамилия | Петр Зиновьевич Дуриманов

2. Возраст | 28 лет

3. Род занятий | Земледелие

4. Семейное положение, переименовать всех членов семьи, указав возраст | Жена 27 лет, сын 4 лет, отец 53 л., сестра Клавдия 15 л., Мария 1½ г.

5. Какой губернии, уезда и волости | Алтайской губ., Барнаульского уезда, Павловской волости

6. В какой партии состоял ранее? | Не состоял.

7. Если беспартийный, то почему? | --

8. Если в партии, то знаешь ли партийную программу? | Знаю.

9. Почему идешь в коммуну? | В ней вижу будущее счастье рабочих и крестьян.

10. Какая разница между коммуной и единоличным трудом? | В коммуне мы можем работать машинами, а одному в большинстве случаев этого не удается.

11. Какая цель коммуны? | Уничтожить самолюбие и водружить равенство.

12. Нет ли протестов в семье о вступлении в коммуну? | Таковых нет.

13. Чувствуете-ли себя способными отказаться от собственности и все свое имущество отдать в общее государственное достояние? | Отдаю все.

14. Надеешься ли на выдержку своего характера? | Нервный до несамообладания, постараюсь сдержаться.

15. Обязуешься ли уважать каждого отдельного члена коммуны? | Да, если не будет в ней несправедливых личностей.

16. Обязуешься ли исполнять все постановления коммуны? | Обязуюсь.

17. Надеешься ли, если этого потребует коммуна, расстаться с семьей? | Да.

18. Помнишь ли, что партия коммунистов может послать тебя на фронт и готов ли ты к этому? | Да.

19. Уяснил ли ты себе, что коммуна не стремится к наживе? | Уяснил.

20. Помнишь ли, что должен жить не для себя, а для других?Ответь, почему для других. | Помню.Когда поработаю для других, этим облегчаю свой же труд.

21. Даешь ли ты слово к каждой вещи, созданной руками рабочего, относиться бережно и аккуратно? | Каждый сознательный человек должен помнить.

22. Вещи, не только принадлежащей коммуне, но и вообще ко всему народному достоянию? | Обязательно.

23. Знаешь ли ты, что наша коммуна должна быть образцовой школой для населения? | Знаю, почему и желаю вступить.

24. Ответь, почему она должна быть образцовой школой. | Коммунары соединились в такие же коммуны и этим крепло равенство рабочих и крестьян всего мира.

25. Какие знаешь за собой старые грешки и недостатки, объясни их точно и не скрывай. | Они были из-за гнусного воспитания старого строя.

26. Надеешься ли исправиться? | Не думаю, чтобы возвратилась та свора.

27. Не находишь ли тягостным для себя, когда в коммуне будут товарищи, имевшие много детей и сам не способен к труду. | Не нахожу.

28. Если находишь, то ответь, почему. | Потому что я буду работать для государства, государство удовлетворит мои потребности.

29. Даешь ли слово, что не будешь отзываться с плохой стороны о коммуне и вне коммуны. | Не хочу даже, чтобы другие говорили о пей так.

30. Даешь ли слово в коммуне говорить всегда только правду? | Да.

31. Признаешь ли религию, если признаешь, то какую? | Нет.

32. Способен ли быть в коммуне, когда другие не будут признавать религию? | --

33. Помнишь, что в коммуне могут быть всех наций? | Знаю.

34. Согласны ли ваши женщины оставлять своих детей в яслях, где за ними будут ухаживать другие дежурные женщины? | Согласны.

35. Согласны ли ваши женщины ухаживать за чужими детьми в яслях во время дежурства? | Да.

36. Знаешь ли, что партийная дисциплина тверже, чем военная, и будешь ли ей подчиняться? | Да.

37. Помнишь ли о том, что, выходя из коммуны, ты получишь то, что найдет нужным дать тебе коммуна, а не то, что ты желал бы получить? | Помню.

Все вышеизложенные параграфы я, нижеподписавшийся, вполне уяснил и поэтому сознательно отвечаю и определенно заявляю открыто, что собственность есть самый первый враг, угнетатель трудовых масс, поэтому я заявляю себя борцом за коммунистический строй и даю слово бороться до тех пор, пока хватит сил, проповедуя коммунистические идеи, поэтому и прошу зачислить меня в трудовую с.-х. коммуну «Долой Обман», в чем и подписую (подпись) Петр Зиновьевич Дуриманов.

Неподложность сего приложением печати и подписи предкоммуны удостоверяет председатель коммуны Д. С. Викторов.

Верно

Анкета из: Биценко А. Хрестоматия-справочник по истории коллективного земледелия в СССР за годы 1918—1924. М.: Новая деревня, 1925. С. 591-593.

Иллюстрации

Лучшая птичница коммуны «Кулроно» (Ленинградская область) товарищ Велесова. 1934

Сельскохозяйственная коммуна «Коммуна батрачáт» (д. Изори, Ленинградская область). 1931

В «Коммуне батрачáт» едят мясо. 1931

Коммуна «Труд», созданная финнами, приехавшими из Соединенных Штатов Америки (с. Рябово, Ленинградская область). Начало 1930-х.

Дети коммуны «Кудрово» (Ленинградская область). 1933

Участники художественной самодеятельности в «Коммуне батрачáт». 1931

Товарищ Герасимов читает местные новости. Радиоузел коммуны «Кудрово». 1933

Коммунары с детьми. Коммуна «Пахарь» (Токсово, Ленинградская область). 1934

Участники «Коммуны батрачáт» (д. Изори, Ленинградская область). 1931

Иллюстрации предоставлены Центральным Государственным архивом кинофотофонодокументов в Санкт-Петербурге.

Об авторе

Доминик Дюран — французская исследовательница, основательница ассоциации «Анри и Доминик Дюран», много лет поддерживающей молодых специалистов в области русской традиционной культуры из России и Франции. Одна из аудиторий Сорбонны названа ее именем. Доминик Дюран является также известным художником. В ее активе — десятки выставок во Франции и за ее пределами.

Коммуна — это многозначное слово, которым в русском языке обозначались разные понятия и явления не очень похожие друг на друга — от светлого будущего до колонии для несовершеннолетних правонарушителей. В этой книге рассматривается явление, которое словом «коммуна» обозначается, пожалуй, чаще всего, — разновидность советского колхоза.

В первые послереволюционные годы в бывших помещичьих владениях, а то и просто на пустом месте разномастная публика, среди которой попадались и городские жители, и местные крестьяне, устраивала жизнь сообща под лозунгом «коммуны». Власти до поры благоволили этому «коммунизму своими руками» и даже одно время считали, что именно коммуны станут примером для новой, советской деревни, основанной на коллективизме в труде и в быту. Для пропаганды нового образа жизни специально создавались образцовые коммуны. На материалах публикаций 1920-х — начала 1930-х годов эта книга рассказывает о том, как сельскохозяйственная коммуна как понятие развивалась в советском дискурсе: какие аспекты производства, нового быта, культурного строительства становились предметом обсуждения, споров, гордости или осуждения, пока форсированная коллективизация не положила конец коммунитарным экспериментам.

Примечания

1

Вихавайнен Т. Внутренний враг: Борьба с мещанством как моральная миссия русской интеллигенции. СПб., 2004.

2

Заблоцки Б. Веселая община. Брудерхоф — коммуна в третьем поколении: Реферат / Сост. Л. Л. Лиеюткина // Социокультурные утопии XX пека. М., 1983. Вып. 2. С. 274.

3

Чистов К. В. Традиционные и вторичные формы и проблемы современной культуры // Чистов К.В. Народные традиции и фольклор: Очерки теории. Л., 1986. С. 45.

4

Там же. С. 48—52.

5

Там же. С. 50—51.

6

Там же. С. 55.

7

Станковская С.А. Социально-утопический эксперимент в России // Коммунистический утопический эксперимент и истории общественной мысли и социальных движений. Л.. 1988. С. 85.

8

Берлин И. История свободы. Россия. М., 2001. С. 12-13.

9

Цимбаев Н. И. «Под бременем познанья и сомненья...» (Идейные искания 1830-х годов) // Русское общество 30-х годов XIX века. Люди и идеи: (Мемуары современников). М., 1989. С. 8, 29.

10

Зорин А. Кормя двуглавого орла... Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII — первой трети XIX века. М., 2001. С. 350.

11

«В первой и даже частью во второй половине XIX века о пролетариате всегда говорилось како “язве”. О язве пролетариата можно прочесть у писателей самых противоположных лагерей, например у Хомякова, у Гакстгаузепа, у Чернышевского и т. д. Считалось, что пролетариат — это общественное зло, развитие которого грозит всякому государству неисчислимыми бедствиями и потрясениями» (Чернышев И. В. Аграрно-крестьянская политика России за 150 лет. Пг., 1918. С. 100).

12

Теннис Ф. Общность и общество: Основные понятия чистой социологии. СПб., 2002; Он же. Общность и общество // Социологический журнал. 1998. № 3/4. С. 206-229.

13

Цит. по: Славянофильство и западничество: Консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Балицкого: Реферативный сборник. М., 1991. Вып. 1. С. 124.

14

Славянофильство и западничество: Консервативная и либеральная... С. 130.

15

Аронсон М., Рейсер С. Литературные кружки и салопы. СПб., 2001; Бокова В. М. Эпоха тайных обществ: Русские общественные объединения первой трети XIX в. М., 2003.

16

Заблоцки Б. Указ. соч. С. 279

17

Бокова В. М. Указ. соч. С. 64.

18

Там же. С. 224.

