Аркадий и Борис Стругацкие

К вопросу о циклотации (сборник)

© А. Стругацкий, Б. Стругацкий, наследники, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Первые[1]

1

– Не понимаю, что случилось с амортизаторами. – Командир ожесточенно уже в который раз поправил бинт, съехавший на глаза. – При взлете они сработали замечательно, а тут… Словно их и не было.

Инженер не ответил. Он полулежал в глубоком кресле, бережно прижимая к груди упакованную в узкий деревянный ящик руку. Его почерневшее от боли лицо судорожно подергивалось, и он едва слышно рычал сквозь стиснутые зубы. Командир искоса взглянул на него.

– Закурите? – спросил он.

Инженер кивнул. Командир достал папиросу, вставил ее в запекшиеся губы Инженера и чиркнул спичкой.

– Спасибо, – хрипло выдохнул тот. – Нет, не надо. Тошнит.

Папироса упала на пол. Звякнул люк, и в каюту вполз Доктор. Оба повернулись к нему. Доктор зажмурился, потер ладонью испачканное засохшей кровью лицо и сплюнул.

– Плохо, – сказал он шепотом. – Очень плохо. И часу не протянет. – Он снова сплюнул. – По-видимому, его бросило головой на распределительный щит. Знаете, тот, в моторном отделении. У него в двух местах пробит череп и сломаны шейные позвонки.

Командир опустил голову.

– Ну, а как вы? – Доктор подошел к Инженеру. – Больно? Сейчас впрыснем вам кое-что.

Он опять сплюнул и вытащил из нагрудного кармана коробку со шприцем.

– Что вы… всё плюетесь… Доктор? – с трудом выдавил Инженер.

Он хотел сказать совсем другое, крикнуть, что он не верит, что брата уже невозможно спасти… но в последний момент вспомнил, что перед ним один из лучших хирургов страны и что вряд ли такие вещи пришли бы ему в голову, если бы Механик не был его, Инженера, братом.

И он спросил вместо этого:

– Что вы… всё плюетесь?

Доктор набирал в шприц желтую жидкость из узкой стеклянной ампулы.

– Плююсь? – рассеянно переспросил он. – А… это, друг мой, эмаль. Лопнула от удара эмаль на зубах. Ну-ка, дайте руку… да не бойтесь, здоровую руку. Вот так.

Через несколько минут все спустились в нижний отсек. Там в подвесной койке лежал Механик, изжелта-бледный, с широко раскрытыми остекленевшими глазами, с розовой пеной в углах полураскрытого рта. Возле него сидел Радист. Инженер наклонился над братом.

– Леня… – тихо позвал он. – Леня!

Радист встал, прихрамывая отошел в сторону и отвернулся лицом к стене. Он и Механик были самыми молодыми из экипажа, большими друзьями.

– Леня, – еще раз проговорил Инженер.

Доктор тронул его за плечо.

– Он не слышит вас.

– И… никогда больше не услышит, – сказал Инженер. – А, может быть…

Широко раскрыв глаза, он взглянул на Доктора.

Тот опустил голову. Тогда он опустился на стул, где только что сидел Радист.

Потом повернулся к Командиру и проговорил с виноватой улыбкой:

– Вы все… уйдите, пожалуйста.

Метрах в ста от звездолета в вязком горячем грунте выкопали яму и опустили в нее свинцовый бак с телом Механика. Дали прощальный залп из карабинов. Над могилой поставили лист нержавеющей стали с выцарапанными на нем неровными буквами.

2

Доктор, насвистывая и изредка поплевывая, сидел за столом и выписывал из мокрых листков анализов в большую общую тетрадь. Радист копался в аппаратуре – менял лампы, лопнувшие при ударе. Вскоре вернулись из моторного отделения Командир и Инженер, оба усталые, заляпанные чем-то бурым и жирным и очень озабоченные.

– Внимание, товарищи, – сказал Командир. – Все к столу.

Давайте быстренько обменяемся информацией и решим, что делать дальше, а затем…

– Одну минутку, – прервал его Доктор. – Прошу извинения, но… Насколько я понял, положение очень серьезное, не так ли?

Командир кивнул.

– Тогда я, как секретарь организации, предлагаю провести экстренное партийное собрание. Повестка дня: «Положение звездолета ЭР-68 и…» – Доктор сделал паузу и раздельно, с ударением на каждом слове произнес: – «…и задачи членов экипажа – коммунистов по выполнению задания партии и правительства». Кто за? Единогласно. Предлагаю для ведения собрания избрать председателя и технического секретаря.

– Председателем – Командира, секретарем – Радиста, – сказал Инженер, покачивая у груди сломанную руку. – Я писать не могу.

– Так. Кто-нибудь против? Нет? – Доктор вырвал из тетради несколько листов и протянул Радисту. – Карандаш у вас есть? Хорошо. Товарищ Командир, прошу вести собрание.

Командир пошептался с Доктором, сказал что-то вполголоса Радисту и громко произнес:

– Прошу почтить вставанием память Механика звездолета, коммуниста, члена нашей организации, безвременно погибшего на своем посту.

Все встали.

– Прошу садиться. Слово для информации о состоянии энергетической и двигательной систем звездолета предоставляется Инженеру. Говорить можно сидя.

Инженер достал здоровой рукой записную книжку, раскрыл и снова закрыл ее.

– Вкратце дело обстоит так. – Он помолчал, просмотрел свои записи и быстро продолжил: – Вышли из строя реакторы номер три и пять. Остальные три тоже имеют повреждения, но снова могут быть задействованы после небольшого ремонта.

Реактор номер три разрушен взрывом контейнера с жидким водородом – это, по-видимому, и послужило причиной аварии.

С реактором номер пять дело обстоит лучше, однако исправить его в настоящих условиях невозможно. Короче говоря, состояние двигательной системы не дает нам оснований надеяться на возможность самостоятельного возвращения на Землю. Я уже не говорю о серьезнейших повреждениях системы управления.

Он перевел дух и посмотрел на товарищей. Командир рассматривал свои исцарапанные пальцы. Доктор слушал спокойно и внимательно, прикрыв свои острые глазки набрякшими веками. Радист торопливо писал, склонив голову набок.

– Теперь о наших энергетических ресурсах. В этом отношении мы обеспечены превосходно. Ядерное горючее для реакторов у нас есть. Жидкий водород нам тратить нет нужды – для снятия тепла и питания турбины можно будет использовать воду или какую-нибудь другую жидкость. Мы с Командиром уже наметили переоборудовать реактор номер два – он пострадал меньше других – для питания генератора мощностью в три тысячи киловатт. Это займет, конечно, известное время и силы. Что касается маяка, то, если мы найдем, что должны искать, – а только в этом случае и имеет смысл устанавливать радиомаяк, – энергетическую установку для него создать будет не трудно. У нас есть материалы и инструменты. Вот и все, пожалуй.

– Прошу вас, Доктор, – сказал Командир.

– Все мы уже видели, что делается там, снаружи. Уточню кое-что. – Врач перелистал свою общую тетрадь. – Так… ага, вот оно. Температура пятьдесят градусов выше нуля, влажность очень высокая. Воды очень много… почва пропитана ею, как губка. Но эта вода – яд. В ней больше семидесяти процентов тяжелой воды. Растительность и животный мир здесь есть… По-видимому, природа приспособила местную флору и фауну к дейтериевой воде. Но в пищу все это не годится. Впрочем, как вы сами могли убедиться, один только вид местной живности способен убить аппетит даже у умирающего от голода. Значит, мы должны рассчитывать только на свои запасы продовольствия. С водой, конечно, дело обстоит легче – легкую воду мы получим от сжигания водорода в кислороде, водород – протонный водород – у нас есть, а кислород можно добыть электролизом. Над этим еще нужно подумать, но с этой стороны нам нечего опасаться. Опасаться следует другого. Как я и ожидал, там, снаружи, все – вода и атмосфера – насыщено богатейшей микрофауной. Бездна всевозможных бактерий, амеб, инфузорий, в большинстве, вероятно, анаэробных. Многие виды могут оказаться болезнетворными. Будьте осторожны. Перед выходом наружу и по возвращении обтирайтесь раствором формалина или спирта. Малейшую ранку, царапину промывайте и залейте коллоидом. В отношении этого буду просить Командира об отдании приказа по экипажу.

Командир кивнул.

– Все у вас?

– Все.

– Какой состав атмосферы? – спросил Инженер, делая какие-то пометки в блокноте.

– СО, СО_2, главным образом. И азот.

– Слово предоставляется Радисту.

Радист положил карандаш, пригладил волосы.

– Собственно, пока я могу сообщить очень немногое. Предварительные расчеты показывают, что в условиях такой высокой ионизации, какую мы имеем здесь, трудно надеяться на связь с Землей. Если бы иметь хоть какое-нибудь представление о том, в какой точке небосвода находится Земля, можно было бы попробовать направленный радиолуч. Но здесь, вероятно, всегда такие тучи и туман, не поймешь даже, день или ночь. Даже инфракрасные средства оказались бессильны – я не смог найти Солнце. Что касается работы на прием… попробуем, хотя…

Как бы то ни было, за нами следят с Земли. У нас есть аварийное средство дать SOS – три взрыва атомных зарядов, если не ошибаюсь. В крайнем случае применим это. Вот и все у меня.

Наступила пауза. Доктор передал Радисту листки протокола.

– Теперь разрешите мне, – сказал Командир. – Товарищи коммунисты! Венера сурово встретила нас, первых людей, высадившихся на ее поверхности. Мы уже теперь, всего через пятьдесят часов после прибытия сюда, можем составить себе представление об огромных, во многих отношениях неожиданных трудностях, которые нас здесь ожидают. Положение усугубляется еще аварией звездолета и трагической гибелью нашего товарища. Но все это не должно запугать нас, не дать нам вспомнить нашу задачу. Трудности и опасности нашей работы не следует преуменьшать, но их не следует и преувеличивать.

Трезво оценить обстановку, учесть все наши возможности, сосредоточиться на одной мысли – как выполнить порученное нам дело. Разумеется, можно было бы дать сигнал «терпим бедствие», выставить радиомаяк, запереться в звездолете и спокойно отсиживаться до прихода помощи. Продовольствия хватит, воду и кислород можно добыть – чего лучше? Боюсь, что кое-кто из вас уже подумывает об этом. И оправдание готово: чего, мол, еще можно требовать от экипажа звездолета, потерпевшего аварию? Товарищи коммунисты! Родина наша ждет от нас другого. Наши товарищи ждут от нас другого. Конечно, если мы не сделаем нашего дела, его сделают за нас другие. Не мы, так другие пойдут на поиски «Урановой Голконды», не мы, так другие установят маяк номер один, первый ориентир, с которого начнется завоевание Венеры человеком. Не мы, так другие в этих неслыханно трудных условиях проложат нашей стране дорогу к неисчерпаемым энергетическим богатствам Венеры. Но разве мы, экипаж звездолета «ЭР-68», хуже других советских людей? Ведь именно нам оказал наш народ великую честь быть первыми в этом деле. И мы покажем себя достойными этой чести. У нас есть кое-какие радиометрические данные, полученные беспилотной разведкой в прошлом году, о приблизительном расположении «Урановой Голконды». Один из нас останется здесь, в звездолете, присматривать за работой небольшого кругового радиомаяка, который мы установим. Остальные, взяв необходимые материалы, снаряжение, продовольствие, двинутся на поиски. Выйдя к границам «Голконды», сооружаем маяк, питающую его энергетическую установку и возвращаемся по пеленгу к звездолету. Предварительно можно будет дать сигнал бедствия. Таково мое решение как Командира, и я призываю вас, товарищи коммунисты, всемерно помочь мне претворить его в жизнь. Вот все, что я хотел сказать.

У кого есть вопросы – пожалуйста.

– Можно мне? – тихо сказал Инженер. – Кто останется здесь?

– Вы, – ответил Командир.

– Но… – Инженер сморщился и схватился за руку. – Вы не имеете права по инструкции покидать корабль.

– Инструкцию составляют люди, инструкцию изменяют люди. Вас послать в экспедицию я не могу.

– Из-за руки?

– Да.

– Ответственность за установку маяка несу я.

– Мы все несем эту ответственность, – жестко сказал Командир.

– Присоединяюсь как секретарь парторганизации к мнению Командира, – веско сказал Доктор.

Он остался один.

[Далее текст отсутствует.]

Экипаж «Хиуса»[2]

Алексей вернулся поздно вечером, усталый и злой. В комнате шторы были опущены, на кровати лежал Вальцев и курил, уставившись в потолок. На полу около его кровати стояла грязная тарелка с окурками, окурки были разбросаны по полу, и дым стоял такой, что Алексей только носом покрутил – ну и ну!

– Ты что – зубы болят? – спросил он, с кряхтеньем опускаясь на свою кровать и принимаясь за сапоги.

– Болят, – равнодушно согласился Вальцев, не поворачивая головы. Он был небрит, всклокочен и лежал на кровати прямо в ботинках и в пиджаке. Алексей посмотрел на него с удивлением и сочувствием и стал раздеваться.

– Давно болят? – спросил он, надевая пижаму.

– Да, брат… очень давно, – сказал Вальцев с какой-то странной интонацией в голосе.

– Ты бы к врачу пошел, чудак…

– Не поможет, – со вздохом сказал Вальцев, подымаясь, – это, Алеха, такой зуб, что никакой врач не поможет…

Он помолчал, сидя неподвижно, сгорбившись и уперевшись руками в расставленные колени, потом наклонился и начал подбирать окурки и укладывать их в тарелку.

– Ты знаешь, сегодня… приехали наши ребята, – проговорил он, ставя тарелку на стол, – пилоты и геологи… Сашка Бирский, Гришка Ершов… кто там еще?..

– Знаю, – перебил Алексей со вздохом, – я уж познакомился… – …и этот… Цицин Андрей – геолог, мы с ним пол-Тибета прошли…

– Что, познакомился уже? Когда это ты успел? – удивился Вальцев, вытаскивая из портсигара папиросу.

Алексей рассказал о битве за колючей изгородью. Вальцев с отвращением курил, неохотно улыбался.

– Повезло тебе, – сказал он и снова повалился, задрал ноги на спинку, – если б не Сашка – конец бы твоим приключениям…

Алексей взял полотенце и пошел мыться.

– Левка, открыть форточку надо… – начал он, входя в номер, но Вальцева уже не было. Алексей поднял штору, открыл окно, подивился еще раз густоте табачного дыма и стал прибирать на столе. Засунул в тумбочку толстый том «Электроники» и пачку каких-то технических журналов с унылыми обложками, повесил на гвоздь вальцевский шлем, вытряхнул мусор из карандашницы, собрал в тарелку окурки, аккуратно разложенные по краям стола и, проклиная Вальцева, который на днях расколол пепельницу, объясняя преимущества атомного топлива перед химическим, пошел и помыл тарелку. На столе оставалась еще куча исписанных листков – Вальцев писал статью.

Алексей начал собирать их и вдруг увидел свое имя. «…И это не твое дело. Алексей – замечательный человек, не тебе его судить, и если б ты только знал, как мне надоели все эти твои…»

Алексей побагровел, поспешно отбросил листки и сел на кровать. Фу ты, черт, как неудобно получилось… Тонкий женский почерк, это, наверное, от Маши… Черт дернул лезть в эти листки… Алексей расстроенно закурил и, стараясь не глядеть в сторону стола, принялся подметать пол. Неприятная это штука – личная жизнь. Ну, кажется, все уже хорошо: замечательный парень, прекрасный работник, любят его все – славный, веселый, жизнерадостный, известный ученый, и – приходит женщина… Он ее, видно, здорово любит… Несмотря ни на что…

Но и красива же! Алексей вспомнил изящный профиль женщины в черном платье на фотографии. Гордая красота!

Вошел хмурый Вальцев, посмотрел на Алексея.

– Лопать будешь?

Подошел к столу, резким движением собрал бумаги, запихнул в ящик. Несколько листков упало на пол. Он подобрал их, бегло просмотрел, бросил на стол.

– Пойдем к Ершову – там собираются сегодня все наши, – выпьем. Завтра выходной – отоспимся.

– Денег нет, – нерешительно сказал Алексей.

– Не говори ерунды, – разозлился Вальцев.

– Да нет… Понимаешь, неудобно вроде…

– Чтот-т-ты… Пошли. Пошли, не искушай…

– Да ну, незнакомые люди, что я там буду… – отбивался Алексей.

– Не искушай, говорю!.. – Вальцев поволок его к двери, поддал коленом. – Денег у него нет!.. Ступай, ступай ножками, а то вот придам начальную скорость – до Москвы не остановишься!

Они пошли вдоль длинного коридора. Гостиница-общежитие при Большом Северном ракетодроме начинала субботний вечер. Из-за стеклянной двери красного уголка доносились стук и лихие возгласы – там играли в пинг-понг. Прошел навстречу Зорин в полосатой пижаме, держа за ручку мальчугана в панаме, волочившего на веревке толстого белого кота. Кот сопротивлялся с молчаливым остервенением. У дверей пятого номера курил унылый молодой человек с пепельницей в руках. Ему не разрешали курить в комнате. Выскочили из-за поворота две хорошенькие нарядные девушки, наткнулись на Алексея, прыснули, застучали высокими каблуками вниз по лестнице в общий зал, откуда доносились звуки, напоминающие пластинку с массовой сценой из «Князя Игоря», пущенную наоборот. Группа плечистых парней радостно хохотала вокруг очкастого с пышной шевелюрой: пышная шевелюра рассказывала анекдоты о пассажире, ехавшем на верхней полке. Из раскрытых дверей какого-то номера плыл табачный дым и звали Витю. Потом хор грянул популярную мелодию «Взвейтесь соколы орлами…».

Алексею вдруг стало очень весело и хорошо. Он засмеялся и стукнул Вальцева по спине:

– Да не грусти ты, старый сундук! Сейчас выпьем, попоем… Как там у вас – принято петь в компании?

Вальцев усмехнулся и сказал, что время покажет. Они поднялись на третий этаж и, не постучав, вошли в номер, на двери которого висело изображение черепа со скрещенными костями и с надписью: «Стучите!» Череп был изображен очень хорошо, но повешен вверх ногами.

Номер был большой – на трех человек, посередине стоял стол, на котором красовались бутылки, тарелка с нарезанной колбасой, полосатый носок, куча ножей и вилок, тазик с водой и зеркало. Перед зеркалом, неестественно выпятив челюсть, сидел молодой человек, покрытый сверкающей пеной. Он скосил глаза на пришедших, невнятно проговорил: «Привет!» – и, ужасно исказив лицо, принялся рассматривать себя в зеркале, вытянув шею, обмотанную махровым полотенцем. На столике у окна другой молодой человек в пестром шерстяном свитере резал хлеб, укладывая его в большую фотографическую кювету. При этом он жевал огурец, пел про черные глаза, двигал бедрами и играл в шахматы сразу на двух досках с двумя другими молодыми людьми, из которых один оказался Сашей Бирским, а другой – тем самым веселым пилотом в ярчайшем шарфе, которого Алексей видел несколько дней назад на ракетодроме.

Молодой человек в шерстяном свитере обернулся, проглотил огурец и весело проговорил, обращаясь к Вальцеву:

– Представь, Лев Николаевич, представь капитана!

Знакомясь, он крепко пожал Алексею руку, отрекомендовался Андреем Цициным, отметил, что будет чертовски рад иметь такого спутника, немедленно перешел на «ты», потребовал, чтобы убрали со стола полосатый носок, посоветовал Вальцеву не сходя с места побриться под угрозой немедленного уничтожения, сделал ход на обеих досках и вновь обратился к хлебу, напевая во все горло и выделывая ногами замысловатейшие па. Пожав руку веселому пилоту, который все время ласково улыбался, но имя свое сообщил крайне неразборчиво, Алексей почувствовал себя здесь совсем своим, но был несколько охлажден неприязненным кивком Бирского, проговорившего ледяным тоном: «Мы уже, кажется, знакомы». При этом Бирский осторожно ощупал лиловый синяк над глазом, может быть, впрочем, случайно. Вальцев взялся за подбородок, поскрипел щетиной, неожиданно повеселел и с криком «Ох, и напьюсь же я!..» запустил полосатым носком в бреющегося молодого человека, который в этот момент брил верхнюю губу, оттянув ее книзу и придав лицу то сосредоточенное выражение, которое бывает только у бреющихся людей и у школьников, когда они ловят муху во время урока. Молодой человек взял тазик и стремительно направился к Вальцеву, предварительно сообщив, что он просто не знает, что с ним сделает. Вальцеву же это было, по-видимому, очень хорошо известно, потому что он обратился в бегство, крича, что это несправедливо, что так можно бриться и до бесконечности, потому что при таких темпах, пока бреешь левую щеку, успевает вырасти борода на правой, и чтобы его преследователь побоялся бога. На это преследователь резонно ответил, что бога нет, и пошел умываться, а Вальцев занялся бритьем.

Алексей взялся откупоривать бутылки, веселый пилот проиграл партию и начал вскрывать консервы, Бирский, схватившись за волосы, повис над доской, окончательно погибнув для общества, как отметил Вальцев, повеселевший и взмыленный Андрей Цицин громко мечтал о закуске…

Буфет межпланетников[3]

Выйдя в широкий низкий коридор, Алексей Петрович схватился горстью за подбородок и задумался. Собственно, как будто ничего страшного не произошло. Любой на его месте принял бы предложение участвовать в такой экспедиции за честь.

Венера… Что она собой представляет? То, что проходили когда-то в школе, давно забылось. Хорошо бы найти энциклопедию и посмотреть. Пока ясно только, что там есть пустыни. Но до чего все это неожиданно! Всего несколько часов назад ему вручили предписание и выразили надежду, что и на этот раз он оправдает доверие… Интересно, знало ли начальство, на что его посылают? Алексей Петрович принялся вспоминать, и ему стало казаться, что генерал действительно смотрел на него как-то по-особенному, значительно, и пожал ему руку с особым чувством. Но если там было все известно, то почему его не предупредили? «Я бы не вел себя таким идиотом у Краюхина», – подумал Алексей Петрович. Венера, Венера… Говорят, эти межпланетные путешествия – чертовски трудное дело. Нужна особая сноровка, здоровье, хладнокровие. А работа на далеких планетах и того труднее. Но раз Краюхин выбрал его, значит, уверен, что он справится. Краюхину со стороны, безусловно, виднее. Тем более что от него, Алексея Петровича, потребуется только его обычная деятельность. Интересно, что Краюхин имел в виду, когда говорил об обычной деятельности? Ремонт и вождение машин? Скорее всего, просто привычка работать в пустыне. И в конце концов, все эти межпланетные путешественники такие же люди, как он. Раз могут они, сможет и он.

Алексей Петрович оставил подбородок и взялся за нос.

Мимо прошла хорошенькая девушка в белом платье, мельком взглянула на него и не удержалась – улыбнулась. Да, надо послать в Алма-Ату телеграмму, что командировка будет очень длительной. Жаль, нельзя повидаться перед экспедицией. А что бы это дало? То, что не смог сделать за два года, не сделаешь за пару часов. Ну и ладно. Предоставим все судьбе. Когда он вернется… (В памяти возникло фото из какого-то иллюстрированного журнала: герои безграничных пространств вернулись из космического рейса – цветы, улыбки, поднятые для приветствия руки…) Так вот, когда он вернется, то возьмет отпуск и поедет в Алма-Ату. Он подойдет к одному дому, нажмет кнопку звонка – один длинный и один короткий – и тогда… Алексей Петрович сердито потряс головой и решительно двинулся вдоль коридора. У лифта он остановил рослого красивого человека в легком изящном костюме и спросил, где находится столовая.

– Столовая? – протянул тот, окидывая Алексея Петровича внимательным взглядом. – Столовая на шестом этаже. Но она сейчас закрыта. Вы кого-нибудь ищете?

– Почему ищу? – удивился капитан. – Я… Мне нужно пообедать, только и всего.

– Хм… Тогда вам лучше идти в ресторан. Это напротив, через улицу. Этажом ниже есть буфет межпланетников, но посторонние у нас обычно не обедают. Всего наилучшего.

Прежде чем ошеломленный таким тоном и словами Алексей Петрович успел что-либо сказать, человек в изящном костюме повернулся и, не торопясь, пошел прочь.

– Вот нахал, – подумал вслух Алексей Петрович. – Да еще и франт вдобавок. Пижон.

И хотя он тут же вспомнил, что красавец этот, вероятно, межпланетник, то есть один из тех героев, которых фотографируют и встречают с цветами или хоронят в мрачных ледяных пропастях бесконечного пространства, а потому имеет какие-то основания смотреть на простых смертных несколько свысока, никакого желания найти оправдание поведению «пижона» у него не появилось.

Буфет межпланетников оказался огромным светлым залом, ослепительно чистым, прохладным и шумным. За столиками группами по два-три, а кое-где и по пять-шесть человек сидели мужчины и женщины, пожилые, молодые и даже совсем юные.

Алексей Петрович сразу же отметил с любопытством, что многие из них носят темные очки. Некоторые были значительно бледнее, чем это полагается в такое время года. У других был очень усталый вид, они ели молча, поспешно и сразу же уходили.

Алексей Петрович облюбовал себе столик у раскрытого окна и, когда официантка приняла заказ (безо всяких возражений, вопреки его тайным опасениям) и ушла, стал осматриваться.

По-видимому, перерыв заканчивался. Большинство обедавших допивали компоты и соки, оставляли деньги и уходили. Зал быстро пустел, становилось тише, и тогда Алексею Петровичу стало слышно, что говорили за соседним столиком. Там расположились четверо. От Алексея Петровича их отделяла тумбочка с большим фикусом, и он мог незаметно разглядывать и слушать их, потому что и их разговор, и их наружность, и манеры сразу привлекли его внимание, напомнив о совете Краюхина «посмотреть и послушать». Люди эти, по-видимому, тоже только что пообедали и теперь сидели и курили над стаканами светлого вина. Говорили они довольно громко, не стесняясь, как люди, привыкшие чувствовать себя здесь как дома. Скоро Алексей Петрович знал их всех по именам. Место слева занимал худощавый сутулый человек лет сорока, с нездоровым, землистого цвета лицом. Его называли Петей и Петром Васильевичем. Напротив него сидел Михаил Иванович, румяный толстяк в голубой шелковой рубашке с короткими рукавами, открывавшими его белые, полные, как у женщины, руки. Рядом с Михаилом Ивановичем, придерживаясь за его плечо, покачивался на стуле смуглый, обритый наголо парень, непрерывно куривший папиросу за папиросой. Звали его Гришей, и, когда к нему обращались, он медленно задумчиво улыбался, прекращая свое покачивание, и наклонялся к столу. Спиной к Алексею Петровичу сидел Федя. Фикус почти полностью скрывал его, но его низкий хриплый голос был слышен хорошо.

Говорил Петр Васильевич, устало помаргивая и глядя то в свой стакан, то на собеседников, а те внимательно слушали, изредка вставляя короткие замечания.

– …Но вот в чем дело: горючего оставалось в обрез. Воронин подумал и говорит: «Пристраивайся так, чтобы держаться на высоте километров в триста от поверхности и идти по круговой орбите». Дал координаты, посмотрел на меня. «Не сорвешься?» – спрашивает. Я отвечаю, что постараюсь не сорваться, а сам думаю: «Какая же это у нас будет скорость?» Да…

Ну пошли мы, Воронин считал, что они погибли где-нибудь в скалах западнее Ледяного Плато. Ты, Гриша, водил туда картографов и, должно быть, помнишь эти места.

Гриша перестал раскачиваться, улыбнулся и сказал:

– Пропасти глубиной до трех километров, отвесные скалы.

– Точно, – кивнул головой Петр Васильевич и продолжал: – Но был шанс, что им удалось сесть удачно. И Воронин решил не упускать и этот шанс. Выжал я из ракеты все что можно. Нет, не хватает мощности. Ныряет, и только. Вот-вот носом врежемся. «Ну, – думаю, – прощайся с жизнью, дорогой товарищ». А Воронин все шипит: «Давай, давай, жми еще!»

Наконец после третьей или четвертой попытки удалось занять орбиту. Выключаю двигатель, жду. «Теперь глядите в оба, ребята», – говорит Воронин. А кому было глядеть? Юшков с самого начала свалился, Петренко со своей фотоаппаратурой возится, я от приборов ни на шаг отойти не могу. Воронин сам сел за локационный экран. Ладно, сделали мы так кругов двадцать, и после каждого круга он велел на полградуса менять плоскость орбиты, чтобы охватить локатором возможно большую площадь. Вот так… – Петр Васильевич описал рукой несколько замысловатых кривых, слушатели кивнули. – Да… Ну, крутимся два часа, три, четыре. Спрашиваю Воронина, что видно.

Он только рукой махнул. Ничего. Никаких следов. Как сквозь землю провалились. Очень мешало Солнце. Ты помнишь, Гришка, какое оно там? Каждый раз, когда оно выскакивало из-за горизонта, мне казалось, что мы ныряем, я хватался за стартер, и ракета подпрыгивала. И каждый раз Юшков стукался головой о мою спину. Наконец Воронин сказал, что это дело бесполезное, и приказал ложиться на обратный курс. Петренко было заныл, что ему надо произвести еще несколько снимков, и стал просить сделать еще несколько кругов…

– Петренко в своем репертуаре, – усмехнулся Гриша.

– Воронин так глянул на него, что он боком, боком назад и заполз обратно в свою каюту. Да… И пошли мы обратно.

– Значит, никакой надежды? – спросил толстый Михаил Иванович.

Петр Васильевич не ответил, поднял к губам стакан и отпил немного.

– Даже если они не разбились, – заговорил Гриша, – у них не могло быть никакой надежды, разве что на вашу помощь.

Но найти их таким образом… – Он усмехнулся и покачал головой. – Это только Воронину могло прийти в голову.

– У них не оставалось ни горючего, ни кислорода, – пробормотал Федор. – А если они сели еще и на освещенную сторону – Меркурий – страшное место. Самая скверная планета.

Это уже третья экспедиция, которая там погибла.

– Ее нельзя считать, – возразил Петр Васильевич. – Это была актинографическая экспедиция, и они сели на Меркурии только из-за аварии.

– Все равно.

– Все равно в том смысле, что мы не скоро узнаем, что с ними случилось, ты хочешь сказать? Согласен. Как о Еськине, Кукскико, Лядове и о многих других. За их светлую память!

Все четверо подняли стаканы и молча выпили.

– Вся беда в том, – после небольшой паузы сказал Петр Васильевич, – что мы связаны малым запасом свободного хода.

Лучшие из наших ракет остаются без горючего в самый опасный момент. Вот в чем вопрос. Чего думают наши…

– Погоди, – перебил его толстяк. – Ведь ты не знаешь, два года здесь не был. Ты о «Хиусе» слыхал что-нибудь?

– О «Хиусе»? Это устройство для использования термоядерных процессов, кажется? Слыхал, конечно. А что?

– Ну, ты, брат, отстал, – заметил Гриша, улыбаясь и похлопывая его по руке. – Это же новая эра, можно сказать!

Тут Алексею Петровичу принесли салат и стопку ледяной водки. Взяв стопку, он шепотом повторил: «За их светлую память!» – и залпом осушил ее. Это несколько отвлекло его от разговора. Когда он снова прислушался, то сначала ничего не понял.

Говорил толстяк, убеждающе похлопывая ладонью по столу:

– Да в том-то и дело, дорогой Петр Васильевич, что с «Хиусом» эти соображения теряют всякий смысл. Здесь же совсем другое. Долго объяснять, ты лучше зайди ко мне, я тебе дам последний номерок «Космонавта», там прекрасная статейка по этому поводу.

– Здесь, Петро, не просто механическая сила отдачи, – вмешался Федор. – Здесь фотонное давление, понимаешь? Плазмовый шнур мгновенно освобождается от магнитного поля и распадается в облако…

– Да знаю я эту азбуку, – раздраженно махнул рукой Петр Васильевич. – Еще в институте над ней сидел. Не пойму только, как можно полезный эффект такой штуки увеличить настолько, чтобы применять ее практически. Тем более в нашем деле…

– Господи, – воскликнул Гриша. – Да ведь он еще ничего не знает об «абсолютном отражателе»! Нет, так ты ничего не поймешь. Возьми у Михаила Ивановича журнал, там увидишь.

Толстяк поднялся и стал разливать в стаканы вино.

– Самое главное, – сказал он, – что ты вернулся цел и невредим. Как ни говори, а этот твой рейс был ой-ой-ой! – Он сморщился и покрутил головой.

– Да еще с таким командиром, как Воронин, – добавил Гриша.

Петр Васильевич решительно поднял руку.

– Воронина ты не задевай. Он очень хороший командир, смелый, знающий. Посмотрел бы ты, какой он расчет сделал для обратного полета! Ведь мы буквально на соплях долетели, баки были пусты и сухи, как печные трубы. А он заставил на себя работать даже старуху Луну. Ни одной неточности.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением сказал Гриша и отпил из своего стакана. – Может, это и так. Но уж очень он рисковать любит, этот твой Воронин. Помнишь историю с англичанами? Как он тогда выбрался, не понимаю.

– Ладно вам, – сказал толстяк. – В общем, я хотел сказать, что мы все рады, что ты снова дома. А вот нам с Гришей скоро в путь.

– А куда? – Петр Васильевич живо повернулся к нему.

Но в эту минуту за столиком недалеко от них раздался взрыв молодого хохота, и ответа толстяка Алексей Петрович не расслышал. Разговор этот очень заинтересовал его. Он понял, что ему удалось услышать беседу богов – настоящих, прошедших через все испытания своей профессии межпланетников, причем как раз в такое время, когда это больше всего на свете занимало его. Молодежь приутихла, и он снова прислушался, неторопливо управляясь с борщом.

– Запасы огромные, практически неисчерпаемые, – оживленно говорил Михаил Иванович. – «Не счесть алмазов», так сказать. Уран, торий, даже, как предполагают, заурановые элементы. И все это буквально под ногами.

– Вот добраться туда будет трудновато, до этих запасов, – заметил Гриша. – Вообще, все планеты с атмосферами – гадость.

– Кроме Земли, конечно, – сказал Федор. – Да, трудно будет добраться до Голконды. А еще труднее…

– Еще труднее будет дотащить эти сокровища до дому. Не понимаю, – толстяк поскреб мизинцем недоуменно вздернутую бровь, – на что старик рассчитывает? Но у него есть что-то на уме, или за двадцать лет знакомства я ничего в нем не понял.

– Работа на будущее. А наше дело – вперед, к звездам. – И Гриша прочитал звонко:

Как аргонавты в старину,

Покинув отчий дом,

Поплыли мы, тирам-та-там,

За золотым руном.

Голконда… В старое доброе время мы не мечтали ни о каких таких сокровищах. Нужно было лететь и исследовать. Сколько открытий! Сколько новинок!

– Помните Каллисто? – спросил Петр Васильевич.

– Ого, помним ли мы Каллисто! – отозвался Гриша. – Аммиачный туман и всякая ползучая гадость. Мы привезли тогда полудохлого червяка длиной в три метра, и как же ликовали наши биологи! Но больше я туда, надеюсь, не вернусь. Каллисто… Зеленый мир, тьфу!

Толстяк улыбнулся и обратился к Федору:

– Поговаривают, что скоро снова направляют туда экспедицию. Полетишь?

– Нет уж, дудки. Разве что опять с Гладковым.

– А если бы с Краюхиным?

Алексей Петрович отложил ложку и замер.

– Или с Краюхиным. Старый диктатор как никто знает свое дело. Но ведь ему запрещено летать в опасные рейсы. А так – пожалуйста!

Все почему-то рассмеялись.

– Помнишь, десять… нет, одиннадцать лет тому назад?

Федор поднял руку к лохматой макушке, и все рассмеялись еще громче.

– Ну и что же, с кем не бывает, – сказал Михаил Иванович, вытирая ладонью глаза. – Но ты, я вижу, не забыл всемилостивейшей оплеухи!

– Еще бы! – проворчал тот. – Ручка у него тяжелая. Как влепил, искры из глаз, сразу в чувство привел.

– Кстати, о Краюхине, – заговорил Петр Васильевич. – Ведь это, конечно, его инициатива насчет «Хиуса»?

– Разумеется. – Гриша поднял указательный палец, выпучил глаза и глухим голосом, имитируя кого-то (Алексей Петрович сразу понял – кого) пробубнил: – «Все сокровища вашей Урановой Голконды останутся там, где они есть, пока мы не научимся пользоваться фотонными двигателями». И еще: «Мощное, удобное в управлении устройство с практически неограниченным запасом хода – вот что нам нужно. Так. И пока единственный путь получить такое устройство – это взяться за «Хиус». Так».

– Так! – хором сказали все и снова засмеялись.

– И когда он войдет в строй, этот «Хиус»? – спросил Петр Васильевич.

– Уже вошел, – сказал толстяк. – Собственно, это уже второй. А первый сгорел при испытаниях.

– Жертвы?

– Ты, наверное, не знаешь. Петросян, из молодых. Хороший пилот, умница.

– А мне почему-то кажется, что наши старые ракеты еще послужат, – сказал Петр Васильевич, помолчав. – Я, конечно, плохо знаком с фотонными двигателями, но…

– Нет, Петр Васильевич, – раздался вдруг звучный веселый голос. – Время старых ракет проходит!

Алексей Петрович поднял глаза, поперхнулся и закашлялся: у столика старых межпланетников стоял тот самый «пижон», с которым он разговаривал у лифта. Только теперь на его крупном красивом лице не было и тени пренебрежительного и брезгливого выражения, так покоробившего час назад Алексея Петровича. Напротив, оно светилось радостью, широкая улыбка открывала блестящие ровные зубы, глаза весело сверкали.

– Сашка, черт! – воскликнул Петр Васильевич, вскакивая с места. – Здравствуй, геолог несчастный!

Он расцеловался с «пижоном». Официантка, тоже радостно улыбаясь, придвинула к столику еще один стул, и «пижон», пожав руки остальным, уселся.

– Как рейс, Петя? – спросил он.

– Все хорошо… у нас, конечно. А Гершензон погиб со своими ребятами.

– Слыхал. Слыхал. Жалко Мишу. Да и других жалко.

Он помолчал, следя, как толстяк наливает вино в подставленный перед ним стакан.

– Я все боялся, что Воронину взбредет в голову тоже сесть.

Тогда бы и вам пришлось туго. На наших нынешних гробах садиться где попало еще нельзя. И неизвестно, будет ли когда-нибудь можно. Ну, когда ваш доклад?

– Послезавтра, – сказал Петр Васильевич. – Отчитаемся, попируем и – в отпуск. Домой, брат! – Он радостно засмеялся и хлопнул «пижона» по плечу. – Придешь на доклад?

– Нет, Петенька, рад бы, да не могу.

– Почему?

– Да ведь он тоже с нами на Голконду, – сказал толстяк. Старая компания.

«Пижон» комически развел руками и подмигнул.

– Вот оно что! – протянул Петр Васильевич. – Теперь я понимаю. На «Хиус», значит, выпросились?

– Выпросились, Петя. Так что на ближайший год сидим с тобой за одним столом в последний раз.

– Хорошо, если только на ближайший, – задумчиво проговорил Федя. – Голконда – это не шутка, как я слыхал. Да и «Хиус» – новое дело.

– Не каркай, Федя, – сердито огрызнулся толстяк. – Не дурачки летят, небось не сорвемся.

«Пижон» с улыбкой смотрел на них, потом вздохнул и сказал:

– Совсем как в старину. Все сидим за одним столом. Не часто так бывает.

– Да и то далеко не все.

– Из нашего выпуска – почти все, – возразил толстяк. – Не хватает только Махова, он начальником на «Циолковском» с января. А остальные – живые, конечно – все.

– Так ты домой после отчета? – обратился «пижон» к Петру Васильевичу.

– Домой, Сашка. Годичный отпуск, месяц в санатории…

– На север, конечно?

– Разумеется. Все, кто ходит во внутренние рейсы, проводят санаторный период в Карелии. А затем к себе в Новосибирск, огородик разводить.

Гриша презрительно фыркнул.

– Так тебе и поверили. «Огородик»! Обложится книгами и будет изобретать в пику Краюхину, вот увидите!

Бифштекс остывал. Алексей Петрович с изумлением и почтением присматривался к этим людям, так просто и бесхитростно, словно о загородной прогулке, разговаривающих о необыкновенных вещах, о которых можно прочесть разве что в книгах. Но не это было самым удивительным. Их манера обращения друг с другом, каждая фраза, каждый взгляд, которыми они обменивались, выдавали странную и нежную привязанность, не совсем подобающую, по мнению Алексея Петровича, мужчинам их возраста и положения. Он даже забыл про грубость «пижона» Саши, невольно поддавшись обаянию ласковой теплоты, которая светилась в его глазах, обращенных на Петра Васильевича. Все они – и Гриша, обнявший «пижона» за плечи, и толстяк, хлопотливо подливающий вино, и молчаливый Федор, и Петр Васильевич с его добрым усталым лицом, – все они, обменивающиеся дружескими шутками и любовными взглядами, словно не было ада у одних за спиной, у других – в недалеком будущем, – страшно нравились Алексею Петровичу, и он невольно подумал, удастся ли и ему стать таким же, как они? Между тем разговор продолжался.

– Ты пилот, Петруша, – говорил «пижон», – и, конечно, понимаешь в машинах больше, чем я. Но я считаю, что при нынешних средствах нам оставаться нельзя. Они чудовищно стесняют нас…

– Вот-вот, о чем я и говорю, – вставил толстяк.

– …лишают свободы в пространстве, заставляют соразмерять свои намерения с прочными, как тюремные стены, законами природы. А это человеку не подходит. И пусть у «Хиуса» в том виде, в каком он сейчас, тысячи недостатков. Пусть мы еще не умеем полностью контролировать страшную реактивную мощь плазмы. Но я верю: пройдет год-два, и мы будем с презрением оглядываться на теперешние импульсные пукалки и полностью пересядем на фотонную технику.

Петр Васильевич с сомнением покачал головой.

– Вы сами, ребята, говорили, что первый «Хиус» сгорел.

– Ну и что же? А сколько сгорело ракет за последние два десятка лет?

– Но зачем же рисковать в таком серьезном деле, на которое вы идете сейчас? – Петр Васильевич яростно втиснул окурок в пепельницу. – Пусть ваш «Хиус» пройдет нормальные испытания, совершит пробные пролеты внутри лунной орбиты, а тогда уже можно…

– С такими мыслями мы до сих пор еще топтались бы на Земле, не решаясь прыгнуть, – укоризненно проговорил толстяк. – Без риска никогда ничего не получится.

– Да ведь ты так и не думаешь, Петр, я тебя знаю, – ласково сказал «пижон». – Ты просто чертовски устал и расстроен гибелью Гершензона. И ты никогда не говорил бы этого, если бы сам участвовал в нашей экспедиции, правда?

Петр Васильевич пожал плечами и отвернулся. «Пижон» взглянул через стол. На мгновение глаза его встретились с глазами Алексея Петровича. И сейчас же ласковое выражение исчезло с его лица. Оно снова стало таким же брезгливым и пренебрежительным, как тогда у лифта. Он нагнулся к Грише, сказал что-то вполголоса, и оба они посмотрели на Алексея Петровича. Несомненно, капитан бы покраснел, если бы мог. Да он и покраснел – внутренне. Но цвет его обожженного солнцем лица, конечно, не изменился.

– Что, в наш буфет стали пускать всех, кому вздумается? – громко сказал «пижон», обращаясь к толстяку. Тот растерянно огляделся.

Гриша положил «пижону» руку на плечо и примирительно проговорил:

– Не надо, Саша.

Алексей Петрович встал, положил на стол деньги и, стараясь идти как можно медленнее, с независимым видом двинулся к выходу. Ругаться или просто грубить он не хотел, да и не умел толком. У буфетной стойки он задержался, чтобы купить папирос, и услыхал, как «пижон» горячо говорил кому-то:

– Нет, не все равно. Им нечего здесь делать, ходить, слушать и пускать слюни от умиления, чтобы потом рассказывать знакомым. Пусть все эти журналисты, делегации, праздные вояки держатся подальше от наших горестей и радостей. Нельзя позволять им лезть в наши души грязными пальцами. Мы – это мы, и только. Ведь, по сути дела, только здесь мы можем говорить обо всем откровенно. И незачем давать посторонним совать нос в наши дела и наши могилы.

Выйдя из буфета, Алексей Петрович посмотрел на часы. До трех оставалось еще полчаса. Он остановил первого же проходившего мимо человека и спросил, где читальня. Необходимо было узнать о Венере. Вряд ли путешествие на Венеру менее почетно, чем на какую-то Голконду. А после – после они встретятся с этим «пижоном» как равный с равным и поговорят по душам.

Лев Вальцев объясняет[4]

– Нет, это не я, – сказал Вальцев, накрывая на стол. – Это Краюхин. Понимаешь, он-то еще раньше знал, что на совещании ты ничего не поймешь, и попросил меня ввести тебя во все подробности нашей работы. Кроме того, разговор в такой обстановке гораздо приятнее, чем в кабинете.

Он отступил на шаг, любуясь живописным натюрмортом бутылок, консервных банок и свертков в пергаментной бумаге.

– Обстановка подходящая, – согласился Алексей Петрович и добавил оглядываясь: – Вообще, живешь ты, Лева, как буржуй. Жена?

Он указал на висевшую над пианино фотографию красивой грустной женщины в черном, закрытом до шеи платье. Вальцев мельком взглянул.

– Да… нет. Ладно, об этом потом. Сейчас время говорить о королях и капусте, о сургучных печатях и о… о чем там еще?

Одним словом, садись, и приступим. Тебе коньяку? Водки? Вот здесь балычок, а там… В общем, сам разбирайся.

– Кстати, – сказал он немного погодя, когда были осушены первые рюмки. – Знаешь, кто втравил тебя в эту историю?

– В какую?

– В экспедицию.

– Краюхин? – Алексей Петрович выложил себе на тарелку полбанки пряно пахнущего паштета.

– Нет. Я. И начал я еще с позапрошлого года, как только вернулся из Алма-Аты. Благодарен ли ты мне, краснолицый брат мой?

– Сук-кин сын, – с чувством проговорил Алексей Петрович.

– Вот то-то… Конечно, никакие рекомендации не помогли бы, если бы ты не понравился Краюхину. Но он видит людей насквозь. Особенно таких, как ты.

– Это каких же?

– Таких… Честных, прямодушных служак, для которых дело есть три четверти жизни.

– Мерси. Это он тебе сам сказал?

– Почти что. Да, он с тобой ведь беседовал?

– Беседовал.

– Расскажи.

Алексей Петрович рассказал, причем не удержался и упомянул об оскорбительном намеке Краюхина. Вальцев рассмеялся.

– Так и сказал – «не женаты, конечно»?

– Мгм…

– Не обижайся. Ты, конечно, не красавец, да и я, и он тоже, но он имел в виду, что ты, вероятно, не успел жениться за несколько недель, которые прошли со дня, когда он получил твое личное дело.

– А почему бы и нет? Впрочем, это все ерунда, брат. Давай-ка лучше я буду спрашивать, а ты отвечай.

– Идет.

Вальцев закинул ногу за ногу, поднял рюмку и стал глядеть поверх нее на Алексея Петровича. Тот на минуту задумался.

– Давно ты работаешь у межпланетников?

– Почти десять лет. Летал два раза на Луну и раз на Марс.

– И мне ничего не говорил, скотина!

– А для чего? У нас не принято хвастать такими вещами.

Кроме того, наша работа в Каракумах числилась секретной – это была проверка одной теории, созданной на основании некоторых находок на Марсе. Так что болтать много было нельзя.

– Ну, положим. И сейчас мы отправляемся на Венеру тоже для проверки этой самой… теории?

– Твое здоровье. Нет, почему? Та теория оказалась никуда не годной, и из ее обломков создана новая, правильная. Речь шла о проблеме происхождения радиоактивных веществ на планетах. Наша же теперешняя задача гораздо более практична… ближе к жизни, так сказать.

Он нагнулся над столом и отправил в рот кусок ветчины.

– Вот послушай-ка… Тебе, конечно, смерть как интересно узнать, что такое Голконда, и что такое «загадка Яниса», и все прочее.

Алексей Петрович кивком показал, что не отрицает этого, и уселся поудобнее.

– Лет семь назад ученые на искусственных спутниках, запущенных вокруг Венеры, обнаружили там область мощного радиоактивного излучения. Точно локализовать ее было невозможно из-за сплошной вековой облачности…

– Из зерен аммиака… – вставил Алексей Петрович.

– Из зерен… Не из зерен, а из кристаллов. Не в этом дело.

Короче говоря, нащупали эту область зондами-автоматами.

Понятно, всех это страшно заинтересовало. Судя по мощности излучения, там должны были лежать – и, несомненно, лежат прямо на поверхности миллионы и миллиарды тонн всяких радиоактивных руд, настоящее сокровище. Условно эту область назвали Урановой Голкондой.

– Красивое название.

– Да. Несколько лет Голконду исследовали с искусственных спутников. Подобраться к ней вплотную и пощупать, так сказать, руками все не удавалось. Высадиться на Венере очень трудно, мешают ужасные бури в ее атмосфере и еще кое-какие явления, на этом сломала себе шею не одна экспедиция. Ну вот. У нас в управлении был крупный геолог, латыш, Янис.

Голконда стала для него идеей фикс. Долго он ходил по всяким инстанциям и наконец добился разрешения на попытку высадиться в том районе с помощью спортивной ракеты. Его назначили начальником, в пилоты он пригласил Строгова, который уже давно славился своим мастерством. С ними летели еще два человека. С большим трудом им удалось сесть где-то километрах в двадцати от границы Голконды. Янис оставил Строгова у ракеты, а сам с остальными двумя отправился на разведку. Что там произошло – неизвестно. Янис вернулся к ракете через двое суток один, страшно истерзанный, обожженный, больной «песчаной горячкой». Он принес образцы урановых, ториевых и других активных руд – богатые руды, просто загляденье – и клочок красноватой массы, похожей на резину. Показав ее Строгову, он сказал: «Бойтесь красного кольца». Больше до самой смерти он не произнес ни слова.

Умер на обратном пути. Вот так-то, Алеха.

Вальцев опустил голову и замолк. Алексей Петрович не двигался.

– Дальше, – сказал он.

– Вот… Анализ образцов показал, что Голконда – действительно одно из богатейших месторождений активных руд во Вселенной. И мы должны будем удостовериться в этом и определить возможности его эксплуатации. Понятно?

– Понятно.

За окном сгущались сумерки. С легким фырканьем пронесся двухместный вертолет. Где-то печальный женский голос – вероятно, по радио – пел старинную русскую песню.

– А что стало с этим красным… веществом?

– Не знаю. – Вальцев покачал головой. – Кажется, оно не то распалось, не то затерялось. В общем, не удалось определить, что это такое. Да в это мало кто верит. Считают, что Янис просто помешался от «песчаной горячки» и от гибели товарищей. А Строгов… Строгов никогда не говорит, если его не спрашивают. Тем более об этом деле. Он полмесяца провел в ракете с трупом Яниса.

– Словом, – проговорил как можно более спокойнее Алексей Петрович, – мы идем на большой риск, так ведь?

– Риск… хм… риск. Ха, конечно, риск есть. Это же совсем новое дело. А почему ты спросил? Ты боишься?

Он сказал это не насмешливо, а ласково, почти сочувственно.

– Я ничего не боюсь, – сердито отрезал Алексей Петрович. – С чего ты взял? Но я должен знать, на что я иду.

– Я тебе скажу, на что ты идешь. – Вальцев растопырил пальцы и стал загибать их один за другим. – Если «Хиус» не сгорит при взлете – раз; если «Хиус» не сгорит при посадке – два; если ты не заблудишься в пустынях – три; если ты не повредишь об острые камни спецкостюм – четыре… Что еще? Если не схватишь какую-нибудь неизвестную болезнь или «песчаную горячку» – это пять; если тебя не сожрет «красное кольцо» – шесть; если тебя не убьет Сашка Бирский – семь…

– Ну тебя к черту. – Алексей Петрович засмеялся и потер руки. – Ясно, дело подходящее, хотя, конечно, страшновато.

– А ты как думал? Думаешь, мне не страшновато? Думаешь, остальные как на пикник едут? А Краюхин? Он за всех нас головой отвечает. Поэтому ты и нужен, что твои нервишки крепче, чем у всех нас, вместе взятых.

– Надо понимать так, что я буду при вас вроде няньки, – сказал Алексей Петрович. – Вот так должность!

– Няньки не няньки… Все-таки ты офицер, военная дисциплина и все такое. А главное – у тебя хорошая выдержка. Там это очень нужно.

– Ну ладно, ладно. – Алексей Петрович хлопнул ладонью по колену. – Слушай, у тебя большой опыт. Скажи, как ты представляешь себе нашу там работу? Обстановку, методы?

Вальцев задумался на минуту.

– Видишь ли, друг Алеха, о Венере очень мало известно.

Высадимся, попробуем определиться. Окажется, что сели километрах в ста от Голконды. Песчаные бури, жара несусветная. Погрузимся на «Мальчик»…

– Да, что это такое – «Мальчик»? Транспортер?

– И очень хороший. Скоро ты с ним будешь знакомиться.

Так вот. Кто-нибудь останется у «Хиуса», остальных ты повезешь. Потом местность станет непроезжей даже для «Мальчика». Потащимся пешком. Идти тяжело. Связи нет…

– А почему нет связи?

– По нашим данным, многие из современных радиоприборов не годятся для Венеры. Пользоваться можно только УВЧ. Остальное все стирается магнитными полями.

– Ну дальше.

– Будем тащить на себе еще и эти маяки, будь они неладны. Потом доберемся до места, проведем исследования, установим маяки – и назад. Все очень просто. Начать и кончить.

– Ф-фу, – сказал Алексей Петрович. – Давай еще по одной, что ли.

Вальцев налил, и они молча выпили, значительно подмигнув друг другу.

– Завтра в это время, – сказал Вальцев, отдувшись и понюхав корочку, – мы уже будем на Седьмом полигоне.

– На седьмом… на чем?

– На Седьмом полигоне. Это крупная база Управления в Заполярье. Оттуда через месяц будем стартовать.

– А как ты думаешь, когда мы вернемся?

– Когда вернемся? Точно сказать нельзя. Если бы речь шла о нормальных атомных ракетах с жидким горючим, я бы рассчитывал года на полтора.

– Ого!

– Ну, а поскольку мы летим на «Хиусе», сроки сокращаются раз в десять.

– Слушай, почему это? Что это за чудо – «Хиус»?

Вальцев усмехнулся.

– Видел у Краюхина в кабинете?

– Что? Эта дурацкая черепаха?

– Чудак. Это модель «Хиуса», вот что это такое. Я, брат, всего-навсего геолог и в этих вещах не силен. Но в общем дело обстоит следующим образом. Старые ракеты вынуждены все время экономить горючее и пользоваться притяжением Солнца и планет. Например, перелет до Венеры занимал несколько месяцев. Из этого срока двигатель ракеты действовал всего час при взлете и несколько минут при подходе к спутнику. Остальное время ракета двигалась пассивно, по законам всемирного тяготения. А «Хиус»…

– Ну, а «Хиус»?

– «Хиусу» не нужно экономить. Термоядерная ракета. Почему-то ее называют «фотонной». Она все время летит с включенными реакторами и может, как говорят, достигать любых скоростей. Но как это делается – убей, не знаю.

– Он сейчас на полигоне?

– Нет, что ты! Он в пробном рейсе. Побыл на наших искусственных спутниках при Венере и должен через две недели вернуться. Еще вопросы?

– Почему сгорел первый «Хиус»?

Вальцев, прищурившись, посмотрел на Алексея Петровича.

– Тебе это уже известно, оказывается? Да… Никто не знает почему. Спросить не у кого. Единственный человек, который мог бы пролить свет на происшествие, как говорится в детективных романах, это Ашот Петросян, светлая ему память. Он распался в атомную пыль вместе с массой тугоплавкой легированной стали, из которой был сделан корпус первого «Хиуса».

Он помолчал, играя вилкой.

– Конечно, «Хиус» еще очень несовершенен. Но ведь нужно! Нужно, Алеша! Сейчас это единственное средство освоить Венеру. Вот и летим. Подумай, миллиарды тонн радиоактивных материалов, когда мы дрожим над каждой тонной! И прямо под ногами. Какая находка для государства! А время не терпит…

Алексей Петрович ласково глядел на товарища. Левка, видимо, все еще считает, что он боится. Да разве дело в страхе?

Самое главное – суметь сделать то, чего от него ждут. А это еще не совсем ясно. Но, надо думать, станет ясно в ближайшее время. От вина на душе стало легко и тепло, ощущение риска и опасности притупилось. Лева Вальцев, старый друг, которого он выручил в Черных Песках, ручался за него. И раз он идет на такое дело, как может позволить себе отстать капитан Громыко?

Он встал и прошелся по комнате. У пианино задержался, снова поглядел на фотографию.

– Ну, хорошо. Хватит о «Хиусе», о «красных кольцах». Кто это, если не секрет?

– Нет, какой же секрет, – нехотя сказал Вальцев. – Маша Бирская. Сашкина сестра.

– А-а…

– Мы были женаты, потом она ушла. Да, слушай, как у тебя дела?

– Дела?

– Ну да, с этой твоей… алма-атинской красавицей.

Алексей Петрович сразу поскучнел.

– Так себе, – грустно сказал он. – Встречаемся, когда приезжаю.

– Ага, встречаетесь, когда ты приезжаешь. Ну и что?

– Что? И ничего.

– Ты ей делал предложение?

– Делал.

– И она отказала?

– Нет. Сказала, что подумает.

– Давно она это сказала?

– Да… скоро уже год.

– Дурак ты, Леша, как я погляжу.

Алексей Петрович обреченно вздохнул. Вальцев с откровенной насмешкой смотрел на него.

– Нет, вы подумайте! – сказал он. – Человеку тридцать пять лет. Заслуженный командир. Не пьет… Во всяком случае, не напивается. Влюблен в красивую незамужнюю женщину и встречается с ней уже десять лет…

– Семь.

– Пускай будет семь. На седьмой год делает ей предложение… Сколько лет ты собирался сделать ей предложение?

– Шесть лет.

– Да… Наконец делает ей предложение. Заметьте, она терпеливо ждала целых шесть лет, эта несчастная женщина.

– Ну, ладно, хватит.

– После этого, когда она из скромности или из маленькой мести сказала, что подумает, он ждет еще год…

– Хватит, говорю!

– Правда, Алешка, ты самый положительный дурак, каких…

– Ну? – Алексей Петрович схватил с дивана валик и поднял над головой.

– Молчу, молчу… Садись, пожалуйста, Алексей Петрович, сделай милость. Если уж говорить серьезно, то ты сам виноват.

Я ее хорошо не знаю, видел всего два… нет, три раза, а ты знаком семь лет. Но ведь твой способ знакомства похож на издевательство. Ты ее и не обнял, наверное, ни разу. Что она о тебе подумает? Но, кажется, она славная женщина. Тебе просто везет.

– Куда уж мне с моим-то рылом… – уныло сказал Алексей Петрович.

Вальцев хлопнул его по спине.

– Не горюй. Вернешься домой – герой! – у тебя и уверенности больше будет, все сразу уладится.

– А вдруг за это время…

– Господи! За семь лет ведь ничего не случилось, верно?

Алексею Петровичу было страшно приятно, что друг Лева успокаивает его и так уверенно говорит о его будущем. Он повеселел, схватил Леву за шею и одним движением пригнул до пола.

– Ох, и силен же, чертяка! – морщась от боли, проговорил Вальцев. – Вот за это самое вас, офицеров, девушки и любят.

Алексей Петрович рассмеялся.

– Брось скромничать. Да зажги-ка, брат, свет, и давай еще чего-нибудь выпьем.

– Не вредно, не вредно, милостивый государь!

Комната ярко осветилась, за окнами стало совсем темно.

Вальцев опустил шторы.

– Светло и уютно, – хихикнул он, потирая руки. – Чего желаешь?

– Налей сухого, если есть.

– Как не быть, дорогой? Изволь, вот цинандали. Пойдет?

– Еще как!

Они сели рядом на диван с бокалами в руках.

– Знаешь, Лева, расскажи-ка ты мне об этих ребятах.

– О каких?

– О наших. О нашей команде. Кто они такие и что собой представляют? Тебе они нравятся?

Вальцев задумчиво отхлебнул вина, затем поставил бокал на стол.

– О наших ребятах, значит… Мне-то они очень нравятся.

Подбор людей в эту экспедицию до удивления хороший. Только Строгова, командира, я знаю плохо.

– А остальные, значит…

– Хорошие, я же тебе говорю. Орлы!

– И этот «пижон»?

– Какой пижон?

– Бирский.

– С чего ты взял, что он пижон?

Алексей Петрович сделал неопределенный жест.

– Так мне кажется.

– Ладно, начнем с Бирского. Ты на него не сердись. Он хороший парень и, когда вы поработаете вместе, станет твоим лучшим другом.

– Сомневаюсь.

– Твое дело. Только когда я впервые пришел в Управление, он меня третировал еще хуже. Понимаешь, у него бзик: всякий, кто приходит «со стороны», то есть не имел высокой чести крутиться в шаровых камерах и сидеть месяцами в маске в азотной атмосфере – это все глупости, которые проделывают со слушателями Института подготовки, – так вот, тот, кто не прошел через это, для работы в пространстве, по его мнению, не годится. А потом мы с ним очень подружились во время экспедиции на Марс. Он, конечно, немного неврастеник. Но что в нем характерно, так это полное отсутствие инстинкта самосохранения. Он смел, как наполеоновский гвардеец, вернее, как Рикки-Тикки-Тави. И вместе с тем очень добрый и отзывчивый парень.

– Положим, – пробормотал Алексей Петрович, поднимаясь, чтобы налить себе вина.

– Вот тебе и «положим». В общем, не пройдет и месяца, как вы перестанете глядеть друг на друга волком… или я не знаю тебя и его. Здесь, понимаешь, вот еще что. Вначале в экспедицию намечали Савушкина, его большого приятеля. А потом назначили вдруг тебя.

– Ага…

– Но это обойдется.

– Ладно, посмотрим. А что Гриша?

– Гришка Ершов? У нас его называют «небожителем». Если ему дать волю, он вообще не будет возвращаться на Землю. Для него существует только пространство и приборы в кабине. И еще Верочка Званцева – ты ее не знаешь. У нас есть несколько таких – отравленных на всю жизнь.

– А ты?

– Я? Нет, я – другой. И таких, как я, большинство, и ты, вероятнее всего, будешь таким же. Мы «тоскуем по голубому небу». Есть такой вид психического расстройства – «тоска по голубому небу». Я своими глазами видел, как прославленные межпланетники, вернувшись на Землю после длительного рейса, плакали и хохотали в истерике и прыгали, как молодые козлята, выйдя из звездолета. А вот Гриша – не такой. У него все это наоборот. Хороший милый человек, между прочим. Страшно любит старых друзей, с остальными держится просто приветливо. Большой друг Крутикова, хотя люди они совершенно разные. Бывают же чудеса, скажи на милость!

– А что Крутиков?

– Да ты его с первого взгляда видишь. Как на ладони. Прекрасный семьянин, во время рейсов очень тоскует по жене и детям и втихомолку проклинает свою профессию, но жить без нее тоже не может. И вот тебе пара, всегда летают вместе: «небожитель» Гриша и Санчо Панса Крутиков. «Этот камушек я повезу Лёлечке. Какое странное растение! Жалко, что его не видит мой Мишка. Он бы его обязательно нарисовал». Говорят, когда-то над ним очень смеялись. Но однажды… В общем, милый и, главное, верный человек. Гений добросовестности, идеальный штурман. Ну вот, кажется, все. Доволен?

– Доволен. У тебя все они очень милые, добрые и… и отзывчивые.

– Да ведь так оно и есть, дорогуша! Давай по последней, что ли? Содвинем их разом… будь здоров.

Они выпили и с удовольствием посмотрели друг на друга.

– Хорошо…

– Хорошо, брат Алеха!

– Вперед?

– Вперед, Алеха!

– «Как аргонавты в старину…» Да, кстати, что это за стихи? Знакомые, но откуда, чьи – хоть убей, не помню.

Вальцев рассмеялся:

– Это эпиграф к какому-то рассказу Лондона. А у наших межпланетников, особенно у старых, это нечто вроде девиза. Кто первый ввел его в обиход, сейчас уже неизвестно.

– Как-то подходит он к вашему делу, верно?

– Верно. Трус и подлец так не скажет:

Как аргонавты в старину,

Покинув отчий дом,

Поплыли мы, тирам-та-там,

За золотым руном.

Эпилог[5]

За последние полтора года Алексей Петрович привык получать письма и даже немного научился на них отвечать. Сегодня писем было четыре: от жены, от Юрковского, от Михаила и еще какое-то, с незнакомым почерком, – Алексей Петрович отложил его в сторону. Потом он надел пижаму, выключил верхний свет, с наслаждением рухнул на диван и принялся ворочаться, устраиваясь поудобнее. Сегодня был очень напряженный и хлопотливый день, после занятий пришлось остаться на два часа, чтобы разобраться в схеме нового усилителя, и теперь было особенно приятно полежать просто так, ничего не делая и почитывая письма, которые он давно ждал и которые получал не так уж часто (особенно от Юрковского).

– Письма следует читать со вкусом, – объявил Алексей Петрович, взял письмо жены и распечатал его нарочито медленно и аккуратно.

«Дорогой Алик!

