Дуглас Смит

Распутин. Вера, власть и закат Романовых

Douglas Smith

RASPUTIN: FAITH, POWER AND THE TWILIGHTS OF THE ROMANOVS

© 2016 by Douglas Smith Published by arrangement with Farrar, Straus and Giroux, LLC, New York

Редакция выражает благодарность Дмитрию Глухову за тщательную проверку информации Смит, Дуглас.

© А. Жирнов, перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Вступление: святой черт

Ясным весенним днем 1912 года[1] Сергей Прокудин-Горский установил свою большую камеру на штативе на берегу реки Туры в далеком сибирском селе Покровское. Один из величайших фотографов-новаторов своего времени, Прокудин-Горский разработал технику съемки ярких цветных снимков, которые произвели такое впечатление на императора Николая II, что он заказал фотографу запечатлеть его империю во всем ее разнообразном великолепии.

В тот день камера сняла типичную деревенскую сцену. Белая сельская церковь, выгоревшая на солнце, высится над простыми домами и амбарами. Вокруг нее теснятся грубые бревенчатые постройки, коричневые и серые. В окне одного из домов стоит растение с яркими красными цветами – наверное, герань. Цветы ярким пятном выделяются на темном фоне. Пара коров безмятежно жует зеленые побеги, пробивающиеся из земли после долгой сибирской зимы. На берегу реки две женщины в ярких платьях занимаются повседневной работой. Одинокая лодка лежит на глинистом берегу, готовая к очередной рыбацкой вылазке на Туру. Снимок похож на снимки множества других неизвестных деревень, которые Прокудин-Горский сделал в последние годы царской России.

Но это село отличается от всех остальных, и фотограф точно знал, что император и императрица обязательно захотят, чтобы он включил Покровское в свой грандиозный проект. В Покровском родился и жил самый печально известный русский человек своего времени, тот, кто весной 1912 года оказался в центре скандала, подточившего правление Николая, как ничто другое. Слухи о нем ходили уже давно, но лишь в 1912 году царские министры и политики из Государственной думы (российского законодательного органа) впервые осмелились назвать его по имени и потребовать, чтобы дворец рассказал стране, кто этот человек и каковы его отношения с престолом. Говорили, что этот человек принадлежал к странной религиозной секте, практиковавшей самые ужасные формы сексуальных извращений, что он ложный святой, сумевший так очаровать императора и императрицу, что они сделали его своим духовным наставником. Говорили, что он сумел подмять под себя Русскую православную церковь и подчинить ее собственным аморальным устремлениям. Этот грязный крестьянин сумел не просто пробраться во дворец, но еще и обманом и хитростью обрел колоссальную силу, пользуясь покровительством престола. Многие стали считать, что этот человек представляет реальную угрозу Церкви, монархии, самой России. Этим человеком был Григорий Ефимович Распутин.

Наверное, именно об этом и думал Прокудин-Горский в тот день. Он снимал не просто село – он приехал на родину Распутина. Прокудин-Горский снимал Покровское для царя, но, что интересно, он не сфотографировал дом самого знаменитого уроженца этих мест. Дом Распутина остался за кадром. Возможно, именно так великий фотограф отразил собственное отношение к человеку, о котором говорила вся Россия.

Жизнь Распутина удивительна. Он был одним из самых необычных явлений современной истории. Его судьба напоминает мрачную сказку. Темный, необразованный крестьянин из сибирской глубинки услышал глас Господень и в поисках истинной веры отправился в путь, который много лет вел его по бескрайним просторам России и закончился в царском дворце. Царская семья была зачарована его благочестием, умением проникать в человеческую душу и крестьянской простотой. Чудесным образом ему удалось спасти жизнь наследника трона, но присутствие этого чужака и его колоссальное влияние на царя и царицу злило богатых и обладающих властью. Они заманили его в ловушку и убили. Многие считали, что святой предвидел свою смерть и предрекал, что, если с ним что-то случится, царь потеряет трон. Так и произошло. После смерти Распутина Россия рухнула в пучину кровопролития и несчастий.

Еще до зловещего убийства в петроградском подвале в конце 1916 года Распутин в глазах всего мира стал воплощением зла. Его извращенная хитрость не знала границ – равно как и его сексуальная мощь, не иссякавшая, сколько бы женщин ни перебывало в его постели. Жестокий, пьяный сатир со скотскими манерами, Распутин обладал врожденной хитростью русского крестьянина. Он отлично умел играть божьего человека перед царем и царицей. Он сумел заставить их поверить в то, что ему по силам спасти их сына, цесаревича Алексея, а вместе с ним и всю династию. И они отдали в его руки самих себя и всю империю. Он же из-за своей алчности и развращенности предал их доверие, уничтожил монархию и привел Россию к краху.

Имя Распутина, пожалуй, самое известное в русской истории. Ему посвящено множество жизнеописаний и романов, художественных и документальных фильмов, спектаклей, опер и мюзиклов. О нем пели в популярных песнях – в 1933 году группа The Three Keys исполнила песню «Rasputin (The Highfalutin’ Lovin’ Man)», а в 1978 году песня Boney M «Ra Ra Rasputin, lover of the Russian Queen… Ra Ra Rasputin, Russia’s Greatest Love Machine» стала европейским хитом. В мире насчитывается бесчисленное множество баров, ресторанов и ночных клубов Rasputin. Есть даже компьютерная программа Real-Time Acquisition System Programs for Unit Timing In Neuroscience. Распутин стал героем комиксов и видеоигр (Hot Rasputin и Shadow Hearts 2). Его мы встречаем в японских манга и аниме. И, естественно, есть популярная водка Rasputin. Жизнь Распутина стала основой великолепного выступления российских фигуристов Натальи Бестемьяновой и Андрея Букина в 1991 году. В популярной культуре Распутин вечно жив.

Спустя сто лет после смерти Распутин живет в общественном представлении. Его считают «безумным монахом» или «святым чертом». Этот оксюморон, придуманный русским священником Илиодором, одним из ближайших друзей, а затем злейшим врагом Распутина, очень точно отражает суть этого человека. За последние сто лет о Распутине написано и рассказано очень многое. Кажется, что к этому уже нечего добавить… Или есть?

Крах Советского Союза в 1991 году привлек особое внимание к прошлому России. Начался порой мучительный процесс переосмысления пути, пройденного этой страной. Герои старого режима стали злодеями, а злодеи – героями. И для этого достаточно было одного движения маятника, которые в истории России случались так часто. Ничто не показывает смену настроений лучше, чем статус царя Николая II и его супруги, Александры. При Советах их считали классовыми врагами. В 2000 же году Русская православная церковь причислила к лику святых их самих и пятерых их детей. Останки царской семьи с надлежащими почестями были захоронены рядом с другими русскими царями в соборе Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге[2].

В процессе этой грандиозной переоценки ценностей российской истории не был забыт и Распутин. Новое поколение историков заявило, что именно им удалось открыть истинную суть Распутина^1. Они утверждали, что все написанное о нем в прошлом веке является сочетанием лжи, полуправды и искажений истины, в чем виновны его враги, желавшие его краха. Историки заявляли, что Распутин оказался жертвой величайшей клеветнической кампании в истории. В действительности же он был верным мужем и отцом, честным христианином, истинным православным, скромным русским крестьянином, услышавшим глас Божий и поставившим свой дар на службу царской семье и любимой Родине. А истории о его дебошах, пьянстве, извращениях и вмешательстве в государственные дела – это всего лишь слухи, распускаемые его врагами.

Кампания против Распутина была частью войны против монархии, развязанной враждебными силами, желавшими краха не только династии Романовых, но и всей Святой Руси. Ложный дьявольский образ Распутина был создан для того, чтобы зародить сомнения в законности и святости трона. Так была подготовлена революция, которая привела к власти фанатиков-атеистов, коммунистов, чуть было не уничтоживших русское православие и священные традиции страны. По мнению сторонников подобных взглядов, Распутин являлся воплощением истинной народной веры, был простым православным крестьянином, заплатившим жизнью за свои убеждения. Влиятельный православный священник Дмитрий Дудко, который во времена советской власти подвергался преследованию и был брошен в тюрьму, говорил: «В лице Распутина я вижу весь русский народ – поверженный и расстрелянный, но сохранивший свою веру, даже погибая. И сам он побеждает!» Популярная певица Жанна Бичевская пошла еще дальше и назвала Распутина русским великомучеником. В последние годы появились иконы, на которых Распутин изображен рядом с членами царской семьи. Внутри Русской православной церкви уже слышатся голоса, требующие его канонизации. Проблема стала настолько серьезной, что была создана синодальная комиссия, которая после нескольких лет работы и споров в 2004 году высказалась против канонизации Распутина. Митрополит Ювеналий по поручению комиссии заявил, что существуют серьезные доказательства его связи с мистическими сектами, а также пьянства и аморального поведения. Тем не менее Русская Церковь Истинных Православных Христиан, считающая себя преемником так называемой Катакомбной церкви, которая откололась от официальной Русской православной церкви в 20-е годы ХХ века, в 1991 году причислила Распутина к лику святых. Мнения русских о святости Распутина раскололись^2.

Безобразный антисемитизм и параноидальная ксенофобия, пронизывающая такое новое националистическое восприятие Распутина, являются главной проблемой замещения одного мифа другим: Распутин-дьявол становится Распутиным-святым. Маятник качнулся в другую сторону. Однако ни один из образов нельзя считать убедительным. Оба они порождают главный вопрос: кем же на самом деле был Распутин?

Я заинтересовался Распутиным, работая над книгой о судьбе русского дворянства после революции 1917 года. Изучая последние годы царского режима, я постоянно натыкался на вездесущего Распутина. К каким бы источникам я ни обращался, будь то личная переписка, дневники, газеты, воспоминания или политические трактаты, везде был Распутин. Укрыться от него было невозможно. Русский поэт-символист Александр Блок не преувеличивал, когда говорил: «Распутин – все, Распутин – всюду»3. Я много лет изучал русскую историю, но оказался к этому совершенно не готов. В значительной степени это было связано с особенностями академического мира, в котором я варился: для русских ученых Распутин не являлся человеком, заслуживающим внимания и изучения. Он был слишком популярен, слишком широко известен за пределами университетов, чтобы относиться к нему серьезно. В нем было что-то шутовское. Казалось, что его лучше оставить писателям и несерьезным, популярным историкам. И, сам того не сознавая, я тоже разделял это предубеждение. Тем не менее я понял, что не могу преодолеть растущий интерес к этому человеку. Чем больше я читал, тем более ясно мне становилось, насколько важную роль он сыграл в судьбе последних Романовых и крахе Российской империи. И как только Распутин прокрался в мой разум, уходить он категорически отказался.

15 марта 1917 года династия Романовых пала. Временное правительство создало Чрезвычайную следственную комиссию для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств[3]. Комиссия эта занималась и расследованием возможного негативного влияния Распутина на государственную политику. Были допрошены десятки министров, чиновников, придворных и друзей Распутина, многие из которых при новом правительстве оказались в тюрьме. В атмосфере презрительной ненависти к старому режиму многие свидетели пытались выгородить себя, выставляя Распутина в наихудшем свете. Люди утверждали, что всегда противились его влиянию, что именно он был виной загнивания царского режима и крушения монархии. Стремясь снять с себя всю вину, они делали Распутина козлом отпущения за все несчастья России. Именно такие взгляды доминировали в большей части литературы о Распутине, наилучшим примером чего являются воспоминания князя Феликса Юсупова, убийцы Распутина. В этой книге жертва автора предстает истинным дьяволом во плоти.

Спустя сто лет после смерти фигура Распутина остается окутанной мифами, слухами, сплетнями и инсинуациями. Читая его биографии, я не мог избавиться от ощущения того, что передо мной не человек, как он есть, а представления о нем других людей, плоские карикатуры, лишенные глубины, сложности и истинной жизни. Отчасти эта проблема была связана с тем, что большую часть ХХ века архивы Распутина в Советском Союзе были закрыты для исследователей. Поэтому приходилось опираться на одни и те же опубликованные источники, в результате чего одни и те же истории и сюжеты повторялись снова и снова. Ситуация изменилась лишь в последние годы: российские архивы наконец-то начали приоткрывать свои секреты.

Я с самого начала знал, что единственная возможность подобраться поближе к истинному Распутину – вернуться в архивы и найти документы, составленные еще при его жизни, до того момента, когда миф о нем окончательно сформировался. И это оказалось крайне тяжелым делом. Дорога привела меня в семь стран – от Сибири и России через всю Европу в Британию и, в конце концов, в Соединенные Штаты. Главная обязанность любого биографа – установить объективные, внешние факты жизни, нечто такое, что отсутствует в наших знаниях о Распутине. И я собирал каждую крупицу информации, которая могла показать Распутина в его мире: где он находился в каждый конкретный день, чем занимался, с кем встречался, что они обсуждали. Я хотел проследить жизнь Распутина во времени, вытащить его из атмосферы мифа и вернуть к повседневным банальностям обычной жизни. Мне казалось, что это единственный способ отделить Распутина-человека от Распутина-легенды.