19

В. М. Бокова даже пишет о «разговорном» стиле некоторых объединений, «при котором процесс общения был едва ли не важнее конечной цели» (Бокова В. М. Указ. соч. 392).

20

Арсеньев И. С. Из русской культурной и творческой традиции. L., 1992. С. 73

21

Бокова В. М. Указ. соч. 95.

22

Русские: Семейный и общественный быт. М., 1989; Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991; Быт великорусских крестьян-землепашцев: Описание материалов этнографического бюро князя В. Н. Тенишева (на примере Владимирской губернии). СПб., 1993.

23

Кабанов В. В. Крестьянская община и кооперация России XX века. М., 1997. С. 25-31.

24

Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы аграрный вопрос в России 1861 —1914. М., 2006. С. 44—45.

25

Данилова Л. В. Сельская община в средневековой Руси. М., 1994. С. 311.

26

Там же.

27

Чернышев И. В. Указ. соч. С. 78—80.

28

Дружинин Н. М. А. Гакстгаузен и русские революционные демократы // Дружинин Н. М. Избранные труды. Кн. I. Революционное движение в России в XIX в. М., 1985. С. 438.

29

Чернышев И. В. Указ. соч. С. VIII.

30

Дмитриев С. С. Раннее славянофильство и утопический социализм // Вопросы истории. 1993. № 5. С. 3 1.

31

Там же. С. 36.

32

Цит. по: Цамутили А. И. Борьба течений в русской историографии во второй половине XIX в. Л., 1977. С. 72.

33

Вакулина Е. Н. Исторические взгляды И. Д. Беляева // Беляев И. Д. Крестьяне на Руси: Исследование о постепенном изменении значения крестьян в русском обществе. М., 2002. С. 22—23.

34

Дмитриев С. С. Указ. соч. С. 39.

35

Цимбаев И. И. Историософия на развалинах империи. М., 2007. С. 332—333.

36

Славянофильство и западничество: Консервативная и либеральная утопия... Вып. 1. С. 123.

37

Кратц Г. Вестфальский путешественник по России Август фон Гакстгаузен и фонд Гакстгаузена в Мюнстерекой университетской библиотеке // Немцы в России: Русско-немецкие научные и культурные связи. СПб., 2000. С. 192—194.

38

Цит. по: Дружинин Н. М. Указ. соч. С. 438.

39

Там же. С. 440.

40

Цит. по: Чернышев И. В. Указ. соч. С. 99.

41

Чернышев И. В. Указ. соч. С. 100.

42

Цит. по: Чернышев И. В. Указ. соч. С. VIII—IX.

43

Дружинин Н. М. Указ. соч. С. 441.

44

Там же. С. 442.

45

Вихавайнен Т. Указ. соч. С. 44.

46

Егоров Б. Ф. Русские утопии // Из истории русской культуры. Т. 5 (XIX век). М.. 1996. С. 237.

47

Рудницкая E. Л. Социальные эксперименты Н. П. Огарева // Рудницкая E. Л. Лики русской интеллигенции: Научные труды. М., 2007. С. 146.

48

Рудницкая E. Л. Указ. соч. С. 165.

49

Красовский Ю. Акшенский период (1846—1851) // Литературное наследство. Т. 61. Ч. 1.М., 1953. С. 722.

50

Рудницкая Е. Л. Указ. соч. С. 148— 157.

51

Егоров Б. Ф. Петрашевцы. Л., 1988. С. 57. Лейкина-Свирская считает этот эпизод выдумкой мемуариста: Лейкина-Свирская В. Р. Петрашевцы. М., 1965. С. 83.

52

Малинин В. А. История русского утопического социализма: От зарождения до 60-х годов XIX века. М., 1977. С. 138.

53

Егоров Б. Ф. Петрашевцы. С. 99—100.

54

Рудницкая Е. Л. Указ. соч. С. 167.

55

Зырянов П. Н. Крестьянская община европейской России, 1907—1914 гг. М., 1992. С. 62—63. Явно неудачные опыты с «общественными запашками» свидетельствовали о том, что община не испытывала внутренней потребности перейти от обобществления земли к обобществлению земледельческого труда. Редкие такие попытки навязывались крестьянам извне и встречали сопротивление с их стороны (за исключением совместного выкашивания лугов в некоторых обществах).

56

Коцонис Я. Указ. соч. С. 50.

57

Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России, XIX в. М., 1978. С. 277.

58

Там же. С. 22.

59

Там же. С. 103.

60

Там же. С. 121-122.

61

Там же. С. 155.

62

Там же. С. 254.

63

Клибанов А. И. Указ. соч. С. 265—266.

64

Там же. С. 287.

65

Цит. по: Клибанов А. И. Указ. соч. С. 288.

66

Там же. С. 317-318.

67

Скороходов В. И. Из воспоминаний старого общинника // Ежемесячный журнал. 1914. № 12. С. 68.

68

Клибанов А. И. Указ. соч. С. 268—269.

69

Там же. С. 270.

70

Дружинин Н. М. Указ. соч. С. 443.

71

Вронский О. Г. Проблема крестьянской общины и российская бюрократия в 80—90-х гг. XIX в.: «консервативное реформаторство» или «контрреформы»? // Столица и провинция в отечественной и всемирной истории. Тула, 2004. Т. 1. С. 20.

72

Кризис самодержавия в России, 1895—1917. Л., 1984. С. 56.

73

Вронский О. Г. Указ. соч. С. 23—24.

74

Коцонис Я. Указ. соч. С. 36.

75

Кризис самодержавия... С. 57.

76

Вронский О. Г. Указ. соч. С. 26—28.

77

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. СПб., 1999. Т. 1. С. 523.

78

Антонов В. Ф. Н. Г. Чернышевский: Общественный идеал анархиста. М., 21)00. С. 127.

79

Эйдельман П. Я. Павел Александрович Бахметев (одна из загадок русского революционного движения) // Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг. М.. 1965. С. 387-398.

80

Тамарченко Г. Е. Чернышевский и борьба за демократический роман // История русского романа. М.; Л., 1964. Т. 2. С. 40.

81

Антонов В. Ф. Указ. соч. С. 138.

82

Там же. С. 157.

83

Там же. С. 162.

84

Цит. по: Берлин И. Указ. соч. С. 328.

85

Рожков А. Ю. В кругу сверстников: Жизненный мир молодого человека в советской России 1920-х годов. Краснодар, 2002. Т. 1. С. 31.

86

Клибанов А. И. Указ. соч. С. 249.

87

Подробнее см.: Гордеева И. А. «Забытые люди»: история российского коммунитарного движения. М., 2003. О толстовских и др. общинных экспериментах начала XX в. см.: Petrus K. Religious communes in the USSR. NY, 1953; Петухова T. B. Земледельческие объединения крестьян-толстовцев (1917 — 1929): Дисс.... канд. ист. наук. М., 1995; Редькина О. Ю. Сельскохозяйственные религиозные коллективы в 1917-м — 1930-е годы: на материалах европейской части РСФСР. Волгоград, 2004.

88

Ольховский Е. Р. Сельскохозяйственные кооперативы 80-х годов XIX века в России и революционная пропаганда народников-чернонередельцев // Кооперация: Страницы истории. М., 1993. Вып. 3. С. 157.

89

В значениях этого слова в XX веке утвердились его теологическое (отчужденность или отлучепность от Бога, потеря чувства связи с Ним), психологическое (психическое расстройство, умопомешательство), социологическое (разрыв связей с обществом), юридическое (лишение собственности, передача прав на нее другому) и философское (руссоистское понятие утраты цивилизованным человеком своей истинной природы) определения, которые были ассимилированы несколькими интеллектуальными системами, в частности марксистской и фрейдистской ( Williams R. Alienation // Keywords: A Vocabulary of Culture and Society. L., 1976. P 20-32).

90

Подробнее см.: Авдасев В. Н. Трудовое Братство Н. Н. Неплюева, его история и наследие. Сумы, 2002.

91

Пруцков Н. И. Буржуазный прогресс и патриархальный мир в истолковании русских писателей и мыслителей второй половины XIX века // Русская литература. 1978. № 4. С. 3—24; Он же. В поисках путей в будущее // Вопросы методологии историко-литературных исследований. Л., 1981. С. 214—245.

92

Пруцков Н. И. В поисках путей... С. 220.

93

Там же. С. 220-221.

94

Пруцков Н. И. Буржуазный прогресс... С. 8—9.

95

Там же. С. 9.

96

Вихавайнен Т. Указ. соч. С. 31—34 и далее; см. также: Левандовская А. А., Левандовский А. Л. Русский купец-предприниматель в зеркале художественной литературы // История России XIX—XX веков: Новые источники понимания. М., 2001. С. 206-221.

97

Коцонис Я. Указ. соч. С. 83—84.

98

Вихавайнен Т. Указ. соч. С. 61.

99

Эткиид А. М. Хлыст: (Секты, литература и революция). М., 1998.

100

Котт В. «Путь открытой любви». Общины и общинность в истории русской церкви: Беседа в Свято-Филаретовской московской высшей православно христианской школе. (URL: http://www.krotov.info/history/20/l98Q/kott.htm)

101

Там же.

102

Данилов В. П. Судьбы сельского хозяйства в России (1861—2001 гг.) // Osudy zemêdêlského družstevnictvi ve 20. stoleti. Sborník příspevků z mezinárodni konference konané ve dnech 15.—16. května 2002 věnovaný Lubomiru Slezákovi k 70. narozeninám. Siudie Slováckého muzea, Uherské hradiště. 7/2002. C. 107—120. (URL: http://www.ladim.org/sl006.php); Шанин Т. Революция как момент истины. Россия, 1905-1907 гг. — 1917-1922 гг. М., 1997.