Пишу тебе на уроке. Ребята страдают над контрольной, и у меня полчаса свободного времени. Давно что-то не получала от тебя весточки и немножко беспокоюсь, не удрал ли ты опять на какую-нибудь Венеру, не спросивши ни позволения моего, ни благословения. Надеюсь – не удрал. Надеюсь – жив и здоров. Надеюсь – помнишь, что у Гришки через полгода день рождения и что мы будем тебя ждать. Упомянутый Гришка чувствует себя прелестно и все время порывается сказать «папа», но дальше «мамы» продвинуться пока все-таки не может и вообще по натуре молчалив и углублен в себя. Валентина Павловна из яслей – ты ее, конечно, не помнишь, где там! – зовет его не иначе как Григорий Алексеевич и приблизительно раз в неделю интересуется твоим здоровьем. Чувствую, что мне придется все-таки сообщить ей, что ты ее не помнишь.

Милый Алик, ты пишешь мне про «Джаль Алла», а я и не читала. Все очень хвалят, даже Дезвиг в «Литературке» – охотно верю, но… Кончается четверть. Опросы. Контрольные. Подтягивание. Консультации. Петя Сокольников никак не уразумеет формулу Байеса. Лира Алиева окончательно и бесповоротно забыла, чем отличается теорема синусов от теоремы косинусов.

И т. д. и т. п… и пр. Читаю мало, но зато позавчера поймала с мальчиками телепередачу из Калькутты – показывали очерк «Покорители», и я полюбовалась и на тебя, и на Володю Юрковского.

До сих пор не понимаю, ты нарочно споткнулся, когда взбирался на лестницу, или это вышло случайно. Во всяком случае, мальчишки уважительно хихикали и косились на меня, и мне было очень приятно.

Ой, пора кончать. Кажется, Лира все-таки вспомнила разницу – во всяком случае, она уже кончает.

До свиданья, милый! Очень жду твоего письма и буду учить Гришку говорить «папа».

Алма-Ата, 17.12».

– Да, – произнес Алексей Петрович, перечитав письмо. – Действительно, через полгода Гришке – год! Как летит время!.. Ну-с. – И он взял второе письмо.

Экипаж «Скифа»[6]

Сценарий научно-фантастического фильма по мотивам повести «Страна багровых туч»

Плутон. Свирепый ветер несет тучи черной пыли над дикими нагромождениями скал, воет и свистит в горных вершинах, гонит в низком багровом небе толпы меняющихся облаков.

Сквозь рев бури прорывается далекий гул и грохот – словно далеко-далеко за горизонтом бурлит, закипая, исполинский котел со смолой.

Между скал, тяжело переваливаясь через валуны, ползет человек. На нем просторный скафандр с кислородными баллонами за спиной, голову покрывает прозрачный шлем. Скафандр и шлем испачканы в пыли и жидкой грязи. Человек ползет из последних сил, время от времени он останавливается и в изнеможении опускает голову в шлеме на землю. И чей-то голос устало и настойчиво повторяет:

– Мехти… Мехти… Отзовись… Мехти…

Человек приподнимается на локтях и стирает перчаткой грязь с лицевой стороны шлема. Видно его лицо – изможденное, с заплывшими глазами, с сухими запекшимися губами. На щеке и на подбородке – черная застывшая кровь.

Человек с трудом шевелит губами. Хриплый шепот едва слышен:

– Я здесь… Здесь… Я сейчас… Сейчас…

Но снова звучит усталый и настойчивый призыв:

– Мехти… Мехти… Где ты, Мехти… Отзовись…

И тогда Мехти с прежним упорством переползает через обломок скалы, скатывается и ползет дальше. Ветер обрушивает на него целую кучу черной пыли, переворачивает его, человек судорожно цепляется за землю, за камни.

– Мехти… Ты слышишь меня?.. Отзовись, Мехти…

– Сейчас, сейчас… Я спешу… Я сейчас…

Мехти огибает огромный валун, и перед ним открывается обширная неровная поляна. Посередине поляны торчит, упираясь тонким, как игла, шпилем в багровое небо, покосившаяся ракета. На полированных боках ее светятся темно-красные отблески далекого зарева. Рядом с ракетой сидит прямо на земле Ермаков, сгорбленный, придавленный полуторакратной силой тяжести на Плутоне. Он в таком же просторном скафандре и прозрачном шлеме. Его ноги занесло черной пылью. Это его голос слышится сквозь вой бури и грохот далекого кипящего котла:

– Мехти… Мехти… Отзовись…

Он вдруг замечает ползущего и вскакивает на ноги. Вернее, хочет вскочить, но просто тяжело поднимается и так же тяжело и неуклюже спешит к Мехти. Мехти продолжает ползти к нему навстречу.

– Мехти, друг, что с тобой?

Мехти исчерпал все силы. Голова его падает, он лежит неподвижно. Ермаков опускается около него, кладет его голову в шлеме к себе на колени.

– Что с тобой, Мехти? Мехти!

Мехти открывает глаза.

– Анатолий… там… страна чудес… только я не успел…

Он вновь закрывает глаза и вдруг начинает быстро-быстро говорить по-азербайджански. Ермаков склоняется к нему так низко, что касается шлемом его шлема.

– Мехти… Погоди, Мехти…

Мехти, не открывая глаз, говорит громко и отчетливо:

– Это планета сокровищ, Толя… Там бесчисленные сокровища… Их нужно взять… Подарить Земле… – Голос его падает до шепота. – Только там опасно… Там смерть…

– Мехти, о чем ты? Какие сокровища?

Но Мехти опять принимается быстро-быстро говорить по-азербайджански.

Ермаков трясет его за плечи.

– Мехти! Говори по-русски! Мехти! О чем ты?

Страшное, окровавленное лицо Мехти вдруг преображается. Он улыбается и шепчет:

– Хорошо как… Голубое небо… Толя… Смотри… голубое небо…

Он умолкает, голова его скатывается набок. Мехти умер. Ермаков поднимает лицо и смотрит в ту сторону, откуда пришел Мехти. По щекам его катятся слезы. Багровые отблески светятся на прозрачном материале шлема, на каплях слез и в сверкающих яростью глазах…

А там, откуда приполз Мехти, за черными исполинскими скалами, сквозь черную бурю, разливается в полнеба ослепительное фиолетовое зарево и раздается грохот чудовищного взрыва…

* * *

Кабинет Председателя комитета межпланетных сообщений.

Огромное светлое помещение. На стенах портреты выдающихся деятелей космонавтики. По углам модели различных ракет, начиная от старинных многоступенчатых и кончая последними – атомными. За большим письменным столом в креслах пятеро – члены комитета, старые испытанные межпланетники, руководители космонавтики Советского Союза.

Председатель комитета НИКОЛАЙ ЗАХАРОВИЧ КРАЮХИН резко говорит:

– Гибель Мехти – это серьезное предупреждение. Некоторые здесь воображают, что мы все еще живем в эпоху первых космических полетов…

ГОЛОВИН, приземистый лысый пожилой человек, ворчливо замечает:

– Когда я высаживался на Церере, для меня опорных баз не делали…

КРАЮХИН: И вернулся ты без пяти ребер.

ГРОМОВ, высокий, с лицом словно отлитым из бронзы, добавляет:

– И сидишь теперь в Комитете вместо того, чтобы летать.

ГОЛОВИН: Можно подумать, что вы летаете!

КРАЮХИН (продолжает): И мы должны строго предупредить всех членов экипажа о недопустимости бессмысленного риска… Никаких рискованных шагов вне главных целей экспедиции!

ГОЛОВИН: А в чем же теперь главные цели? Я уже совсем ничего не понимаю!

КРАЮХИН (терпеливо): Повторяю для непонимающих.

Мы утверждаем вторую комплексную экспедицию к Плутону на фотонном планетолете «СКИФ», имеющую цель: А. Создать опорную базу-ракетодром как плацдарм для широких исследовательских работ в области, именуемой «Страной Мехти». Б. Разведать предполагаемые геологические богатства области, именуемой «Страной Мехти». Ясно?

Ляхов, широкоплечий, седой, в темных очках, замечает:

– Ты забыл, Николай, пункт В: обязательно вернуться на Землю!

ГРОМОВ: С целыми ребрами.

ГОЛОВИН (обиженно): Накинулись…

КРАЮХИН: Да, да, Андрей, вернуться целыми и невредимыми. Ну, и состав экспедиции… Начальником идет, как договорились, Ермаков… Возражений нет?

ЛЯХОВ: Лучше не придумаешь…

ГРОМОВ (задумчиво): У Анатолия свои счеты с Плутоном… Забыть Мехти не может.

КРАЮХИН: Штурманом-инженером идет Спицын.

ЛЯХОВ: Ну, Богдан – это небожитель…

КРАЮХИН: Геолог – Юрковский.

ГОЛОВИН (ехидно улыбаясь): Не понимаю. Если вам нужны целые ребра – при чем здесь Юрковский?

ГРОМОВ: Это правда. (Краюхину.) Владимир всегда лезет в самое пекло.

КРАЮХИН (строго): Юрковский, как вам отлично известно, самый способный из молодых геологов. А что касается его темперамента, то рядом Ермаков и Спицын, крепкие люди.

ЛЯХОВ: Ясно, у них не порезвишься.

КРАЮХИН: К тому же у нас есть еще один крепкий человек, четвертый, и последний, член экспедиции – инженер Быков.

ГРОМОВ: Это твой инженер из Антарктики?

КРАЮХИН: Да.

ГРОМОВ: А тебя не смущает все-таки его возраст, Николай Захарович?

КРАЮХИН: Двадцать пять лет? Если мне не изменяет память, мы с тобой ходили в первый рейс двадцати лет…

ГРОМОВ (уточняет): Двадцати двух!

КРАЮХИН: А у этого хлопца за плечами уже пять лет Антарктиды и спасение французской экспедиции!

ЛЯХОВ (усмехаясь): Французы прозвали его Стальным Капитаном.

ГРОМОВ: Хорошо, хорошо, я ведь не против.

КРАЮХИН (нажимает кнопку на краю стола и говорит в микрофон): Попросите ко мне товарища Быкова.

Дверь открывается. В кабинет неторопливо входит высокий молодой человек атлетического телосложения, в белом спортивном костюме. Он останавливается у порога и негромко здоровается:

– Здравствуйте, товарищи!

КРАЮХИН: Здравствуйте, Алексей Петрович. Садитесь, пожалуйста. Вот сюда, поближе…

БЫКОВ садится. Все внимательно рассматривают его.

КРАЮХИН (мягко): Вы не изменили вашего решения? Плутон вас не пугает?

БЫКОВ: Нет.

ГОЛОВИН (хмуро): И вы не побежите в последний момент освобождаться по семейным обстоятельствам? Или по состоянию здоровья?

ЛЯХОВ и ГРОМОВ засмеялись.

БЫКОВ (вполне серьезно): Нет, не побегу. Почему вы так думаете?

ГРОМОВ (ласково): За последние четверть века, товарищ Быков, нам приходилось видеть всякое. Космос – дело нешуточное.

КРАЮХИН: Вы командир вездехода. Судьба экспедиции во многом будет зависеть от вас.

БЫКОВ (по-прежнему серьезно): Нет, нет. Я взвесил все. Я не раздумывал. И если вы не изменили вашего решения, я готов!

КРАЮХИН переглядывается с членами комитета.

КРАЮХИН: Ваше мнение, товарищи?

ГОЛОВИН (ворчливо): Утвердить. Посмотрим.

ГРОМОВ и ЛЯХОВ (в один голос): Согласны.

КРАЮХИН (официально): Государственный Комитет утверждает товарища Быкова Алексея Петровича инженер-водителем и химиком комплексной экспедиции к Плутону.

Все поднимаются. Члены Комитета молча пожимают руку Быкову.

ГОЛОВИН (со вздохом, вполголоса): Ох, счастливец!

ГРОМОВ (хлопает его по плечу и смеется): Нечего завидовать, старый ворчун! Мы с тобой свое отлетали. Эстафета у молодежи.

КРАЮХИН (кладет руку на плечо Быкова): Они правы, Алексей Петрович. И когда завидуют, и когда говорят, что эстафета у молодежи. Пожалуй, никогда еще перед космонавтами не стояла такая ответственная и тяжелая задача. В дни нашей молодости мы и мечтать не смели о таком рывке к границам Солнечной системы…

ГОЛОВИН (мрачно): Еще бы… Шесть миллиардов километров за сто суток!..

В дверях появляется секретарь:

– Николай Захарович, ваш стратоплан на старте.

КРАЮХИН (весело и энергично): Полетели, Алексей Петрович!

Глаза БЫКОВА округляются.

БЫКОВ: На Плутон?

Все смеются.

КРАЮХИН: Ну нет, не так скоро. Пока поработаем на Земле.

Есть такой ракетодром, «Седьмой Полигон». Слыхали?

* * *

Стратоплан вертикального взлета уносится в синее безоблачное небо. В кабине, полулежа в креслах, беседуют КРАЮХИН и БЫКОВ.

КРАЮХИН: Полстолетия космонавты всего мира смотрели на Плутон, как лиса на виноград.

БЫКОВ (улыбаясь): Видит око, да зуб неймет.

КРАЮХИН: Вот именно. Каждому мечталось преодолеть чудовищную пропасть пространства, первому водрузить знамя своей родины на этой последней, крайней планете Солнечной системы.

БЫКОВ: Я недавно подсчитал, что на нынешних ракетах при инерционном полете такое путешествие заняло бы больше столетия…

КРАЮХИН: Значительно больше. Нет, нынешние ракеты для этого не годятся. Проблема была решена только тогда, когда советские космонавты получили в свои руки новое, небывалое орудие исследования Космоса – фотонный планетолет.

БЫКОВ: «Скиф»?

КРАЮХИН: Да, «СКИФ». В нем сконцентрировалась вся мощь советской науки и техники. Мы строили его более двадцати лет. И вот два года назад он покинул лунные доки и отправился в пробный рейс к Плутону.

БЫКОВ (усмехаясь): Пробный рейс в шесть миллиардов километров!

КРАЮХИН: А как вы думаете? Такую фантастическую машину можно испытывать только на фантастических дистанциях. На девяносто третьи сутки «СКИФ» вышел на орбиту вокруг Плутона.

БЫКОВ: Я представляю себе, как ликовал экипаж!

КРАЮХИН: Да нет, они даже обрадоваться не успели…

БЫКОВ: Почему?

КРАЮХИН: То, что они увидели на Плутоне, просто ошеломило их. Плутон оказался необычайной планетой. Вместо сугробов замерзшего газа – бешеная раскаленная атмосфера. Вместо вечного мрака и неподвижности – электрические бури, грандиозные выбросы ионизированных паров. И неудивительно, что неистовый азербайджанец Мехти потребовал немедленной разведки на десантной ракете.

БЫКОВ: Что же там оказалось, Николай Захарович?

КРАЮХИН (помолчав): Этого мы до сих пор не знаем. Мехти погиб и успел перед смертью сказать всего несколько слов.

Он говорил о каких-то несметных сокровищах.

БЫКОВ: Но хоть какие-то предположения существуют?

КРАЮХИН: У нас есть результаты наблюдений с борта «СКИФА», и у нас есть слова Мехти. Мощная ионизация, бурное истечение раскаленных газов, сокровища… Предположения возникают самые фантастические…

БЫКОВ: Какие же?

КРАЮХИН: Например, возможно, что процессы, происходящие обыкновенно в глубоких недрах планет, на Плутоне происходят почему-то на поверхности…

БЫКОВ: При чем же здесь сокровища?

КРАЮХИН: Имеются в виду процессы непрерывного образования и распада трансурановых элементов…

БЫКОВ (напряженно хмурится): Невероятно. Природные трансураниды, да еще на поверхности планеты! Тогда это должны быть действительно сказочные богатства! Мы-то знаем, чего стоит изготовить на Земле хотя бы миллиграмм менделевия!

КРАЮХИН: Вот проверить это, создать плацдарм для широких исследовательских работ в этом направлении, и есть цель вашей экспедиции.

ГОЛОС ШТУРМАНА (в микрофон): Через три минуты «Седьмой Полигон».

КРАЮХИН: Узнайте, чем занят экипаж.

ГОЛОС ШТУРМАНА (после паузы): Экипаж обедает.

* * *

Ресторан гостиницы «Седьмого Полигона». Экипаж «СКИФА» за столом. Едят второе. Геолог ЮРКОВСКИЙ, красивый, немного стильный молодой человек, лениво ковыряет вилкой в куске телятины. Штурман-инженер БОГДАН СПИЦЫН, невысокий, полный, аккуратно подчищает корочкой подливку уже пустой тарелки. Командир корабля ЕРМАКОВ, сухощавый, совсем седой, аккуратный, ест неторопливо и методично.

СПИЦЫН вздыхает и рассматривает свою пустую тарелку. ЮРКОВСКИЙ, украдкой поглядывая на ЕРМАКОВА, отрезает половину своего куска телятины и медленно двигает свою тарелку к тарелке штурмана. Тот делает то же. Тарелки сближаются. Вилка ЮРКОВСКОГО двигает телятину к штурману. Штурман тянется к телятине своей вилкой.

ЕРМАКОВ (не поднимая глаз): Владимир Сергеевич.

ЮРКОВСКИЙ замирает. СПИЦЫН торопливо придвигает к себе тарелку.

ЮРКОВСКИЙ: Э-э… Что вы сказали, командир?

ЕРМАКОВ: Доедайте второе.

ЮРКОВСКИЙ (кладет вилку): Мне не хочется что-то, Анатолий Борисович.

ЕРМАКОВ (поднимает на него глаза, говорит тихо и спокойно): Владимир Сергеевич, я прошу вас доесть второе.

ЮРКОВСКИЙ: Неужели это так важно?

ЕРМАКОВ (спокойно): Мы не можем позволить себе дать Плутону хотя бы один шанс против нас.

ЮРКОВСКИЙ: Даже в виде этого несчастного кусочка телятины?

ЕРМАКОВ: Нарушение режима начинается с малого. У одних с кусочка телятины, у других с контрабандных пирожных!

СПИЦЫН (бормочет растерянно): Какое пирожное? Я понятия не имею о пирожных, Анатолий Борисович. Ах, пирожное…

СПИЦЫН вытаскивает из-за графина тарелку, полную пирожных, и разглядывает ее, словно видит впервые. Затем радостно восклицает:

– Ах, это? Впервые вижу… Я пирожные терпеть не могу…

Стараясь не глядеть ни на кого, штурман относит пирожные на буфет, затем вздыхает и вытирает корочкой уже и без того чистую тарелку.

ЕРМАКОВ прикладывает к губам салфетку, следит, как ЮРКОВСКИЙ неохотно доедает, и говорит холодно:

– Как дети, черт бы вас побрал!

ГОЛОС ДЕЖУРНОГО (в репродукторе): Председатель Государственного Комитета прибыл и приглашает экипаж «СКИФА» в кабинет начальника космодрома.

ЮРКОВСКИЙ вскакивает и сейчас же садится под тяжелым взглядом ЕРМАКОВА. Торопливо запихивает в рот остаток телятины.

ЕРМАКОВ: Обед закончен. Прошу в кабинет начальника.

Кабинет начальника космодрома инженера СМИРНОВА.

Светлое помещение с окном во всю стену. На столе несколько видеофонов, прибор селектора. За окном сад. КРАЮХИН отчитывает СМИРНОВА. БЫКОВ смирно сидит в стороне, положив руки на колени.

КРАЮХИН: Сколько раз нужно повторять вам, Федор Григорьевич? Я категорически запрещаю посылать стажеров в трансмарсианские рейсы! А вы опять отпустили двух стажеров с Федотовым!

СМИРНОВ (оправдываясь): М-19-й очень надежный корабль, и сам Федотов…

КРАЮХИН: Он лентяй, ваш Федотов! И я отлично знаю, зачем он берет стажеров! И вы это отлично знаете…

ГОЛОС СЕКРЕТАРЯ (в микрофон): Экипаж «СКИФА» явился по вашему приказанию, товарищ Председатель Комитета!

КРАЮХИН: Проси…

Входят ЕРМАКОВ, ЮРКОВСКИЙ и СПИЦЫН. КРАЮХИН и СМИРНОВ выходят из-за стола им навстречу. Молча, но сердечно здороваются.

КРАЮХИН: Рад сообщить вам, товарищи, что приказ о старте подписан. Личный состав утвержден безоговорочно. Поздравляю!

ЕРМАКОВ спокойно кивает головой. БОГДАН СПИЦЫН радостно потирает руки. ЮРКОВСКИЙ самодовольно оглядывается.

КРАЮХИН (продолжает): Представляю вам четвертого члена экипажа – инженера Алексея Петровича Быкова.

Все смотрят на БЫКОВА. БЫКОВ торопливо вскакивает и застенчиво кланяется. КРАЮХИН подводит БЫКОВА к ЕРМАКОВУ.

КРАЮХИН: Командир корабля и начальник экспедиции Анатолий Борисович Ермаков. С этой минуты поступаете в его распоряжение.

ЕРМАКОВ пожимает руку БЫКОВА, пристально глядя ему в глаза.

ЕРМАКОВ: Рад, товарищ Быков.

КРАЮХИН (поворачивается к Юрковскому): Геолог… точнее, планетолог и опытный межпланетник Владимир Сергеевич Юрковский. Между прочим, большой романтик.

ЮРКОВСКИЙ (с полупоклоном): Это мой порок, Николай Захарович?

КРАЮХИН: Напротив. Это ваше достоинство.

ЮРКОВСКИЙ: Тогда я спокоен! (Поворачивается к Быкову.) Очень рад. (Пожимает ему руку.) У вас большой опыт межпланетной деятельности?

БЫКОВ (скромно): Я лечу в первый раз.

ЮРКОВСКИЙ хочет что-то еще сказать, но КРАЮХИН уже отводит БЫКОВА к СПИЦЫНУ.

КРАЮХИН: Богдан Богданович Спицын. Штурман-инженер и гордость советской космогации.

СПИЦЫН (в крайнем смущении): Ну что вы, Николай Захарович, право… Товарищ Быков может подумать… Очень рад, Алексей Петрович… (Обмениваются рукопожатиями.)

КРАЮХИН (возвращается к столу): Садитесь, товарищи. Несколько слов о порядке работы.

Все садятся.

КРАЮХИН: Старт через месяц. Штурман-инженеру ориентироваться на двенадцатое июля.

СПИЦЫН: Есть, Николай Захарович.

КРАЮХИН: Приказ вам известен. Комплексная задача – всестороннее испытание эксплуатационно-технических качеств фотонной ракеты «СКИФ», высадка на Плутоне в районе «Страны Мехти», оборудование в «Стране Мехти» базы-ракетодрома, первичная оценка предполагаемых геологических богатств…

ЮРКОВСКИЙ (перебивает): Почему – предполагаемых?

КРАЮХИН (терпеливо): В том, что эти богатства существуют, Владимир Сергеевич, уверены пока только вы… Все остальное человечество пока только предполагает.

ЮРКОВСКИЙ (картинно вздыхает): Ну, раз все человечество – уступаю.

КРАЮХИН (продолжает): Итак, первичная оценка предполагаемых образцов, приближенный расчет экономической эффективности предполагаемого месторождения и при всех условиях благополучное возвращение на Землю!

ЕРМАКОВ (спокойно): Приказ ясен.

КРАЮХИН: Детальный план работы уточните на месте, мы не можем в этом кабинете предвидеть обстоятельства, с которыми вам придется столкнуться. Но помните одно – смерть Мехти должна быть последней жертвой на Плутоне! Это прямое указание Центрального Комитета, а мы с вами все коммунисты!

СПИЦЫН (убежденно): Ну разумеется, Николай Захарович.

КРАЮХИН: Тогда у меня все. Есть вопросы?

ЮРКОВСКИЙ (вкрадчиво): У меня есть один вопрос… Если можно, конечно…

КРАЮХИН: Слушаю вас, Владимир Сергеевич.

ЮРКОВСКИЙ: Вот Комитет исключил из состава экспедиции второго геолога, моего помощника, видимо, его заменили товарищем Быковым, а что будет делать товарищ Быков в нашей экспедиции – лично мне не понятно. Новичок… Такой рейс все-таки…

КРАЮХИН: Товарищ Быков утвержден командиром вашего атомного вездехода.

ЮРКОВСКИЙ: Ах, он водитель?

КРАЮХИН (терпеливо): Инженер-водитель и химик-радиолог.

ЮРКОВСКИЙ (Ермакову): Это забавно…

КРАЮХИН: Больше вопросов нет?.. (Молчание.) Завтра начинаем проверку оборудования. Товарищ Ермаков, экипаж ваш.

ЕРМАКОВ (повернувшись к экипажу): Экипажу отдыхать!

Все уходят. БЫКОВА уводит под руку СПИЦЫН.

КРАЮХИН (Смирнову): Дайте сводку загрузки «СКИФА» горючим.

«СКИФ» грузится. Он почти не виден за решетчатыми конструкциями кранов, он опутан покрытыми инеем трубопроводами – броня на колпаке поднята. Многочисленные причудливые машины – грузовики, цистерны, контейнеры – стоят вблизи и вдали, подъезжают и уходят. Снуют люди. Внизу, у похожего на башню реакторного кольца, окруженный инженерами КРАЮХИН.

Сверху голос ЕРМАКОВА:

– Товарищ Председатель Комитета!

КРАЮХИН поднимает голову. ЕРМАКОВ стоит, высунувшись из люка.

ЕРМАКОВ: Шестой отсек заполнен.

КРАЮХИН: Вызывайте «Черепаху»!

У распахнутых настежь ворот длинного низкого ангара стоит «Черепаха» – атомный вездеход последнего выпуска, огромный обтекаемый танк с прозрачной лобовой броней. Возле «Черепахи» – БЫКОВ, вытирающий паклей руки, и представители завода, построившего танк, – пожилой инженер и молодая девушка.

ИНЖЕНЕР: Вы не волнуйтесь, Алексей Петрович. «Черепаха» – отличная машина. Она гораздо лучше горьковской модели, а ведь та как отлично себя в Антарктике показала!

БЫКОВ: То Антарктика, а то Плутон…

ИНЖЕНЕР (категорически): Никакой разницы.

БЫКОВ: То есть как это никакой разницы? Одна полуторакратная тяжесть что значит!

ИНЖЕНЕР (пренебрежительно): Так здесь же на рессорах тройной запас прочности… А броня! А ширина гусениц! Да нет, можете ехать совершенно спокойно.

В кармане у БЫКОВА гудит зуммер. БЫКОВ достает из кармана радиофон, нажимает кнопку.

БЫКОВ: Слушаю.

ГОЛОС ЕРМАКОВА: Алексей Петрович, на погрузку!

БЫКОВ: Есть на погрузку! (Прячет радиофон.) Ну вот и все.

Прощайтесь со своим дитятей.

ИНЖЕНЕР: Ну, «Черепашка», счастливого пути. (Хлопает танк по броне.).

ДЕВУШКА (торопливо): Не забывайте, Алексей Петрович…

Все замечания по машине… Аккуратненько записывайте… По возвращении, знаете… У вас всегда такие толковые замечания. Помните, по «Пионеру»?

БЫКОВ (забирается в люк): Не забуду, Танечка. Если только…

ДЕВУШКА: Понимаю, понимаю… Плутон! Ой, и зачем вы согласились!

«Черепаха» срывается с места и мчится по дороге… Останавливается… Встает на четыре ноги… Делает несколько неуклюжих шагов… Снова опускается на гусеницы. Неожиданно, вытянув железную лапу манипулятора, срывает цветок у обочины и… подает его девушке… «Черепаха» мчится по полю…

Перескакивает через холм…

«Черепаха» приближается к «СКИФУ». Она минует решетчатые постройки, несколько громоздких машин. Регулировщик с флажком показывает БЫКОВУ, где остановиться. БЫКОВ вылезает из люка, неотрывно глядя вверх. Он подавлен и даже не замечает, как за его спиной металлические щупальца кранов подхватывают и уносят его танк.

БЫКОВ делает несколько шагов и останавливается. Над его головой – блестящий свод отражателя фотонной ракеты – пятидесятиметровое вогнутое зеркало с круглой дырой в центре.

Чья-то рука опускается на плечо БЫКОВА. Он вздрагивает и оборачивается. Перед ним улыбающийся КРАЮХИН.

КРАЮХИН: Любуетесь, Алексей Петрович?

БЫКОВ: Да, я ведь впервые такое чудо вижу…

КРАЮХИН: Пойдемте, я вам покажу. (Выводит Быкова в центр, под черное сопло фотореактора.) Вот здесь, где мы с вами стоим, – фокус отражателя. Здесь протекает сумасшедшая реакция синтеза легких ядер. Полмиллиона водородных взрывов в секунду.

БЫКОВ: А как же земля, Николай Захарович? Ведь здесь все сгорит на тысячу километров вокруг…

КРАЮХИН (посмеиваясь): Для старта с Земли фотореактор, конечно, не годится. Он включается только в пространстве. А с Земли мы уходим вот на этих пяти обычных ракетах.

(Показывает на реакторные кольца.)

БЫКОВ: Грандиозная махина…

КРАЮХИН: Эта махина – ключ ко Вселенной. Пойдемте, я познакомлю вас с нею поближе.

Они входят в кабину лифта… Поднимаются к куполу… Входят в кубическое помещение кессона…

КРАЮХИН: Тамбур-кессон.

Они поднимаются по трапу, оказываются в коридоре. КРАЮХИН толкает двери с высокими комингсами и объясняет на ходу:

– Каюта…

– Каюта…

– Душевая…

– Радиообсерватория…

– Резервная штурманская…

БЫКОВ с любопытством заглядывает в каждую дверь. Он видит небольшие, прекрасно оборудованные помещения, обшитые блестящим и матовым пластиком, откидные койки, откидные столики, сверкающие стеклом и металлом сложные приборы, низкие мягкие кресла особого устройства, с широкими ремнями.

КРАЮХИН: Кают-компания…

Они входят в круглое помещение. Стол, мягкие кресла, экраны магнитовидеофонов, дверцы шкафов, вделанных в стены.

КРАЮХИН: Здесь будете отдыхать, развлекаться, а самое главное – переживать старты и финиши. А теперь поднимемся в мозговой центр корабля, в рубку. Поглядите, во время рейса вход туда воспрещен.

Они поднимаются в рубку. Вдоль изогнутой стены – высокие, до сферического потолка, светло-серые шкафы – это кибернетический штурман, мозг корабля. На шкафах перемигиваются крошечные светлые глазки. Корабль еще на Земле, но он уже живет своей огромной и сложной, скрытой от глаз жизнью. Посередине рубки на возвышении – штурманский стол, рядом впритык – электронно-счетная машина. Между штурманским столом и стеной – кресло командира, перед креслом сравнительно небольшой пульт. По сторонам пульта закрытые пластмассовыми чехлами коробки ручного биоточного управления.

ЕРМАКОВ и СПИЦЫН вводят программы в киберштурман.

КРАЮХИН ведет БЫКОВА по рубке.

КРАЮХИН (бегло показывая): Киберштурман… Электронно-счетная машина… Комбайн контроля отражателя… Комбайн контроля реакторов… Пульт контроля фотореактора…

Ручное биоточное управление… Пульт управления электронным проектором… Контроль противометеоритного устройства… Что еще? (Останавливается возле Ермакова и Спицына.)

О, самое главное, чуть не забыл… Два пилота, которые искусно управляют этим хозяйством… В настоящий момент они…

(Нагибается и заглядывает через плечо Ермакова.)

…вводят стартовую программу в киберштурман.

СПИЦЫН (поднимается): Уже ввели, Николай Захарович… (Быкову.) Тут посложнее, чем атомный вездеход, правда, Александр Петрович?

БЫКОВ (неуверенно): Так мне кажется, во всяком случае.

КРАЮХИН: Ничего, ничего, вот вернется с Плутона, пошлем в Школу Высшей Космогации. Пойдете, Алексей Петрович?

БЫКОВ (подумав): Надо сначала подумать… (Кашлянул.) Вернуться.

Все смеются. КРАЮХИН грозит БЫКОВУ пальцем.

КРАЮХИН: Но-но, смотрите у меня! Задание не помните?

В дверь просовывается голова ЮРКОВСКОГО.

ЮРКОВСКИЙ (сухо): Командир, отметьте. Маяки погружены.

ЕРМАКОВ: Отлично.

КРАЮХИН: А теперь, Алексей Петрович, поднимемся для полноты впечатления на купол.

Все пятеро выходят на купол «СКИФА» и молча смотрят на землю. Под ними бескрайние степи, голубая дымка на горизонте, белые домики городка, зелень садов, блестящие нитки дорог. Гигантские эстакады рейсовых планетолетов.

За горизонтом поднимается пыль, гремит далекий гром, встает столб огня. В синюю высь, набирая скорость, уходит ракета.

ЮРКОВСКИЙ: Лунник стартовал.

СПИЦЫН (мечтательно): Скоро и мы вот так двинем…

КРАЮХИН: И через три месяца вы увидите отсюда совсем другие пейзажи.

БЫКОВ искоса глядит на межпланетников. Лица – спокойное ЕРМАКОВА, гордое – ЮРКОВСКОГО, довольное – СПИЦЫНА, задумчивое – КРАЮХИНА.

КРАЮХИН: Завидую вам, мальчишки!

Утро старта. Автомобили движутся по улицам городка.

Вдоль улиц сплошной стеной стоят люди – работники «Седьмого Полигона» и их семьи. Люди молчат и только смотрят.

Дорога усыпана живыми цветами.

БЫКОВ сидит в машине между СПИЦЫНЫМ и ЮРКОВСКИМ.

БЫКОВ (едва слышно): Богдан Богданыч, почему так тихо?

СПИЦЫН (тоже шепотом): Такой закон в городке… Чтобы на нервы не действовать…

БЫКОВ: Ага…

СПИЦЫН: Это ведь работа – то, что мы делаем. Обычный рейс. Вот когда вернемся… (Улыбается.) Вот тогда тишины не будет.

Машины несутся по ракетодрому… Подкатывают к «Скифу»… Все выходят. Экипаж выстраивается в ряд. ЕРМАКОВ, ЮРКОВСКИЙ, СПИЦЫН, БЫКОВ. За их спинами громоздится «Скиф», уже свободный от лесов, озаренный розовым утренним солнцем.

КРАЮХИН (останавливается перед строем): Ну, что вам сказать на прощание… Вы молоды и органически лишены драгоценного дара осторожности. Говорить с вами о благоразумии – это сотрясать атмосферу. Но я хочу еще раз напомнить вам об одном. И это не пустые слова. Ваш рейс – необычный рейс. От вас сейчас зависит – получит ли человечество сокровища девятой планеты для превращения нашей Земли в цветущий сад. Никому, кроме вас, советских космонавтов, коммунистов, не дано совершить это. Я кончил.

КРАЮХИН неуклюже обнимает всех членов экипажа по очереди.

За ним с экипажем прощаются остальные провожающие.

КРАЮХИН (командует): К старту!

ЕРМАКОВ: По местам!

Экипаж направляется к подъемнику. Провожающие во главе с КРАЮХИНЫМ возвращаются к машинам. С поднимающейся площадки лифта видно, как машины с места трогаются на полный ход и стремительно удаляются в пустыню.

Кают-компания. ЕРМАКОВ и СПИЦЫН быстро проходят по трапу в рубку. ЮРКОВСКИЙ и БЫКОВ садятся в кресла и пристегиваются ремнями.

ГОЛОС ЕРМАКОВА: Внимание!

Загорается зеленая лампа.

– Старт!

Лицо КРАЮХИНА в амбразуре наблюдательного пункта.

Несколько секунд «Скиф» стоит неподвижно – один среди бескрайней равнины. Затем из-под реакторных колец вырываются клубы пламени. Туча пыли заволакивает ракету до самого колпака. Секунда, другая – и «Скиф» сначала медленно, затем все быстрее и быстрее поднимается в синее небо. Вот он блеснул на мгновение в лучах солнца и исчез.

Кают-компания. ЮРКОВСКИЙ с усмешкой смотрит на БЫКОВА, судорожно вцепившегося в подлокотники кресла.

Из рубки спускается веселый СПИЦЫН.

СПИЦЫН: Развязывайтесь, друзья! Мы в пространстве!

БЫКОВ (растерянно): Уже!

ЮРКОВСКИЙ: Ну, разумеется. А вы как думали? «Отважные межпланетники, героически сопротивляясь все возрастающей силе тяжести, мужественно глядели в глаза опасности…»

СПИЦЫН: А что? Так и было когда-то!

* * *

Космос… Через черное поле, усыпанное звездами, стремительно несется, вспыхивая фотонным реактором, «Скиф».

Земля и Луна – два огромных серпа перед пылающим Солнцем. «Скиф» исчезает среди звезд…

Рубка планетолета. ЕРМАКОВ у пульта. Нагибается над микрофоном бортового журнала.

ЕРМАКОВ: Абсолютное время – ноль суток восемь часов ноль-ноль минут… Скорость относительно Солнца шесть тысяч метров в секунду… Ускорение один запятая один «же»…

Двигатель в норме… Экипаж работает по распорядку.

Кают-компания. ЮРКОВСКИЙ, расстелив на столе карту Плутона, прикидывает циркулем и курвиметром возможные маршруты передвижений в «Стране Мехти».

Радиообсерватория. Спицын производит измерения радиоизлучения Солнца. На круглом экране оптического преобразователя – мохнатый солнечный диск. БЫКОВ, затаив дыхание, наблюдает за работой СПИЦЫНА.

Рубка планетолета. Ермаков над микрофоном бортового журнала.

ЕРМАКОВ: Абсолютное время одиннадцать суток восемь часов ноль-ноль минут… Скорость шестьдесят тысяч метров в секунду…

Кают-компания. СПИЦЫН и БЫКОВ сидят за столом. СПИЦЫН придирчиво проверяет столбцы вычислений, немилосердно чиркая красным карандашом.

СПИЦЫН (ворчливо): Забыли интегралы, Алексей Петрович, забыли! Как же мы с такими знаниями к тензорному исчислению перейдем?

БЫКОВ (крайне скромно): Может быть, постепенно?

СПИЦЫН: К завтрашнему дню восемь задач на дифференциальные уравнения. Любые, прямо по задачнику…

БЫКОВ: Есть восемь задач.

* * *

Рубка планетолета. Ермаков над микрофоном бортового журнала.

ЕРМАКОВ: Абсолютное время двадцать пять суток. Восемь часов ноль-ноль минут…

Грузовой отсек «Скифа». Перед прозрачной лобовой броней «Черепахи», стиснутые в тесных стенах отсека, БЫКОВ, СПИЦЫН и ЮРКОВСКИЙ. БЫКОВ читает лекцию. СПИЦЫН слушает внимательно, держа наготове блокнот и карандаш. ЮРКОВСКИЙ томно зевает, облокотившись на гусеницу танка.

БЫКОВ (настороженно): Незнание особенностей транспортера, особенно в незнакомой местности, например, в Антарктиде, или, скажем, на Плутоне, может повлечь чрезвычайно тяжелые последствия. Вот почему каждый из вас обязан знать эксплуатационно-технические качества атомного вездехода «ЗИЛ-86Л»…

ЮРКОВСКИЙ (сквозь зевок): Именуемого в просторечье «Черепаха».

БЫКОВ: Вот товарищ Юрковский и расскажет нам сейчас…

Рубка планетолета. ЕРМАКОВ над микрофоном.

ЕРМАКОВ: Абсолютное время тридцать двое суток восемь часов ноль-ноль минут… Скорость относительно Солнца два запятая четыре мегаметра в секунду… Ускорение один «же»… Двигатель в норме…

ЕРМАКОВ встает и подходит к одному из аппаратов у стены.

Нажимает кнопку. Из щели в аппарате толчками выползает узкая голубая лента с волнистой чертой вдоль нее.

ЕРМАКОВ (не оборачиваясь): Богдан Богданыч.

СПИЦЫН сидит за штурманским столом. В руках у него тонкая брошюрка, глаза подняты к потолку, он шепчет что-то про себя…

ЕРМАКОВ подходит к нему.

ЕРМАКОВ: Что это у вас, Богдан Богданович?

СПИЦЫН молча показывает ему обложку брошюрки.

Брошюрка озаглавлена: «Атомный вездеход ЗИЛ-86Л»…

СПИЦЫН (со вздохом): Загонял нас Быков! Юрковский – и тот учит!

ЕРМАКОВ: Быков мне нравится. Он с характером. А как у вас с программой выхода к Плутону?

СПИЦЫН: Мало данных. Придется уточнить на подходе.

ЕРМАКОВ: Хорошо. Вы знаете, что первый слой отражателя выгорел? (Протягивает Спицыну ленту записи.)

СПИЦЫН (просматривает ленту): А что вы хотите, Анатолий Борисович, второй миллиард километров пошел!

В репродукторе деловитый голос БЫКОВА:

– Экипажу обедать!

СПИЦЫН вскакивает и торопливо собирает бумаги на столе.

Кают-компания. Все за столом. БЫКОВ подает последнее блюдо, виноградный сок в высоких бокалах.

СПИЦЫН (с наслаждением отхлебывая): Ну, накормил нас, Алексей Петрович!.. Придется тебе по математике пятерку поставить!

ЮРКОВСКИЙ: По кулинарии. Одни бифштексы можно оценить на пять с плюсом!

Неожиданно на стене тускло загорается экран электронного проектора. Появляется размытое изображение лица. Далекий едва слышный голос произносит:

– «Скиф»… «Скиф»… Говорит база Бамберга… Говорит Костяков. Все работники базы Бамберга передают привет и наилучшие пожелания командиру Ермакову, штурман-инженеру Спицыну, планетологу Юрковскому, инженеру Быкову… Успеха, друзья…

Слышится сигнал, похожий на сигнал точного времени. Тот же голос говорит:

– Пятнадцатого августа девять ноль-ноль мирового времени.

Экран гаснет. ЕРМАКОВ глядит на часы.

ЕРМАКОВ: Девять ноль-пять. Спасибо, Бамберга.

БЫКОВ (удивлен): У кого же часы правильнее?

ЕРМАКОВ: И у нас, и у них. От Бамберги радиоволны идут до нас пять минут.

БЫКОВ: А что это такое – Бамберга?

ЕРМАКОВ (рассеянно): Это наша планетологическая база на астероиде Бамберга. Последний пост человечества в Солнечной системе. Дальше только мертвая материя, пустота и мы.

ЮРКОВСКИЙ: Я знаю Костикова. Работал с ним на Луне когда-то. Дельный парень. Умница.

БЫКОВ собирает и уносит посуду.

В камбузе он некоторое время стоит неподвижно, затем гордо и торжественно говорит вслух:

– Дальше только мертвая материя, пустота… и мы!

Рубка планетолета. ЕРМАКОВ над микрофоном.

ЕРМАКОВ: Абсолютное время тридцать восемь суток восемь часов ноль-ноль минут…

Каюта СПИЦЫНА. БОГДАН БОГДАНОВИЧ сладко спит, причмокивая губами.

Кают-компания. ЮРКОВСКИЙ возлежит в кресле и читает «Овода».

Каюта БЫКОВА. Здесь тесно. Между койкой и стеной едва можно повернуться. БЫКОВ лежит на узкой койке и пытается уснуть. Вертится с боку на бок. Сначала он не замечает тонкого свиста, проникшего в каюту. Свист усиливается. На лицо БЫКОВА падают розовые отблески. БЫКОВ открывает глаза. Лицо его искажается ужасом, когда он видит, как крошечная лампочка в обшивке стены над дверью наливается кровавым светом. Свист сменяется пронзительными трелями звонка.

БЫКОВ срывается с койки и в халате на голом теле выскакивает в коридор. В коридоре тоже красные лампочки и звон. БЫКОВ бежит по коридору и скатывается по трапу в кают-компанию…

БЫКОВ (кричит): Излучение!

В кают-компании уже все остальные. ЕРМАКОВ, СПИЦЫН и ЮРКОВСКИЙ неподвижно замерли, каждый на том месте, где его застал тревожный сигнал. Все смотрят на лампочку и слушают звон.

БЫКОВ (значительно тише): Излучение!

ЮРКОВСКИЙ (не поворачивая головы): Видим и слышим.

БЫКОВ: Почему? Откуда?

ЮРКОВСКИЙ: Праздный вопрос.

БЫКОВ (подходит к Спицыну): Может быть, можно закрыться?

СПИЦЫН: Спецкостюмы?

БЫКОВ: Ну да!

ЮРКОВСКИЙ: Ерунда! Спецкостюмы! Пробило оболочку и защитный слой…

Тревожный сигнал усиливается… Еще ярче вспыхивают красные сигналы тревоги.

ЕРМАКОВ (задумчиво): Да… От этого не закроешься.

СПИЦЫН: Будем ждать и считать секунды…

БЫКОВ видит, как все наблюдают за секундной стрелкой электрических часов на стене.

ЮРКОВСКИЙ: Рентген сто, не меньше.

СПИЦЫН: Больше.

ЕРМАКОВ: Сто пятьдесят.

ЮРКОВСКИЙ берет со стола циркуль СПИЦЫНА и принимается сгибать его трясущимися пальцами.

ЮРКОВСКИЙ: Сто пятьдесят – раз, сто пятьдесят – два…

Честное слово, я прямо чувствую, как в меня врезаются протоны… Интересно, долго это будет продолжаться?

СПИЦЫН: Если больше пяти минут – нам труба!

БЫКОВ: А сколько же прошло?

ЕРМАКОВ (после паузы): Прошло три минуты пятнадцать секунд.

Все смотрят на лампочки… Звенит сигнал… Отсчитывая секунды, неумолимо движется стрелка часов…

ЮРКОВСКИЙ не выдерживает. Он срывается с места и стремительно идет по кают-компании…

ЮРКОВСКИЙ: Слушайте, командир, нельзя ли выключить этот проклятый перезвон? Я не привык умирать в таких условиях!

ЮРКОВСКИЙ, как в подтверждение своих слов, сжимает циркуль в кулаке, и тот ломается. ЮРКОВСКИЙ бросает обломки на стол. СПИЦЫН невозмутимо смотрит на обломки, на ЮРКОВСКОГО…

СПИЦЫН (спокойно): Первая жертва лучевой атаки… Владимир Сергеевич, будь другом, засунь руки в карманы.

ЮРКОВСКИЙ, намеревавшийся взять в руки счетную линейку, невольно отдергивает руку и снова устремляется в свой поход по кают-компании.

ЕРМАКОВ: Четыре минуты…

Внезапно все стихает. Сигнальные лампы гаснут. Некоторое время все молчат.

ЕРМАКОВ: Четыре минуты двенадцать секунд… Отбой!

СПИЦЫН (облегченно): Ф-фу… Пронесло… (Поворачивается к Юрковскому.) А ты все-таки фат, Володенька Сергеевич, да еще и психопат притом…

ЮРКОВСКИЙ: Ну-ну…

СПИЦЫН: Ты не нукай, а достань-ка лучше новый циркуль… И в следующий раз ломай свои циркули…

ЮРКОВСКИЙ: Тебе хорошо… а у меня и без того на счету целая куча этих рентгенов!

ЕРМАКОВ (задумчиво): Удивительное невезение. Такие вещи раз в сто лет бывают.

БЫКОВ: А что это было?

ЮРКОВСКИЙ: Ясно даже и ежу – космическое излучение. Впрочем, в Антарктике вы этого не проходили.

БЫКОВ так рад, что не реагирует на выпад.

БЫКОВ: А я, признаться, думал, что у нас кожух фотореактора пробило…

СПИЦЫН: Если бы лопнул кожух, мы с тобой, Алексей Петрович, путешествовали бы дальше в виде космической пыли.

ЕРМАКОВ: Нет. Это был, конечно, блуждающий пакет.

БЫКОВ (удивленно): Блуждающий кто?

ЮРКОВСКИЙ (авторитетно): Блуждающий пакет, товарищ химик-водитель, есть не что иное, как туча протонов сверхвысоких энергий. Какая-нибудь звезда в оное время выплюнула протуберанец, и потащился он между звездами, подгоняемый магнитными полями, а мы в него и врезались…

ЕРМАКОВ: А он таскался, может быть, миллионы лет…

СПИЦЫН: Редчайший случай.

ЕРМАКОВ (с обычной сухостью): Экипажу немедленно в медотсек, на прививку арадиотина.

СПИЦЫН (жалобно кряхтя): А может, обойдемся, Анатолий Борисович?

ЕРМАКОВ: Нет, не обойдемся. Вы, Спицын, первый. Жду вас в медотсеке через две минуты. (Уходит.)

СПИЦЫН (снимая куртку): Терпеть не могу уколов, братцы…

ЮРКОВСКИЙ: А я терпеть не могу лучевой болезни. Иди, а то я пойду вне очереди.

СПИЦЫН: Вне очереди командир все равно не пустит…

Пойду, ладно уж… (Уходит.)

БЫКОВ (с иронией): Все-таки, Владимир Сергеевич, «отважным межпланетникам» приходится иногда «мужественно смотреть в глаза опасности»?

ЮРКОВСКИЙ (усмехается): Это, дорогой товарищ, еще не опасность… Это элементарный первобытный страх всего-навсего! А вот…

ГОЛОС ЕРМАКОВА (по радио): Юрковский, в медотсек!

* * *

Рубка. ЕРМАКОВ, нагнувшись над микрофоном бортового журнала, говорит:

– Абсолютное время сорок шесть суток восемь часов семь минут. Скорость девять миллионов восемьсот тридцать три тысячи метров в секунду. Ускорение один запятая один «же». Готовимся к повороту для торможения.

Кают-компания. ЮРКОВСКИЙ с презрительным видом выносит посуду на камбуз. БЫКОВ, развалившись в кресле, делает вид, что читает книгу.

ГОЛОС ЕРМАКОВА (в микрофон): Подготовиться к повороту – Юрковскому и Быкову закрепиться в креслах.

ЮРКОВСКИЙ выскакивает из камбуза и с радостным видом бросается в кресло. БЫКОВ в недоумении.

ЮРКОВСКИЙ: Пристегивайтесь, юноша. Будем переворачиваться.

БЫКОВ (медленно начинает пристегиваться): Как переворачиваться?

ЮРКОВСКИЙ: А так, вверх ногами. Пристегнулись?

БЫКОВ: Пристегнулся. А что все-таки будет?

ЮРКОВСКИЙ: Я же говорю, пойдем к Плутону кверху ногами.

Руки Быкова судорожно вцепляются в подлокотники.

ГОЛОС ЕРМАКОВА: Готовы?

ЮРКОВСКИЙ (небрежно): Вполне.

БЫКОВ (неуверенно): Кажется, да…

Рубка. Ермаков и Спицын, пристегнутые к креслам, глядят на приборы.

СПИЦЫН (тихо): Пять… четыре… три… два… один… Ноль!

Палец ЕРМАКОВА нажимает клавишу.

В космосе. «Скиф» плавно, но быстро переворачивается на сто восемьдесят градусов. Вспышки плазмы направлены теперь вправо от зрителя.

В кают-компании. Заканчивается момент поворота, словно взмах гигантских качелей. Напряженное лицо БЫКОВА. Дверь на камбуз распахивается, выкатываются грязные тарелки.

Из рубки спускается СПИЦЫН.

СПИЦЫН: Вот и все. Расстегивайтесь.

Быков расстегивается, робко поднимается.

БЫКОВ: Богдан Богданыч, правда, что мы сейчас вверх ногами?

СПИЦЫН удивлен, затем, поняв, в чем дело, поворачивается к ЮРКОВСКОМУ.

СПИЦЫН: Мы? Нет, мы с тобой нормально. Это Юрковский вверх ногами.

ЮРКОВСКИЙ молча ползает по полу и собирает посуду.

СПИЦЫН (говорит, показывая руками): Мы просто начинаем торможение, Алеша. Прошли половину пути реактором к Солнцу, набрали скорость в десять тысяч километров в секунду, а теперь перевернулись реактором к Плутону, чтобы прийти к цели с нулевой скоростью.

БЫКОВ: Только и всего?

ЮРКОВСКИЙ (из-под стола): Только и всего! Святая простота!

* * *

Рубка планетолета. ЕРМАКОВ у микрофона бортового журнала.

ЕРМАКОВ: Абсолютное время пятьдесят шесть суток…

Скорость девять мегаметров в секунду… Экипаж занимается по распорядку…

Наплывом: Спицын работает у счетной машины… Юрковский спит, вытянувшись на своей узкой койке, положив книгу на грудь… Быков в камбузе готовит какое-то оригинальное блюдо…

ЕРМАКОВ (у микрофона): Абсолютное время шестьдесят пять суток… Скорость семь мегаметров в секунду…

Наплывом: СПИЦЫН дремлет в кресле у включенного магнитовидеофона… На экране кадры веселой музыкальной комедии… БЫКОВ принимает экзамены у ЮРКОВСКОГО в тесном грузовом отсеке, где закреплена «Черепаха»…

ЕРМАКОВ (у микрофона): Абсолютное время восемьдесят семь суток… шестнадцать часов десять минут… Скорость относительно Солнца двадцать три тысячи метров в секунду… Ускорение один запятая два «же»… Двигатель в норме… Выгорел третий слой отражателя… Готовимся к выходу на орбиту возле Плутона… (Поворачивается к Спицыну, напряженно работающему за штурманским столом.) Богдан Богданович, пора?

СПИЦЫН (заметно волнуясь): Можно начинать.

ЕРМАКОВ: Оповестите экипаж!

Камбуз. ЮРКОВСКИЙ с недовольным видом готовит незамысловатое блюдо… На пороге появляется СПИЦЫН.

СПИЦЫН: Володя! Выходим к Плутону!

ЮРКОВСКИЙ, не говоря ни слова, бросает все и выскакивает в кают-компанию.

Каюта. БЫКОВ спит, свернувшись калачиком под простыней. Распахивается дверь, и входит СПИЦЫН.

СПИЦЫН (громко): Алеша! Плутон! (Быков не реагирует.)

Вставай же, тебе говорят! (Трясет за плечо.).

БЫКОВ недовольно мычит и переворачивается на другой бок.

Тогда СПИЦЫН встряхивает его и с трудом переводит в сидячее положение. БЫКОВ открывает глаза.

БЫКОВ (недовольно): В чем дело?

СПИЦЫН: Подходим к Плутону!

БЫКОВ (все еще не проснувшись): К какому Плутону?..

(Вдруг сообразив.) Ах, к Плутону!.. (Вскакивает.)

Космос. «Скиф» с погашенным реактором медленно ползет среди звезд. На экран выползает гигантский тускло-зеленый диск Плутона…

Кают-компания. ЮРКОВСКИЙ и БЫКОВ сидят, пристегнувшись, в креслах. Помещение слабо освещено. Одна стена кают-компании служит экраном электронного проектора. На фоне черного неба медленно поворачивается тусклый зеленоватый диск Плутона… Тяжести на «Скифе» нет, поэтому БЫКОВ и ЮРКОВСКИЙ придерживаются за подлокотники кресел. Через помещение протянуты несколько тонких шнурков. В воздухе медленно плавают забытые предметы – записная книжка, авторучка, листки бумаги… ЮРКОВСКИЙ и БЫКОВ молчат, пристально разглядывая страшную планету… Атмосферный панцирь Плутона кипит, это заметно по движениям теней на его поверхности.

ЮРКОВСКИЙ (вдруг вскидывается): Страна Мехти!..

БЫКОВ: Где? (Резко наклоняется вперед и чуть не вылетает из кресла.)

ЮРКОВСКИЙ: Тише, расшибете голову… Вон, видите?

Плутон на экране поворачивается теневой стороной… На терминаторе (границе света и тени) видно нечто вроде огромного завихрения. На теневой стороне оно слабо отсвечивает розовым.

БЫКОВ: Таинственная «Страна Мехти»… Что же это такое?

ЮРКОВСКИЙ: Скоро мы это узнаем… Мы пройдем ее из конца в конец… Перевернем там каждый камешек… (Нетерпеливо и с досадой оглядывается на люк в рубку.) Ну чего они тянут там?

«Скиф» выходит на теневую сторону Плутона. Диск планеты почти не виден, только красноватые искры там и сям обозначают его.

ЮРКОВСКИЙ (словно в бреду): Вулканы… Кипящая атмосфера… Какая планета!

БЫКОВ (очень искренне): Владимир Сергеевич…

ЮРКОВСКИЙ: Вы хоть чувствуете, какой это рай для геологов?

БЫКОВ: Владимир Сергеевич, вот об этом я и хочу сказать…

У вас нет второго геолога…

ЮРКОВСКИЙ (резко): Не напоминайте мне об этом!

БЫКОВ: Может быть, я могу в какой-то степени заменить вам его?

ЮРКОВСКИЙ (поворачивается к Быкову, несколько секунд с недоумением глядит на него, затем качает головой): Геологом нужно родиться.

В рубке. Мир без тяжести. ЕРМАКОВ и СПИЦЫН, переползая от машины к машине, делают последнюю проверку готовности аппаратуры. Здесь экраном служит сферический потолок, рассеченный координатной сеткой. На экране плывет толстеющий на глазах серп Плутона.

СПИЦЫН: Кажется, все в порядке, Анатолий Борисович.

ЕРМАКОВ: Да, можно начинать посадку.

СПИЦЫН (с сомнением): Не слишком ли к северу мы взяли? Ведь уходим от «Страны Мехти»…

ЕРМАКОВ (сухо): Нет. Лишние сто километров ничего не значат. А точно будем садиться – когда построим ракетодром.

ЕРМАКОВ, цепляясь за тросик, пробирается к своему креслу у пульта и пристегивается ремнями.

ЕРМАКОВ: Богдан Богданович, ступайте в каюту.

СПИЦЫН: Почему?

ЕРМАКОВ: Так мне будет спокойнее. Идите, идите. Я… один.

Кают-компания. СПИЦЫН быстро и ловко спускается в свое кресло.

ЮРКОВСКИЙ: Почему ты не в рубке?

СПИЦЫН (пристегиваясь): Сейчас командир начинает свой второй поединок с Плутоном.

Рубка. ЕРМАКОВ наклоняется над микрофоном бортжурнала.

ЕРМАКОВ: Абсолютное время восемьдесят восемь суток один час тринадцать минут. Начинаю посадку на Плутон. (Поворачивается к микрофону интеркома – внутреннего телефона.) Старт через пять минут. Даю Солнце.

Кают-компания. Экран гаснет и загорается снова. На этот раз он полон звезд и между ними – одна, ослепительно яркая…

БЫКОВ: Что это?

СПИЦЫН: Солнце, Алеша. Перед спуском на планету есть обычай последний раз посмотреть на Солнышко.

ЮРКОВСКИЙ (задумчиво): Сколько раз спускался на другие планеты, но никогда еще не видел его таким крошечным.

ГОЛОС ЕРМАКОВА: Три минуты до старта.

СПИЦЫН (отвечая Юрковскому): Шесть с половиной миллиардов километров за спиной.

Экран гаснет, вспыхивает свет.

ГОЛОС ЕРМАКОВА: Старт!

Все обретает вес. Оседают в креслах люди. Падает книжка, катится по полу авторучка.

БЫКОВ: А почему Анатолий Борисович в рубке? Разве спуск не автоматический?

ЮРКОВСКИЙ (с досадой): Кто же спускается на автоматах в кипящей атмосфере?

СПИЦЫН: Нас же раздавило бы, как улиток под каблуком.

БЫКОВ (недоуменно): А я думал, машина…

ЮРКОВСКИЙ: Машина – она дура. В непредвиденных обстоятельствах она легко идет на самоубийство.

СПИЦЫН: А нам это ни к чему.

Помещение дрогнуло. «Скиф» качнулся. Спуск начался.

Рубка. Глаза ЕРМАКОВА прикованы к приборам. Мокрые от пота кисти рук лежат на панелях биоточного управления. Внешне напряженная работа командира выражается только в движении глаз по приборам и по едва заметному дрожанию пальцев. Приборы – несколько десятков крошечных светящихся окошечек на пульте – в непрерывном изменении. Они вспыхивают разноцветными огнями. Рубка непрерывно и неритмично покачивается. Чувствуется, что «Скиф» уже находится в сфере действия каких-то огромных сил. И полная тишина.

ГОЛОС СПИЦЫНА: Анатолий Борисович, трудно?

ЕРМАКОВ (сквозь зубы): Трудно.

ГОЛОС СПИЦЫНА: Бесится Плутон…

ЕРМАКОВ: Не мешай!

Кают-компания. Толчки все усиливаются. Космонавтов то глубоко вдавливает в кресла, то чуть не выбрасывает так, что ремни впиваются в тело.

БЫКОВ, держась за ремень, нервно покашливая, осторожно косится на товарищей. Видимо, даже бывалым межпланетным волкам не по себе. ЮРКОВСКИЙ внешне спокоен, но бледен и весь мокрый от пота. СПИЦЫН откровенно охает при каждом толчке. Но он бодрится.

СПИЦЫН: Ничего, ничего, голубчик, все равно сядем… все равно наш будешь…

ЮРКОВСКИЙ (с нарочитой бодростью): Может, споем?

ГОЛОС ЕРМАКОВА: Внимание!

СПИЦЫН (тихо): Все. Садимся.

Пол встает дыбом. Начинаются невообразимые рывки и толчки. Кто-то стонет. Крупно – лицо Быкова, мокрое и несчастное. У него широко раскрыты глаза.

В его глазах кают-компания расплывается в бесформенные цветные пятна. Возникают радужные круги.

В вихрях черной бури, озаряемый багровыми вспышками, раскачиваясь и кренясь, «Скиф» идет на посадку. Из-под отражателя вспыхивает слепящее пламя. При каждой вспышке «Скиф» словно подпрыгивает. Вот внизу стремительно проносится вершина черной скалы. Навстречу «Скифу» поднимаются огромные клубы фиолетового пара. «Скиф» медленно снижается и исчезает в облаках пара. Мертвая тишина.

Рубка. Руки ЕРМАКОВА сползают с пультов биоточного управления. ЕРМАКОВ откидывается на спинку кресла. Закрывает глаза…

ЕРМАКОВ (шепотом): Вот и все.

Кают-компания. Пассажиры лежат неподвижно, необычайно глубоко провалившись в кресла. Первым приходит в себя СПИЦЫН. Он пытается приподняться, но сейчас же охает и снова валится.

СПИЦЫН: Вот это встряска… Алексей, Володя! Живы? Кажется, мы сели!

ЮРКОВСКИЙ (стонет): Что такое… я пошевелиться не могу…

СПИЦЫН (радостно кричит): Значит, мы сели! Слышите, ребята? Мы сели! Мы на Плутоне! Вот она – полуторакратная тяжесть! (Смеется, с видимым усилием поднимает руки.)

ЮРКОВСКИЙ (брюзгливо): Черт, я совсем забыл… Нужно быть осторожным теперь… а то с непривычки все кости переломаешь…

БЫКОВ (слабым голосом): А где командир?

Рубка. ЕРМАКОВ склонился над микрофоном бортжурнала.

ЕРМАКОВ: Абсолютное время восемьдесят восемь суток два часа двадцать пять минут… «Скиф» на Плутоне… Посадка прошла благополучно… Состояние экипажа…

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: Отличное!

ЕРМАКОВ оглядывается. В дверях рубки три улыбающихся лица.

ЕРМАКОВ (в микрофон): Удовлетворительное.

* * *

«Скиф» на Плутоне. Обширная ледяная равнина. Из фиолетового льда торчат нагромождения черных скал. Базальтовые глыбы, подобно клыкам исполинских животных, окружают сверкающий лиловым инеем межпланетный корабль, вмерзший в лед на треть высоты. Вечная буря несет тучи черной пыли, по низкому небу несутся багровые облака. Свист и вой ветра. На горизонте дрожит далекое голубое зарево. Слышится приглушенный гул «Страны Мехти».

Купол «Скифа». Откидывается люк. На купол выбираются, поддерживая друг друга, ЕРМАКОВ, ЮРКОВСКИЙ, СПИЦЫН и БЫКОВ. Они в спецкостюмах. ЕРМАКОВ, ЮРКОВСКИЙ и СПИЦЫН взволнованно, но деловито и внимательно осматриваются. Только БЫКОВ заворожен дикой и страшной красотой этого места.

ЕРМАКОВ (указывает рукой на далекие зарницы): «Страна Мехти» там… Километров сто пятьдесят…

ЮРКОВСКИЙ: Может, поднимем «Скиф» и перелетим?

СПИЦЫН: Мало тебя трясло?..

ЕРМАКОВ: Нет, пойдем на «Черепахе». Алексей Петрович!

Ответа нет. БЫКОВ, не отрываясь, глядит в сторону «Страны Мехти».

ЕРМАКОВ: Алексей Петрович!

БЫКОВ (поворачивается и восторженно сообщает): Анатолий Борисович!.. Товарищи!.. Мне кажется… Я думаю… «Страна Мехти» вон там! Там!

ЮРКОВСКИЙ и СПИЦЫН смеются.

ЮРКОВСКИЙ: Вы подумайте, какой нюх! Быков, назначаю вас своим заместителем.

ЕРМАКОВ: Алексей Петрович, сгружайте «Черепаху». Готовность к маршу через два часа. Юрковский и Спицын – приготовить к погрузке маяки и оборудование. Все.

* * *

Два часа спустя. У подножия «Скифа» «Черепаха» готова к старту. Под ее гусеницами уже намело черной пыли. БЫКОВ и ЮРКОВСКИЙ прощаются со СПИЦЫНЫМ и лезут в танк.

ЕРМАКОВ (пожимая руку Спицына): Приказ понятен?

СПИЦЫН: Да. Связь ежесуточно в восемнадцать ноль-ноль по абсолютному. От «Скифа» не отлучаться ни на шаг ни при каких обстоятельствах.

ЕРМАКОВ: Все правильно. До свидания, Богдан.