Но когда я пошел по стопам этого неуловимого, реального Распутина, произошло нечто любопытное. Чем глубже я погружался в свои исследования, тем больше убеждался в том, что самое важное в Распутине, то, что сделало его таким выдающимся и влиятельным человеком, не было связано с его действиями. Главным было то, как воспринимали его действия другие люди. Никто точно не знал его происхождения, его сексуальных привычек, его связей с подпольными религиозными сектами. Никто не знал даже степени его влияния при дворе и характера его отношений с императором и императрицей. Самое важное в Распутине – это то, что думали о нем русские.

Лев Тихомиров, радикальный революционер, который в последние годы XIX века превратился в консервативного монархиста, так писал об этом важном факте в своем дневнике в начале 1916 года:

«Говорят, государя непосредственно предостерегали, что Распутин губит династию. Он отвечает: “Ах, это такие глупости; его значение страшно преувеличивают”. Совершенно непонятная точка зрения. Ведь от того и гибель, что преувеличивают. Ведь дело не в том, каково влияние Гришки у государя, а в том, каким его весь народ считает. Авторитет царя и династии подрывается именно этим»4.

Я понял: чтобы отделить Распутина от мифа о нем, нужно понять его по-другому. Не существует Распутина без историй о Распутине. И мне нужно собрать все эти истории – будь то слухи, передаваемые шепотом во дворцах Романовых, непристойные сплетни, звучавшие в аристократических салонах Санкт-Петербурга, пикантные статьи в бульварной прессе или порнографические анекдоты русских купцов и солдат. Изучая разговоры о Распутине, я смог понять, каким образом возник миф об этом человеке, кто был его создателями и каких целей эти люди хотели добиться.

История Распутина – трагедия, трагедия не одного человека, но целого народа. В его жизни – со сложнейшими представлениями о вере и морали, о наслаждении и грехе, о традициях и переменах, о долге и власти – и в его жестокой, кровавой кончине мы видим историю самой России начала ХХ века. Распутин не был ни дьяволом, ни святым, но это не делает его менее уникальной личностью, а его жизнь – менее важной для заката царской России.

Часть первая

Очарованный странник. 1869–1904

1. Происхождение

Выходящая на севере к Северному Ледовитому океану, а на юге – к бескрайним степям Центральной Азии, Сибирь протянулась на почти 5000 миль от Уральских гор до Тихого океана. Поезда из Москвы до Урала идут примерно сутки, а оттуда до Тихого океана – еще пять суток. Если поместить все Соединенные Штаты в центр Сибири, то остается еще почти два миллиона квадратных миль свободного пространства. Это край сосновых и березовых лесов, озер и болот, могучих рек, текущих на север в Ледовитый океан. Это земля крайностей: температуры здесь могут падать до –71 градуса по Цельсию зимой, а летом подниматься до 34 градусов. Это суровый край, который ничего не прощает.

С древнейших времен эта огромная, удаленная земля порождала в представлениях чужаков самые фантастические образы. Говорили, что родители здесь убивают и поедают собственных детей. Говорили, что сибиряки умирают от насморка: вода, изливающаяся из их носов, замораживает их до смерти. Говорили, что у жителей Сибири нет голов: глаза расположены у них на груди, а рты – между лопатками. Даже в XVIII веке очень многие имели весьма смутное представление об обычаях и морали жителей Сибири. В 1761 году французский астроном Жан-Батист Шапп д’Отрош побывал в исторической столице Сибири, городе Тобольске, рядом с которым расположена родная деревня Распутина. Он писал: «Обычные люди – мужчины, женщины и дети – ложатся вместе беспорядочно, без какого бы то ни было стыда. Поскольку их страсть воспламеняется тем, что они видят, представители двух полов рано предаются распутству»1. Сибирь издавна стала синонимом страданий – сюда всегда ссылали тысячи узников. Кто-то просто жил в изгнании – в ссылке, кого-то за совершенные преступления отправляли на тяжелые каторжные работы. На протяжении веков преступники, революционеры и другие нарушители законов отправлялись в Сибирь «великим кандальным путем».

Но были и те, кто отправился в Сибирь добровольно. Для многих этот край был шансом на лучшую жизнь. Экспансия России в Сибирь началась в XVI веке, и тому были экономические причины – в частности жажда «мягкого золота», мехов, в особенности соболей. Спрос на меха никогда не снижался, и промысел этот был весьма прибыльным. Торговля мехом многих сделала сказочно богатыми. Именно эта отрасль и стала экономическим стимулом к экспансии. Кроме того, Сибирь, как бы парадоксально это ни звучало, сулила людям свободу. К востоку от Урала крепостного права не существовало, а правление государства было необременительным и даже, можно сказать, справедливым. В XVII–XVIII веках ярмо крепостного права стало невыносимым, и многие крестьяне бежали в Сибирь. В период с 1678 по 1710 год количество крестьянских хозяйств в Сибири выросло почти на 50 процентов. В то же время в европейской России это количество снизилось более чем на 25 процентов. По ту сторону Урала не было хозяев, которым приходилось отдавать плоды своих трудов. И такая свобода порождала дикую, беззаконную атмосферу русского фронтира. На протяжении веков Сибирь была для России Диким Западом. Военные губернаторы царского режима были чиновниками продажными, коррумпированными и жестокими – такими же были многие торговцы и трапперы. Здесь торговали не только мехом, но еще и женщинами и спиртом. А насилие считалось нормой жизни^2.

Русские, которым удалось бежать в Сибирь, были самыми предприимчивыми людьми. Наблюдая за местными крестьянами, английский путешественник, который в 1861 году пересек Сибирь по пути в Китай, отмечал поразительную «независимость в манере держаться». Поведение сибиряков было совершенно не похоже на то, что он видел в европейской части России, где господствовали «нищета, нерадивость и страдания». Он добавлял: «Положение их семей свидетельствует о значительном самоуважении». В деревнях присутствовал «определенный комфорт». Англичанин почувствовал, что эти люди готовы пойти на риск, надеясь на лучшую жизнь^3. Сибирские крестьяне обладали определенной гордостью, достоинством и ответственностью за собственную жизнь, чего были совершенно лишены крепостные из европейской части России, к западу от Урала.

Одним из первых русских пионеров в XVII веке в Сибирь отправился Изосим Фёдоров сын. Бедный, безземельный крестьянин из деревни Палевицы на реке Вычегде (приток Северной Двины), расположенной примерно в восьмистах милях к северо-востоку от Москвы, Изосим со своей женой и тремя сыновьями, Семеном, Насоном и Евсеем, перешел Уральские горы и поселился в форпосте Покровское примерно в 1643 году.

Село Покровское было основано годом ранее по приказу местного архиепископа. К моменту прибытия Изосима здесь уже проживало двадцать крестьянских семейств. Покровское было расположено на западном берегу реки Тура, на почтовой дороге, соединяющей Тобольск и Тюмень. Здесь ямщики могли отдохнуть и сменить лошадей. Поселение получило название в честь построенной крестьянами церкви Девы Марии – покровительницы и защитницы. Местные крестьяне охотились на лис, медведей, волков и барсуков в окрестных лесах, ловили рыбу в Туре и соседних озерах, где водились стерляди, щуки и осетры. Они обрабатывали землю, растили скот и дубили кожи. В этой части Сибири народ жил относительно хорошо, в добротных деревянных домах, часто двухэтажных. К 1860 году – ко времени рождения Распутина – в Покровском проживало около тысячи крестьян. Деревня насчитывала около двухсот домов. Здесь было несколько молочных хозяйств, конюшни, пекарни, харчевни, постоялые дворы, рынки, лесопилки, кузница и небольшая школа^4.

В старых документах не сохранилось фамилии Изосима, но его сын Насон в 1650 году именуется «Роспутиным». Почему он выбрал такую фамилию, неясно. Возможно, у него было прозвище «Распута» («Роспута»), откуда и пошла фамилия Распутин (так ее стали писать в XIX веке) – довольно распространенная в Сибири. Тем не менее приняли и сохранили фамилию Распутин только потомки Насона^5. Именно Насон Роспутин и является предком Григория, родившегося спустя восемь поколений.

Фамилия Распутин долгое время являлась предметом бесконечных споров и обсуждений, чаще всего абсолютно некорректных. Многие пытались связать ее с русским словом «распутник» или «распутничать», то есть вести непристойный образ жизни. То есть сама фамилия Распутина говорила о его порочном поведении либо была дана ему позже по той же причине. Ложные слухи преследовали Распутина и при жизни. В декабре 1911 года в газете «Вечернее время» была опубликована статья, в которой утверждалось, что прозвище «Распутин» он получил в юности за свою аморальность, а затем фамилия стала официальной и была записана в его паспорте. Даже сегодня некоторые историки продолжают утверждать, что фамилия Распутина отражает давнюю порочность его семьи^6.

Истинное происхождение фамилии точно не известно. Но даже если давний предок Григория действительно был распутником, то в этом нет ничего необычного, поскольку такую фамилию носят очень многие сибиряки. Впрочем, есть более вероятное предположение. «Распутой» или «распутьем» в русском языке называли перекрестки. Издавна такие места считались обиталищем злых духов. Возможно, Распутиными называли тех, кто умел общаться с подобными силами. Есть русская поговорка «пустили дурака на распутье», которая говорит о нерешительности человека. Кроме того, в русском языке есть непереводимое понятие «распутица» – сырое, слякотное время ранней весны, когда русские дороги становятся непроезжими. Вполне возможно, что ребенка, рожденного в это время, могли назвать Распутой^7. Каково бы ни было происхождение этой фамилии, ее носили и Григорий, и все остальные члены его семьи, следовательно, она никак не могла быть связана с его личным характером.

Отец Григория, Ефим Распутин, родился в Покровском в 1842 году. Судя по некоторым источникам, он был «человеком плотным, типичным сибирским крестьянином», «толстым, неопрятным и сутулым». А вот политический ссыльный, встречавшийся с Ефимом в 1910 году, отзывался о нем по-другому: «крепкий, трудолюбивый и бодрый старик»8. На жизнь он зарабатывал по-разному – рыболовством, возделыванием земли, сенокосом. Какое-то время он работал грузчиком на баржах, ходивших по Туре и Тоболу, потом стал ямщиком – перевозил людей и товары между Тобольском и Тюменью. Денег вечно не хватало. Однажды Ефим даже оказался в тюрьме за неуплату податей. Сведения о его характере весьма противоречивы. Он был старейшиной в местной церкви. Один из местных жителей говорил о «просвещенной беседе и мудрости» Ефима. Другие же отмечали его любовь к «крепкой водке»9. Несмотря на пьянство, Ефиму все же удалось добиться видного положения в деревне. Он приобрел участок земли и десяток коров, а также около двадцати лошадей – богатство не великое, но по стандартам русского крестьянства его можно было назвать вполне процветающим человеком.

Судя по церковным книгам, 2 февраля 1862 года Ефим женился на Анне Паршуковой из деревни Усалка. Жена была на два года старше мужа. Вскоре у супругов родились дети – и умерли. В период с 1863 по 1867 год Анна родила четырех детей – трех девочек и одного мальчика, но никто из них не прожил дольше нескольких месяцев. Первым выжившим стал мальчик, родившийся 21 января 1869 года, почти через семь лет после свадьбы родителей. 22 января его окрестили Григорием в честь святого Григория Нисского, христианского мистика IV века, праздник которого в этот день отмечался Русской православной церковью. Вместе с Ефимом и Анной в церкви присутствовали крестные родители Григория – старший брат Ефима, Матвей, и женщина по имени Агафья Алемасова^10.

После этого в семье родилось еще два или три ребенка. В 1874 году Анна родила близнецов, и оба умерли через несколько дней после родов. Возможно, появился и девятый ребенок, девочка Феодосия. Она родилась в 1875 году и сумела выжить. По документам мы не можем с точностью утверждать, что Феодосия была родной сестрой Григория – вполне возможно, что родство было более дальним. Тем не менее они были очень близки. В 1895 году Григорий был свидетелем на ее свадьбе, а позже стал крестным отцом двоих ее детей. Часто повторяемые слухи о том, что у Распутина был родной или двоюродный брат Дмитрий, который утонул и в смерти которого Григорий увидел предвестие собственной кончины, являются чистым вымыслом^11.

О юности Распутина – точнее, о первых тридцати годах его жизни – мы не знаем почти ничего. Это настоящая черная дыра. Неудивительно, что этот период окружен самыми разнообразными вымыслами. В 1910 году, во время одного из первых скандалов, связанных с Распутиным, газета «Утро России» опубликовала статью, в которой утверждалось, что вскрылись шокирующие детали касательно жизни родителей Распутина. Ефим, по утверждению авторов статьи, был «очень развратным сластолюбцем». Он требовал от жены секса даже во время беременностей. Однажды, когда Анна попыталась сопротивляться, он закричал на нее: «Вытуляй его (ребенка) скорее, вытуляй!» И жители деревни стали называть мальчика Гришкой Вытулом^12. Ходили и другие слухи. На позднем сроке беременности, когда живот Анны сильно увеличился, Ефим стал требовать у жены анального секса, свидетелем чему якобы стал человек, работавший в доме и впоследствии рассказавший об этом односельчанам^13. Подобные истории выдумывались десятками, чтобы подтвердить сексуальную извращенность, процветавшую в семье Распутиных.