103

Коновалов B. C. Крестьянство и реформы (Российская деревня в начале XX века): Аналитический обзор. М., 2000. С. 22.

104

Кочетков И. В. Институты крестьянского землевладения в 1918—1919 гг. // Власть, общество и реформы в России (XVI — начало XX в.). СПб., 2004. С. 510.

105

Данилов В. П. Крестьянская революция в России, 1902—1922 гг. (URL: http://www.ladim.org/st007.php)

106

Чернышев И. В. Указ. соч. С. XVI.

107

Лебедев В. Д. Местные комитеты Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности (1902-1904 гг.) // Отечественная история. 2001. №5. С. 61-62.

108

Данилов В. П. Аграрные реформы и аграрная революция в России // Великий незнакомец: Крестьяне и фермеры всовременном мире. М.,1992. С. 314.

109

Колоницкий Б. И. Антибуржуазная пропаганда и «аитибуржуйское» сознание // Анатомия революции. 1917 год в России: Массы, партии, власть. СПб., 1994. С. 193.

110

Колоницкий Б. И. Указ. соч. С. 195— 196.

111

Там же. С. 191.

112

Там же. С. 199-200, 201-202.

113

Люкшин Д. И. Вторая русская смута: Крестьянское измерение. М., 2006. С. 111.

114

Булдаков В. П. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. М., 1997. С. 105.

115

Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М., 2001. С. 16-17, 27.

116

Калашников В. В. Власть и общество накануне и в период революции 1917 г. (некоторые проблемы методологии и историографии) // Власть, общество и реформы в России (XVI — начало XX в.). СПб., 2004. С. 507.

117

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 19.

118

Там же. С. 23.

119

Калашников В. В. Указ. соч. С. 506.

120

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 63.

121

Данилов В. П. Крестьянская революция... С. 23.

122

Модели общественного переустройства. М., 2007. С. 480—481

123

Модели общественного переустройства. С. 514—527; Шанин Т. Четыре с половиной аграрных программы Ленина: крестьяне, интерпретаторы Маркса, русская революция // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 1999. М., 1999. С. 26-61.

124

Эррен Л. Урал как кладбище «социалистических городов». Городское планирование в первом пятилетием плане // Горизонты локальной истории Восточной Европы в XIX—XX веках. Челябинск, 2003. С. 151.

125

К истории возникновения сельскохозяйственных коммун и артелей в СССР (1918 г.) // Красный архив. 1940. № 4 (101). С. 125.

126

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 234.

127

Из истории организации первых коммун петроградских рабочих (1918г.) // Исторический архив. 1956. № 3. С. 18.

128

Там же. С. 18.

129

Там же. С. 19.

130

К истории возникновения... С. 123—124.

131

К истории возникновения... С. 122.

132

Кабанов В. В. Указ. соч. С. 19.

133

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 234.

134

К истории возникновения... С. 125.

135

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 235.

136

Кочетков И. В. Указ. соч. С. 519.

137

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 235.

138

Грациози А. Указ. соч. С. 131, 159—160.

139

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 236—237.

140

Там же. С. 238.

141

Коцонис Я. Указ. соч. С. 293.

142

Цит. по: Геллер Л. Вселенная за пределами догмы: Размышления о советской фантастике. L., 1985. С. 54.

143

Там же.

144

Подробнее см.: Эткинд A. M. Русские секты и советский коммунизм: Проект Владимира Бонч-Бруевича // Минувшее. 1986. Т. 19. С. 275—319.

145

Там же. С. 314-315.

146

Там же. С. 315.

147

РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 84. Д. 799. Л. 1.

148

Там же. Л. 1-2.

149

Цит. по Эткинд А. М. Русские секты... С. 301—302.

150

Редькина О. Ю. Сельскохозяйственные религиозные коллективы в 1917-м — 1930-е годы: на материалах европейской части РСФСР Волгоград, 2004.

151

А. И. Савин приводит следующие аналогии, замеченные еще авторами советских антисектантских брошюор: баптистские «агитпропы», сектантские «социалистические» соревнования, баптистские чистки, циркулярные письма, «религиозные клубы» среди рабочих, празднование вместо 8 Марта праздника «жен-мироносиц», пение вместо «Интернационала» «Никто не даст нам избавленья, лишь Бог спасет Своей рукой», «Христомолы» вместо комсомола, изучение Маркса-Ленина, «чтобы бить нас нашим же оружием», евангелизация СССР в противовес коллективизации и индустриализации, вместо социалистических городов — город Евангельск и т. д. (Савин А. И. Советское государство и евангельские церкви Сибири в 1920—1941 гг. // Советское государство и евангельские церкви Сибири в 1920—1941 гг. Документы и материалы. Новосибирск, 2004. С. 63—64). И напротив, во многих большевистских практиках можно разглядеть следы религиозных ценностей и ритуалов. В плане постановки проблемы см.: Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб.; М., 2002.

152

Савин А. И. Указ. соч. С. 63.

153

Крапивин М. Ю. Противостояние: Большевики и церковь (1917—1941 гг.). Волгоград, 1993. С. 56.

154

Рожков А. Ю. Указ. соч. Т. 1. С. 115.

155

Вихавайнен Т. Указ. соч. С. 156.

156

Меерович М. Г. Рождение и смерть жилищной кооперации. Жилищная политика в СССР, 1924—1937 гг. (Социально-культурный и социально-организационный аспекты). Иркутск, 2004. С. 211.

157

Хазанова В. Э. Советская архитектура первой пятилетки: Проблемы города будущего. М., 1980.

158

Левина Н. Б. Энциклопедия банальностей: Советская повседневность: Контуры, символы, знаки. СПб., 2006. С. 135—136.

159

Рожков А. Ю. Указ. соч. Т. I. С. 312.

160

Галкова О. Производственные и бытовые коммуны рабочей молодежи (1926— 1932) // Борьба партии за социалистический быт (1921 — 1937 гг.). Волгоград, 1985. С. 117-118.

161

Гнатовская Д. Ю., Зезина М. Р. Бытовые коммуны рабочей и студенческой молодежи во второй половине 20-х — начале 30-х годов // Вестник МГУ. Сер. 8. История. 1998. № 1. С. 45—46.

162

Гнатовская Д. Ю., Зезина М. Р. Указ. соч. С. 55.

163

Цит по: Вихавайнен Т. Указ. соч. С. 31.

164

Рожков А. Ю. Указ. соч. Т. I. С. 312—337.

165

Гнатовская Д. Ю., Зезина М. Р. Указ. соч. С. 42.

166

Там же. С. 48.

167

Там же. С. 52.

168

Рожков А. Ю. Указ. соч. Т. 1. С. 312.

169

Там же. Т. 1. С. 313-314.

170

Там же. Т. 2. С. 196.

171

Гнатовская Д. Ю., Зезина М. Р. Указ. соч. С. 53.

172

Левина Н. Б. Указ. соч. С. 200.

173

Герасимова Е. Ю. Советская коммунальная квартира как социальный институт: Историко-социологический анализ (на материалах Петрограда-Ленинграда, 1917—1991): Автореф. дисс.... канд. социол. наук. СПб., 2000. С. 7.

174

Там же. С. 9.

175

Меерович М. Г. Указ. соч. С. 224—226.

176

Герасимова Е. Ю. Указ. соч. С. 21.

177

Цит. по: Левина Н. Б. Указ. соч. С. 131.

178

Там же.

179

Рожков А. Ю. Указ. соч. Т. I. С. 329.

180

Лебина Н. Б. Указ. соч. С. 131-132.

181

Гнатовская Д. Ю., Зезина М. Р. Указ. соч. С. 53.

182

Эррен Л. Указ. соч. С. 152.

183

Дубнер П., Козырев М. Коллективы и коммуны в борьбе за коммунистические формы труда. М.; Л., 1930. С. 9.

184

Гнатовская Д. Ю., Зезина М. Р. Указ. соч. С. 54.

185

Там же. С. 56.

186

Меерович М. Г. Указ. соч. С. 115—118.

187

Там же. С. 207-208.

188

Меерович М. Г. Указ. соч. С. 117—118.

189

Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: Город. М., 2001. С. 94.

190

Клейн И. Беломорканал: литература и пропаганда в сталинское время // НЛО. 2005. № 71. (URL: http://magazincs.russ.ru/nlo/2005/7l/kll4.hlml)

191

Город и деревня в Европейской России: сто лет перемен. М., 2001. С. 294

192

Там же.

193

Цит. по: Гнатовская Д. Ю., Зезина М. Р. Указ. соч. С. 55—56.

194

Хархордин О. В. Указ. соч. С. 85-86.

195

Цит. по: Галкова О. Указ. соч. С. 113.

196

Цит. по: Вихавайнен Т. Указ. соч. С. 203—204.

197

Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб.; М., 2002. С. 418-424.

198

Подробнее см.: Митрохин Н. А. Русская партия: Движение русских националистов в СССР, 1953-1985 годы. М., 2003.

199

Там же. С. 359.

200

Митрохин Н. А. Указ. соч. С. 403.

201

Кабанов В. В. Крестьянская община и кооперация России XX века. М., 1997. С. 9.

202

Пруцков Н. И. Буржуазный прогресс... С. 15.

203

Мяло К. Оборванная нить: Крестьянская культура и культурная революция // Новый мир. 1988. № 8. С. 245.

204

Покровский Н. Мирская и монархическая традиция в истории российского крестьянства // Новый мир. 1989. № 9. С. 331.

205

Шубин А. В. От «застоя» к реформам. СССР в [ 1917]—1985 гг. М., 2001. С. 523 — 524.