Он поворачивается и скрывается в люке танка. Танк трогается и вскоре исчезает в черной метели.

СПИЦЫН медленно машет вслед рукой.

* * *

«Черепаха» медленно сползает с отрогов ледяной равнины.

Впереди неоглядная черная пустыня. Ветер несет черную поземку. На фоне багрового неба, величественно раскачиваясь, проползают вдали тонкие, похожие на змей столбы смерчей.

В кабине. БЫКОВ ведет машину, уверенно манипулируя клавишами управления. Позади, на ящиках с оборудованием, ЮРКОВСКИЙ отмечает на карте движение «Черепахи».

Счетчики радиации. Медленно мигают красные огоньки.

ЕРМАКОВ поворачивается, смотрит.

ЕРМАКОВ: Пятнадцать рентген.

БЫКОВ: Многовато для начала.

ЮРКОВСКИЙ: Хорошо бы начать брать пробы грунта… Вон там слева…

ЕРМАКОВ: Нет. Выходить будем только при крайней необходимости.

ЮРКОВСКИЙ: Всего на пять минут – зачерпнуть пыли в контейнер.

ЕРМАКОВ: А потом пятнадцать литров воды на дезактивацию.

БЫКОВ: А зачем выходить, Анатолий Борисович? Если разрешите… Где ваш контейнер, Владимир Сергеевич?

ЮРКОВСКИЙ пожимает плечами, затем неохотно лезет в бортовой отсек.

Танк останавливается. Из-под днища выдвигаются манипуляторы» которые ловко выхватывают из люка контейнер, зачерпывают пыль и подают контейнер обратно в люк.

ЮРКОВСКИЙ (очень вежливо): Благодарю вас, товарищ Быков. Не ожидал.

БЫКОВ молча трогает клавиши. Танк идет вперед.

Внезапно впереди за горизонтом вспыхивает на полнеба ослепительное зарево.

ЕРМАКОВ: «Страна Мехти» приветствует нас. Приготовьтесь, товарищи. Сейчас что-то будет. Всем пристегнуться.

На горизонте, гася багровое небо, встает непроглядная стена клубящейся черной пыли. Танк замедляет ход, и вдруг на него обрушивается бешеный ураган. Танк встает дыбом. Наступает тьма, озаряемая вспышками молний. Ураган несет миллионы тонн пыли, обломков скал.

В кабине БЫКОВ напряженно манипулирует клавишами.

С бортов танка выдвигаются и втыкаются в почву опорные лапы. Ураган давит, нажимает на танк, и видно, как мощные стальные опоры начинают прогибаться.

В кабине БЫКОВ согнулся в три погибели над пультом управления, словно ураган бьет ему в лицо. ЕРМАКОВ и ЮРКОВСКИЙ с тревогой следят за действиями водителя.

Выдвигается вторая пара опорных лап. Танк опускается на брюхо и с неимоверными усилиями начинает зарываться в нанесенную массу черного песка. Ослепительно блестят молнии, грохочет гром, но «Черепаха» уже в безопасности.

В кабине БЫКОВ вытирает потный лоб, оглядывается на ЕРМАКОВА.

ЕРМАКОВ: Хорошо.

Буря стихает внезапно. «Черепахи» не видно под черной насыпью. Затем песок вдруг начинает шевелиться, и «Черепаха», как крот, выбирается на поверхность.

В кабине. Усталый БЫКОВ поворачивает к ЕРМАКОВУ счастливое лицо.

БЫКОВ: Отличная машина, Анатолий Борисович.

ЕРМАКОВ: Впереди равнина, Алексей Петрович. Отдохните. Машину поведу я.

«Черепаха» уносится вдаль по равнине, поднимая гусеницами за собой тучи черной пыли. Ветер несет пыль, несет красные облака по черному небу. Беспрерывно глухо грохочет далекая «Страна Мехти».

* * *

В кабине. БЫКОВ спит на ящиках, положив руки под голову.

Внезапно тряска прекращается. Рука ЕРМАКОВА трясет БЫКОВА за плечо.

ЕРМАКОВ: Алексей Петрович, проснитесь. Кажется, сейчас понадобится все ваше искусство.

БЫКОВ, еще не совсем проснувшись, молча перелезает на водительское место и механическим движением кладет руки на клавиши. Его полусонные глаза вдруг широко раскрываются.

– Ну и дорожка, – говорит он.

Через переднюю прозрачную броню «Черепахи» виден Каменный лес – бесконечные ряды черных каменных зубьев в несколько метров высоты, торчащих прямо из растрескавшейся голубой почвы.

ЮРКОВСКИЙ: Вот они, зубы старого Плутона…

ЕРМАКОВ (вопросительно глядит на Быкова): Пройдем?

БЫКОВ: Поищем объезд.

БЫКОВ нажимает на клавиши.

«Черепаха» разворачивается и неторопливо ползет вдоль гряды каменных столбов…

Медленно проползает сплошной каменный забор…

Между столбами намечается что-то вроде просвета…

«Черепаха» круто сворачивает, выезжает в проход, на секунду исчезает за каменными столбами и сейчас же пятясь выбирается обратно.

В кабине.

БЫКОВ: Поищем еще.

Снова перед глазами экипажа ползет каменный забор…

И снова просвет… И снова «Черепаха» ныряет в этот просвет…

Теперь уже «Черепаха» осторожно, словно нащупывая путь, пробирается в сплошном каменном лабиринте. Над вершинами черных остроконечных скал несутся красные тучи. «Черепаха» останавливается – впереди опять сплошная каменная стена.

В кабине.

ЮРКОВСКИЙ (с досадой): Так мы до завтра проползаем.

ЕРМАКОВ (Быкову): Что будем делать?

БЫКОВ (спокойно): Будем рвать.

«Черепаха» пятясь отходит от опушки каменного леса. Одновременно над командирской башней выдвигается короткий толстый ствол ракетометателя.

В кабине. БЫКОВ припал глазом к окуляру оптического прицела.

БЫКОВ: Готов!

ЕРМАКОВ: Огонь!

Ствол извергает пламя… Опушка Каменного леса заволакивается пылью и дымом… Грохочут взрывы. Раз за разом из жерла ракетометателя вылетают оранжевые молнии. Раз за разом вспыхивают взрывы в клубах черного дыма, повисшего над вершинами Каменного леса.

В кабине. БЫКОВ отрывается от оптического прицела.

Все трое молча смотрят, как медленно оседает, разбрасывается ветром черная туча, заволакивающая Каменный лес. Постепенно в дыму обрисовывается картина страшного разрушения. Через Каменный лес легла широкая просека, заваленная глыбами черного камня…

БЫКОВ (с радостной улыбкой): Ну вот вам и дорога!

ЮРКОВСКИЙ (возмущенно): Конечно, если ваша «Черепаха» альпинистка…

БЫКОВ. Вы еще не знаете, что такое «Черепаха». Анатолий Борисович, разрешите вперед?

ЕРМАКОВ (нерешительно откашливается): Да… Безусловно… Если можно…

БЫКОВ кладет руки на клавиши.

«Черепаха», на ходу убирая ракетометатель, подходит к каменному завалу. Из ее бортов выдвигаются опорные лапы.

В кабине.

БЫКОВ: Прошу всех пристегнуться.

ЕРМАКОВ и ЮРКОВСКИЙ послушно и поспешно выполняют распоряжение.

Словно громадный фантастический жук, «Черепаха», шаря вокруг себя стальными лапами, начинает карабкаться через завал.

В кабине ЕРМАКОВ и ЮРКОВСКИЙ, затаив дыхание, следят за руками БЫКОВА. Кабину немилосердно мотает.

«Черепаха» медленно, но уверенно движется через завал.

Одна из лап упирается в громадную глыбу и сталкивает ее с дороги. Другая осторожно нащупывает опору, закрепляется. Весь танк словно приподнимается в воздухе и переваливается через стену высотой в несколько метров.

В кабине. БЫКОВ напряженно манипулирует клавишами.

«Черепаха» уже движется не на гусеницах. Покачиваясь, она пробирается через беспорядочное нагромождение скал, шагая на всех четырех опорных лапах.

Каменный лес впереди редеет, открывая яркое багровое зарево над угольно-черным гребнем холма. «Черепаха» преодолевает последний завал, опускается на гусеницы и стремительно выносится на гребень.

В кабине.

ЮРКОВСКИЙ (с благоговением): Товарищи… Вот она.

«Страна Мехти»!

* * *

«Страна Мехти». Исполинское, в несколько сот километров в поперечнике жерло атомного вулкана. Тяжело колышется Дымное море, окаймляющее кратер. Дым розоватый, вязкий. Временами там вспыхивает огонь, и дым струями взлетает к багровым тучам, расплывается грибовидными облаками и медленно оседает. Из огнедышащего жерла поднимается незаметно для глаз огромная гора черного дыма. В ее мглистом мраке бешено проносятся разноцветные молнии. Атомный вулкан грохочет невыносимо. Это сплошной непрерывный рев.

«Черепаха», чуть накренившись, стоит на гребне холма. Она совсем крошечная перед тусклой стеной Дымного моря. У танка замерли ЕРМАКОВ, ЮРКОВСКИЙ и БЫКОВ.

Все трое ошеломлены. Глаза их широко раскрыты.

ЕРМАКОВ: Я знал, что Мехти сделал необычайное открытие… но такого я не ожидал! Уму непостижимо… Что это? Вулкан? Или здесь планета вывернута наизнанку?

ЮРКОВСКИЙ (лихорадочно): Что напрасно гадать? Отсюда мы все равно ничего не узнаем… Разгадка там… Нужно идти туда… и немедленно…

Из Дымного моря вылетает крутящийся вихрь огня, сворачивается в тугой клубок и лопается со страшным грохотом. Это как раз напротив «Черепахи», и почва под ногами космонавтов содрогается.

ЕРМАКОВ (сквозь стиснутые зубы): Торопиться не надо.

Я понимаю ваше нетерпение. Но вы забыли о ракетодроме.

ЮРКОВСКИЙ (нетерпеливо): Сначала надо узнать, стоит ли вообще строить этот самый ракетодром!.. Может, это пустышка…

ЕРМАКОВ (жестко): Ракетодром необходим при всех обстоятельствах. А что здесь не пустышка – вы это сами прекрасно знаете!

ЮРКОВСКИЙ: Тем более!

ЕРМАКОВ: Мы здесь не только ради ваших геологических восторгов. За нами идут другие. А если мы пойдем туда и…

ЮРКОВСКИЙ (вдруг успокоившись): Я понимаю. Вы правы. Мы не можем рисковать. У меня есть предложение. Давайте разделимся. Вы с Быковым на «Черепахе» ищите место для ракетодрома, а я – туда… На одни сутки, мне больше не надо!

ЕРМАКОВ (терпеливо): Два года назад я дал такое разрешение одному геологу… Второму – не дам никогда!.. Экипаж, в машину!

* * *

Танк медленно ползет прочь от берега Дымного моря, обходя гигантские дымящиеся воронки. Вот он скрывается за нагромождением черных скал и вновь появляется в вихрях крутящейся пыли. Перед танком обширная холмистая равнина.

Танк останавливается.

* * *

Рубка «Скифа». Богдан Богданович у радиоаппарата.

СПИЦЫН (усталым голосом): Я «СКИФ»… Я «СКИФ»…

«Черепаха», отзовись… Я «Скиф»…

Ответа нет, только далекая трескотня разрядов…

Кабина «Черепахи». ЕРМАКОВ над микрофоном бортжурнала.

ЕРМАКОВ: Связь со «Скифом» потеряна, по-видимому, из-за сильной ионизации атмосферы… Проникновение в «Страну Мехти» сопряжено с большим риском, поэтому я принял решение развернуть ракетодром в пятидесяти километрах от предполагаемой границы кратера, которую мы условно назвали Дымным морем… Место для ракетодрома найдено… Через час приступаем к установке первого маяка… Состояние экипажа удовлетворительное.

* * *

Холмистая равнина – будущий ракетодром «Страны Мехти»…

БЫКОВ в неторопливом ритме работает вибробуром. Чувствуется, что даже этому здоровяку трудно работать в условиях полуторакратной тяжести. Лицо в поту, движения замедленны.

Площадка расчищена от пыли. Пыль вокруг лежит невысоким валом.

ЕРМАКОВ вытаскивает из грузового люка детали маяка.

ЮРКОВСКИЙ торопливо выносит ящик на колесах, устанавливает его рядом с танком.

ЕРМАКОВ: Владимир Сергеевич, я просил вас не торопиться…

ЮРКОВСКИЙ: Я не тороплюсь… С чего вы взяли…

Он нажимает кнопки на панели управления… Боковая стенка ящика откидывается, и оттуда выскакивают и взвиваются в небо маленькие шары-зонды.

ЮРКОВСКИЙ (провожая их взглядом): Счастливо, родимые… (Снова наклоняется над ящиком.)

БЫКОВ выпрямляется и пытается вытереть лицо тыльной стороной ладони. Ладонь натыкается на прозрачную преграду. БЫКОВ тяжко вздыхает и замечает ЮРКОВСКОГО. Заинтересованно смотрит. ЮРКОВСКИЙ выпускает еще серию шаров-зондов и оглядывается.

ЮРКОВСКИЙ (Быкову): Почему вы не работаете? Вы устали?

БЫКОВ: Нет, нет, что вы, Владимир Сергеевич… Просто интересно!

ЮРКОВСКИЙ: Ничего интересного. Обыкновенные шары-зонды.

БЫКОВ: Нет, интересно, что они нам расскажут!

ЮРКОВСКИЙ некоторое время молча, но внимательно смотрит на БЫКОВА, затем с трудом поднимает тяжелую стойку маяка и тащит ее к БЫКОВУ.

БЫКОВ (испуганно): Осторожно! Это же центнер!

ЕРМАКОВ (обернувшись на крик): Я же приказал, стойки поднимать вдвоем!

ЮРКОВСКИЙ (кряхтя от натуги): Ничего! Для меня это…

(Роняет стойку.) Черт бы тебя взял!..

БЫКОВ (подходит к Юрковскому): Владимир Сергеевич…

Так вас надолго не хватит… Вы бы лучше вот такой работы не касались…

ЮРКОВСКИЙ (в первый раз, Быкову, ласково): Алексей Петрович… Алеша, как вас зовет Спицын… Ведь здесь же надо скорее кончать… Чем скорее мы кончим с маяками, тем больше времени останется на «Страну Мехти»… На геологию, понимаете?

БЫКОВ: Я понимаю, но…

ГОЛОС ЕРМАКОВА: Перерыв!

* * *

В кабине. Все трое без спецкостюмов, в одних трусах, мокрые и усталые жадно пьют фруктовый сок. Из лабораторного радиоприемника с тиканьем потянулась лента с записью. ЮРКОВСКИЙ со стаканом в руке торопливо бросается к приемнику, просматривает запись и торжествующе кричит.

ЮРКОВСКИЙ: Вот оно!.. Анатолий Борисович!.. Смотрите!..

ЕРМАКОВ берет запись, просматривает.

ЕРМАКОВ: Что это?.. Трансураниды?.. В атмосфере, в виде газа?.. Откуда они здесь?

ЮРКОВСКИЙ (радостно хохочет): Молодцы мои шарики! А?

ЕРМАКОВ: Это значит, что «Страна Мехти» – атомный вулкан?.. Гигантский атомный котел?

ЮРКОВСКИЙ: Ну, пока рано говорить об этом, у нас слишком мало данных… Но я не удивлюсь, если мы откроем нечто вроде гигантского природного реактора, в котором идет непрерывное образование трансуранидов.

БЫКОВ: Владимир Сергеевич, принято считать, что такие процессы идут только в глубоких недрах планет…

ЕРМАКОВ: Или при вспышках новых звезд…

ЮРКОВСКИЙ (со счастливой улыбкой): А мы видели это собственными глазами! Вы представляете, какое это открытие?! Котел сокровищ!

ЕРМАКОВ (задумчиво): Недаром Мехти назвал Плутон планетой сокровищ…

ЮРКОВСКИЙ: Да. Мехти не ошибся. Он был настоящий геолог! И переоценить значение его открытия невозможно. Если наши выводы верны, мы навеки обеспечим нашу Землю энергией…

ЕРМАКОВ (с иронией): Значит, ракетодром необходим?

ЮРКОВСКИЙ: Категорически!.. Но все-таки скорее…

ЕРМАКОВ: С завтрашнего дня работать строго в режиме… Нарушителей буду запирать в танке.

БЫКОВ: Вы уж действительно, Владимир Сергеевич, слишком…

ЮРКОВСКИЙ (величественно): Не надо меня учить. Я уже очень взрослый!

ЮРКОВСКИЙ достает из столика толстую тетрадь геологического дневника, берет ленту записи и усаживается на свою койку.

ЮРКОВСКИЙ (после паузы): Я сегодня даже разозлиться на вас не могу по-настоящему…

* * *

Маяк № 1 на границе ракетодрома. Багровые отблески горят на его грибообразном куполе. Ветер несет черную пыль, занося следы танка, уходящие за горизонт.

* * *

Кабина «Черепахи». Быков за пультом управления. ЕРМАКОВ над картой ракетодрома. На карте отчетливо показан участок берега Дымного моря и неправильный пятиугольник ракетодрома. По углам пятиугольника надписи – «Маяк № 1», «Маяк № 2» и т. д. до «Маяка № 5». «Маяк № 2» самый удаленный от Дымного моря. «Маяк № 4» – самый близкий.

ЕРМАКОВ красным карандашом отчеркивает «Маяк № 2» («Маяк № 1» уже отчеркнут). Затем ЕРМАКОВ нагибается над микрофоном бортжурнала.

ЕРМАКОВ: Поставлен и запущен «Маяк № 2»… Снова повернули к югу, к «Стране Мехти»… Состояние экипажа удовлетворительное…

ЮРКОВСКИЙ лежит на откидной койке, закинув руки за голову.

ЮРКОВСКИЙ (неожиданно и желчно): Не нравится мне ваша «Черепаха»!

БЫКОВ (не оборачиваясь, обиженно): Это почему же, Владимир Сергеевич?

ЮРКОВСКИЙ: Хода настоящего не вижу! Ползем, действительно, как черепаха!

ЕРМАКОВ (не отрываясь от карты): Тише едешь, дальше будешь…

ЮРКОВСКИЙ: От «Страны Мехти», куда едешь!

БЫКОВ (Ермакову): Разрешите, товарищ командир, прибавить скорость?

ЕРМАКОВ: Попробуйте.

БЫКОВ нажимает на клавиши. Машина увеличивает скорость. Начинается тряска. Крутой вираж. ЮРКОВСКИЙ валится с койки. БЫКОВ останавливает машину и оглядывается.

ЮРКОВСКИЙ (поднимаясь): Солдатские шутки! (Укладывается на койку, пристегивается.) И вообще это безобразие – два маяка за две недели!

ЕРМАКОВ (сердито): Свободным от вахты спать! (Гасит общий свет.)

Черная холмистая равнина, озаренная ярким, но неровным заревом «Страны Мехти». Экипаж устанавливает «Маяк № 3».

ЮРКОВСКИЙ трудится очень старательно, таскает баллончики со сжатым газом, детали конструкции. БЫКОВ работает вибробуром. ЕРМАКОВ с помощью ЮРКОВСКОГО, пошатываясь, подносит к БЫКОВУ и опускает на землю стойку маяка.

ЕРМАКОВ: Закрепляйте стойку, а я пойду посмотрю шурфы. (Уходит.)

ЮРКОВСКИЙ в нерешительности топчется возле БЫКОВА.

БЫКОВ (выключая вибробур): Ну, вот щель и готова… Установим, Владимир Сергеевич?

Они поднимают стойку и опускают ее в щель. БЫКОВ заливает щель пластраствором. Небо озаряется дрожащим лиловым светом, гремит далекий взрыв.

БЫКОВ (работая): Дышит «Страна Мехти»…

ЮРКОВСКИЙ: А что, Алексей Петрович, «Черепаха» не подведет нас там?

БЫКОВ: Не-ет. «Черепаха» не подведет. Меня вот другое тревожит.

ЮРКОВСКИЙ (живо): Что именно?

БЫКОВ: Вода у нас кончается. При такой работе дезактивационная вода выйдет у нас на четвертом маяке. А питьевой очень мало.

ЮРКОВСКИЙ (испуганно оглядывается): Вы, Алексей Петрович, не говорите об этом Ермакову. Это его может расстроить.

БЫКОВ: Да он и сам это прекрасно знает. Каждый день баки проверяет.

ЮРКОВСКИЙ (тревожно): Так что же, если не хватит воды, мы не сможем идти в «Страну Мехти»?

БЫКОВ молча пожимает плечами. Он с огромным напряжением поднимает и насаживает на стойку колпак. На колпаке четкая цифра «3».

Дезактивизационная камера «Черепахи». Все трое космонавтов поворачиваются, подставляя шлемы и спецкостюмы под мощные струи воды.

ЮРКОВСКИЙ (нетерпеливо): Может, хватит уже?

ЕРМАКОВ: Взгляните на индикаторы. (Индикаторы мерцают красными огоньками.) Здесь хозяева они.

ЮРКОВСКИЙ (злобно): Сколько воды зря пропадает! Будь она неладна, эта автоматика!

БЫКОВ и ЕРМАКОВ понимающе переглядываются.

* * *

В кабине. ЮРКОВСКИЙ и ЕРМАКОВ просматривают показания приборов.

ЮРКОВСКИЙ. Просто глазам не верю. Вот смотрите – линия менделевия, вот технеций, эйнштейний… все святое семейство актинидов! За что нам такое счастье? Здесь работы до конца жизни!

ЕРМАКОВ: И еще детям нашим останется. А вот радиация растет, и это мне не нравится.

ЮРКОВСКИЙ (с досадой): Ну что радиация… Подумаешь!

При такой концентрации продуктов распада иного и ждать нельзя.

ЕРМАКОВ: Все-таки с завтрашнего дня наружные работы производить только под прикрытием щитов.

ЮРКОВСКИЙ: Помилосердствуйте, Анатолий Борисович!

Таскать еще и такие махины!

БЫКОВ (с кресла водителя): Придется таскать, Владимир Сергеевич. Вот полюбуйтесь! (Он легко выдирает у себя клок волос.)

Лицо ЕРМАКОВА с неподвижными глазами.

ЕРМАКОВ (отрывисто): Когда заметили?

БЫКОВ: Только что.

ЕРМАКОВ: Раздевайтесь. Я сделаю вам укол. И вам, Владимир Сергеевич.

ЮРКОВСКИЙ (возмущенно): А мне зачем? Ведь у меня…

Он проводит рукой по голове. В пальцах остаются пряди волос.

Берег «Страны Мехти». Танк снова в нескольких шагах от Дымного моря. Свирепо ревет и клокочет атомный котел. Ослепительные вспышки прорезают непроглядный мрак вечной черной тучи над кратером. В дымной пелене непрерывные взрывы. Там без конца образуются гнезда трансурановых элементов, в них молнией распространяется цепная реакция, и над Дымным морем встают грибовидные шапки ядерных взрывов.

ЮРКОВСКИЙ, ЕРМАКОВ и БЫКОВ монтируют четвертый маяк…

Они работают, стоя на толстых листах из бористой стали. (Щиты прикрывают их от смертоносной радиации почвы.)

ЕРМАКОВ уходит за танк, где установлены автоматические контрольные приборы.

БЫКОВ стоит на коленях на щите и неторопливо, строго размеренными движениями закрепляет стойку маяка.

БЫКОВ: Владимир Сергеевич!.. (Ответа нет.) Владимир Сергеевич!..

Он поднимает голову и видит, что ЮРКОВСКИЙ не отрываясь смотрит в Дымное море…

Вечная дымная пелена над «Страной Мехти» расступается…

В тумане испарений на короткое мгновение возникает фантастический мираж: нагромождение раскаленных оплавленных глыб, бездонные щели, из которых поднимаются, вьются мерцающие всеми цветами радуги струи дыма и пара… Серая дымная пелена смыкается вновь…

ЮРКОВСКИЙ (словно в бреду): Я больше не могу… У меня больше нет сил…

БЫКОВ (встревоженно): Переутомились вы, Владимир Сергеевич. Вам плохо?

ЮРКОВСКИЙ: Нет. Мне очень хорошо.

БЫКОВ: Давайте, я отведу вас в танк…

ЮРКОВСКИЙ, не отрывая глаз от дымной пелены, нетерпеливо рвет из нагрудного кармана пластмассовый футляр с записями автоматических приборов и протягивает его БЫКОВУ.

ЮРКОВСКИЙ (отрывисто): Вот… передайте Ермакову… Здесь последние данные… Остальное в танке… Он знает где…

БЫКОВ (недоуменно): Как это – передайте? Почему я?

ЮРКОВСКИЙ: Потому что я, возможно, не вернусь… Я пойду и погибну там… но я увижу… как Мехти…

Он делает шаг в сторону Дымного моря, но тяжелая рука БЫКОВА ложится на его плечо.

БЫКОВ: Вы никуда не пойдете!

ЮРКОВСКИЙ (вырывается и поворачивает к нему разъяренное лицо): Не мешайте мне, Быков!

БЫКОВ (свистящим шепотом): Я ваш товарищ и друг, Владимир Сергеевич, но я вас своими руками свяжу, брошу в танк и верну на Землю!

ЮРКОВСКИЙ (злобно): Попробуйте!

БЫКОВ хватает его за пояс и рывком поднимает в воздух.

ГОЛОС ЕРМАКОВА: Алексей Петрович, что это за игры?

БЫКОВ отпускает ЮРКОВСКОГО на землю и оглядывается. Из-за танка выходит ЕРМАКОВ, сгибаясь под тяжестью двух переносных приборов.

ЕРМАКОВ ставит приборы и пристально смотрит сначала на БЫКОВА, а затем на ЮРКОВСКОГО.

Искаженное бешенством лицо ЮРКОВСКОГО.

ЕРМАКОВ (не сводя глаз с лица Юрковского, медленно): Я хотел показать вам новые данные… но сейчас, пожалуй, не время… Экипажу отдыхать!

В кабине. БЫКОВ открывает жестянки с соками. Дверь открывается. Из кессона выходит мокрый полуголый ЮРКОВСКИЙ. Он тяжело садится на койку. БЫКОВ протягивает ему открытую банку.

ЮРКОВСКИЙ (резко): Не хочу!

БЫКОВ (робко): Владимир Сергеевич… Это надо… Надо пить…

ЮРКОВСКИЙ ложится и отворачивается к стене.

ЮРКОВСКИЙ: Пейте сами…

ЕРМАКОВ (тихо): Оставьте его, Алексей Петрович. Он должен отдохнуть.

* * *

«Черепаха» ползет вдоль дымной стены… Взрыв… Ослепительная вспышка, грохот… Танк ползет через кучу взметнувшейся пыли…

Наплывом. ЮРКОВСКИЙ, БЫКОВ и ЕРМАКОВ устанавливают башню последнего маяка. На башне большая цифра «5»…

Наплывом. БЫКОВ привязывает к стойке маяка алый флаг с серпом и молотом. Алый флаг плещется в струях черной пыли.

На фоне огненного зарева «Страны Мехти» неподвижно застыли силуэты трех победителей.

ЕРМАКОВ (ясным и четким голосом): Мы, экипаж советского планетолета «Скиф», именем Союза Советских Коммунистических Республик, объявляем «Страну Мехти» со всеми ее сокровищами собственностью человечества!.. Салют!

Все трое поднимают ракетницы. Гремит залп. В черное небо взвиваются огненные звезды ракет.

В кабине. Звучит веселая музыка. Экипаж сидит вокруг откидного столика, на котором красуются бутылка шампанского, блюдо с фруктами, шоколадом. БЫКОВ грызет яблоко, ЕРМАКОВ разливает шампанское, ЮРКОВСКИЙ сидит неестественно прямо, притворно улыбаясь.

ЕРМАКОВ: А теперь, когда мы выпили в честь дня рождения первой опорной базы на Плутоне, я предлагаю тост в честь другого, не менее важного события – в честь дня рождения крупного межпланетника и геолога Владимира Сергеевича Юрковского!

БЫКОВ: Ура!

ЮРКОВСКИЙ (с изумлением): Позвольте… Позвольте, как же так?

ЕРМАКОВ: Пятнадцатое ноября, Владимир Сергеевич, ничего не поделаешь…

ЮРКОВСКИЙ: Действительно… Пятнадцатое ноября…

Тридцать шесть лет!

ЕРМАКОВ (поднимая бокал): За ваше здоровье, Владимир Сергеевич, за ваши успехи!

ЮРКОВСКИЙ подносит к губам бокал и вдруг опускает голову. БЫКОВ встревоженно смотрит на него.

ЮРКОВСКИЙ: Товарищи… Я должен… Я хотел бы прежде всего принести извинения… Я вел себя недостойно. Я…

ЕРМАКОВ (мягко): Можно подумать, что вы впервые на чужой планете. Здесь всякое может случиться.

ЮРКОВСКИЙ (упрямо): Мне это непростительно.

БЫКОВ: Да пейте же вы, Владимир Сергеевич… Газ выходит!

ЕРМАКОВ и ЮРКОВСКИЙ хохочут. Звенят бокалы. Космонавты пьют.

ЕРМАКОВ: А теперь, если позволите, друзья, к делу. Ракетодром построен. Первый пункт приказа мы выполнили. Остается решить главное: как быть со вторым пунктом приказа.

ЮРКОВСКИЙ: Да что тут решать? Давайте приказ на марш, командир.

ЕРМАКОВ: Принимать решение единолично я не могу, Владимир Сергеевич. Приказ не предусматривал спуск в действующий вулкан. Решения принять должны мы все.

ЮРКОВСКИЙ: Я – за.

БЫКОВ: Я тоже не против. Мы с «Черепахой» не возражаем.

ЕРМАКОВ: Сколько осталось воды?

БЫКОВ: Десять литров питьевой и пятьдесят литров дезактивационной.

ЕРМАКОВ: Не считая НЗ в скафандрах?

БЫКОВ: Безусловно.

ЕРМАКОВ: Значит, на двое суток хорошей работы… На суточный переход. Давайте ваши соображения, новорожденный.

ЕРМАКОВ еще не успевает закончить, как ЮРКОВСКИЙ уже разглаживает на столе лист бумаги.

ЮРКОВСКИЙ: Вот. Это программа глубокого поиска. Она рассчитана, правда, на тридцать дней, но если мы осуществим хотя бы первый этап… содрогнутся геологи всего мира!

ЕРМАКОВ наклоняется над схемой.

ЕРМАКОВ: Так… Это что у вас?

ЮРКОВСКИЙ: Первая вылазка… Внешний дозиметрический контроль… масс-спектрометрия… Здесь два шурфа. Дальше еще пять километров, еще одна вылазка… (Задумывается.).

ЕРМАКОВ: Что же вы замолчали?

ЮРКОВСКИЙ (вздыхая): Если мы успеем сделать это за сутки, то это будет геройский поступок… Даже для Быкова. Но зато мы своими глазами увидим великую кухню природы… ее сокровеннейший тайник…

Пауза.

ЕРМАКОВ: Решено. Выступаем через час.

«Черепаха», тяжело переваливаясь, проходит мимо маяка с красным знаменем на стойке.

Стена дыма, озаряемого вспышками далеких взрывов. Граница «Страны Мехти». «Черепаха» на мгновение останавливается перед Дымным морем, затем ныряет в него.

В кабине. БЫКОВ ведет «Черепаху» по «Стране Мехти». За прозрачной стеной – струи дыма. ЮРКОВСКИЙ и ЕРМАКОВ напряженно следят за приборами.

ЮРКОВСКИЙ (отрывисто): Еще температурный скачок!

Четыреста тринадцать градусов!

ЕРМАКОВ: Радиация усиливается. Семьсот пятьдесят рентген.

ЮРКОВСКИЙ: Через пять минут прошу остановку.

Танк выползает на груду радиоактивного шлака и останавливается. Откидывается люк. Выскакивают ЮРКОВСКИЙ и БЫКОВ и, торопливо двигаясь от танка, расставляют дозиметрические приборы.

ГОЛОС ЕРМАКОВА: Скорее, скорее обратно!

В кабине. БЫКОВ усаживается на свое место.

ЕРМАКОВ: Вперед!

БЫКОВ: А как же приборы?

ЕРМАКОВ: Захватим на обратном пути.

Тяжелый грохот. Вся лобовая броня озаряется неимоверной вспышкой синего пламени. Танк качается как на волнах. Ярким зловещим светом наливаются лампы индикаторов радиоактивности.

ЮРКОВСКИЙ (кричит): Я был прав! Здесь каждую секунду образуются микрогнезда трансуранидов… Цепная реакция, взрыв!

ЕРМАКОВ (бормочет): Какие богатства!.. Прямо под ногами… В воздухе!..

Снова грохот и снова вспышка…

Глазок прибора над креслом водителя вспыхивает зеленым светом. Раздается короткий резкий звонок.

БЫКОВ (сквозь стиснутые зубы): Нейтроны!.. Теперь «Черепаху» сто лет не отчистишь!

ЮРКОВСКИЙ: Ничего, ничего, Алексей Петрович, с нашими способностями…

Снаружи.

Танк идет через пылающие скалы. Раскаленные камни остывают на глазах. Бьет фонтан расплавленной лавы.

В кабине.

ЕРМАКОВ (вытирает со лба пот): Все! Дистанционные термопары вышли из строя.

ЮРКОВСКИЙ: Слушай, Анатолий, может, повернем?.. Не сгореть бы!

ЕРМАКОВ: Рано. Алексей, выводи машину вон к той скале… Там, кажется, спокойнее.

ЮРКОВСКИЙ: Здесь бы парочку шурфов… и тогда все!

«Черепаха» круто огибает уже остывшую скалу и останавливается. Это совершенно голое место, ровная каменная плита, на которой «Черепаха» выглядит как памятник на грандиозном постаменте.

В кабине.

ЕРМАКОВ: Всем на вылазку… Живо! Алексей, бери вибробур!

Люк у «Черепахи» откидывается, все трое, неуклюже спотыкаясь, спешат к краю каменной плиты. Помогая друг другу, спускаются на раскаленную землю.

ЮРКОВСКИЙ: Здесь!

БЫКОВ принимается бурить. ЕРМАКОВ и ЮРКОВСКИЙ сидят рядом на корточках и налаживают масс-спектрограф (прибор, определяющий элементарный состав веществ).

ЮРКОВСКИЙ: Мы купаемся в парах трансуранидов… Все, что здесь нужно, – это самоходные обогатители-автоматы…

ЕРМАКОВ: Работай, работай!

БЫКОВ: Давайте приборы!

Оглушительный взрыв… Позади танка взлетает веер синего пламени. Видно, как медленно наливается красным светом каменная плита, на которой стоит «Черепаха»… Взрывная волна бросает космонавтов на землю. Сыплется град каменных обломков. Каменная плита тает, как восковая, и «Черепаха», светясь раскаленными бортами, погружается в нее, заваливаясь на борт… Все заволакивается красным туманом…

* * *

Красный туман рассеивается. На раскаленных дымящихся обломках скал, полузасыпанные щебнем, лежат неподвижно ЕРМАКОВ, БЫКОВ и ЮРКОВСКИЙ. ЮРКОВСКИЙ приподнимает голову и снова роняет ее. БЫКОВ, кряхтя, становится на четвереньки.

БЫКОВ: Кто живой? Отзовитесь!

ЮРКОВСКИЙ: Кажется, я…

БЫКОВ: Вот это был взрыв… А где командир?

БЫКОВ и ЮРКОВСКИЙ с трудом поднимаются. У их ног, почти скрытый обломками щебня, лежит ЕРМАКОВ. БЫКОВ и ЮРКОВСКИЙ осторожно берут его под плечи и приподнимают.

ЮРКОВСКИЙ: Командир!.. Толя!..

Где-то совсем рядом грохочет громовой раскат. Все вокруг озаряется ярким кровавым светом, сыпятся камни. ЮРКОВСКИЙ и БЫКОВ пригибаются, прикрывая собой ЕРМАКОВА.

БЫКОВ: Анатолий Борисович!..

Лицо ЕРМАКОВА осунувшееся, с запекшимися губами. ЕРМАКОВ открывает глаза. Смотрит на БЫКОВА, на ЮРКОВСКОГО, с трудом улыбается…

ЕРМАКОВ (едва слышно): Кажется, пора возвращаться…Как «Черепаха»?

ЮРКОВСКИЙ и БЫКОВ оглядываются… На черном дымящемся постаменте, глубоко вплавившись в камень, почерневшая, окутанная дымом, стоит «Черепаха», точнее, то, что от нее осталось…

ЕРМАКОВ: Я спрашиваю, как «Черепаха»?..

БЫКОВ: Плохо… Нет «Черепахи»…

ЕРМАКОВ закрывает глаза, теряя сознание. ЮРКОВСКИЙ и БЫКОВ наклоняются над ним. Пауза.

БЫКОВ: Что будем делать, Владимир Сергеевич?

ЮРКОВСКИЙ (глухо): Не знаю.

Пауза. Грохот взрывов. Стелется серый дым, скрывая искалеченный танк.

БЫКОВ: Тогда я знаю… Пойдем пешком.

ЮРКОВСКИЙ: Командир не может идти, у него сломана нога… и, кажется, шок…

БЫКОВ: На руках понесем.

ЮРКОВСКИЙ: Нам не вытянуть.

БЫКОВ (жестко): Надо вытянуть.

ЮРКОВСКИЙ: Кислорода не хватит.

БЫКОВ: Должно хватить.

ЮРКОВСКИЙ оглядывается. Кругом озаряемый багровыми вспышками серый дым… Грохочет атомный вулкан… Дрожит земля под ногами…

ЮРКОВСКИЙ (усмехнувшись): Ну, командуй, водитель!

БЫКОВ (выпрямляется): До первого маяка километров пятнадцать. И оттуда до «Скифа» километров семьдесят пять.

Идем переходами по пять километров. Пить только с моего разрешения. Пошли!

* * *

Дымное море. Мечутся клочья серых испарений, вспышки далеких разрывов. Сухая, растрескавшаяся почва, там и сям – груды раскаленного шлака. Бредут ЮРКОВСКИЙ и БЫКОВ. БЫКОВ несет командира.

ЮРКОВСКИЙ (огорченно): Не повезло нам… Остановились у самого гнезда… Но кто мог знать, что под гусеницами «Черепахи» собралась годовая продукция всех промышленных реакторов Земли… Ты слышишь, Алексей Петрович?

БЫКОВ (равнодушно): Слышу. Годовая продукция.

ЮРКОВСКИЙ: Впрочем, почему я говорю «не повезло»?..

Нам удивительно повезло!.. Мы теперь знаем то, чего никто на Земле не знает! Ты слышишь, Алексей?

БЫКОВ: Слышу. Нам повезло…

Нарастающий оглушительный свист.

БЫКОВ: Ложись!

Они бросаются на землю. Шагах в десяти от них в почву врезается раскаленный камень. Столб дыма, фонтан искр. Пауза.

БЫКОВ (поднимаясь): Пошли, и меньше разговаривай… Надо беречь кислород…

* * *

Серая колышущаяся стена Дымного моря – берег «Страны Мехти».

Из дыма, шатаясь, выходят, как тени, ЮРКОВСКИЙ с ЕРМАКОВЫМ на спине и вслед за ним БЫКОВ. Оба сейчас же опускаются в черную пыль. Лицо ЮРКОВСКОГО мокрое, с закрытыми глазами. Он тяжело дышит, глотая воздух раздвинутым ртом.

БЫКОВ: Не думал я, что мы живыми выберемся…

ЮРКОВСКИЙ (тяжело дыша): Привык… на танках разъезжать… А ты вот ножками… ножками… Как геологи…

БЫКОВ: А почему это у геолога такое тяжелое дыхание?

ЮРКОВСКИЙ: Разве?.. (Делает вид, что прислушивается к собственному дыханию.) И верно! Одышка какая-то… Откуда?.. Старею, видно… Да ты не беспокойся… я сейчас посижу немного и все… Сколько нам осталось?

БЫКОВ приближает свой шлем к шлему ЮРКОВСКОГО и пристально смотрит ему в лицо.

БЫКОВ: Сто тысяч шагов… Пятьдесят километров, не больше… Ты попей, Володя.

ЮРКОВСКИЙ (оскорбленно): Зачем? Не время.

БЫКОВ (солидно): Разрешаю. Три глотка.

ЮРКОВСКИЙ: Ты совсем как Ермаков. (Делает два длинных жадных глотка из соска сифона, спрятанного в скафандре, смеется.) «Товарищи, мы не должны дать Плутону ни одного шанса. Пейте сок и ешьте телятину».

БЫКОВ: Смотри-ка, ожил геолог!

Ракетодром. Черная холмистая равнина. Увязая в черной пыли, БЫКОВ несет ЕРМАКОВА. ЮРКОВСКИЙ бредет за ним. Низкий грохочущий рев, ветер несет черную поземку. За спинами космонавтов пылает на полнеба зарево «Страны Мехти».

Они проходят мимо маяка со знаменем на стойке. Алое полотнище с серпом и молотом плещется в струях черной пыли.

Багровые отблески играют на полированном металле излучателя.

ЮРКОВСКИЙ (останавливается и салютует маяку): Прощай, «Страна Мехти», ракетодром номер один!.. До свидания!..

Скоро мы вернемся!

* * *

Привал на опушке Каменного леса… ЮРКОВСКИЙ молча ложится ничком. БЫКОВ, кряхтя, опускает рядом с ним ЕРМАКОВА и садится сам.

ЮРКОВСКИЙ (не поднимая головы): Как… командир?

БЫКОВ: Не знаю… Дышит, лицо розовое…

ЮРКОВСКИЙ приподнимается, подползает и заглядывает ему в лицо.

БЫКОВ (устало): Разве так узнаешь…

ЮРКОВСКИЙ (с тоской): Если бы ты знал, Алексей, как я люблю этого человека… И ничего нельзя сделать… Ничего!

БЫКОВ (сердито): Нести надо!

ЮРКОВСКИЙ: Мы его обязательно должны донести, Алеша…

БЫКОВ: И донесем.

ЮРКОВСКИЙ: Силы у меня что-то иссякают… Алеша…

Я, может, и не дойду.

БЫКОВ: Ты это брось, Владимир Сергеевич. Что же мы – зря в это пекло ходили? Ты же геолог… Ты сам говорил, что узнал, чего никто на Земле не знает!

ЮРКОВСКИЙ: Что мои знания… (Лезет в карман скафандра и достает пластмассовый футляр.) Вот они… Все тут. А таких пилотов на Земле единицы… и среди них Ермаков первый.

БЫКОВ (угрюмо): Насчет пилотов мы уже договорились.

О геологах тоже. Ложись, спи!..

* * *

Каменный лес. Бесконечный лабиринт черных каменных зубьев в несколько метров высотой, торчащих прямо из растрескавшейся почвы.

На вершинах скал – отблески уже далекой «Страны Мехти». Над острыми зубьями несутся вечные багровые тучи. Далекий рокочущий гул. Крошечные фигурки ЮРКОВСКОГО и БЫКОВА с ЕРМАКОВЫМ на плечах.

БЫКОВ несет ЕРМАКОВА. Впереди, шатаясь и хватаясь за бока черных валунов, бредет ЮРКОВСКИЙ.

Обходя каменный столб, ЮРКОВСКИЙ спотыкается и падает. БЫКОВ останавливается над ним с ЕРМАКОВЫМ на плечах.

ЮРКОВСКИЙ приподнимается и опять падает.

ЮРКОВСКИЙ (хрипит): К черту…

БЫКОВ (спокойно): Ну как так – к черту?

ЮРКОВСКИЙ: Не могу больше…

БЫКОВ: Пошли, пошли, Володя… Пустяки остались…

ЮРКОВСКИЙ: Нам не дойти… Ты сам еле стоишь…

БЫКОВ (хрипло смеется): Я?.. Хочешь, и тебя прихвачу? На другое плечо…

ЮРКОВСКИЙ (поднимаясь): Терпеть не могу хвастунов…

ЮРКОВСКИЙ шатается и чуть не падает. БЫКОВ поддерживает его под локоть.

БЫКОВ: Пошли, пошли… Музыку бы сейчас… Удивительно помогает на марше.

* * *

Внешняя опушка Каменного леса. Нагромождение плоских каменных глыб. Над скалистыми зубьями верхушек несутся багровые тучи, гудит далекая «Страна Мехти», тоскливо воет в скалах ветер.

В сугробах черной пыли, наметенных под скалами, лежат измученные космонавты. Вытянувшись, лежит на спине неподвижный ЕРМАКОВ. Спит, поджав колени к подбородку, БЫКОВ.

ЮРКОВСКИЙ не спит, лежит с открытыми глазами. Лицо его почернело, ко лбу прилипли пряди волос. Рот запекся, глаза страшно ввалились.

ЮРКОВСКИЙ (негромко): Алеша… (Ответа нет.) Алеша…

(Тишина.)

ЮРКОВСКИЙ, с трудом приподнявшись, всматривается в неподвижные фигуры товарищей и вдруг принимается торопливо снимать с себя оборудование – баллоны с кислородом, сифоны с соком, электробатареи рефрижератора. Он складывает все в кучу под камнем и сверху бережно кладет футляр с записями приборов.

Последний взгляд на товарищей, и ЮРКОВСКИЙ, неуклюже переваливаясь, уползает в черную мглу.

* * *

Рубка «Скифа». Спицын, грустный, похудевший, сидит у радиопередатчика.

СПИЦЫН (тоскливо): «Черепаха»… «Черепаха»… Я «Скиф»… «Черепаха»…

Ответа нет. СПИЦЫН медленно спускается в кают-компанию, подходит к буфету, машинальным движением открывает дверцу. В буфете шеренги консервных банок, фрукты, фляги с соками. СПИЦЫН вздыхает и закрывает дверцу.

* * *

Черный холм у опушки Каменного леса. ЮРКОВСКИЙ скатывается со склона и лежит на спине, задыхаясь, пытаясь скрюченными пальцами разорвать на груди прочную ткань скафандра. Он задыхается, в скафандре кончается кислород.

Мощная рука хватает его за шиворот и сажает.

Перед ЮРКОВСКИМ разъяренный БЫКОВ. Не говоря ни слова, быстрыми точными движениями БЫКОВ втискивает в заспинный ранец баллоны с кислородом, судорожно присоединяет отводные шланги и поворачивает клапаны. ЮРКОВСКИЙ делает глубокий вздох, второй, третий и закрывает глаза.

БЫКОВ (яростно): Дезертир!.. Если бы ты знал, как я тебя сейчас ненавижу!.. Пижон!

ЮРКОВСКИЙ (жалобно): Алеша…

БЫКОВ (не слушая): Венец великомученика приобрести хочешь? Жертву на алтарь отечества?

ЮРКОВСКИЙ: Алешенька… Я не могу…

БЫКОВ: Коробочку мне оставил, видите ли… Романтик задрипанный!

БЫКОВ одним движением вскидывает ЮРКОВСКОГО на плечо и уходит через холм…

…БЫКОВ усаживает ЮРКОВСКОГО рядом с неподвижным ЕРМАКОВЫМ.

БЫКОВ (сурово): Я хочу спать. Я очень устал. Дай слово, что ты не удерешь. Слышишь, ты?

ЮРКОВСКИЙ (тихо и покорно): Слышу. Даю. Спи. Ты мне только скажи – сколько еще осталось?

БЫКОВ не отвечает. ЮРКОВСКИЙ заглядывает ему в лицо и видит, что он уже спит.

ЮРКОВСКИЙ плачет.

* * *

Черная пустыня. Плоская, как стол, равнина, покрытая толстым слоем мельчайшей вулканической пыли. Ветер поднимает черные облака, на фоне красного неба движутся гибкие, как змеи, смерчи.

БЫКОВ по-прежнему тащит на себе неподвижное тело командира. ЮРКОВСКИЙ, все более отставая, плетется позади…

…Пустыня кажется бесконечной. БЫКОВ, проваливаясь по колено, тяжело дыша, несет ЕРМАКОВА и поддерживает под локоть окончательно ослабевшего ЮРКОВСКОГО…

…Гребень длинного пылевого наноса. По гребню, шатаясь, бредет БЫКОВ с ЕРМАКОВЫМ на спине. За ним, далеко отставая, ползет на четвереньках ЮРКОВСКИЙ. БЫКОВ опускает ЕРМАКОВА в пылевой сугроб, возвращается к ЮРКОВСКОМУ, подхватывает его под мышки и тащит за собой…

ЮРКОВСКИЙ (задыхаясь): Видишь, Алеша… Назад… К предкам… На четвереньках…

БЫКОВ (задыхаясь): Ничего… Главное – и на четвереньках остаться человеком…

* * *

Отроги ледяного плато. Под багровым небом – фиолетовый лед, причудливые торосы, скалы, выпирающие из-под ледяной корки.

Ползет БЫКОВ, волоча за собой неподвижного Ермакова.

Опустив ЕРМАКОВА на лед, возвращается к ЮРКОВСКОМУ. Перетаскивает его к ЕРМАКОВУ, укладывает, подхватывает ЕРМАКОВА и тащит дальше, вперед метров на десять. Возвращается к ЮРКОВСКОМУ, берет его, тащит к ЕРМАКОВУ, берется за ЕРМАКОВА, но обессиленный падает.

БЫКОВ: Володя… Володя…

ЮРКОВСКИЙ: Ты что… дружище…

БЫКОВ: Что-то я… устал вроде… Жаль, ракетницы… в «Черепахе»… Богдан бы… увидел…

* * *

Рубка «Скифа». Нагнувшись над микрофоном бортжурнала, СПИЦЫН в скафандре с откинутым шлемом говорит в микрофон.

СПИЦЫН (глухо): Я больше ждать не могу… Связи с «Черепахой» нет тридцать пять суток… Иду искать… Нарушаю приказ, но иду.

Богдан Богданович окидывает взглядом рубку и выходит… проходит по кают-компании… по коридору… выходит в кессон…

СПИЦЫН накрывает голову колпаком, застегивает ворот и берется за рукоятки затворов люка. Рука СПИЦЫНА рывком отодвигает затвор… Люк распахивается… Перед СПИЦЫНЫМ стоит БЫКОВ.

БЫКОВ шатается. Лицо его страшно – многодневная щетина, выпирающие скулы, запекшийся рот широко разинут.

БЫКОВ (едва слышным сиплым шепотом): Они живы, Богдан… Их надо внести…

* * *

Космос. Полыхая фотореактором, от Плутона уносится «Скиф».

Кают-компания. Весь экипаж снова в сборе. Все чистые, выбритые, но исхудавшие. ЕРМАКОВ, весь перебинтованный, лежит в кресле. СПИЦЫН поит его из соусника. ЮРКОВСКИЙ жадно ест телятину. БЫКОВ не отстает от него.

ЮРКОВСКИЙ: До чего вкусно… Неужели это я сам готовил?

БЫКОВ (деловито, протягивая к нему тарелку): Дай-ка добавки…

ЮРКОВСКИЙ (нравоучительно): Нарушение режима начинается с малого: у одних с пирожных, у других – с кусочка телятины…

СПИЦЫН (испуганно): Где пирожные? Какие пирожные? Анатолий Борисович, честное слово…

ЕРМАКОВ молча улыбается бледными губами.

ЕРМАКОВ: Разрешаю… Впереди – Земля…

* * *

Космос. В черном звездном небе – два огромных серпа – Земля и Луна. Аппарат отъезжает, и мы видим, что это изображение на экране электронного проектора в кают-компании.

Перед экраном сидят космонавты – СПИЦЫН, БЫКОВ и ЮРКОВСКИЙ. ЕРМАКОВ полулежит в кресле, его тонкие исхудалые пальцы манипулируют клавишами приемо-передаточного устройства.

Далекий, приближающийся голос КРАЮХИНА повторяет.

КРАЮХИН: «Скиф»… «Скиф»… Отзовись!.. Говорит Земля… Я Краюхин!.. Отзовись же, «Скиф»!

ЕРМАКОВ (в микрофон, волнуясь): Говорит «Скиф»! Говорит «Скиф»! Мы здесь, отец! Мы живы и здоровы…

КРАЮХИН: Покажитесь! Не верю! Покажитесь все!

ЕРМАКОВ нажимает клавиши. На экране проектора медленно возникает сначала расплывчатое, а затем все более и более резкое лицо КРАЮХИНА. Старый космонавт наклонился и напряженно вглядывается. На лице его появляется улыбка, а на глазах выступают слезы.

БЫКОВ и СПИЦЫН поднимают ЕРМАКОВА.

ЕРМАКОВ: Здравствуй, отец!

КРАЮХИН: Здравствуй, Анатолий, здравствуйте, дети! Все-таки покалечились?

ЕРМАКОВ: Отец!.. Слушай голос Плутона!..

СПИЦЫН нажимает одну из клавиш, и из невообразимой дали, заглушаемые треском помех, звучат позывные маяков нового ракетодрома.

Скатерть-самобранка[7]

(фантастическая история)

1

– Вот вы говорите – синхрофазотрон, – сказал Литературовед. – Хорошо. Вы мне объяснили, что это такое, и, предположим, я ничего не понял.

– Предположим, – сказал сосед Физик и тонко улыбнулся.

– На мой взгляд, самое ужасное заключается не в этом.

Они стояли у калитки на ровной дорожке, посыпанной крупным красным песком. Из-за кустов смородины в глубине сада поднимались стены дач: белые – Физика и кремовые – Литературоведа и его жены. Темная зелень отражалась в стеклах веранды.

– А в чем заключается самое ужасное? – спросила жена Литературоведа.

– А в том, дорогие мои, что сейчас – на данном этапе развития цивилизации – средний человек лишен возможности по смыслу некоего технического термина определить, что он – термин – означает.

– Например – электровоз, – сказала жена. Физик вежливо засмеялся:

– Нет-нет, позволь… Хотя, действительно, электровоз. То, что везет с помощью электричества. Или – гидролиз. Гидро – вода, лизис – разложение. Разложение водой. Теперь – новая терминология, скажем, ваш синхрофазотрон. Синхро – син – хронос – одновременный. Фазотрон – тут уж я пас. Услышав слово, я не в состоянии понять, что оно может означать.

– Мне это не кажется ужасным, – сказал сосед Физик. – Я даже как-то не задумывался, что означает слово «синхрофазотрон».

– Естественно, раз вы с ним работаете, – сказал Литературовед. – Но что делать нам, гуманитарам? Например, я читаю рекламный проспект завода универсальных кухонных машин и встречаю там термин «триггерная ячейка»…

– Кстати, – сказала жена Физику. – Мы приобрели универсальную кухонную машину. Приходите посмотреть и попробовать, как она готовит.

– Благодарю вас, – сказал Физик. – Но кухонная машина это не последнее слово… – Он взглянул на свои часы и вскричал: – Ради бога, извините! Я же приглашен… Уже три часа, а я еще не одет!

Он махнул рукой и побежал к своей даче, мелькая загорелыми плечами в лучах солнца, кое-где пробивающихся сквозь зелень. Литературовед сказал, провожая его глазами:

– Не последнее слово. Еще бы! Если он работает с синхрофазотроном.

Супруги прошли по саду и свернули к дверям своей дачи.

У дверей, рядом со ступеньками, стоял большой ящик.

– Она! – сказал Литературовед. – Смотри, Танечка: она! Молодцы «Доставка на дом»!

Они бегом кинулись к ящику.

– А какая упаковка! – сказал Литературовед. – Прелесть. «Красноярск», – прочитал он сбоку. – Она!

– А ну-ка, взялись, – деловито скомандовала жена, ухватившись за ящик.

Ящик оказался совсем легким, и они втянули его в кухню без особого труда и там поставили посередине, отодвинув стол.

Литературовед сильно потер руки и сказал:

– Шекснинска стерлядь золотая…

– Распаковывай, – сказала жена. – Я накрываю на стол.

Литературовед принялся распаковывать, громко цитируя наизусть рекламный проспект.

– «Универсальная Кухонная Машина «Красноярск-2» есть автомат с полукибернетическим управлением, рассчитанный на шестнадцать стандартных сменных программ. УКМ объединяет в себе механизм для переработки сырья, сдабривания специями и обработки различными температурами (варение, жаренье, готовка на пару), а также механизм мойки и сушки столовой посуды. УКМ одновременно способна готовить обед из трех блюд, в том числе на первое: щи свежие с мясом, борщ украинский, суп из свежих (сушеных) грибов (вегетарианский), окрошка летняя; на второе – бифштекс по-английски…»

– Не надо, – сказала жена.

Литературовед громко глотнул и сказал:

– Сил нет ждать инструктора.

– А зачем нам его ждать? – сказала жена, подходя к машине, которая стояла, горделиво поблескивая гладкой пластмассой стенок, среди вороха мятой бумаги. – И не думай даже – ждать. У Вари точно такая же машина, и я уже делала на ней гуляш. Это совсем просто. Здесь, – она стала показывать, – окно для подачи продуктов. Здесь окно для подачи посуды. Здесь – выход продукции…

Литературовед обошел машину сзади и, открыв какую-то дверцу, сказал:

– Ага. Вот система настройки, по-видимому. Кишок-то, кишок! Не дай бог, она испортится…

– Только почему-то четыре кнопки, – сказала жена. – У Вариной машины кнопок гораздо больше – двенадцать.

– Значит, это усовершенствованная машина, – сказал Литературовед.

– Вероятно, – сказала жена. – Ну, конечно. Четыре кнопки – первое, второе, третье…

– И четвертое, – сказал Литературовед.

– Да. Четвертое. Чай, например. Или пирожки.

– А может быть, это четыре стихии Фалеса Милетского? – сказал Литературовед. – Вода, огонь, воздух, земля. Или четыре арифметических действия.

Он был настроен скептически.

– Принеси, пожалуйста, мясо из холодильника, – сказала жена. – И картошку.

– Так, – сказал муж. – И что будет?

– Гуляш, – сказала жена довольно резко.

Когда Литературовед принес продукты, жена сказала:

– Я поняла, зачем четвертая кнопка – для нарезки хлеба.

– А, – сказал Литературовед, но возражать не стал.

Жена вложила мясо и картошку в окно справа и со шнуром в руке отправилась в угол кухни к розетке.

– Включи машину, – сказала она издали.

– Как? – осведомился Литературовед.

– Нажми кнопку.

– Какую?

– Господи – вторую! Мы же делаем гуляш.

Машина ответила на нажатие кнопки глухим рокотом. На переднем щитке ее зажглась белая лампочка, и Литературовед, заглянувший в окно подачи продуктов, увидел, что там ничего нет.

Кажется, она приняла мясо, – сказал он изумленно. Он не рассчитывал на это.

– Ну вот видишь, – сказала жена с удовлетворением.

Они стояли рядом и любовались своей машиной и слушали, как она щелкает и жужжит. Потом белая лампочка погасла и зажглась красная. Машина перестала жужжать.

– Всё! – весело сказала жена и пошла к столу за тарелками. – Вынимай гуляш.

Литературовед обеими руками взялся за ручки в верхней части машины и потянул их к себе. Из машины выдвинулось нечто вроде ящика, и странный запах распространился по комнате.

– Что там? – спросила жена.

– Посмотри сама, – сказал Литературовед. Он стоял, держа в руках ящик, и со странным выражением на лице рассматривал его содержимое.

Жена посмотрела и сказала: «Ой». В ящике лежала пачка каких-то тонких листов – красных, испещренных белыми пятнами. От листов поднимался смрад.

– Боже мой! – сказала жена и взяла верхний лист двумя руками, и лист сломался у нее в пальцах, и куски его упали на пол, дребезжа, как консервная жестянка.

– Прелестный гуляш, – сказал Литературовед. – Гуляш Гремящий. Пятая стихия. Интересно, каков он на вкус?

Жена, глядя в сторону, сунула кусочек гуляша в рот.

– Я всегда говорил, что ты мужественная женщина, – сказал Литературовед, следя за ее движениями. – Ну?

– Очень хорошо, – сказала жена металлическим голосом и быстро вышла из кухни. Тогда муж поискал глазами, куда бы все это высыпать и вывалил содержимое ящика в кучу оберточной бумаги. Запах усилился. Жена вернулась с буханкой хлеба.

– Какую кнопку ты нажал? – спросила она.

– Вторую сверху, – робко сказал Литературовед, и ему сразу же стало казаться, что он нажал вторую снизу.

– Я уверена, что ты нажал четвертую кнопку, – сказала жена и решительно сунула буханку в «окно подачи продуктов». – А это хлебная кнопка.

Литературовед хотел было спросить, как это может объяснить странные метаморфозы, происшедшие с мясом и картошкой, но вовремя остановился. Жена оттолкнула его в сторону и, сухо сказав: «Извини», нажала четвертую кнопку. Раздался какой-то лязг, и стали слышны частые негромкие удары.

– Видишь, – сказала жена. – Режет хлеб.

– Хотел бы я знать, что там сейчас делается внутри, – глубокомысленно сказал Литературовед.

Жена не ответила.

– Почему-то не загорается лампочка, – сказал Литературовед.

Машина стучала и пофыркивала, и это длилось довольно долго, так что Литературовед начал уже обдумывать вопрос, на что нужно нажать, чтобы ее остановить. Потом машина издала приятный для слуха звон и принялась мигать красной лампочкой, не переставая жужжать и стучать.

– Я всегда думал, – сказал Литературовед, глядя на часы, – что приготовить гуляш легче, чем нарезать хлеб.

– А куда ты, собственно, спешишь? – осведомилась жена.

Это был резонный вопрос. Спешить было совершенно некуда.

Через три минуты Литературовед обошел машину и заглянул внутрь. Он не увидел ровным счетом ничего такого, что могло бы послужить пищей для размышлений. Ничего такого, что могло бы послужить просто пищей, он тоже не увидел. Поднявшись, он встретился глазами с женой и в ответ на ее вопрошающий взгляд покачал головой.

– Там все в порядке, – сказал он. Он ничем не рисковал, делая это заявление. Оставалось еще две неисследованные кнопки, а также масса всевозможных сочетаний.

– Ты не могла бы ее остановить? – спросил он жену. Жена не ответила, и некоторое время они еще стояли в ожидании, глядя, как машина мигает лампочками – белой и красной попеременно.

Потом жена протянула руку и ткнула пальцем в самую верхнюю кнопку. Раздался звон, и машина остановилась. Стало тихо.

– Хорошо как, – невольно сказал Литературовед. Было слышно, как ветер шумит кустами и стрекочут кузнечики.

– Куда ты девал ящик? Горе мое! – сказала жена. Он испуганно оглянулся и увидел, что ящик стоит на столе среди тарелок.

– А что такое? – спросил он.

– Ты же забыл вставить на место ящик, и теперь я не знаю, где нарезанный хлеб.

Литературовед обошел машину кругом и заглянул в оба окна – справа и слева. Хлеба не было. Он со страхом посмотрел на черную глубокую щель в машине, где раньше был ящик.

Машина ответила угрожающим взглядом красной лампочки.

– М-может быть, мы обойдемся без? – спросил Литературовед неуверенно.

– Как так – без? Какой может быть обед без хлеба?

– А он вообще может быть? – спросил Литературовед и залез рукой в щель. Там было горячо, и он нащупал какие-то гладкие поверхности, но это был не хлеб. Он вытащил руку и пожал плечами.

– Нет хлеба, – сказал он и, став на колени, заглянул под машину. – Тут какой-то шланг, – сказал он.

– Что? – спросила жена. В голосе ее был ужас.

– Нет-нет, это не хлеб, – сказал он. – Успокойся. Это действительно шланг.

Литературовед вытащил из-под машины длинную гофрированную трубку с блестящим кольцом на конце.

– Глупый, – сказала жена. – Ты же не подключил к машине воду! Понимаешь – воду! Вот почему гуляш вышел таким…

– Н-да, – сказал Литературовед, косясь на останки гуляша. – Воды в нем действительно немного… Но где же все-таки хлеб?

– Ну, не все ли равно! – сказала жена весело. – Словно мы не можем сходить и купить еще хлеба. Смотри, вот я подключаю шланг к водопроводу.

– А может быть, не стоит? – с опаской сказал Литературовед.

– Что значит – не стоит! Сейчас я принесу овощи, а ты вставь ящик.

На этот раз машина, побужденная к действию нажатием первой кнопки сверху, работала секунд тридцать-сорок.

– Неужели борщ тоже выливается в ящик? – сказал муж, нерешительно берясь за ручки.

– Давай-давай, – сказала жена.

Ящик был до краев наполнен розовой кашей, лишенной запаха.

– Борщ украинский, – сказал Литературовед веско. – Это похоже на…

– Вижу сама, – сказала жена. – Иди немедленно к соседу.

Позови его. Он физик. Иди немедленно!

– Иду, – сказал он. В коридоре он заглянул в холодильник.

Холодильник был пуст.

2

– Войдите, – сказал голос Физика.

Литературовед вошел и, пораженный, остановился в дверях.

– Надеюсь, супруги с вами нет, – сказал Физик. – Я не одет.

На нем была плохо выглаженная рубаха и яркий галстук. Из-под рубахи торчали голые загорелые ноги. На полу по всей комнате были разложены какие-то странные детали и валялась мятая бумага. Физик сидел прямо на полу, держа в руках ящик с окошечками, в которых бегали световые зайчики.

– Что это? – спросил Литературовед.

– Это тестер, – сказал Физик устало.

– Нет, вот это все…

Физик огляделся и сказал:

– Это – Универсальная Стиральная Машина «Красноярск-16» с полукибернетическим управлением. Стирает, гладит и пришивает пуговицы. Идите сюда, только осторожнее, не наступите…

Литературовед посмотрел под ноги и увидел кучу черного тряпья, лежащего в луже воды. От тряпья еще шел пар.