Мы знаем, что Распутин не получил никакого образования и оставался неграмотным, даже став взрослым. В этом не было ничего необычного. Большинство крестьян, работавших на земле, редко посещали школу. В 1900 году в Сибири грамотными были лишь около 4 процентов крестьян, а во всей России – всего 20 процентов. Родители Распутина тоже не учились в школе. Согласно переписи 1897 года, в семье Распутина грамотных не было^14. Маленький Гришка, как и другие мальчишки в Покровском, стал помогать отцу сразу же, как только вошел в силу. Он научился ловить рыбу, ухаживать за скотом, работать в поле. По воскресеньям вся семья отправлялась в церковь. Семья вела обычную крестьянскую жизнь, и в юности Распутина не было ничего такого, что предвещало бы Григорию судьбу, отличную от судьбы его предков.

Поскольку нам очень мало известно о раннем периоде его жизни, то многие выдумывали собственные версии. Очень типичное описание мы находим в газете «Петроградский листок» в декабре 1916 года:

«Село старца глухое и бедное. Его обитатели даже и в Сибири отличались дурною славою. Бездельники, воры, конокрады. Под стать им была и семья Распутина, и сам он, когда подрос.

В молодости Григорий был каким-то особенно незадачливым. С гнусавым голосом, с нечленораздельною речью, слюнявый, грязный до последней степени, вор и ругательник, он оказывался страшилищем и для своего родного села, видавшего всякие виды»15.

В «Петроградском листке» пишут о том, что «постоянным бездельем он вызывал гнев своего отца, и тот его неоднократно поколачивал». Но самым серьезным обвинением было обвинение в воровстве. Судя по местным документам, его привлекали к ответственности за конокрадство и лжесвидетельство.

В 1917 году Павел Распопов из Покровского рассказал Комиссии о характере и привычках Распутина. В юности они вместе рыбачили, но никто из молодых парней не хотел находиться рядом с Распутиным. У него постоянно текло из носа во время еды, а когда он курил свою трубку, слюна капала у него изо рта. Впоследствии Распутина выгнали из артели – по утверждению Распопова, за воровство общественной водки^16. Есть сведения о том, что Распутин воровал также сено и дрова, но наиболее распространенными являются обвинения в конокрадстве – самое страшное преступление в дореволюционной России^17. Как многие истории о Распутине, эти слухи при каждом новом пересказе обрастали новыми подробностями. Если сначала говорилось о том, что Распутин украл одну-две лошади, то позже стали утверждать, что он вырос в семье потомственных конокрадов. Шведский композитор Вильгельм Гартевельд, который не раз встречался с Распутиным, после его смерти говорил, что Григорий родился в семье конокрадов. Предположительно, семейному промыслу сына обучил Ефим, и к шестнадцати годам тот стал одним из лучших конокрадов той местности. О том же говорил и князь Феликс Юсупов в своих мемуарах^18. Если бы эти истории были правдивы, они нашли бы отражение в архивах Тобольска или Тюмени, но, как ни старались историки, никаких упоминаний о том, что Распутину предъявлялись подобные обвинения, они не нашли^19.

Но определенная информация о буйной юности Распутина все же имеется. В 1909 году жители Покровского сообщали тюменским жандармам о том, что Распутин был подвержен «разнообразным порокам», а именно «склонен к пьянству» и совершил ряд «мелких краж» до своего исчезновения. Но затем он вернулся в деревню совершенно другим человеком^20. Очень важна дата этого документа, поскольку он был составлен задолго до того, как Распутин стал притчей во языцех во всей России, и, скорее всего, отражает истину – или определенный ее аспект. Вряд ли в 1909 году крестьяне сообщали жандармам то, что хотели от них услышать власти.

Кроме того, в тобольском архиве имеется ряд документов, которые вплоть до недавнего времени оставались неизвестными. Согласно официальным данным, в конце июня 1914 года из столицы в волостное правление Покровского прибыли журналист с секретарем. Они утверждали, что были посланы генерал-губернатором Санкт-Петербурга для сбора официальной информации о конокрадстве Распутина. Чиновник Налобин был слишком напуган, чтобы спрашивать у подобных людей какие-то документы. Он просмотрел деревенские документы и сообщил, что Распутина никогда не задерживали и не осуждали за подобные преступления. Но он упомянул о том, что у него есть документы, согласно которым в 1884 году волостной старшина на два дня поместил пятнадцатилетнего Распутина в тюрьму за «грубое отношение» к нему лично. Налобин сказал, что это единственное упоминание о криминальном прошлом Григория. Он попросил журналиста подписать расписку в получении информации, но тот отказался и очень быстро уехал^21. Когда Распутин узнал о том, что сделал Налобин, он пришел в ярость и настоял на том, чтобы делом занялся губернатор Тобольска. Расследование установило, что Налобин действительно показал двум приезжим деревенскую книгу. За то, что чиновник не спросил у приезжих удостоверений личности, он был оштрафован на пять рублей.

Это замечательное открытие, которое раз и навсегда кладет конец рассказам о конокрадстве Распутина – а также и историям о других его преступлениях. Если «мелкие кражи», о которых говорили односельчане и Распопов, и имели место, то они действительно были «мелкими» настолько, что местные власти не обращали на них внимания. Кроме того, подобное открытие доказывает, что истории о бунтарской и даже дикой натуре юного Распутина, о которых многие говорили и на которые уклончиво намекал он сам, не имеют под собой убедительных оснований. Конечно, подобные выходки в юности весьма распространены – даже христианские святые вели себя не лучшим образом, примером чего может служить святой Августин. В юности он крал и развратничал, но, обратившись в христианство, изменился к лучшему. О Распутине сказать этого нельзя. Он боролся со своими пороками до конца жизни, часто терпел крах и поддавался греху, чего, следует отметить, никогда и не отрицал.

Примерно в восемнадцати милях к юго-востоку от Тобольска на высоком обрыве над рекой Иртыш стоит Святознаменский монастырь в Абалаке. Монастырь этот был построен на том месте, где в 1636 году старой крестьянке было видение: Богоматерь приказала ей построить здесь церковь. В Абалакском монастыре хранилась чудотворная икона Богоматери, славившаяся по всей Сибири своей целительной силой. В Абалак со всех концов страны стекались люди, чтобы поклониться чудотворной иконе и обратиться к ней со своими просьбами.

Именно здесь летом 1886 года Распутин встретил крестьянскую девушку Прасковью Дубровину, пухлую блондинку с темными глазами. Она была старше Григория больше, чем на три года – Прасковья родилась 6 ноября 1865 года и по крестьянским меркам считалась старой девой^22. Как и Распутин, она пришла в монастырь на праздник Успения. Григорий ухаживал за ней несколько месяцев. Они поженились вскоре после восемнадцатилетия Григория, в феврале 1887 года^23. О Прасковье почти ничего не известно. Все, кто ее знал, отзывались о ней очень доброжелательно. Она была работящей, верной, преданной (и даже покорной) женой и невесткой. Поскольку она засиделась в девках, Прасковья была благодарна Григорию. Она обрела дом, семью, ощущение безопасности и стабильности. Крестьянская Россия была плохим местом для одиноких женщин. Хотя Григорий пьянствовал, изменял и долгое время отсутствовал, Прасковья всю жизнь хранила ему верность, вела хозяйство в Покровском и терпеливо ждала его возвращения. А Распутин всегда заботился о том, чтобы у нее было все необходимое. Он нанимал молодых женщин, чтобы те помогали Прасковье в хозяйстве и развлекали ее, пока его не было дома.

После свадьбы молодые, как того требовал обычай, поселились у родителей Григория. Вскоре появились дети. Всего у Прасковьи было семеро детей, хотя многие умерли в детстве. 29 сентября 1888 года родился Михаил. Он умер от скарлатины, когда ему не исполнилось и пяти лет. В мае 1894 года Прасковья родила близнецов – Георгия и Анну. Через два года они и еще несколько детей в деревне умерли от коклюша. Первым из детей Распутина до взрослого состояния дожил Дмитрий, родившийся 25 октября 1895 года. 26 марта 1898 года родилась Матрена (более известная как Мария), а 28 ноября 1900 года – Варвара. Седьмой ребенок, которого Прасковья родила через три года после рождения Варвары, не прожил и трех месяцев^24.

По данным переписи 1897 года Григорий, которому было уже двадцать восемь лет, не имел собственного дома и продолжал жить с отцом (Ефиму было уже пятьдесят пять лет), матерью (пятьдесят семь лет) и их годовалым сыном Дмитрием. Все были неграмотными, мужчины были записаны как государственные крестьяне^25. До этого момента жизнь Распутина развивалась в точности, как и у миллионов русских крестьян: работа в поле, посещение церкви, молитвы, покорность отцу, женитьба, рождение детей и сохранение вечного ритма крестьянской жизни. Но потом все изменилось.

2. Странник

В 1907 году Распутин рассказал о своей юности одной из своих прислужниц, некоей Хионии Берладской. Она записала его слова и способствовала их изданию в книге «Житие опытного странника». Берладской Распутин говорил так:

«Когда я жил сперва, как говорится, в мире до 28 лет, то был с миром, то есть любил мир и то, что в мире, и был справедлив и искал утешения с мирской точки зрения. Много в обозах ходил, много ямщичал, и рыбу ловил, и пашню пахал. Действительно, это все хорошо для крестьянина!

Много скорбей было мне: где бы какая сделалась ошибка, будто как я, а я вовсе ни при чем. В артелях переносил разные насмешки. Пахал усердно и мало спал, а все же таки в сердце помышлял, как бы чего найти, как люди спасаются. Посмотрю по поводу примеров на священников – нет, все что-то не то […]. Вот я и пошел паломничать, а так был быстрый вглядываться в жизнь; все меня интересовало, хорошее и худое, я и вешал, а спросить не у кого было: “Что значит?” Много путешествовал и вешал, то есть проверял все в жизни»1.

Причины, которые побудили Распутина изменить свою жизнь, а впоследствии из Покровского привели его в царский дворец, издавна были окутаны легендами. Николай Соколов, который в 1919 году возглавлял следствие по убийству Романовых, утверждал, что Распутин покинул Покровское не для поисков Бога, но чтобы избежать тяжелого труда. Другие писали, что Распутин пытался скрыться, чтобы не попасть в тюрьму за конокрадство. По-видимому, Распутин отправился в паломничество в Свято-Николаевский монастырь в Верхотурье – за триста миль от дома – чтобы отмолить свои грехи^2. Обе версии не представляются убедительными. Давний друг Распутина, Дмитрий Стряпчев, в 1914 году сообщил журналистам, что в юности Распутин не пользовался особо хорошей репутацией. Кроме прочего, он очень любил выпить. Но однажды ночью ему было видение. Перед ним появился святой Симеон Верхнетурский и сказал: «Григорий! Иди странствуй и спасай людей»3. В своем жизнеописании Распутин говорит о святом Симеоне Верхнетурском, рассказывает, как святой избавил его от бессонницы и энуреза – эта проблема мучила его и во взрослой жизни. Святой сотворил чудо – помог Григорию обрести смысл жизни и посвятить себя Богу^4. Дочь Распутина, Матрена, которая родилась уже после этой трансформации, писала, что ее отец пил, курил и ел мясо, как и другие крестьяне, но потом неожиданно изменился. Он бросил все, стал совершать паломничества в далекие монастыри. В одном из изданий мемуаров Матрена утверждала, что отцу ее было видение: когда он работал в поле, в небе перед ним появилась Дева Мария и указала за горизонт. Распутин почувствовал, что Дева смотрит на него и повелевает ему стать святым странником. Всю ночь он провел возле иконы Богородицы. Проснувшись на следующее утро, Григорий увидел на лице Девы Марии слезы и услышал голос: «Я плачу о грехах людских; иди, странствуй, очищай людей от грехов их и снимай с них страсти»5.

Даже если эта история верна, то, чтобы убедить Распутина искать Бога за горизонтом, потребовалось нечто большее, чем ободрение Богоматери. В 1910 году жители Покровского говорили, что неожиданная перемена в поведении Распутина совпала с посещением Тюмени. Туда Григорий отправился с молодым студентом-богословом Мелетием Заборовским. Заборовский впоследствии стал монахом и ректором духовной семинарии в Томске. О Заборовском упоминает и Матрена. Она пишет, что отец случайно встретил его, возвращаясь с мельницы. Распутин стал рассказывать Заборовскому о своих видениях и спросил его совета, на что тот отвечал: «Тебя Господь позвал. Господь позвал – ослушаться грех»6.

Почти столь же, как и причины перемены, туманна и дата, когда это случилось. Отчасти это связано с самим Распутиным. Так, например, в 1908 году он утверждал, что начал свои странствия примерно в 1893 году, когда ему было двадцать четыре года^7. И здесь он явно ошибается. В своем жизнеописании он пишет, что начал совершать паломничества, когда ему было двадцать восемь, то есть в 1897 году. Ту же дату он называет отцу Александру Юрьевскому во время беседы с ним в Сибири в 1907 году^8. И вот эта, более поздняя, дата кажется наиболее вероятной.