206

Шубин А. В. Указ. соч. С. 531.

207

Яницкий О. И. Экологическое движение в России: Критический анализ. М., 1996, и др. работы данного автора.

208

Шубин А. В. Указ. соч. С. 517—518.

209

Там же. С. 395—396.

210

Кабанов В. В. Крестьянская община и кооперация России XX века. М., 1997. С. 155.

211

Неформальная экономика: Россия и мир. М., 1999; Рефлексивное крестьяио-ведение: Десятилетие исследований сельской России. М., 2002, а также ежегодники «Крестьянопедение» и сборники работ по материалам международного симпозиума МВШСЭН «Куда идет Россия?».

212

Ефимова Е. С. Современная тюрьма: Быт, традиции и фольклор. М., 2004; Ще-панская Т. Б. Система: Тексты и традиция субкультуры. М., 2004.

213

Котт В. Указ. соч.

214

См., например, сайт Н. В. Сомина «Христианский социализм как русская идея» в Интернете. (URL: http://chri-soc.narod.rii/indcx.htm)

215

См., например: Троицкий Е. Русский народ в поисках правды и организованности (988-1996). М., 1995.

216

Экопоселения в России и США: Сб. статей / Под ред. М. Соколова. СПб., 2004. (Труды ЦНСИ. Вып. 10)

217

Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии, 1920— 1930 гг. СПб., 1999; Герасимова fi.IO. Указ. соч.; Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб.; М., 2002; Лебина М. Б., Чистиков А. И. Обыватель и реформы: Картины повседневной жизни горожан в годы нэпа и хрущевского десятилетия. СПб., 2003; Утехин И. В. Очерки коммунального быта. М., 2004; Козлова Н. Н. Советские люди. Сцены из истории. М., 2005; Хоскинг Дж. Структуры доверия в последние десятилетия Советского Союза // НЗ. 2007. № 4 (54). (URL: htip://magazines.russ.ru/nz/2007/54/ ho5.html)

218

Янковская Г. А. Ностальгия в стиле социалистического реализма в культурной памяти постсоветской России 1990-х гг. // Век памяти, память века: Опыт обращения с прошлым в XX столетии. Челябинск, 2004. С. 347-358; См. также: Павловский Г. Жизнь в СССР и «советская проблема» // Козлова Н. Н. Указ. соч. С. 3—5.

219

Кавыкин О. И. Мировоззренческие и политические аспекты русского неоязычества // «Чужие» здесь не ходят: Радикальная ксенофобия и политический экстремизм в социокультурном пространстве современной России. М., 2004. С. 81.

220

Там же. С. 80.

221

Цит. по: Кавыкин О. И. Указ. соч. С. 89.

222

Социокинетика: Книга о социальном движении и детской среде. М., 2000. Ч. 2. С. 10-11.

223

Соколов Р. В. Коммунарская методика и коммунарское движение: судьба субкультурного феномена // Социокинетика: Книга о социальном движении и детской среде. М., 2000. Ч. 2. С. 97.

224

Хархордин О. В. Указ. соч. С. 482, а также С. 5—7.

225

Ахиезер А. С. Россия: Критика исторического омыта (Социокультурная динамика России): В 2 т. Новосибирск, 1997; Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. От начала до Великой Победы. М., 2005. С. 399—438.

226

Lewin M. La paysannerieet la pouvoir soviétique 1928-1930. Mouton, Paris, 1966. P. 468.

227

Ленин В. И. ПСС: В 55 т. Изд. 5-е. М.: Политиздат, 1969. Т. 32. С. 167.

228

Шанин Т. Четыре с половиной аграрных программы Ленина // Отечественные записки. 2004. № 1.С. 188-211.

229

Boukarine N., Preobrajensky Е. L’A. B. C. du Communisme. Bibliotheque communiste. Paris, 1973. P. 295—319; см. по-русски: Бухарин H., Преображенский Е. Азбука коммунизма. Популярное объяснение программы Российской Коммунистической партии большевиков. Одесса: Всеукраинское гос. изд-во, 1922. С. 240.

230

Колхозы СССР. М.; Л.: Кооп. изд-во, 1926. С. 21.

231

Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М.: Наука, 1977. С. 124-128, 138-141, 204-212.

232

Точнее, это крестьяне, которые работали в городе несколько месяцев и году, а остальное и рем я выполняли сельскохозяйственные работы на земле, которая нм не принадлежала. До революции термин «рабочий» не фигурировал среди категорий, представленных переписью населения.

233

Маслов С. С. Колхозная Россия: История и жизиь колхозов. М.: Наука, 2007. С. 124. Первое издание — 1937 г.

234

Фитцпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: Деревня. М.: РОССПЭН, 2008. С. 44.

235

Маслов С. С. Указ. соч. С. 124.

236

Теодор Шанин называет результаты размышлений Ленина в последний год жизни «аграрной программой 4%», пятой по счету, но не до конца сформулированной, потому что в заметках того времени и в беседах с Бухариным отражены только основные параметры нового курса, который так и не был воплощен в жизнь. Напомним, что речь там идет об изменении подхода к кооперации: кооперативные формы рассматриваются как механизм участия крестьян в строительстве социализма. В результате действия этого механизма крестьянство «вросло» бы в социализм в условиях государственно-регулируемой рыночной экономики, которая рассматривалась Лениным как основа дальнейшего развития страны, а не как временная уступка капитализму (Шанин Т. Четыре с половиной аграрных программы Ленина // Отечественные записки. 2004. № 1.С. 188—211).

237

Колхозы СССР. Состояние. Организации сельскохозяйственного производства. Обслуживание / Под ред. И. П. Терлецкого. М.: Всесоюзный сонет сельскохозяйственных коллективов, 1929. С. 90.

238

2 марта 1930 года опубликована известная статья Сталина «Головокружение от успехов», где он пишет: «Одно из величайших достоинств политической стратегии нашей партии состоит в том, что она умеет выбирать в каждый данный момент основное звено движения, уцепившись за которое она тянет потом всю цепь к одной общей цели для того, чтобы добиться разрешения задачи. Можно ли сказать, что партия уже выбрала основное звено колхозного движения в системе колхозного строительства? Да, можно и нужно.

В чем состоит оно, эго основное звено? Может быть в товариществе по совместной обработке земли? Нет, не в этом. Товарищества по совместной обработке земли, где средства производства еще не обобществлены, представляют уже пройденную ступень колхозного движения.

Может быть в сельскохозяйственной коммуне? Нет, не в коммуне. Коммуны представляют пока еще единичное явление в колхозном движении. Для сельскохозяйственных коммун, как преобладающей формы, где обобществлено не только производство, но и распределение, условия еще не назрели.

Основное звено колхозного движения, его преобладающую форму в данный момент, за которую надо теперь ухватиться, представляет сельскохозяйственная артель» (Сталин И. В. Сочинения: В 13 т. Т. 12. М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. С. 191 — 199).

239

См. об этом у Р. Уэссона (Wesson R. Soviet Communes. New Brunswick, NY, 1963. P. 125-140).

240

См. такое мнение, например, в работе: Menherl K. La Jeunesse en Russie soviétique. Grasset, Paris, 1933.

241

Fermes collectives fondées dans le Birobidjan à parlir de Mars 1928. Encyclopedia Judaica. Vol. IV B. Col. 1044—1050. Jerusalem, 1971.

242

См. о деятельности таких коммун по воспоминаниям их участников: Petrus K. Religious Communes in the USSR. NY, Research Programm on the USSR, 1953.

243

Сельскохозяйственные коммуны но материалам обследования Московского Высшего Кооперативного Института в 1923 голу / Под ред. А. А. Бицснко. М.: Новая деревня, 1924. (Коммуна «Всемирная Дружба»: с. 1 — 17; коммуна им. Карла Маркса: с. 18—33; Сельскохозяйственные коллективы голодной губернии: коммуна «Новый Свет», коммуна «Ялта»: с. 34—49; Федоровская показательная трудовая сельскохозяйственная коммуна: с. 50—69; Сельскохозяйственная производственная коммуна им. Карла Маркса: с. 70—90; коммуна им. Ленина: с. 91 —105; Сельскохозяйственное трудовое объединение: коммуна им. Троцкого: с. 106—120; Сельскохозяйственная коммуна «Дача № 1»: с. 121 — 136). Автор и редактор этих и некоторых других материалов, на которые мы ниже будем ссылаться, Анастасия Биценко с 1902 года была членом партии эсеров; за участие в убийстве генерал-адъютанта В. В. Сахарова, усмирявшего крестьян в Саратовской губернии, в 1906 г. она приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой (см. ее очерк о каторге: Биценко А. В Мальцевской женской каторжной тюрьме (к характеристике отношений) // Каторга и ссылка. 1923. № 7. С. 192—208). С 1918 г. — член РКП (б), окончила Институт Красной профессуры, вела преподавательскую и исследовательскую работу, занимала хозяйственные и советские должности (в частности, работала в Наркомземе). Расстреляна в 1938 (см. Леонтьев Я. В. Биценко А. А. // Политические деятели России. 1917. Биографический словарь/Под ред. П. В. Волобуева. М.: Большая рос. энцикл., 1993).

244

Фитцпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 25—26.

245

Там же.

246

Wesson R. Soviet Communes. P. 118.

247

Этой коммуне посвящена книжка историка и краеведа Антона Большакова (Большаков А. М. Коммуна «Кудрово». Л.: Гос. изд-во, 1930).

248

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. Воронеж: Коммуна, 1929.

249

Волоконский П. Коммуна «III Интернационал». Воронеж: Коммуна, 1929.