– Это мои брюки, – сказал Физик. – Я хотел их выгладить.

Я думал, что так будет лучше.

– Значит, ваша машина тоже не в порядке, – сказал Литературовед.

– Она в полном порядке, – сказал Физик сердито. – Я разобрал ее по винтикам и целиком понял принцип работы. Вот видите – это подающий механизм. Это анализатор – я его не стал разбирать, но он и так в порядке. Вот транспортный механизм и система терморегулирования. Машина в полном порядке. Но у нее почему-то двенадцать клавиш программирования, а в проспекте было сказано – четыре. Я думаю, вся беда в этом…

– Четыре? – спросил Литературовед.

– Угу, – сказал Физик, рассеянно почесывая колено. – А почему вы сказали: «Ваша машина тоже»? У вас тоже есть стиральная машина? Мою мне привезли всего час назад. «Доставка на дом».

– Четыре, – повторил Литературовед упавшим голосом. – Не двенадцать. Скажите, а вы не пробовали закладывать в нее мясо?

Погружение у рифа Октопус[8]

Они явились рано утром, на седьмой день после того, как «Онекотан» вышел из Шанхая. В дверь постучали, Александр натянул халат и сказал: «Можно», и они втиснулись в каюту: сначала высокий худощавый, очень загорелый человек в белом тропическом костюме, за ним румяный, плохо выбритый толстяк в мятом плаще.

– Здравствуйте, – сказал худощавый.

– Товарищ Костиков? – осведомился толстяк, выдвигаясь из-за плеча худощавого.

– Костылин, – поправил Александр. – Здравствуйте.

– Командир отряда батискафов? – уточнил толстяк.

– Да, – сказал Александр. – А вы, вероятно, представители?

– Инженер Дудник Виктор Андреевич, – сказал худощавый. – ЦНИИ Гидромаш.

Александр пожал руку Дуднику.

– Планетолог Царев, – сказал толстяк. – Позвольте. – Он отодвинул инженера. – Геннадий Васильевич Царев. ИПИП. Институт Планетографии и Планетологии.

Александр пожал руку и Цареву.

– Мы прилетели на турболете, – сообщил толстяк и плюхнулся на койку. – Это ничего, что я так бесцеремонно?

Александр сказал, что это ничего, усадил инженера в откидное кресло и сел рядом с толстяком. Толстяк пыхтел и вытирал лицо огромным белым платком. Инженер сидел очень прямо, глядя перед собой и выпятив челюсть. Кресло было низкое, и колени инженера, обтянутые узкими брюками, угрожающе торчали вверх и вперед, как стартовые штоки турбоскаутов.

– Слушаю вас, – сказал Александр. Он еще не успел умыться и почистить зубы.

– Видите ли… Э-э-э… – сказал толстяк.

– Костылин Александр Сергеевич.

– Да-да, простите. Так вот, Александр… э-э… Сергеевич. Мы, собственно, должны вами руководить. Но это пустяки. Вы не отчаивайтесь. Мы в ваших подводных делах ничего не понимаем. Во всяком случае, я ничего не понимаю. Так что вмешиваться в вашу работу мы не собираемся. Только вы уж помогите нам. Вы ведь в курсе дела?

– Почти, – сказал Александр.

– Коротко говоря, речь идет о том, чтобы исправить просчет неких инженеров из Гидромаша…

– Или планетографов из ИПИПа, – сказал громко инженер, глядя перед собой.

– Э-э… из Гидромаша и спасти плоды четырехлетней работы.

Он стал рассказывать. В связи с тем, что Совет Мира перебросил большую часть межпланетного флота на обслуживание периферийных станций, подвижные планетологические базы ИПИПа остались без пилотируемых транспортных средств. В спешном порядке были разработаны системы автоматической транспортировки. Три декады назад база «Бамберга» отправила в сторону Земли фотонный автомат с образцами рудных и самородных ископаемых. Автомат благополучно прошел по заданной траектории около миллиарда километров («в сложнейших условиях, Александр… э-э-э… Степанович! Оверсаном!..»), достиг зоны, контролируемой постами телеуправления, был выведен на возлеземную орбиту в первой зоне и в точно заданный момент сбросил грузовой контейнер. Контейнер упал в точно заданном месте – в ста милях к северу от рифа Октопус, куда за ним своевременно вышли спецсуда. Но спецсуда не нашли контейнер. Он затонул. Он затонул, потому что не сработали надувные понтоны, которые должны были обеспечить ему плавучесть, а понтоны конструировал ЦНИИ Гидромаш (инженер Дудник попытался было сказать что-то про «товарищей из ИПИПа», но толстяк не остановился). Потеря двухсот тонн руды и самородков – иридий, осмий, уникальные образцы кристаллического никеля необычного изотопного состава – означает, что четыре года работы планетологической базы «Бамберга» затрачены впустую, что срывается глобальный план научно-исследовательских работ целого отделения Института Планетологии и Планетографии, и поставлен под угрозу авторитет всех трансмарсианских планетологических баз. («Александр… э-э-э… Софронович понимает, что Комитет Межпланетных Сообщений не станет выделять даже беспилотные средства для перелетов с э-э-э… неопределенным финишем».)

– Что я… э-э… хочу сказать? – сказал толстяк. – Что было бы хорошо, если бы контейнер удалось разыскать и… э-э-э… разыскав, поднять.

В общих чертах все это было уже известно Александру. Дело это ему не нравилось, хотя он понимал, что помочь межпланетникам совершенно необходимо. Самым скверным было то, что контейнер упал севернее рифа Октопус. Межпланетники могли бы выбрать место и получше. Район севернее рифа Октопус представляет собой подводное нагорье, покрытое километровой толщей глобигеринового ила и почти неизученное. Ущелья, пропасти, отвесные кручи, и все это под мощными пластами белесого ила, зыбкими и ноздреватыми, как манный пудинг. И все это на глубине от трех с половиной до четырех километров. У злосчастного контейнера были все шансы остаться там, где он сейчас находился.

– В Хабаровске нас заверили, – сказал толстяк, – что глубоководники сделают все возможное. Заверил лично товарищ… э-э-э… Зазывалов.

– Званцев, – сердито поправил инженер Дудник.

– Да-да, Званцев. Милейший человек. Николай… э-э… Да. Да.

Александр промолчал.

– Люди четыре года работали, – жалобно сказал толстяк, заглядывая ему в лицо. – За миллиард километров от Земли…

– Да нет, мы попробуем, конечно, – сказал Александр.

– Пожалуйста, – сказал толстяк. – Будьте добры. Все, что можно.

– Что представляет собой контейнер? – спросил Александр.

– Керамический бак, – сказал инженер. – Форма цилиндрическая. Длина – пятнадцать метров, диаметр – шесть метров.

– Керамический? Что значит – керамический?

– Огнеупорный керамик, – сказал инженер, – с маленьким удельным весом.

– Это плохо.

– Почему? – Они оба уставились на Александра.

– Давайте посмотрим, чем я располагаю, – сказал Александр. – Три БПГ. Восемь ТА. Один ТРР…

– Простите, – сказал толстяк. – Что это такое – бэпэгэ, атээр?

– БПГ – это батискаф предельных глубин. В отряде три батискафа предельных глубин…

– Вот оно что, – сказал толстяк.

– ТА – это тральщик-автомат. В отряде восемь тральщиков-автоматов. И один телевизионный робот-разведчик – ТРР. Оборудованы они очень хорошо, но чем искать огнеупорный керамик – я просто не знаю. Тем более что он наверняка зарылся в ил.

– А какое у вас оборудование? – спросил инженер.

Александр пожал плечами:

– Обычное. Прожектора – ультрафиолетовые и ультразвуковые. Магнитные искатели…

– Ну и прекрасно, – сказал инженер. Толстяк посмотрел на него с надеждой. – Там несколько десятков тонн никеля.

– Ага, – сказал Александр. – Это другое дело.

– Кроме того, много металла в системе управления понтонами. – Инженер посмотрел на толстяка и сказал ядовито: – Если только планетологи на Бамберге не забыли установить ее перед стартом.

– Не забыли, будьте покойны, – сказал толстяк.

– Ну еще бы, – сказал инженер. – У планетологов вообще превосходная память. Не правда ли, Александр… э-э-э… (он протянул это «э-э» с необычайным ехидством) …Серапионович?

Толстяк взбеленился.

– Александр… э-э-э… товарищ Коростылев… э-э-э, простите – Костенко…

– Ладно, – недовольно сказал Александр. – Меня все-таки зовут Костылин Александр Сергеевич, и пойдемте завтракать. Только подождите – я умоюсь и оденусь.

Он умывался и одевался, а они все шипели друг на друга, деликатно понизив голоса до шепота. До Александра доносилось: «Почему-то раньше они всегда всплывали…», «…не разработали до конца, так нечего было предлагать…», «Моя фамилия Дудник, а не Дудкин!».

В столовой Александр представил их личному составу отряда. Кажется, инженер и планетолог произвели на ребят отличное впечатление. Инженер то и дело обращался к толстяку с разными просьбами, каждый раз называя его по-новому. В столовой раздавалось: «Будьте любезны, Геннадий Власович, передайте соусник», «Горчицу, пожалуйста, Влас… э-э-э Гермогенович», «Спасибо большое, Василий… э-э-э… Власович». Толстяк наливался кровью, а ребята развлекались вовсю. Наконец планетолог, чтобы отвлечь от себя внимание (инженер только что назвал его товарищем Водкиным), спросил штурмана Ахмета Баратбекова, правда ли, что глубоководникам постоянно приходится сталкиваться в океанских глубинах с необычайными чудовищами. За столом моментально стало тихо, и у Александра екнуло сердце.

– Приходится, – осторожно сказал Ахмет. – Бывает всякое.

– Куда ты дел панцирь того кальмара, Ахмет? – спросил Зайцев, оператор робота-разведчика.

На лице инженера появилась недобрая улыбка – он понял.

– Ба! – сказан Баратбеков. – Как! Ты не знаешь? Я, понимаешь, отвез панцирь к себе на дачу и устроил в нем, понимаешь, гараж для вертолета. У меня вертолет небольшой, четырехместный ВЛ-02. И понимаешь, какая неприятность. Его обгрызли кролики. Насквозь, понимаешь, проели.

Александр стиснул зубы и пнул Ахмета под столом ногой, но попал, кажется, в инженера, потому что инженер подскочил на месте и изумленно огляделся. А Ахмет продолжал с увлечением:

– Вот это было чудовище, понимаешь. Помнишь, Зайцев? Двумя громадными лапами захватил наш батискаф, понимаешь, и потянул, понимаешь, в пещеру. Я даю всплытие! Но, понимаешь, корпус-поплавок конструировали в ЦНИИ Гидромаша, и всплытия, понимаешь, как всегда, нет…

Александр поглядел на окаменевшее лицо инженера и поспешно приказал заканчивать завтрак.

– Продолжайте, продолжайте! – сказал толстяк мстительно.

– В другой раз, – с сожалением сказал Баратбеков. – Служба, понимаешь…

Все поднялись из-за стола. Александр задержал Ахмета и, когда все вышли из столовой, дал ему пинка.

– За что? – осведомился он.

– За дискредитацию, – сказал Александр.

– Понимаешь, – проникновенно сказал Ахмет, – я просто не мог удержаться. Это было бы пятном на всей моей беспорочной биографии, если бы я удержался.

Весь день отряд готовил батискафы к погружению, а «Онекотан» со скоростью сорок узлов шел к рифу Октопус.

По-латыни «октопус» значит «осьминог», и риф Октопус вполне оправдывает свое название. В водах вокруг рифа водится много осьминогов – бородавчатых цирра таурна с телескопическими глазами и мясистой перепонкой между щупальцами. Но к северу от рифа, в районе, где упал контейнер, их оказалось еще больше. Осьминоги вообще любопытны, а цирра таурна дает в этом отношении сто очков вперед любому головоногому. Иногда казалось, что робот-разведчик плывет в супе с клецками – на телеэкране были видны только цирра таурна, десятки цирра таурна разных размеров и степеней упитанности. ТРР является полукибернетическим вертоплавом с двумя вертикальными винтами. Он оборудован телепередатчиком, магнитным искателем, системой манипуляторов и прожекторами – ультрафиолетовым и ультразвуковым. Вероятно, шум винтов и «крик» ультразвукового прожектора ассоциировался у цирра таурна с чем-нибудь съестным. Они надоедливо липли к роботу-разведчику, оглаживали его щупальцами и пробовали на зуб. Наконец Зайцев разозлился и ударил их электрическим током. Только тогда они потеряли интерес к вертоплаву и обиженно разбрелись в разные стороны. ТРР доставил на «Онекотан» несколько небольших экземпляров. Экземпляры часа два ползали по доковой палубе, злобно хватая людей за ноги, и возбуждали нездоровый восторг у толстого планетолога, который до сих пор видел осьминогов только на тарелках в китайских кафе. К счастью, у цирра таурна нет чернильного мешка.

Предварительная разведка подтвердила опасения Костылина. Визуальные и ультразвуковые средства были бессильны в сугробах полужидкого ила. Контейнер, увлекаемый скоростью падения, конечно, глубоко вонзился в ил, где его могли обнаружить только магнитные искатели. Им предстояло обследовать около тридцати квадратных километров сильно пересеченного дна, и Александр предложил капитану и представителям разделить район поисков на три концентрических участка. Центральным участком займутся два БПГ. Третий БПГ с тральщиками-автоматами будут искать в среднем участке, а внешний участок обследует с борта «Онекотана» телевизионный робот-разведчик. Такая расстановка средств давала значительную экономию во времени и, кроме того, обеспечивала непрерывную связь батискафов с «Онекотаном», так как дальность действия ультразвуковых передатчиков не превышала шести-семи километров.

Капитан не возражал, а представители были согласны на все. Костылин сейчас же вызвал в салон экипажи БПГ и операторов автоматических систем, объяснил задачу и приказал готовность к выходу из доков через пятнадцать минут. Экипажи разбежались переодеваться. Александр тоже переоделся и спустился на доковую палубу. У трапа его ожидал неприятный сюрприз. У трапа стояли с видом деловым и решительным планетолог Царев Геннадий Васильевич и инженер Дудник Виктор Андреевич. Они были в одинаковых синих шерстяных свитерах, черных шерстяных брюках и красных шерстяных колпаках. На них были одинаковые тяжелые ботинки на толстой микропористой подошве. Александр сразу все понял, и ему захотелось запереть их в якорный ящик. Стараясь быть очень любезным, Александр сообщил им:

– На дворе двадцать четыре градуса в тени.

Толстяк решительно хлопнул себя ладонями по круглому животу, обтянутому синей шерстью, и объявил:

– Прибыли в ваше распоряжение, Александр… э… Сергеевич.

– Свободны, – сказал Александр. Ему оставалось только действовать решительно.

– Что? – не понял инженер.

– Вольно, – объяснил Александр. – Можно разойтись и переодеться.

– Но позвольте, – сказал планетолог. – Мы считали, что поскольку груз послан в наш адрес, а в том, что он затонул, виноват Гидромаш…

Инженер с видом брезгливого сожаления пожал плечами.

– …и таким образом, мы оба в той или иной степени крайне заинтересованы в том, чтобы… э… принять, так сказать… э…

И тут Костылина осенило.

– Все это прекрасно, – сказал он по возможности мягко. – Но кто будет контролировать здесь, на «Онекотане» работу робота-разведчика?

– Робота-разведчика? – сказал планетолог.

– Да, телевизионного робота-разведчика, ТРР. Зайцев прекрасный оператор, но, в конце концов, он никогда в жизни не искал затонувшие контейнеры и может легко ошибиться. («Прости меня, Толя», – подумал Костылин.) Тем более что контейнер керамический.

– Ах вот как, – сказал толстяк.

– Да, действительно. Робот-разведчик, – глубокомысленно сказал инженер.

– Вы совершенно уверены, – сказал толстяк, – что мы не нужны там, внизу?

Александр кивнул. Вероятно, планетологу очень хотелось побывать там, внизу, и своими глазами увидеть необычайных чудовищ, но он только вздохнул и сказал:

– Ну что ж, в таком случае – счастливого пути, Александр… э-э-э… Сергеевич.

Он с сожалением поглядел на батискафы, кивнул и стал подниматься по трапу, топая тяжелыми башмаками. Инженер последовал за ним. Вид у него был очень озабоченный. Когда они уже поднялись на верхнюю палубу, до Костылина донеслось: «…и моя фамилия, повторяю, Дудник, а не Додиков…»

Александр подошел к своему БПГ, вскарабкался в рубку и по радиофону приказал доложить о готовности. Штурманы и операторы доложили, что батискафы и тральщики к выходу готовы. Александр попросил центральный пост дать выход. Он всегда очень любил этот момент. Ворота доков поднялись, доковая палуба встала горбом, и батискафы, грузно покачиваясь, с шумом сползли в океан под горячее синее небо. Слева и справа, оставляя за собой пенные следы, вышли в океан тральщики-автоматы.

Современный батискаф предельных глубин – это могучая и надежная машина. На нем атомная силовая установка, обеспечивающая практически неограниченный запас хода; поворотные гребные винты, позволяющие передвигаться с любым наклоном; регенерационные устройства, делающие излишними запасы кислорода для дыхания. Гондола залита в пластметалл, выдерживающий давление до полутора тысяч атмосфер. Каплевидный сплюснутый с боков корпус-поплавок наполняется специальной несжимаемой смесью, с удельным весом 0,5, благодаря чему плавучесть современного БПГ не может упасть ниже нулевой. Вооружение батискафа составляют две электрические гарпунные пушки, торпедный аппарат, стреляющий анестезирующими бомбами, и несколько тралов-ловушек. Кроме того, БПГ оборудован довольно чуткими магнитными искателями для обнаружения массивных металлических предметов под слоем песка, ила и водорослей. Такие же искатели имеются на роботах-разведчиках и тральщиках-автоматах. На эти искатели Костылин возлагал все надежды, когда отряд начал прочесывать район падения контейнера.

* * *

Конечно, оказалось, что Костылин ошибся. Это была счастливая ошибка и, пожалуй, необходимая, ибо всем известно, что в рабочих уравнениях со многими неизвестными всегда следует предполагать самое сложное решение и настраивать себя на самый неблагоприятный исход. Контейнер вовсе не зарылся в ил, а застрял в узкой расщелине между двумя скалами на глубине двухсот метров, открытый всякому, кто бы пожелал взглянуть на него. Первым его заметил инженер Дудник, и именно при помощи телевизионного робота-разведчика. Как потом выяснилось, он увидел через плечо Зайцева тусклый отраженный сигнал на экране ультразвукового прожектора, а затем и очертания огромного цилиндра на видеоэкране, но он никому ничего не сказал, потому что в это время «Онекотан» на всех парах спешил на отчаянные призывы штурмана Свирского. Свирский кружился в тучах взбаламученного ила над обвалом, похоронившим БПГ Костылина, и орал о катастрофе на весь Тихий океан. К счастью, Зайцев тоже увидел на видеоэкране блестящий цилиндр и немедленно, прямо на ходу сбросил над ним гидролокационный буй-маяк. Таким образом, контейнер был обнаружен вечером первого же дня поисков. Но группе Дальневосточного ЭПРОНа, присоединившейся к «Онекотану» на следующий день, пришлось поднимать сначала не контейнер, а БПГ командира отряда батискафов Костылина. Вот как это произошло.

Согласно плану поисков, центральный район участка, круг площадью в десять квадратных километров, получили два батискафа – Костылина и штурмана Свирского. Прежде всего они решили исследовать дно ущелья, прорезавшего нагорье примерно с северо-запада на юго-восток. Батискафы, как ленивые гиппопотамы, ползли на самых малых оборотах над беловатой студенистой поверхностью – впереди батискаф Костылина, за ним, уступом влево, батискаф Свирского. Илистое дно слегка фосфоресцировало (глобигериновый ил иногда фосфоресцирует, если в нем много органических остатков), поэтому придонная темнота была наполнена неопределенными тенями. Костылин даже угадывал в темноте крутые склоны ущелья по сторонам, временами гладкие, временами мохнатые от налипшего на них ила. Неприятное это было место, какое-то тесное, душное и в то же время удивительно пустынное. Обычно на такой глубине батискаф всегда плывет через «живую уху», но здесь ничего подобного не было. Стадо крупных цирра таурна увязалось за батискафами, но скоро отстало. В передний иллюминатор ткнулось плоское рыло трехметровой акулы и сейчас же исчезло. Яркие пятна прожекторов медленно ползли по пустому дну, изредка освещая острые рожки погонофор, которые мгновенно прятались при приближении подводных кораблей, и невозмутимых морских ежей, утыканных редкими длинными иглами. Вот и все, что видели глубоководники: илистое дно, несколько погонофор, акул и осьминогов. Так прошло около часа.

Костылин передал управление Ахмету и встал, чтобы взять пробу забортной воды. Глубиномер показывал три девятьсот. Александр перешагнул через лежащего на полу механика и заглянул в задний иллюминатор. В темноте за кормой тускло мерцали отсветы прожекторов батискафа Свирского. Некоторое время Александр наблюдал за ними, затем принялся снимать показания контрольных приборов. Вдруг Ахмет сказал:

– Впереди по курсу крупный металлический предмет, дистанция двести…

И сразу же репродуктор ультразвукового телефона сказал голосом Свирского:

– Командир, впереди по курсу металлический предмет, дистанция двести пятьдесят метров.

Крупный металлический предмет в центральном участке района поисков – это мог быть только контейнер с его грузом самородного никеля. Так и заявил Костылину Ахмет, но Костылин немало слыхал о всякого рода совпадениях и подавил его восторги в самом зародыше.

Это был не контейнер. Это был громадный затонувший корабль с совершенно плоской палубой, наполовину занесенной илом. Он стоял на корме, его носовая часть терялась во мраке, а обращенный к батискафам правый борт зиял двумя рваными отверстиями, в любое из которых мог бы без труда пройти тральщик-автомат. Александр приказал подвести батискаф вплотную и сделать несколько фотографий. Наверное, это был японский или американский военный корабль, потопленный во время Последней Войны. Александру уже приходилось натыкаться на такие ржавые обломки трехвековой давности.

– Ай-яй-яй, как его, понимаешь… – бормотал Ахмет, разглядывая пробоины.

Во всяком случае, этой находкой мог заинтересоваться Институт Подводной Археологии, и Костылин аккуратно отметил на карте положение корабля. Затем они двинулись дальше, но едва развалины скрылись в темноте, как Ахмет снова остановил батискаф. Он сказал громким шепотом:

– Ты только погляди! Что это?

Вот почему так пустынно было в этом ущелье. На экране проектора проступило плотное облако крошечных светлых сигналов с характерными звездчатыми очертаниями. Оно словно пульсировало, то расширяясь и заполняя весь экран, то сжимаясь в однородное пятно, а за ним в черной пустоте проступали новые и новые звездообразные сигналы. Ахмет никогда не видел ничего подобного, но Костылин видел, еще когда работал в Океанской Охране, и сразу понял, в чем дело: навстречу по ущелью двигалась большая стая белых драконов, чудовищ длиной в руку, с мощными челюстями и зубами алмазной твердости. Белые драконы – настоящий океанский гнус, глубоководная саранча. Они выводятся и накапливаются в каких-то зловещих уголках Мирового Океана и затем, изнемогая от аппетита, выходят в океанские просторы, пожирая все на своем пути. Прожорливы они невероятно. Александр однажды видел, как такая стая в пять минут буквально растворила в своих желудках пятнадцатиметровых косаток, великолепных хищных рыб, ловких и сильных, похожих на голубые торпеды. То, что белые драконы истребляют косаток, еще можно пережить. Но когда они появляются на трассах миграций промысловых рыб и китовых… Одним словом, ни один глубоководник не имеет права оставить без внимания стаю белых драконов, и Александр объявил Ахмету и Свирскому, что намерен напасть на стаю. Он приказал Свирскому подняться над ущельем и по сигналу выпалить в хвост стаи анестезирующие бомбы. Одновременно Костылин выпалит в голову стаи. Белые драконы окажутся между двумя расширяющимися облаками бета-новокаина, и по крайней мере девяносто пять процентов из них погибнут. «Есть!» – весело сказал Свирский и через пять минут доложил, что вышел в позицию для нападения. Александр приказал открыть огонь.

Оскаленные пасти и выпученные глазки маленьких чудовищ уже были отчетливо видны на видеоэкране, когда начали лопаться первые бомбы. Батискаф сотрясался от залпов. Глухо загудели разрывы. И вдруг репродуктор отчаянно закричал голосом Свирского:

– Берегись! Полный назад!

В ту же секунду экран ультразвукового проектора осветился, батискаф резко лег на правый борт, и Александр стремглав полетел через механика головой на баллоны регенератора. Он еще помнил пронзительный визг и скрежет металла о металл, затем потух свет, и что-то твердое, должно быть колено Ахмета, ударило Александра под ложечку. Он потерял сознание.

Свирский потом рассказал, что он еще не успел отстреляться, когда огромные утесы, нависшие над ущельем, вдруг затряслись как желе, сдвинулись с места и совершенно бесшумно рухнули вниз. Мягкая, но очень сильная волна подбросила батискаф Свирского, и он закружился в водоворотах. Но волнение быстро улеглось, и тогда Свирский увидел, что стены ущелья стали значительно ниже, а над ущельем висят расплывающиеся белесые тучи. Очевидно, сотрясения от разрывов анестезирующих бомб было достаточно, чтобы тысячи тонн слежавшегося ила лавиной покатились по склонам ущелья. Эти тысячи тысяч тонн похоронили под собой и батискаф Костылина, и старинный корабль, и стаю полудохлых драконов. И что самое неприятное, корпус-поплавок БПГ Костылина не выдержал этого груза, деформировался и лопнул. Но об этом Костылин узнал уже после.

Очнувшись, Александр открыл глаза и увидел Ахмета. Он сразу все вспомнил. Гондола лежала на боку. Ахмет сидел на регенераторе, засунув руки в карманы, и что-то бубнил себе под нос. Он пел на мотив «Ах вы, сени мои, сени» из фильма «Война и мир» и отбивал такт ногой:

Пошла муха на базар,

Заказала самовар.

«Приходите, тараканы,

Я вас чаем угощу».

– Эй, Ахмет, – сказал Александр. – Не пора ли выносить мебель?

Но Ахмет даже не улыбнулся, и Александр понял, что положение серьезное.

– Регенератор, понимаешь, я исправил, – сказал Ахмет, – а вот с Вовкой плохо.

Механик разбил голову. Костылин опасался, что у него сотрясение мозга. Механик был без сознания, его рвало, и он пускал красные пузыри. Александр и Ахмет ухаживали за ним как могли, но они думали тогда, что Свирский тоже погиб, и иногда им казалось, что все это впустую, и один раз Ахмет даже предложил открыть внешний люк. Костылин сделал вид, что воспринял это предложение как симптом начинающейся у Ахмета глубинной болезни. Существует восемь приемов предупреждения приступа глубинной болезни. Все они рассчитаны на блокирование нервной системы болевым шоком. Костылин применил их все. Он был в полтора раза тяжелее Ахмета и гораздо сильнее его.

Регенератор работал отлично, у них был отличный аварийным запас шоколада, бульона и галет, и они могли бы спокойно просидеть под завалом суток двадцать пять. Но их очень беспокоил механик Вовка, который все не приходил в сознание, и потому это была поистине хорошая минута, когда на шестые сутки они услыхали скрип железных щупов, шарящих по оболочке гондолы. Через несколько часов эпроновцы откопали батискаф и подняли на поверхность. Батискаф втиснули в ремонтный док на нижней палубе «Онекотана», но экипажу пришлось просидеть в гондоле еще несколько часов, прежде чем смятый корпус-поплавок был отделен от гондолы и Костылин наконец смог открыть люк.

Контейнер лежал на палубе «Онекотана». Керамическая заслонка системы управления понтонами была снята, и из круглой темной дыры торчали ноги инженера Дудника. Инженер Дудник копался в системе управления понтонами. Собственно, инженеру Дуднику совершенно нечего было делать во внутренностях контейнера. Он просто скрывался. Буквально через минуту после того, как они вместе с планетологом, отталкивая друг друга, сорвали заслонку, стало ясно, что во всем виноват Гидромаш. Надувные понтоны не сработали. Толстяк так и взвился и с видом оскорбленной добродетели помчался по палубе с криком «Все сюда!». По-видимому, подорванный авторитет трансмарсианских баз требовал немедленной и кровавой реабилитации. Инженер Дудник с вытянувшейся физиономией пробормотал что-то относительно «вибрационной неустойчивости и магнитных помех», затравленно огляделся и торопливо полез в контейнер, забыв снять белый пиджак. Но это его не спасло. Торжествующий Царев вернулся к контейнеру с табуретом, уселся буквально в ногах у инженера и принялся давать всем желающим подробнейше справки о том, что произошло. Люди не любят неаккуратных и неумелых работников, поэтому в желающих недостатка не было. Некоторые подходили по два раза. Ахмета Костылин в конце концов прогнал, но через полчаса он снова появился у контейнера и снова принялся рассказывать бесчисленные истории, в которых неизменно фигурировали океанские чудища и корпус-поплавки, сконструированные в ЦНИИ Гидромаш. Толстяк слушал Ахмета с наслаждением, а затем в двадцатый раз сообщил ему, что он, планетолог Царев, думает о деятельности ЦНИИ Гидромаша вообще и о способностях «инженера Дядькина» в частности. При этом ноги, торчащие из контейнера, судорожно задвигались, и слабый голос возвестил, что «моя фамилия, товарищ Царев, Дудник, а не Дядькин». Царев, выслушав эту информацию, сказал Ахмету: «Вот видите, дорогой Марат? Видите, какой он? И там они все такие».

Дудник покинул контейнер только поздно вечером, когда почти все разошлись спать. Костылин встретился с ним в коридоре. Инженер испуганно посмотрел на Александра и опустил глаза. Александру очень хотелось сказать ему то, что в той или иной форме старался выразить ему чуть ли не каждый член экипажа корабля. Что нельзя плохо знать свое дело. Что нехорошо гонять по океану плавучие базы и отрывать людей от их работы. Что нечестно ставить под удар результаты четырехлетнего труда работников внеземных баз. Но Александр посмотрел на его испачканное, измученное лицо и сказал только:

– Покойной ночи.

Наверное, это прозвучало издевательски. Но Александр не пожалел об этом. Инженер, не поднимая глаз, ответил:

– Покойной ночи.

Моби Дик[9]

К концу октября стада усатых китов и кашалотов начинали миграцию в экваториальную зону. Их принимали малайские и индонезийские базы, а работники Океанской охраны Курильско-Камчатско-Алеутского пояса уходили в отпуск, или занимались любительским патрулированием, или помогали океанологическим и океанографическим экспедициям. Зимние месяцы на северо-востоке – неприятное время года. Это бури, дожди, серое, угрюмое небо и серый, злой океан. Собственно, исправление климатических условий в Беринговом море и южнее не составило бы большого труда: достаточно было бы опустить вдоль дуги ККА несколько сотен мезонных реакторов – стандартных микропогодных установок, какие используются в мире уже полстолетия. Но ни один синоптик не мог сказать, к чему это приведет. После катастрофы, вызванной на Британских островах попыткой утихомирить Бискайский залив, Мировой Совет воспретил такие проекты до тех времен, когда теоретическая синоптика будет в состоянии предсказывать все долговременные последствия значительных изменений макроклимата. Поэтому зимние месяцы по берегам Берингова моря остались почти такими же в XXII веке, какими были, скажем, в XV веке.

Что касается командира звена субмарин Кондратьева, то он не ездил в отпуск, очень редко ходил в патруль и никогда не предлагал своих услуг океанологам. Как говорили его друзья, Кондратьев тешил свои «родимые пятна капитализма» – предавался зимой безудержной лени. Великолепное овальное здание базы «Парамушир», уходящее на шесть этажей в гранит и возвышающееся стеклянно-стальным куполом на три этажа, располагалось на мысе Капустном. Квартира Кондратьева (кабинет и спальня) находилась на втором этаже, окна выходили на юг, на Четвертый Курильский пролив. Летом в особенно ясные дни из окон можно было видеть на юго-западе за синей гладью океана белый, как облачко, крошечный треугольник – вулкан Маканруши, а зимой чудовищной силы прибой ляпал в стекла зеленоватую, пузырящуюся пену. Обстановка квартиры была стандартной. Кондратьев по привычкам и по профессиональному духу был аскетом, и она казалась ему достаточно роскошной. Поэтому он и не пытался как-то обжить и украсить ее, только в кабинете над столом повесил полутораметровый клык нарвала, убитого в рукопашной во время подводной прогулки лет пять назад, да завел самодельную полочку со старыми книгами, взятыми из походной библиотеки «Таймыра».

Кондратьев очень любил свою квартиру. Особенно зимой.

Он часами сидел у огромного, во всю стену, окна в кабинете, беспричинно улыбаясь, вглядываясь в бушующие волны. Едва слышно пощелкивает система кондиционирования, в комнате полумрак, тепло и уютно, возле локтя чашка черного кофе, а за окном страшный ураган несет сжатые массы воздуха, перемешанного с дождем и снегом, вихри соленой воды, и не понять, где кончается воздух и начинаются пенистые гребни волн.

…Еще хорошо было встать среди ночи, чуть-чуть приоткрыть затененное освещение и чуть-чуть включить Грига или Шумана и покойно слушать тихую музыку и едва различимые шумы зимней ночи. А потом взять с полки потрепанную книжку автора, которого давно уже забыли на Планете, и не читать – только вспоминать о далеком прошлом, не то грустя, не то радуясь. Никак не понять, грусть или радость приносили эти часы одиночества, но они приносили счастье.

Зимой многие уезжали. Улетал в Среднюю Азию с женой веселый Толя Зайцев, на недели пропадал в экспедициях жадный до дела Эдик Свирский, отправлялся в дальние зимние рейсы серьезный насмешник Макс. Из тех, кто оставался на базе, одни уходили по вечерам в Васильево и там танцевали и веселились до утра, другие сидели по своим квартирам и обрабатывали материалы, полученные летом, занимались исследовательской работой. Сергея Ивановича частенько эксплуатировали – он очень любил помогать. «Слушай, Сергей, прости, беспокою тебя… Ты, кажется, был в июне на Зимней банке. У тебя есть данные по солености воды? Дай, пожалуйста… Спасибо». «Здравствуй, холостяк! Бездельничаешь? Будь другом, помоги труженику – дай твою статистику по зубам верхней челюсти у кашалотов… Вот спасибо, дружище!.. Будь здоров».

«Сергей Иванович, разрешите… У меня спешная работа, завтра надо передать в Хабаровск… Я боюсь, что не успею, помогите мне посчитать вот это… Поможете? Вот хорошо-то!»

Сергею Ивановичу очень нравилось, что все незанятые люди собирались, как правило, в компании – большие и маленькие. Пестрые отряды скалолазов, обмотанных вокруг пояса тридцатиметровыми шарфами, карабкались по обледенелым кручам, куда, впрочем, можно было при желании спокойно подняться по тропинкам с другой стороны. Зимние аквалангисты набивались в субмарины и переправлялись через пролив на Маканруши, где дни напролет бродили по лабиринтам подводных пещер. Из спортивных залов доносились выкрики, топот и буханье мячей. В клубах витийствовали дискуссионеры – там в утилитарных целях развития сообразительности и логического мышления обсуждались очень странные вопросы.

В музыкальных комнатах, неподвижные, как покойники, возлежали в глубоких креслах ценители нежнейших мелодий.

Люди, как правило, чувствовали себя особенно хорошо, когда были вместе.

Некоторое исключение составляли художники, предпочитавшие развлекаться в одиночку. Их чем-то влекло серо-свинцовое однообразие скал, ледяной воды, низкого неба. Большинство из них прямого отношения к базе не имело. Они приезжали на зиму с материка и были необычайно трудолюбивы, но гениальности, по крайней мере по мнению Кондратьева, не обнаруживали. Иногда они устраивали в коридорах выставки своих этюдов. На выставки сбегался народ, и начинались свирепые споры: должен ли художник писать то, что видит, или что он чувствует, или то, что он думает. Был еще на базе один скульптор, опытнейший работник Океанского патруля, страдавший, однако, гигантоманией. Он мечтал создать грандиозную статую чего-то такого, и все скалы в окрестностях базы носили неизгладимые следы его вдохновения.

Время от времени база оглашалась непривычным оголтело-веселым шумом. Это случалось, когда в гости приходили юноши и девчонки с Васильевского рыбного комбината. На комбинате работало шестьдесят человек – двадцать пять операторов, тридцать практикантов и пять кибернетистов-снабженцев, на обязанности которых лежало грузить и отправлять во Владивосток и в Магадан самоходные кибернетические баржи с готовой продукцией. Налаживать управление подводными баржами так, чтобы они без промаха и в назначенный срок приходили в нужный порт, – это была труднейшая и интереснейшая задача, поэтому многие студенты-практиканты склонны были отлынивать от переработки сырья и примазывались к кибернетистам. Молодой народ базы и молодой народ завода были тесно связаны. Обычно внепроизводственная связь осуществлялась на вечеринках в комбинатском клубе, но иногда Океанская охрана приглашала гостей к себе, и тогда на базе начиналось столпотворение.

Явившись на базу, эта толпа сразу рассыпалась кучками по комнатам хозяев. Но двери в пустой обычно коридор были распахнуты, все наполнялось шумом споров, песнями, музыкой, шарканьем танцующих, веселые компании шатались из комнаты в комнату… Одним словом, было весьма весело. Комнаты были великолепно звукоизолированы, так что весь этот шум и гам никому из «взрослых» не мешал. Первое время Кондратьев запирался в такие «праздничные» вечера, но потом любопытство и зависть победили, и он стал оставлять свою дверь открытой. И много пришлось ему услышать – и новые странные песни со всех концов света, и яростные споры по очень специальным и по очень общим вопросам, и маленькие локальные сплетни о старших, в том числе и о самом себе, и объяснения в любви, такие же мучительно бессвязные, как и в прошлом веке, и даже звуки поцелуев.

Сразу за дверью комнаты Кондратьева находился узенький тупичок-ниша, которым оканчивался коридор. Кто-то соответственно обставил его: поставил кресла, сосну в стеклянном ящике, повесил газосветную лампу, тусклую и подмигивающую. Эта ниша называлась «ловерс дайм» – «пятачок влюбленных». Именно сюда приходили в плохую погоду объясняться, строить планы и выяснять подпорченные отношения. Кондратьев вздыхал, стоя на пороге своей комнаты и слушая этот шепот. Он был отлично виден влюбленным на фоне светлого коридора, но на него никто не обращал внимания, его не стеснялись, как не стеснялись вообще никого из старших. Это его задевало – ему казалось, что сопляки смотрят на него как на мебель. Но однажды он подслушал, что его назвали «стражем ловерс дайма», и он понял, что его просто считают неким негласным судьей и свидетелем, общественной совестью. Впрочем, это тоже было достаточно обидно. Кондратьев захлопывал дверь и подолгу с ворчанием рассматривал в зеркале свою худую коричневую физиономию и ежик жестких волос над широким большим лбом. «Да уж, – уныло думал он старую мыслишку. – Где уж мне…»

Как-то раз случился сильный тайфун, и волны разбили пластмассовую балюстраду, огораживавшую оранжерейную площадку базы. На следующий день по вызову базы с комбината прибыла вся молодежь и принялась за починку. Старшие тоже приняли участие. Самые ловкие и сильные ребята опускались в люльках со скалы и крепили легкие пластмассовые плиты к камню вдоль обрыва, предварительно размягчив камень ультразвуком. Бури уже не было, но серые ледяные волны накатывались на берег из серого тумана и с ужасным громом лупили в скалы-стены, обдавая висящих в люльках потоками брызг. Работали весело, с большим шумом.

Кондратьев взялся крепить размякший, как тесто, камень вокруг оснований балюстрадных плит. Надо было густо намазывать это каменное тесто, как цемент, заглаживать специальной лопаточкой и затем обрабатывать место крепления ультразвуком второй раз. Тогда пластмасса и камень схватывались намертво и плита балюстрады становилась как бы частью скалы. В разгар работы Кондратьев обнаружил, что ему не приходится шарить рукой в поисках инструментов. Инструменты сами попадали в его протянутую руку, и именно те, которые были нужны. Кондратьев обернулся и увидел, что рядом с ним сидит на корточках лаборантка базы Ирина Егорова. Она была закутана в меховой комбинезон с капюшоном и казалась непривычно неуклюжей.

– Спасибо, – сказал Кондратьев.

– Сколько угодно, – сказала Ирина и засмеялась.

Несколько минут они работали молча, прислушиваясь к сварливому спору о природе ядов в молоках кистепера, доносившемуся от соседней плиты сквозь рев волн и ветра.

– Вы всё один да один, – сказала Ирина.

– Привычка, – ответил Кондратьев. – А что?

Ирина глядела на него странными глазами. Она была очень славная девочка, только очень уж суровая. Поклонники от нее стоном стонали, и Сергей Иванович тоже ее побаивался. Язык у нее был совершенно без костей, а чувство такта было явно недоразвито. Она была способна ляпнуть все что угодно в самый неподходящий момент, и неоднократно делала это. Так вот посмотрит-посмотрит странными глазами и ляпнет что-нибудь.

Хоть плачь.

– Я хочу давно спросить вас, Сергей Иванович, – сказала Ирина. – Можно?

Кондратьев покосился опасливо. «Ну вот, пожалуйста. Сейчас спросит, почему у меня волосатая спина, – был такой случай прошлым летом на пляже при большом скоплении народа».

– М-можно, – сказал он не очень уверенно.

– Скажите, Сергей Иванович, вы были женаты тогда, в своем веке?

«Пороть тебя некому!» – с чувством подумал Кондратьев и сказал сердито:

– Легко видеть, что не был.

– Почему это легко видеть?

– Потому что как бы я мог пойти в такую экспедицию, если б был женат?

Подошел океанский охотник Джонсон, который три года назад был строителем и сейчас взял на себя руководство работами, покивал одобрительно, погладил Кондратьева по спине, сказал: «О, вери, вер-ри гуд!» – и ушел.

– Тогда почему вы, Сергей Иванович, такой нелюдимый? Почему вы так боитесь женщин?

– Что? – Кондратьев перестал работать. – То есть как это – боюсь? Откуда это, собственно, следует?

«А ведь и вправду боюсь, – подумал он. – Вот ее боюсь. Все время привязывается и вышучивает. И все вокруг хохочут, а она нет. Только смотрит странными глазами».

– Дайте-ка насадку, – сказал он, сдвинув брови до упора. – Нет, не эту. На малую мощность. Спасибо.

– Я, наверное, неудачно выразилась, – сказала Ирина тихо. – Конечно, не боитесь. Просто сторонитесь. Я думала, может быть, тогда, в своем веке…

– Нет, – сказал он.

Она и говорила как-то странно.

– Сегодня вечером будем танцевать, – быстро сказала она. – Вы придете?

– Я же не умею, Ирина.

– Вот и хорошо, – сказала Ирина. – Это самое интересное.

Кондратьев промолчал, и до конца работы они больше не разговаривали.

Работа была закончена к вечеру. Затем было много шума и смеха, много плеска в бассейне и в ванных, и все сошлись в столовой, чистые, розовые, томные и зверски голодные. Ели много и вкусно, пили еще больше – вино и ананасный сок главным образом, затем стали танцевать. Ирина сразу вцепилась в Кондратьева и долго мучила его, показывая, с какой ноги надо выступать под левый ритм и почему нельзя делать шаг назад при правом ритме. Кондратьев никак не мог разобраться, что такое правый и левый ритмы, вспотел, рассердился и, крепко взяв Ирину за руку, вывел ее из толпы танцующих в коридор.

– Будет с меня.

– Еще немножко, – просительно сказала Ирина.

– Нет. У меня уже бока болят от толчков. А что я ног сегодня отдавил – счету нет…

Он повел ее по коридору, бессознательно прижимая ее руку к себе. Она молча шла за ним. Потом он вдруг остановился и нервно рассмеялся.

– Куда это я вас веду? – сказал он, глядя в сторону. – Идите, идите, танцуйте.

– А вы?

– А я… это… Да что я, пойду к старичкам, сыграю в го.

Они остановились посреди коридора. Из раскрытых дверей доносились звуки хориолы, кто-то пел сильным, свободным голосом:

Deep blue sea, baby, deep blue sea.

Deep blue sea, baby, deep blue sea.

Deep blue sea, baby, deep blue sea –

Hit was Willy, who got drowned in the deep blue sea…

– Джонсон поет, – тихо сказала Ирина. – Красиво поет Джонсон.

– Да, красиво, – согласился Кондратьев. – Но вы тоже красиво поете.

– Да? А где вы слыхали меня?

– Ну господи, да хотя бы месяц назад, когда ребята с комбината приходили в последний раз.

– И вы слушали?

– Я всегда слушаю, – уклончиво сказал Кондратьев. – Встану у себя в дверях и слушаю.

Она засмеялась:

– Если бы мы знали, мы обязательно…

– Что?

– Ничего.

Кондратьев насупился. Затем он встрепенулся и с изумлением осмотрелся. Да полно, он ли это? Стоит в коридоре, не зная, куда идти, не желая никуда идти, чего-то ожидая, что-то предчувствуя, чему-то странно радуясь… Наваждение. Колдовство. Эта синеглазая тощая девчонка. Праправнучка. Если бы у него были дети, это могла бы быть его собственная праправнучка.

Мимо пробежали юноша и девушка, оглянулись на них, подмигнули и скрылись в открытых дверях. Из дверей сейчас же донесся взрыв многоголосого хохота. Ирина словно очнулась.

– Пойдемте, – сказала она.

Кондратьев не спросил куда. Он просто пошел. И они пришли на «ловерс дайм». И сели в кресла под пахучей смолистой сосной. И над ними замигала мягко слабая газосветная лампа.

– Сергей Иванович, – сказала Ирина, – давайте помечтаем.

– В мои-то годы… – печально отозвался Кондратьев.

– Ага, в ваши. Очень интересно, о чем в ваши годы мечтают?

Положительно, никогда за свою жизнь Кондратьев не вел таких разговоров. Он удивился. Он до того удивился, что серьезно ответил:

– Я мечтаю добыть Моби Дика. Белого кашалота.

– Разве бывают белые кашалоты?

– Бывают. Должны быть. Я добуду белого кашалота и… это…

– Что?

– И все. Тогда моя мечта исполнится.

Ирина подумала. Затем сказала решительно:

– Нет. Это не мечта.

– Почему не мечта? Мечта.

– Не мечта.

– Ну, мне-то лучше знать…

– Нет. Это… Цель работы, что ли… Не знаю. Вот если бы белых кашалотов не существовало, тогда это была бы мечта.

– Но они существуют.

– В том-то и дело.

Она смотрела на лампу, и глаза ее вспыхивали и гасли.

– А раньше… Сто лет назад какая была у вас мечта? Большая мечта, понимаете?

Он стал добросовестно вспоминать.

– Было всякое. Но теперь это не важно. Мечтал… Мы все мечтали достигнуть звезд…

– Теперь это уже сделано.

– Да. Мечтали, чтобы всем на Земле было хорошо.

– Это невозможно…

– Нет, это тоже сделано. Так, как мы тогда мечтали. Чтобы все на Планете не заботились о еде и о крыше и не боялись, что у них отнимут…

– Но ведь это так мало!..

– Но это было страшно трудно, Ирина. Вы тут и представить себе не можете, как это много – хлеб и безопасность…

– Да, да, я знаю. Но теперь это история. Мы помним об этом, но ведь все это уже сделано, правда?

– Правда.

– Вот я и спрашиваю: какая теперь у вас большая мечта?

Кондратьев стал думать и вдруг с изумлением и ужасом обнаружил, что у него нет большой мечты. Тогда, в начале XXI века, он знал: он был коммунистом и, как миллиарды других коммунистов, мечтал об освобождении человечества от забот о куске хлеба, о предоставлении всем людям возможности творческой работы. Но это было тогда, сто лет назад. Он так и остался с теми идеалами, а сейчас, когда все это уже сделано, о чем он может еще мечтать?

Сто лет назад… Тогда он был каплей в могучем потоке, зародившемся некогда в тесноте эмигрантских квартир и в застуженных залах экспроприированных дворцов, и поток этот увлекал человечество в неизведанное, ослепительно сияющее будущее. А сейчас это будущее наступило, могучий поток разлился в океан, и волны океана, залив всю планету, катились к отдаленным звездам. Сейчас больше нет некоммунистов. Все десять миллиардов – коммунисты. «Милые мои десять миллиардов… Но у них уже другие цели. Прежняя цель коммуниста – изобилие и душевная и физическая красота – перестала быть целью. Теперь это реальность. Трамплин для нового, гигантского броска вперед. Куда? И где мое место среди десяти миллиардов?»

Он думал долго, вздыхал и поглядывал на Ирину. Ирина молча смотрела на него странными глазами, такими странными и чудными, что Сергей Иванович совсем потерял нить разговора.

– Что же это, Ирина, – произнес он наконец. – Что же, мне теперь и мечтать не о чем?

– Не знаю, – сказала Ирина.

Они смотрели друг на друга – глаза в глаза. Господи, подумал Кондратьев с тоской. Вот взять ее тихонько за руку и погладить тонкие пальцы. И прижаться щекой…

– Сергей Иванович, – сказала Ирина тихо, – мы хорошие люди?

– Очень.

– Вам нравится здесь?

– Да. Очень.

– И вам не одиноко?

– Нет, что вы, Иринка…

Это «Иринка» получилось у него как-то само собой.

– Мне очень хорошо. И Моби Дик… Мне это очень нравится, Иринка, – Моби Дик. Пусть сначала Моби Дик, а потом видно будет.

– Жаль.

– Ну, что делать. Не великой я мечты человек. Моя звезда – близкая звезда.

Ирина усмехнулась и покачала головой. Она сказала:

– Я не об этом. Я думала, вы одинокий… Я думала, вам тяжело одному… Я люблю вас.

Утром звено субмарин Кондратьева подняли по тревоге.

С дежурного вертолета Океанской охраны сообщили, что в стаде кашалотов, идущем на кальмарное пастбище, произошла драка между старым самцом – вожаком стада – и одинцом-пиратом. Кашалоты ходят стадами до тридцати голов, старый опытный самец-вожак и старые и молодые самки. Вожак не подпускает других самцов к стаду и изгоняет молодых, а иногда и убивает их, но время от времени стадо подвергается нападению злющего одинца, которого Океанская охрана называет пиратом. Тогда происходит бой. Океанская охрана всегда старается помочь вожаку. Прежде всего потому, что вожак, как правило, приручен и водит стадо по привычным и известным трассам – к специально организованным пастбищам кальмаров и подальше от трасс миграций усатых китов. Известны случаи, когда одинец, которому удавалось отделить от стада несколько самок, вел их прямо в районы китового молодняка и устраивал там кровавую бойню.

Летчик вертолета атаковал одинца, но вертолет так сильно трепало и противники находились так близко друг от друга, что он расстрелял весь боезапас и попал анестезирующей бомбой только один раз – и не в пирата, а в вожака. Оглушенный вожак перестал сопротивляться. Одинец быстро добил его, ловко отделил от стада молодых самок и погнал их на юг, в район планктонных полей, где благоденствовали молочные, только что ощенившиеся матки. Вдогонку пирату были брошены два звена субмарин охраны, и еще одно звено готовилось встретить его на дальних подступах к району щена.

Все в этой операции шло с самого начала неудачно. Первое звено, под командой Коршунова, разделилось в пылу погони и потеряло ориентировку. Звено субмарин Кондратьева было сброшено с транспортного турболета – оно должно было попасть в район впереди одинца и отрезать его от самок, но вследствие ли поспешности или неопытности пилотов субмарины оказались далеко позади стада. Кондратьев распорядился всем идти на глубине в сто метров и только сам время от времени выскакивал на ходу на поверхность принять радиограммы с сопровождающих вертолетов.

Погоня продолжалась весь день. Около семи вечера Ахмет, который шел правым ведомым, закричал:

– Вот он! Командир, цель обнаружена, дистанция триста – триста пятьдесят метров, четыре сигнала! Ух, понимаешь, настоящий Моби Дик!

– Координаты? – спросил Кондратьев в микрофон.

– Азимут… Высота с глубины двести десять…

– Вижу.

Кондратьев подрегулировал ультразвуковой прожектор. На экране всплыли и закачались большие светлые пятна-сигналы. Пять… Шесть… Восемь… Все здесь. Семь угнанных самок и сам одинец. Дистанция триста пятнадцать – триста двадцать метров. Идут «звездой»: самки по периферии вертикально поставленного кольца диаметром в пятьдесят метров, самец – в центре и немного позади.

Кондратьев круто повернул субмарину вверх. Надо было выскочить на поверхность и сообщить вертолетам, что стадо беглецов обнаружено. Субмарина задрожала от напряжения, пронзительно завыли турбины. У Кондратьева заложило уши. Он наклонился над приборной доской и вцепился обеими руками в мягкие рукоятки руля. Но он не отрывал взгляда от иллюминатора. Иллюминатор быстро светлел. Мелькнули какие-то тени, неожиданно ярко блеснуло серебряное брюхо небольшой акулы, затем – у-ах! – субмарина стремительно вылетела из воды.

Кондратьев торопливо отпустил кормовые крылья.

Раз-два! Сильная волна ударила субмарину в правый борт.

Но инерция движения и крылья уже подняли ее и перебросили через пенистый гребень. На несколько секунд Кондратьев увидел океан. Океан был лилово-черный, изрытый морщинистыми волнами и покрытый кровавой пеной. Кровавой – это только на мгновение так подумалось Кондратьеву. На самом деле это были отблески заката. Небо было покрыто низкими сплошными тучами, тоже лилово-черными, как и океан, но на западе – справа по курсу – низко над горизонтом висело сплюснутое багровое солнце. Все это – свинцово-лиловый океан, свинцово-лиловое небо и кровавое солнце – Кондратьев увидел на один миг через искажающее, залитое водой стекло иллюминатора. В следующий миг субмарина вновь погрузилась, зарывшись острым носом в волну, и вновь натужно взвыли турбины.

– Я – Кондратьев, цель обнаружена, курс…

Субмарина неслась, как глиссер, прыгая с гребня на гребень, тяжело шлепая округлым днищем по воде. Бело-розовая пена плескалась в иллюминатор и сейчас же смывалась зеленоватой пузырящейся водой. Быстроходные субмарины Океанской охраны способны передвигаться, как летающие рыбы: вырываться на полной скорости из воды, пролетать в воздухе до пятидесяти метров, снова погружаться и, набрав скорость, совершать новый прыжок. При преследовании и при других обстоятельствах, требующих поспешности, этот способ передвижения незаменим. Но только при спокойном или хотя бы не слишком беспокойном океане. А сейчас была буря. Субмарине так поддавало под крылья, что она подпрыгивала, как мяч на футбольном поле. Притом ее непрерывно сбивало с курса, и Кондратьев злился, не получая ответа на вызовы.

– Я – Кондратьев… Я – Кондратьев… Цель обнаружена, курс…

Ответа не было. Видимо, вертолет отнесло в сторону. Или он вернулся на базу из-за бури? Буря сильная, не меньше десяти баллов. Ладно, будем действовать сами.

Солнце то скрывалось за теперь уже черными валами, то вновь на короткое время выскакивало из-за горизонта. Тогда можно было видеть кроваво-черный океан. И бесконечные гряды волн, катившиеся с живым злым упрямством с запада. «С запада – это плохо, – думал Кондратьев. – Если бы волны шли по меридиану, то есть по курсу преследования, мы в два счета по поверхности догнали бы Моби Дика…»

Моби Дик! Пусть это еще не белый кашалот – все равно, это Моби Дик, кашалот, громадный самец в двадцать метров длиной, в сто тонн весом, грузный и грациозный. С тупой мордой; похожей на обрубок баобабьего бревна, твердой и жесткой снизу и мягкой, расплывчатой сверху, где под толстой черной шкурой разлиты драгоценные пуды спермацета. С ужасной пастью, нижняя челюсть которой распахивается, как крышка перевернутого чемодана. С мощным горизонтальным хвостом, с одной длинной узкой ноздрей на кончике рыла, с маленькими злыми глазами, с белым морщинистым брюхом. Моби Дик, свирепый Моби Дик, гроза кальмаров и усатых китов. Интересно, когда наконец это животное выведет своих невест на поверхность? Пора бы им и подышать немного…

Кондратьев бросил субмарину под воду. Он обогнал звено, уклонился немного к востоку, повернул и снова занял свое место в строю звена. В звене пять субмарин. Звено идет «звездой», как и кашалоты. В центре – Кондратьев. Левее и на двадцать метров выше – Ахмет Баратбеков, кончивший курсы всего год назад. Правее и выше – его жена Галочка. Левее и ниже – серьезный здоровяк Макс, громадный сумрачный парень, прирожденный глубоководник. Правее и ниже – Николас Дрэгану, пожилой профессор, известный лингвист, двадцатый год проводивший отпуск в охране.

Теперь до стада не более ста метров. На экране ультразвукового прожектора отчетливо виден силуэт Моби Дика – круглое дрожащее пятно, разбрасывающее светлые искры.

– Плотнее к стаду! – скомандовал Кондратьев.

– Командир, включи ультраакустику! – крикнул Ахмет.

– Частота?

– Шестнадцать шестьсот пятьдесят… Они поют! Моби Дик поет!

Кондратьев наклонился к пульту. Каждая субмарина оснащена преобразователями ультразвука. На некоторых даже есть преобразователи инфразвука, но это только на исследовательских. Океан полон звуков. В океане звучит все. Звучит сама вода. Гремят пропасти. Пронзительно воют рыбы. Пищат медузы. Гудят и стонут кальмары и спруты. И поют и скрипят киты. И кашалоты в том числе. Некоторые считают, что красивее всех поют кашалоты.

Кондратьев завертел штурвальчик преобразователя. Когда тонкая стрелка на циферблате проползла отметку 16.5, субмарина наполнилась низкими, гулкими звуками. Несомненно, это пел Моби Дик, великий кашалот, и самки хором подпевали своему новому повелителю.

– Вот прохвост! – сказал Дрэгану с восхищением.

– Какой голосистый! – отозвалась Галя.

– Скотина горластая! – проворчал Макс – Пират…

Моби Дик орал: «Уа-ау-у-у… Уа-ау-у-у… Уа!..»

Его подруги отвечали: «И-и-и… Иа-и-и… И-и-и…»

Кондратьев переводил: «Скорее, скорее, еще немного, и мы будем там… Роскошное угощение… Маленькие молочные киты… Жирные, вкусные беспомощные матери… Скорее… Не отставайте!» И ему отвечают: «Мы спешим… Мы спешим изо всех сил… изо всех сил…»

Расстояние сократилось до шестидесяти метров. Пора было начинать. До искусственных пастбищ, где отлеживались сейчас синие киты с детенышами, оставалось не более сорока километров. Но когда Моби Дик собирается подышать?

– Макс, Дрэгану, вниз!

– Есть…

Макс и Дрэгану круто нырнули, заходя под «звезду» кашалотов. Кашалоты плохо видят, но все же следовало быть осторожным. Заметив преследователей, они могли бы начать игру в трех измерениях, ведь они способны погружаться на километр и более, и игра в прятки при наличии всего пяти субмарин сильно затруднила бы дело. Макс и Дрэгану, выйдя под «звезду», перерезали ей дорогу вглубь и ограничивали маневр Моби Дика двумя измерениями.

Ага, вот, наконец-то! «Звезда» сжалась и вдруг пошла к поверхности.

– Макс, Дрэгану, не зевать!

– Не зеваем, – недовольно отозвался Макс.

А профессор лингвистики весело сказал:

– Есть не зевать! – Видимо, ему нравились все эти «есть», атрибуты старинного морского и военного обихода.

Моби Дик вел свое стадо на поверхность, и снизу его подпирали Макс и Дрэгану. Кондратьев сказал:

– Иду на поверхность!

Он повернул субмарину носом кверху и включил турбины на полную мощность. Сейчас мы увидим тебя воочию, великий Моби Дик, пират и убийца!

Субмарина с ревом вырвалась из водоворота, пронеслась, сверкнув чешуей, над пенистым гребнем волны и снова ушла носом в воду, оставляя за собой клочья синтетической слизи.

Солнце уже зашло, только на западе тускло горела багровая полоска. На ночи не было над океаном. Потому что светились тучи. Над океаном царили сумерки. А буря была в самом разгаре, волны стали выше, двигались стремительнее и расшвыривали мохнатые клочья пены. Это было все, что увидел Кондратьев при первом прыжке. И при втором прыжке он разглядел только белесое светящееся небо и черные волны, плюющиеся пеной во все стороны.

Зато, когда субмарина вылетела из пучины в третий раз, Кондратьев увидел наконец Моби Дика. Метрах в ста от субмарины из волн вырвалось громадное черное тело, повисло в воздухе – Кондратьев отчетливо увидел тупое, срезанное рыло и широкий раздвоенный хвост, – описало в белесом небе длинную и медленную дугу и скрылось за бегущими волнами. Сейчас же впереди вылетел из волн ровный ряд теней поменьше и тоже скрылся. И субмарина тоже ушла под воду, и сразу же на ультразвуковом экране запрыгали огромные светлые пятна. И опять вверх… Минуты полета над кипящим океаном… гигантская туша вылетает из волн впереди, пролетает над пенистыми гребнями и исчезает, еще семь туш поменьше в полете… и снова иллюминатор заливает пузырчатая, белесая, как небо, вода.

Ну что ж, пора кончать с Моби Диком, гигантским кашалотом. Он прижат к поверхности, уйти вниз теперь стадо не может – там сердитый Макс и азартный Дрэгану. Повернуть вправо или влево оно тоже не может – на его флангах опытные охотники Ахмет и его жена Галочка. В хвосте стада идет сам Кондратьев, и он уже ловит в прицел акустической пушки черный горб Моби Дика. Надо целиться именно в горб, в мозжечок, так будет наверняка и Моби Дику не придется мучиться. Бедный глупый Моби Дик, груда свирепых мускулов и маленький мозг, набитый жадностью. Сто тонн прочнейших в мире костей и сильнейших в мире мускулов и всего три литра мозга.

Мало, слишком мало, чтобы соперничать с человеком, Моби Дик, пират и разбойник!

А Моби Дик ликовал! Он выскакивал стремглав из кипящей бури, мчался в спокойном теплом воздухе, захватывая его чудовищной пастью, открытой, словно перевернутый чемодан, и снова плюхался в волны, и семь самок, семь невест, из-за которых он на рассвете убил слугу человека, весело прыгали вслед за ним. Они мчались за ним, торопясь на подводные лежбища синих китов, где сладкие, жирные матери, повернувшись на спину, подставляют черные соски новорожденным китятам.

Моби Дик вел подруг на веселый пир.

До Моби Дика осталось всего тридцать метров. Отличное расстояние для инфразвуковой пушки. Командир звена субмарин Кондратьев нажал спусковую клавишу.

И Моби Дик потонул. Ахмет, Галочка и Дрэгану повернули растерянных и негодующих самок на север и погнали их прочь.

В голове стада пристроился Макс. Он успел записать песни Моби Дика, и теперь снова под водой понеслись вопли «Уа-а-у-у… Уа… Уа-а-ау!» Молодые глупые самки сразу повеселели и устремились за субмариной Макса. Их больше не приходилось подгонять. А Кондратьев опускался в пучину вместе с Моби Диком. На черном горбу Моби Дика, там, куда пришелся мощный удар инфразвука, вспух большой бугор. Но Кондратьев вбил под толстую шкуру кашалота стальную трубу и включил компрессор. И под шкуру Моби Дика хлынул воздух. Много сжатого воздуха. Моби Дик быстро располнел, бугор на горбу исчез, да и сам горб был теперь едва заметным. Моби Дик перестал тонуть и с глубины полутора километров начал подниматься на поверхность. Кондратьев поднимался вместе с ним.

Они рядом закачались на волнах, как на гигантских качелях.

Кондратьев открыл люк и высунулся по пояс. Это опасное дело во время бури, но субмарины Океанской охраны очень устойчивы. К тому же волны не захлестывали субмарину. Они только поднимали ее высоко к белесому небу и сразу бросали в черную водяную пропасть между морщинистыми жидкими скалами. Рядом также мерно взлетал и падал Моби Дик. У него был и сейчас зловещий и внушительный вид. Он был только чуть-чуть короче субмарины и гораздо шире ее. И мокро блестела живая, раздутая сжатым воздухом шкура. Вот и конец Моби Дику.

Кондратьев вернулся в рубку и захлопнул люк. В горбу Моби Дика остался радиопередатчик. Когда дня через два буря утихнет, Моби Дика запеленгуют и придут за ним. А пока он может спокойно покачаться на волнах. Ему не нужны больше ни невесты, ни нежные новорожденные киты. И хищники его не тронут – ни кальмары, ни акулы, ни касатки, ни морские птицы, – потому что шкура Моби Дика надута не простым чистым воздухом.

«Прощай, Моби Дик, прощай до новой встречи! Хорошо, что ты не белый кашалот. Мне еще долго-долго искать тебя по всем океанам моей Планеты, искать и снова и снова убивать тебя. Над бурной волной и в вечно спокойных глубинах ловить в перекрестие прицела твой жирный загривок.

А сейчас я немного устал, хотя мне очень и очень хорошо.

Сейчас я вернусь к себе на базу, поставлю «Голубку» в ангар и, прощаясь, по обычаю поцелую ее в мокрый иллюминатор: «Спасибо, дружок». И все будет как обычно, только теперь на базе меня ждут».