По меркам того времени, Распутин был крестьянином средних лет, когда решил покинуть свою деревню и отправиться на искания Бога. Это было весьма радикальное решение, явно отражавшее переживаемый эмоциональный или духовный кризис. Возможно, это была некая разновидность кризиса среднего возраста: Григорий уже десять лет был женат, у него был маленький сын, должен был родиться второй ребенок, и его жизнь текла однообразно и тяжело. Решение подняться и покинуть дом было своеобразной формой бегства, попыткой начать новую жизнь. Распутин уже ощутил вкус другой жизни, когда совершал короткие паломничества в Абалакский монастырь и в собор Тобольска. Теперь же ему захотелось пойти дальше и провести в странствиях больше времени. Его натура не знала покоя. Он никогда не мог долгое время оставаться на одном месте и всю жизнь проводил в странствиях. Но в решении Распутина было нечто большее, чем простое желание сбежать из дома. Религиозное устремление, явственное из приведенной выше цитаты, было искренним. Распутин был неутомим в своих религиозных исканиях, и на его вопросы о природе Бога и религии местные священники, весьма ограниченные в своих мировоззрениях, ответить не могли.

Никакой информации о том, как родные отнеслись к поступку Григория, у нас нет. Конечно, покинуть дом было непросто. Григорий был единственным сыном Ефима, и отец нуждался в нем для работы по хозяйству. Вряд ли он обрадовался тому, что сын отправляется на поиски Бога. Есть свидетельства того, что их отношения после этого пострадали^9. Прасковья тоже была не рада, но в патриархальном крестьянском мире ей оставалось только смириться. Многие забывают о том, что к тому времени, когда Распутин покинул дом, за его плечами была уже добрая половина жизни.

Странники или религиозные паломники были весьма характерны для России того времени. В XVIII–XIX веках идея паломничества к святым местам получила широкое распространение – и среди бедных, и среди богатых. Но если богатые могли позволить себе путешествовать в экипажах, бедным приходилось идти пешком, неся в руках весь свой скарб. Паломники шли от деревни к деревне, полагаясь на щедрость чужих людей, чтобы раздобыть какую-то еду и кров на ночь. Им часто приходилось ночевать под открытым небом и оставаться голодными. Одетые в тряпье, часто босые, в веригах, они брели по России. Суровая жизнь… В 1900 году в России насчитывалось около миллиона странников, бродящих из одного святого места в другое в поисках спасения и просветления. И все они твердили Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешнаго»10.

Многие русские относились к странникам с глубоким почтением. Великий русский поэт XIX века Федор Тютчев посвятил им стихотворение «Странник»:

Угоден Зевсу бедный странник,

Над ним святой его покров!..

Домашних очагов изгнанник,

Он гостем стал благих богов!..

Сей дивный мир, их рук созданье,

С разнообразием своим,

Лежит, развитый перед ним

В утеху, пользу, назиданье…

Чрез веси, грады и поля,

Светлея, стелется дорога, —

Ему отверста вся земля,

Он видит все и славит бога!..11

Но для властей странники были вовсе не скромными искателями Бога. Алексей Васильев, последний директор Департамента полиции при царском режиме, называя странников «бегунами», писал о них так: «Бегуны представляют собой совершенно анархический элемент российского крестьянства. Они скитаются по стране без цели и без отдыха, тщательно избегая контактов с представителями закона. У них нет удостоверения личности и никаких других документов, даже фальшивых, они упорно скрывают свои настоящие имена и таким образом избегают всех общественных обязательств»12. Васильев полагал, что подобный образ жизни следует запретить во имя общественного блага[4].

«Когда я стал ходить по святым местам, – много лет спустя вспоминал Распутин, – то стал чувствовать наслаждение в другом мире». Он видел, как по-разному люди служат Богу, и понял, что человек может участвовать в Его работе, живя в миру, если он глубоко осознал Божественную благодать. Жизнь странника была трудна. Распутин проходил в день тридцать миль, причем в любую погоду. Он просил милостыню или брался за любую работу, чтобы заработать несколько копеек. На него нападали грабители и убийцы. Сам дьявол искушал его «помыслами нечестивыми». Распутин смирял себя, чтобы испытать собственную решимость. Он заставлял себя целыми днями идти без пищи и воды. Шесть месяцев он странствовал, не переменяя белья и не касаясь собственного тела. Три года он брел по России в веригах. Подобное умерщвление плоти приближало его к Христу, подобно древним христианским мученикам. Со временем Распутин стал называть свои железные оковы «веригами любви». Он научился читать Евангелия, постигать их смысл и искал Бога во всем сущем – в особенности в красоте русских пейзажей. Любовь Христова наполняла его душу. «Я любил без разбора», – говорил он. Когда его ограбили разбойники, он отдал им все, что у него было, сказав: «Это не мое, а все Божье», чем немало их изумил. Как бы мало ни было у него пищи, он делился ею с другими странниками, ибо все они были чадами Божьими^13.

Изумление при виде красоты природы. Убежденность в том, что дьявол живет в мире рядом с нами. Борьба с желаниями плоти. Небрежение деньгами и материальными благами. Преклонение перед силой любви. Аскетизм и необычные религиозные практики в сочетании с независимостью духа. Во всем этом Распутин раскрывает то, что будет определять его жизнь в будущем.

Верхотурье в Уральских горах – это одно из самых священных мест России. Здесь находятся десятки церквей и монастырь святого Николая. Среди странников это место пользовалось огромной популярностью. Бывал здесь и Распутин – здесь он встретил одного из самых почитаемых старцев России, Макария, в миру Михаила Поликарпова. Макарий жил в маленьком скиту в лесах, неподалеку от монастыря. В 1910 году Макария посетила Маргарита Сабашникова, первая жена поэта-символиста Максимилиана Волошина. Возле скита Макария она увидела множество кур, о которых он с любовью заботился. «Лицо его было вне возраста, – писала она. – Глубокие морщины говорили о заботах, но заботах не о себе». Глаза его, казалось, не знали сна. Он был одет по-крестьянски и вел себя странно – смотрел в небо, обращался к курам и говорил с ними. Но Маргарита ощутила таинственную власть старца над собой. «Нечто захватывающее было во всем его существе, чувствовалось какое-то настоящее присутствие, как будто прямой взор от лица к лицу. «Он, должно быть, старец», – подумала я и стала у двери на колени, потому что знала, что к старцу обращаются на коленях»14.

В романе «Братья Карамазовы» Достоевский так объяснял, кто такой старец:

«Старец – это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и в свою волю. Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаете ее ему в полное послушание, с полным самоотрешением… Эту страшную школу жизни обрекающий себя принимает добровольно в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою до того, чтобы мог, наконец, достичь, чрез послушание всей жизни, уже совершенной свободы, то есть свободы от самого себя, избегнуть участи тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли»15.

Старцы обладали редкой внутренней мудростью, харизмой, которой их наделил сам Бог. И это давало им силу быть духовными наставниками тех, кто искал просветления. Первым и самым знаменитым старцем был святой Антоний Египетский (251–356). Он удалился от мира, чтобы вести одинокую жизнь в пустыне, где провел более двадцати лет. Только после этого периода одиночества и созерцания начал он принимать гостей, алчущих мудрости и веры. Главным в жизни Антония, которая стала образцом для подражания будущих старцев, стала идея предварительного удаления от мира, необходимая для возвращения в мир.

Величайший русский святой, Сергий Радонежский (1314? – 1392), вел жизнь старца. Он удалился в густые русские леса, основал там скит и жил там в молитвах. Со временем прошел слух о ските и святом Сергии, и люди стали обращаться к нему как к духовному наставнику. Количество учеников у него росло, и он основал монастырь, расположенный севернее Москвы. Этот монастырь стал самым священным местом Московии. Но Сергий никогда не прекращал своей аскезы, и паломники были потрясены тем, что видели, встречаясь с ним. Хотя Сергий был благородного происхождения, он работал в огороде, одевался, как бедный крестьянин, одежда его была грязна, он редко мылся. Он напоминал нищего и жил в глуши. Тем не менее он был другом великих князей Московии и не чурался политики. В 1380 году, перед Куликовской битвой с татарами, правитель Москвы, князь Дмитрий Донской, обратился к нему за благословением.

Хотя старцы всегда присутствовали в православии, и о них говорилось в разные времена, наибольший расцвет этого явления приходится на XIX век, который даже называли «веком старцев». Начиная со святого Серафима Саровского и великих старцев Оптиной пустыни (Леонида, Макария, Амвросия), эти харизматичные личности оказывали огромное влияние на духовную жизнь России. К ним обращались не только простые люди, но и писатели и философы. Прототипами великого старца Зосимы из «Братьев Карамазовых» были старцы Оптиной пустыни^16. Как и многие другие, Распутин находился под сильным влиянием старца Макария. Этот скромный искатель истины глубоко погрузился в православие и помнил наизусть значительную часть Библии. Его поклонники считали, что он не просто цитирует Священное Писание, но живет по нему, будучи живым воплощением учения Иисуса. Нам неизвестны детали общения Распутина и Макария. Возможно, Распутин провел в монастыре в Верхотурье несколько месяцев и стал своего рода учеником старца. Возможно, именно здесь монахи начали обучать его чтению и письму (сам Макарий был неграмотным) – впрочем, в полной мере овладеть этими навыками ему так и не удалось^17.

Макарий произвел глубокое впечатление на Распутина, чего нельзя сказать о монастыре и монахах. Впоследствии он говорил Матрене, что «порок», который поразил многие монастыри, проник и в Верхотурье. Скорее всего, под «пороком» он имел в виду гомосексуализм. Распутин чувствовал, что в монашеской жизни присутствует элемент принуждения, и это отталкивало его. Он говорил: «Монашеская жизнь не для меня. Насилие над людьми творится здесь». Единственно верным путем к христианству он считал поиск спасения в миру. Памятуя о беспокойной натуре Распутина, в подобных словах нет ничего удивительного. Он никогда не смог бы подчиниться никому, кроме Бога и царя. Матрена пишет, что именно посещение Макария убедило ее отца избрать для себя жизнь странника^18.

Со временем Распутин уходил все дальше от дома. Возможно, что в 1900 году он посетил Афонский монастырь – главный центр православия с Х века. На скалистом греческом полуострове в Эгейском море высится «Святая гора» Афон. Высота ее составляет 6670 футов. Здесь расположено более двадцати монастырей, монашеских поселений и скитов. Вместе с Распутиным на Афон отправился еще один странник, Дмитрий Печеркин. Жизнь на Афоне так потрясла его, что он решил остаться в Греции и поступил в Пантелеймоновский монастырь под именем Даниила. В 1913 году многих русских монахов выслали с Афона, и Дмитрий вернулся в Покровское^19.

Из-за своих странствий Распутин не был дома месяцами, а то и годами. Когда он возвращался, то даже родные не всегда узнавали его. Матрена вспоминала, как отец вернулся домой осенью 1903 года. Они с Дмитрием играли вместе с деревенскими детьми, мать позвала их ужинать. Когда они сели за стол, в дом вошел высокий человек в пыльном овчинном армяке, с торбой в руках. Он был похож на обычного странника, которые не раз проходили через деревню. А потом Прасковья узнала в нем своего мужа. Они не виделись два года. Матрена с братом прыгнули на колени отцу и осыпали его поцелуями.

В мемуарах Матрена довольно точно отмечает любовь отца к родной деревне – эту любовь он сохранил на всю жизнь. И все же каждую весну его охватывала тяга к странствиям. «Прогулки по ближайшим окрестностям, – писала она, – более не удовлетворяли его. Неожиданно его охватывала жажда странствий, и одним прекрасным утром с котомкой на плече он уходил, отправлялся в очередное дальнее странствие в знаменитое место паломничества или просто случайным образом, полагаясь на гостеприимство деревень, через которых он проходил, и на свой дар проповедника и рассказчика». Мария и Дмитрий начинали упрашивать отца взять их с собой – больше всего им хотелось избавиться от злобных наставлений местного священника, отца Петра Остроумова, о котором Распутин был очень плохого мнения^20.

У святых странников редко имелись дом, жена и дети, к которым они могли вернуться. Семья отличала Распутина от других. Он никогда не признавал стандартов и отказывался придерживаться норм. Он всегда шел собственным путем. Он сам определил для себя путь странника. Отказ от вериг явился примером нетривиального мышления. В 1907 году Распутин рассказал отцу Александру Юрьевскому, как он начал носить вериги: «Нет в них ничего хорошего: начинаешь думать только о себе, полагаешь себя уже святым. И я снял их и начал носить одну рубаху целый год, не переменяя ее. Это лучший способ смирить себя»21. Любознательный, умный и открытый, но в то же время независимый и даже обладавший бунтарским духом, Распутин брал все, что мог ему предложить русский религиозный мир, но оставлял себе лишь то, что его устраивало. Так он сформировал собственный вариант крестьянского православия.