250

Довженко И. М. Борьба за коммуну. История коммуны им. В. И. Ленина Илекского района Средиеволжского края. М.; Самара: Средневолжское краевое гос. изд-ио, 1933.

251

Тадеуш П. Коммуна «Новая Жизнь». М.; Л.: Гос. изд-во, 1928.

252

В том же Сальском округе с тем же названием существовала в первой половине двадцатых годов и коммуна сектантов-молокан (Клибанов А. И. Религиозное сектантство и современность. М.: Наука, 1969. С. 244); возможно, что речь идет об одной и той же коммуне, но брошюра 1928 года о сектантах не упоминает вовсе.

253

Бибиков А. Сельскохозяйственная коммуна «Пролетарская Воля». М.: Новая деревня, 1924; Воробьев Н. И. Сельскохозяйственная коммуна «Пролетарская Воля им. Ленина». М.: Госплан РСФСР, 1931.

254

Березовский Ф. Коммуна «Красный Октябрь». М.: Гос. изд-во, 1924.

255

Ярославский Е. В деревне // Известия. 25.06.1919. № 136.

256

Ср. у Б. Пильняка в документальных материалах: помещица объявила себя коммунисткой, ей отвели для проживания оранжерею (Пильняк Б. Материалы к роману // Красная новь. 1924. № 2 (19). С. 63—96).

257

Фитцпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 15.

258

Б. Пильняк так пишет о ситуации вокруг одной коммуны в 1921 году: «Деревня сдавала по разверстке: зерно, мясо, яйца, шерсть, картофель. Коммуна ничего не сдавала. Мужики на коммуну смотрели косо, злобно, недоверчиво, сторонились коммуны» (Пильняк Б. Материалы к роману // Красная Новь. 1924. № 2 (19). С. 77).

259

Прудникова Е. Труд и быт в колхозах. М.: Книгою юз, 1930. С. 30. Заметим, что окружающие коммуну крестьяне могли с насмешкой относиться к тому, как коммуна организует труд своих участников. Так, один устноисторический источник свидетельствует о том, что в некоторых из первых коммун па Алтае («Венера», «Венера № 2», «Беднота, вперед!») был введен распорядок, по которому работы велись несколько часов сутра, потом был обед и послеобеденный сон, после чего работали иногда еще несколько часов. В деревне так не работали (Щеглова Т. К. Деревня и крестьянство Алтайского края в XX веке. Устная история. Барнаул: БГПУ, 2008. С. 144-159).

260

Прудникова Е. Указ. соч. С. 40.

261

Устав внутреннего распорядка коммуны «Пролетарская Воля». 1924 г. Приложение 2. С. 238—241 наст. изд.

262

Бибиков А. Сельскохозяйственная коммуна «Пролетарская Воля». С. 17.

263

Платонов А. П. Чевенгур. М.: ACT, 2005. С. 127—128.

264

Мартовицкий. Нашли выход в оплате труда // Коллективист. 1926. № 1 (8). С. 36 (тот же автор описывает премиальную систему в статье «Как поднять производительность труда»: Коллективист. 1927. № 14 (45). С. 9 — 10).

265

Лященко В. В. Подлинная история И рек ой коммуны // 60 лет Тамбовской области. 200 лет Тамбовской губернии: Тезисы к научно-практической конференции. Тамбов: Изд-воТГУ им. Державина, 1997. С. 34—36. Коммуна им. Ленина располагалась в поселке Ира.

266

Панферов Ф. Что такое коммунизм // Октябрь. 1960. № 17. С. 107.

267

Воробьев Н. И. Сельскохозяйственная коммуна «Пролетарская Воля им. Ленина». С. 12.

268

Там же. С. 19.

269

Там же. С. 100.

270

Там же.

271

Организация труда в коммуне им. Ленина (Кирсановского р-ма Тамбовского округа) // Коллективист. 1929. № 16. С. 20.

272

Волоконский П. Коммуна «III Интернационал». С. 22.

273

Прудникова Е. Труд и быт в колхозах. С. 37.

274

Там же.

275

Например, в отчете пионеров введения новой системы на Алтае: Марусов Я. Фирсовский трудовой муравей // Коллективист. 1925. № 4. С. 58.

276

Атов. Шаг за шагом к лучшему // Коллективист. 1925. № 5—6. С. 66. Это довольно типичное описание, такие тексты неединичны в «Коллективисте». Ср., например, краткое сообщение, содержащее узнаваемые мотивы: «Много ссор и недоразумений было у нас в коммуне. Повсюду царило полное разгильдяйство. Скот стоял по колено в отбросах. Работали вяло, лениво. Постоянно шли споры о том, кто на кого работал. Долго мы искали корень зла. И, наконец, нашли.

Перешли к плановому ведению хозяйства, ввели зарплату. Хотя зарплату пришлось установить довольно низкую, она все-таки подняла интерес коммунаров к работе» (Яковлев А. Как мы добились успеха. {Коммуна «КИМ» Борисоглебского уезда Тамбовской губернии) // Коллективист. 1928. № 33. С. 21).

277

Атов. О неправильном применении хозрасчета в коммунах Сибири // Коллективист. 1926. № 15 (22). С. 20.

278

Левицкий В. Вопросы управления и поднятия производительности труда и с-х коммунах // Коллективист. 1925. № 2—3. С. 48—49.

279

Там же.

280

Он, однако, использовался в коммунах другого рода — вроде тех, что использовали опыт А. С. Макаренко или независимо открывали для себя коммунарские принципы. Каждый день там был новый «дежурный командир».

281

Левицкий В. Вопросы управления... С. 49.

282

Там же.

283

Там же.

284

Большаков А. Коммуна «Кудрово». М.; Л., 1930. С. 88.

285

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. Воронеж, 1929. С. 26.

286

Волоконский П. Коммуна «III Интернационал». С. 20.

287

Устав от 19 февраля 1919 года, § 16,17,18. Приложение 1. С. 227—237 наст. изд.

288

Волоконский П. Коммуна «III Интернационал». С. 20.

289

По данным, приводимым в «Коллективисте», в среднем в коммунах, организованных до 1 января 1928-го, 17,3% работы выполняется наемными работниками (Организация труда в коммуне им. Ленина (Кирсановского p-на Тамбовского округа) // Коллективист. 1929. № 16. С. 18).

290

Филатов. Не перерождение ли это? // Коллективист. 1927. № 11 (42). С. 22—23.

291

Правиковский B. C. Коммуна или кулацкое хозяйство? // Коллективист. 1927. № 22 (53). С. 42.

292

Тадеуш П. Коммуна «Новая Жизнь». С. 75.

293

Wesson R. G. Soviet С оттunes. Р. 110; Гришаев Б.Б. Аграрные коммуны в Советской России. 1917-1929. С. 19.

294

Васильев А. Хозяйство окрепло. На очереди усиление культработы. (Коммуна им. Тимирязева) // Коллективист. 1925. № 2—3. С. 75—76.

295

Гольц-Гауер Ф. О переселении на новые места // Коллективист. 1928. № 9—10. С. 19-20.

296

Полян П. М. Не по своей воле... История и география принудительных миграций в СССР М.: ОГИ, 2001. С. 58. См. в этой же работе и подробности о политике переселения, в частности о массовых насильственных переселениях времен коллективизации.

297

Березовский Ф. Коммуна «Красный Октябрь». С. 42.

298

Volin L. A century of Russian agriculture. Harvard University Press, 1970. P. 149.

299

Тадеуш П. Коммуна «Новая Жизнь». С. 27.

300

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. С. 16.

301

Пильняк Б. Материалы к роману // Красная Новь. 1924. № 2 (19). С. 78.

302

Маслов С. С. Колхозная Россия. С. 90.

303

Воробьев Н. И. Сельскохозяйственная коммуна «Пролетарская Воля им. Ленина». С. 15.

304

Там же. С. 52-53.

305

Тадеуш П. Коммуна «Новая Ж изнь». С. 14.

306

Биценко А. А. Коммуна им. Троцкого. С. 109.

307

Большаков А. Коммуна «Кудрово». С. 121.

308

Кажинский Б. Б. Даешь типовые проекты колхозных строений! // Коллективист. 1928. № 1 (56). С. 12.

309

Там же.

310

Кажинский Б. Б. Даешь типовые проекты колхозных строений! С. 13.

311

Там же.

312

Демкин А. Не тяните назад // Коллективист. 1928. № 7 (62). С. 16.

313

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. С. 3.

314

Лященко В. В. Подлинная история Ирской коммуны.

315

Коммуны «Ялта», «Новый Мир» (Самарская обл.), коммуна им. К. Маркса на Дону, коммуна им. Троцкого (Кубанско-Черноморская обл.).

316

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. С. 9.

317

Kerblay B. L’évolution de I’alimentation rurale en Riissie: 1896—1960 // Armales. Économies, Sociétés, Civilisations. Sept.-Oct. 1962. R 885—913.

318

Третьяков C. M. Вызов. Колхозные очерки. M.: Федерация, 1930. С. 57.

319

Ср., впрочем, у С. Третьякова: «Как и в яслях, женщины не любят работать на кухне. Еженедельно сменяются дежурные пары» (Там же. С. 59).

320

Киприянов К. Мы строим бытовую коммуну. Опыт Ленинградского Балтийского флота. Л.: Огиз-Прибой, 1931. С. 47—49.

321

Чесноков И. Вопросы быта на Острогожском съезде колхозов // Коллективист. 1928. №7 (62). С. 32.

322

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. С. 7.

323

Большаков А. Коммуна «Кудрово». С. 125.