Президиум ЭСМ[10]

В президиум Экономического Совета Мира входили семь человек: Председатель Президиума Виктор Говорков, он же последний Секретарь ЦК Коммунистической Партии ССКР, по профессии преподаватель; его заместитель Марта Гинзбург, знаменитый хирург; Юй Си-тан, педиатр и психолог; Джеймс Нортон, экономист; Яйла Гайрубекова, заслуженная учительница; Форто Каспаро, инженер-кибернетист, племянник великого ученого; Поль Андерсен, Главный врач лечебно-профилактических учреждений Европейского Юго-Запада.

Президиум собирался раз в декаду (за исключением очень редких экстренных случаев). В подмосковном Городе Совета имелось немало специальных помещений, оборудованных специально для всякого рода торжественных заседаний, и некоторые составы Президиума охотно пользовались просторными, пронизанными светом залами, прямо соединенными с Большим Информаторием и другими консультативными устройствами и органами. Но состав нынешний, избранный в позапрошлом году, предпочитал собираться на окраине Полтавы в яблоневом саду возле старомодного коттеджика Марты Гинзбург. Семеро членов Президиума и немногочисленные консультанты по вопросам повестки дня располагались за деревянным столом в тени под тяжелыми ветвями яблонь. Посередине стола, между бутылками с минеральными водами и тарелками с вишней и яблоками ставилась крошечная серебристая коробочка кристаллофонографа, но старик Говорков, кроме того, вел протокол и вручную – писал в блокноте вкривь и вкось, царапая бумагу карандашом и постоянно ломая грифели. Он говорил, что это помогает ему сосредоточиваться. Аккуратный Нортон, вздыхая, чинил для него карандаши.

Заседания проходили довольно быстро. Во всяком случае, кроме завтрака и обеда, других перерывов не делали и к шести часам вечера разъезжались. Завтрак и обед подавала внучка Марты, красивая черноглазая украинка, вечно ворчавшая на Каспаро, который имел неопрятную привычку бросать огрызки яблок и вишневые косточки мимо мусорной корзины. В таких случаях Каспаро похлопывал ее ниже талии (племяннику великого ученого было за сто) и говорил: «Не сердись, малышка, не сердись», а Говорков сердито стучал карандашом по столу и просил не отвлекаться.

В этот день все было как обычно. Как обычно, внучка Марты встретила высоких гостей у входа и поздоровалась с каждым за руку, показывая блестящие красивые зубы. Как обычно, все сразу направились в сад и остановились вокруг стола.

Как обычно, гигант Нортон согнулся, чтобы не задеть головой ветви, с которых свисала спелая антоновка, а Андерсен, скептически усмехаясь, уперся руками в края табурета и покачал его, и табурет заскрипел – тоже как обычно. Затем Говорков сказал: «Ну, приступим», и все сели.

Говорков достал из кармана блокнот в матовой пласттканевой корке и десяток карандашей. Раскрыв блокнот, он оглядел всех и сказал:

– На сегодня у нас три больших вопроса и несколько мелочей. Затем я оглашу меры по решениям последней нашей встречи.

– Принято, – сказала Марта.

– Принято, – повторил Каспаро и перегнулся через стол, выбирая яблоко.

– Все одинаковые, можешь не выбирать, – заметил вполголоса Юй Си-тан.

– Мне помягче…

Говорков постучал карандашом.

– Внимание. Вопросы следующие. Первый – экономика. Планеты и проект «Марс – Венера». Второй…

– А что с проектом? – удивленно осведомилась Яйла.

– Погоди. Второй вопрос – положение с шахтой «К центру Земли». Он, между прочим, связан с первым вопросом, хотя ставили вопросы разные организации. Наконец, третий вопрос – сигма-деритринитация.

– Что это еще за сигма? – с любопытством спросил Андерсен.

– Разъяснения дам позже. И мелкие вопросы. Петиция группы учителей и воспитателей Приморья. Проступок старшего оператора Сувайло – требование наказания. Вопрос о перепроизводстве устаревшего оборудования в некоторых экономических сферах.

– Такие вопросы можно было бы решать на местах и просто информировать Совет, – недовольно заметила Яйла.

– Посмотрим. Итак, первый вопрос. Наша экономика и проект «Марс – Венера». Сообщение сделает экономист Коллиган, заместитель Генерального Руководителя проекта. Прошу вас, экономист Коллиган.

Один из консультантов, сухой гладко выбритый человек в куртке и коротких штанах, кивнул и немного покашлял.

– К настоящему времени в проект втянуты сто шестьдесят семь миллионов человек и тридцать два процента экономической мощности планеты. Работы по генерации атмосферы на Марсе ведутся полным ходом и, по-видимому, будут закончены раньше планового срока – через семь-восемь лет. Но с проектом «Венера» дело обстоит не так благополучно. Вернее, совсем не благополучно.

– Вот как? – произнес Каспаро и выплюнул в кулак вишневую косточку. – Почему?

– Дело в том, что в ходе работ выяснились некоторые чрезвычайно неблагоприятные факторы, остававшиеся неизвестными до сих пор…

– Насколько я знаю, – очень мягко сказал Каспаро, – на эти так называемые непредвиденные факторы были выделены резервы.

Коллиган кивнул. Он сидел, опустив глаза на свою руку, лежавшую на краю стола.

– Были, – сказал он. – Но они оказались совершенно недостаточными. По сути дела… – Он замялся, затем наконец решительно поднял глаза на Каспаро. – По сути дела, они уже израсходованы. Это капля в море.

– И проект…

– Проекту угрожает крах. Если мы не найдем выхода, не подкрепим проект немедленно новыми экономическими мощностями, все, что сделано за последние шесть лет, пойдет насмарку.

Воцарилось молчание. Говорков задумчиво рисовал что-то в своем блокноте. Марта хмурилась и размышляла. Нортон кусал губы, торопливо подсчитывая что-то на карманном счетно-решающем устройстве. Юй Си-тан глубоко вздыхал, отдувался и осторожно промакивал испарину, выступавшую на его смуглом лбу. Андерсен огорченно покачивал головой. Каспаро, не отрываясь, в упор смотрел на Коллигана.

– Когда это выяснилось? – отрывисто, уже совсем не мягко, спросил он.

– Три декады назад, – глухо проговорил Коллиган.

– Разрешите справку, – сказал поспешно другой консультант, толстый лысый человек в белом костюме.

– Прошу, планетолог Иващенко, – сказал Говорков.

– Резкое снижение темпов уменьшения концентрации активных газов в атмосфере Венеры было замечено еще в прошлом году. Но это явление было отнесено за счет недостаточной эффективности наших дезактивационных установок. Проверка их заняла несколько месяцев, а за это время концентрация активных газов стала не только замедлять уменьшение, но и увеличиваться. Это было совершенно неожиданно, и вначале думали, что это просто ошибка измерений. Но теперь-то мы знаем, в чем дело.

– В чем же? – это спросил Андерсен.

– Выяснилось, что помимо основного источника активности – Урановой Голконды – которая, кстати сказать, теперь полностью блокирована и обезврежена – существуют и еще так называемые паразитные очаги. Их три. Один у Южного полюса…

– Вы хотите сказать, – перебил Каспаро, – что проект был начат исполнением без достаточной проверки исходных данных?

– Да кто мог подумать? – вскричал сердито толстяк. – Ведь и до сих пор существует… господствует в планетографии мнение, что Голконда – это явление уникальное на Венере, в Солнечной системе, во Вселенной, наконец…

– Так. А почему пропадет весь затраченный труд, если сейчас приостановить работы?

– Боже мой, но это же ясно! Газовая дезактивация – сложнейшее дело! Чтобы как-то блокировать и обезвредить одну только Голконду, нам понадобилось восемь лет. А оказывается, что работают еще три таких же источника, в сумме по крайней мере в полтора раза мощнее Голконды! Если приостановить работы и держать в послушании только Голконду, через год атмосфера Венеры будет такой же загаженной, как во времена Краюхина! А что уж говорить о миллиардах тонн кислорода…

Толстяк махнул рукой и замолк.

– Так. Ясно, – сказал Каспаро. Он казался совершенно спокойным и даже опять потянулся через стол за яблоком, но было видно, как трясется его рука.

– В Президиум поступила объяснительная записка, – сказал Говорков.

– Чья?

– Руководства проекта, конечно. У них есть одно позитивное предложение. Зачитываю… Впрочем, просто перескажу.

– Да, объяснения потребуются теперь в другом месте, – сказала Марта.

– Вот что они предлагают. Подключить к проекту «Венера – Марс» до пятидесяти процентов экономических мощностей Планеты…

– Ого! – это Андерсен.

– Свернуть работы на Марсе и перебросить все средства и всех людей оттуда на Венеру…

– Это уже что-то…

– …обратиться ко всем… подчеркнуто, ко всем инженерно-техническим работникам, ко всем работникам межпланетного и особенно звездолетного транспорта, ко всем научным работникам с призывом включиться в проект. Вот все.

Говорков закрыл блокнот и обвел членов Президиума спокойным взглядом. Снова воцарилось молчание. Потом с ветки упала крупная налитая антоновка и стукнулась о доски стола.

Все машинально уставились на нее и проследили, как она прокатилась по столу, задержалась на краю, покачалась и замерла.

– Страшно подумать, – пробормотал Нортон. – Половину экономической мощи… по крайней мере полмиллиарда лучших специалистов…

Каспаро взял упавшее яблоко, вытер его об рукав и яростно, так, что сок брызнул во все стороны, закусил его.

– А ты как думаешь, Виктор? – спросила Яйла.

– Нет уж, сначала вы мне скажите, что вы думаете.

– Не упрямься, старик, – сердито сказала Марта. – Мы же видим, что ты уже принял какое-то решение.

– Принял.

– Вот и выкладывай. А мы уж тогда будем рвать тебя на кусочки.

Говорков невесело засмеялся и шибко почесал лоб.

– Вот этого я и боюсь. Мне сначала хотелось бы знать, есть ли у меня единомышленники…

– Может быть, временно свернуть работы на Венере и провести дополнительные исследования? – робко предложила Яйла.

– Это невозможно, – не утерпел толстяк-консультант.

– Почему невозможно? – с деланым удивлением осведомился Говорков.

Толстяк раскрыл рот, набрал в грудь побольше воздуха, но его опередил Каспаро:

– Да ясно же – почему! Двести миллионов замечательных ребят и девчонок трудились там восемь лет… Да пятьдесят лет готовились к этому… Да что пятьдесят лет – всю историю свою мы готовились к переделке других миров! А вы – свернуть работы!

– Вот именно, – сказал Андерсен.

– Мальчишки-школьники бредят этим проектом, бегут на Венеру и на Марс, как бегали когда-то на Северный полюс и в Америку, поколениям людей этот проект озарял жизнь… Да нет, это чепуха, к такой рекомендации Совет и прислушиваться не станет. Нас просто разгонят за такое предложение.

– И будут правы, – добавила Марта. – Я лично никогда не видела особой практической необходимости в этом проекте, но…

– Вот то-то что «но»! Таких, как ты, которых заботит только богатырское здоровье и безопасность населения, сейчас мало и становится все меньше.

– Они вымирают? – с любопытством спросил Говорков.

– Они меняют взгляды, – отпарировал Каспаро. – Времена, когда людям нужны были только сытость и бычачье здоровье…

– Сейчас говорят «здоров, как кашалот», – заметил Нортон, не поднимая головы от счетной машинки.

– …Эти времена далеко позади. Теперь все живут мечтами – большими и маленькими, и эти большие и маленькие мечты – о больших делах. «Практическая необходимость»!

Если на то пошло, у нас нет сейчас – и никогда больше не будет – практической необходимости ни в чем. Хлеб? Пожалуйста. Мясо? Ради бога! Кров? Только дай команду. Так что же, это конец?

Марта сморщилась и замахала руками:

– Ну пошел, пошел… Нельзя же так, Форто. Кому ты это говоришь?

– Тебе, тебе! Проект «Венера – Марс» – это и есть первоочередная практическая необходимость теперь! Осуществление великой мечты!

Юй Си-тан сказал:

– Бесцельный разговор. Совершенно очевидно, что никто, кроме разве что ничтожного меньшинства, не поддержит предложения свернуть проект, и мы спорим напрасно. Надо говорить о том, какими средствами можно спасти проект.

– Золотые слова, – сказал Говорков.

– Так что ты предлагаешь?

– Вот, – сказал Говорков и опять раскрыл блокнот. – Слушайте. «Рекомендовать Экономическому Совету Мира в кратчайший срок привести работу действующих предприятий в соответствие с потребностями… скажем, с новыми потребностями… – он пометил карандашом, – с новыми потребностями проекта «Венера – Марс». Рекомендовать Совету Космогации передать все имеющиеся сейчас в наличии, а также построенные межпланетные и звездолетные транспортные средства в распоряжение проекта «Венера – Марс». Рекомендовать Мировой Академии Наук немедленно перестроить работу таким образом, чтобы все научно-исследовательские учреждения и организации обслуживали проект «Венера – Марс» и содействовали максимально его скорейшей реализации». Так?

– Так, – сказала Марта. – Начать и кончить. Все в порядке.

– Как это будет выглядеть практически…

– Погодите, – сказал Нортон. – Я вот здесь произвел некоторые подсчеты.

– Послушаем, – сказала Марта. – Только имей в виду, что ни одного предприятия, ни одной новостройки, работающей для здравоохранения и для детей…

– Разумеется, я с самого начала исключил это. Выходит так.

Если мы сократим на семьдесят процентов все научно-исследовательские работы, не имеющие отношения к проекту и к здравоохранению, если переведем восемь десятых межпланетного флота на проект, если нам удастся направить в проект хотя бы три четверти молодежи, достигшей совершеннолетия в этом году, тогда можно будет считать, что Планета выполнила свои обязательства перед проектом. Остальное дело за учеными и за руководством.

– Кстати, о руководстве. – Каспаро опять пристально поглядел на Коллигана. – Все руководство проекта сменить. Разрешить им работать только с машинами.

– Принято, я думаю? – спросил Говорков.

– Принято, – сказала Яйла.

Коллиган опустил голову. Ему было стыдно.

– Отлично, – сказал Говорков. Он достал из-под ворота рубашки плоский круглый ящичек, висящий на шнуре. – Центральная Информационного центра. Здесь Председатель Президиума Говорков. Экстренный созыв Совета Экономики завтра в десять утра по Пулкову в московском Дворце.

Он снова опустил ящичек радиофона за ворот и потянулся к тарелке с вишнями.

– Консультантам прибыть тоже, – сказал он. – Будете завтра выступать перед Советом – просите и резерв побольше. На всякие непредвиденные обстоятельства.

– Давай следующие вопросы, – нетерпеливо сказала Марта.

– Следующие вопросы таковы, что наше мнение по ним уже определилось решением по первому вопросу. – Говорков заглянул в блокнот. – Значит, так. Прежде всего это претензии Генерального Руководства проекта «К центру Земли».

– Какие претензии? – возмущенно осведомилась Яйла. – Они еще смеют предъявлять претензии! Это мы им должны…

– Я не так выразился. Не кипятись, Яйла. Не претензии, а просьба. Вернее, заявка на очередной год. Энергия, рабочая сила, механизмы, обслуживание… Читать подробно?

– Не надо, – сказал Каспаро. – Ясно, проект «К центру Земли» придется отложить до тех пор, пока не выправится положение на Венере.

– Это несправедливо, – тихо сказал третий консультант – представитель Руководства проекта.

– А что вы предлагаете? – повернулся к нему Каспаро.

– Надо продолжать работу. В проекте «К центру Земли» заинтересованы тоже очень многие. К нам все время прибывают добровольцы. По сто – сто пятьдесят человек в сутки.

– Что составляет… – Нортон защелкал рычажками на счетной машинке.

– Глубоко вы прорыли? – с любопытством спросила Яйла.

– На вчерашний день – пятьсот тринадцать тысяч шестьсот двадцать три метра.

– Скорость проходки?

– Два метра в сутки, – еще тише сказал консультант. – Очень трудно. Приходится сильно крепить шахту.

– И катастрофы, – сказала Марта. – И люди гибнут. Я, например, никогда не видела особой практической необходимости…

– Оставь, пожалуйста, – раздраженно сказал Каспаро. – Дело совсем не в том, видишь ты практическую необходимость или нет. Конечно, этот проект – на самом пределе наших возможностей, но всё равно мы все за этот проект. Но послушайте. – Он повернулся к консультанту-шахтеру. – Вы же здесь были и слушали, как обстоит дело с Венерой. Вы же понимаете.

– Понимаю, – сказал консультант шепотом.

– Наоборот, мы будем просить от имени Совета весь ваш коллектив – сколько у вас сейчас человек?

– Шесть миллионов.

– Будем просить их включиться в проект «Венера». И мы сейчас вот от имени Совета просим вас и ваше руководство содействовать нам в этом… Разъяснить молодежи…

– Это очень неприятно.

– А что делать?

– Очень неприятно. А сколько времени придется бездействовать шахте?

Каспаро вопросительно оглянулся на Говоркова.

– Лет десять, – сказал Говорков.

Консультант даже застонал.

– Ну-ну, будьте мужчиной, – прикрикнула Марта.

– Итак, – сказал Говорков, быстро записывая в блокноте. – Итак, решение: «Рекомендовать Совету приостановить работы по проекту «К центру Земли» и… – Карандаш с треском сломался. Говорков выбрал новый, осмотрел острие и продолжал: – …«К центру Земли» и высвободившихся людей, оборудование и экономические мощности перебросить на проект «Венера»».

– Принято, – сказали Яйла и Марта.

Нортон взял сломанный карандаш, достал обломок победитового резца и стал с удовольствием чинить карандаш.

– Третий вопрос, – нетерпеливо сказал Андерсен.

– Сигма-деритринитация. От группы молодых звездолетчиков поступил проект переброски нескольких специально оснащенных экспедиций в отдаленное будущее – в пятое и шестое тысячелетия.

– Зачем? – спросила Марта.

– Чтобы помочь тогдашним профессорам истории, – проворчал Андерсен. – Я уже слыхал об этом. Пустая затея.

– А как это делается?

Четвертый консультант, молодой красивый негр в берете со значком заслуженного звездолетчика, рассказал о принципах деритринитации – начиная с альфа-, бета- и гамма-деритринитации, позволяющих перебрасывать материальные предметы на громадные расстояния в пространстве со скоростями, много большими скорости света, и кончая сигма-деритринитацией, вырывающей материальный предмет из континуума Пространство-время.

– До последнего времени сигма-деритринитация была только в теории, – заключил он, – но вот двое товарищей прибыли к нам из двадцать первого века, и сигма-деритринитация подтвердилась экспериментально.

– И вы собираетесь улететь в пятое тысячелетие? – спросил с любопытством толстый консультант.

– Да. Нас пятнадцать человек, и мы просим отдать нам три устаревших звездолета.

– И вы больше не вернетесь? – наивно спросила Яйла.

– Господи, конечно же, нет, – воскликнул Каспаро. – Это героическая затея, но…

– Да, – сказал Говорков. – Сейчас мы не можем этого позволить себе. Нам нужен каждый корабль и каждый звездолетчик.

– Я понимаю, – сказал негр.

– Но когда проект «Венера» будет закончен, мы вернемся к вашему проекту.

– Понимаю, – сказал негр и высыпал себе на ладонь горсть черешни. – Мы будем ждать.

– Работать, – напомнил Каспаро.

– Мы будем очень хорошо работать, – сказал негр и улыбнулся.

– Докладывать Совету об этом проекте мы не будем, – полуутвердительно-полувопросительно произнес Говорков.

– Нет. Сейчас все внимание – проекту «Венера».

Говорков кивнул, полистал блокнот и снова поднял голову:

– Теперь вопросы поменьше. Первый на очереди – петиция группы учителей интернатного городка в Приморье. Бухта Находка, если говорить точнее.

Яйла положила на стол белые тонкие руки и подперла щеки, готовясь слушать.

– Учителя предъявляют претензии Владивостокской Океанологической базе, передавшей для городка в Находке восемнадцать исправных, но устаревших субмарин. В качестве учебного пособия, так сказать.

– Так на что они жалуются? – изумился Андерсен.

– Они не могут нести ответственность за старшеклассников, для которых эти субмарины предназначены. Был уже случай, когда одну субмарину засосало в ил на глубине полутора километров и двое юношей и одна девушка едва не затонули.

– Но их спасли? – спросила Яйла.

– Да. Дальневосточный ЭПРОН.

– Молодцы ребята, – сказал вполголоса консультант-негр, перехватил возмущенный взгляд Яйлы и спрятался за миску с черешней.

Говорков сказал:

– Полагаю, рационально будет представить Совету проект правила о том, что оборудование впредь должно передаваться в школы в сопровождении опытных инструкторов, которые остаются при оборудовании до тех пор, пока не подготовят себе замену в школе.

– Принято, – сказала Яйла. Остальные слушали довольно рассеянно.

– Следующий вопрос, – продолжал Говорков. – Преступление старшего оператора Сувайло. Латинская Америка, Экономическая сфера Амазонка.

– Так уж и преступление, – проворчал Нортон.

– Сейчас увидишь. Упомянутый старший оператор Сувайло, по профессии – химик-катализник, весьма талантливый болван, открыл в прошлом году замечательный способ катализа азота. В июне этого года он самовольно, с группой молодых операторов, развернул серию опытов в широких масштабах…

– Это что – катализ азота атмосферы? – спросил Каспаро.

– В том-то и дело. В результате Ориноко в течение четырех суток несла в Амазонку чистую азотную кислоту.

– Боже мой! – воскликнула Яйла.

– А куда смотрел Совет Новых Открытий и Исследовательский надзор? – спросила Марта.

– В том-то и дело, что Сувайло не удосужился получить разрешение на опыты. К счастью, обошлось без жертв. Пострадал только сам Сувайло. Когда он увидел, как оборачивается дело, он самолично вручную уничтожил катализационную установку и при этом сильно обжегся. Мировой Совет охраны природы требует строжайшего наказания виновных.

– Есть предложение рекомендовать Совету лишить Сувайло на три года права проводить эксперименты.

– Как вы, друзья? – спросил Говорков.

– Принято, – сказал Нортон. – Пусть посидит на теории, раз не умеет обращаться с практикой.

Говорков записал что-то в блокноте.

– Третий вопрос, – сказал он. – Устаревшее оборудование…

– Погоди, – сказала Марта. – Убирайте со стола. Сейчас нас будут кормить.

Окно[11]

1

Отец и мать были монтажниками и больше всего на свете любили строить термостанции. Как известно, термостанции строятся иногда в самых неожиданных углах нашей планеты, поэтому на каникулы Коля ездил обычно на трансконтинентальных поездах и самолетах. И так случилось, что на зимние каникулы во втором классе он поселился в новеньком бревенчатом домике на высоком берегу маленькой речки Силигир посреди почти первобытной якутской тайги.

До стройки было десять километров. Место для дома мать всегда выбирала подальше от стройки, считая, что, с одной стороны, хорошая прогулка по утрам может принести рабочему человеку только пользу и что, с другой стороны, три-четыре часа работы, пусть даже самой интенсивной, не могут утомить настолько, чтобы не ощущалось удовольствие от прогулки предобеденной. Только в непогоду, когда разыгрывалась пурга, отец звонил дежурному и просил прислать вездеход с программным управлением.

Итак, рабочий день отца и матери начинался с похода на работу. Коля, кутаясь в отцовскую меховую куртку, выходил на крыльцо и смотрел, как они становятся на лыжи. Рядом с отцом мать казалась маленькой, как школьница. Отец поправлял у нее крепления, а она давала Коле последние инструкции: непременно выпить молоко, не трогать кухонную машину, смазать двигатель аэросаней, не прикасаться к отцовскому ружью, не заходить далеко в тайгу и вообще вести себя славно.

Затем отец говорил что-нибудь вроде: «Не донимай мальчишку», они брали в руки палки и пускались бегом вдоль берега на свою стройку.

2

Жизнь была вполне сносной. Отделавшись от молока и повозившись с аэросанями, Коля влезал в красивую, вышитую бисером кухлянку и отправлялся в первобытную тайгу.

Вообще-то, Коля тайгу не любил. Он немного побаивался тусклой тишины и застывшего беспорядка, кое-как прикрытого пушистыми сугробами. И ему не нравилось, что там всегда сумрачно, даже в яркие солнечные дни. Но якутская тайга на берегах маленькой речки Силигир оказалась интересным местом. Отойдя подальше от дома, Коля обнаруживал любопытные и совершенно неожиданные вещи. Например, кучи крупного рыжего песка – словно великан рассеянно зачерпнул где-нибудь на приморском пляже гигантскую горсть и небрежно высыпал здесь, за десятки тысяч километров от теплых морей. Или почерневшую, сморщенную от холода ветку какого-то тропического растения. А однажды Коля нашел маленького зеленого попугая. Попугай запутался в дремучей проволоке схваченного морозом кустарника и замерз, растопырив крылья и разинув черный клюв. Коле стало жутко. Он вытащил попугая из куста, торопливо закопал в снегу и ушел, не оглядываясь. Но в тайгу он продолжал ходить каждый день, ожидая новых находок. Монтажникам он ничего не говорил – боялся, что все объяснится очень просто и неинтересно.

3

Когда возвращались монтажники, жизнь становилась веселой. Родители отправлялись в ванную. Пока мылась мать, Коля помогал отцу готовить обед на киберкухне, и отец рассказывал всякие смешные истории из своей школьной жизни. Пока мылся отец, Коля помогал матери накрывать на стол, и мать рассказывала, что вытворял сегодня отец на работе. Потом все садились за стол, и Коля рассказывал, как прошел день. «Я все мечтаю встретить медведя, – врал он, глядя на своих монтажников ясными глазами. – Почему вы не даете мне ружье?» Мать сердито говорила: «Я очень прошу тебя, Колька-Николай, не ходи в тайгу. Возьми лыжи и катайся по реке». Отец ничего не говорил и только неопределенно-весело смотрел на Кольку-Николая.

После обеда полагался мертвый час. Отец брал Колю к себе на диван и начинал волшебную сказку: «Давным-давно на очень далекой планете жил один герой-монтажник…» Вечером, после лихой лыжной пробежки по замерзшей реке, садились ужинать. За ужином включали СВ и смотрели и слушали новости науки и техники.

«…При строительстве стационарного плавучего острова «Лена» применен интересный метод крепления понтонов…»

«…В Иркутском институте экспериментальной генетики продолжаются опыты по «воспитанию» хромосомных структур. Зародышевая клетка с «воспитанными» хромосомами будет развиваться в особь с готовыми условными рефлексами…»

(«Нет, – говорила мать. – Это выше моего понимания». – «Почему же? – возражал отец. – Почитать надо, и все поймешь…») «…Океанологическая субмарина «Хигаси» сообщила о новом виде гигантских головоногих моллюсков, близких к архитойтисам…»

«…Международная академия транспорта во взаимодействии с Харьковским институтом физики пространства продолжает эксперименты по осуществлению нуль-транспортировки. Руководители работ, связанных с нуль-транспортировкой, утверждают, что главная трудность сейчас состоит в невозможности локализовать точку нуль-перехода и зону финиша…» («Я уже несколько месяцев слышу про эту нуль-транспортировку, – говорил отец. – Что это такое?» – «Надо будет почитать, – отвечала мать. – Найти литературу и почитать…»)

«…На верфях Плато Солидарности, Луна, заложена новая серия фотонных планетолетов типа «Хиус-Молния», проект коллектива Варшавского института МУКСа…»

После ужина Колю отправляли спать. Коля, как правило, сопротивлялся. Тогда отец сажал его на колено и пел странную веселую песенку, в которой утверждал, что они – видимо, имелись в виду он сам и мать – отнюдь не кочегары и не плотники и нимало об этом обстоятельстве не сожалеют. «А что такое кочегары?» – спрашивал Коля. Отец отвечал что-нибудь смешное, и тогда Коля соглашался наконец отойти ко сну. Засыпал он быстро и сквозь сон слышал, как монтажники переговариваются в кабинете: «Ой, мне еще четыре задачи надо решить… и все на волновые функции». – «Где моя линейка? Ты опять куда-то засунула мою линейку, рыжая?» – «Передай таблицы и не ворчи на меня, пожалуйста».

4

До конца каникул оставалась всего одна декада. Таежные находки все еще занимали Колю, но он уже изрядно соскучился по школе и по друзьям. Конечно, размышлял он, мои монтажники – отличные люди, и с ними всегда очень интересно, и весело, и все такое. Но как-то это не то. Все-таки это родители. И вдобавок еще взрослые. Вот если бы здесь были Вовка и Лисица… или Кира с Галькой… вообще все наши – тогда бы было совсем другое дело. Впрочем, будем тактичными, раз уж мы дети. Монтажники не должны знать, что мне скучновато.

И он твердо решил пожертвовать собой для спокойствия монтажников.

Но двадцать первой ночью пребывания Коли на берегах Силигира все изменилось. На дворе взвыли и сразу же замолкли моторы, в окна ударила снежная пыль, затем раздался стук в дверь, шум, удивленные восклицания. Коля не смог проснуться. Он только почувствовал, что в его комнате зажгли свет, необычайно знакомый голос шепотом сказал: «Спит Заяц», задвигали мебель, и все стихло. Коля повернулся на другой бок и крепко заснул.

Когда он открыл глаза, было утро. В морозных окнах искрилось солнце, на голубой стене лежали солнечные квадраты, а по другую сторону медвежьей шкуры, покрывавшей пол, сидел на раскладушке и улыбался молодой человек лет четырнадцати. Улыбался он весело и радостно, так что на веснушчатой его переносице собрались тонкие морщинки.

– Здравствуй, Заяц, – сказал он необычайно знакомым голосом.

5

Это было просто отлично: было солнечное утро, а на раскладушке, появившейся в комнате, сидел и улыбался старый добрый друг.

– Тойво? – растерянно проговорил Коля.

Тойво был совершенно такой же, как прошлым летом в Приморье, – худой, вихрастый, загорелый, в черных трусах и синей футболке молодежного спортивного общества «Дальний Восток».

Коля отбросил простыню и подбежал к нему.

– Как ты к нам попал?

– Меня привезли.

– Ночью, да? Когда я спал?

– Конечно. Тут был такой шум, а ты хоть бы что.

– А кто тебя привез?

– Шахразада.

– О, Шахразада тоже у нас?

– Нет. Она сразу улетела обратно. У нее дела.

– Вечно у нее дела… Послушай, ты опять что-нибудь натворил?

– Ну что ты, Заяц, как можно?

– Тогда почему ты здесь?

– Если тебе не нравится, могу уехать.

– Что за глупости… Это просто мирово, что ты приехал. По правде говоря, я по тебе даже соскучился.

Тойво захохотал, схватил Колю и посадил к себе на плечо.

– Ого! – закричал Коля. – Вот здорово! А до потолка можешь?

– Могу. Только потом, ладно? – Тойво опустил Колю на медвежью шкуру. – Я по тебе тоже соскучился. Потому и приехал.

Коля задумчиво подтянул пижамные брючки и оглядел комнату. В углу стоял небольшой сверкающий чемодан.

– Ты мне что-нибудь привез? – спросил Коля.

– А как же… Вот позавтракаем, я тебе покажу.

– Давай лучше сейчас. Если тебе не трудно, конечно.

– Сейчас так сейчас…

Тойво открыл чемодан и извлек из-под белья великолепного краба, рыжевато-зеленого, с угрожающе растопыренными клешнями.

– Вот, – сказал он и поставил краба на пол. – Нравится?

Коля опустился на корточки. Краб неподвижно глядел на него выпуклыми тусклыми бусинами глаз.

– Здоровый, – сказал Коля. – Ты сам поймал?

– Сам. Попробуй, нажми на него сверху.

Коля потрогал пальцем панцирь. В ту же секунду краб зажужжал и пополз на него, царапая пол когтистыми лапами.

Коля отскочил назад. Краб сейчас же остановился и затих.

– Ну как? – спросил Тойво.

– Я даже испугался, – признался Коля. – Ты сам сделал?

– Сам. И краба сам поймал, и механизм сконструировал. Ползет на источник тепла. Как кибердворник. Вылезет на солнце и стоит, заряжается. Потом в тень уползает.

Коля снова сел на корточки и повторил опыт.

– У него не очень-то приятный вид, – объявил он. – Но он нам пригодится. Сначала мы покажем его монтажникам.

Тойво опять захохотал и хлопнул Колю по попке.

– Не выйдет! – сказал он. – Они уже знают.

– Жаль, – разочарованно сказал Коля. Он повернулся и поглядел на часы. – Клянусь честью! – воскликнул он. – Половина десятого! А где же наши монтажники?

– Они уже давно ушли. Решили не будить тебя сегодня. Они решили… только чур не обижаться, Заяц, ладно? Они решили, что теперь я буду присматривать за тобой. Завтрак и все прочее… Пусть они так думают. А на самом деле ты будешь присматривать за мной. Договорились?

Коля важно наклонил голову.

– Договорились, – сказал он. – Давай одеваться, убирать постель и завтракать. Не забудь умыться. И вычистить зубы.

– Непременно. Только сначала сделаем зарядку, как ты думаешь?

– Разумеется… Я это тоже имел в виду.

Тойво весело потер руки.

– Ты знаешь, что я сейчас вспомнил? – спросил он.

– Что?

– Прошлым летом ты явился ко мне и гордо сообщил, что знаешь целых двух русских царей…

– Не помню что-то.

– Царя Додона и царя Салтана.

Коля принялся убирать постель.

– Я был маленький, – сказал он. – И не будем мешкать. Я хочу показать тебе тайгу.

6

Коля повел Тойво излюбленным маршрутом – прямо от берега, в самую чащу, где сразу наступили сумерки. Они шли неторопливо, осторожно ставя широкие короткие лыжи между торчащих из сугробов жестких колючих прутьев. Тойво сначала с любопытством осматривался по сторонам, затем стал глядеть себе под ноги. На лбу у него выступили маленькие капельки пота. Коля, шедший впереди, спросил не оборачиваясь:

– Скажи правду, Тойво, ты что-нибудь натворил?

– Угу, – ответил Тойво.

– Рассказывай.

– Да нечего рассказывать, Заяц.

– Это нечестно. Я тебе всегда рассказываю.

– Правда, ничего особенного. Мы с ребятами хотели уйти в поход.

– Куда?

– На Камчатку.

– Пешком?

– Угу. На лыжах.

– И вас поймали…

– Как видишь.

– И Шахразада…

– Шахразада решила, что всем будет спокойнее, если я проведу остаток каникул с тобой. Она считает, что ты оказываешь на меня хорошее влияние. Так она говорит.

– Она правильно говорит. За тобой нужен глаз да глаз.

Тойво засмеялся.

– Да, – сказал Коля серьезно. – Теперь я вижу: Кира тебе не подходит.

– Какая Кира?

– Девочка такая. Моя подруга. Я хотел выдать ее за тебя замуж.

– И она мне не подходит? – с любопытством спросил Тойво.

– Нет. Она слишком слабохарактерная. Лучше я женю тебя на Гале. Она будет держать тебя в руках.

– А она хорошенькая?

– Очень. Самая красивая в нашем втором. И у нее железная воля.

– Нет, – решительно сказал Тойво. – Не получится.

– Почему? Она тебе понравится, честное слово.

– Понимаешь, Заяц, мне нельзя жениться.

– Глупый, я же не говорю, что сейчас. Она еще маленькая, как и я. И ты тоже еще слишком молод.

– Ох, – сказал Тойво. – Ты как-то слишком быстро идешь. Давай отдохнем.

Они остановились.

– Понимаешь, – сказал Тойво, – все равно ничего не выйдет. Я твердо решил пойти в космонавты, вот в чем дело.

– Ну и что же? Дядя Федор тоже космонавт, и он женат…

– Но я буду совсем другим космонавтом. Я буду летать к звездам.

– Какая разница?

– Огромная. Дядя Федор приезжает домой каждый месяц, а я буду летать годами.

– Кира будет ждать, уверяю тебя… то есть Галя…

– Это не годится, Заяц, и ты сам это понимаешь. Что это будет за жизнь, если один несколько лет где-то летает, а другая все это время сидит и ждет?

– Тогда бери ее с собой.

– А кем она собирается быть?

– Кажется, учительницей…

– Вот видишь! Что она будет делать в звездолете?

– Как что? У вас будут дети? Будут. Вот их она и будет учить.

Тойво снял варежку и потер замерзшую щеку.

– Пожалуй, – сказал он задумчиво. – Только ведь дети не сразу будут… и потом, нужно, чтобы они выросли, а что она будет делать тем временем?

Коля опустил голову. Ему стало грустно. Он очень любил Тойво и очень хотел женить его на ком-нибудь из девочек, в которых был влюблен сам.

– Тойво, – сказал он, – а зачем тебе быть звездолетчиком?

– Надо открывать новые миры.

– Может, лучше тебе стать кем-нибудь другим? Например, монтажником, как папка… Тогда бы вы…

– Нет, Заяц, это невозможно. Я все время мечтаю о новых мирах. Неужели человек не имеет права открывать новые миры?

7

Коля взялся за палки и снова двинулся в путь. Тойво последовал за ним. Разлапистые ветви, тяжело нагруженные снегом, проплывали у них над головами.

– Это самое интересное, по-моему, – сказал Тойво. – Открывать новые миры. В Солнечной системе уже все открыто.

Надо лететь к звездам. Увидеть новые миры… с иными солнцами, с иными формами жизни… с братьями по разуму…

– С кем?

– С братьями по разуму. Должны же быть где-то миры, где живут наши братья по разуму.

– И они прозрачные?

– Не знаю.

Коля сказал упрямо:

– Они прозрачные и летают на крыльях. Мне папа рассказывал. А Шахразада?

– Что Шахразада?

– Она тебя пустит?

– Почему же нет?

– На Камчатку не пустила, а уж к другим мирам и подавно.

– Так ведь это не сейчас. Это еще не скоро.

Коля оживился.

– Верно! Тебе еще нужно окончить школу…

– Конечно, Заяц. Окончить школу, поработать года два на верфях, пройти институт… Время еще есть, правда, Заяц? Слушай, Заяц, а куда ты меня ведешь?

Коля прямо ответил:

– Туда, где я нашел попугая.

Тойво некоторое время молчал.

– Ты шутишь?

– Нет. Я нашел здесь попугая.

– Живого?

– Что ты…

Выслушав историю с попугаем, Тойво заметил:

– Удрал из зоосада… или из живого уголка.

– Но здесь поблизости нет зоосадов. И интернатов тоже.

– Тогда просто из дома…

– До рабочего городка далеко, десять километров.

– Да, пожалуй, не долететь по такому морозу.

– А откуда песок, Тойво?

– Какой песок?

– Я нашел песок тоже…

Тойво поднял руку, и они остановились.

– Погоди-ка…

Коля огляделся. Кругом была тайга, холодная, тихая, совершенно безразличная. Коля подошел к Тойво поближе.

– Ты чего, Тойво?

Тойво принюхивался.

– Понюхай, Заяц. Ты ничего не слышишь?

Коля потянул воздух носом. Пахло тайгой. Морозом и чуть-чуть сухой корой. И, пожалуй…

– Что у вас здесь, свалка какая-нибудь? – спросил Тойво.

Посторонний запах, несомненно, был. Тонкий, едва уловимый запах падали.

8

Они переглянулись и поспешно пошли вперед. Воображению их представлялись странные картины. Свалка – это, конечно, чепуха. Кому вздумается устраивать свалки в чаще? Им виделись раздутые трупы лосей, или медведей, или – почему бы и нет? – целые гиппопотамы, заброшенные сюда той же непонятной силой, которая оставила здесь попугая. Правда, у Коли мелькала смутная мысль – на таком морозе ничто мертвое пахнуть не может. Но ведь что-то пахло! И запах усиливался с каждым шагом.

– Стой, – сказал Тойво вполголоса, и Коля сейчас же остановился.

Впереди, за стволами вековых сосен, начиналась поляна. Та самая, где на опушке Коля нашел трупик попугая. Но поляна эта вы…

[Далее текст отсутствует.]

Далее следует страничка с письмом, то ли АНС к БНС, то ли наоборот:

Дальше они обнаруживают огромную яму, вырытую словно громадным взрывом. Что-то прорыло громадный ров, разбросало деревья, взрыло огромный холм, всё вокруг забрызгано льдом и воняет странной гнусной вонью, которая действует не только и не столько на эстетические чувства мальчиков, но и на какие-то инстинкты – страх, незнакомое, чужое и угрожающее. Любопытство их одолевает, они решили, что здесь кто-нибудь приземлился – чужой, несомненно, судя по запаху, начинают копаться в этих кучах снега пополам со льдом и землей и поваленными деревьями и вдруг находят странных существ – совершенно чуждых земному, раздавленных, с выпученными глазами и разбросанных по веткам сосен. Они окончательно убеждены, что имеют дело с пришельцами, неудачно высадившимися.

Вернувшись домой, сообщают отцу. Тот говорит, что действительно, в ночь, когда Тойво приехал, когда все в доме угомонились, он, засыпая, слышал в тайге отдаленный взрыв, грохот, но думал, что это работают геологи. Обещает на следующий день после работы привести с собой ребят-монтажников со стройки и сообщить куда надо и самим разобраться на месте.

А ребятам предлагается больше туда не ходить.

Но ребята таки идут. Они снова на той же поляне. Все уже присыпано свежим снежком, вонь заметно уменьшилась. Они снова спускаются в ров и рассматривают обломки деревьев, как вдруг посредине рва открывается ОКНО.

Существуют еще две машинописные страницы текста:

…Над проталиной, колыхаясь, висел огромный шар, окруженный туманной оболочкой испарений. Пар поднимался к синему небу и искажал диковинную картину, открывавшуюся внутри шара, словно внутри хрустального яйца, найденного несчастным Кэйвом в своей лавочке.

– Что это? – прошептал Коля. – Что там показывают?

Тойво всматривался в глубину шара. Порывы ветерка сгоняли пары, и тогда перед глазами появлялся странный пейзаж – песчаный склон, странно, наискось растущие деревья, похожие на пальмы, а вдали, на фоне густого фиолетового неба, – снежные вершины гор, опрокинутые набок.

– Это похоже на стереопроектор, – пробормотал Тойво. – И все-таки…

Он сбросил лыжи и, проваливаясь в снег, пошел поближе к шару. Коля, тесно к нему прижимаясь, следовал за ним. Это была настоящая тайна, даже если здесь был всего лишь стереопроектор, но в связи с мертвым попугаем и с падением снаряда пришельцев это приобретало совсем иной смысл, от которого было жутко, и восторженно, и любопытно, и не хотелось оставаться одному.

Они остановились в шаге от поверхности шара и чувствовали на лицах пульсирующее тепло от влажных паров. Теперь шар уже не воспринимался как шар, это было гигантское окно в какой-то необычный перекошенный мир – с опрокинутым песчаным пляжем, с ядовитого цвета зеленью, с наклоненными горами под фиолетовым небом. И это было именно окно, а не экран проектора, – это чувствовалось каким-то седьмым чувством. За пленкой пара было настоящее пространство.

– Вот он, новый мир, – глухо сказал Тойво.

Коля не успел и слова сказать, как Тойво поднял руку и уперся ею в окно. Рука прошла!

– Погоди, – сказал Коля. – Не надо. Не надо, Тойво.

– Надо.

– Погоди, сейчас сюда придет папка…

– Это новый мир, – сказал Тойво, не спуская глаз с далеких гор на горизонте. – Я иду.

Он пригнулся и прыгнул вперед. Он прыгнул как пловец в воду, распластавшись в воздухе и вытянув вперед руки. Раздался тонкий жалобный звон. Коля зажмурился. Когда он открыл глаза, Тойво был уже по ту сторону. Он странно сидел боком, в неестественной позе, словно готовый вот-вот покатиться вниз по песчаному склону. Он ободряюще улыбался Коле, но был очень бледен.

– Здесь жарко, – сказал он. – Не бойся, Заяц! Я буду…

Он вдруг оглянулся, и на лице его изобразились испуг и смущение. Позади него появился, стоя так же косо, как и все за окном, высокий полуголый человек, меднокожий и лоснящийся. В руке у него было копье, на лице круглая зеленая маска с огромными очками. Человек в величайшем изумлении оглядел Тойво, затем бросил взгляд на Колю, изумился еще больше и закричал:

– Кими! Сорэ-ананка?

И тут окно исчезло. Словно его и не было. Коля, ошеломленный и беспомощный, стоял совершенно один на дне широкого рва перед проталиной в снегу. Кругом стояла тишина.

Коля стал потихоньку пятиться, не сводя глаз с проталины. Он видел, что к этому месту подходят две пары следов: его собственные следы – маленькие ямки от валенок – подходили к краю проталины и возвращались назад. А другая цепочка – от пары пьексов – обрывалась в шаге от проталины, словно тот, кто ее оставил, взлетел внезапно на небо. Коля повернулся и со всех ног кинулся вон из рва. Он забыл про лыжи и бежал, проваливаясь в снег и падая, стиснув зубы, ничего не видя от слез. Он не остановился даже тогда, когда впереди послышались голоса людей и голос отца, звавшего их.

На обороте последней машинописной страницы написано от руки:

Старший попадает в иной мир и долго думает, что это ИНОЙ мир. Потом он видит автомобиль с надписью на трех языках «Молоко». Страшное разочарование. «Великая вещь – нуль-транспортировка…» – «Подумаешь!..» Ему бы ящеров и пр.

А отец объясняет малышу, что произошло (для шестилетнего, объясняет ЗАЧЕМ, но не КАК).

ИДЕЯ: Великое в глазах ученых = малое в глазах обывателя.

Импровизатор[12]

(перевод-плагиат с неизвестного английского автора)

В то лето, помню, я отдыхал в Северной Шотландии, на берегу моря. Тамошние места чаруют – скучные и сказочно прекрасные, тоскливые и бесконечно живые, суровые и солнечные – они обладают замечательной способностью глубоко западать в память и заставлять вас уже через много лет с судорожной поспешностью, пугающей родных и друзей, собираться в дорогу, чтобы вновь увидеть эти серые потрескавшиеся от ветра скалы, груды мшистых валунов у самой воды, хмурое, всегда неспокойное море… И свежий пьянящий воздух, полный тугого ветра, солоноватой влаги, криков морских птиц, и бесконечно пустынный берег, и вересковые поля, и купы сухих, согнутых ветрами деревьев…

Я поселился в маленькой прибрежной гостинице «Крыло Альбатроса», где и жил один неделю или две, упиваясь восхитительным одиночеством, чудесной погодой и великолепным элем, который готовила своими руками миссис Бибз – хозяйка гостиницы, вдова, женщина весьма почтенная, исполненная множества достоинств, из которых главным было то, что она принимала меня за какое-то официальное лицо, а потому и никогда не рисковала завлечь меня в свою беседу, за что я ей и был весьма благодарен. Я, собственно, приехал туда отдыхать, но на всякий случай захватил с собой мольберт и не пожалел об этом. Обычно я весь день проводил у моря, пытаясь красками передать то странное чувство, которое охватывало меня, когда я видел эти груды камня, влажные от ударов тяжких мутных волн, вечером ужинал, пил эль, выкуривал трубку в темной гостиной и шел спать, сладко уставший от ходьбы, от шума ветра в ушах, от мыслей и впечатлений.

Однажды, когда я сидел углубившись в работу, смакуя игру света на изломах прибрежных камней, позади меня послышался легкий шум, и, оглянувшись, я увидел невысокого, очень худого человека, который стоял, опираясь на тяжелую, темного дерева трость и с интересом через мое плечо заглядывал на картинку, стоявшую на мольберте.

– А, – лаконично произнес он, поймав мой взгляд, – художник!..

Я выразительно промолчал, давая ему возможность убедиться, что я именно художник, а не шофер и не охотник за черепами. Я ожидал неизбежного в подобных случаях разговора, когда вам сначала выражают весьма сдержанное восхищение вашим пейзажем, называя его почему-то акварелью, хотя бы это было явное масло, потом без особого перехода сообщают о собственных способностях к живописи, проявлявшихся в детстве, и о том, что «им неизвестно, кем бы они были сейчас, если бы пошли не по пути торговли сапожным кремом, а по пути свободного художника», и наконец у вас осведомляются, не импрессионист ли вы, и переходят к самому главному – к собственной трактовке нового искусства, причем невыносимо путают Моне с Мане, Дерена с Роденом и Гогена с Ван-Гогом. Я повернулся к нему спиной и ждал этого потока глупости с терпением, достойным лучшего применения. Но он молчал. Переступал с ноги на ногу, пару раз кашлянул, но молчал. Это было настолько необычно, что я не выдержал и оглянулся. Он уже уходил прочь вдоль берега, слегка прихрамывая и сильно опираясь на черную трость. Мне пришло в голову, что со спины он кажется старше лет на двадцать – сутуловатый сухой старик с белыми волосами – он был без шляпы. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за холмом, и снова принялся за работу, думая о том, что моему безмятежному одиночеству пришел конец.

Так я впервые повстречался с Эриком П. Доваджером, человеком в высшей степени любопытным. Познакомились мы в тот же день за столом – он, конечно, остановился в той же гостинице «Крыло Альбатроса», и обедать нам накрыли за одним столом. Я внимательно украдкою рассмотрел его за время обеда. Он был очень молчалив и казался утомленным. Представившись и бросив несколько отрывистых фраз о погоде, он замолчал и молчал до самого конца обеда – худой, с редкими белыми волосами и очень длинным бледным лицом. Глаза его были всегда полузакрыты, что придавало ему вид сонный и равнодушный. Голос его был тих и бесцветен, фразы коротки и отрывисты. Он не располагал к себе с первого взгляда, вызывал смешанное чувство жалости и недовольства. Разглядывая его, я думал, что, пожалуй, было бы слишком жестоко намекнуть ему, как я собирался, на то, что мне больше нравится проводить время в одиночестве. Я совсем было уже примирился с потерей всех выгод своего прежнего положения, как обед кончился и мистер Доваджер, подымаясь вместе со мною из-за стола, чтобы идти в курительную комнату, неожиданно заговорил.

Он был очень краток и прям и произнес только несколько фраз как раз в промежутке между отодвиганием стула, на котором он обедал, и обрезанием кончика сигары в курительной комнате. После этого он закурил, а я, поклонившись, выразил свое полное удовлетворение тем, что только что услышал: мистер Доваджер сразу разъяснил положение вещей, сказавши мне именно то, что я не решался сказать ему.

Вскоре мы стали большими друзьями, хотя вряд ли обменялись больше чем дюжиной слов. После завтрака обычно мы вместе выходили из дому, я с мольбертом, он – со своей тяжелой тростью, вежливо кивали друг другу и шли в разные стороны. Я проводил время на берегу, работая или просто размышляя, он бродил по холмам или сидел где-нибудь под скалой, сложив руки по-стариковски на набалдашнике трости, и глядел на море. Вернувшись, мы обедали вместе, потом шли курить и проводили вечер либо каждый у себя, либо в гостиной у открытого окна, выходящего на пляж. С ним чертовски приятно было молчать, следя за голубоватым слоистым дымом трубки, наблюдая, как сгущается сумрак в углах маленькой гостиной, как разгорается и гаснет огонек на кончике его сигары.

Иногда мы встречались взглядами и улыбались друг другу – не больше, – и именно в такие минуты я чувствовал, что мы друзья. Наступала тьма, мы отодвигали наши кресла, вставали и желали друг другу доброй ночи.

Но лето подходило к концу, погода портилась, и однажды мы оказались на целый день заперты и отрезаны от мира отвратительным моросящим дождем, превратившим дороги в грязь, а лето в осень. С моря приполз и тяжело улегся на берегу холодный густой туман, и, глядя в окно, мы видели только струйки воды, сбегающие по стеклу, да бездонную белесую мглу. День я провел, валяясь на диване и читая какую-то чушь, а вечером за холодным ужином Доваджер вдруг сказал мне:

– В такую погоду жалеешь, что ты не рыба.

– Мгм, – согласился я, с отвращением разжевывая холодное мясо.

– У вас не появлялось еще желание пустить себе пулю в лоб?

Я сказал, что такое желание у меня еще не появлялось, но будь я проклят, если я уверен, что оно не появится у меня завтра. Тогда он проговорил, обрезая кончик сигары:

– Что вы думаете о том, чтобы провести этот вечер у меня? Покурить, выпить портвейну с горячей водой… поговорить?

Я согласился немедленно – воистину этот человек угадывал мои желания – перспектива провести этот вечер одному путала меня.

Мы попросили миссис Бибз затопить камин в комнате Доваджера и в халатах расположились у огонька со стаканами горячего портвейна, трубкой и сигарами. Сначала мы довольно оживленно болтали о том, о сём, и, в общем, ни о чем, потом замолчали, глядя, как пляшет огонь по сырым поленьям.

Доваджер приподнялся, чтобы подбросить хворосту, и я впервые заметил, что он плохо владеет своей левой рукой, а когда он потянулся за сигарой, рукав соскользнул, и я увидел, что рука сильно изуродована – неестественно изогнута в запястье и покрыта старыми, довольно жуткого вида шрамами.

Он перехватил мой взгляд. Усмехнулся.

– Неприятное зрелище, да?

– Нет, отчего же, – сказал я неловко.

Он несколько секунд молча разглядывал свою руку, потом резко опустил рукав.

– Это память об одном странном случае в моей жизни, – сказал он задумчиво. – И об одном человеке… Моем друге… Очень хорошем друге.

Он встал и, хромая сильнее, чем обычно, отошел вглубь комнаты к окну. Я глядел на него через плечо украдкой, скорее удивленный, чем заинтересованный. Он отодвинул портьеру и некоторое время стоял, прижавшись лбом к темному стеклу, потом вернулся, взял свой стакан с камина и поглядел на меня.

– Не думайте, что я всегда был таким… заморышем… Десять лет назад я учился в Оксфорде, носил коричневую шапочку, жег книги по праздникам и играл в университетской футбольной команде… И играл неплохо…

– О, – сказал я, пораженный неожиданной догадкой, – Эрик Доваджер – центральный бек «Полосатых дьяволят»…

Он кивнул головой.

– Господи, да я видел вас десятки раз… Издали, конечно… Как же, как же… Эрик Доваджер, Эрик-Стена, вас тогда называли…

Он опустился в кресло и уставился на огонь. Это уже был не тот Доваджер, которого я видел каждый день в течение этой недели за обедом. Его глаза были широко раскрыты – огромные, серые, удивительно печальные, – и в них плясали розовые огоньки. И даже голос его изменился, когда он начал говорить.

– Я был коренастым, плечистым парнем тогда, мастером на веселые шутки, душой общества, кумиром родных и близких. У меня была куча приятелей, богатые родители, невеста и один друг. Джонатан Бауэр, сын известного Бауэра, автора «Пропадающих Звезд», – помните, конечно. (Я не помнил, но кивнул в знак того, что припоминаю.) Мы знали друг друга с детства, я больше не встречал таких людей… Да и не встречу, должно быть…

Он повторил последние слова дважды, помолчал и потом поглядел на меня исподлобья.

– Это случилось так. Мы с Джо шли поздно ночью с небольшой студенческой вечеринки, веселые и пьяные, как никогда. Джо всю дорогу шутил, громко пел песни и предлагал то ограбить полисмена, то выкупаться в Темзе, то взорвать Вестминстер. Мы могли бы доехать на такси, но вечер был хорош, поэтому мы шли пешком. Было очень поздно, город спал, газовые фонари освещали пустынные мрачноватые улицы. Мы дошли до его дома и, стоя в парадной, еще немного поболтали и выкурили по сигарете. Потом Джо пригласил меня ночевать к себе, я отказался, и, простившись, мы разошлись… Разошлись, чтобы больше никогда не увидеться… Я успел отойти не более чем на десять шагов, и остановился, чтобы закурить еще одну сигару, и в этот момент раздался громкий – очень громкий в ночной тишине – крик, полный, как мне показалось, злобы, бешенства, ярости… Я сразу обернулся, пытаясь сообразить, откуда он донесся. Бренди стучало в виски, и я подумал, помню, что я ошибся, но второй вопль заставил меня сорваться с места и броситься вперед. Кричали в парадной, кричали теперь жалобно, моляще, и, клянусь Юпитером, я узнал голос своего друга.

– Нет! – услыхал я. – Нет!!

Сжимая кулаки, потеряв шляпу на бегу, я ворвался в вестибюль, охваченный страхом и тревогой. Дверь, бешено распахнутая мной, со звоном ударилась в стену и так и застряла в этом положении. Споткнувшись о несуразно высокий порог, я влетел внутрь и застыл в изумлении. Вестибюль был пуст! Обыкновенный грязноватый вестибюль, освещенный мигающей желтой электрической лампочкой. Испорченный лифт с заржавевшей решеткой. Огромный камин, который никогда не топили и который должен был, по идее, обогревать лестницу.

Сама лестница, довольно крутая, замусоренная и очень плохо освещенная. И никого! Было очень тихо, но мне вдруг пришло в голову, что в этот момент какие-нибудь личности обшаривают Джо, зажав ему рот, где-то на втором-третьем этаже. Я ринулся вверх, поднялся до самого последнего этажа – до пятого – и остановился там, задыхаясь, смущенный и пораженный.

Потом стал медленно спускаться вниз, внимательно оглядывая пол и стены в тщетной надежде обнаружить какие-нибудь следы. Их не было. Я снова очутился в вестибюле и, подумав, заглянул за дверь; там тоже никого не было, и я сердито захлопнул ее. Все это было странно до такой степени, что я вдруг подумал о слуховой галлюцинации и решил подняться к Джо и посмотреть, дома ли он.

Мне открыл старый слуга семьи Бауэров, которого старик Бауэр отпустил к сыну на его холостую квартиру.

– Нет, сэр, – сказал он сиплым со сна голосом, – мистер Джо еще не приходил, сэр. Я ждал его до полуночи, а потом лег спать. Вообще никто не приходил, сэр.

Старик рассматривал меня с изумлением: у меня действительно должен был быть очень странный вид – частое дыхание, запах спирта, растрепанные волосы и никаких признаков шляпы. Я чувствовал себя очень глупо и, потоптавшись на месте, вышел. Добрый старик удерживал меня – он думал, наверное, что я сильно выпил, и боялся, что я не доберусь домой, – я разуверил его в этом как мог.

Выйдя на улицу, я пригладил волосы, подобрал свою шляпу.

И направился домой, решив отложить решение этой задачи до завтра. Сам не знаю почему, но я успокоился, полагая, что это всё милые шутки моего друга. Но я ошибся. На другой день мне подали письмо, в котором я приглашался в полицию для дачи показаний по делу мистера Джонатана Бауэра. По-видимому, обеспокоенный слуга рассказал об исчезновении Джо родителям, а те, обзвонив знакомых, заявили в полицию. В то время убийства и ограбления в Лондоне были очень частым явлением, и тревога Бауэров передалась мне. Я собрался и пошел…

Тут Доваджер отвел свой взгляд с пляшущего пламени и отчетливо произнес, глядя мне прямо в глаза:

– В двух шагах от Скотленд-Ярда, на глазах у дюжины полисменов, я был сбит огромным автомобилем, номер которого не успели заметить. Ко мне бросились – я был без сознания, и прошло по крайней мере полгода, пока я наконец снова обрел способность думать и говорить. У меня было сотрясение мозга, и весь я был изуродован до неузнаваемости и лишился памяти. Когда я пришел в себя и выписался из больницы, то узнал, что нашумевшее в свое время дело моего друга уже забыто, а сам он исчез бесследно… навсегда… Больше его не видел никто на целом свете. С тех пор прошло уже лет восемь, я стал таким, каков есть сейчас, – неизлечимо больным стариком, стариком в тридцать лет… В тридцать лет… И мое уродство – единственная память о днях молодости, о Джонатане К. Бауэре… и об этом случае – самом странном в моей жизни.

Он утомленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Камин угасал, было уже поздно, я искал и не находил удобного случая откланяться. Доваджер и тут помог мне.

– Вы, наверное, ждете объяснений, – сказал своим прежним скучным голосом, – их не будет. Никто не знает об этой истории больше меня, а я, как видите, не знаю ничего.

Я встал и пожелал ему доброй ночи.

Утром – я плохо спал эту ночь – за завтраком миссис Бибз передала мне письмецо от мистера Доваджера, который, как оказалось, к моему немалому изумлению, совершенно неожиданно выехал сегодня очень рано поутру. Письмо гласило:

«Дорогой сэр, начну прямо с главного. Разрешите мне принести свои искренние извинения за ту маленькую мистификацию, разыграть которую вчера меня заставила отвратительная скука – спутница столько же отвратительной погоды. Оправдание себе я нахожу (надеюсь, вместе с Вами) только в том, что скука была слишком велика, а случай слишком удобен. К тому же, мне кажется, история получилась не так уж плоха. Позвольте также поблагодарить Вас за те чудесные минуты, которые я провел в Вашем присутствии, и выразить надежду, что эти минуты повторятся и, может быть, даже достаточно скоро.

Остаюсь искренне Ваш, Эрик П. Доваджер.

Р. S. Что бы Вы сказали о тех же числах этого же месяца в следующем году здесь же в «Крыле Альбатроса»?»

Я прочитал письмо, пожал плечами и рассмеялся. Что мне еще оставалось делать?

И мы действительно встретились с ним в следующем году на том же самом месте, встретились как друзья. Мы снова бродили вдоль берега, но на этот раз уже вдвоем, хотя по-прежнему обменивались не более чем парой слов за день. Доваджер похудел еще больше, ссутулился и постарел. Он по-прежнему не расставался со своей тяжелой черной тростью, но хромать почти перестал.

Однажды мы стояли с ним у самого моря на скользких валунах и глядели, как багровый диск солнца заползает за огромную черную тучу над самым горизонтом. Чайки, крича, носились над волнами, почти касаясь их крыльями, опускались на прибрежную гальку.

– Ну, ждите сегодня ночью шторм, – сказал я, оборачиваясь к Доваджера, и замер, удивленный. Его лицо было бело как никогда, широко открытые глаза блуждали. Он стоял неестественно выпрямившись, сжимая побелевшими пальцами набалдашник трости.

– Чайки… – вдруг с трудом сказал он и облизнул губы, – море и чайки…

Я невольно снова глянул на неспокойное море и, ничего там не заметив, вопрошающе повернулся к Доваджеру. Он стоял в прежней позе и некоторое время молчал, а потом вдруг проговорил:

– Эти кричащие птицы над волнами… и закат… Они напоминают мне страшную историю… страшную историю… Дело было на…

Без повязки[13]

Динн очнулся наконец, принял сидячее положение и, подняв руку, потрогал жесткую повязку на глазах. Было очень жарко, одежда его уже высохла и стала заскорузлой от соли, пропитавшей ее. Страшно хотелось пить. Где он? Совсем рядом, казалось в нескольких шагах, плескалось море – журчала вода, пробираясь среди камней. Налетал порывами слабый теплый ветер, приносил сладковатый неприятный запах. Где же он, черт побери? Динн осторожно пощупал руками землю вокруг себя – галька. Песок и крупная галька. Динн уселся поудобнее, скрестил ноги и задумался. Память медленно возвращалась к нему.

Архипелаг Сикху. Плантации чая и табака. Странная глазная болезнь. Доктор Саттон – необходимо отправиться на материк, сделать операцию. «И не снимайте повязку, Динн, дружище… Что бы там ни было, не снимайте повязку, если еще когда-нибудь хотите стать нормальным человеком». Шхуна «Удача». Шторм, рифы, дурак капитан… Дикие крики пассажирок, отвратительный скрежет железа по камню, сумятица, вопли, топот многих ног по палубе… Молчаливая, страшная своей яростью резня у шлюпок… Злобное сопение Саттона, втаскивающего Динна в переполненную шлюпку. Кто-то жалобно стонет, извиваясь под ногами. Выстрел, еще один… Бешеный взрыв ругательств. Страшный удар в лицо и ледяные волны… Динн содрогается. Остального он совершенно не в состоянии припомнить. Наверное, вынесло на какой-нибудь берег. Что это за земля?

Он кряхтя поднимается на ноги. Проклятая тьма вокруг! Осторожно нащупывает ногою, куда ступить. Делает шаг, другой, спотыкается обо что-то мягкое и, чтобы не упасть, опускается на песок. Его руки нащупывают чью-то ногу, голую грудь, бородатое лицо… Вот он откуда – запах… Мертвец. Почти голый, в одних подштанниках – европеец… Наверное, кто-нибудь из команды.

Запах отвратителен, надо уйти, тошнит… Динн поднялся, вытянув руки вперед, сделал несколько быстрых неверных шагов и вскрикнул от боли, зацепив голой ногой за острый камень. Боль была так сильна и неожиданна, что он упал ничком и некоторое время только стонал, уткнувшись лицом в горячий песок. Потом пощупал ушибленный палец на ноге – кровь… Вытер липкие руки о землю, встал и, стиснув зубы, двинулся вперед. Надо найти воду, надо обследовать местность, надо попытаться понять, куда его занесло. Сначала ему пришло в голову закричать, позвать на помощь, но потом он решил приберечь это средство напоследок. Если земля необитаема, кричать незачем. Если же здесь кто-нибудь есть… Это, скорее всего, один из островов Сикху… Людоедов здесь, пожалуй, уже нет, но встречается кое-что похуже – беглые с плантаций… Нет, лучше пока помолчать. Но пить, как хочется пить…

Два раза он наступал на обломки кремня, раз налетел на огромный валун и разбил колено. Галька была нестерпимо горяча (солнце, верно, поднималось все выше и выше), обожженные ступни горели, губы потрескались от жара. Он шел упорно, хромая все сильней, весь облитый потом, хрипящий, с отвисшей челюстью. Только бы добраться до травы, до тени деревьев… Здесь не может не быть деревьев – араукарии, бананы, кокосы и вода, вода, вода… Тень, прохлада и вода…

Знакомый сладкий запах ударил ему в нос, он вильнул в сторону, бессознательно намереваясь избежать столкновения, но это ему не удалось. Он споткнулся и упал прямо на мертвеца, на того же самого, сразу же узнал он, нащупав обросшие бородой щеки… Он со стоном откатился в сторону и лег на спину.