Годы странствий стали университетом Распутина. Подобно страннику Луке из пьесы Максима Горького «На дне», он видел почти все, что творилось в огромной империи царей, и общался с самыми разными людьми: истомленными работой крестьянами и рабочими, ворами и убийцами, святыми старцами и деревенскими священниками (и праведными, и неправедными), продажными чиновниками, нищими, калеками, развращенными дворнями, кающимися монахинями, жестокими полицейскими и закаленными солдатами. Он обладал глубоким знанием русского социального устройства и еще более глубоким пониманием человеческой психологии. В странствиях Распутин развил в себе талант понимания людей. Он мог заглянуть в душу человеку при первой же встрече. Он сразу понимал, что у человека на душе, что он пережил в прошлом, что он за человек. И он умел разговаривать с людьми. Он свободно говорил о Священном Писании и о Боге – говорил так, как не мог говорить ни один священник, учившийся по книгам. Его речь была прямой, личной, абсолютно живой и земной, наполненной реалиями повседневной жизни и красотой окружающего мира.

«Отец часто брал нас на колени, моего брата Митю, мою сестру Варвару и меня, – писала Матрена. – Он рассказывал нам удивительные истории с поразительной нежностью и с тем отсутствующим взглядом, в котором отражались страны, где он побывал, и удивительные приключения, пережитые им по дороге». Он вспоминал чудеса Российского царства – тысячи золотых куполов, устремленных к небу, сверкающие сокровища татарских базаров, могучие реки, священную тишину сибирских лесов, дикую красоту степей. Иногда голос его опускался до шепота, когда он рассказывал детям о своих видениях. Матрена навсегда запомнила рассказ о прекрасной женщине «с чертами Пресвятой Богородицы», которая появлялась перед ним и говорила о Боге. Закончив рассказ, он инстинктивно сотворил крестное знамение над головами детей. Бог был смыслом его жизни. Распутин учил детей молиться. Он говорил, что это умеет не каждый. Нужно верить всем сердцем и изгнать из разума все мысли, думая только о Боге. Он заставлял детей поститься, готовясь к молитве. Он говорил, что пост необходим не для здоровья, как считали образованные русские, «но для спасения наших душ». Распутин всегда произносил молитву перед трапезой и каждый вечер служил небольшую службу. Во дворе у него был небольшой сарай с иконами – приют для паломников, проходивших через Покровское.

Но не следует думать, что в доме говорили и думали только о Боге и религии. Распутин любил посмеяться с детьми, поиграть с ними. Он катал их на телеге, учил Дмитрия управлять лошадьми. Распутин любил деревенские праздники с музыкой и танцами^22.

Матрена, ее братья и сестры постепенно стали понимать, что в их отце есть нечто особенное. В их дом стали приходить гости – местные крестьяне и странники издалека. Они хотели раскрыть Григорию сердце, получить от него наставление и совет, Распутин и Прасковья принимали их в своем доме, давали им пищу и кров, и Григорий говорил с ними. Узнав, что многие хотят видеть ее отца и считают его старцем, Матрена преисполнилась гордости.

К началу ХХ века вокруг Распутина сложилась группа последователей, среди которых был его шурин Николай Распопов, двоюродный брат (сын старшего брата Ефима, Матвея) и местный крестьянин Илья Архипов. В этот круг входили и две женщины, Евдокия Печеркина, крестьянка из Тобольска, и сестра Дмитрия и племянница Евдокии, Екатерина Печеркина. Дуня и Катя приехали в дом Распутина примерно в 1906 году. Сначала они просто помогали Прасковье по хозяйству, но вскоре стали считаться членами семьи и оставались с Распутиными до убийства Григория. Последователи Распутина собирались в его доме по воскресеньям и религиозным праздникам, а также в любое свободное время. Они пели религиозные гимны и читали Библию, а Распутин толковал им прочитанное. Под конюшнями в доме отца Распутин вырыл небольшую пещерку и устроил там своеобразную часовню для таких встреч. Собрания эти были окутаны атмосферой тайны. Крестьяне относились к ним с подозрением. Пошли слухи. Некоторые говорили, что Печеркины ритуально моют Распутина в бане. Другие утверждали, что слышали странные песни из дома Распутиных – не традиционные гимны, исполняемые по воскресеньям в деревенской церкви. Ходили слухи, что в кружке Распутина исполняются некие таинственные ритуалы^23.

Матрена вспоминала, что после каждого возвращения отца домой его популярность росла, но вместе с ней росли и подозрительность и недоверие со стороны односельчан. Говорили, что Распутин странствует с молодыми женщинами – и, соответственно, «живет» с ними. Отец Остроумов относился к нему с особой враждебностью. Он считал себя истинным религиозным главой Покровского и не терпел рядом с собой крестьянина-выскочку, к которому за наставлением и чудесным исцелением тянулся непрерывный поток паломников. Остроумов был так взбешен, что попытался разбить кружок Распутина. Он уговорил Илью Арапова покинуть дом Распутина^24. Но Илья оказался не единственным. Остроумов вел заведомо проигранную битву. Слухи об удивительном старце из Покровского начали распространяться по всей Сибири.

3. Николай и Александра

Николай Александрович, шестнадцатилетний наследник русского престола, впервые увидел ее в июне 1884 года. Принцессе Аликс тогда было всего двенадцать лет. Она приехала в Россию на свадьбу своей старшей сестры Елизаветы, которая вышла замуж за великого князя Сергея Александровича, младшего брата императора Александра III. Стоя в часовне Зимнего дворца, Николай и Аликс постоянно переглядывались. Перед возвращением принцессы на родину, в Германию, Николай подарил ей небольшую брошь.

Аликс была внучкой королевы Виктории, дочерью принцессы Алисы и принца Луи, наследника великого герцогства Гессенского. Она родилась в июне 1872 года в тихом немецком городке Дармштадт. Аликс (приняв православие, она стала называться Александрой) была очаровательным, счастливым ребенком. В семье ее называли Санни («солнечная») – как же не подходило это радостное прозвище ее мрачному характеру в будущем! Аликс была любимицей бабушки, королевы Виктории. «Она слишком красива, – однажды сказала королева об этой маленькой девочке. – Самый прелестный ребенок, какого я когда-либо видела».

Прошло пять лет после первой встречи, и Аликс и Николай встретились вновь. Николай не забыл ее, и, когда она вновь вернулась в Россию, он сделал все, чтобы уговорить ее стать его женой. Они танцевали на балах и сидели рядом на официальных ужинах. Днем Николай катался с ней на коньках. Но Аликс раздумывала. Главным образом ее смущали религиозные разногласия: она была истинной лютеранкой и не собиралась отказываться от своей веры.

Ходили разговоры и о других женихах – среди претендентов был принц Джордж, второй сын Берти, принца Уэльского. В 1889 году Аликс отклонила предложение Эдди, герцога Кларенса, следующего в очереди на британский трон после своего отца, принца Уэльского. Королева Виктория страстно желала, чтобы обожаемая Аликс вышла замуж за англичанина, но девушку не прельщала перспектива стать когда-нибудь английской королевой. Русский брак беспокоил Викторию. Она писала, что подобный брак «не приведет к счастью […] Состояние России настолько плачевно, страна настолько прогнила, что в любой момент может произойти нечто ужасное»1.

Очередная встреча Николая и Аликс произошла на свадьбе ее брата Эрнеста, в Кобурге, весной 1894 года. Николай твердо решил завоевать ее сердце, но ей было слишком трудно принять решение. Она просто разрыдалась. Элла, так в России звали Елизавету, уже приняла православие. Она решила поговорить с сестрой, чтобы успокоить ее. Это ей удалось, и Аликс согласилась выйти замуж за Николая.

Трагедии начались еще до брака. 1 ноября 1894 года в Ливадийском дворце в Крыму неожиданно умер отец Николая, император Александр III. Николай, который находился там вместе с Аликс, был в отчаянии. Груз, упавший на его плечи, оказался тяжелее, чем он мог себе представить. В слезах он повернулся к своему зятю, великому князю Александру Михайловичу (Сандро): «Сандро, что мне делать? […] Что будет со мной, с тобой, с Ксенией, с мамой – с Россией? Я не готов быть царем! Я никогда не хотел им стать! Я ничего не понимаю в правлении. Я не представляю даже, как говорить с министрами». Его слова оказались пророческими^2.

На следующий день Аликс впервые приняла причастие в православной церкви. Теперь ее звали Александра Федоровна. Вскоре после этого, 26 ноября, Николай и Александра поженились в Зимнем дворце, в Санкт-Петербурге.

Это был счастливый брак. Супруги глубоко и преданно любили друг друга, не предав этой любви до самой своей смерти. Но это не означает, что жизнь их была простой. С самого начала Александра страдала от тягот жизни русской царицы. Она не представляла, что новое положение сделает ее публичной фигурой с определенными обязательствами перед новыми подданными, Александра хотела жить тихо и спокойно, тщательно охраняла приватность семейной жизни. Ей казалось, что они – простые немецкие дворяне, ведущие спокойное житье где-то в провинции. Würde bringt Bürde, как говорят немцы, – положение обязывает. Но Александра видела только обязанности подданных перед короной и не считала себя обязанной ничем. (Впрочем, в то же время Александра никогда не забывала о мощи русского трона и отказывалась слышать даже о мельчайших политических реформах.) Но приватность, которой она так жаждала, лишь усиливала в ней чувство изоляции, одиночества и тоски. Она не понимала, почему даже члены большой семьи Романовых начали перешептываться у нее за спиной. А ведь большинство этих сплетен порождалось ее нежеланием никого впускать в жизнь царственной четы. И это имело трагические последствия. Николай тоже оказался слеп и слишком слаб, чтобы осознать проблему и заставить Александру измениться. Он чувствовал, что слишком нуждается в ней, чтобы на чем-то настаивать. Брат Александры Федоровны однажды сказал: «Царь святой, с ангельским терпением, но он не знает, как с ней обращаться. Ей необходим человек с сильной волей, способный укротить и взнуздать ее»3.

Главный долг Александры заключался в рождении наследника, и в этом ее ожидало глубокое разочарование. Она страдала на протяжении шести лет. С 1895 по 1901-й она родила четырех дочерей – Ольгу, Татьяну, Марию и Анастасию. Но сына так и не было. Страна начинала терять терпение.

4. Месье Филипп

Их называли по-разному: «черные дамы», «черногорские паучихи», «черные души», «черные вороны» и «черные принцессы». Дочери князя, а впоследствии короля Черногории Николы I Миркова Петровича-Негоша, Милица и Анастасия, родились соответственно в 1866 и 1868 годах в балканском городе Цетинье. Когда сестры были еще девочками, царь Александр III пригласил их в Россию учиться в Смольном институте благородных девиц. Вскоре они начали вращаться в высших кругах российской столицы. Летом 1889 года принцесса Милица вышла замуж за великого князя Петра Николаевича, двоюродного брата будущего царя Николая II, а Анастасия (Стана) стала женой князя (позже герцога) Георгия Лейхтенбергского, члена большой семьи Романовых. Брак Станы оказался неудачным, Георгий ее бросил и уехал в Биарриц к любовнице. Но Стана не огорчилась и тоже нашла себе любовника.

Сестры были неразлучны. Стана большую часть времени проводила в доме сестры и зятя – либо в особняке на Галерной, либо в Знаменке, роскошном дворце на берегу Финского залива близ Петергофа. Именно в доме сестры Стана познакомилась со старшим братом Петра, великим князем Николаем Николаевичем, которого в семье звали Николашей. Настоящий гигант с голубыми глазами и мощным темпераментом, Николай производил глубокое впечатление. Армейский офицер, он безжалостно муштровал и распекал своих подчиненных, вселяя в их сердца настоящий ужас. Рассказывали, что однажды во время званого ужина он разрубил пополам свою собаку, чтобы продемонстрировать потрясенным гостям, что его сабля – лучшая во всей российской армии. За глаза его прозвали «Лукавым», а в семье называли «грозным дядей». Вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Николая II, как-то сказала о нем: «Он болен неизлечимой болезнью – он глуп». Один из крупнейших государственных деятелей того времени называл Николашу «тронутым»1. Стана влюбилась в Николая Николаевича и добивалась его несколько лет. В конце 1906 года царь все-таки позволил ей получить развод, и в следующем году они с Николашей поженились. Стана и Николай являли собой потрясающую пару. Она была одной из ближайших подруг Александры, он был весьма близок с Николаем. Аристократическое общество мгновенно поняло, что Стана и великий князь получили колоссальное влияние при дворе.