324

Kerblay В. L’isba d’hieret d’aujourd’hui. Devolution de l’habitation ritrale en URSS. Lausanne, 1973. P. 67.

325

Третьяков С. М. Вызов. С. 274.

326

Третьяков С. М. Вызов. С. 275.

327

Топоров А. Идут к новому быту // Коллективист. 1925. № 4. С. 49.

328

Березовский Ф. Коммуна «Красный Октябрь». С. 26.

329

Г. К. Маленькие коммунары // Коллективист. 1928. № 15 (70). С. 27.

330

Большаков А. Коммуна «Кудрово». С. 120.

331

По данным на 1929 год, медпункты имелись только в I % коммун, а прачечные — в 2% (Сдвиги в сельском хозяйстве СССР между XV и XVI партийными съездами. М.; Л.: Огиз — Гос. соц.-эконом. изд-во, 1930. С. 47, цит. по: Wesson R. Soviet communes. P. 144). Отсюда становится ясно, что чудеса благополучия, приписываемые образцовым коммунам, даже если и отвечали действительности, никак не характеризовали ситуацию в целом.

332

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. С. 7.

333

Бибиков А. Коммуна «Пролетарская Воля». С. 23.

334

Крадинов Г. Н. Надо обеспечить нетрудоспособных // Коллективист. 1928. № 2 (57). С. 11.

335

Как мы лечим больных коммунаров // Коллективист. 1928. № 2 (57). С. 13.

336

337

Третьяков С. М. Вызов. С. 167. Любопытно, что мухи и маленькие дети в одной картине даже в контексте пропаганды могли не противоречить друг другу еще в 1930-е годы: в одном из эпизодов замечательного документального фильма Дзиги Вертова «Колыбельная», изображающего идеальное советское материнство и детство под эгидой Сталина, мы видим счастливую мать и счастливого младенца, но по подушке младенца ползает муха. Очевидно, эта муха не смущала ни оператора, ни режиссера, ни монтажера, ни редактора, ни цензоров, ни публику, как не смущала и счастливую мать с младенцем.

338

Биценко А. А. Коммуна «Ялта». С. 48.

339

Kerblay В. L’évolution de I’alimentation rurale cn Russie... P. 885—913.

340

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. С. 8.

341

Большаков А. Коммуна «Кудрово». С. 126.

342

Там же. С. 128.

343

Wesson R. Soviet Communes. Р. 232.

344

Сельскохозяйственная коммуна «Пролетарская Воля им. Ленина» (Терский округ, Северо-Кавказский край). М., 1931. С. 35.

345

Бибиков А. Коммуна «Пролетарская Воля». С. 17.

346

Мартовицкий. Нашли выход в оплате труда. С. 36.

347

Биценко А. А. Коммуна «Всемирная Дружба». С. 14.

348

Елисеев П. Бесхозяйственники // Коллективист. 1927. № 9(40). С. 23.

349

Кудрявцев А. Девушка в коммуне // Коллективист. 1929. № 21. С. 35—36.

350

Бибиков А. Коммуна «Пролетарская Воля». С. 28.

351

Березовский Ф. Коммуна «Красный Октябрь». С. 22.

352

Крупянская В. Структура семьи // Село Вирятино в прошлом и настоящем. Опыт этнографического изучения русской колхозной деревни. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1958. С. 91-106.

353

Березовский Ф. Коммуна «Красный Октябрь». С. 64.

354

Довженко М. М. Борьба за коммуну. История коммуны им. Ленина Илекского района Средневолжского края. М.; Самара, 1933.

355

Описание коммуны «Заря» в деревне Мамомово Скопинского уезда Рязанской губ., данное в публикации: Фаддеев А. Создают новый быт // Коллективист. 1925. № 1. С. 68.

356

Довженко М. М. Борьба за коммуну. С. 43.

357

Биценко А. А. Коммуна им. Карла Маркса Гомельской губернии и уезда // Сельскохозяйственные коммуны по материалам обследования... С. 30. Примечательна уже сама формулировка: значит, раньше коммунары-женщины пытались уклоняться?

358

Нетипичным, но показательным случаем были такие колхозы, где вовсе не использовался труд мужчин. Так, на Северном Кавказе автор одной из публикаций насчитала 13 чисто женских коллективов — они были образованы вдовами красноармейцев и беднячками, обремененными семьями. В женской коммуне с символическим названием «Равноправие» нанимают, впрочем, комсомольцев для некоторых работ, по первой трактористкой, которая обучала вождению трактора комсомольцев-юношей, была женщина. См.: Каташева Л. Женские колхозы на Северном Кавказе // Коллективист. 1927. № 23-24. С. 46—48.

359

Прудникова Е. Труд и быт в колхозах. С. 59.

360

Биценко А. А. За новый быт // Коллективист. 1928. № 23 (78). С. 5.

361

Коллективист. 1928. № 16 (71). С. 33.

362

Биценко А. А. Женщина в коммуне // Коллективист. 1928. № 3 (58). С. 6. Шестью годами позже, уже после победы сталинского социализма в деревне, тема женского участия в управлении колхозной жизнью остается идеологически важной. Вот цитата из отчетного доклада Сталина XVII съезду ВКП (б): «Следует отметить, как отрадный факт и как признак роста культурности в деревне, — рост активности женщин-колхозниц в области общественно-организаторской работы. Известно, например, что женщин-колхозниц состоит в настоящее время председателями колхозов — около 6 тысяч, членами правлений колхозов — свыше 60 тысяч, бригадирами — 28 тысяч, звеновыми организаторами — 100 тысяч, заведующими колхозными товарными фермами — 9 тысяч, трактористами — 7 тысяч». Общее количество колхозов в СССР, по данным, приведенным в том же докладе, — 224,5 тысяч (XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии большевиков. 26 января — 10 февраля 1934. Стенографический отчет. М.: Партиздат, 1934. С. 25).

363

Ипполитов П. Н. Приняли бы, да поместить негде // Коллективист. 1928. № 3 (58). С. 29-30.

364

В 1928 году обследование 41 коммуны в Сибири показало, что из 200 женщин неграмотных — 102, малограмотных — 36 и грамотных — 62 (Коллективист. 1928. № 19 (74). С. 11).

365

Топоров А. Женработа в коммунах // Коллективист. 1927. № 4 (35). С. 23—25.

366

Третьяков С. М. Вызов. С. 201—202.

367

Например, из наблюдений над жизнью одной коммуны автор делает вывод: «Тут мне стало ясно, откуда такой “дурной характер” у женщин-коммунарок в этой коммуне, откуда так много недоразумений и споров. Освобождена от обычных “бабьих” хлопот и забот там женщина не для того, чтобы наравне с мужчинами участвовать в общем производительном труде [...] та энергия, которая у ней освободилась, остается без правильного приложения, уходит на пустые споры и ссоры» (Каташева Л. Почему нет учета женского труда? // Коллективист. 1928. N9 8 (63). С. 24).

368

Сельскохозяйственные коммуны по материалам обследования... С. 29.

369

Крупянская В. Структура семьи. С. 96—97.

370

Третьяков С. М. Вызов. С. 85-86. Этот самый общий сундук, впоследствии разграбленный бандитами, упоминается у нас п главе 3 со ссылкой на Мартовицкого.

371

Wesson R. Soviet Communes. P. 143.

372

Тадеуш П. Коммуна «Новая Жизнь». С. 14, 73.

373

Топоров А. Женработа в коммунах. С. 23—25. Среди проблем «жепработы» отмечается тот факт, что «не только мужики жен бьют, но и жены [из мужей] веревки вьют, капризничают, не дают занимать выборные должности — из ревности».

374

Башкиров В. Легкомысленное увлечение развалило коллектив // Коллективист. 1926. №5 (12). С. 26.

375

Spiro М. Kibbutz: Venture in Utopia. NY, Harvard University Press, 1963. P. 91.

376

Прудникова E. Труд и быт в колхозах. С. 144—145.

377

Берлов. Бытовые гнойники в коммунах // Коллективист. 1928. № 8 (63). С. 25.

378

Ходос Д. Бытовой гнойник // Коллективист. 1929. № 10. С. 55—56. Как можно понять из этой заметки, доходит дело до совета даже и в том случае, если кто-то задумал жениться: требуется разрешение и одобрение кандидатуры советом.

379

Прудникова Е. Труд и быт в колхозах. С. 57—58. Книга эта посвящена ее автором «женщинам и девушкам-колхозницам».

380

Панферов Ф. Что такое коммунизм // Октябрь. 1960. № 1. С. 103—122.

381

Панферов Ф. Указ. соч. С. 106.

382

Продолжение этого пассажа настолько примечательно и красноречиво, что его тоже стоит процитировать.

Обхожу коровник, перечитываю кличка к заглядываю в первый станок, нас) дверью которого написано «Роза». Глянул и, ошарашенный, отшатнулся: навозу столько, что корова сосками достает до разжиженной массы.

— Сколько же молока дает Роза? /.../

— С наперсток: губы помазать — и то не хватит.

Несчастные коровы контрастируют со счастливыми доярками — «белотелыми, полногрудыми и толстенькими» (Там же). О своих впечатлениях о «Пролетарской воле» писатель рассказывал и раньше, в другом, не менее любопытном, чем оттепельные размышления о сути коммунизма, контексте. 8 февраля 1934 года в своем выступлении на XVII съезде ВКП (б) Панферов говорит об этой примечательной коммуне, где отменили фамилии, но развалили животноводство. Оттуда мы узнаем, что упомянутая корова не просто Роза, а Роза Люксембург, кроме того, Панферов приводит некоторые подробности истории с неудачной постройкой «гидры» (гидроэлектростанциии), которую сначала переделали в маслозавод, потом в кролиководческую ферму, а потом и вовсе закрыли из-за антисанитарии (со ссылкой на другой источник мы рассказывали об этом в главе 2). Так образцово-показательная коммуна, которая до некоторых пор была призвана быть примером преимуществ социалистического строя в деревне, превратилась в образец бесхозяйственности и головотяпства. В выступлении перед «съездом победителей» писатель ссылается на речь Сталина, которая всем раскрыла глаза: выходит, что коммуны «не являются теми маяками, к которым пойдет наша колхозная деревня» (XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии большевиков. С. 624).