Отчаяние и страх охватили его. Солнце обжигало распухшие губы, начали сильно болеть глаза – повязка ссохлась, стала нестерпимо горячей.

Полежав так минуты две, Динн вскочил. Воды, воды! Он побежал вдоль берега, стараясь бессознательно держаться так, чтобы шум моря оставался справа от него. Он спотыкался, падал, ноги его были изуродованы, закушенные губы – тоже. А сверху тяжелыми, почти осязаемыми лучами било солнце. Это не могло продолжаться долго – Динн начал спотыкаться все чаще и чаще и наконец упал, чувствуя, как сознание медленно покидает его. Начинался бред. Кто-то бродил во мраке рядом с ним, почти касаясь его влажным – он знал – телом. Слышались далекие голоса, журчание прохладной чистой влаги. Потом мягкие руки подняли его и понесли, тихонько покачивая на весу. Скрипела галька под ногами, где-то шелестели деревья, кричали птицы…

Динн пришел в себя. Кто-то легкий прошел мимо – зашумел песок, пахнуло ветром. Это уже не бред. Шаги вернулись, покружились рядом, остановились. Динн приподнялся на руках и прохрипел:

– Помогите… Воды…

Ответа не было. Стало очень тихо – только плескалось море о камни.

– Помогите же, дьявол! – Динн снова упал лицом в песок – не было сил. – Воды… воды…

Снова шаги, шелест песчинок под легкими ногами. Сквозь гул в ушах, сквозь журчание волн – слабые, но отчетливые голоса, негромкий смех. «Беглые», – равнодушно решил Динн.

Ему было уже, пожалуй, все равно. Он медленно, с огромным трудом попытался подняться. Пусть дадут только глоток воды, а потом – хоть в ад. Но эти могут и не дать. Снова прошелестел смех – совсем рядом, шагах в двух. Да, не дадут, пожалуй.

– Воды, – лепечет Динн. Ему удалось подняться на ноги, и он стоит, покачиваясь, с бессильно повисшими руками. Тьма перед глазами кружится, колеблется, плывет. И снова этот запах, ужасный запах тления. Динн вспоминает восстание на плантациях в начале прошлого года. Сикху горел. Двенадцать тысяч негров штурмовали резиденцию правительства – город Бунга. Над островами стоял столб дыма, густого и тяжелого, ветер был не в силах разогнать его, – это горели нефтяные разработки близ Бунгу, горели плантации, горели джунгли… Хозяева применили против восставших огнемет и радиоактивный газ. Тысячи черных трупов – обуглившихся и гниющих, страшно изуродованных, покрытых язвами и нарывами, отвратительно раздутых – устилали окрестности Бунгу. Четыре месяца невыносимый смрад стоял над островами… Бунгу опустел, жители покинули город, только коренастые загорелые полицейские в тропических шлемах и противогазовых масках разъезжали на мотоциклах по безлюдным улицам.

[Далее текст отсутствует.]

Дачное происшествие[14]

– Разлейте, доктор, – сказал хозяин, – повторим, что ли…

– Жарко сегодня, – сказал инженер, – не развезло бы.

Низко над крышей дачи, над верхушками деревьев со свистящим шелестом прошли два реактивных самолета. Все подняли головы, проводили их глазами.

– В который раз уже, – сказал доктор и потянулся за бутылкой.

– Ах, вы представить себе не можете, – сказала хозяйка, – днем и ночью, днем и ночью. Тут аэродром где-то поблизости…

Доктор разлил всем, зацепил кусок селедки, положил на хлеб.

– Ну, пусть мы будем все здоровы, а они нехай все подохнут!

Все засмеялись, а жена инженера спросила:

– Это вы про кого, про летчиков, что ли?

– Ну что вы!.. – Доктор смутился. – Просто тост есть такой. – Выпили. Хозяин крякнул и понюхал корочку хлеба. Его сын Володя – студент первого курса – тоже крякнул и понюхал согнутый указательный палец. Инженер, крутя головой, полез в селедочницу. Дамы часто дышали носами. Доктор хакнул и просипел:

– Отрава… И как ее беспартийные пьют…

Все опять засмеялись. Хозяйка сказала:

– Ну, доктор, уж вы скажете!.. Володя, а ты бы закусил – захмелеешь.

– Смотрите, опять идут, – сказал Володя, глядя вверх.

Два истребителя шли на посадку, один на секунду закрыл солнце, пройдя черной тенью в ярко-голубом небе, и исчез за крышей дачи. Другой прошелестел вслед и вдруг резко клюнул. Дамы взвизгнули. Все произошло в одно мгновение: перед самым носом самолета вспыхнула ослепительная радужная вспышка, истребитель резко пошел вниз, потом выпрямился и с ревом взмыл к небу. Воздушная волна колыхнула верхушки деревьев, донесся тяжкий глуховатый грохот.

– Н-ну, сила! – восхищенно сказал Володя.

– Что он, пьяный, что ли? – сказал инженер, провожая глазами едва видимый теперь в синеве самолет.

Его жена открыла рот, но сказать ничего не успела. В воздухе промелькнуло что-то черное, раздался треск ломающихся ветвей, что-то с шумом обрушилось в кусты сирени шагах в двадцати от них. И все стихло. Некоторое время они сидели молча, обмениваясь изумленными взглядами, – жена инженера все еще с открытым ртом, – потом хозяйка проговорила:

– Этого еще не хватало! Теперь деревья в садике ломать начали… Только прошлой весной посадили сирень, и вот на тебе…

Володя вскочил.

– Как вы не понимаете! Ведь это летчик упал! Он, наверное…

Все поднялись. Хозяин смущенно оглянулся на жену.

– Похоже на то… Надо бы сходить посмотреть.

– Кстати, у нас и доктор здесь есть… Володя, вернись сейчас же!

Но студент махнул рукой и спрыгнул с веранды. Доктор торопливо дожевал бутерброд, вытирая руки о салфетку.

– Надо сходить посмотреть, – проговорил он. – Хотя если это действительно летчик, то я вряд ли смогу быть полезным.

Предводительствуемые доктором, все спустились в сад.

– Думаю, нам лучше разделиться в цепь и пройти… прочесать, так сказать…

Но тут послышался взволнованный голос Володи:

– Сюда, товарищи! Он здесь! Доктор, скорее!

Поспешно и суетливо, но не очень быстро дачники двинулись через сирень. Хозяйка надменно вскинула голову и демонстративно пошла в обход по аккуратно посыпанной песком дорожке.

Доктор первым увидел в кустах сгорбленную спину сидящего на корточках Володи. Солидно хмыкнув и засучивая на ходу рукава сорочки, он подошел к нему, заглянул через его плечо и попятился. Заметив это, жена инженера взвизгнула и вцепилась в руку мужа, а хозяйка, подходившая с другой стороны, остановилась.

– Эк как его-о-о… – протяжно произнес доктор и опустился на колени рядом с Володей. Затем, не оборачиваясь, крикнул:

– Воды принесите, побольше… и марганцовки, и бинтов… Володенька, помогите-ка мне, голубчик.

В то время как обе дамы с готовностью пустились к даче, инженер и хозяин подошли ближе и увидели, как доктор и студент с трудом и осторожно приподнимают что-то продолговатое, черное и, по-видимому, очень тяжелое. Володя вдруг растерянно сказал:

– А где же у него голова?

Тогда инженер остановился и положил руку на горло.

– Не могу, – пробормотал он. – Не выношу я таких вещей. Раз крушение поезда видел, такая, понимаешь, каша, – так, веришь ли, неделю потом снилось.

Хозяин нахмурился, решительно приблизился к месту происшествия, посмотрел, затряс головой, наклонился и посмотрел еще раз. И еще раз затряс головой, словно не веря глазам.

На слегка опаленной траве, судорожно сокращаясь, дергался длинный, метра полтора-два, черный сверток – очень черный, вероятно, обуглившийся. В воздухе стоял отвратительный запах горелого мяса и еще чего-то, от свертка доносилось слабое, но отчетливо слышное в растерянной тишине жужжание.

Доктор очнулся первым:

– Ну-с, ну-с, – бодро сказал он, – прошу лишних отойти…

Володя и вы, милейший, останьтесь… Так, помогите мне его перевернуть лицом вверх. Да нет, господи, берите его под руки и… того… осторожненько… Ну!..

Отец с сыном растерянно топтались вокруг:

– Н-да… Н-да… Под руки… Володя, бери его… Гм, доктор, у него вроде и рук нет… А? Катить его, может, просто…

Сверток осторожно покатили по траве. Он был очень горяч на ощупь и упруго пульсировал. Жужжание стало громче.

– Вот так… На спину… Глаза целы ли… – пыхтел доктор, бережно переворачивая тяжелое тело. – Жаль парня… ожог сильный… Та-ак!

Потом все разом разогнулись и выпрямились, пораженные.

Лица не было. Не то чтобы оно обгорело или было изуродовано до неузнаваемости – а просто отсутствовало. У их ног корчился бесформенный горячий мешок, без рук, без ног, без головы…

– А я бы так просто запретила бы им летать, где люди есть… Да-да, вот как хотите… – донесся голос хозяйки. Женщины приближались, неся домашнюю аптечку и бинты. За ними шел бледный инженер с двумя ведрами воды.

– Ну как, доктор, он жив?.. Ай!.. – Дамы взвизгнули разом, а инженер поставил ведра и торопливой неверной рысью направился к дому.

– Бедненький, – сказала сентиментальная хозяйка, не отрывая взгляда от пульсирующего тела. – Помогите же ему, доктор! Что вы стоите?.. Папаша, да спрысни ты его хоть водичкой… Он же обгорел…

Хозяин с натугой подтащил ведро, зачерпнул кружку воды, нерешительно посмотрел на доктора и, поколебавшись, плеснул прохладной влагой на один конец свертка.

– Господи, какой дурак! На лоб надо брызнуть, на лоб! – с сердцем воскликнула хозяйка и испуганно оборвала. Черный мешок судорожно изогнулся, выбросил из себя два темных гибких отростка, облачко голубого пара поднялось над ним и растаяло, распространяя удушливый запах. Жужжание прервалось, а потом возобновилось вновь с большей силой. Все переглянулись и потом уставились на доктора. Тот имел вид необычайно смущенный и растерянный. Жена инженера сказала вдруг:

– Да это просто комбинезон обгоревший. А человек внутри… Запутался в одежде и рвется! Кричит, а мы не слышим…

– Глупости, – сказал доктор сердито, но тем не менее опустился на колени и начал что-то делать руками. Володя присел рядом на корточки, а остальные, вытянув шеи, с боязливым любопытством заглядывали через него. Было видно, как доктор осторожно прощупывает длинными белыми пальцами какую-то складку посередине свертка.

– Ага! – торжествующе сказал он. – Сейчас мы тебя… того… Нет, как будто не здесь… А, вот оно где!

Он ухватился обеими руками за то, что показалось всем свисавшим лоскутом толстой материи. Володя, видевший, по-видимому, что-то другое, поспешно положил ладонь на руку доктора.

– Подождите…

Доктор, тянувший до этого момента осторожно, сердито взглянул на него и вдруг дернул изо всех сил. И тут произошло нечто неожиданное. Черный продолговатый сверток, словно игрушка «уйди-уйди», невероятно раздулся. В одно мгновение он увеличился втрое и принял почти шарообразную форму.

Внутри его послышался глухой хлопок, и прямо на руки и на колени изумленному доктору быстрой струйкой потекла омерзительного вида зеленовато-коричневая жидкость. Изрыгая проклятия, белый как мел доктор откинулся на спину и поспешно отполз в сторону. Володя прыгнул назад, налетел на отца и повалил его. Дамы молча повернулись и побежали прочь.

Когда доктор обернулся, он увидел, что черная, безобразная распухшая масса медленно сокращается, а из нее, как иглы ежа, торчат во все стороны прямые короткие отростки. Резкое жужжание усилилось.

Тогда доктор отполз еще на несколько шагов в сторону и громко сказал, вытирая испачканные руки о траву:

– Как хотите, друзья мои, но это не человек.

Держась горстью за распухший нос и помаргивая слезящимися глазами, к нему подошел хозяин. Володя продолжал сидеть на земле, не отрываясь глядя на черный мешок, который успел уже принять прежнюю форму. Только напряженные мясистые отростки все еще торчали из него, слегка покачиваясь в такт судорожной пульсации влажно блестевшей черной кожи.

– Я думаю, – вполголоса сказал хозяин, – что это какой-либо новый вид вооружения.

– Пустите-ка, – сердито сказал доктор, отталкивая его в сторону и поднимаясь. – Глупости какие…

– Володя! – истерически закричали со стороны дома. – Немедленно сюда! Немедленно! Ты слышишь меня?

– А я вам говорю – вооружение, – настаивал хозяин, стараясь оттащить доктора подальше, – очень просто – химическая бомба…

При этих словах он вдруг отпустил молча сопротивлявшегося доктора, пораженный какой-то новой мыслью.

– А вы бы помылись, доктор, – сказал он опасливо и понюхал свои ладони. Доктор, не отвечая, осторожно приближался к странному телу. Володя поднялся и последовал за ним. Остановившись в паре шагов, они некоторое время сосредоточенно разглядывали таинственный предмет, потом доктор пробормотал:

– Не-ет, это не человек, черт возьми… Бомба? Вздор, вздор…

Он оглянулся, привлеченный пыхтением и плеском воды за спиной – хозяин мыл руки в ведре. Крики около дачи стихли – видно было, как хозяйка рассматривает их в театральный бинокль. Около одного из деревьев стоял, держась за голову, согнутый в дугу инженер. Низко над головами снова прошелестели два реактивных самолета. Стало очень тихо.

– Доктор, а вдруг это… – сказал, тронув его за локоть, Володя и замолчал, стараясь поймать взгляд врача. Тот неловко пожал плечами, вытащил было носовой платок и вдруг резко шагнул вперед:

– Вот оно! – Он смело наклонился над пульсирующей массой, разглядывая широкую рваную щель, сочащуюся зеленой жидкостью. Один из отростков осторожно ощупывал это место, каждый раз судорожно отдергиваясь, когда касался краев страшной раны. Трава темнела коричневыми золотистыми пятнами.

– Слушайте, он ранен, страшно ранен!.. – шепотом проговорил Володя над самым ухом. – Это же кровь течет… Он, может быть, умирает…

Доктор, поколебавшись, сначала осторожно прикоснулся к ране, а потом решительно принялся что-то делать с ней. Странное существо взмахнуло было отростками, вздулось, но вдруг сразу опало и втянуло все щупальцы. Володя не дыша следил за быстрыми пальцами доктора. Тот, копаясь в ране, бормотал:

– Поищем, поищем… Тэ-эк-с!.. Па-анятно… Вот оно… Вот…

Он напрягся, отрывая от тела что-то невидимое со стороны. Жужжание перешло в протяжный вопль, который поднялся над зеленой лужайкой и резко оборвался. Доктор выпрямился, протягивая Володе кусок коричневого мяса. Тот невольно отшатнулся.

– Осколок! – торжествующе вскричал доктор. – Обыкновенный осколок!

– А я вам что говорю, – сказал ничего не понявший хозяин. – Пойдемте отсюда от греха подальше. А то ОНО жужжит-жужжит, а потом как даст. Заявить надо кое-куда… Да пойдемте же, ей-богу! Доктор, Володя!

Доктор опустил бесформенный комок в ведро и снова склонился над своим необычайным пациентом.

[Далее текст отсутствует.]

Извне[15]

Сейчас, когда весь мир, затаив дыхание, слушает пеленги Девятнадцатого спутника, а экипажи «Советского Союза» и «Вэйдады Ю-и» готовятся в Гоби к старту на миллионы километров, интересно вспомнить о странных событиях, имевших место год назад в окрестностях Сталинабада.

В свое время в различных научно-популярных журналах появились статьи и очерки о Пришельцах.

Рассказы о «телемеханических диверсантах» и «кремнийорганических чудовищах», как и противоречивые свидетельства «очевидцев» о пылающих горах и пожранных целиком коровах и грузовиках, даже тогда не выдерживали никакой критики. Факты были гораздо проще и в то же время много сложнее всех этих выдумок.

Сразу после знаменитой радиограммы Стронского стало ясно, что официальный отчет Сталинабадской комиссии появится в печати очень не скоро, и профессор Никитин предложил опубликовать правду о Пришельцах мне, одному из немногих настоящих очевидцев.

– Изложите то, что видели собственными глазами, – сказал он. – И еще – возьмите копию дневника Стронского.

Приступая к рассказу, я предупреждаю, что буду всеми силами придерживаться указания профессора – стараться передавать только свои впечатления, и стану излагать события, как они происходили с нашей точки зрения. Это точка зрения археологической группы, занятой раскопками так называемого замка Апиды в ста километрах к юго-востоку от Пенджикента.

Группа состояла из шести человек. В ней было три археолога – начальник группы Борис Янович Стронский, мой старинный друг Володя Лукнин и я. Кроме нас в группе были двое рабочих-таджиков, местных жителей, и шофер.

Замок Апиды представляет собой холм метров в тридцать вышиной, стоящий в узкой долине, стиснутой горами. По долине протекает неширокая река, очень чистая и холодная, забитая круглыми гладкими камнями. Вдоль реки проходит дорога на Пенджикентский оазис.

На верхушке холма раскапывали жилища древних таджиков, у подножия был разбит лагерь: две палатки и малиновый флаг с изображением согдийской монеты (круг с квадратной дырой посредине). Таджикский замок третьего века не имеет ничего общего с зубчатыми стенами, подъемными мостами и подземными темницами. В раскопанном виде это две-три ровные площадки, окаймленные по квадрату двухвершковой оградой. Фактически от замка остался только пол. Здесь можно найти горелое дерево, обломки глиняных сосудов и немало вполне современных скорпионов, а если повезет – старую позеленевшую монету.

В распоряжении группы была машина – старенький вездеход, – на которой в целях археологической разведки мы совершали далекие рейсы по ужасным горным дорогам. Накануне того дня, когда появились Пришельцы, Стронский на этой машине уехал в Пенджикент за продуктами, и мы ждали его возвращения утром двадцать третьего августа. Машина не вернулась, начав своим исчезновением цепь удивительных и непонятных происшествий.

Я сидел в палатке и курил, дожидаясь, пока промоются черепки, уложенные в таз и погруженные в реку. Володя работал на верхушке холма, там крутилась под ветром лёссовая пыль и виднелись белые войлочные шляпы рабочих. Шипел примус, на нем варилась гречневая каша. Я курил и искал причины, по которым Стронский мог опоздать на шесть часов. У нас кончался керосин, осталось всего две банки консервов и полпачки чаю. Что будет, если Стронский не приедет сегодня? Я встал, потянулся и впервые увидел Пришельца.

Он неподвижно стоял перед входом в палатку, матово-черный, ростом с большую собаку, похожий на громадного паука. У него было круглое, плоское, как часы «Молния», тело и суставчатые ноги. Через секунду он качнулся и двинулся прямо на меня. Нас разделяло шагов десять, не больше. Я остолбенело глядел, как он медленно переступает ногами, оставляя в пыли дырчатые следы.

Учтите, я и понятия не имел, что это Пришелец. Для меня это было какое-то неизвестное животное, и оно приближалось ко мне, странно выворачивая ноги, немое и безглазое. Я попятился. В то же мгновение раздался негромкий щелчок, и внезапно вспыхнул ослепительный свет, такой яркий, что я невольно зажмурился, а когда открыл глаза, то сквозь красные расплывающиеся пятна увидел его на шаг ближе, уже в тени палатки.

– Господи… – пробормотал я.

Он стоял над нашим продовольственным ящиком и, кажется, копался в нем двумя ногами. Блеснула на солнце и сразу куда-то исчезла консервная банка. Затем он отодвинулся в сторону и скрылся из виду. Сейчас же смолкло гудение примуса, послышался металлический звон.

Не знаю, что бы сделал на моем месте более уравновешенный человек. Помню, я заорал во все горло, то ли желая испугать «паука», то ли чтобы подбодрить себя, выскочил из палатки, отбежал на несколько шагов и остановился, задыхаясь. Ничего не изменилось. Вокруг дремали горы, залитые солнцем, на верхушке холма торчали белые шляпы рабочих. И тут я снова увидел Пришельца. Он быстро бежал по склону, огибая холм, легко и бесшумно, словно скользя по воздуху. Ног его почти не было заметно, но я отчетливо видел странную резкую тень, бегущую рядом с ним по жесткой серой траве. Потом он исчез.

Меня укусил слепень, и я хлопнул его мокрым полотенцем, которое, оказывается, держал в руке. С вершины холма донеслись крики – Володя с рабочими спускался вниз и давал мне знак снимать с примуса кашу и ставить чайник. Они ничего не подозревали и были поражены, когда я встретил их странной фразой:

– Паук унес примус и консервы.

Володя говорит, что это было страшно. Я сидел у палатки, курил и стряхивал пепел в кастрюлю с кашей. Глаза у меня были белые, я то и дело оглядывался по сторонам.

Видя, что мой старинный друг принимает меня за сумасшедшего, я принялся торопливо и сбивчиво излагать ему суть события. Затем мы осмотрели местность. Следов, если не считать полузатоптанных ямок у входа в палатку, нам обнаружить не удалось. Зато выяснилось, что «паук» утащил, кроме примуса и консервов, мой дневник, коробку карандашей и пакет с самыми ценными находками.

– Вот скотина! – произнес Володя растерянно.

Наступил вечер. По долине пополз слоистый белый туман, над хребтом вдали загорелось созвездие Скорпиона, похожее на трехпалую лапу. Рабочие скоро заснули, а мы лежали на раскладушках и обдумывали события.

После долгого молчания Володя с тревогой сказал, что, по его мнению, между появлением «паука» и опозданием Стронского может быть какая-то связь. Я и сам думал об этом, но не ответил. Тогда он еще раз перечислил пропавшие предметы и высказал нелепое предположение о том, что «паук» был искусно переодетым вором. Я задремал.

Меня разбудил странный звук, похожий на гул мощных авиационных моторов. Некоторое время я лежал прислушиваясь. Почему-то мне стало не по себе, может быть, потому, что за месяц работы здесь я не видел еще ни одного самолета. Я встал и выглянул из палатки. Была глубокая ночь, часы показывали половину второго. Небо было усыпано колючими звездами, от горных вершин остались только мрачные глубокие тени. Потом на склоне горы напротив появилось яркое пятно света, поползло вниз, погасло и снова возникло уже гораздо правее. Гул усилился.

– Что это? – встревоженно спросил Володя, протискиваясь наружу.

Гудело где-то совсем близко, и вдруг ослепительный свет озарил вершину нашего холма. Свет был бело-голубой, и холм казался сверкающей ледяной вершиной. Это продолжалось несколько секунд. Затем свет погас, и гудение смолкло. Из палатки рабочих донеслись испуганные голоса.

Снова раздался могучий рев, он поднялся над долиной и, быстро затихая, исчез где-то вдали. Мне показалось, что я увидел темное продолговатое тело, скользнувшее между звездами в направлении на юго-восток.

Подошел Володя с рабочими. Мы уселись в кружок и долго сидели молча, напряженно прислушиваясь к каждому звуку. Честно говоря, я боялся всего – «пауков», непроглядной темноты безлунной ночи, таинственных шорохов, которые мерещились мне сквозь шум реки. Володя шепотом сказал, что мы, несомненно, находимся в самом центре каких-то странных событий. Я не возражал. Наконец мы озябли и разошлись по палаткам.

– Что, если они придут снова? – спросил Володя, укладываясь.

– Не знаю, – ответил я.

Но они не пришли.

На другой день мы поднялись на раскоп и обнаружили, что не осталось ни одного черепка из найденных накануне. Вся керамика исчезла. Ровные площадки пола в раскопанных помещениях оказались покрытыми дырчатыми следами; холм выброшенной земли осел и расплющился, словно по нему прошел дорожный каток; стенка была разрушена в двух местах. Рабочие переговаривались вполголоса и жались поближе к нам. Им было страшно, да и нам тоже. Машина со Стронским не приходила. На завтрак мы доедали остатки хлеба и пили холодную воду. Я, посоветовавшись с Володей, надвинул поглубже шляпу и решительно двинулся по дороге в Пенджикент, рассчитывая поймать попутную машину.

Первые несколько километров я прошел без происшествий и два раза даже присаживался покурить. Стены ущелья сдвигались и расходились, пылил ветер, шумела река. Несколько раз я видел стада коз, но людей не было. До ближнего населенного пункта оставалось еще километров десять, когда появился Черный Вертолет. Он с глухим гулом пронесся над моей головой и исчез за поворотом ущелья, оставив за собой струю горячего ветра. Он не был зеленым, как наши военные вертолеты, или серебристым, как транспортно-пассажирские, а матово-черным и тускло отсвечивал на солнце, как вороненый ствол ружья. Цвет его, непривычная форма и мощное гудение – все это сразу напомнило мне о событиях минувшей ночи, о «пауках», и мне снова стало страшно.

Я ускорил шаги, потом побежал. За поворотом увидел ГАЗ-169. Возле него стояли трое и смотрели в уже пустое небо. Я испугался, что они сейчас уедут, закричал и побежал изо всех сил. Они обернулись, потом один из них лег на землю и полез под машину. Остальные двое, бородатые парни, видимо геологи, продолжали смотреть на меня.

– Возьмете до Пенджикента? – крикнул я. Они продолжали молча и сосредоточенно разглядывать меня, и я подумал, что они не расслышали вопроса.

– Здравствуйте! – громко сказал я, подходя.

Тот, что был повыше, молча отвернулся и залез в машину. Низенький отозвался очень неприветливо: «Привет» – и снова уставился в небо. Я тоже взглянул вверх, там ничего не было, кроме большого неподвижного коршуна.

– Вы не в Пенджикент? – спросил я, кашлянув.

– А вы кто такой? – сказал низенький, снова обращая глаза на меня.

– Я археолог. Мы копаем замок Апиды.

– Это где?

Я объяснил.

– Зачем вам в Пенджикент?

Я рассказал про Стронского и про положение в лагере, про «паука» и про ночную тревогу умолчал.

– Я знаю Стронского, – сказал вдруг высокий и сразу повернулся ко мне. – Я знаю Стронского. Борис Янович?

Я кивнул.

– Мы бы вас взяли, конечно, товарищ. Но сами видите – загораем. Шофер начудил.

– Георгий Палыч, – раздался из-под машины укоризненный голос, – карданный вал…

– Трепло ты, Петренко, – сказал высокий лениво.

– Вот он опять! – закричал низенький.

Черный Вертолет вынырнул из-за склона и стремительно понесся вдоль дороги прямо на нас. Затем взмыл к небу и повис высоко над нашими головами. Мне это очень не понравилось, и я уже раскрыл рот, чтобы заявить об этом, как вдруг высокий произнес сдавленным голосом:

– Он опускается. – И полез из машины.

Вертолет падал. В брюхе его открылась зловещая дыра, и он спускался все ниже и ниже, прямо на нас.

– Петренко, вылазь к чертовой матери! – заорал высокий и бросился в сторону, схватив меня за рукав.

Я побежал, низенький геолог тоже. Он что-то кричал, широко разевая рот, но рев моторов уже покрыл все другие звуки. Я очутился в кювете, с глазами, забитыми пылью, и успел увидеть только, что Петренко на четвереньках бежит к нам, а Черный Вертолет опустился прямо на автомашину. Смерч, поднятый могучими винтами, сорвал с меня шляпу и окутал все вокруг желтым облаком пыли. Потом вспыхнул все тот же ослепительный белый свет, затмивший свет солнца. Я вскрикнул от боли в глазах. Когда улеглась пыль, мы увидели опустевшую дорогу и черное тело вертолета, уходившего вдоль ущелья.

Больше я не видел ни Пришельцев, ни их воздушных кораблей. Володя и рабочие видели один вертолет в тот же самый день и два еще – двадцать пятого августа. Они прошли на небольшой высоте и тоже вдоль дороги. После двадцать пятого их не видел никто.

Дальнейшие мои приключения связаны с Пришельцами только косвенно. Вместе с ограбленными геологами я кое-как добрался до Пенджикента на попутных машинах. Высокий геолог всю дорогу глядел на небо и ругался. Шофер Петренко несколько раз порывался объяснить что-то про карданный вал, но его никто не слушал.

В Пенджикенте мне сказали, что Стронский выехал еще утром двадцать третьего и не вернулся, а шофер экспедиции Коля появился в тот же день вечером и его держат в милиции. Он, по-видимому, угробил машину и Стронского, не хочет говорить где и как и в оправдание несет несусветную чушь о воздушном нападении.

Я помчался в милицию. Коля сидел у дежурного на деревянной скамье и горько переживал людскую несправедливость. По его словам, километрах в сорока от Пенджикента Стронский отправился осмотреть какие-то руины в стороне от дороги. Через двадцать минут прилетел Черный Вертолет и заглотал машину. Коля бежал за ним без малого километр, не догнал и пошел искать Стронского. Стронского он тоже не нашел, вернулся в Пенджикент и честь по чести доложил обо всем.

– Будет врать-то, – сердито сказал дежурный. Но в эту минуту в милицию ввалились два мои геолога и Петренко. Они принесли заявление о пропаже машины и сухо осведомились, на чье имя они могут подать жалобу на воздушное хулиганство неизвестных летчиков. Через полчаса Колю выпустили.

Теперь, разумеется, всем известно, что такое Пришельцы, но я помню, что половина приехавшей комиссии первое время считала такое мнение несерьезным и предлагала передать расследование военным или пограничникам. Сомнения исчезли только после того, как в середине сентября была обнаружена посадочная площадка Пришельцев и дневник Бориса Яновича Стронского. Ее нашли пограничники, проследив по показаниям очевидцев несколько трасс Черных Вертолетов. Площадка лежала в котловине, сжатой горами, в пятнадцати километрах от замка Апиды, и представляла гладкую, укатанную поверхность, заваленную по краям оплавленными глыбами камня. Ее диаметр составлял около двухсот метров, почва во многих местах казалась обгоревшей, растительность – трава, колючки, два тутовых деревца – обуглилась. На площадке нашли один из похищенных автомобилей (ГАЗ-151), смазанный, помытый, но без горючего, несколько предметов из неизвестного материала и неизвестного назначения (переданы на исследование) и, самое главное, дневник археологической группы Стронского с замечательными собственноручными записями Бориса Яновича. Дневник лежал в машине на сиденье и не пострадал ни от сырости, ни от солнца, только покрылся слоем пыли. Это общая тетрадь в клеенчатой коричневой обложке. На две трети она заполнена описаниями раскопок замка Апиды и отчетами о разведке в его окрестностях, но в конце на восьми страницах изложена короткая повесть, стоящая любого романа и многих научных трудов. Кое-что из написанного непонятно, но остальное необычайно интересно, особенно те выводы, которые сделал Стронский относительно Пришельцев. Ниже я полностью привожу эти записи, комментируя их в некоторых не совсем понятных местах.

24 августа

(Изображено нечто вроде шляпки мухомора, сильно приплюснутый конус, рядом для сравнения нарисованы автомобиль и человек. Подпись: «Космический корабль». На конусе несколько точек, на них указывают стрелки и написано: «Входы»; у вершины конуса надпись: «Сюда грузят»; сбоку: «Высота 15 м, диаметр у основания 40 м».)

Вертолет принес еще одну машину, ГАЗ-169, ЖД 19-19. Пришельцы (это слово впервые употребил именно Стронский) лазили по нему, разбирали мотор, потом погрузили на корабль. Наш вездеход пока стоит внизу; я выгрузил из него все продукты, и они их не трогают. На меня внимания не обращают. Я мог бы уйти, но не хочу.

(Следует очень плохой рисунок, изображающий, по-видимому, одного из Пришельцев.)

Рисовать не умею. Черное дискообразное тело. Восемь лап. Лапы длинные и тонкие, с тремя суставами. Ни глаз, ни ушей не заметно, но, несомненно, видят и слышат они прекрасно. Передвигаются невероятно быстро, как черные молнии, могут бегать по почти отвесному обрыву, как мухи. Замечательно, что у них нет деления тела на переднюю и заднюю части. Я наблюдал, как один из них на бегу, не останавливаясь и не поворачиваясь, помчался вдруг вбок и затем назад.

Вертолет принес корову. Шесть Пришельцев осматривали ее со всех сторон, стрекотали и вспыхивали. Поразительная сила – один ухватил корову за задние ноги и легко перевернул на спину. Корову погрузили. Вертолет принес стог сена и погрузил на корабль…

Пробовал связаться.

Не обращают внимания… Не менее девяти Пришельцев и три вертолета…

Все-таки следят. Отошел за камни, один Пришелец пошел за мной, стрекотал, затем перестал. Я вернулся…

У одного, оказывается, есть глаза – пять блестящих пуговок по краю тела. Они разноцветные: слева направо голубовато-зеленый, синий, фиолетовый и два черных…

Четвертая машина, ГАЗ-151, ЖД 73–98. Шофер Кондратьев. Очень испуган, говорит, что спал, а потом проснулся от гула винтов. Я ему объяснил, как умел. Машину погрузили. Кондратьев бегал вокруг корабля, ругался, плакал, приставал к Пришельцам. Хотел бить их камнями, но я его удержал. Нельзя обострять отношений. Он выпил мой спирт и лег спать в тени. Его Пришельцы не осматривали, как меня…

Пришелец ловил ящериц – очень ловко: бегал на трех лапах, а остальными хватал сразу по две, по три штуки…

Погрузили целую отару овец – штук десять – и огромное количество сена. Уже успели узнать, чем питаются овцы. Умные твари! Очевидно, хотят довезти коров и овец живьем. Нашу машину тоже погрузили, но продукты все оставили. Тоже понимают!..

Что, если и мне полететь? Завтра попытаться договориться с ними или проникнуть в корабль. Не позволят?..

Два винта, иногда четыре. Длина кузова – метров восемь. Все из матового черного материала без швов. По-моему, не металл. Как попасть внутрь, не понимаю: никаких люков не видно. (Это, вероятно, описание вертолета.)

Кондратьев ушел. Я хотел передать с ним записку, но он отказался. Уговаривал идти вместе, я отказался. Он ушел без всяких помех, мог бы даже взять ГАЗ, который почему-то не погрузили, но здесь на машине не проедешь.

Надо лететь, такой случай бывает раз в жизни…

Пришельцы продолжают бегать как ни в чем не бывало…

Поразительно! До сих пор не могу прийти в себя от изумления. Это машины!!! Только что в двух шагах от меня два Пришельца разбирали третьего. Глазам не поверил. Необычайно сложное устройство, не знаю даже, как и описать. Сняли спинной панцирь, под ним звездообразный… (Не окончено.) Под брюхом резервуар, довольно вместительный, но как они туда складывают различные предметы – непонятно.

Собрали, оставили только четыре лапы, зато приделали что-то вроде громадной клешни. Как только сборка была окончена, «новорожденный» вскочил и убежал в корабль. Большая часть тела занята звездообразным предметом из белого материала, похожего на металлическую губку.

Кто же хозяева этих машин? Может быть, Пришельцами управляют изнутри корабля?..

Разумные машины – чепуха. Кибернетика или телеуправление? Невероятно…

Понимают разницу между людьми и животными. Поэтому людей не берут. Гуманно… Жена не простит…

Никогда, никогда не увижу – это страшно. Но я человек?..

Ночь, двенадцать часов. Пишу при фонарике. Когда зажег, один из Пришельцев подбежал, вспыхнул и убежал. Весь вечер Пришельцы строили какое-то сооружение, похожее на башню. Сначала из трех люков вытянулись широкие трапы. Думал, наконец-то выйдут те, кто управляет этими машинами. Но по трапам спустили множество деталей и металлических рулонов, и шестеро Пришельцев принялись за работу. Того, с клешней, среди них не было. Я долго следил за ними. Все движения абсолютно точны и уверенны. Башню построили за четыре часа. Как согласованно они работают! Сейчас ничего не видно – темно, но я слышу, как Пришельцы бегают по площадке. Они свободно обходятся без света, работа не прекращается ни на минуту. Вертолеты все время в полете. Предположим, я… (Не окончено.)

25 августа, 16 часов

Двадцать третьего августа в девять часов утра меня, Бориса Яновича Стронского (Ленинград, Государственный Эрмитаж, отд. Средняя Азия), похитил Черный Вертолет и доставил сюда, в лагерь Пришельцев. До сегодняшнего дня я по мере возможности вел запись своих наблюдений… (несколько строк неразборчиво) и четыре автомашины. Основные выводы: 1) Это Пришельцы Извне, гости с другой планеты. 2) Пришельцы представляют собой необычайно сложные и тонкие механизмы, а их космический корабль управляется автоматически.

Пришельцы рассмотрели меня, раздели и, по-моему, сфотографировали. Вреда они мне не причинили и в дальнейшем особого внимания на меня не обращали. Мне была предоставлена полная свобода.

Сейчас корабль, по-видимому, готовится к отлету, так как утром на моих глазах были разобраны все три Черных Вертолета и пять Пришельцев. Мои продукты погружены. На площадке осталось только несколько деталей от башни и ГАЗ-151. Еще два Пришельца копаются под кораблем и два бродят где-то неподалеку. Я решил лететь с ними. Продуктов мне хватит по крайней мере на месяц, что будет потом – не знаю, но я должен лететь. Я проникну в корабль, найду коров и овец и останусь там. Не знаю, как насчет воды. Если останусь жив – а в этом я почти не сомневаюсь, – то приложу все усилия к тому, чтобы связаться с Землей и вернуться обратно с хозяевами Пришельцев. Думаю, мне удастся договориться с ними. Итак, иду в корабль. Надо… (Целый неразборчивый абзац; такое впечатление, словно Стронский писал не глядя.) Прочие записи сделаю после осмотра корабля. Может быть, меня еще не пустят. Вот те двое вернулись и полезли внутрь. Двое еще сидят под кораблем. Иду. Страшновато. Впрочем, ерунда. Это машины, а я ведь человек.

На этом месте записи обрываются. Стронский не вернулся к машине. Не вернулся потому, что корабль взлетел. Скептики говорили о несчастье, но на то они и скептики. Я с самого начала был искренне и глубоко уверен, что наш славный руководитель жив и увидит то, что нам не дано было видеть даже во сне. Он вернется, и я завидую ему. Это самый смелый человек, которого я знаю. Далеко не всякий оказался бы способен на такой поступок. Я спрашивал об этом многих. Некоторые честно говорили: «Нет. Страшно». Большинство говорит: «Не знаю. Все зависит от конкретных обстоятельств».

Я бы не полетел. Я видел «паука», и он не вызывает во мне доверия. И эти зловещие Черные Вертолеты. Впрочем, все действительно зависит от конкретных обстоятельств.

Несколько слов о дальнейших событиях. Выяснилось, что за три дня своей активной деятельности на Земле Пришельцы наделали совсем мало шума. «Пауков» видели, как я уже говорил, очень немногие. Черные Вертолеты появлялись над селениями в радиусе ста пятидесяти – двухсот километров от посадочной площадки. Их удивленно провожали глазами, ими восхищались, но никому не пришла мысль об их «неземном» происхождении.

Черные Вертолеты и «пауки» либо не имели оружия, либо не сочли нужным пустить его в ход. Вообще Пришельцы вели себя по отношению к людям чрезвычайно осторожно. Ни ранений, ни увечий не было. Реальный ущерб, причиненный Пришельцами, очень невелик, тем более что глупо было бы при данных обстоятельствах рассматривать погрузку нескольких автомобилей, коров и овец как враждебные действия.

В середине сентября прибыла комиссия, созданная по инициативе Академии наук СССР. Всех нас, как очевидцев, направили к председателю комиссии профессору Никитину. Мы пробыли в распоряжении комиссии около недели и затем вернулись в Москву. А в ноябре…

Некоторые читатели знают об этом, может быть, не хуже меня. Восьмого ноября во все включенные радиоприемники и телевизоры и во все трансляционные сети на земном шаре ворвался громкий, дрожащий от волнения голос нашего дорогого Бориса Яновича Стронского. Мощность передаточного устройства должна была быть огромна, и действовало оно в необычайно широком диапазоне частот.

Стронский по-русски, по-немецки, по-таджикски и по-латыни три раза сообщил, что уже месяц находится на борту исполинского космического корабля, прибывшего, по его мнению, из другой планетной системы и ставшего временным спутником Земли в затененном ее телом пространстве. Стронский с большим энтузиазмом рассказал о тех, кто управляет кораблем и является творцами изумительных паукообразных машин.

– Они… весьма достойные и интеллигентные существа.

По словам Стронского, космический корабль летает вокруг Земли уже почти полтора года. Сами хозяева корабля слишком слабы физически, чтобы рискнуть высадиться на незнакомой планете с ее огромным притяжением, зато их автоматический разведчик совершал перелеты на Землю несколько раз.

– Людям Земли будет интересно узнать, – говорил Стронский, – что механические «пауки» и Черные Вертолеты появлялись в Антарктиде, в Северо-Восточной Канаде, в Норвегии. Их дебют в Таджикистане был первой высадкой в низких широтах.

Торопясь, вероятно, перейти к главному, Стронский больше не останавливался на подробностях своего пребывания на корабле. Он передал, что гости из космоса выражают желание познакомиться и с другими представителями человечества, «более компетентными, чем я», для чего предлагают встречу в любой точке орбиты корабля-спутника. Наблюдая за искусственными спутниками и автоматическими ракетами, запускаемыми с Земли, они прониклись уверенностью, что такой перелет не выходит за пределы технических возможностей людей.

В заключение Борис Янович передал привет жене, друзьям и «всем, кто меня знает», и поздравил соотечественников с пятидесятой годовщиной Великого Октября.

Через несколько дней Девятнадцатый спутник начал передавать свои пеленги. Гости делали все, чтобы облегчить нашим ученым подготовку к перелету.

Когда по пеленгам были определены параметры орбиты корабля, выяснилось одно любопытное обстоятельство. Оказалось, что Девятнадцатый был впервые обнаружен в апреле, за четыре месяца до появления в Таджикистане Пришельцев. Его наблюдала Тер-Марукян, молодая сотрудница Симеизской обсерватории. Тер-Марукян решила, что это обломок английской ракеты-носителя, взорвавшейся незадолго до того в верхних слоях стратосферы.

Остальное известно. На совместном совещании представителей президиумов Академии наук СССР и Китайской Народной Республики было решено принять предложение гостей и послать на рандеву «Советский Союз» и «Вэйдады Ю-и», первые в истории земного человечества пилотируемые атомные межпланетные корабли. Эти корабли готовились к рейсу вокруг Луны, но изменение маршрута не вызвало у экипажей возражений. Соединенные Штаты посылают одну беспилотную ракету, снаряженную автоматическими телепередатчиками.

Пройдет немного времени, и мы узнаем о природе наших гостей Извне и об устройстве их звездолета и необыкновенных механизмов, которые они посылали на Землю. Но кое-какие выводы можно сделать уже теперь.

По-видимому, приходится отвергнуть мнение, что гости строили паукообразные машины по своему образу и подобию. Исходя из самых общих соображений, а также из довольно неопределенного замечания Бориса Яновича, следует считать, что они не очень отличаются от людей. Далее профессор Никитин обратил внимание на описание «паука» с глазами. Каково бы ни было назначение этих приспособлений, два черных глаза должны быть окрашены в оттенки ультрафиолетового цвета, кажущиеся человеку черными. Вероятно, гости различают пять цветов, из которых мы, люди, видим только три.

Что касается паукообразных машин, то, по мнению Титова, крупного ленинградского специалиста, они представляют собой так называемые УЛМНП – Универсальные Логические Механизмы с Неограниченной Программой, то есть кибернетические механизмы, способные в данной ситуации логично и последовательно совершать наиболее целесообразные действия. Гипотеза о возможности создания таких машин была недавно выдвинута Институтом теории информации АН СССР. Многое еще остается неясным. Непонятно, каким источником энергии они пользуются, какова их принципиальная схема. Непонятно, каким образом гостям удалось сочетать такую необычайную сложность и такую мощность с малыми габаритами. О столь совершенных машинах мы можем пока только мечтать. Вообще же, по словам Титова, киберпилоты уже не фантастика и у нас на Земле. Подобные роботы, способные выполнять целый ряд «сознательных» операций – брать образцы почвы, производить химические анализы образцов и так далее, – уже работают на дне Байкала, ползают по девственной почве Луны.

Через неделю стальные гиганты, созданные гением Человека, устремятся в ледяную пропасть Вселенной для встречи с Разумом Другого Мира. Нельзя без волнения думать об этой встрече, открывающей новую страницу в истории нашей планеты.

Гигантская флюктуация[16]

(научно-фантастический рассказ)

Вероятно, я не смогу его узнать, если нам случится встретиться где-нибудь на улице или, скажем, в гостях. Было слишком темно, и лица его я не видел, а голос… Что ж, голос у него был самый обыкновенный, немножко печальный и сиплый, и он изредка покашливал, словно от смущения. Он много курил.

Морской ветер высекал огненные искры из его папирос, искры неслись над ночным каменистым пляжем и гасли где-то вдали. Мне так и запомнился этот занимательный разговор. Не громкий голос, шум набегающих волн, туманное хмурое небо, огоньки маяка вдали и оранжевые искры, летящие над пустынным пляжем…

Я слышал, как он приближался: сначала позади загрохотали камни (это он спускался с насыпи), потом донесся запах табачного дыма, потом он хрустнул гравием совсем рядом и, остановившись, пробормотал как бы про себя:

– Мир полон удивительных вещей!..

Это было не совсем обычно. Я ожидал чего-нибудь вроде: «Баллов семь, как вы думаете, а?», но все-таки решил не отвечать. Я уезжал утренним поездом – мой отпуск кончился, я вспоминал чудесные дни, проведенные здесь, на море, настроение было слегка лирическое, и разговаривать, тем более с незнакомым мужчиной, мне совсем не хотелось. Но он повторил:

– Мир полон удивительных вещей. – И затем затянулся, осыпав меня дождем искр.

Во всяком случае, такое замечание не требовало ответа, и я снова промолчал. Мы молчали так довольно долго, я делал вид, что не замечаю его, но он не уходил. Он докурил папиросу, закурил новую и даже присел на валун рядом со мной. Время от времени он принимался что-то бормотать, но рокот воды скрадывал слова, и я слышал только неразборчивое ворчание. Наконец он заявил громко:

– Нет, это уже слишком! Я должен это кому-нибудь рассказать! – И обратился прямо ко мне, впервые с момента своего появления: – Вы когда-нибудь бывали в Калистратове?

– Нет, – сказал я и добавил чисто из вежливости: – А что это такое?

– Город, – отвечал он, – это город. Так никогда там не бывали?

– Нет, – сказал я.

– Это, знаете, даже к лучшему, – заметил он. Я не возражал.

– Со мной только что случилась одна вещь, – растерянно сказал он, и я почувствовал, что, несмотря на его решительное заявление, он еще далеко не решился на полную и окончательную откровенность. Я вдруг почувствовал себя заинтригованным и притворно равнодушно проговорил:

– Вы совсем не обязаны рассказывать об этом первому встречному.

Мне показалось, что при одной только мысли, что ему придется что-то скрыть, он испугался. Во всяком случае, он замахал руками – кончик горящей папиросы принялся описывать замысловатые кривые:

– Что вы, что вы!.. Как же так – не обязан! Это зашло слишком далеко… Если бы вы только знали, как далеко это зашло!

«Любовная история», – уныло подумал я и ограничился нейтральным:

– Что вы говорите!

– Да! – с жаром воскликнул он. – Очень далеко! Но, знаете ли…

Он помолчал несколько секунд, словно не решаясь продолжить, потом сказал виноватым голосом:

– Знаете, я думаю, мне надо начать издалека… С самого начала. А то вы совсем не поверите…

Я представил, что мне угрожает, и совершенно искренне на этот раз возразил:

– Ну, стоит ли рассказывать о таких вещах незнакомому человеку? Я понимаю, вам тяжело, но…

– Да, да! – перебил он меня. – Вы правы, мне очень тяжело! Мне и раньше было нелегко чувствовать в себе такое, но раньше это, знаете ли, касалось только меня… Окружающие, знаете ли, страдали мало, но теперь… Это, в конце концов, может касаться даже вас!

«История с моралью», – моментально решил я. Это было ужасно. Но уйти я уже не мог: меня удерживал его жалобный голос.

– Это началось еще в детстве, – сказал он. – Я начал учиться играть на скрипке и разбил четыре стакана и блюдце.

– Как? Сразу? – спросил я, чтобы что-нибудь сказать. Его слова мгновенно напомнили один разговор в автобусе: «Вы представляете, вчера дворник бросал нам дрова и разбил люстру!»

– Нет, не сразу. В течение первого месяца обучения. Уже тогда мой учитель сказал, что в жизни не видел чего-либо подобного.

Я промолчал, но тоже подумал, что это должно было выглядеть довольно странно.

– Это известный физический закон, – пояснил он.

– Н-да, я, кажется, припоминаю, – промямлил я, тщетно пытаясь сообразить, причем тут физика.

– Явление резонанса. Каждое тело, знаете ли, обладает так называемыми собственными колебаниями. Если внешнее воздействие также представляет собой колебательный процесс и частота колебаний совпадет с частотой собственных колебаний тела, возникает резонанс. Тело начинает колебаться со всё большей амплитудой и наконец разваливается.

– Амплитуда, – произнес я. По-моему, это вышло довольно глупо, но он сразу же подхватил:

– Вот воинские части, проходя по мосту, специально сбивают шаг, идут не в ногу. И это, знаете ли, потому, что бывали случаи, когда вот таким образом разрушались мосты.

Я наконец вспомнил соответствующий анекдот из школьной физики, и мне стало несколько легче, а он уже рассказывал про стаканы. Оказывается, стаканы тоже имеют собственные колебания, и можно дробить их резонансом, если подобрать соответствующую частоту звука. Звук – это ведь тоже колебания, мне это как-то не приходило в голову уже много лет.

– Но главное, – продолжал мой новый знакомый, – главное, знаете ли, в том, что это очень редкое явление. На производстве резонанс – это реальная опасность: различные, знаете ли, вибрации, а в обыденной жизни, в хозяйстве – это редчайшая вещь.

Какой-то древний правовой кодекс, например, поражает исчерпывающим учетом всех случайностей. И там – это обычно приводится как анекдот – указывается компенсация, причитающаяся с владельца того петуха, который криком разбил кувшин, – владельцу кувшина.

– Действительно, анекдот, – согласился я.

– Да. А я вот своей, знаете ли, скрипкой за месяц разбил четыре стакана и блюдце, – закончил он горестно.

Мы помолчали. Я приводил в порядок мысли, пытаясь сообразить, какое всё это имеет отношение к любовной истории этого человека. Потом он сказал:

– Вот с этого и началось. Родители запретили мне заниматься музыкой. У папы был большой красивый сервиз севрского фарфора. Папа очень боялся за этот сервиз. Мама тоже была против… Но дело, знаете ли, не в этом… Это всё – семейное…

Я почувствовал, что он стыдливо заулыбался.

– Потом все мои знакомые отметили, что я нарушаю закон бутерброда.

– Странная фамилия, – сказал я глубокомысленно.

– Какая фамилия?.. Ах, закон… Нет, это не фамилия. Это просто… ну просто шутка, что ли. Знаете, есть поговорка: «Бутерброд всегда падает маслом вниз»? Вот отсюда и пошло «закон бутерброда», или его еще называют «четвертое правило термодинамики»: вероятность желаемого исхода всегда меньше половины.

– Половины чего? – спросил я, чтобы скрыть смятение, в которое меня повергло слово «термодинамика».

– Как вам сказать… – Он, казалось, был озадачен моим замечанием. – Ну, половины, знаете ли, всех возможных… То есть, простите, вы правда не знаете, что такое вероятность?

– Я как-то никогда не задавался таким вопросом, – сказал я сделаной развязностью. – Если позволите, я подумаю и, возможно…

– Пожалуйста, – сказал он несколько растерянно, и я честно принялся думать. Сначала мне припомнился ряд выражений типа «возможность, действительность, случайность и необходимость». Потом всплыла формулировка, всегда поражавшая меня своей очевидностью: «Возможность далеко не есть действительность».

– Что-нибудь из области философии? – предположил я.

Он покашлял недоуменно и сказал:

– Н-нет… Это, знаете ли, математика… Вероятность – это количественная характеристика возможности наступления того или иного события.

Я почувствовал себя уязвленным и разочарованным:

– А причем здесь бутерброды?

– Бутерброды… Ну, ведь бутерброд может упасть или маслом вниз, или маслом вверх. Так вот, вообще говоря, если вы будете бросать бутерброд наудачу, случайным образом, то он будет падать то так, то эдак… Пусть вы бросили бутерброд сто раз…

Сколько раз он, по-вашему, упадет маслом, знаете ли, вверх?

Я подумал. Почему-то я вспомнил, что еще не ужинал. Но я сказал:

– Думаю – раз пятьдесят… Если наугад, то как раз половинка на половинку.

– Именно! – воскликнул он. – Вот и можно подсчитать вероятность: всего событий сто, благоприятных событий – бутерброд маслом вверх – пятьдесят, делим пятьдесят на сто, будет половина, одна вторая.

– Ага! – сказал я.

– Это, конечно, очень грубый пример, но я надеюсь…

– Да, да, – сказал я поспешно, но мне не удалось его остановить.

Он начал читать лекцию по теории вероятностей. Я кое-что понял. Оказывается, если бросать бутерброд сто раз, он может упасть маслом вверх не пятьдесят раз, а пятьдесят пять или даже двадцать, но если бросать его очень долго и много, то как раз получится, что масло вверху окажется приблизительно в половине всех случаев («с достаточной точностью», как он выразился). Я представил себе этот несчастный бутерброд с маслом (и, может быть, даже с икрой!), после того как его бросали тысячи раз на пол, пусть даже не на очень грязный, и спросил, неужели действительно были люди, которые этим занимались. Он так увлекся, что даже не обратил внимания на мой вопрос, но потом выяснилось, что для этих целей пользовались в основном не бутербродами, а монеткой, как в игре в орлянку. Он говорил минут двадцать, забираясь всё в более глухие дебри, и скоро я совсем перестал его понимать, и сидел, глядя в хмурое небо, и думал, что, вероятно, скоро пойдет дождь. Из всей лекции я запомнил только полузнакомый термин «математическое ожидание». Он употреблял этот термин неоднократно, и каждый раз я представлял себе большое помещение типа вокзала, с кафельным полом, где сидят люди в очках и, подбрасывая время от времени к потолку монетки и бутерброды, чего-то сосредоточенно ожидают. Должно быть, ужина.

Но тут он оглушил меня новым термином: «предельная теорема Муавра – Лапласа» и сказал, что всё выше рассказанное к делу не относится.

– Я, знаете ли, совсем не об этом вам хотел рассказать, – проговорил он голосом, лишенным прежней живости.

– Вы, вероятно, математик? – спросил я с участием. Он вызывал у меня какую-то жалость. Не ту почтительную жалость, которую я испытывал ко всем работникам точных наук, а какую-то особую… Слишком резок был переход от вдохновенного изложения основ к этому печальному «знаете ли». И тут он меня удивил:

– Нет, – сказал он уныло. – Я не математик, я – библиотекарь.

– Позвольте! Но такие, я бы прямо сказал, познания!..

– Э, знаете ли! Мне пришлось! Я вам ведь, кажется, еще не рассказал своей истории… Про закон бутерброда я еще не рассказал?

– Ммм… Почти…

– Это, знаете ли, первым заметил мой дядя с материнской стороны: я был очень рассеян, знаете ли, и часто ронял бутерброды. И бутерброды у меня всегда падали маслом вверх…

– Ну и хорошо, – вставил я.

Он горестно покашлял.

– Это хорошо, когда изредка… А вот когда всегда… Вы понимаете – всегда!

Я ничего не понимал и сказал ему об этом. Он не обратил на меня внимания. Голос его стал невнятным и монотонным.

– Мой дядя немного, знал математику и увлекался теорией вероятностей. Он посоветовал мне бросать монетку. Мы ее бросали вместе. Я сразу тогда даже не понял, что я конченый человек. А мой дядя это понял. Он так и сказал мне тогда: «Ты конченый человек»…

Я по-прежнему ничего не понимал.

– В первый раз я бросил монетку сто раз и дядя сто раз. У него орел выпал пятьдесят три раза, а у меня девяносто восемь…

У дяди, знаете ли, глаза на лоб вылезли. И у меня тоже. Потом я бросил монетку еще двести раз и… и…

Он даже всхлипнул.

– Сто девяносто шесть раз! – Он засопел и замолк, видимо, стараясь успокоиться, потом закурил новую папиросу и продолжал:

– Мне уже тогда следовало понять, чем такие вещи должны кончиться. Мне надо было понять, что когда-нибудь наступит и сегодняшний вечер! (Он снова всхлипнул.) Но тогда я, знаете ли, был слишком молод. Мне все это представлялось очень интересным. Мне казалось очень забавным чувствовать себя средоточием всех чудес на свете…

– Чувствовать – чем? – изумился я.

– Средоточием чудес. Я не могу другого слова подобрать, хотя и пытался, знаете ли…

Он немножко успокоился и принялся рассказывать всё по порядку, беспрерывно куря и покашливая. Тут я хочу оговориться. Я не стану излагать здесь всё, что он мне сообщил.

Многие из эпизодов его действительно необыкновенной жизни выпали из моей памяти. Их стерли наиболее яркие и потрясающие случаи. Он рассказывал подробно, старательно описывая все детали и неизменно подводя научную базу под все излагаемые события. Он поразил меня если не глубиной, то разносторонностью своих знаний. Он осыпал меня терминологией из теории вероятностей, математической статистики и статистической физики, обильно приправляя свою речь бесконечно печальными «знаете ли». Зачастую он пускался в философские рассуждения, а иногда казался мне даже, мягко выражаясь, несамокритичным. Так, он несколько раз назвал себя «феноменом», «чудом природы» и один раз даже «гигантской флюктуацией» (кто его знает, что это может означать). Он мне заявил, что чудес не бывает (с этим я немедленно согласился), но тут же добавил, что «чудо есть не что иное, как весьма маловероятное событие».

– Во Вселенной, – говорил он, – все процессы разворачиваются таким образом, что из всевозможных событий в подавляющем большинстве случаев осуществляются события наиболее вероятные. Возьмем, например, газ в сосуде. Молекулы движутся там с огромными скоростями и совершенно хаотически. Хаотически, ибо состояние молекулярного хаоса есть наиболее вероятное состояние для газа. Поэтому газ распределяется по сосуду с равной плотностью и в любом достаточно большом участке этого сосуда число молекул остается постоянным с огромной степенью точности, если только это число достаточно велико.

По его словам, это был простейший пример, но я его понял как-то хуже, чем историю с бутербродами. И везде и всегда в природе так: осуществляются именно те события (он говорил – «состояния»), которые наиболее вероятны. Но, кроме таких нормальных процессов, могут иметь место процессы и не совсем естественные с обыденной точки зрения. Например, газ в сосуде может весь собраться в одной его половине. Такое событие чрезвычайно маловероятно (он называл какие-то действительно очень маленькие числа, которые я забыл), но в принципе возможно. Он заявил, что существует масса таких процессов, которые маловероятны, но возможны, и если никто не был свидетелем их осуществления, то это еще не значит, что их вообще не может быть.

– Если бы такой процесс осуществился, – говорил он, – скажем, знаете ли, весь воздух собрался бы в одной половине комнаты, то все, кто сидел в другой половине, задохнулись бы, а остальные сочли бы происшедшее чудом. Но это не чудо, а вполне реальный и возможный, но необычайно маловероятный факт.

– Это была бы громадная флюктуация, – сказал он, – ничтожно вероятное отклонение от среднего.

Он, по его словам, и был такой… таким отклонением от среднего. Его окружали чудеса. Увидеть, например, двенадцатикратную радугу – необычайно редкое явление природы – было для него пустяком. Он видел их шесть или семь раз. В течение всего времени обучения в школе и в вузе он сдал несусветное количество экзаменов и каждый раз вытаскивал билет номер пять. Однажды он сдавал спецкурс, и было точно известно, что будет всего четыре билета. И он все-таки вытащил билет номер пять, потому что за час до экзамена преподаватель вдруг решил добавить еще один билет. (После этого случая он уверовал в свои способности и стал учить только пятый билет и срезался на ближайшем же экзамене – нумерация билетов оказалась перепутанной.) Бутерброды продолжали у него падать маслом вверх («На это я, по-видимому, обречен до конца жизни, – сказал он. – Это всегда будет мне напоминать, что я не какой-нибудь обыкновенный человек, а гигантская флюктуация»). Дважды ему случалось присутствовать при образовании больших воздушных линз («Это макроскопические флуктуации плотности воздуха», – объяснил он), и оба раза эти линзы зажигали спичку у него в руках. В каждом спичечном коробке, который он приобретал, было не по пятьдесят спичек, а ровно по пятьдесят две. Все чудеса, с которыми он сталкивался, он делил на три большие группы: на чудеса приятного, неприятного и чисто научного свойства. Пятьдесят две спички в коробке и бутерброды маслом вверх, например, относились к первой группе. Ко второй группе относился тот факт, что все консервы, которые он приобретал, были испорченными. Точно так же ему не везло с тортами («Я три раза травился тортом и один раз отравил жену, пока, знаете ли, не понял, что это тоже закономерность»). К третьей группе чудес он относил разнообразные редчайшие явления породы, которые имели честь происходить в его присутствии.

– Я побью любого синоптика-любителя, – заявил он. – Я видел полярные сияния в Алма-Ате, Брокенское видение на Кавказе и три раза наблюдал знаменитый «зеленый луч», или «меч господа», как его называют.

Однажды в его присутствии произошло нарушение второго закона термодинамики – закипела вода в кувшине с цветами.

Он рассказывал, что после этого его жена несколько дней ходила как пришибленная и, знаете ли, до сих пор пробует воду губами, прежде чем пить, даже если это вода из родника.

– Я считал это самым замечательным чудом в своей коллекции, – печально сообщил он, – но только, знаете ли, до сегодняшнего вечера.

Он вообще очень часто прерывал свою речь для того, чтобы заявить: «Всё это, знаете ли, было очень хорошо, но сегодня!.. Это уже слишком, уверяю вас…»

Пока он рассказывал, меня осенила одна мысль.

– А вы играете в карты? – спросил я.

Он поперхнулся дымом и долго кашлял. Потом он сказал, что не играет с тех самых пор, как его научили покеру, и он выиграл за вечер восемнадцать миллионов рублей у своего товарища студента. С тех пор он играет только в подкидного дурачка и предпочитает проигрывать. Потом он ни с того ни с сего спросил, знаю ли я, что такое метеорит. Я это знал.

– Метеориты, – сказал я, – это падающие звезды, которые не имеют ничего общего с теми звездами, которые не падают.

Ему понравилось такое определение.

– Метеориты иногда попадают в дома, – задумчиво сказал он. – Но это очень редкое событие. И зарегистрирован, знаете ли, только один случай, когда метеорит попал в человека. Единственный, знаете ли, в своем роде случай.

– Ну? – сказал я.

Он наклонился ко мне и сказал зловещим шепотом:

– Так этот человек – я.

Это показалось мне гораздо более замечательным, чем нарушение второго закона.

– Вы шутите, – сказал я, вздрогнув.

– И этот человек – я, – повторил он грустно.

Оказалось, что всё это произошло на Урале. Он был студентом и участвовал в турпоходе. Остановился на минутку, чтобы завязать шнурок на ботинке. Раздался резкий шелестящий свист, и он ощутил толчок в заднюю, знаете ли, часть тела и боль от ожога.

– На штанах была вот такая дыра, – рассказывал он, – кровь текла, знаете, но не сильно. Жалко, что сейчас темно, я бы показал вам шрам.

Он подобрал там на месте несколько подозрительных камешков и хранит их теперь в столе. Может быть, один из них и есть тот метеорит.

– Надо было бы показать их специалистам, – сказал я и остановился. Мне пришло в голову еще одно соображение.

– А вы не находите, – сказал я, – что вы сами по себе представляете интерес для науки?

– Я думал об этом, – сказал он. – Я писал. Я, знаете ли, предлагал.

– Ну?

– Никто не верит, – вздохнул он. – Сами понимаете, если уж мне не поверил мой близкий друг – тот самый, у которого я выиграл восемнадцать миллионов, – то посторонний человек тем более, знаете, не поверит. Да я, впрочем, никому почти и не рассказывал всё полностью. Разве, знаете ли, жене… Ведь чем бы всё это кончилось?..

Он бросил окурок и вздохнул.

– Выделили бы мне комиссию, она бы за мной везде ходила и ждала чудес… А я, знаете ли, человек, в общем-то, нелюдимый. Мне бы это, знаете ли, было неприятно… Потом, у меня дети…

Я был вынужден с ним согласиться. Ведь и в самом деле, он сам не мог вызывать чудеса по желанию, он был только «средоточием чудес», точкой пространства, как он говорил, где происходят маловероятные события. Без постоянной комиссии и наблюдения не обошлось бы…

– Я писал одному ученому. В основном, правда, о метеорите и воде в кувшине. Ну, он, знаете ли, отнесся к этому юмористически. Он написал, что метеорит упал вовсе не на меня, а на одного японского, кажется, шофера… И посоветовал обратиться к врачу.