Оба великих князя полностью подчинялись своим женам. Особым влиянием пользовалась сильная черноволосая Милица, безумно увлекавшаяся всем сверхъестественным. Она была хорошо начитана, изучала фарси и увлекалась всеми видами мистицизма и оккультизма. Те же интересы она навязывала мужу, Стане и Николаше. В сентябре 1900 года Милица получила диплом «доктора герметизма (ad honorem)», выписанный Высшей школой герметических наук в Париже. Школу возглавлял известный в оккультистских кругах человек, Жерар Анкосс (1865–1916), более известный как Папюс. Доктор медицины, Папюс увлекался изучением древних эзотерических учений, которые, как он полагал, дошли до нас из Древнего Египта, Вавилона и даже из Атлантиды. Он изучал различные символы, эзотерические традиции и идеи. Его книги пользовались безумной популярностью. Папюс был не только ученым и писателем, но еще и видным франкмасоном. Он основал во Франции орден мартинистов, а также был членом[5] Каббалистического ордена розы и креста. На рубеже веков Папюс несколько раз бывал в России. Зимой 1900/01 года он прочел лекцию для великих князей и княгинь, среди которых были и «черные принцессы» с супругами. Он рассуждал на различные эзотерические темы, включая и археометрию. Считается, что примерно в тот период Папюс создал ложу ордена мартинистов (разновидность французского масонства, уходящая корнями в XVIII век) в Петербурге, и членами этой ложи стали Петр и Николаша. В некоторых источниках утверждается, что Николаша познакомил Папюса с Николаем II, и русский император тоже стал членом ложи. Посол Франции в России, Морис Палеолог, писал, что во время революции 1905 года Папюс проводил при дворе спиритический сеанс, во время которого он вызвал дух царя Александра III. Дух императора повелел сыну оставаться сильным и смелым перед лицом опасности и подавить революцию любой ценой. Папюс говорил Николаю, что и он сам использует всю свою силу, чтобы противодействовать революции в России, но сила эта будет эффективна только при его жизни. Папюс умер в конце октября 1916 года, за четыре месяца до краха династии Романовых^2.

Вернувшись во Францию, Папюс познакомил графа Валериана Муравьева-Амурского с таинственным французом по имени месье Филипп, который в то время буквально ошеломил высший свет. «Он мудрец, – восторженно восклицал Папюс. – Он говорит, и в каждом его слове звучит великая тайна его силы»3. Полное имя месье Филиппа – Филипп Назье-Вашо (его также называли Ансельмом Низье Филиппом или Низье-Ансельмом Вашо). Он родился в Савойе в 1849 году в крестьянской семье, был учеником в мясной лавке своего дяди в Лионе, а затем начал изучать медицину. Сам ли он покинул университет, или его исключили, нам неизвестно. Медицинского диплома он не получил, но это не помешало его карьере. Он утверждал, что целительные силы проснулись в нем уже в тринадцать лет. Покинув университет, он сосредоточился на развитии своего дара и погрузился в изучение оккультизма, гипноза и, как иногда утверждали, магии. В 1881 году он создал собственную лабораторию и начал принимать пациентов. В лечении он применял собственные приемы и вещества, в том числе так называемые «психические флюиды и астральные силы». Ни один европейский институт не выдавал ему диплома, но, судя по некоторым источникам, в 1884 году он защитил в университете Цинциннати диссертацию на тему «Принципы гигиены, применяемые при беременности, деторождении и в младенчестве»4. Наличие диплома никак не влияло на рост славы и популярности месье Филиппа во Франции. У него появилось множество поклонников и последователей в высших кругах. Хотя внешне он был непривлекателен – полный, среднего роста, с темными волосами и огромными усами, с набрякшими веками, – все, кто его видел, восхищались его шармом и обаянием. Журналисты называли его «Калиостро нашего времени»5.

Один из тех, кто присутствовал на сеансах, отмечал поразительное влияние месье Филиппа на женщин. Он входил в комнату в тапочках, на которых была вышита собака, курившая трубку. Собравшихся он приветствовал легким хлопком в ладоши. Затем к нему поочередно подходили женщины и шептали ему на ухо свои «сердечные тайны». Он сообщал, что у него слишком мало времени, чтобы заниматься каждой в отдельности, но если они верят по-настоящему, то все исцелятся. Затем он улыбался женщинам, и под влиянием его обаяния они практически взмывали над полом. После этого месье Филипп пускался в туманные рассуждения о Боге и магнетизме, о том, что он – абсолютное ничто. Эти рассуждения должны были окончательно убедить собравшихся в его уникальных способностях. На одном из сеансов месье Филиппа в Париже присутствовал граф Муравьев-Амурский. Сеанс этот проводился в годовщину казни короля Людовика XVI. Филипп вызвал дух казненного короля, и вдруг, к всеобщему изумлению, в темной комнате неожиданно появилась отрубленная голова, из которой капала кровь. Прежде чем кто-то опомнился, голова исчезла во мраке^6.

По-видимому, «черных принцесс» с Филиппом в начале 1900 года познакомил именно граф Муравьев. Стана обратилась к нему за помощью – ее мучили жестокие мигрени. Милица и Петр хотели излечить своего больного сына Романа. Филипп произвел на них настолько глубокое впечатление, что они пригласили его в Россию, желая представить его при дворе и познакомить с императрицей^7. Сестры были одними из немногих придворных, кто по приезде в Россию принял Александру с распростертыми объятиями. Они старались, чтобы она почувствовала себя любимой, и относились к ней с тем уважением, какого она требовала. Милица любила разговаривать с Александрой на оккультные и мистические темы. Она очень убедительно говорила об истинно божьих людях, пророках и провидцах, вышедших из простого народа. Ей удалось убедить императрицу, что такие люди действительно существуют и живут среди нас. Эти люди чужды суеты и разврата, царящего при дворе и в аристократическом обществе. Милица утверждала, что Антихрист реально существует и его силы пронизывают современное общество. Александра слушала – и заслушивалась. Она целиком и полностью верила Милице. Как вспоминала ближайшая подруга императрицы, Анна Вырубова, Александра считала Милицу «пророчицей» и верила каждому ее слову. Милица сумела убедить Александру даже в том, что королева Италии, сестра «черных ворон» Елена, одержима злым духом^8. По возвращении из Франции сестры сообщили королевской чете об удивительном человеке, с которым они познакомились за границей, и о своем желании представить его их императорским величествам.

Николай описал первую встречу в своем дневнике 8 апреля 1901 года: «Вечером виделся с одним замечательным французом Mr. Philippe! Долго разговаривал с ним». Филипп пробыл в России около трех месяцев, затем вернулся вновь в июле. Николай и Александра встретились с ним 22 июля, в день приезда, и весь вечер провели с Филиппом, «черными принцессами», Петром и Николашей в Знаменке. Они часами слушали экзотического гостя, его слова их буквально зачаровывали. На следующий день Николай и Александра снова приехали, чтобы встретиться с ним. После этого император записал в дневнике: «Что за чудные часы!» 24 июля Филипп обедал с царственной четой. Он долго беседовал с Александрой наедине, а затем был представлен четырем дочерям Романовых, включая и маленькую Анастасию, родившуюся в июне. «Показали ему наших дочек, – восторженно писал Николай, – и помолились с ним в спальне!» К этому времени они уже называли Филиппа просто «наш друг». Филипп уехал 3 августа, и все это время Николай и Александра виделись с ним каждый день.

Николай был особенно привязан к Филиппу. Он ездил к нему в Знаменку 25 июля, и они провели наедине более трех часов. «Пути Господни неисповедимы!» – записал император в дневнике после возвращения во дворец. Француз постоянно присутствовал в их мыслях. 28 июля император и императрица в антракте покинули театральное представление, чтобы повидаться с ним, и слушали его до половины третьего ночи. Филипп мог часами рассуждать о чудесах Господних и порой впадал в настоящий религиозный экстаз, поражая своих слушателей. Николай и Александра отменили все свои официальные мероприятия, чтобы проводить с Филиппом как можно больше времени. Посещения этого человека стали главным событием их жизни. Царь даже пригласил Филиппа принять вместе с ним участие в публичных церемониях – так, 27 июля Николай инспектировал войска в соседнем Красном Селе, а 30 июля принимал там же парад. Вечером 31 июля император имел «важный разговор» с Филиппом в Знаменке, а через два дня молился вместе с ним. Николай и Александра виделись с Филиппом в день его отъезда 3 августа. «Нас всех охватило чувство осиротелости!» – вечером записал несчастный Николай в своем дневнике. Через восемь дней император вновь посетил Знаменку, и ему было очень «странно» не видеть там «нашего друга»9.

Хотя Филипп уехал, влияние его сохранилось. Император отплыл на яхте «Штандарт» на встречу с кайзером Вильгельмом в Данциг, где велись переговоры по обстановке на Дальнем Востоке (Вильгельм отчаянно нуждался в поддержке России) и проводились маневры германского флота. 8 сентября Александра писала ему: «Мои мысли и молитвы всегда будут с тобой. И я знаю, что и месье Ф[илипп] тоже думает о тебе, и это утешает меня, ибо иначе разлука была бы слишком ужасна. […] В субботу в 10.30 все наши мысли полетят в Лион… Как богата стала наша жизнь с тех пор, как мы его узнали… кажется, все стало легче переносить»10.

Из Данцига Николай направился во Францию. Вместе с президентом Эмилем Лубэ он поездом направился на северо-восток от Парижа, в Компьен, где к нему присоединилась Александра. И тут их неожиданно посетил месье Филипп. Это произошло 19 сентября. На следующий день Николай и Александра вновь встретились с ним и познакомились с его зятем, доктором Эммануэлем Анри Лаландом, автором книг по оккультизму, выходивших под псевдонимом «Марк Авен». Николай пригласил Филиппа на встречу с министром иностранных дел Франции, Теофилом Делькассом. Во время этой встречи император попросил министра выдать его другу французский диплом врача. Декласс, как и Лубэ, был шокирован просьбой царя и той твердостью, с какой она была высказана. Оба они считали Филиппа обычным шарлатаном, и просьба Николая осталась без ответа^11.

Важный разговор. Молитвы. Просьбы к президенту Франции. С самого начала было ясно, какое огромное впечатление месье Филипп произвел на Николая и Александру. Не следует считать, что это было приятное отвлечение от тягот управления страной. Совсем наоборот. В своем новом друге император и императрица нашли человека, который помог им нести это бремя. Филипп в мгновение ока стал одним из самых доверенных лиц Николая, и он смело использовал свой авторитет, давая императору советы по управлению страной. Записки Милицы после сеанса в Знаменке сохранили некоторые советы Филиппа Николаю. «Война надвигается на Англию, – предсказывал он. – Витте сеет проблемы». Граф Сергей Витте, министр финансов, а впоследствии председатель совета министров, проводивший курс на индустриализацию и модернизацию российской экономической и политической структуры, постоянно подвергался критике со стороны Филиппа. Однажды в разговоре с «черными принцессами» он назвал Витте ядовитым «пауком» и сказал, что нечистый дух овладел его душой. Филипп постоянно старался убедить Николая не проводить никаких политических реформ, способных ослабить единоличную власть царя. Он твердил, что конституция ознаменует собой крах России и самого Николая – эти слова Николай и Александра запомнили на всю жизнь. Филипп внушал Николаю, что его будущее – это не будущее конституционного монарха, не обладающего истинной властью, что его ждет нечто более великое. Он должен стать «сияющим царем Востока» и защитников интересов Европы на Востоке. Императрице он внушал, что она обладает поразительной способностью читать в душах людей и интуитивно отличать друзей от врагов.

На этом влияние Филиппа не заканчивалось. Оно простиралось даже на утробу Александры. Представляя Филиппа императорской чете, им сообщили, что он обладает способностью определять пол зачатого ребенка. Как именно он это делал, неизвестно. Некоторые утверждали, что он производил ряд «гипнотических пассов» над животом беременной, другие полагали, что он использует приемы астрономии, герметической медицины и психургии^12. После сокрушительного разочарования – весной у Николая и Александры родилась четвертая девочка, Анастасия – Николай, Александра и вместе с ними вся империя отчаянно надеялись на рождение мальчика, наследника престола. Филипп вселил в них надежду, и царственная чета с радостью поверила в него.

В Россию Филипп вернулся в ноябре 1901 года. Он поселился в небольшом доме возле загородной резиденции Романовых в Царском Селе. 20 ноября Николай весь вечер провел в обществе Филиппа, Николаши, Петра и их супруг. Они недавно вернулись из Крыма, где принимали своего французского друга. Повторно они встретились 22 ноября в Знаменке. На сей раз Филипп привел с собой свою дочь Викторию и зятя, Лаланда. У Николая были для гостя хорошие известия: в тот день царь получил выписанный на имя Филиппа медицинский диплом, выданный Военно-медицинской академией. А Николаша приготовил для друга мундир военного врача. Филипп пробыл в России два месяца. В это время он убедил Александру в том, что она беременна, – и на этот раз мальчиком. Александра была так счастлива, что поцеловала ему руку. До отъезда Филипп велел держать новости в секрете и не позволять врачам обследовать императрицу. Когда он уехал, Николай, Александра, «черные принцессы» и их супруги не могли говорить ни о чем, кроме чудотворца Филиппа.

Когда они встретились в марте 1902 года, Александра действительно была беременна. Живот у нее увеличился, она перестала носить корсет. Пророчество друга оказалось верным. В конце месяца Николай и Александра три вечера провели в обществе Филиппа. 11 апреля они засиделись до часа ночи, слушая «поучения». Николай вздыхал: «И все бы его слушать и слушать без конца». Николай и Александра пригласили Филиппа провести последние моменты пребывания в России вместе с ними, в саду Зимнего дворца. 12 апреля они расстались с ним «с грустью», но долго еще с теплотой вспоминали о нем после его отъезда^13.