383

Киприянов К. Мы строим бытовую коммуну. За реконструкцию быта. Л., 1931. С. 51. Ср.: «Значительно изменилась за этот срок и психология наших коммунаров, в особенности женщин» (Там же).

384

Третьяков С. М. Вызов. С. 56.

385

Мокрицкий. Лучше и детям и матерям (Бессарбская коммуна, Тульчинского округа) // Коллективист. 1929. № 19, С. 55—56.

386

Биценко А. А. Сельскохозяйственная коммуна им. Карла Маркса Гомельской губернии и уезда // Сельскохозяйственные коммуны по материалам обследования... С. 30.

387

Башкиров В. Незатронутый участок фронта // Коллективист. 1927. № 14 (45). С. 26. Упомянутые коммуны расположены в Кокчетавском уезде Акмолинской губернии.

388

Довженко М. М. Борьба за коммуну. С. 43.

389

Кузнецов П. Дети в забросе // Коллективист. 1928. № 23 (78). С. 22. Парадоксальным образом, мать ребенка и сама полимает, что она — никчемный воспитатель, особенно по части коллективизма. Вот как это описывает автор публикации: «Мой Коля в яслях был здоровенький, умненький, — рассказывала мне одна мать, — а теперь совсем избаловался. Мало того, в яслях у них игрушки были общие: поиграет один, потом другой, — “моего”, “твоего” нет: а вот теперь он твердо заявляет: “это мое”» (Там же).

390

Березовский Ф. Коммуна «Красный Октябрь». С. 29.

391

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. С. 5.

392

Там же. С. 6.

393

К новой жизни. Юбилейный журнал коммуны-фабрики № 3 НКТ СССР. Май 1929. Орел, 1929. С. 6.

394

Там же. С. 24.

395

Булацкий Г. В. П. Н. Лепешинский. М.: Мысль, 1973.

396

См. подробнее в книге ее организатора; Кондаков А. И. Школа-коммуна. Опыт учебно-воспитательной работы Знаменской школы-коммуны Вятской губернии. (1918—1925 гг.). М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1961.

397

Ср. в гл. 1 о переходящей должности дежурного командира коммуны — специфически коммунарской форме самоуправления.

398

Большаков А. Коммуна «Кудрово». С. 129.

399

Нестеров П. Единственный выход // Коллективист. 1928. № 1 (56). С. 11.

400

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. С. 11.

401

Речь идет о коммуне «Сеятель» Сальского округа (Татарник С. Как живая газета стенную выручила // Коллективист. 1930. № 10. С. 42—43).

402

Бибиков А. Коммуна «Пролетарская Воля». С. 7.

403

Кроме брошюры Бибикова есть еще исследование известного статистика Николая Воробьева (Воробьев Н. И. Сельскохозяйственная коммуна «Пролетарская Воля им. Ленина»), В том же году, что и госплановское исследование, выходит и сборник воспоминаний: Пролетарская Воля. Коммунары о коммуне. М.; Л.: ОГИЗ, 1931.

404

Третьяков С. М. Вызов. С. 198.

405

Там же. С. 199.

406

Третьяков С. М. Вызов. С. 200.

407

Там же. С. 201-205.

408

Дзябченко А. Молодежь стремится в колхоз // Коллективист. 1928. № Н (69). С. 9.

409

Адриан Топоров (1891 — 1984) — сельский учитель, автор разнообразных учебных пособий (от хрестоматии для скрипачом до учебника эсперанто), книголюб и пропагандист литературы. Его книга «Крестьяне о писателях» издана в 1930 в Москве, подвергнута суровой критике и потом переиздана с новым предисловием и иллюстративными материалами уже в эпоху оттепели (Топоров А. Крестьяне о писателях. Новосибирск: Кн. изд-во, 1963), когда глубоко символичным виделся тот факт, что когда-то Топоров играл на скрипке со своим учеником и впоследствии тоже сельским учителем, отцом Германа Титова — советского «космонавта-два», знавшего учителя своего отца по рассказам. 7 ноября 1928 года в «Известиях» появилась статья Анатолия Аграновского, озаглавленная * Генрих Гейне и Глафира», где он рассказывает о том, что в пятнадцати километрах от села Коснхи Барнаульского округа, в пяти тысячах километров от Москвы, «темные» сибирские партизаны, восемь лет изо дня вдень собираясь в сельском клубе коммуны «Майское утро», устраивают публичные чтения и обсуждения русской классики и современной литературы, советской и иностранной. «Тут старые бабы — и те Ибсена знают», — заявляет журналисту старик, у которого он остановился и случайно выяснил, что его дочь-подросток Глафира читает Гейне. А. Топоров проводил народные чтения художественной литературы еще до революции, когда учительствовал недалеко от Старого Оскола. В Сибири ои партизанил против Колчака, был секретарем сельского ревкома, а впоследствии целиком посвятил себя народному просвещению: у себя в коммуне ои создал Народный дом — клуб со своим самодеятельным театром, хором и оркестром. Мнения крестьян и их реплики на читках А. Топоров записывал. Публикация этих мнений была высоко оценена М. Горьким и Н. А. Рубакиным.

А. Топоров был также активным корреспондентом журнала «Коллективист», на его материалы мы неоднократно ссылаемся. Статья Аграновского в «Известиях» временно прикрыла А. Топорова от нападок местных бюрократов, которым мешала принципиальная позиция Топорова-журналиста и которые принимали меры для его политической дискредитации, тем более несложной, что он был беспартийным. Однако после публикации книги в 1930 году автору уже не удается отмыться от разнообразных обвинений, и дело не только в том, что многие мнения крестьян по актуальным вопросам литературы и общественной жизни расходятся с официальной линией, но и в том, что сама деятельность, способствующая свободному выражению мнений и развитию критического мышления, естественным образом оказывается под подозрением в условиях, когда от населения если и требуется мышление, то догматическое и несамостоятельное. Топорова отстраняют от работы, а в 1937-м он попадает в лагеря на 25 лет; в 1947—1948 годах в ссылке в Талды-Кургане он кормится тем, что играет на скрипке в ресторане. В 1970 и 1980 годах опубликованы две книги воспоминаний и очерков А. Топорова: Топоров А. М. Воспоминания/Под ред. Н. Н. Яновского. Барнаул: Алт. кн. изд-во, 1970; Я — учитель: Воспоминания. М.: Дет. лит., 1980.

410

Топоров А. Идут к новому быту // Коллективист. 1925. № 4. С. 49.

411

Там же. С. 52.

412

Топоров А. Крестьяне о писателях. Новосибирск, 1963. С. 34.

413

Там же. С. 231.

414

Письмо Ф. Березовского А. Топорову опубликовано в этом же издании (с. 253).

415

А-в. Серьезная опасность // Коллективист. 1926. № 21 —22. С. 36—37.

416

Там же.

417

Там же. С. 39. (Как отмечает автор, он пишет эту статью «под ужасный пьяный рев» и не может не писать, потому что нужна неотложная и отчаянная борьба.)

418

Анисимов И. А. Вино на горе нам дано // Коллективист. 1928. № 15 (70). С. 38.

419

Сытов С. П. Пропадает золотое дно // Коллективист. 1929. № 3. С. 31.

420

Березовский Ф. Коммуна «Красный Октябрь». С. 67.

421

Большаков А. Коммуна «Кудрово». С. 142.

422

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. С. 11.

423

Сирота /псевдоним/. Трещит коммуна (коммуна «Красная Звезда», Тюменский округ, Уральской области) // Коллективист. 1927. № 7 (38). С. 26. (Обратим внимание па то, что и здесь в центре внимания молодежь; скорее всего, скрывающийся за сиротским псевдонимом автор — один из коммунаров-комсомольцев.)

424

Напр., статья в рубрике «Всесоюзный смотр колхозов»: Христовсон Н. «Верный путь» (Бугринский р-н, Новосибирский округ Сибири) // Коллективист. 1928. № 2(52). С. 14-17.

425

Удивительно, какого рода факты могут становиться предметом обсуждения в журнале. Например, поведение парня, который намеренно портит воздух вблизи девушек, присевших на сенокосе перекусить, и добродушный смех окружающих по этому поводу (Демкин А. Комсомол в борьбе за культурную жизнь // Коллективист. 1929. № 30. С. 30).

426

Лагоза М. С. Текучесть будет уничтожена налаживанием распорядка // Коллективист. 1929. № 7. С. 7.

427

Евтехов Е. Как мы изжили неурядицы // Коллективист. 1928. № 8 (63). С. 36. (Под неурядицами автор как раз и подразумевает речевой этикет и нетоварищеское отношение.)

428

Прудникова Е. Труд и быт в колхозах. С. 148— 149.

429

Демкин А. Три коммуны // Коллективист. 1928. №. 16 (7!). С. 20—21.

430

Чернов О. Побывал в Америке. По-советски организована, по-американски механизирована // Коллективист. 1928. № 11 (66). С. 26—28.

431

Там же. С. 28.