Я заметил, что он становится всё печальнее и вздыхает всё чаще.

– Меня очень заинтересовал этот шофер, я подумал, что это, может быть, тоже флюктуация – вы сами понимаете, это возможно, – но потом оказалось, что он уже умер… Да, знаете ли…

Он задумался.

– А к врачу я все-таки пошел. Оказалось, что я человек физиологически совершенно нормальный, но нервная система сильно расшатана. Он послал меня сюда, на курорт… И я поехал, знаете ли… Себе на горе, – добавил он, помолчав.

– А может быть, – начал я, – именно в нервном состоянии и содержится разгадка…

– Нет. Я, знаете ли, думаю, что это от того, что жена разрешилась шестью…

– Как? – Я даже подскочил на месте.

– Да, знаете ли, шестью… Тоже весьма маловероятное событие…

Я не нашелся что ответить. Он долго молчал, а потом вдруг всхлипнул:

– Отец шестерых детей! Поделом мне! Поделом, знаете ли…

– А что такое?

Он нагнулся ко мне, и в голосе его вдруг зазвучала решимость, он даже перестал говорить «знаете ли».

– Час назад у меня улетела дама.

Я не понял.

– Мы прогуливались там наверху по парку. Ну, черт возьми, я же еще не старый человек! Мы познакомились в столовой и пошли прогуляться в парк. И она улетела.

– Куда?!! – возопил я.

– Не знаю. Мы шли рука об руку, вдруг она вскрикнула, ойкнула, оторвалась от земли и поднялась в воздух… Я опомниться не успел, только схватил ее за ногу и… вот…

Он ткнул мне в руку какой-то твердый предмет. Это была босоножка. Обыкновенная светлая босоножка, размер тридцать пять. Я повертел ее в руках и вернул несчастному феномену.

– Это возможная вещь, – бормотал феномен, – хаотическое движение молекул тела, броуновское движение частиц живого коллоида стало упорядоченным, ее оторвало от земли и унесло, знаете ли, черт знает куда… Очень, очень маловероятное… Вы мне теперь только скажите, должен я считать себя убийцей?

Не дождавшись ответа – я был слишком потрясен, – он продолжал:

– И дело, знаете ли, даже не в этом. Она, может быть, зацепилась где-нибудь за дерево – я не стал искать, побоялся, что не найду. Но, знаете ли… Раньше все эти чудеса касались только меня. Я не очень любил флюктуации, но, знаете ли, флюктуации очень любили меня, а теперь? Если этакие штуки начнут происходить и с моими знакомыми? Сегодня улетает дама, завтра взрывается жена, послезавтра… Или, знаете ли, вот вы. Вы ведь сейчас ни от чего не застрахованы…

Эта мысль осенила меня минутой раньше. Я встал. Ноги у меня подгибались. Я уже представил, как кровь начинает кипеть у меня в жилах и что я при этом ощущаю, кроме благородного сознания, что я являюсь носителем редчайшего нарушения второго закона термодинамики. Возможность скоропостижно умереть или выбить себе зубы языком представлялась мне совершенно реальной в присутствии этой «гигантской флюктуации».

Я не стал прощаться (честное слово, впервые в жизни!), я торопливо полез по откосу. Один раз мне показалось, что я взлетаю, я прижался к камням и ушиб ногу. Позади грозно ревело море. Поднявшись наверх, я все-таки оглянулся и до сих пор горжусь этим. Было очень темно, но мне показалось, что я вижу «средоточие чудес» – маленькую фигурку на фоне чуть фосфоресцирующих волн. И еще мне показалось, что он размахнулся и бросил в волны что-то белое. Я думаю – это была босоножка. Я повернулся и побежал. Бежал до самого дома.

Я не смог бы узнать его в толпе. Разве что случилось бы какое-нибудь чудо. Но чудес, по-моему, все-таки не бывает. Я не слыхал больше ни о нем, ни о чем-либо невероятном, что имело место в то лето на морском побережье. Может быть, он всё придумал. Может быть, его дама все-таки зацепилась за сук и не улетела, и потом он уговорил ее помалкивать – это было и в ее, и в его интересах. Не знаю. Во всяком случае, я надолго запомню этот хмурый поздний вечер, грустное покашливание сквозь шум волн и оранжевые искры над пустынным пляжем.

А если когда-нибудь, пожимая руку новому знакомому, вы почувствуете вдруг, что у вас ногти начали стремительно расти внутрь (явление маловероятное, но возможное), и вдобавок заметите, что новый знакомый много курит и часто покашливает (эдак «кхым-кхум»), значит, это, знаете ли, он – «феномен», «средоточие чудес», «гигантская флюктуация»…

Трезвый ум[17]

(научно-фантастический скетч)

За завтраком Виктор Борисович сказал жене:

– В последнее время мы совсем не следим за Гришей. Это может окончиться плохо для мальчика.

– Что-нибудь серьезное, милый? – осведомилась жена, разливая чай.

– Собственно… – Виктор Борисович нахмурился и поднес к губам салфетку. – Собственно, мне не нравится его чтение.

– Чтение?

– Да. У нас сейчас аврал, и я не имею возможности поговорить с Гришей так, как хотелось бы. Может быть, ты?..

Жена сказала:

– Хорошо, милый.

Она откусила кусочек бутерброда с ветчиной, задумчиво взглянула на мужа и спросила:

– Что-нибудь действительно серьезное? «Декамерон»? Петроний Арбитр?

– Этого еще не хватало! В его возрасте мальчишки не читают таких книг. Нет. Вчера вечером я обнаружил на его столе один из этих ужасных журналов… «Приключения и фантастика», так он, кажется, называется?

– Возможно. В его возрасте все мальчишки читают приключения и фантастику.

– И очень плохо! – Виктор Борисович сердито смял салфетку. – И очень плохо, Лена! Дикие, необузданные идеи! Нельзя разрешать детям читать эту белиберду. «Приключения и фантастика»! Детское государственное издательство! Безобразие. Как мы можем после этого требовать от детей… Нет, как только немного освобожусь, непременно выступлю с протестом.

– Неужели это так скверно?

– Это ужасно! Я просмотрел этот журнал и был потрясен.

Забивать головы детей такой беспардонной чушью… Путешествия в другие галактики через четвертое, видишь ли, измерение, машины времени, телекинетика, психодинамика… черт, дьявол… превращение времени в энергию… Глупо, дико! Ни на грамм материализма. Кого воспитывает такое чтение? Фантазеров? Пустоголовых мечтателей?

Жена сказала:

– Хорошо, милый. Сегодня после работы я просмотрю этот журнал и подумаю.

– Спасибо, Леночка.

Он взглянул на часы, торопливо встал и поцеловал жене руку.

– Я пошел. Вернусь, вероятно, опять поздно. Перелистай этот журнальчик и постарайся отвлечь мальчугана. Пусть читает детскую энциклопедию… или исторические романы.

Нельзя позволить отравить его ум бредовыми измышлениями. Ведь он принимает все это всерьез!

Виктор Борисович выбежал из дома и прыгнул в атомокар.

Он настроил кибернетическую схему атомокара на проспект Первых Межпланетников, 12, Управление Глубоких Работ. Атомокар плавно выкатился на шоссе, и Виктор Борисович включил стереовизор. Он хотел узнать, как идут работы по созданию искусственной атмосферы на Марсе. Но по главной программе передавали урок электроники для учеников шестых классов. Он вспомнил о сыне, нахмурился и покачал головой. У Виктора Борисовича был на редкость трезвый холодный ум. Он был одним из лучших инженеров большого строительства на дне Тихого океана.

Се ля ви[18]

(Героическая комедия в одном действии)

Действующие лица:

Тесть.

Теща.

Знающий мальчик.

Я и моя жена.

Кухня. Тесть раскладывает с тещей «носики». Жена читает по вертикали детектив. Мальчик с видом знатока ковыряет в носу. Вхожу я.

Я: Пожрать бы.

Все молчат. После длительной паузы Мальчик с видом знатока говорит.

Мальчик: Да. Такова жизнь.

Жена: Тебе чего, хлебца или сухарика?

Тесть: Двойка пик.

Я: Водочки бы.

Мальчик: Да. Водка хороша после работы.

Я некоторое время с изумлением гляжу на Мальчика, затем принимаюсь грызть сухарь. Жена читает детектив.

Теща: Дама треф.

Я (жалобно): Еще один зуб сломал.

Жена: А ты не жадничай, ешь по кусочку.

Мальчик: Да. Такова жизнь. Когда на зуб попадает твердый предмет, он ломается.

Я: Кто ломается?

Мальчик: Зуб.

Тесть: Тройка буб.

Я: Меня в армию забирают. На сборы.

Теща (рассеянно): Надолго?

Я: На полгода.

Мальчик: Ну, это пустяки.

Я хочу сказать кое-что, но не в силах.

Мальчик: Да, такова жизнь.

Тесть: Король червей.

Жена: А куда?

Я не успеваю ответить. Мальчик принимает академическую позу и говорит.

Мальчик: Вероятно, в Кара-Кумы.

Я хочу что-то сказать, но не могу. Вместо этого я подбираю крошки и ссыпаю их в рот.

Мальчик: Да, такова жизнь.

Теща: Надо будет еще сухариков подкупить.

Мальчик: Да, если не покупать продуктов, в доме продуктов не остается.

Тесть (рассеянно): Как?

Мальчик (объясняет): Съедят.

Жена: Бож-же…

Тесть: А-а… Пожалуй. Кстати… (Произносит длинный монолог касательно свары между дескриптивными лингвистами и сектором языка и литературы. Никто ничего не понимает.)

Мальчик: Да, такова жизнь. Вы бы, дединька, вызвали милиционера. Я бы на вашем месте вызвал.

Тесть и я переглядываемся. Затем мы молча поднимаемся, берем мальчика за штаны и за шиворот и выносим в уборную. Там суем его головой в унитаз и возвращаемся.

Теща: Бедный мальчик.

Из унитаза глухо: Да, такова жизнь.

Веселый разговор[19]

(Бытовая пиэса)

Действующие лица:

Е. Е.

Л.

Передняя квартиры № 46. Полутемно. Е. Е. и Л. стоят посередине с какими-то шмотками в руках.

Е. Е.: Я думаю, Наташу можно отпустить в школу в синих штанишках.

Л.: Я тоже так думаю. Сегодня тепло.

Е. Е.: Да. Сегодня тепло и даже тает.

Л.: Да. Сегодня тает и даже лужи.

Е. Е.: Да. Сегодня лужи и даже тепло.

Л.: Да. Сегодня тепло. Тает. Лужи. Я думаю, Наташу можно отпустить в школу в синих штанишках.

Е. Е.: Я тоже думаю, что Наташу можно отпустить в школу в синих штанишках. Ведь сегодня тепло. Как ты думаешь?

Л.: Не знаю. На твоем месте я бы отпустила ее в школу в синих штанишках.

Е. Е.: ЧТО значит на моем месте? Ты – мать.

Л.: Да нет, я не потому, чтобы что, а потому, что так как бы нужно.

Е. Е.: Так как же?

Л.: Не знаю. Я думаю, сегодня достаточно тепло. Лужи. Даже тает. Я думаю, можно отпустить Наташу в синих штанишках.

Е. Е.: В школу.

Л.: Да. В синих штанишках.

Е. Е.: Ну решай. Я полагаю, сегодня достаточно тепло, ведь правда?

Л.: Да. Вон лужи какие. Ну куда девочку наряжать в красные.

Е. Е.: Действительно. Нет, о красных и речи быть не может.

Л.: Значит, отправляем в синих?

Е. Е.: Думаю, в синих. А ты как думаешь?

Л.: Ведь сегодня тепло, в красных ребенку будет жарко, а какой смысл, если ребенку жарко? Придется синие.

Е. Е.: Да. Пусть будут синие. Ведь сегодня все тает… Темно что-то.

Зажигает свет. Передняя освещается. Продолжая разговаривать, Е. Е. и Л. удаляются на кухню. Передняя пуста. Одиноко горит лампа под потолком.

Дорожный знак[20]

Ложа Анкиного арбалета была выточена из черной пластмассы, а тетива была из хромистой стали и натягивалась одним движением бесшумно скользящего рычага. Антон новшеств не признавал: у него было доброе боевое устройство в стиле Генриха Наварры – окованное черной медью, с колесиком, на которое наматывался шнур из воловьих жил. Что касается Пашки, то он взял пневматический карабин. Арбалеты он считал детством человечества, так как был ленив и не способен к столярному ремеслу.

Они причалили к северному берегу, где из желтого песчаного обрыва торчали корявые корни мачтовых сосен. Анка бросила рулевое весло и оглянулась. Солнце уже поднялось над лесом, и все было голубое, зеленое и желтое – голубой туман над озером, темно-зеленые сосны и желтый берег на той стороне. И небо над всем этим было ясное, белесовато-синее.

– Ничего там нет, – сказал Пашка.

Ребята сидели, перегнувшись через борт, и глядели в воду.

– Громадная щука, – уверенно сказал Антон.

– С вот такими плавниками? – спросил Пашка.

Антон промолчал. Анка тоже посмотрела в воду, но увидела только собственное отражение.

– Искупаться бы, – сказал Пашка, запуская руку по локоть в воду. – Холодная, – сообщил он.

Антон перебрался на нос и спрыгнул на берег. Лодка закачалась. Антон взялся за борт и выжидательно посмотрел на Пашку. Тогда Пашка поднялся, заложил весло за шею, как коромысло, и, извиваясь нижней частью туловища, пропел:

Старый шкипер Вицлипуцли!

Ты, приятель, не заснул?

Берегись, к тебе несутся

Стаи жареных акул!

Антон молча рванул лодку.

– Эй-эй! – закричал Пашка, хватаясь за борта.

– Почему – жареных? – спросила Анка.

– Не знаю, – ответил Пашка. Они выбрались из лодки. – А верно – здорово? Стаи жареных акул!

Они потащили лодку на берег. Ноги проваливались во влажный песок, где было полным-полно высохших иголок и сосновых шишек. Лодка была тяжелая и скользкая, но они выволокли ее до самой кормы и остановились, тяжело дыша.

– Ногу отдавил, – сказал Пашка и принялся поправлять красную повязку на голове. Он внимательно следил за тем, чтобы узел повязки был точно над правым ухом, как у голландских пиратов. – Жизнь не дорога, о-хэй! – заявил он.

Анка сосредоточенно сосала палец.

– Занозила? – спросил Антон.

– Нет. Содрала. У кого-то из вас такие когти…

– Ну-ка, покажи.

Она показала.

– Да, – сказал Антон. – Травма. Ну, что будем делать?

– На пле-чо! – и вдоль берега, – предложил Пашка.

– Стоило тогда вылезать из лодки, – сказал Антон.

– На лодке и курица может, – объяснил Пашка. – А по берегу тростники – раз, обрывы – два, омуты – три. С налимами. И сомы есть.

– Стаи жареных сомов, – сказал Антон.

– А ты в омут нырял?

– Ну нырял.

– Я не видел. Не довелось как-то увидеть.

– Мало ли чего ты не видел.

Анка повернулась к ним спиной, подняла арбалет и выстрелила в сосну шагах в двадцати. Посыпалась кора.

– Здорово, – сказал Пашка и сейчас же выстрелил из карабина. Он целился в Анкину стрелу, но промазал. – Дыхание не задержал, – объяснил он.

– А если бы задержал? – спросил Антон. Он смотрел на Анку.

Анка сильным движением оттянула рычаг тетивы. Мускулы у нее были отличные. Антон с удовольствием смотрел, как прокатился под смуглой кожей твердый шарик бицепса.

Анка очень тщательно прицелилась и выстрелила еще раз. Вторая стрела с треском воткнулась в ствол немного ниже первой.

– Зря мы это делаем, – сказала Анка, опуская арбалет.

– Что? – спросил Антон.

– Деревья портим, вот что. Один малёк вчера стрелял в дерево из лука, так я его заставила зубами стрелы выдергивать.

– Пашка, – сказал Антон, – сбегал бы, у тебя зубы хорошие.

– У меня зуб со свистом, – ответил Пашка.

– Ладно, – сказала Анка. – Давайте что-нибудь делать.

– Неохота мне лазить по обрывам, – сказал Антон.

– Мне тоже неохота. Пошли прямо.

– Куда? – спросил Пашка.

– Куда глаза глядят.

– Ну? – сказал Антон.

– Значит, в сельву, – сказал Пашка. – Тошка, пошли на Забытое Шоссе. Помнишь?

– Еще бы.

– Знаешь, Анечка… – начал Пашка.

– Я тебе не Анечка, – резко сказала Анка. Она терпеть не могла, когда ее называли как-нибудь еще. Антон это хорошо запомнил. Он быстро сказал:

– Забытое Шоссе. По нему не ездят. И на карте его нет. И куда идет – совершенно неизвестно.

– А вы там были?

– Были. Но не успели исследовать.

– Дорога из ниоткуда в никуда, – изрек оправившийся Пашка.

– Это здорово, – сказала Анка. Глаза у нее стали как черные щелки. – Пошли. К вечеру дойдем?

– Ну что ты! До полудня дойдем.

Они полезли вверх по обрыву. На краю обрыва Пашка обернулся. Внизу было синее озеро с желтоватыми проплешинами отмелей, лодка на песке и большие расходящиеся круги на спокойной маслянистой воде у берега – вероятно, это плеснула та самая щука. И Пашка ощутил обычный неопределенный восторг, как всегда, когда они с Тошкой удирали из интерната и впереди был день полной независимости, с неразведанными местами, с земляникой, с горячими безлюдными лугами, с серыми ящерицами, с ледяной водой в неожиданных родниках. И, как всегда, ему захотелось заорать и высоко подпрыгнуть, и он немедленно сделал это, и Антон, смеясь, поглядел на него, и он увидел в глазах Антона совершенное понимание. А Анка вложила два пальца в рот и лихо свистнула, и они вошли в лес.

Лес был сосновый и редкий, под ногами скользила опавшая хвоя. Косые солнечные лучи падали между прямых стволов, и земля была вся в золотых пятнах. Пахло смолой, озером и земляникой, где-то в небе верещали невидимые пичужки.

Анка шла впереди, держа арбалет под мышкой, и время от времени нагибалась за кровавыми лакированными ягодами земляники. Антон шел следом с добрым боевым устройством Генриха Наварры на плече. Колчан с добрыми боевыми стрелами тяжко похлопывал его по заду. Он шел и поглядывал на Анкину шею – загорелую, почти черную, с выступающими позвонками. Иногда он озирался, ища Пашку, но Пашки не было видно, только по временам то справа, то слева вспыхивала на солнце его красная повязка. Антон представил себе, как Пашка бесшумно скользит между соснами с карабином наготове, вытянув вперед хищное худое лицо с облупленным носом. Пашка крался по сельве, а сельва не шутит. «Сельва, приятель, спросит, и надо успеть ответить», – подумал Антон и пригнулся было, но впереди была Анка, и она могла оглянуться. Получилось бы нелепо.

Анка оглянулась и спросила:

– Вы ушли тихо?

Антон пожал плечами:

– Кто же уходит громко?

– Я, кажется, все-таки нашумела, – озабоченно сказала Анка. – Я уронила таз, и вдруг в коридоре шаги. Наверное, Дева Катя – она сегодня в дежурных. Пришлось прыгать в клумбу. Как ты думаешь, Тошка, что за цветы растут на этой клумбе?

Антон сморщил лоб.

– У тебя под окном… Не знаю. А что?

– Очень упорные цветы. «Не гнет их ветер, не валит буря». В них прыгают несколько лет, а им хоть бы что.

– Интересно, – сказал Антон глубокомысленно. Он вспомнил, что под его окном тоже клумба с цветами, которые «не гнет ветер и не валит буря». Но он никогда не обращал на это внимания.

Анка остановилась, подождала его и протянула горсть земляники. Антон аккуратно взял три ягоды.

– Бери еще, – сказала Анка.

– Спасибо, – сказал Антон. – Я люблю собирать по одной. А Дева Катя вообще ничего, верно?

– Это кому как, – сказала Анка. – Когда человеку каждый вечер заявляют, что у него ноги то в грязи, то в пыли…

Она замолчала. Было удивительно хорошо идти с нею по лесу плечом к плечу, вдвоем, касаясь голыми локтями, и поглядывать на нее – какая она красивая, ловкая и необычно доброжелательная и какие у нее большие серые глаза с черными ресницами.

– Да, – сказал Антон, протягивая руку, чтобы снять блеснувшую на солнце паутину. – Уж у нее-то ноги не пыльные. Если тебя через лужи носят на руках, тогда, понимаешь, не запылишься…

– Кто это ее носит?

– Генрих с метеостанции. Знаешь, здоровый такой, с белыми волосами.

– Правда?

– А чего такого? Каждый малёк знает, что они влюблены.

Они опять замолчали. Антон глянул на Анку. Глаза у Анки были как черные щелочки.

– А когда это было? – спросила она.

– Да было в одну лунную ночь, – ответил Антон без всякой охоты. – Только ты смотри не разболтай.

Анка усмехнулась.

– Никто тебя за язык не тянул, Тошка, – сказала она. – Хочешь земляники?

Антон машинально сгреб ягоды с испачканной ладошки и сунул в рот. «Не люблю болтунов, – подумал он. – Терпеть не могу трепачей». Он вдруг нашел аргумент:

– Тебя тоже когда-нибудь будут таскать на руках. Тебе приятно будет, если начнут об этом болтать?

– Откуда ты взял, что я собираюсь болтать? – рассеянно сказала Анка. – Я вообще не люблю болтунов.

– Слушай, что ты задумала?

– Ничего особенного. – Анка пожала плечами. Немного погодя она доверительно сообщила: – Знаешь, мне ужасно надоело каждый божий вечер дважды мыть ноги.

«Бедная Дева Катя, – подумал Антон. – Это тебе не сельва».

Они вышли на тропинку. Тропинка вела вниз, и лес становился все темнее и темнее. Здесь буйно росли папоротник и высокая сырая трава. Стволы сосен были покрыты мхом и белой пеной лишайников. Но сельва не шутит. Хриплый голос, в котором не было ничего человеческого, неожиданно проревел:

– Стой! Бросай оружие – ты, hombre, и ты, mañana!

Когда сельва спрашивает, надо успеть ответить. Точным движением Антон сшиб Анку в папоротники налево, а сам прыгнул в папоротники направо, покатился и залег за гнилым пнем. Хриплое эхо еще отдавалось в стволах сосен, а тропинка была уже пуста. Наступила тишина.

Антон, завалившись набок, вертел колесико, натягивая тетиву. Хлопнул выстрел, на Антона посыпался какой-то мусор. Хриплый нечеловеческий голос сообщил:

– Hombre поражен в пятку!

Антон застонал и подтянул ногу.

– Да не в эту, в правую, – поправил голос. Было слышно, как Пашка хихикает. Антон осторожно выглянул из-за пня, но ничего не было видно в сумеречной зеленой каше.

В этот момент раздался пронзительный свист и шум, как будто упало дерево.

– Уау! – сдавленно заорал Пашка. – Пощады! Пощады! Не убивайте меня!

Антон сразу вскочил. Навстречу ему из папоротников пятясь вылез Пашка. Руки его были подняты над головой. Голос Анки спросил:

– Тошка, ты видишь его?

– Как на ладони, – одобрительно отозвался Антон. – Не поворачиваться! – крикнул он Пашке. – Руки за голову!

Пашка покорно заложил руки за голову и объявил:

– Я ничего не скажу.

– Что полагается с ним делать, Тошка? – спросила Анка.

– Сейчас увидишь, – сказал Антон и удобно уселся на пень, положив арбалет на колени. – Имя! – рявкнул он голосом Руматы-Освободителя.

Пашка изобразил спиной презрение и неповиновение. Антон выстрелил. Тяжелая стрела с треском вонзилась в ветку над Пашкиной головой.

– Ого! – сказал голос Анки.

– Меня зовут Себастиан Перейра, – неохотно признался Пашка. – «И здесь он, по-видимому, ляжет – один из тех, что были с ним».

– Известный насильник и убийца, – пояснил Антон. – Но он никогда ничего не делает даром. Кто послал тебя?

– Меня послал господин мой Великий Альвец, – соврал Пашка.

Антон презрительно сказал:

– Вот эта рука оборвала нить зловонной жизни Альвеца два года назад в пылающем Порто-дель-Карто.

– Давай я всажу в него стрелу, – предложила Анка.

– Я совершенно забыл, – поспешно сказал Пашка. – В действительности меня послал мистер Джон Гопкинс. Он обещал мне два миллиона кило стерлингов за ваши головы.

Антон хлопнул себя по коленям.

– Вот брехун! – вскричал он. – Да кто же не знает, что Гопкинс со всей своей компанией уже год как национализирован!

– Можно, я все-таки всажу в него стрелу? – кровожадно спросила Анка.

Антон демонически захохотал.

– Между прочим, – сказал Пашка, – у тебя отстрелена правая пятка. Пора бы тебе истечь кровью.

– Дудки! – возразил Антон. – Во-первых, я все время жую кактус пейотль, а во-вторых, две прекрасные индианки уже перевязали мне раны.

Папоротники зашевелились, и Анка вышла на тропинку. На щеке ее была царапина, колени были вымазаны в земле и зелени.

– Пора бросить его в болото, – объявила она. – Когда враг не сдается, его уничтожают.

Пашка опустил руки.

– Понимаешь, – сказал он, – я никак не думал, что ты войдешь в игру.

– А надо было думать! – сказал Антон и тоже вышел на тропинку. – Сельва не шутит, грязный наемник.

Анка вернула Пашке карабин.

– Вы что – всегда так палите друг в друга? – спросила она с завистью.

– А как же! – удивился Пашка. – Что нам – кричать «кх, кх, пу, пу!», что ли? В игре нужен элемент риска!

Антон небрежно сказал:

– Например, мы часто играем в Вильгельма Телля.

– По очереди, – подхватил Пашка. – Сегодня я стою с яблоком, а завтра он.

Анка оглядела их.

– Вот как? – медленно сказала она. – Интересно было бы посмотреть.

– Мы бы с удовольствием, – ехидно сказал Антон. – Яблока вот нет.

Пашка широко ухмылялся. Тогда Анка сорвала у него с головы пиратскую повязку и быстро свернула из нее длинный кулек.

– Яблоко – это условность, – сказала она. – Вот отличная мишень. Сыграем в Вильгельма Телля.

Антон взял красный кулек и внимательно осмотрел его. Он взглянул на Анку – глаза у нее были как щелочки. А Пашка развлекался – ему было весело. Антон протянул ему кулек.

– «В тридцати шагах промаха в карту не дам, – ровным голосом сказал он. – Разумеется, из знакомых пистолетов».

– «Право? – сказала Анка и обратилась к Пашке: – А ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?»

Пашка пристраивал колпак на голове.

– «Когда-нибудь мы попробуем, – сказал он, скаля зубы. – В свое время я стрелял не худо».

Антон повернулся и пошел по тропинке, вслух считая шаги.

– Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…

Пашка что-то сказал – Антон не расслышал, – и Анка громко рассмеялась. Как-то слишком громко.

– Тридцать, – сказал Антон и повернулся.

На тридцати шагах Пашка выглядел совсем маленьким. Красный треугольник кулька торчал у него на голове как шутовской колпак. Пашка ухмылялся. Он все еще играл. Антон нагнулся и стал неторопливо натягивать тетиву.

– Благословляю тебя, отец мой Вильгельм! – крикнул Пашка. – И благодарю тебя за все, что бы ни случилось.

Антон наложил стрелу и выпрямился. Пашка и Анка смотрели на него. Они стояли рядом. Тропинка была как темный сырой коридор между высоких зеленых стен. Антон поднял арбалет. Боевое устройство Генриха Наварры стало необычайно тяжелым. «Руки дрожат, – подумал Антон. – Плохо. Зря». Он вспомнил, как зимой они с Пашкой целый час кидали снежки в чугунную шишку на столбе ограды. Кидали с двадцати шагов, с пятнадцати и с десяти, и никак не могли попасть. А потом, когда уже надоело и они уходили, Пашка небрежно, не глядя бросил последний снежок и попал. Антон изо всех сил вдавил приклад в плечо. «Анка стоит слишком близко», – подумал он. Он хотел было крикнуть ей, чтобы она отошла, но понял, что это было бы глупо. «Выше. Еще выше… Еще…» Его вдруг охватила уверенность, что, если он даже повернется к ним спиной, фунтовая стрела все равно вонзится точно в Пашкину переносицу между веселыми зелеными глазами. Он открыл глаза и посмотрел на Пашку. Пашка больше не ухмылялся. А Анка медленно-медленно поднимала руку с растопыренными пальцами, и лицо у нее было напряженное и очень взрослое. Тогда Антон поднял арбалет еще выше и нажал на спусковой крючок. Он не видел, куда ушла стрела.

– Промазал, – сказал он очень громко.

Переступая на негнущихся ногах, он двинулся по тропинке. Пашка вытер красным кульком лицо, встряхнув, развернул его и стал повязывать голову. Анка нагнулась и подобрала свой арбалет. «Если она этой штукой трахнет меня по голове, – подумал Антон, – я ей скажу спасибо». Но Анка даже не взглянула на него.

Она повернулась к Пашке и спросила:

– Пошли?

– Сейчас, – сказал Пашка.

Он посмотрел на Антона и молча постучал себя согнутым пальцем по лбу.

– А ты уже испугался, – сказал Антон.

Пашка еще раз постучал себя пальцем по лбу и пошел за Анкой. Антон плелся следом и старался подавить в себе сомнения.

«А что я, собственно, сделал? – вяло думал он. – Чего они надулись? Ну Пашка ладно, он испугался. Только еще не известно, кто больше трусил – Вильгельм-папа или Телль-сын. Но Анка-то чего? Надо думать, перепугалась за Пашку. А что мне было делать? Вот тащусь за ними, как родственник. Взять и уйти. Поверну сейчас налево, там хорошее болото. Может, сову поймаю». Но он даже не замедлил шага. «Это значит навсегда», – подумал он. Он читал, что так бывает очень часто.

Они вышли на заброшенную дорогу даже раньше, чем думали. Солнце стояло высоко, было жарко. За шиворотом кололись хвойные иголки. Дорога была бетонная, из двух рядов серо-рыжих растрескавшихся плит. В стыках между плитами росла густая сухая трава. На обочинах было полно пыльного репейника. Над дорогой с гудением пролетали бронзовки, и одна нахально стукнула Антону прямо в лоб. Было тихо и томно.

– Глядите! – сказал Пашка.

Над серединой дороги на ржавой проволоке, протянутой поперек, висел круглый жестяной диск, покрытый облупившейся краской. Судя по всему, там был изображен желтый прямоугольник на красном фоне.

– Что это? – без особого интереса спросила Анка.

– Автомобильный знак, – сказал Пашка. – «Въезд запрещен».

– «Кирпич», – добавил Антон.

– А зачем он? – спросила Анка.

– Значит, вон туда ехать нельзя, – пояснил Пашка.

– А зачем тогда дорога?

Пашка пожал плечами.

– Это же очень старое шоссе, – сказал он.

– Анизотропное шоссе, – заявил Антон. Анка стояла к нему спиной. – Движение только в одну сторону.

– Мудры были предки, – задумчиво сказал Пашка. – Этак едешь-едешь километров двести, вдруг – хлоп! – «кирпич». И ехать дальше нельзя, и спросить не у кого.

– Представляешь, что там может быть за этим знаком, – сказала Анка. Она огляделась. Кругом на много километров был безлюдный лес, и не у кого было спросить, что там может быть за этим знаком. – А вдруг это вовсе и не «кирпич»? – сказала она. – Краска-то вся облупилась…

Тогда Антон тщательно прицелился и выстрелил. Было бы здорово, если бы стрела перебила проволоку и знак упал бы прямо к ногам Анки. Но стрела попала в верхнюю часть знака, пробила ржавую жесть, и вниз посыпалась только высохшая краска.

– Дурак, – сказала Анка, не оборачиваясь.

Это было первое слово, с которым она обратилась к Антону после игры в Вильгельма Телля. Антон криво улыбнулся.

– And enterprises of great pitch and moment, – произнес он, – with this regard their currents turn awry and lose the name of action[21].

Верный Пашка закричал:

– Ребята, здесь прошла машина! Уже после грозы! Вон трава примята! И вот…

«Везет Пашке», – подумал Антон. Он стал разглядывать следы на дороге и тоже увидел примятую траву и черную полосу от протекторов в том месте, где автомобиль затормозил перед выбоиной в бетоне.

– Ага! – сказал Пашка. – Он выскочил из-под знака!

Это было ясно каждому, но Антон возразил:

– Ничего подобного, он ехал с той стороны.

Пашка поднял на него изумленные глаза.

– Ты что – ослеп?

– Он ехал с той стороны, – упрямо повторил Антон. – Пошли по следу.

– Ерунду ты городишь! – возмутился Пашка. – Во-первых, никакой порядочный водитель не поедет под «кирпич». Во-вторых, смотри: вот выбоина, вот – тормозной след… Так откуда он ехал?

– Что мне твои порядочные! Я сам непорядочный, и я пойду под знак.

Пашка взбеленился.

– Иди куда хочешь! – сказал он, слегка заикаясь. – Недоумок. Совсем обалдел от жары!

Антон повернулся и, глядя прямо перед собой, пошел под знак. Ему хотелось только одного: чтобы впереди оказался какой-нибудь взорванный мост и чтобы нужно было прорваться на ту сторону. «Какое мне дело до этого порядочного, – думал он. – Пусть идут куда хотят… Со своим Пашенькой». Он вспомнил, как Анка срезала Пашку, когда тот назвал ее Анечкой, и ему стало немного легче. Он оглянулся.

Пашку он увидел сразу: Себастиан Перейра, согнувшись в три погибели, шел по следу таинственной машины. Ржавый диск над дорогой тихонько покачивался, и сквозь дырку мелькало синее небо. А на обочине сидела Анка, уперев локти в голые колени и положив подбородок на сжатые кулаки.

Они возвращались уже в сумерках. Ребята гребли, а Анка сидела на руле. Над черным лесом поднималась красная луна, неистово вопили лягушки.

– Так здорово все было задумано, – сказала Анка грустно. – Эх, вы!

Ребята промолчали. Затем Пашка вполголоса спросил:

– Тошка, что там было под знаком?

– Взорванный мост, – ответил Антон. – И скелет фашиста, прикованный цепями к пулемету. – Он подумал и добавил: – Пулемет весь врос в землю…

– Н-да, – сказал Пашка. – Бывает.

Дорога под знаком обрывалась у реки. Вероятно, когда-то там был паром.

Машина времени[22]

(почти по Г. Дж. Уэллсу)

Путешественник по Времени рассказывал нам странные вещи.

– Следите за мной внимательно, – говорил он. – Я буду опровергать одну общепринятую мысль. Собственно, я ее уже опроверг. Но чтобы вы поверили моему рассказу…

– Вряд ли мы ему поверим, – сразу заявил рыжеволосый Филя, большой спорщик.

– И тем не менее моя Машина времени стоит в соседней комнате и требует ремонта после первого путешествия.

– Я где-то об этом читал, – сказал Читатель.

– Возможно. Но не нужно меня перебивать, иначе…

– Не будете же вы утверждать, – укоризненно сказал Филя, – что путешествие по времени возможно? Эйнштейн…

– Я не имею в виду физического времени.

– Время есть форма существования материи, – пробубнил Философ, не открывая глаз.

– Я говорю не о физическом времени. Произвольно передвигаться по физическому времени, по-видимому, действительно невозможно. Однако существует еще время описываемое! Последовательность исторических событий в преломлении творческого воображения.

– Идеализм, – сказал Философ и открыл один глаз.

– Нет! Миры, в которых живут и действуют Анна Каренина, Дон Кихот, Пантагрюэль…

– Это я все читал, – поспешно сказал Читатель.

– Они реально существуют, эти миры, – сказал Путешественник. – Миры описываемого прошлого. Миры, созданные Толстым, Сервантесом, Рабле. Правда, там я еще не был. Зато и был в описываемом будущем. Теперь я знаю, что оно дискретно. Мне пришлось преодолевать гигантские временные интервалы, еще не затронутые воображением наших фантастов и утопистов… Там царит тьма, озаряемая только заревом пожарищ и ядерных взрывов за Железной Стеной…

– За какой стеной? – спросил Филя недоверчиво.

– Давайте, я расскажу все по порядку, – предложил Путешественник и начал рассказ.

* * *

Это был мой первый полет, и я чувствовал себя неуверенно. Машина шла скачками, то и дело натыкаясь на призрачные развалины античных и средневековых утопий. Я видел куполообразные здания, над которыми кружились чрезвычайно странные аппараты, похожие на летучих мышей. Сначала мне показалось, что они все горят, но потом я понял: дым у них идет из больших конических труб. Людей видно не было. Только раз рядом со мной возник босой человек в белой хламиде, со свитком пергамента в одной руке и с лопатой в другой. Этот человек стоял возле меня в течение пятидесяти лет и, судя по движению его губ, говорил без остановки. Потом передо мной замелькали более отчетливые образы, и я затормозил.

Я очутился на улице города, и меня куда-то повезли. Присмотревшись, я понял, что стою со своей Машиной на ленте движущегося тротуара. Огромные здания со сферическими куполами проплывали мимо. Вокруг кишел народ. Множество скромных, но значительных людей прогуливалось взад и вперед и непонятно говорило о различных достижениях науки и техники. Были здесь и здоровенные молодцы в комбинезонах, которые, обнявшись, орали песни. Кажется, это были иностранцы. На углу двое юношей возились с несложным механическим устройством. «Изобретем, – говорил один из них. – Во что бы то ни стало изобретем». Другой озабоченно спрашивал: «Куда бы это реактор привесить? Нестирающиеся шины мы пристроили, но вот как быть с реактором?» В устройстве можно было легко узнать велосипед.

Я слез с тротуара на большой площади, забитой людьми и звездолетами. Играла музыка, произносились речи. Многие читали стихи. Стихи были либо знакомые, либо плохие, но из глаз слушателей струились слезы. Я вдруг понял, что присутствую при социальном катаклизме: половина населения расставалась с другой половиной. Это было похоже на тотальную мобилизацию. Мужчины отправлялись в космос (на Венеру, Марс, некоторые – в центр Галактики), а женщины оставались их ждать и занимали очередь в огромное здание с надписью «Пантеон-Рефрижератор». Рядом со мной юноша в голубом комбинезоне прощался с девушкой в розовом платье. «Я хотела бы стать астральной пылью, – монотонно говорила девушка. – Я бы космическим облаком обняла твой корабль…» Юноша благоговейно внимал.

Я подумал, что попал вовремя. Запоздай я на час, и в городе остались бы только замороженные на сотни тысяч лет женщины. И тут внимание мое привлекла высокая серая стена, огораживающая площадь с запада. Над стеной поднимались клубы жирного черного дыма. «Что это там?» – спросил я красивую женщину, понуро бредущую к Пантеону. «Железная Стена», – отвечала она, не останавливаясь. Над толпой грянули сводные оркестры, мои нервы не выдержали, я вскочил на Машину и рванул рычаг. Я еще успел заметить, как над городом взлетели тысячи звездолетов, а затем все вокруг, кроме таинственной стены, заволоклось фосфоресцирующим туманом.

Время от времени город вновь обступал меня, и с каждым разом здания его становились все выше, сферических куполов становилось все больше, а звездолетов на площади становилось все меньше. Из-за стены непрерывно шел дым.

Я остановился, когда с площади исчез последний звездолет. Тротуары двигались. Парней в комбинезонах больше не было, зато увеличилось число скромных людей, гуляющих по двое и по трое. Они по-прежнему говорили о науке, и, кажется, теми же словами. Один разглагольствовал о скульптуре, но так нудно и банально, что мне стало стыдно за него. Впрочем, слушателей у него хватало, и слушали его жадно. По тротуарам бегали металлические паукообразные машины. Не успел я оглянуться, как одна из них почистила мне ботинки. Проехала большая белая цистерна и, мигая многочисленными лампочками, опрыскала меня духами.

Вдруг раздался громовой треск, и с неба свалилась громаднейшая ржавая ракета. Большая толпа двинулась посмотреть. В толпе разговаривали. «Это „Звезда мечты“, она стартовала двести лет назад, но благодаря эйнштейновскому сокращению времени для экипажа прошло всего два года». – «Благодаря чему?.. Ах, Эйнштейн… Да, мы это проходили в школе во втором классе». Из ржавой ракеты выкарабкался одноглазый человек без левой руки и правой ноги. «Земля?» – раздраженно спросил он. «Земля», – ответила толпа. «Слава богу», – сказал человек, и его никто не понял.

Увечный человек начал читать речь, в которой призывал всех лететь на планету Хош-ни-Хош освобождать братьев по разуму, стенающих под властью свирепого диктатора. Рев дюз заглушил его слова. На площадь спускались еще три ржавые ракеты. Из Пантеона-Рефрижератора бежали заиндевевшие женщины. Я понял, что попал в эпоху возвращений, и включил двигатель.

Город исчез и больше не появлялся. Осталась только стена, за которой с удручающим однообразием полыхали зарницы и валил черный дым. Это было страшное зрелище: совершенная пустота и только зловещая стена на западе. Наконец вспыхнул яркий свет, и я тотчас остановился.

Вокруг расстилалась безлюдная цветущая страна. Бродили тучные стада. На горизонте виднелись прозрачные купола, виадуки и спиральные спуски. Совсем рядом на западе по-прежнему возвышалась стена.

Кто-то тронул меня за колено. Я вздрогнул. Возле меня стоял маленький мальчик с глубоко посаженными горящими глазами. «Твой аппарат поврежден?» – спросил он мелодично. «Взрослым надо говорить „вы“», – машинально заметил я. Сначала он удивился, но потом посветлел лицом. «Ах да, припоминаю. В Эпоху Принудительной Вежливости так было принято. И если обращение на „ты“ дисгармонирует с твоими субэмоциональными вибронуклеотрясоидами, я охотно удовольствуюсь любым иным». Он присел на корточки перед Машиной и произнес еще несколько слов, которых я совершенно не понял. Это был славный мальчуган, здоровенький, ухоженный, но слишком серьезный, на мой взгляд.

За стеной оглушительно затрещало, и мы оба обернулись. Я увидел, как жуткая чешуйчатая рука о восьми пальцах ухватилась за гребень стены, напряглась, разжалась и исчезла. «Мальчик, что это за стена?» – спросил я. Он обратил на меня серьезный застенчивый взгляд. «Это Железная Стена, – ответил он. – Мне неизвестна этимология этих слов, но я знаю, что она разделяет два мира – Мир Гуманного Воображения и Мир Страха Перед Будущим. Этимологию слова „страх“ я тоже не знаю». – «А нельзя посмотреть, что там творится?» – «Конечно, можно. Вот коммуникационная амбразура». Это была низенькая арка, закрытая броневой дверью. Я взялся за щеколду. «Иди, – сказал мальчик. – Но помни – если с тобой что-нибудь случится, ты будешь отвечать перед Советом Сорока Миллиардов!»

Я приоткрыл дверь. Трах! Бах! Уау! Аи-и! Ду-ду-ду-ду! Все мои органы чувств были травмированы одновременно. Я увидел красивую блондинку, голую и длинноногую, палившую сразу из двух автоматов в некрасивого брюнета, от которого при каждом попадании летели красные брызги. Я услышал треск выстрелов, гул бомбардировки, вопли и рев чудовищ. Я обонял неописуемый смрад гнилого горелого небелкового мяса. Раскаленный ветер недалекого атомного взрыва опалил мое лицо. А на языке я ощущал отвратительный вкус рассеянной в воздухе протоплазмы. Я захлопнул дверь, едва не прищемив себе голову. Мальчик исчез. Испугавшись, что он побежал жаловаться в Совет Сорока Миллиардов, я бросился к Машине.

Теперь я бросился вперед не меньше чем на миллион лет, а когда остановился, то даже застонал от разочарования: невдалеке опять высился громадный Пантеон-Рефрижератор, с неба спускалась ракета в виде шара, а за стеной по-прежнему поднимался дым и вспыхивали ядерные взрывы. Шар приземлился. Из него вышел давешний пилот в голубом, а из Пантеона появилась пятнистая от пролежней девица в розовом. Они взялись за руки. Поодаль, чуть смущаясь, индифферентно стоял какой-то старикан и ловил золотых рыбок. Голубой пилот и розовая девушка затянули речь. Я торопливо дал задний ход.

* * *

Путешественник замолчал и опасливо взглянул на Философа. Философ дремал. Филя сказал решительно:

– Не верю.

– Очень интересно, – промямлил Читатель. – Маловато приключений… И потом, я все это где-то уже читал.

– Естественно, – сказал Путешественник, пожимая плечами. – Ведь я рассказал вам о посещении описываемого будущего…

И тогда в голову мне пришла забавная мысль.

– Простите, – сказал я. – А нельзя ли с помощью вашей машины посетить описываемое настоящее?

К вопросу о циклотации[23]

Я обрабатывал дневники за складным столиком. День был жаркий, и я сидел в ватных штанах и сапогах, но голый по пояс.

Этот человек вышел из-за палатки и остановился в нерешительности, поглядывая на меня исподлобья. Я не очень удивился, то есть не удивился его появлению. К нам иногда заходили гости: чабаны, молчаливые деликатные люди; туристы, изможденные, как солдаты на походе; местное начальство, верхами, на громадных лошадях. Но таких посетителей я еще никогда здесь не видел. Он явно не был ни балкарцем, ни кабардинцем, ни карачаевцем, внешность у него была чисто русская, более того, сугубо городская: бледные щеки, модная прическа, хорошо вымытые руки. И одет он был странно – в отличный современный костюм и остроносые туфли. Это в ста километрах от ближайшего города, в мокрых горах, где дороги грязны и разбиты. Он не поздоровался. Он просто спросил:

– А вы что делаете?

Было такое впечатление, будто он только что задавал этот вопрос другим людям.

– Работаю, – ответил я немного растерянно. Я подумал, что он, может быть, приехал инспектировать нашу точку.

– Я понимаю, что вы работаете, – сказал он. – Я хотел спросить: над чем работаете? Чем занимаетесь?

– Над чем работаю?.. А в чем дело?

– Я просто так… – Он огляделся. – Мне интересно… Вот палатки тут у вас… А это что такое?

– Это? Это телескоп. Называется ТЭМ-140.

– Тэм сто сорок… – повторил он тихо.

– Телескоп экспедиционный менисковый, – пояснил я. – Диаметр объектива – сто сорок миллиметров.

– Миллиметров… – Он поднял брови. – Объектив.

Да кто он такой, в самом деле, подумал я. Чего ему надо? Я спросил:

– Вы не с базы?

– База… Нет, я не с базы… А почему он под чехлом?

– Чтобы солнце не раскаляло. Вы не турист?

Он замялся:

– Пожалуй, меня можно назвать туристом. А что вы с ним делаете?

– С кем? Ах, с телескопом?.. Ну что делают с телескопом? Мы наблюдаем.

– Что наблюдаете?

– Качество изображений.

– Качество… – Он опять поднял брови. – Ну и что же?

– Слушайте… – начал я решительно и замялся. Я хотел объяснить ему, что занят и вообще не могу говорить на произвольные темы с незнакомым человеком, но мне вдруг стало неловко, было что-то детское в его вопросах, не похожее на праздное любопытство.

Он глядел на меня испуганными круглыми глазами.

– Присаживайтесь, – сказал я. – Хотите чаю?

Он помотал головой:

– Нет, я не хочу чаю. Но я сяду.

Он поднял с земли складной стул, нерешительно повертел его в руках, раскрыл и осторожно сел. Мы помолчали.

– Я вижу, вы не местный, – сказал я.

– Н-нет…

– Издалека?

– Из центра, – сказал он.

– Из центра? Из какого центра?

– Из центрального, – сказал он простодушно. – Я прибыл из города.

– Что же вы, по воздуху летели? – спросил я подозрительно.

– Н-нет… А что?

– Пешком? Слишком уж у вас чистые туфли.

– Как… чистые? – Он покраснел и задвигал ногами. – Ну и что же, что чистые?

– Ну, знаете… – сказал я и вытянул свои ноги в сапогах. Сапоги имели довольно обычный для этих мест вид. – Вот полюбуйтесь.

– Ах, вы это имеете в виду? – сказал он, вдруг просияв. – Но у меня тоже так!

С этого момента все и началось. Оказалось, что на нем тоже сапоги – огромные сапоги, заляпанные черной грязью. Я испытал что-то вроде удара, когда это увидел. Я подумал, что либо сплю сейчас, либо спал, когда он появился.

– Все это не имеет значения, – сказал он успокоительно. – Я только хочу понять, что у вас к чему…

– Как вы это сделали? – спросил я, облизывая губы.

– Совершенно не имеет значения, – сказал он нетерпеливо. – Это лишь фокус.

– Вы что – фокусник?

– Да, я фокусник. Это фокус. Или, например, вот… – Он вытянул ладонь, и на ней появилась монетка, затем он повернул ладонь, и монетка исчезла. – Всего лишь фокус, – повторил он.

– Очень интересно, – проговорил я. – Всегда мечтал побеседовать с фокусником.

Честно говоря, я уже тогда понимал, что он не фокусник, но уж так мы устроены, что стараемся все необычное немедленно втиснуть в рамки привычных представлений. Век рационализма, ничего не поделаешь…

– А я мечтал побеседовать с ученым, – сказал он. – Ведь вы ученый?

– Д-да… Вернее, научный сотрудник.

– Это не одно и то же?

– Не всегда…

– Не всегда… Ну хорошо, пусть не всегда… А как вы стали ученым?

– Странный вопрос… Учился, читал, работал…

– Я неправильно спросил. Я хотел спросить – почему?

– Что?

– Ну чем вы занимаетесь? Кто вы?

– Астроном.

– Астроном… А зачем?

– Что – зачем? Зачем я астроном?

– Да.

– А зачем вы фокусник?

– Я… Я другое дело.

– Почему это вы – другое дело?

Он нетерпеливо заерзал.

– Я хочу задать вам несколько вопросов, – сказал он. – Можно?

– Можно. Вы и так только и делаете, что задаете вопросы, а я не могу понять, что вам нужно.

На лице его изобразились растерянность и досада, словно он был недоволен собой.

– Да, конечно… Я понимаю. Вы не сердитесь. Я никак не могу… В общем, так. Давайте, я начну так. Что вот это все? – Он обвел рукой вокруг.

– О чем это вы?

– Вот это все… Вы, палатки, телескоп.

– Это экспедиция, – сказал я. – Мы ищем место для установки нового большого телескопа.

– Зачем?

К таким вопросам я привык.

– Телескоп дорогой. Его надо поставить в таком месте, где хороша прозрачность, редко бывают облака, спокойная атмосфера. Чтобы каждую ночь можно было на нем наблюдать. Чтобы он окупил себя, понимаете? Чтобы не простаивал и давал хорошие снимки. – Он напряженно слушал, приоткрыв рот. – Это то же самое, как если строят металлургический завод. На пустом месте его не строят. Сначала стараются разведать мощное месторождение, проверяют, надолго ли хватит запасов руды… Понимаете?

– Понимаю, – сказал он. – А зачем?

– Что – зачем?!

– Нет… это я так… давайте еще что-нибудь про телескопы.

– Про телескоп я уже все рассказал. Вот по всей стране разослали экспедиции. Мы наблюдаем звезды, оцениваем в числах качество изображения. Набираем материал за много дней, а потом будем сравнивать, где он лучше, где хуже. В том месте, где изображения самые хорошие, где самый большой процент ясных ночей, там поставят большой телескоп.

Он слушал внимательно, но у меня было такое чувство, будто его интересует что-то совсем другое.

– Понятно? – спросил я.

– Да. Я только не понимаю, зачем это вам?

– Ну как – зачем? Мы астрономы. Мы исследуем космос…

И тут он словно взорвался.

– Зачем вам космос?! – закричал он. Лицо его перекосилось и пошло пятнами. – Зачем вам все это: космос, телескопы, заводы, овцы?! Вы обречены, понимаете? Разложение… распад… рассинхронизация! – Он выкрикнул несколько странных, совершенно незнакомых мне слов, похожих на научные термины. Я запомнил только одно – что-то похожее на «циклотацию». – Что произошло здесь у вас? Как произошло здесь у вас? Как случилось, что вы стали узнавать, и менять, и исследовать… Объектив! Миллиметр!.. Можно понять – дома. Пусть овцы… Усложнение потребностей. Развитие специализации клеточных колоний… Но космос! Но спутники! И ваша история!.. И вы знаете, помните, и никто понятия не имеет о циклотации!.. Сложнейшая общественная жизнь, политика, войны, расы и племена!.. Интересы, интересы, интересы!.. Человеческие, космические!.. И ваше солнце! Вы сгустили его! И это в условии социальной неразберихи!.. И непонятно, непонятно… – Он дрожал и чуть не плакал. – Я ничего не узнаю здесь… Я хотел совсем другого… Задача ставилась так ограниченно: двухступенчатая циклотация с трехмерным выходом… Некоторое укрупнение клеток. Допускаю. Пусть простейшие, пусть даже растения, зеленый цикл… Хотя не понимаю, почему хлорофилл при светиле такого класса?.. Ну кто мог предвидеть такую эволюцию на базе псевдожизни!..

Я сходил в палатку и принес чайник с холодным чаем. Мне было страшновато. Я не врач и никогда не видел таких сцен. Что-то неприятно извращенное чудилось мне в его словах, в его бреде, в его нервной дрожи. И в то же время я ощущал: все это каким-то образом касается меня лично и всех нас вообще.

– Выпейте-ка, – сказал я по возможности спокойно, наливая чай в чашку.

Он непонимающе уставился на меня.

– Зачем?

– Все бы вам знать – зачем, зачем… Выпейте, успокойтесь.

Он резко отвел мою руку с чашкой.

– Не успокоит это меня, – сказал он с досадой, но уже спокойнее. – Почему вы все такие смешные – успокойтесь, успокойтесь… Я вас должен успокаивать, а не вы меня. Вы понимаете, что вас ждет?

– Кого? – спросил я. – Меня?

– И вас, может быть… Хотя нет, вас – нет. Слишком рано. Но всех остальных, которые будут потом… Диссипация… – Он замолчал, выкатив глаза. – Страшно представить, – пробормотал он. – Все в один день. Сначала старики, потом молодые… Дети останутся среди мертвых, рассыпающихся в порошок… – Его передернуло.

Я, холодея, ждал. Вы представить себе не можете, как страшно и неприятно было на него смотреть. Хорошо одетый, симпатичный человек, с приятным лицом, и вдруг глаза начинают поблескивать и косить, рот передергивается, и несется бред, полный глубокой трагической убежденности.

– Послушайте, – снова начал он, – скажите честно… только не обижайтесь и не думайте, что это глупая шутка… мне совсем не до шуток. Так вот… только честно! У вас никогда не появляется потребность… как бы это объяснить… Словом, вам никогда не хочется войти в воду и делать вот так?

Он стал как-то странно раскачиваться, делая забавные, но очень сложные движения руками и головой. На первый взгляд эти движения были совершенно нелепы, но они не казались никчемными, в них чувствовалась какая-то целеустремленность, что-то они мне напоминали, то ли движения какого-то механизма, то ли чьи-то профессиональные жесты – массажиста, фокусника, гипнотизера… В них ощущалась некая «нужность», это не были движения «просто так». Это были движения «зачем-то». Я следил за ним как зачарованный. Он перестал и посмотрел на меня.

– Нет? Никогда не хотелось?

Я почесал в затылке.

– Знаете, говоря честно – нет. Хотя они что-то мне напоминают, эти ваши эволюции. Не могу только припомнить – что.

Он горестно покивал.

– Да. Понимаю вас. Этого и следовало ожидать.

Он замолчал и глубоко задумался. Я тоже молчал, глядя на него. Я все пытался понять, что это значит, кто он такой и что мне с ним делать, если это сумасшедший. Все-таки больше всего он был похож на сумасшедшего.

– Это и есть циклотация, – сказал он наконец тихо. – Не сама циклотация, но кинематический ритм, для циклотации здесь нет материала, и поэтому выход мал. Да вы и не заметили бы его. Выход происходит в другом темпе времени… Скажите, а слово «циклотация»… Впрочем, я говорю чушь.

– Вы хотите спросить, знакомо ли мне слово «циклотация»?

– Да… Но это чушь. Откуда вам его знать? Это я сказал пустяк.

– Я должен вам сказать, что… «цикл» – это распространенное слово, и поэтому…

– Нет, нет, не будем об этом. Это пустяк… Еще один вопрос. Последний. Самый последний. Вы астроном, да?

Я кивнул.

– Правильно я понимаю, что вас интересуют физические процессы, происходящие в масштабах весьма больших сравнительно с планетной единицей длины?

– В общем, да.

– Строение звезд, строение звездных систем?..

– Да… галактики. Метагалактика… космогония, космология…

– Так. Тогда вопрос. Только честно. Вы… Вас… Вот вас лично это действительно увлекает? Вас эти проблемы действительно побуждают к деятельности?

– В общем, да. Несомненно. Все это чрезвычайно увлекательно.

– Увлекательно… А вы никогда не спрашивали себя: зачем? Зачем это вам, собственно, надо? Почему просто не существовать – питаться, размножаться, оберегать себя и потомство?

Теперь он говорил совершенно спокойно и рассудительно. Такой вопрос, по-моему, рано или поздно приходит в голову практически любому человеку. Мне он тоже приходил. И много раз мне приходилось спорить на эту тему. Я сказал:

– Все это не просто. Дело, вероятно, в том, что человек основательно отличается от животных. Ему органически присуща потребность в избыточной информации: инстинкт познания. Вопрос «зачем» не имеет смысла. Познание – это необходимость. Это свойство мощной нервной организации. Это не зависит от нашего «я». Это нам присуще так же, как собаке – отличный нюх, а птице – отличное зрение… Я, наверное, недостаточно четко выражаюсь?

– Нет. Достаточно. Я понимаю. К сожалению, я все отлично понимаю. – Он, помрачнев, откинулся на спинку стула. – Я понимаю главное: как-то, почему-то, каким-то страшным попущением вы стали носителями разума.

– Кто – мы?

– Вы. Все.

– А вы?

– Я – другое дело, – сказал он устало. – Я, собственно, преступник. А точнее – я просто неудачник. Я не сумел. Может быть, ошиблась машина. Может быть, какая-то логическая прореха. Все это выяснится. Все это выяснится очень скоро… только, пожалуй, слишком поздно…

– Простите, – сказал я, решившись, – а что, собственно, произошло? Что это с вами?

Он печально рассматривал меня своими красивыми серыми глазами. Не могло быть у сумасшедшего таких глаз. Стоило ему стать таким – спокойным и печальным, как я начинал ему верить. Это от меня не зависело.

– Да, естественно, – сказал он. – Вы хотите понять. Вы – не циклотатор, вам хочется разобраться во всем. – Он подался вперед и положил ладонь на мою руку. – Человек, – сказал он. – Хорошо! Если бы не точка останова, все было бы великолепно. Это была бы счастливая ошибка. Но!..

Я ждал. Он убрал руку и продолжал:

– Коротко говоря, все вы были задуманы как циклотаторы. Это такие машины, вы не поймете… Два миллиарда ваших лет назад я забросил сюда кое-какое оборудование и поселился на берегу горячего океана. Я разрабатывал тогда новый вид циклотации, более экономичный и требующий минимальных сроков. Я был совершенно уверен в себе, все было отлично. Двое суток – наших суток – я непрерывно работал. Потом меня буквально на час вызвали в лабораторию. Это было пятьдесят миллионов ваших лет назад. И за какой-то час… – Он покачал головой. – В чем-то я просчитался. Может быть, недостаточно учел геологическую эволюцию, циклотаторы не получились. – Он вдруг остановился. – Скажите, возможно, вы случайно знаете, хотя вы не специалист… Но все-таки в вашем организме, внутри; нет ли чего-нибудь такого, что вызывало бы недоумение, казалось бы нецелесообразным. Вы понимаете?

Я пожал плечами, стараясь сохранить непринужденность. Прежде всего спокойствие и вежливость. Все хорошо, все культурно: два интеллигентных молодых человека рассуждают на абстрактные темы.

– Право, я не знаю, – сказал я. – Есть рудиментарные органы, атавизмы. Например, аппендикс, отросток слепой кишки. Совершенно никчемная вещь. Или, скажем, гланды. Хотя гланды, кажется, это какой-то фильтр…

– Аппендикс, – повторил он. – Что ж, возможно. Правда, я не совсем понимаю… Покажите, где он у вас.

Я показал. Он задумчиво смотрел на мой живот.

– Конечно, следовало бы посмотреть… (Эге, подумал я, подобравшись. Начинается.) Но судя по всему… Может быть, в этом все дело. Впрочем, какая теперь разница! Циклотаторы не получились. Из псевдозародышей выросло нечто непредсказанное, эволюция отклонилась от программы и дала человека…

– Что ж, – вставил я. – И прекрасно.

– Да. – Он печально вздохнул. – Это было бы прекрасно, если бы я не спрограммировал точку останова. Ведь циклотаторы – это прикладные механизмы. Пока циклотация идет – они нужны, когда циклотация заканчивается, включается останов и… – Он замолчал.

Я тоже молчал, думая, как бы перевести разговор на другую тему. На западном склоне появилась отара. Впереди отары, опираясь на длинную полированную палку, шел Магомет – покурить и выпить чаю. Я плохо представлял себе, как он будет реагировать на странные высказывания моего незнакомца. Мне не хотелось осложнений. Магомет – человек простой, добрый, но диковатый.

– Лучше бы вообще ничего не получилось, – сказал незнакомец. – Циклотаторы бы не сработали, эксперимент бы провалился, и пусть его… А получилось, что я вызвал к существованию разумную жизнь и сам же спрограммировал ее уничтожение в предельно короткие сроки… Какие-нибудь десять-двадцать тысяч локальных лет.

– Н-да, – сказал я неопределенно. Магомет приближался.

– В разгар развития, – сказал незнакомец. – Когда кажется, что вся Вселенная в твоих руках… – Его опять передернуло.

Магомет помахал мне издали палкой. Я помахал в ответ.

– Ну что ж, я пойду, – сказал незнакомец. – Простите меня. Я, конечно, попытаюсь что-нибудь сделать…

– Ну что вы, – сказал я рассеянно. – Не стоит беспокоиться. Как-нибудь обойдется.

Он усмехнулся.

– До свидания, – сказал он.

– Будьте здоровы, – сказал я.

Я ожидал, что он встанет и пойдет. Но произошло нечто удивительное. Почище фокуса с туфлями. Повторяю, я ожидал, что он поднимется, раскланяется и пойдет себе своей дорогой. Но он вдруг как-то провис в стуле, руки упали, глаза стали стеклянными, плечи опустились. Я с ужасом смотрел на него. Это был уже не человек, это был труп – белый, холодный, жуткий… Он медленно кренился набок, и я уже вскочил, чтобы его подхватить, как вдруг он снова ожил, встряхнулся и сказал смущенно:

– Простите, чуть облик не забыл. До свидания еще раз.

Он поднялся и, поклонившись, пошел по дорожке, которую мы наездили за месяц и обложили камешками, чтобы не заблудиться, возвращаясь в лагерь в тумане. Я смотрел ему вслед.

Я часто вспоминал этот разговор. На дежурстве ночью, когда небо затянуто облаками и надо следить за ними и пользоваться каждым часом прояснения, я забирался в наш «газик», устраивался поудобнее на сиденье и думал, думал, думал, глядя, как ветер несет над палатками клочья серого, светлого в темноте тумана.

Должен признаться, я убежден, что это был не сумасшедший фокусник. Не так уж много на свете фокусников, а уж встретить сумасшедшего фокусника, да еще в этих местах, да еще такого искусника… По-видимому, самое рационалистическое объяснение оказывается не самым вероятным. С другой стороны, я очень люблю фантастику и много читал о пришельцах из других миров. А когда прочтешь сорок рассказов, где описаны сорок вариантов встреч с гонцами иных цивилизаций, в конце концов свыкаешься с мыслью, что это вполне возможно. И вообще дело не в том, кто был мой незнакомец. Можно рассматривать оба варианта по очереди, как это делают в математике, если не удается доказать ложность или справедливость каких-либо утверждений. Пусть, например, он был просто сумасшедшим. Тогда, конечно, не следует делать далеко идущих выводов из нашего разговора. Однако подумать о том, что он говорил, все равно интересно. И тем более это интересно, если он был пришельцем, чуждым Земле существом, использовавшим человеческую внешность как видимую оболочку.

Как бы то ни было, я усматриваю тут две основные проблемы. Может ли случиться так, что мы с вами – потомки искусственных существ? И не только мы с вами, но и вся живая природа вокруг? И – фантазировать так фантазировать – не может ли быть и вся Солнечная система искусственным сооружением? В конце концов, науке до сих пор не удалось толком объяснить, как она возникла. И вторая проблема. Как относиться к тому возможному факту, что нас изготовили лишь на некоторый срок, и мы развалимся со временем, как приходят в негодность изготавливаемые нами автомобили, брюки, дома? Аналогия эта, правда, не совсем удачная. Брюки и автомобили приходят в негодность от естественных причин, а тут речь идет об автоматическом запрограммированном самораспаде. Как если бы мы умели создавать такие строительные аппараты, которые, возведя стены и перекрытия дома, крышу стелили бы, используя материал собственных деталей.