Весной 1902 года члены семьи Романовых и императорский двор узнали о новом таинственном иностранце. 8 мая государственный секретарь Александр Половцов записал в своем дневнике, что из надежнейшего источника слышал о том, что их величества целиком подпали под влияние оккультиста из Лиона. «Черные принцессы» пригласили его в Россию, где он проводил спиритические сеансы для Николая и Александры, вызывал духов, чаще всего дух Александра III, чтобы тот наставил сына в деле государственного управления. Витте узнал, что Филипп пытался убедить Николая, что тому не нужны советы по управлению страной. Достаточно будет бесед с видными церковниками, которых он, Филипп, представит императору. Говорили, что Филипп создал при дворе тайную оккультную ложу, что он был послан в Россию евреями и франкмасонами для того, чтобы полностью подчинить императора их влиянию^14.

Среди тех, кто верил этим слухам, была вдовствующая императрица. Она была настолько уверена в том, что Филипп имеет сильнейшее влияние на ее сына, что приказала дворцовому коменданту, генералу Петру Гессе, все разузнать об этом человеке. Мария Федоровна была убеждена в том, что он был «сатанистом», агентом международного масонства, желающего подчинить себе русскую монархию. Гессе поручил это дело Петру Рачковскому, главе заграничной агентуры Департамента полиции в Париже. Рачковский быстро сообщил, что Филипп «личность темная и подозрительная», шарлатан, занимающийся черной магией, и «еврей», имеющий связи со Всемирным еврейским союзом. К своему отчету он приложил статью из «Le Temps», в которой Филиппа называли шарлатаном и самозваным гипнотизером и где приводилась информация, полученная от французской полиции. Когда Гессе показал этот отчет Николаю, император лишь взглянул на документы, разорвал их в клочья, бросил на пол и растоптал. Затем он приказал министру внутренних дел Вячеславу фон Плеве немедленно прекратить расследование Рачковского, а Александра попросила Милицу принести Филиппу искренние извинения за те неприятности, которые Рачковский мог причинить ему и его семье^15. В октябре Плеве уволил Рачковского, чтобы доставить удовольствие императору. Дело Филиппа сыграло определенную роль в этом увольнении, хотя и не являлось решающим фактором. Великий князь Сергей Михайлович, брат Сандро, начал распускать слухи о том, что, прочитав отчет, Николай приказал уволить Рачковского в двадцать четыре часа. Говорили, что Филипп через Милицу прислал императору письмо, в котором писал, что «сами небеса» требуют увольнения Рачковского.

В июле в Петергоф приехала сестра Александры, Элла. Она пыталась поговорить с ней о дурной репутации Филиппа. 23 июля Александра писала Николаю: «Она слышала о нем много очень неблагоприятных вещей и говорила, что ему нельзя доверять. Я не спрашивала, что о нем говорили, – я объяснила, что все это проистекает из ревности и любопытства. Она сказала, что все это было окутано тайной. Я же отказалась, сказав, что мы все делали открыто, и в нашем положении никогда и ничего нельзя скрыть, потому что мы живем на глазах всего мира»16. Александра не прислушалась к предостережениям Эллы. Всего за день до этого она написала Николаю, направлявшемуся в Ревель (ныне Таллин) на переговоры с кайзером Вильгельмом, поразительное письмо: «Так ужасно отпускать тебя, зная, какие трудности тебя ожидают. Но наш дорогой Друг будет рядом с тобой, и он поможет тебе ответить на вопросы Вильгельма».

Филипп вернулся в Россию в начале августа. Николай и Александра были в восторге от того, что видят его. 25 августа 1902 года Николай записал в своем дневнике: «Счастливый день – около 5 ч. на Знаменку приехал “наш друг”! […] Обедали и провели весь вечер на Знаменке в обществе “нашего друга”. Что за радость его видеть!» Но в это время в семье произошел кризис. Летом стало ясно, что с императрицей что-то происходит. Живот ее не увеличивался, и не было никаких признаков того, что плод развивается. Тем не менее во дворце строили планы появления нового долгожданного ребенка. Были заготовлены императорские манифесты по поводу рождения наследника. Весьма неохотно Александра все же дала обследовать себя доктору Дмитрию Отту, лучшему гинекологу России. И тот установил, что императрица вовсе не беременна. Это был тяжелый удар. Чтобы выйти из неловкого положения, было объявлено, что у императрицы произошел выкидыш^17.

31 августа смущенная Александра была вынуждена сообщить правду вдовствующей императрице и другим членам семьи, а потом они с Николаем уехали к Филиппу в Знаменку. Тот постарался утешить царственную чету, требуя, чтобы они позабыли про «всякое горе». Николай записал: «“Наш друг” говорил чудесно!» Но семья не была готова забыть все так легко. 2 сентября мать Николая и его сестра Ксения приехали во дворец, чтобы узнать, что это за странный француз, который так близок императорской чете. Супруги утверждали, что ничего плохого в их отношениях с Филиппом нет, что они никогда ничего не скрывали, а просто не говорили лишнего, Ксения была подавлена. В тот день она написала княгине Александре Оболенской, которая долгое время была фрейлиной вдовствующей императрицы: «А тайна все-таки остается тайной – кто он такой, мы так и не выяснили! Они сказали, что он очень скромный человек и что с ним приятно говорить, т. к. он так хорошо понимает вещи и говорит. Но все-таки и то хорошо, что la glace est rompue! [лед тронулся!]». Раздраженный Николай 3 сентября записал в дневнике: «Вообще о нем разносят такой вздор, что тошно слушать, и не понимаешь, как люди могут верить чепухе, о кот. сами болтают». И многое из того, о чем болтали, действительно было чепухой. Великий князь Константин Константинович (КР), дядя Николая, верил слухам о том, что Филипп присутствовал на заседаниях Государственного совета^18. Он же верил слухам о том, что Николай отдает приказы министрам, опираясь на советы Филиппа, – судя по собственным словам Николая и Александры, это действительно могло быть правдой. Государственный секретарь Половцов считал, что история с ложной беременностью, которая могла быть результатом гипноза со стороны «авантюриста» Филиппа, постыдна. «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно», – записал он в своем дневнике^19.

Николай не обращал никакого внимания на беспокойство родных. 11 сентября он прибыл в Курск на военные маневры. «Не знаю, почему, но перед прибытием сюда сегодня я чувствовал себя так спокойно, – писал он Александре. – Это исполнение обещания “нашего друга”»20. Что это было за обещание, нам неизвестно, но слова царя отражают его абсолютную веру в способность Филиппа предсказывать будущее. В тот день, когда царь прибыл в Курск, Элла написала вдовствующей императрице о своем разговоре с Александрой и о беспокойстве, которое вызывают у нее встречи императора с человеком типа Филиппа. Она понимала желание Николая общаться с интересными людьми «без положения в обществе», но считала, что ему нужно быть очень осторожным и делать это только в присутствии других людей, иначе возникнут пересуды. Боже сохрани, если подобные встречи будут происходить втайне, поскольку это может иметь «фатальные последствия». Элла испытывала серьезные подозрения в отношении Филиппа и характера его отношений с ее сестрой и зятем. Она осуждала «черных принцесс» (их она называла «тараканами») за то, что они привезли Филиппа в Россию. Элла считала, что сестры используют оккультизм для того, чтобы управлять императором и императрицей. «C’est un crime», – так мать Николая описывала положение при дворе^21.

В последний день августа Ксения снова написала княгине Оболенской:

«Теперь я уже больше не сомневаюсь, что то, что было с АФ, было внушение, но они сами этого не знают. Впрочем, она созналась сестре, что раз молилась с Ф. Странно, но и страшно все это, и Бог знает, чем это кончится! Боюсь, что знакомство с ними и дружба с теми не прекратится, – все останется по-прежнему, а мы останемся в дураках. Впрочем, теперь молчать-то мы больше не будем, но только надо умело за это приняться, а это не так легко, – они совсем подпали под его влияние. Многое могла бы рассказать, да только неудобно об этом писать»22.

К осени слухи о Филиппе распространились за пределами двора и аристократического общества и стали всеобщим достоянием. Русский журнал «Освобождение», издаваемый в Париже и Штутгарте, в октябре опубликовал статью, в которой утверждалось, что Филипп приобрел такое влияние, что без его разрешения царь не принимает ни одного решения ни касательно личной жизни, ни в государственных делах. Страной управляет человек, который утверждает, что может общаться с душами умерших и готов сделать императрицу беременной посредством «психологического лечения»23. Хотя журнал был запрещен в России, его доставляли контрабандой и передавали из рук в руки.

1 ноября престарелый князь Владимир Мещерский, архиконсервативный защитник монархии и личный друг Александра III, решил поговорить с Николаем и Александрой о том, какую опасность люди, подобные Филиппу, представляют для монархии. Обращаясь к Александре, он рассказал ей о фантастических слухах, которые ходят вокруг ее французского друга. Подобные слухи уже распространились по всей стране, что чрезвычайно опасно. Александра слушать отказалась: «Я не давала никому права говорить об этом, и никто не смеет касаться моей личной жизни».

Мещерский сказал императрице, что она может его не слушать и прогнать, но ей необходимо понять: духовная жизнь императрицы России небезразлична ее подданным. Он рассказал ей о том, какие ходят слухи: говорили, что в доме великого князя Петра и Милицы Филиппа считают почти что богом, не садятся в его присутствии и даже кланяются ему в ноги. Говорили, что они хотят настроить Александру против православия, что царь тоже начинает слабеть в своей вере. Простые люди говорят, что иностранцы послали «колдуна», который околдовал императрицу и теперь управляет ее утробою. Конечно, князь понимает, что все это пустое, но ведь подобными слухами могут воспользоваться враги. Представляет ли Александра, насколько опасно распространение подобных слухов среди образованных классов и среди народа? Понимает ли она, какую опасность это представляет для престижа и стабильности самодержавия? Впрочем, Александра не обратила никакого внимания на слова старого князя.

А вот Николай к предостережениям Мещерского прислушался. Хотя мы не можем сказать, когда именно и почему Николай принял такое решение, но он отослал своего друга прочь и оборвал все связи с ним. Возможно, свою роль сыграло письмо великого святого того времени, Иоанна Кронштадтского, в котором он приказывал Николаю порвать отношения с Филиппом. Перед возвращением Филиппа во Францию император и его друг обменялись подарками. Николай подарил Филиппу дорогой паровой автомобиль «Серполле», купленный во время поездки в Европу. Филипп вручил Александре засушенные цветы, к которым, по его словам, прикасался сам Христос. Кроме того, он подарил ей икону и колокольчик, сказав, что при приближении врага колокольчик чудесным образом начнет звонить, и это поможет императрице защититься. Александра сделала для цветов рамку и хранила их в своей спальне. Она никогда не забывала о магической силе колокольчика и всегда верила, что он защитит ее семью^24. Виктория Лаланд написала Стане жалобное письмо, в котором оплакивала свою судьбу и жаловалась на то, как несправедливо отнеслись к ее отцу^25. Александра и Николай страдали в равной мере. Императрица расставалась с Филиппом в слезах. Филипп же оставил ей надежду. Он сказал, что она всегда сможет найти учителей, которые помогут ей в ее исканиях. «Будьте спокойны, ваше величество, – сказал он. – Другой учитель придет и защитит вас, когда меня не будет рядом»26. Императрица восприняла эти слова как пророчество. Она рассказала о них, и они стали широко известны. Великий князь Константин описал в дневнике, как это было сказано: «Миссия Филиппа на земле подошла к концу… что он скоро умрет, но явится в кругу друзей под видом другого человека. Что за чепуха!»27

Общее отношение к проблеме Филиппа в середине ноября 1902 года выразил Лев Тихомиров, бывший революционер, ставший монархистом и главным идеологом консерватизма: «Этот Филипп – позорнейшее явление для императорской семьи. Он какой-то заграничный шарлатан, гипнотизер, магнетизер, фокусник, выдающий себя за обладателя оккультными силами». Тихомиров был уверен, что предостережение Иоанна Кронштадтского спасло царскую семью от гибели. Он надеялся, что они усвоили урок и забудут Филиппа навсегда^28. Но они не забыли. Когда в 1907 году Николаша и Стана наконец-то смогли пожениться, Николаша счел их союз чудом, которое стало возможным благодаря мистической силе Филиппа^29.

Если во времена правления Екатерины Великой многие молодые офицеры при дворе мечтали стать официальными фаворитами императрицы и тем самым обеспечить свое будущее и состояние, то при Николае II многие мистики, странники и старцы надеялись занять место провидца при царственной чете. После отъезда Филиппа при дворе стали появляться подобные люди – в том числе странник Вася (Ткаченко), Матрена Босоножка и юродивый Митя «Гугнивый» Козельский. С самого детства Митя не мог разборчиво говорить, однако приобрел известность своими пророчествами и вдохновенными словами, которые вылетали из его рта. Эти странные сочетания звуков слушателям толковал человек по имени Ельпидифор. Митю считали божьим человеком. На него обратил внимание высокопоставленный чиновник, который и привез его ко двору из Оптиной пустыни. Митю и его «переводчика» представили царю, и Николай был очарован юродивым. Впрочем, вскоре положение Мити при дворе пошатнулось – появился Распутин. После этого Митю часто видели на улицах Петербурга. Даже зимой он ходил босиком, в черной рясе. Длинные спутанные волосы падали ему на плечи^30.