432

Речь идет о коммуне «Правда» Армавирского округа (Опарин А. Очищенная «Правда» // Коллективист. 1929. № 17. С. 52).

433

Б. / псевдоним/. Под религиозной опекой // Коллективист. 1929. № 6. С. 46—47.

434

Непримиримый /псевдоним/. «Стадо овец» // Коллективист. 1930. № 10. С. 55-56.

435

Там же. С. 56.

436

Там же.

437

Об этом говорится в редакционной статье, открывающей № 20 (75) «Коллективиста» за 1928 год.

438

Чеховский М. Товарищеские суды // Коллективист. 1929. №24. С. 10—12.

439

Малышев Д. Коммуна им. Ленина. С. 11.

440

Крупянская В. Структура семьи и семейная жизнь. С. 91 —106.

441

Биценко А. А. Коммуна им. Карла Маркса. С. 29.

442

Брошюра А. Соколова, посетившего коммуну «Колос» в Ленинградской области близ Кингисеппа в июне 1928 г. (Соколов А. Коммуна «Колос». М.; Л.: Госиздат, 1929), цит. по: Большаков А. Коммуна «Кудрово». С. 130.

443

В публикации (Тимофеев Т. Межа умерла. М.; Л.: Сельхозгиз, 1930. Цит. по: Большаков А. Коммуна «Кудрово». С. 131) речь идет о коммуне «Красная Роща» недалеко от г. Ирбита на Урале.

444

Ср.: Тадеуш П. Коммуна «Новая Жизнь». С. 79.

445

Wesson R. Soviet Communes. С. 216—220.

446

Пильняк Б. Материалы к роману // Красная Новь. 1924. № 2 (19). С. 63-96.

447

Пильняк Б. Материалы к роману. С. 78.

448

Там же. С. 79.

449

Березовский Ф. Коммуна «Красный Октябрь». С. 46.

450

Там же. С. 18.

451

Березовский Ф. Коммуна «Красный Октябрь». С. 45.

452

Биценко А. А. Коммуна им. Карла Маркса. С. 32.

453

Бищенко А. А. Коммуна «Дача № 1». С. 135.

454

Récits d’un pèlerin russe à son рèге spirituel, traduits du russe par Jean Laloy. Paris, 1978. P. 27. (Перевод популярного анонимного сочинения второй половины XIX века «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу».)

455

Большаков А. Коммуна «Кудрово». С. 141 — 148.

456

Фитцпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 17—18.

457

Третьяков С. М. Вызов. С. 83.

458

Третьяков С. М. Вызов. С. 84.

459

Коллективист. 1930. № 4. С. 18

460

Фитцпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 22.

461

Третьяков С. М. Вызов. С. 187—191.

462

П. В. Б. По ложному пути // Коллективист. 1927. № 9 (40). С. 24.

463

Лагоза М. С. Текучесть будет уничтожена налаживанием распорядка // Коллективист. 1929. № 7. С. 7.

464

Коллективист. 1930. № 1. С. 40.

465

С. Кор. [псевдоним]. Детская коммуна // Коллективист. 1930. № 4. С. 53.

466

Кордес В. Готовят смену. Из опыта организации труда и жизни ребят в коммуне // Коллективист. 1930. № 14. С. 57.

467

Там же. С. 58.

468

Родин, Ленци Б. Шефы и профсоюзы, крепите производственную связь с колхозами // Коллективист. 1930. N» 21. С. 46.

469

Песняк С. Поход бойцов в сельхозкоммуму // Коллективист. 1930. № 3. С. 53.

470

Коллективист. 1930. № 1. С. 40.

471

Коммуна «Всемирная Дружба» на Кубани // Коллективист. 1929. № 11. С. 39.

472

Чужой С. Манилов наших дней // Коллективист. 1929. № 2. С. 39.

473

Касаткин И. Государственные нахлебники // Коллективист. 1928. № 3 (58). С. 38-39.

474

Демкин А. Как не нужно укрупнять // Коллективист. 1929. № 2. С. 17—20.

475

На территории в 50 000 га расположены 8 поселков, и работники 2—3 часа собираются, потом получают наряды на работу, которая может оказаться п за 17 км от правления коммуны; «никто не был уверен в том, что жилье это останется за ним на долгий срок, и потому не особенно беспокоился о бережном к нему отношении. А при частом дергании коммунаров с места на место, с одной работы на другую, развивалось такое же безответственное отношение и к инвентарю, и к работе, особенно на таких участках хозяйства, где учесть труд отдельного работника чрезвычайно трудно» (Богданович Н. Как организован труд в крупной коммуне «111 Интернационал» (Славгородский округ Сибири) // Коллективист. 1930. № 19. С. 45-49).

476

Коммуна-село «Память Ленина» // Коллективист. 1930. № 5. С. 21—22.

477

Коллективист. 1929. № 9. С. 57.

478

Краснов Г. Только чистка раскрыла их лица // Коллективист. 1929. № 30. С. 20.

479

Иван Колхозный. Разложение коммуны в результате кулацкого влияния // Коллективист. 1930. № 2. С. 33.

480

Мушкин. Как мы проверяем свои ряды // Коллективист. 1930. № 2. С. 40.

481

Третьяков С. М. Вызов. Иллюстрация на вклейке между с. 88 и 89.

482

Коллективист. 1929. № 30. С. 25.

483

Николаев Н. Новые членские взносы // Коллективист. 1930. № 1. С. 21.

484

Ср., например: «кулачество и его агентура стали создавать вокруг себя организованное ядро застрельщиков из числа разложившихся бедняков и середняков», в результате чего крестьяне решили после молотилки хлеб развозить по домам, а не в общественный амбар (Коллективист. 1930. № 19. С. 17).

485

Коллективист. 1931. № 22.

486

Там же. С. 11.

487

«Теперь мы имеем возможность повести решительное наступление на кулачество, сломить его сопротивление, ликвидировать его, как класс, и заменить его производство производством колхозов и совхозов. Теперь раскулачивание производится самими бедняцко-середняцкими массами, осуществляющими сплошную коллективизацию. Теперь раскулачивание в районах сплошной коллективизации не есть уже простая административная мера. Теперь раскулачивание представляет там составную часть образования и развития колхозов» (Сталин И. В. Сочинения. Т. 12. М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. С. 141-172).

488

Там же. С. 202-228.

489

Там же. С. 223-224.

490

Коллективист. 1930. № 7—8. С. 2—10.

491

Там же. С. 24. Обратим внимание на то, что регулярный ритм выхода издания нарушился, и это сдвоенный номер.

492

Коллективист. 1930. № 7—8. С. 30.

493

Анискин Т. М. Когда кулак агитирует за коммуну // Коллективист. 1930. № 7—8. С. 35. Здесь же тот факт, что создают именно коммуну, назван причиной того, что крестьяне массово режут скот, не желая сто обобществлять.

494

В Приложениях сохраняется орфография оригинала.

495

Извлечение из конституции Р. С. Ф. С. Р. «Ст. 64. Правом избирать и быть избранным в Советы пользуются, независимо от вероисповедания, национальности, оседлости и т. п., следующие обоего пола граждане Р. С. Ф. С. Р., коим ко дню выборов исполнилось 18 лет:

а) Все добывающие средства к жизни производительным и общественнополезным трудом, а также, лица занятые домашним хозяйством, обеспечивающим для первых возможность производительного труда, как то: рабочие и служащие всех видов и категорий, запятые в промышленности, торговле, сельском хозяйстве и пр., крестьяне, казаки-земледельцы, па пользующиеся наемным трудом с целью извлечения прибыли.

б) Солдаты Советской армии и флота.

в) Граждане, входящие в категории, перечисленные в §§ “а” и “б” настоящей статьи, потерявшие в какой пибудь мере трудоспособность.

Ст. 65. Не избирают и на могут быть избранными, хотя бы они входили, и одну из перечисленных выше категорий:

а) лица, прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли;

б) лица, живущие па нетрудовой доход, как то па проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имуществ и т. п.;

в) частные торговцы, торговые и коммерческие посредники;

г) монахи и духовные служители церкви и религиозных культов;

д) служащие и агенты б. полиции, особого корпуса жандармов и равных отделений, а также члены царствовавшего в России дома;

е) лица, признанные в установленном порядке душевнобольными и умалишенными, а равно, лица, состоящие под опекой;

ж) лица, осужденные за корыстные и порочащие преступления в срок, установленный законом или судебным приговором».

Content

Доминик Дюран
КОММУНИЗМ СВОИМИ РУКАМИ
Образ аграрных коммун в Советской России

Ирина Гордеева. Предисловие

Общинный миф и общинный эксперимент в истории России XIX — начала XX в.

Общинные эксперименты первых десятилетий советской власти

Трансформация идеи общинности в общественных настроениях позднего советского и постсоветского времени

Введение

Глава 1. Средства производства

Организация труда

Земля

Сельскохозяйственный инвентарь и скот

Ремесла и промыслы

Глава 2. Обобществление функций семьи

Коллективизация жилья

Коллективизация быта

Гигиена и здоровье: медпункты

Обобществление потребления

Глава 3. Женщины, семья и дети в коммуне

Женщины в коммунах

Воспитание и обучение детей

Глава 4. Новая культура

Культурная революция

Новая мораль

Глава 5. Коммуна в контексте массовой коллективизации

Заключение

Приложение 1. Нормальный устав сельскохозяйственных производительных коммун

Приложение 2. Устав внутреннего распорядка коммуны «Пролетарская Воля»

Приложение 3. Анкета кандидата в члены с.-х. трудовой коммуны «Долой Обман» в с. Павловско

Иллюстрации

Об авторе

Примечания