Мое мнение по этим проблемам вот какое. Во-первых, все это вполне возможно. Мы сами постепенно подбираемся к решению таких задач, как создание искусственного живого белка и могучих кибернетических устройств. Не пройдет и ста лет, как белковые кибернетические машины сделаются самой обыденной вещью, лишь бы оказалось, что они экономичны и удобны в обращении. С другой стороны, по-моему, все, что человек может себе представить, уже существовало или существует сейчас. Существует, наверное, и такое, что находится принципиально вне человеческих представлений, по крайней мере пока.

Вселенная бесконечна не только в Пространстве и Времени, но и в разнообразии своем.

Мне могут приклеить ярлык: «идеалист»! Ведь этак можно, мол, доказать и существование господа бога. Раз представляю, мол, бога, значит, он существует. Я на это отвечу: «Ой ли? Представляете ли? Если, по-вашему, это нечто, управляющее бытием, то это просто законы природы, и ничего с этими законами природы не произойдет дурного от того, что вы их назовете богом или паровозом, а не объективной закономерностью. А если под богом вы понимаете смирного мужчину, бредущего по морю, яко по суху, то необычные поступки этого человека можно объяснить тем, что он очень изобретателен и знает гораздо больше нас с вами, столько, сколько мы будем знать лет через сто, а может быть, и раньше».

Я заговорил о боге не случайно. Наверняка найдется гражданин, который с примитивной едкостью заявит: «Ах, так вы верите в возможность искусственного создания нашей Земли и нас с вами? Интересно у вас это получается! Библия, выходит, по-вашему, права, а материализм вы, молодой человек, коту под хвост отправляете?» Между прочим, хотя сам этот гражданин в бога не верит, рефлекс его на искусственное происхождение чисто автоматический. Больше всего на свете он боится, как бы такое предположение не привело его сограждан в объятия православной, мусульманской или иных церквей. Есть у нас такие граждане, рассматривающие достижения науки с точки зрения юродивых, истовых бабок и князей всех религий. Когда их слушали, то запрещали красное смещение, космологию, кибернетику, экспериментальную биологию и многое другое. Потому что при желании все на свете, а особенно принципиально новое и не столь доступное, как дважды два четыре, можно объяснить божественным волеизъявлением. И никак эти граждане не могут понять, что всякая такая идея возвышает реального человека и ослабляет позиции гипотетического бога, ибо поднимает человека до уровня бога – всемогущего и всевластного, так что богу места просто не остается. И я думаю, все, даже самое сверхфантастическое, возвышает человека и зачеркивает бога, потому что придумано человеком, на основе созданного человеком и в конечном счете пойдет на пользу человека. Так что искусственное происхождение человека – идея вполне допустимая, трудно только ее доказать, а если человек возник естественным путем, то и невозможно.

Легко себе представить и еще одно осложнение: многим ужасно не хотелось бы иметь искусственных предков. Не знаю почему. Вероятно, это отрыжка тех времен, когда человеку казалась кощунственной мысль о родстве с обезьяной. Я, например, не вижу особенной разницы: ведем мы свое происхождение от комочка живой слизи, которая возникла в первобытном океане естественным путем, или этот комочек забросили в горячую воду чьи-то умелые, знающие руки (или даже щупальца). Щупальца мне даже интереснее, ведь это обещало бы, что и я смогу сделать когда-нибудь то же самое. А из естественного происхождения такой вывод прямо не следует. Однако спорить с бывшими ревностными противниками обезьяньего происхождения совсем уже невозможно, потому что аргументация их не логическая, а эмоциональная: не может быть, потому что мне это не нравится. И вообще не может быть. Чтобы я позволил, чтобы меня кто-нибудь вылепил?! Да ни за что! Не желаю.

В общем, я не вижу ничего невозможного в том, что мой незнакомец действительно сотни миллионов веков назад поставил некий эксперимент на нашей планете, и в результате неожиданно для экспериментатора на Земле возникла живая природа, и в частности мы с вами.

Хуже, если он и в самом деле запрограммировал точку останова. Действительно, ни с того ни с сего погибнуть в зените могущества – это для человечества как-то… Но! Прежде всего, коль скоро уж он один раз ошибся, то может ошибиться и второй раз, и программа точки останова не сработает так же, как не сработала программа, управляющая циклотацией. Далее. Впереди у нас, судя по его словам, еще не менее десяти тысяч лет. Можно легко предположить, что за этот срок мы уж как-нибудь научимся справляться и с точками останова, и с другими, более реальными неприятностями. Человек вообще производит впечатление довольно жизнеспособного вида.

А потом, вы знаете, я несколько раз перебирал в памяти весь наш разговор. Не знаю, заметили ли вы… Помните, он говорил что-то о том, будто мы как-то изменили наше Солнце, сгустили его, как он выразился. Для него, видимо, сгустить Солнце – не проблема. Он заметил, что Солнце не то, что было в его время, и решил, что мы изменили его по своему произволу. Но мы-то с вами знаем, что мы Солнце не сгущали. В последний раз он был у нас пятьдесят миллионов лет назад. Как астроном я могу поручиться, что за это время наше Солнце сколько-нибудь существенно не менялось. Так что, по-моему, он, бедняга, зря волновался. Произошли мы естественным путем, а он попал не на ту планету, где проводил эксперимент. Ошибся планетой, вернее, звездой. Вы знаете, это бывает. Я астроном, мне такие случаи известны. Думаю, что теперь он уже во всем разобрался и успокоился. Все ошибаются. И чем грандиознее масштабы, тем больше ошибка. Мы-то с вами это знаем.

«Сказание о Ёсицунэ»[24]

Инструкция к чтению

Это роман исторический, биографический и авантюрный.

Время действия – далекий XII век.

Место действия – далекая Япония, Нихон или Ниппон.

(«Корень Солнца» – так впервые и навсегда назвал свою страну в официальном документе некий крупный политический деятель VII века[25]).

Это роман средневековый: он увидел свет всего через два века после описанных в нем событий.

Это роман о верности и предательствах, о беззаветной любви и легкомысленных изменах, о великой цели и низких средствах, о надежде и разочарованиях, о душевном благородстве и подлой зависти.

Это роман о трагической судьбе Ёсицунэ, замечательного полководца, японского Суворова, имя же это знакомо на его родине любому школьнику, ибо он был боевым участником грандиозных событий, определивших историю Японии на семь веков вперед[26]. (Впрочем, о событиях этих в романе почти не упоминается, как об обстоятельствах совершенно общеизвестных.)

Итак, это роман о Ёсицунэ.

Для начала читателю предлагается запомнить два японских слова-имени: Тайра и Минамото. Так назывались два могущественных клана, возглавлявших почти все организованные вооруженные силы Японии XII века.

Что представляли собой тогда вооруженные силы?

Самурайские дружины. Самурайская конница.

Слово «самурай» происходит от древнего глагола «сабуроу», «самурау» – «верно служить господину своему». В классическом японском романе «Гэндзи-моногатари» (нач. XI века) одну из фраз с этим глаголом можно перевести так: «Во дни, когда решалось многое, он состоял при господине, не щадя живота своего».

Позже самурайство оформилось в воинское сословие, своего рода дворянство, а во времена Ёсицунэ самураями назывались вассалы, обязанные господину и его роду безоглядной верностью в беде и в бою и коим господин и род его обязаны были благосклонностью, милостью и материальным обеспечением. В массе своей это были выходцы из крестьян, деды которых получили наделы из владений дедов господина. Отличившиеся в жестоких битвах доблестью и боевым искусством оставляли крестьянский труд и становились дружинниками, профессиональными воинами на полном содержании у господина, а некоторые получали в награду новые наделы с вассалами и крестьянами. Словом, имел место процесс почти такой же, как в Западной Европе, с той только существенной разницей, что японский крестьянин не был тогда смердом и вилланом, и лишь четыре века спустя прозвучали страшные слова жестокого диктатора: «Хякусё коросадзу икасадзу» – «Не убивай мужика, но и не давай ему жить»[27]. И еще: не действовал в Японии закон «вассал моего вассала не мой вассал».

Самурайство возникло в жестоких битвах.

К слову, за всю свою писаную историю Япония всего четыре раза подвергалась иноземным нашествиям. В 1019 году пиратская армия той (чжурчженей) численностью до трех тысяч голов высадилась на северном берегу острова Кюсю и принялась убивать, жечь и грабить. Быстро, хотя и не без труда налетчики были истреблены. В 1274 году примерно в тех же местах высадилось монголо-китайское войско богдыхана Хубилая. Поначалу самурайским дружинам пришлось плохо (по недостоверным сведениям, они тогда впервые столкнулись с огнестрельной артиллерией, хотя, возможно, это были своеобразные огнеметы), но налетевший тайфун потопил большую часть десантных кораблей, и неудачливые завоеватели, теснимые разъяренными японцами, убрались восвояси. Через семь лет Хубилай направил в Японию новую армаду, и вновь налетел тайфун и перетопил весь десантный флот, и это была последняя попытка Китая посягнуть на Японию. Академик Н. Конрад писал: «В сознании японского народа такое благополучное отражение грозного нашествия было понято как действие родных богов: именно они в образе камикадзе (божественного ветра) ринулись на пришельцев». Четвертый раз Япония подверглась иноземному нашествию в 1945 году: на ее земли и воды пришли оккупационные армии США.

Нет, не в битвах с внешним противником возникла и совершенствовалась превосходная самурайская конница. (Пехоты почти не было, щитами почти не пользовались, всадник в войлочных и кожаных доспехах великолепно владел дальнобойным луком и способен был при случае разнести противника мечом от плеча до пояса.) Отцы и деды тех десятков тысяч людей, которым суждено было выйти на историческую арену в конце XII века, становились воинами на суровом северо-востоке страны в походах против аборигенов-айносов и против соплеменников, пытавшихся оторваться от центрального правительства. Это были фронтиреры, профессиональные вояки, грубые, жестокие, беспредельно верные и беспредельно лукавые…

Тайра и Минамото – вот два клана, организовавшие и возглавившие самурайские армии по праву феодального старшинства. Клан Тайра господствовал на более или менее цивилизованном западе страны. Клан Минамото имел преимущество в краю Канто, на «Диком Востоке» тогдашнем Японии. Между ними – Киото, Кёто, столица, Хэйанкё – Столица Мира и Спокойствия.

Время действия – последние десятилетия XII века.

Небесполезно вспомнить, что происходило в это время в мире.

Русь. Грандиозная держава, созданная столетие назад Владимиром Мономахом, распалась. Грозные междоусобицы сотрясают страну. В 1169 году галичане, владимирцы и суздальцы громят Киев.

Китай. Устоялась граница по великой реке Янцзы между чжурчженьским государством Цзинь и китайской Южно-Сунской империей. Цзинь грызется с Южным Суном, а над их головами, в междуречье голубого Керулена и золотого Онона, свирепый Темучжин[28] уже ломает «бескровно» хребты непокорным родичам и вождям татар и меркитов.

Европа. Пошел третий крестовый поход. Потея от жары и страдая от паразитов под миланскими панцирями, высаживаются в многострадальной Акре Ричард Львиное Сердце, Филипп-Август и Фридрих Барбаросса. Поздно. Уже потеряны графство Эдесса и королевство Иерусалим, а там на очереди остров Крит и (правда, столетие спустя) графство Триполи, и княжество Антиохия, и все прочее.

Америка, Африка… Автор извиняется перед читателем: не хватает эрудиции. Впрочем, надо думать, там тоже громят, режут и жгут…

К середине XII века административно-политический строй, утвердившийся в Японии в VII веке, пришел в полный упадок. Устройство власти стало сложным и нелепым, как птолемеева система эпициклов. Был император, тэнно, Сын Неба. Его сажали на престол во младенчестве и снимали, едва он давал потомство. Фактическая власть принадлежала регенту, канцлеру, престолоблюстителю из древнего рода Фудзивара. Регенты непременно женили малолетних императоров на своих дочках и внучках и выдавали принцесс за своих сыновей и внуков. С конца XI века этот механизм еще более усложнился: отставные императоры создали свой собственный двор и перехватили у регентов-канцлеров значительную часть их автократических прерогатив.

Бесконечно далеки от народа и насущных нужд государства были эти люди. Крестьянин был для них сущей абстракцией. К грубым и жестоким самурайским главарям они относились с боязливым презрением. О торговцах и ремесленниках они знать ничего не хотели. Жизнь в вещных проявлениях существовала для них лишь в форме дворцовых и междворцовых интриг, хитроумных и беспринципных, преследующих самые малопочтенные цели.

Один из многочисленных примеров идиотизма тогдашнего правительственного аппарата. Как уже упоминалось, в 1019 году чжурчжени высадили на побережье Кюсю разбойничий десант. Императорский двор объявил вознаграждение местным самурайским дружинам, если они управятся с неприятелем. К тому времени, когда рескрипт о вознаграждении достиг района боевых действий, с чжурчженями было уже покончено. И что же? Вознаграждение выплачено не было – на том основании, что неприятель был разбит ДО получения рескрипта.

Конечно, велись войны, и даже победоносные, – с возомнившими о себе подданными. Так, в конце девятого века самурайские дружины в течение пяти лет затаптывали пожар мощного крестьянского восстания на северо-западе Кюсю. В X веке был разгромлен на востоке мятеж Масакадо, объявившего себя императором, а на западе раздавлено восстание Сумитомо, задумавшего отложиться от столичного правительства. Во второй половине XI века был стерт с лица земли могучий клан Абэ, объявивший себя независимым властителем крайнего северо-востока страны.

Однако не военными (и, уж разумеется, не административными) успехами ознаменовала течение свое та эпоха. Невиданный в веках расцвет литературы и искусства создал ей мировую славу. Слово «Хэйан»[29] («Мир и Спокойствие») – название этого периода в истории Японии – немедленно ассоциируется в сознании любого культурного человека на нашей планете с такими шедеврами, как «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу, «Записки у изголовья» Сэй Сёнагон, поэтическая антология «Кокинсю». Были построены изумительные храмы и дворцы, созданы бессмертные скульптуры, написаны выдающиеся картины… Да, этого у старинной хэйанской аристократии не отнять: в изящной словесности и в изящных искусствах, в китайской литературной и философской классике, в возвышенном и прекрасном она толк понимала[30].

Во второй половине XII века этой блистательной цивилизации и бездарной политической системе пришел конец.

Как часто случалось в мировой истории, все началось с инцидента довольно незначительного. В 1156 году разыгрался финальный акт обычной по тем временам междворцовой усобицы: отставной император Сутоку при поддержке очередного регента Фудзивары выступил против занимавшего престол сводного брата по имени Го-Сиракава (в европейской терминологии – Сиракава Второй; имя этого подлеца и интригана следует запомнить, ибо он сыграл немаловажную роль в последующих событиях). Сутоку и регент выставили несколько сотен человек так называемых регулярных войск, наспех собранных по ближним провинциям, и тут, совершенно неожиданно для всех, беспрецедентно, возмутительно, придворная камарилья, поддерживавшая Го-Сиракаву, прибегла к недозволенному приему: воззвала о помощи к главарям кланов Тайра и Минамото. Профессиональные вояки в одну ночь перебили кое-как вооруженных наемников, руководимых блестящими знатоками изящных искусств, и заодно сожгли резиденцию Сутоку. Дворцовое восстание, известное впоследствии как мятеж Хогэн[31], было подавлено.

Повторяем, внешне событие как будто незначительное. Довольно обычная вспышка нормальной грызни между августейшими особами, не имеющая никакого значения для судеб народа и страны. Сожжено несколько построек, убито и покалечено несколько сотен человек, кого-то сослали, кому-то пришлось постричься в монахи… Бывали дела куда более страшные. Так что древняя хэйанская аристократия, сплотившаяся вокруг императорского трона, была по-прежнему нерушимо уверена в своих исконных правах и привилегиях. Самураи, от младых ногтей воспитанные в благоговейном отношении ко всему, что связано с правящей династией (а она, как всем известно, ведет начало из чресел богини Аматэрасу, покровительницы Японии), тоже были по-прежнему убеждены в праве аристократии разрешать и вязать. О торговцах, ремесленниках и крестьянах и говорить не приходится – их политическое самосознание пребывало на уровне родового строя.

А между тем свершилось небывалое! Самураи впервые показали себя как единственная реальная сила в государстве, решающая сила не где-то там на «Диком Востоке» и в отдаленных мятежных провинциях, а в сердце страны, в самой столице, в стенах императорского дома. Отныне древняя государственная система становилась всего лишь традицией, только тогда мало кто осознавал это. Но кое-кто осознал. Киёмори, глава клана Тайра. И Ёситомо, глава клана Минамото. Киёмори и Ёситомо, эти два имени тоже надлежит запомнить читателю, ибо именно с вражды между этими свирепыми и гордыми людьми, с их бешеной борьбы за влияние при дворе началась грандиозная война между их кланами, началась гибель древней хэйанской цивилизации и наступила эпоха военно-феодальных диктатур.

Следует отметить, что и Тайра, и Минамото не были совершенными чужаками в придворной среде. Тайра Киёмори был племянником любимой наложницы одного из экс-императоров, а Минамото и вообще вели свой род от императора Сэйва, занимавшего престол с 858 по 876 год. Правда, утонченные аристократы третировали их как грубых солдафонов, и родниться с ними считалось едва ли не мезальянсом, однако военные триумфы военачальников Минамото на «Диком Востоке» и блестящие расправы вождей Тайра с пиратами на японском Внутреннем море воспринимались двором весьма благосклонно. А после разгрома мятежа Хогэн герои дня Ёситомо и Киёмори и вовсе поняли, что их час пробил. Возможно, они одни только понимали тогда, что неизбежна между ними смертельная схватка и что призом победителю будет ВЛАСТЬ.

Впрочем, есть основания полагать, что идею захвата власти, идею единоличной диктатуры осознавал только Тайра Киёмори, человек незаурядных организаторских талантов и совершенно непомерной гордости. Минамото Ёситомо был более консервативен, менее целеустремлен, и двигали им не столько политические соображения, сколько неопределенные, хотя и весьма сильные эмоции.

Прочие факторы: клан Тайра был сплочен и выступал как единый социальный организм, а вожди Минамото были разобщены и не очень доверяли своему главарю; Киёмори был по воспитанию эрудитом и ценителем прекрасного и потому принимался при дворе как свой, а Ёситомо был отъявленным воякой, склонным к развлечениям довольно низкого пошиба, и потому при дворе на него косились как на чужака; наконец, Киёмори был отличным политиком, а Ёситомо отдавал предпочтение прямым действиям.

Гроза разразилась в январе 1160 года. Ёситомо, вступив в сговор с Фудзиварой Нобуёри, молодым аристократом из недовольных, во главе пяти сотен отборных рубак захватил императора и Го-Сиракаву (тот стал уже экс-императором) и принялся избивать политических противников и их присных. Киёмори с небольшим отрядом засел в своей резиденции. Нобуёри объявил себя канцлером и вместе с Ёситомо засел в Большом Дворце. Киёмори предложил переговоры. Мятежники медлили, не зная, на что решиться. Но тут агенты Киёмори ухитрились выкрасть мальчика-императора и освободить Го-Сиракаву. К Киёмори прибыли подкрепления. Большой Дворец был осажден, начались кровопролитные бои. Ёситомо сопротивлялся отчаянно и искусно, но в конце концов вынужден был пойти на прорыв и бежать. Так закончилась первая схватка между Тайра и Минамото, названная впоследствии мятежом Хэйдзи[32]. Полегло несколько тысяч человек, сгорело несколько десятков дворцов и храмов. Нобуёри был взят и казнен. Ёситомо «ушел в бест»[33],но вскоре был зарезан собственным вассалом.

Внешне все осталось как было: император, экс-император, регент. Но отныне над всеми ними встала грозная фигура Тайра Киёмори, опиравшаяся на десятки тысяч самурайских мечей. Клан Минамото исчез с политической арены. Киёмори правил во дворце, в столице, в стране железной рукой, беспощадно пресекая малейшие попытки противиться его воле. Важнейшие государственные посты и наместничества в провинциях заняли его родственники и верные ему люди. Он организовал всепроникающий политический сыск и утвердил пытку и заложничество как регулярные методы дознания. Уцелевшие вожди Минамото боялись шелохнуться в своих уделах и местах ссылок. Чванливая аристократия трепетала при упоминании его имени. Он выдал одну из дочерей за регента, другую положил в постель самого императора. Он занял должность канцлера и получил высшие придворные звания. Наконец он заключил под стражу экс-императора Го-Сиракаву и заставил императора отречься от престола в пользу трехлетнего сына, которого родила императору его, Киёмори, родная дочь. Казалось, владычеству клана Тайра не будет конца.

Запомним еще одно имя: Ёритомо.

Минамото Ёритомо, третий из девяти и старший из уцелевших сыновей злосчастного Ёситомо, сводный брат главного героя этого романа Ёсицунэ и сам один из героев этого романа. После гибели отца – главарь клана Минамото по праву наследования.

(Впоследствии один из крупнейших исторических деятелей Японии, сравнимый по значению с Иваном Грозным на Руси и с Людовиком Одиннадцатым во Франции, основатель первого сёгуната[34], решительный реформатор и проницательный политик.)

В дни мятежа Хэйдзи ему было четырнадцать лет, он числился по дворцовой гвардии и дрался против самураев Тайры Киёмори стремя в стремя с отцом. После разгрома мятежа разъяренный Киёмори хотел было его прирезать, но, на беду свою, пощадил и сослал в далекую провинцию Идзу. Там, едва ли не в сердце «Дикого Востока», провел Минамото Ёритомо, затаившись, два томительных десятилетия.

Судя по последующим событиям, можно не сомневаться, что с самого начала он посвятил свою жизнь сокрушению клана Тайра и восстановлению славы и могущества родного клана Минамото. Нетрудно представить себе, как пристально следил он через верных людей за обстановкой в столице, за малейшими изменениями в расстановке сил в стране, за ростом ужаса, отчаяния и гнева в терроризированном императорском доме; как тщательно и методично разрабатывал он тактику и стратегию грядущего переворота и политического переустройства государства после своей неминуемой (он в этом был уверен!) победы; как осторожно, с полным пониманием конспирации нащупывал он возможных союзников… А союзники определялись. Главным был местный вассал клана Тайра[35], на кого возложили обязанность надзирать за ссыльным. Этот дальновидный человек поверил в счастливую судьбу Ёритомо и стал его тестем. (Красавица Масако оказалась непомерно ревнивой, но это обнаружилось гораздо позже.)

Годы шли. Годы и годы в провинциальной дичи, в безнадежной дали от блестящей столицы, от почета и лести, от лукавых и податливых красавиц-фрейлин, от утонченных распутников-придворных, к которым он мальчишкой успел привыкнуть за четыре года после мятежа Хогэн. Два десятилетия – не шутка. Наверное, постепенно образы столичного прошлого утратили для него реальность и прелесть, сладкие воспоминания вытеснились железными фактами повседневности. Он наблюдал, планировал, копил ненависть. Ждал. И дождался.

К концу семидесятых годов того бурного для Японии века положение в стране осложнилось необычайно. Старый Киёмори смертельно болел (вероятно, у него был рак) и несказанно мучился. Но страшнее физической боли терзала его гордыня, а еще страшнее – сознание, что на нем все кончается. Сыновья не удались, и призрак гибели рода терзал этого могучего и грубого человека. Всю любовь свою и надежды он сосредоточил на внуке-императоре, заливаясь слезами, тетешкал его, а затем извергал (иного слова не подберешь) гибельные приказы, один ужаснее другого. Впрочем, никакого реального смысла в его действиях уже не было, как не было уже для него никакой политики, ни хорошей, ни плохой, ни полезной, ни вредной. Власть сама по себе – одно лишь это интересовало его. Слепые самурайские мечи, изощренный сыск, игрушечные интриги в императорском доме до поры до времени еще поддерживали его, но дело шло к концу.

Словно нарочно в это же время на страну обрушились опустошительные землетрясения и эпидемии, столицу потрясали пожары, голод, нашествия огромных разбойничьих шаек (разоренные вконец крестьяне, обозленные высокомерной неблагодарностью чиновников самураи, осатаневшие дезертиры из монастырских армий…). Можно себе представить японский народ в те годы, суеверный, подавленный, возбужденный: «Злодеяния Киёмори навлекают на нас все эти ужасы, наступил край существования!» А шестидесятилетний старец в своей столичной резиденции на улице Рокудзё, измученный непереносимыми болями и не желающий знать ничего, кроме собственного свирепого «Желаю!», продолжал отправлять на смерть, на пытки, в ссылку, в заточение… Поистине, это была первая, по необходимости нелепая, прикидка самурайской власти.

В пятом месяце 1180 года, не вынеся угроз и насилия, поднял мятеж принц Мотихито (сын заключенного под стражу экс-императора Го-Сиракавы). Мятеж был скверно организован и быстро подавлен, Мотихито убит при попытке прорваться на восток, но его призыв к оружию против тирании клана Тайра очень быстро достиг всех сколько-нибудь значительных вождей Минамото, затаившихся в северных и восточных провинциях.

Видимо, это и был тот случай, которого дожидался Ёритомо в далекой провинции Идзу. Пусть не сам император, но все же его августейший дядя, принц, объявил ненавистного Киёмори врагом государства. В середине восьмого месяца 1180 года Ёритомо с горсткой людей разгромил гарнизон наместника и двинулся на восток поднимать старых вассалов. К знамени его было прикреплено воззвание принца Мотихито. (Вряд ли это было подлинное воззвание, но сомнений оно, насколько нам известно, ни у кого не вызвало.) Великая война Минамото и Тайра началась.

Ёритомо сразу же удалось собрать значительные силы, вскоре к нему присоединился со своей дружиной средний брат по имени Нориёри, на севере выступил против Киёмори их двоюродный брат Кисо Ёсинака, и с юга к столице подступили дружины их дядюшки Юкииэ, на сторону Минамото переходили даже вассалы дома Тайра – впрочем, этим просто некуда было деваться в охваченном восстанием краю…

В десятом месяце Ёритомо прочно укрепился на левом берегу реки Фудзи поперек Токайдоского тракта, соединяющего столицу с «Диким Востоком». Карательные войска не заставили себя ждать, отбили дядюшку Юкииэ, а затем двинулись на восток и заняли позиции на правом берегу Фудзи. Следующей же ночью самураи Ёритомо переправились через реку. Лагерь карателей был разгромлен, столичные военачальники отдали приказ к поспешному отступлению. Это было первое серьезное поражение войск Тайра.

Ёритомо не стал их преследовать. Он прекрасно понимал, что прежде всего ему необходимо укрепить тылы. И как раз в это время в его ставке на берегу Фудзи, словно чертик из коробочки, появился его младший сводный брат Ёсицунэ, девятый, и младший, из сыновей злосчастного Ёситомо.

Мало что известно достоверного о Минамото Куро Ёсицунэ до этого двадцать первого октября 1180 года. Родился он в 1159 году, за год до рокового для его отца мятежа Хэйдзи, у незначительной придворной дамы, и был он у этой дамы третьим от громогласного и нестеснительного вояки Ёситомо. В дальнейшем обстоятельства его детства, отрочества и юности складывались, по-видимому, примерно так, как они описаны в романе. Во всяком случае, противоречащих роману данных нет, если не считать некоторых элементов слегка мистического толка да еще его наружности: не был он белолицым красавчиком, похожим на знаменитых древнекитайских прелестниц, а был смугловатым пучеглазым парнем с кривыми растопыренными зубами. Таким он и предстал перед хмурым и озабоченным старшим братом – увешанный оружием и готовый на немедленную смерть во имя процветания и славы рода Минамото и для умиротворения неотмщенного духа их общего отца. С этого дня и до конца 1185 года деятельность Минамото Ёсицунэ прослеживается достаточно определенно. Правда, именно этот период почти не нашел отражения в романе как слишком известный современникам автора. И роман не стал от этого хуже, но выше уже говорилось, что события этого периода определили историю Японии на семь веков вперед, и русскому читателю небесполезно будет узнать о них подробнее. Даже оставляя в стороне то обстоятельство (об этом тоже упоминалось выше), что герой романа сыграл в них далеко не последнюю роль.

Итак, братья встретились – тридцатитрехлетний Ёритомо, собранный и недоверчивый, всегда себе на уме, и двадцатилетний Ёсицунэ, пылкий и исполненный самых светлых надежд. Характерно, что с первого же взгляда они понравились друг другу. Младший благоговел перед главой родного клана. Старший сразу увидел в простодушном, восторженном мальчишке верного помощника в грядущих испытаниях. Вероятно, Ёсицунэ был несколько разочарован, когда выяснилось, что Ёритомо не собирается незамедлительно двигаться дальше на запад, на столицу, но он верил старшему брату, как божеству и покровителю их клана Юмия Хатиману. Гарцевать на конях перед авангардами армии Тайра на дальних подступах к столице они предоставили своему дядюшке Юкииэ с его растрепанными дружинами, а сами вернулись в Камакуру[36], где Ёритомо учредил свою постоянную резиденцию. Дел было много. Надо было создавать свою администрацию. Надо было угрозами, лестью и раздачами конфискованных у врагов земельных наделов привлекать на свою сторону колеблющихся вождей влиятельных кланов. Надо было неусыпно следить за событиями на западе.

События на западе развивались довольно благоприятно.

В марте 1181 года скончалось наконец всеяпонское пугало, первый самурайский диктатор страны Тайра Киёмори. В последние минуты перед смертью, когда его спросили о последнем желании, неукротимый старик, корчась от мучительных болей, исступленно прохрипел: «Когда я умру, не творите вы жертв Будде, не возносите молений ему! Одно только. Отрубите вы голову Ёритомо и повесьте ее, эту голову, перед моей могилой!»

Вскоре после этого войска Тайра вдребезги разбили армию Юкииэ на реке Суномата у границы так называемых столичных провинций. Ёритомо, узнав об этом, только презрительно сморщился. «Как тигр, увидевший мышь» – по выражению А. Толстого. Дядюшка, получивши воззвание принца Мотихито, с самого начала принялся воевать на свой страх и риск. Знать он ничего не хотел о наследном главаре клана, племяннике с «Дикого Востока», и, конечно же, примерял звание первого среди Минамото на себя. Как и следовало ожидать, руки у старого дурня оказались коротки, даром что в свое время неплохо воевал.

По донесениям из столицы в Камакуре понимали, что в ближайшие месяцы вожди Тайра на активные и планомерные выступления будут не способны. Во всю глубь и ширь начали сказываться грубые просчеты запуганной администрации покойного диктатора. Наспех (впервые за два десятилетия!) собранные армии были ненадежны. Население столицы роптало. Резервы были далеко на западе, ресурсы подходили к концу. Снова вставал над страной страшный призрак голода. Во дворце царила тихая паника. Кто-то из вождей предложил отступить на запад, в исконные свои провинции по берегам Внутреннего моря – разумеется, вместе с императором и всеми экс-императорами, со всеми их придворными и фрейлинами. На него шикнули, но Го-Сиракава, освобожденный из-под стражи, уже тайно слал своих гонцов к Ёритомо.

Нет, не в столице видел теперь для себя угрозу Ёритомо, дальновидный Камакурский Правитель. Был еще двоюродный братец.

Это имя тоже стоит запомнить: Минамото Ёсинака по прозвищу Кисо, двоюродный брат Ёритомо и Ёсицунэ, родившийся за шесть лет до мятежа Хэйдзи.

Этот Минамото, как и дядюшка Юкииэ, тоже претендовал на звание главы клана и тоже ни в грош не ставил камакурского родственника. Вырос он в горах Кисо (отсюда его прозвище) в самом центре острова Хонсю, а потому, выступив по воззванию принца Мотихито, все расчеты свои положил на соплеменные горные кланы в провинциях на северном побережье. И не ошибся: уже осенью 1181 года появился со своими дружинами горцев к северу от столицы и разгромил высланную ему навстречу карательную экспедицию, возглавляемую одним из вождей Тайра. Победа эта не обрадовала Ёритомо, как не огорчило его полгода назад поражение дядюшки Юкииэ. Камакурский Правитель сразу оценил появление на сцене могучего по-настоящему соперника. Однако на этот раз двоюродный братец успеха развивать не стал (видимо, вовремя сообразил, что сил для взятия столицы у него все же недостанет) и убрался обратно в свои горы.

(Успех диверсии Кисо вызвал в Камакуре не только тревогу, но и дух соревнования. Месяц спустя там узнали, что Тайра собираются еще раз потрепать многострадальное воинство Юкииэ, по-прежнему стоящее на границе столичных провинций. Тогда Ёритомо приказал Ёсицунэ выступить и разбить неприятеля. Ёсицунэ совершил стремительный бросок на запад, но армия Тайра уклонилась от боя, и его полководческий дебют не состоялся. Впрочем, дядюшка Юкииэ все равно был рад за себя и за него: к этому времени старый воин уже признал главенство Ёритомо.) В 1182 году военные действия между столицей и Камакурой полностью прекратились. Вожди Тайра, борясь с голодом и эпидемиями, подтягивали и организовывали боевые резервы, а Ёритомо, борясь с голодом и эпидемиями, расширял и укреплял свою диктатуру на «Диком Востоке». Между тем Кисо Ёсинака тоже не сидел сложа руки. Он вновь выступил из своей горной резиденции и, громя по пути не пожелавших подчиниться ему баронов и сквайров (да простится нам европейская терминология!), двинулся прямо на север. К концу года он вышел к Японскому морю и свернул вдоль побережья на юго-запад по Хокурикудоскому тракту. Там, в царстве полудиких горных кланов, он чувствовал себя как дома. Привлеченные широкими обещаниями богатых земельных наделов и неисчислимых трофеев, нищие вожди кланов с сотнями своих вассалов-самураев охотно присягали ему на верность и следовали за ним.

Ёритомо не спускал с него глаз и в начале 1183 года внезапно совершил угрожающий маневр ему во фланг и в тыл. Опасный момент для Кисо Ёсинаки! Кузены ненавидели друг друга, но до открытой вражды у них еще не дошло. Сдерживая бессильное бешенство, Кисо предложил переговоры. Ёритомо согласился. Кисо выразил Камакуре если и не готовность подчиниться, то полную свою лояльность. Ёритомо поверил – или сделал вид, что поверил, – и отвел войска. Кисо Ёсинака вздохнул с облегчением, поклялся в душе отомстить и возобновил поход. Вдоль побережья Японского моря, все круче на юго-запад и затем на юг, и вот уже его пятитысячная армия нависла с севера над столицей.

Но столица уже оправилась от потрясений позапрошлого года. Были собраны новые войска, созданы запасы продовольствия, оживились гордые воспоминания о недавнем могуществе. Единственной реальной угрозой представлялся Кисо Ёсинака, ибо Ёритомо по-прежнему недвижимо сидел в далекой Камакуре, а битое войско Юкииэ можно было к расчет не принимать. В апреле 1183 года, едва в горах стаяли снега, не жалкий карательный отряд, а отборное сорокатысячное войско под командованием одного из лучших военачальников Тайра вышло в поход «для подавления беспорядков в северных провинциях».

В течение месяца Кисо Ёсинака отступал перед превосходящими силами. Один за другим оставлял он свои опорные пункты и так сдал две провинции. А на границе третьей, на перевале Курикара, в ночь на одиннадцатое мая окружил главный корпус противника и наголову его разбил. Войска Тайра обратились в паническое бегство. Бегущих избивали беспощадно – двадцать тысяч из них полегло убитыми и ранеными, остальные побросали оружие и доспехи. Потери Кисо Ёсинаки были мизерными. Собрав трофеи и приведя себя в порядок, его армия снова двинулась на юго-запад. Путь на столицу был открыт.

Легко представить, какой ужас охватил вождей Тайра, их родичей и приверженцев при известии о разгроме на перевале Курикара. «В Рокухаре[37] лишь плач и стенания», – сообщает о тех днях одна из хроник. Мгновенный переход от возродившихся надежд к сознанию безнадежности был поистине страшен. Имелись еще войска, но они помышляли только о бегстве. Имелись и военачальники, но они были деморализованы. А с севера неотвратимо надвигался беспощадный Кисо Ёсинака, а с юго-востока подходил кипящий местью Юкииэ. Ничего не оставалось иного, как со всей поспешностью отступать из столицы на запад, к берегам Внутреннего моря, где когда-то взошла звезда клана Тайра, к верным вассалам и верному боевому флоту. На том и порешили. Помолились богам о спасении и одолении, подожгли Рокухару и покинули столицу. С малолетним императором, с его августейшей матушкой, с придворными и чиновниками, со всем оставшимся войском.

Впрочем, одна августейшая особа не ушла вместе с отступающими Тайра. Воспользовавшись суматохой, экс-император Го-Сиракава своевременно ускользнул из столицы, вступил в контакт с Кисо Ёсинакой и вернулся в столицу в сопровождении нескольких тысяч горцев уже как единственный суверенный представитель императорского дома в стране.

Теперь Кисо Ёсинака стал полным хозяином в столице и окрестных провинциях, а также в северных, подвассальных ему землях. У него был свой император, у него была мощная армия, у него была операционная база. Осенью 1183 года он начал тайную подготовку к нападению на Камакуру, на Ёритомо, на претендента, однако Го-Сиракава убедил его – и подтвердил свои слова соответствующим экс-императорским рескриптом, – что прежде всего надлежит ему вкупе с Юкииэ нагнать и уничтожить войско Тайра, которое продолжало медленно отступать вдоль северного побережья Внутреннего моря. К этому времени весьма кстати стало известно, что вожди Тайра переправили малолетнего императора и императорский двор на остров Сикоку в местечко, именуемое Ясима[38]. И Кисо соблазнился возможностью одним выстрелом убить двух зайцев: разбить Тайра и захватить «вражеского императора».

Судьба решила иначе. Он нагнал и атаковал войска Тайра у деревни Мидзусима (двести с лишним километров к западу от столицы), но потерпел сокрушительное поражение. А тут до него дошел слух, будто на столицу идет камакурская армия. Тогда он бросил свое разбитое воинство, примчался обратно в столицу и предложил Юкииэ схватить Го-Сиракаву, основать в горах северных провинций собственное государство и оттуда начать войну с Ёритомо. Насмерть перепуганный дядюшка донес об этом экс-императору. Тот немедленно снесся с Камакурой, и Ёритомо понял, что медлить больше нельзя. Мощная армия восточных самураев под командованием Ёсицунэ и Нориёри двинулась в столицу.

(Нориёри – брат Ёритомо и Ёсицунэ, шестой сын злосчастного Ёситомо, увалень и посредственный полководец, благоговевший перед старшим братом и тихо любивший младшего. Мы упоминаем его здесь только потому, что в анналах войны Минамото и Тайра он то и дело значится рядом с Ёсицунэ.) Узнав о предательстве Юкииэ и Го-Сиракавы, Кисо Ёсинака пришел в бешенство. До Юкииэ он дотянуться не мог – тот, во исполнение экс-императорского рескрипта, в свою очередь отправился нагонять войско Тайра, – но Го-Сиракава был под рукой. Кисо напал на дворец экс-императора, сжег все постройки, перебил всю челядь, самого его взял под стражу, столицу же отдал на поток и разграбление своим верным горцам. В это время (начало 1184 года) пришло известие, что дядюшка Юкииэ, получив от Тайра очередную взбучку, с удовольствием отступил и стал в крепости Исикава, откуда угрожает столице с юга. С запада неизбытой опасностью дышали в спину воспрянувшие духом войска Тайра. А с востока двумя колоннами уже подходили корпуса Ёсицунэ и Нориёри. И Кисо заколебался: не пора ли уносить ноги на север?

Но тут разведка доложила, что левая колонна камакурских войск под командой Ёсицунэ имеет в составе всего не более тысячи человек. Кисо решился. Выставив сильный заслон против Юкииэ, он с оставшейся тысячью воинов бросился навстречу младшему двоюродному братцу. Одним ударом разгромить мальчишку, затем повернуть во фланг растяпе Нориёри, смять, растоптать его и развернуться фронтом на запад… Или повернуть на юг, соединиться с заслоном и наказать дядюшку за предательство… Так или примерно так думал Кисо Ёсинака, а когда вывел свой отряд на поле боя, перед ним встала сила не в тысячу, а в четыре тысячи закаленных восточных ветеранов. Это он был разгромлен, смят, растоптан одним ударом. Двоюродным братцем, мальчишкой.

Спасаясь от позорного плена (поволокут в Камакуру, допросят под пыткой, казнят и выставят голову на шесте), Кисо Ёсинака кинулся назад, надеясь прорваться на дорогу к северу, наткнулся на колонну Нориёри и был убит.

Трудно сказать, читают ли на военно-исторических факультетах курс стратегии и тактики Минамото Ёсицунэ. Скорее всего, нет. Командовал он всего в четырех сражениях, и полководческая его карьера длилась всего тринадцать месяцев. С другой стороны, заслужить навечно славу великого полководца хотя бы и в своей стране всего за четыре сражения и за смехотворный срок в тринадцать месяцев – уже это говорит о многом.

Для начала стоит вдуматься в ход битвы на подступах к столице в январе 1184 года. Разгром и гибель Кисо Ёсинаки определились стечением двух роковых для него обстоятельств. Во-первых, Юкииэ, зализывая раны после стычки с войсками Тайра, вдруг в самый тяжелый для Кисо момент проявил угрожающую активность вблизи столицы. Во-вторых, разведчики Кисо жестоко и необъяснимо обманулись в оценке сил Ёсицунэ. Очевидно, не будь любой из этих случайностей, события развернулись бы совсем по-иному. Если бы Кисо не был вынужден выделить большую часть своих сил в заслон, он обрушился бы на камакурцев всей своей мощью. Если бы он не был уверен, что у Ёсицунэ всего тысяча бойцов, он бы не стал рисковать и ушел на север.

Возможно, действительно имело место стечение роковых обстоятельств. Но представляется более вероятным, что за этими обстоятельствами стоял не слепой случай, а военный гений Ёсицунэ. Это он через тайного гонца приказал дядюшке Юкииэ (который, между прочим, смертельно боялся Кисо Ёсинаку) совершить в условленный день демонстрацию в сторону столицы. Это он либо сумел подкупить, либо ловко обманул разведчиков противника. И таким образом, это он заранее определил ход предстоящей битвы с самого начала и до конца. Кстати, вызвать на себя удар грозного победителя на перевале Курикара само по себе требовало незаурядного мужества и уверенности. Даже при четырехкратном перевесе в силах. Вполне в духе Ёсицунэ, как показали последующие события.

Но продолжим по порядку.

Вступив в столицу, Ёсицунэ и Нориёри по приказу из Камакуры незамедлительно повергли к стопам экс-императора Го-Сиракавы просьбу разрешить им напасть на войско Тайра. Разрешение было благосклонно пожаловано.

К тому времени Тайра отъелись на домашнем рисе, окрепли и исполнились оптимизма. Базировались они на острове Сикоку, где вот уже более века процветали под покровительством их дома исполненные беззаветной верности подвассальные кланы. Маленький император со своим маленьким двором благополучно дышал здоровым морским воздухом в Ясиме. В море безраздельно господствовал боевой флот под красными знаменами[39]. Тайра еще не решались наступать, но полагали, что пора готовиться к наступлению.

В конце первого месяца 1184 года они высадились на берегу Хонсю примерно в шестидесяти километрах к западу от столицы (неподалеку от того места, где расположен ныне Кобэ). Выбранный ими плацдарм был необычайно удачен: участок длиной в полтора десятка километров и шириной от двух-трех километров до полусотни метров, стиснутый между морем и горными склонами немыслимой крутизны, узкая кишка между двумя равнинами. На западе ее ограничивала деревушка Ити-но-тани, на востоке она замыкалась храмом Икутамори. Плацдарм заняла пятитысячная армия, практически сухопутные силы Тайра в полном составе. Сразу после высадки принялись укреплять деревушку и храм – копать рвы, строить частоколы, возводить вышки для лучников. И столь приподнятым было настроение, столь велика была уверенность, что вожди Тайра переправили на плацдарм императора. Да и чего было опасаться? С севера – горные кручи. С юга – весь боевой флот. С запада и востока – узкие проходы, перегороженные укреплениями. И пятитысячное войско внутри.

Читателю предлагается запомнить название деревушки, запирающей плацдарм с запада: Ити-но-тани.

Получив августейшее разрешение, Ёсицунэ и Нориёри немедленно выступили на запад. Корпус Нориёри (тысяча человек) неторопливо прошел по Санъёдоскому тракту и ровно через три дня ранним утром начал штурм укреплений перед храмом Икутамори. Корпус Ёсицунэ (тысяча человек) стремительно проделал стокилометровый обходный марш и ровно через три дня утром начал штурм укреплений перед деревней Ити-но-тани. Это был редкий случай в военной истории: армия в две тысячи человек штурмовала крепость с гарнизоном в пять тысяч. Камакурцы дрались, как всегда, свирепо и крови не жалели. Но воины Тайра не отступали ни на шаг.

А между прочим, самого Ёсицунэ не было среди штурмующих. Еще на марше, километрах и двадцати от цели, он покинул свой корпус и с сотней отборных сорвиголов полез на горные кручи. По скалам, по оленьим тропам. С конями. В полном боевом снаряжении. Право, это было не слабее перехода суворовских войск через Альпы. В самый разгар штурма отряд выбрался на гребень горы, нависающей над тылами войска Тайра у Ити-но-тани. Там, укрывшись в густых кустарниках, они дождались вечера.

С жутким ревом, размахивая горящими факелами, обрушились они на конях вниз по страшной крутизне. Пораженным воинам Тайра почудилось, наверное, будто это демоны ада валятся им на головы с неба. А демоны уже швыряли факелы в соломенные крыши хижин, рубили направо и налево и со сверхъестественной быстротой били из луков. Трещало и выло пламя, раздуваемое ветром, торжествующий рев мешался с ревом отчаяния и ужаса, и багрово вспыхивали клинки беспощадных мечей… Началась дикая паника. Защитники укреплений отхлынули, камакурцы ворвались на плацдарм, и началась резня.

Командующий войсками, оборонявшими Ити-но-тани, был убит. Командующий войсками, оборонявшими Икутамори, был пленен. Императора удалось переправить обратно в Ясиму. На месте осталось более тысячи трупов, раненых и пленных. Остальные успели спастись на лодках и кораблях.

Таков был первый шедевр военного искусства Ёсицунэ: сражение при Ити-но-тани. Седьмое февраля 1184 года.

После этой блестящей победы Камакурский Правитель Ёритомо определил Ёсицунэ своим полномочным представителем в столице. Двадцатипятилетний полководец купался в лучах славы, пользовался благосклонностью экс-императора и принимал уверения в дружбе и совершенном почтении от придворных. Делами, конечно, занимались суровые и зоркие чиновники из Камакуры, а он простодушно предавался радостям столичной жизни. (Разумеется, в ожидании и готовности, когда старшему брату и повелителю вновь потребуется его полководческое искусство.) А дело обстояло непросто. Основные силы Тайра теперь безвылазно сидели на Сикоку, их флот по-прежнему господствовал на море, и добраться до них было решительно невозможно. Была у Тайра еще одна база – небольшой островок Хикосима в устье Симоносэкского пролива у крайней западной оконечности Хонсю. Она тоже была недоступна для сухопутных Минамото. Вообще все до крайности усложнилось. Тайра и их вассалы имели вековой опыт мореходства и даже морских сражений с пиратами, а бесстрашных восточных всадников мутило от одного вида соленой волны.

Шли месяцы. Ёритомо медлил, не зная, на что решиться. К тому же он был по-прежнему по горло занят дипломатией и административными делами со строптивыми вождями восточных кланов. Ёсицунэ беззаботно веселился в столице. Тайра, пользуясь передышкой, пополнялись людьми и продовольствием из ресурсов подвассальных провинций. И во время этой паузы между Ёритомо и Ёсицунэ произошел конфликт.

Одним из основных принципов режима, который скрупулезно разрабатывался в Камакуре, была полная зависимость всех самураев снизу доверху от личной воли Ёритомо. В частности, это касалось щепетильной области отношений между самурайством и императорским двором. Ёритомо отдал приказ, запрещающий кому бы то ни было принимать знаки августейшей благосклонности иначе чем через его ходатайство. Нарушителю грозили конфискация земельного надела и даже смертная казнь. (Цель этого приказа ясна: Ёритомо стремился полностью изолировать двор от своих подчиненных.) В середине года по почтительному представительству из Камакуры экс-император пожаловал провинциальное наместничество и высокий придворный чин Нориёри. Ёсицунэ же, к его крайнему удивлению, был обойден августейшей милостью, хотя он неоднократно уже обращался к Камакурскому Правителю с просьбой о ходатайстве. Почему старший брат остался глух к его просьбам – вопрос особый, но старый интриган Го-Сиракава мигом заметил обиду победителя при Ити-но-тани и, отлично зная, чем это может кончиться, возвел его разом в ранг императорского судьи и в звание офицера дворцовой гвардии.

Ёритомо, Камакурский Правитель, взбесился (или притворился взбешенным). Правда, он не стал ни упрекать, ни наказывать. Он наконец отдал приказ на новый поход против Тайра, но военачальником назначил не Ёсицунэ, а Нориёри. Что думал и чувствовал обойденный Ёсицунэ – можно только догадываться. Внешне он принял это известие со спокойной покорностью. Так или иначе, в сентябре 1184 года Нориёри во главе трехтысячной армии выступил из Камакуры.

Вероятно, до знаменитых походов глуповского градоначальника Бородавкина не было в истории более идиотского военного предприятия. Побив по дороге несколько разбойничьих шаек и дочиста объев придорожные населенные пункты, Нориёри в два месяца дотащил свою армию до западных пределов Хонсю и остановился. Дальше было море. На юге за свирепым течением неширокого пролива высился недосягаемый берег острова Хикосима, западной базы Тайра. Позади были четыреста километров зловещей пустоты, где любой километр грозил новым десантом с оставшегося далеко в тылу острова Сикоку. Двигаться было некуда, есть было нечего. В армии началось брожение. Нориёри гнал в Камакуру гонца за гонцом с отчаянными просьбами о мудром совете и о продовольствии. Ёритомо отвечал неопределенно-успокоительно. Он давно уже понял, что поход провалился. Но только в начале 1185 года он, скрепя сердце (так уверяют хроники), отдал приказ Ёсицунэ.

(В конце концов судьба сжалилась над Нориёри. Ему посчастливилось договориться с местными пиратами, которые – под носом у боевого флота Тайра! – переправили его армию из Хонсюского мешка на северо-восток острова Кюсю. Изголодавшиеся вояки без труда сломили беспорядочное сопротивление местных баронов, пытавшихся помешать высадке. Когда армия несколько отъелась, Нориёри повел ее куда глаза глядят. Так он и промыкался по Кюсю до конца войны.) Получив приказ на поход, Ёсицунэ помчался к экс-императору за обязательным рескриптом.

Он сказал, что не вернется, пока не уничтожит клан Тайра. Даже если для этого придется гнать врага до самой Кореи.

Затем он отправился в порт Ватанабэ (северо-восточный угол Внутреннего моря). Было это десятого января 1185 года.

Надо помнить, что Ёсицунэ ни разу в жизни не ступал на корабельную палубу. Но, в отличие от Нориёри, он отлично понимал, что в сложившейся обстановке врага можно достать только через море. Победу обещало только внезапное нападение на Сикоку.

Выход в море был назначен на вечер семнадцатого февраля. Десантная армия уже готовилась к посадке на суда, как вдруг налетел сильнейший шторм. Большую часть кораблей и лодок разметало, воины в ужасе пятились от беснующихся волн, корабельщики в один голос заявили, что выйти в море невозможно. Невозможно? Ёсицунэ воспрянул духом. Раз выйти в море невозможно, значит, на Сикоку его нынче не ждут. Он отобрал полтораста самых отчаянных рубак и приказал им садиться на сохранившиеся корабли. Охваченные страхом, корабельщики запротестовали было – им пригрозили мечами. В два часа ночи пять кораблей вышли в бушующее море.

Читатель может представить себе, как Ёсицунэ стоит на палубе, цепляясь за мачту, насквозь промокший, соленая вода пополам с пеной стекает с двурогого шлема, как он блюет и отплевывается и осипшим голосом подбадривает корабельщиков и изнемогающих от морской болезни воинов… Это было плавание! Но лютый шторм гнал корабли столь стремительно, что трехдневный путь был покрыт за три или четыре часа. На рассвете отряд высадился в небольшой бухте на восточном берегу Сикоку. Отсюда до Ясимы было не более пятидесяти километров. До императора. До ненавистных вождей Тайра.

Они проделали двухдневный переход за одни сутки, убивая и сжигая по дороге всех и всё, и утром девятнадцатого обрушились на императорский дворец. Лагерь Тайра был захвачен врасплох. Клубы дыма, взметнувшиеся сразу в нескольких местах, воинственный вой, раздавшийся сразу с нескольких сторон, свист стрел, летящих словно бы отовсюду, – немудрено, что воинам Тайра почудилось, будто на них напала целая армия. Они в панике бросились к кораблям. И только на берегу обнаружили, что нападающих не так уж много. Закипела битва.

(Конечно, Ёсицунэ был беспримерно храбр и обладал замечательным военным талантом. Конечно, все сто пятьдесят самураев его отряда были отборные воины, может быть, лучшие в Японии. Но даже при всем при этом глупо ему было бы рассчитывать на победу над всей армией Тайра. Но имелось тут одно обстоятельство. Основной контингент гарнизона Сикоку как раз в это время находился в полутораста километрах от Ясимы, на западном краю острова, где среди местных сквайров и монахов возникли какие-то беспорядки. Знал ли об этом Ёсицунэ? Безусловно. Иначе его диверсия была бы просто дрянной авантюрой. Но как он мог узнать? Не логично ли предположить, что упомянутые беспорядки были инспирированы его агентурой? Тогда становится понятно, почему он, всегда такой стремительный, более месяца медлил в порту Ватанабэ: готовил, инструктировал и отсылал агентов и ждал условленного срока. Вполне в духе этого мастера войны.) Двадцать первого числа после упорного сопротивления воины Тайра оставили Ясиму, кое-как погрузились на корабли и ушли. На остров Хикосиму, свою последнюю базу. Император опять ушел из рук Минамото, у Ёсицунэ осталось всего восемьдесят воинов, но остров Сикоку был очищен от неприятеля. (Войска Тайра, оставшиеся на западном краю острова, ошеломленные случившимся, частью рассеялись, частью сдались на милость победителя.) Таков был второй шедевр военного искусства Ёсицунэ: сражение при Ясиме. 21 февраля 1185 года.

Двадцать второго на Сикоку прибыла из Ватанабэ вся армия. «К шапочному разбору!» – так можно было бы перевести ехидные шуточки, которыми победоносные головорезы Ёсицунэ встретили товарищей. Те виновато огрызались.

Теперь у Ёсицунэ было около четырех тысяч воинов и полтораста кораблей. Мало! То есть мало кораблей. Предстояло нанести удар по последнему убежищу дома Тайра, а это означало неминуемый морской бой. По самым скромным подсчетам у Тайра было до пяти тысяч воинов и около восьмисот кораблей, укомплектованных опытнейшими корабельщиками.

Ёсицунэ думал. Рассылал тайных агентов. Отправлял в Камакуру всеподданнейшие письма. Армия, опоздавшая к пиршеству победы при Ясиме, выпивала, закусывала и нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Помощники Ёсицунэ, готовые в любую минуту очертя голову броситься через Внутреннее море хотя бы и вброд, перешептывались, что Ёсицунэ (пользуясь выражением Леонида Леонова) медлит, то ли сберегая силы, то ли накапливая ярость своих самураев.

Но мастер войны медлил совсем не поэтому. В середине месяца к нему явился гонец от некоего Миуры, наместника одной из западных провинций Хонсю, известного внутреннеморского торговца и пирата. Ёсицунэ прочел послание и скомандовал немедленную посадку на суда. На другой день в Ясиме остался лишь небольшой гарнизон. Полтораста тяжело перегруженных кораблей поплыли на запад.

Миура предоставил в распоряжение Ёсицунэ именно то, чего ему так недоставало: три сотни полностью оснащенных судов и опытнейших корабельщиков. (Будь на месте тогдашних вождей Тайра их грозный отец Киёмори, он наверняка озаботился бы блокировать Ёсицунэ в Ясиме своим мощным боевым флотом и, уж во всяком случае, сжег бы все посторонние корабли в портах южного побережья Хонсю. Но этим горе-полководцам такое и в голову не пришло.) Армия распределилась по кораблям, и эскадра под белыми знаменами[40] двинулась дальше на запад. Перед входом в Симоносэкский пролив, на траверзе городка Дан-но-ура, ей навстречу вышла эскадра Тайра. Восемьсот кораблей. Было утро двадцать пятого марта.

Несомненно, вожди Тайра рассчитывали на быструю победу. Они были настолько уверены в победе, что взяли в сражение маленького императора, весь его двор, своих жен и дочерей. Их корабельщики знали наизусть все коварства стремнин в припроливье, приливное течение им благоприятствовало. Правда, они совершенно упустили из виду, с каким противником имеют дело. У них так и недостало воображения представить себе, что Ёсицунэ, заведомо сухопутный человек, тоже способен с помощью опытных корабельщиков дотошно изучить капризы и закономерности местных вод и спланировать свои маневры в соответствии с ними.

Итак, с утра течение благоприятствовало Тайра. Их наносило на камакурцев, а те медленно отступали, отстреливаясь из луков. Флотоводцы Тайра не сразу заметили, что великолепные лучники Ёсицунэ старательно выцеливают не воинов, а гребцов. Корабли Тайра теряли ход, надежды схватиться с противником на абордаж таяли с каждым часом. А тут вдруг несколько десятков судов под командованием какого-то сикокского барона спустили красные флаги и перешли на сторону Ёсицунэ. (Сработала агентура!) Нечувствительно наступил полдень, приливное течение остановилось и повернуло вспять.

Мгновенно вся эскадра Ёсицунэ ринулась вперед и вправо, оттесняя флот Тайра к берегу, на предательские рифы и отмели. Корабли Тайра смешались. Часть с проломленным днищем пошла ко дну. Часть выбросилась на берег. Остальных, зачалив за борта «медвежьими лапами», бешено брали на абордаж. Погиб в волнах несчастный маленький император, вожди Тайра были перебиты или пленены. Разгром был молниеносный, полный и окончательный.

Дом Тайра перестал существовать. Великая война Минамото и Тайра закончилась. Камакурский Правитель Ёритомо стал единственным и безраздельным правителем Японии.

Ёсицунэ отправил в Камакуру донесение:

«Двадцать четвертого дня нынешнего месяца более пятисот наших судов вышли в пролив Амагасэки у провинции Нагато. Они были встречены восьмьюстами судами Тайра[41]. После полудня сражение завершилось поражением бунтовщиков. Бывший император погрузился на дно морское. Нижеперечисленные утонули. (Приводится список утонувших вождей Тайра, в том числе имя вдовы Киёмори.) Госпожа Кэнраймон-ин и молодой принц (мать и младший брат утонувшего императора) спасены. Пленные (список двух десятков вождей Тайра и их родственниц). Вдобавок пленены еще мужчины и женщины, коих список будет представлен позже. Священная Печать найдена. А Меч утрачен, и его ныне ищут»[42].

Говорят, суровый и невозмутимый Камакурский Правитель подскочил и вскрикнул от изумления, прочтя эти строки.

Таков был третий, и последний, шедевр военного искусства Ёсицунэ: морское сражение при Дан-но-уре.

Инструкция к чтению закончена. Теперь читатель представляет себе историческую обстановку, на фоне которой происходит действие романа. Он знает теперь, чем и как прославлено главное действующее лицо. Дальнейшая судьба Минамото Ёсицунэ описана в романе достаточно подробно и убедительно: наветы, немилость Ёритомо, бегство, скитания и страшный конец. Только одна подробность: голову мастера войны доставили в Камакуру в черной лакированной шкатулке, наполненной сладким сакэ.

Сноски

1

© Из архивной папки «Страна Багровых туч». 1953.

2

© Из архивной папки «Страна Багровых туч». 1956.

3

© Глава из «Страны Багровых туч», исключенная при редактуре. 1958.

4

© Черновой вариант главы «На пороге» из «Страны Багровых туч». 1958.

5

© Отрывок из «Страны Багровых туч». 1958.

6

© Киносценарий по мотивам «Страны Багровых туч». 1961.

7

© Первоначальный вариант, позже вошел в «Полдень, XXII век». 1959.

8

© Самостоятельный рассказ, по мотивам «Полдень, XXII век». 1960.

9

© В 1962 был опубликован в «Полдень, XXII век», но из переизданий исключен, вместо него поставили главу «Глубокий поиск». 1960.

10

© Глава, не вошедшая в «Полдень, XXII век». 1961.

11

© Неоконченный рассказ, имеющий прямое отношение к миру «Полудня». 1962.

12

© Из папки «Неопубликованное законченное (рассказы)», вошел в пересказе в роман Витицкого «Поиск предназначения». 1955.

13

© Из папки «Разные черновики». 1956.

14

© Из папки «Разные черновики». 1957.

15

© В дальнейшем вошел в одноименную повесть как одна из ее частей. 1957.

16

© Первоначальный вариант вошедшего позже в «Полдень, XXII век». 1959.

17

© 1959.

18

© Маленькая пьеса, сочиненная Аркадием Стругацким для домашней газеты, которую он одно время выпускал. 1962.

19

© Маленькая пьеса, сочиненная Аркадием Стругацким для домашней газеты, которую он одно время выпускал. 1962.

20

© Первоначальный пролог повести «Трудно быть богом», вошел в нее в измененном виде. 1962.

21

И начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия.

22

© В переработанном виде рассказ вошел в «Понедельник начинается в субботу». 1962.

23

© Летом 1964 рассказ отправлялся для публикации в «Уральский следопыт», но не вышел. 1963.

24

ИСТОЧНИК: Завтра: Фантастический альманах: Вып. 5, М.: Текст, 1993. (Первопубликация под заглавием: «Три подвига японского Суворова. Несостоявшееся предисловие к анонимному средневековому рыцарскому роману XIV века, а ныне материал к размышлениям для тех, кто интересуется историей Японии»: Живое слово (Тюмень). – 1992. – № 1.)

25

Принц-регент Умаядо, он же посмертно Сётоку-Тайси, смелый реформатор и дальновидный политик. Речь идет о послании к китайскому императору в 607 году. (Здесь и далее, кроме особо отмеченных, примечания автора. – Ред.)

26

И еще об имени. Ни в коем случае нельзя произносить его с ударением на «у». Лучше уж это «у» вообще не произносить, а называть нашего героя «Ёсиц’нэ».

27

Токугава Иэясу, первый сёгун династии Токугава, правившей Японией с конца XVI века и вплоть до «революции Мэйдзи» в 1868 году.

28

Впоследствии Чингисхан.

29

Формально хэйанский период исчисляется с 794 года, когда столица была перенесена из Нары в Киото, до 1185 года.

30

Автор не считает себя знатоком истории японской культуры. Его основной интерес – переведенная им книга. Интересующихся культурой Хэйана он отсылает для первого знакомства к превосходной работе покойного Н. И. Конрада «Очерк истории культуры средневековой Японии VII–XVI века» (изд. «Искусство», М. 1980 г.).

31

Хогэн – название (девиз) правления тех дней – с 1156 по 1158 год. На протяжении годов царствования одного императора девизы могли меняться несколько раз.

32

По девизу годов правления (1159–1160).

33

«Уйти в бест» (чаще «сесть в бест») – скрыться от наблюдения, не проявлять себя. – Примеч. ред. альманаха «Завтра».

34

Сёгунат (от «сёгун» – «верховный главнокомандующий») – политическая система военно-феодальной диктатуры в Японии, просуществовавшая с 1192 по 1867 год. Возглавляли ее династии автократов-сёгунов. Первый сёгунат (династия Минамото) длился с 1192 по 1333 год.

35

Ходзё Токимаса.

36

Камакура – город в тогдашней провинции Сагами, ныне в часе езды на электричке к югу от Токио. Ёритомо сделал его своей столицей и учредил в нем свое правительство («бакуфу» – «полевая ставка»). Камакура оставалась военно-политическим центром Японии до свержения сёгуната Минамото в 1333 году.

37

Рокухара – дворец-резиденция вождей Тайра в столице. Там же помещалась и сыскная канцелярия.

38

Ныне город и порт Такамацу со стотысячным населением на северном побережье Сикоку.

39

Красное – родовой цвет клана Тайра.

40

Белое – родовой цвет клана Минамото.

41

Цитируется по хронике «Адзума Кагами» («Восточное Зерцало»). Численность морских сил у противника приведена в оригинале неточно. Здесь она исправлена.

42

Священная Печать, Меч… – имеются в виду священные императорские регалии (Печать, Меч и Зеркало), якобы пожалованные некогда первому императору Японии его божественной бабкой Аматэрасу.

Content

Аркадий и Борис Стругацкие
К вопросу о циклотации (сборник)

Первые

Экипаж «Хиуса»

Буфет межпланетников

Лев Вальцев объясняет

Эпилог

Экипаж «Скифа» Сценарий научно-фантастического фильма по мотивам повести «Страна багровых туч»

Скатерть-самобранка (фантастическая история)

Погружение у рифа Октопус

Моби Дик

Президиум ЭСМ

Окно

Импровизатор (перевод-плагиат с неизвестного английского автора)

Без повязки

Дачное происшествие

Извне

Гигантская флюктуация (научно-фантастический рассказ)

Трезвый ум (научно-фантастический скетч)

Се ля ви (Героическая комедия в одном действии)

Веселый разговор (Бытовая пиэса)

Дорожный знак

Машина времени (почти по Г. Дж. Уэллсу)

К вопросу о циклотации

«Сказание о Ёсицунэ» Инструкция к чтению

Сноски