5. Алексей

Перед тем, как оставить Россию навсегда, Филипп впал в транс и изрек пророчество. «Ищи заступничества святого Серафима Саровского, – сказал он Александре, – и он даст тебе сына». Но существовала серьезная проблема: в Русской православной церкви не было такого святого. Однако в начале XIX века был великий старец Серафим. Почти всю свою жизнь он прожил в полной бедности и уединении. Сначала он жил в лесном скиту, а затем в келье монастыря в Сарове. Он был истинно святым человеком, смиренным, но обладающим великой духовной силой. Серафим не прошел испытания святости: его тело не осталось нетленным, поэтому Церковь отказалась признать в нем святого. Но Николай, к великому раздражению Святейшего синода, отменил это решение («Император может делать все, что угодно», – заявила Александра) и приказал канонизировать Серафима. В высшем свете многие восприняли это как свидетельство чудотворных способностей Филиппа. «Было трудно отличить, где заканчивается Филипп и где начинается Серафим», – едко замечала фрейлина Елизавета Нарышкина.

В июле 1903 года Николай и Александра вместе с другими членами семьи и почти тремястами тысячами паломников присутствовали на церемонии. Это было очень трогательное религиозное событие, которое окончательно убедило Александру в нерушимой связи царя с народом. Канонизация Серафима имела также определенные политические обертоны. Продолжая политику, начатую отцом, Николай старался связать династию с русским народом, возвращаясь к допетровскому прошлому России. И Серафим, который осуждал растленное влияние западноевропейского Просвещения на русскую духовность, идеально подходил для этой цели. Благодаря этой фигуре царь пытался восстановить средневековое понятие о мистической связи монарха с его народом. Вечером 1 августа царственная чета, как и предписывал Филипп, вошла в святые воды реки Саровки, надеясь, что на них и на Россию снизойдет благословение и на свет появится долгожданный наследник^1.

Через три месяца Александра забеременела. 12 августа 1904 года в 13.15 она родила сына. Мальчика назвали Алексеем. Радость и чувство облегчения были непередаваемыми. Праздновала не только семья, но и вся страна – по всей империи стреляли пушки, звонили церковные колокола. Вернувшись в детскую, императрица записала в свой блокнот: «Вес 4660 гр.; длина 58 см. Окружность головы 38 см, груди 39 см»2. Но самого главного в малыше она не могла ни увидеть, ни измерить, ни записать. У мальчика была гемофилия.

Болезнь он получил от матери. Бабушка Александры, королева Виктория, была носительницей гемофилии. Ген этой болезни унаследовали сын и двое дочерей, в том числе и мать Александры. От матери ген унаследовали Аликс и ее брат Фредерик. (Сестра Александры, Ирен, тоже была носительницей этого гена.) У Фредерика (Фритти) первые симптомы болезни проявились в 1872 году – в том самом, когда родилась Александра. В мае 1873 года трехлетний Фритти, которого мать буквально боготворила, упал с подоконника на каменную террасу. Он ничего не сломал, и казалось, что все обошлось. Но через несколько часов малыш умер от внутреннего кровотечения. Двое племянников Александры тоже болели гемофилией. Один из них, принц Генрих Прусский, умер от этой болезни в 1904 году в возрасте четырех лет. Это произошло незадолго до рождения Алексея.

Болезнь мальчика могла бы стать жестоким шоком для родителей, но уже в середине XIX века медики установили наследственную природу болезни. В 1876 году один французский врач писал, что «всем членам семьи гемофиликов следует воздерживаться от брака». Но члены королевских семейств Европы не спешили прислушиваться к подобным советам, предпочитая жить в неведении законов науки. Как писал британский генетик Дж. Б. С. Холдейн, «гемофилия царевича – это признак разрыва между монархией и реальностью»3. Впрочем, реальность быстро вторглась в жизнь семьи Романовых. В первые два месяца Николай и Александра заметили, что у младенца из пупка постоянно сочится кровь. Потом у него стали образовываться синяки и темные пятна на нежной коже. К этому времени родителям стало ясно: у Алексея гемофилия. Радость сменилась горем.

Великая княгиня Мария Павловна (младшая), двоюродная сестра Николая II и сестра великого князя Дмитрия Павловича, одного из убийц Распутина, в мемуарах писала:

«Даже в нашем доме воцарилось уныние. Дяде и тете, несомненно, было известно, что ребенок родился больным гемофилией, заболеванием, проявляющимся в кровоточивости из-за неспособности крови быстро свертываться. Конечно же, родители быстро узнали о природе болезни сына. Можно представить, каким это стало для них ужасным ударом; с этого момента характер императрицы начал меняться, от мучительных переживаний и постоянного беспокойства здоровье ее, как физическое, так и душевное, пошатнулось»4.

Если Николай и Александра связывали рождение сына с влиянием Филиппа, то все остальные связали это с его преемником. Говорили, что Распутин предсказал рождение Алексея, и Александра верила в то, что это произошло благодаря его молитвам. Именно в этом многие видели основу его влияния на императрицу. Другие шли дальше и утверждали, что Распутин вовсе не молился за императрицу, а был отцом мальчика^5. Конечно, в этих словах не было ни грана правды, потому что первая встреча Николая и Александры с человеком, которому было суждено занять такое важное место в их жизни, состоялась только через год.

Английский историк, сэр Бернард Пэрс, спустя десятилетия писал: «Детская стала причиной всех проблем России». Именно болезнь царевича Алексея привела Распутина во дворец, а его удивительная способность успокаивать мальчика стала основой его влияния и власти^6. Такое восприятие природы отношений между Распутиным и царственной четой, главным образом с Александрой, было весьма распространено. Александра действительно тяжело переживала болезнь сына. Ее вера в то, что только Распутин может сохранить ее мальчика, играла большую роль. Но потребность Александры в Распутине была гораздо более сложной и глубокой.

Как показывает история месье Филиппа, даже до рождения сына Александра и Николай искали святого человека, который мог бы поддержать императрицу советом, наставлением и утешением. Отчасти это было связано с ее материнской ролью. Александра отчаянно искала того, кто подскажет, как ей родить сына. И происхождение такого человека не имело для нее никакого значения. Но с самого начала Александра не намеревалась ограничивать влияние Филиппа ни на свою утробу, ни на свою душу – и об этом часто забывают. Как явствует из ее писем к Николаю, Александра искала в Филиппе политической поддержки и силы, силы не для себя, но для Николая, слабость и фатализм которого были слишком хорошо ей известны. Александра любила Николая, но не могла не видеть того, что его личные слабости лишают его силы, уважения и эффективности как императора. Она была готова сделать все необходимое, чтобы помочь ему, даже если это означало поиск другого мужчины, обладавшего волей, которой не хватало ее мужу.

И вот здесь, в истории Филиппа, мы видим зарождение истории Распутина: Александра нуждалась в духовном наставнике, божьем человеке, который изрекал бы высокие истины и пророчества. Ему она была готова слепо довериться. Она всегда была склонна к мистицизму и очень религиозна. Она была готова участвовать в политике – ей казалось, что наставления святых людей помогут Николаю править страной эффективно. Ни Александра, ни Николай не понимали, что их личная жизнь чревата публичными последствиями. Уровень недоверия членов Дома Романовых был очень высок, и это недоверие порождало слухи и сплетни, которые еще более ослабляли семейные узы и впоследствии окончательно их разрушили. Сплетни быстро распространялись в просвещенном обществе и подтачивали имидж монархии. А любые сомнения в святости и попытки открыть царю глаза на происходящее еще более углубляли пропасть между троном и остальной Россией. И со временем это привело к революции.

6. Горящий факел

Вот уже он и с котомкой,

Путь оглашая лесной

Песней протяжной, негромкой,

Но озорной, озорной. […]

В гордую нашу столицу

Входит он – Боже, спаси! —

Обворожает царицу

Необозримой Руси.

Николай Гумилев «Мужик»1

Где-то между маем 1904 и началом 1905 года^2 Распутин впервые попал в исторический татарский город Казань на реке Волге. Казань вошла в состав России в 1552 году после кровавой осады войсками Ивана Грозного. Распутина в Казань привезла богатая купчиха, вдова Башмакова. Они познакомились во время паломничества, возможно, в Абалакском монастыре, вскоре после смерти мужа купчихи. Горе ее было безмерно, но Распутин поговорил с ней и облегчил ее страдания. Она потянулась к нему и стала одной из первых его последовательниц. Купчиха предложила ему за ее счет отправиться с нею по святым местам. «Простая душа, – говорил о ней Распутин. – Богатая была, очень богатая, и все отдала […] Новое наследство получила и все раздала […] И еще получит, и опять все раздаст, такой уж человек»3. В Казани Башмакова познакомила Распутина с богатыми местными купцами и видными клириками. Распутин произвел на всех хорошее впечатление – сильный, стройный, здоровый сибиряк тридцати пяти лет, гордый и независимый. К этому времени Распутин уже стал называть себя старцем. Жители Казани были поражены его внутренней силой, глубоким проникновением в человеческую душу и знанием Писания. Да, он мог быть резким и грубым, он откровенно пренебрегал социальными условностями. Но при этом он был истинно божьим человеком, и духовная его миссия не оставляла времени на подобные мелочи. Слух о святом человеке из Сибири распространился быстро, и к Распутину за помощью потянулись люди. К нему пришла молодая пара, оплакивавшая смерть двух своих маленьких детей. «Отчаяние супруги моей граничило с безумием, – позже говорил муж, – и врачи ничего не могли сделать. Кто-то посоветовал мне послать за Распутиным… Представьте себе: он поговорил с ней полчаса, и она совершенно успокоилась. Вы можете говорить против него все, что угодно. Может быть, это и так. Но он спас мою жену – и это правда!»

Распутин познакомился с Гавриилом, старцем из Седмиезерского монастыря близ Казани. У них было много общего. Оба родились в крестьянских семьях, совершили паломничество в Верхотурский монастырь и молились у мощей святого Симеона Верхотурского. У них были общие знакомые, в том числе монах, а впоследствии епископ и митрополит Мелетий (Михаил Заборовский). Оба обладали особыми целительными силами. Гавриил даже привлек внимание сестры императрицы, Эллы, которая часто посещала его. Распутин сдружился также с архимандритом Андреем, в миру князем Александром Ухтомским, происходившим из одной из древнейших дворянских семей России. Распутин был частым гостем в доме архимандрита, и Андрей даже дал ему рекомендации в Санкт-Петербург. Об Андрее Распутин говорил так: «Я не знаю другого человека, в котором было бы столько любви»4.

Позже Распутин так вспоминал свои встречи с казанскими клириками: «Я больше беседовал с ними о любви, но они много изумлялись о любви более из опыта, которая пережита мною»5. Распутин не уточняет, какая любовь пережита им, но позже стали говорить о весьма непристойном его поведении в Казани – сомнительные встречи наедине с разными женщинами, посещения городских бань с молодыми девушками, сманивание их из семей и развращение^6. Говорили, что Распутин признался в своих грехах Гавриилу, рассказал, как он гладил и целовал женщин, хотя и утверждал, что делал это с любовью и подобающим образом. Гавриил ему поверил, но, как и многие ранние сторонники Распутина, впоследствии обратился против него. Перефразируя народную поговорку, он говорил, что Распутин подобен пауку: убей его, и Господь простит тебе сорок твоих грехов.

Однажды Распутин пил чай с Гавриилом и группой студентов-богословов. За чаем он сказал о своем намерении отправиться в Санкт-Петербург. Гавриил это намерение не одобрил, подумав про себя: «Пропадешь ты в Петербурге, испортишься в Петербурге». Неожиданно Распутин наклонился к Гавриилу: «А Бог? А Бог?» Эти слова доказали Гавриилу, что Распутин умеет читать в сердцах людей^7.

Из Казани Распутин отправился в Санкт-Петербург. В «Житии опытного странника» Распутин писал: «В одно прекрасное время проникла мне мысль и глубоко запала в сердце». Он хотел построить в Покровском церковь, ибо, как говорил апостол Павел, «кто устроит храм, того адовы врата не одолеют никогда». Но Распутин был беден. Где же он мог достать денег – не меньше 20 тысяч рублей, – чтобы построить церковь, образ которой уже поселился в его сердце? Он путешествовал по Тобольской губернии в поисках благотворителей, но местные дворяне предпочитали проматывать деньги на свои удовольствия. Ему не дали ни рубля. И тогда он решил отправиться в царскую столицу.

«Приезжаю в Петербург. Все равно как слепой по дороге, так и я в Петербурге». Первым делом Распутин отправился в Александро-Невскую лавру помолиться. При нем был только мешок с грязной одеждой и несколько копеек, которые он потратил на свечи. Уходя, он спросил у проходящего мимо полицейского о епископе Сергии. «Какой ты есть епископу друг, ты хулиган, приятель», – возмутился полицейский при виде нищего крестьянина. Напуганный Распутин убежал к задним воротам монастыря и разыскал швейцара. Перед ним он упал на колени, и тот что-то понял в нем и понял, почему он ищет епископа. Слова Распутина тронули швейцара. Он позвал епископа Сергия (Ивана Старогородского). Епископ, который был также и ректором Санкт-Петербургской духовной семинарии, позвал Распутина к себе и долго беседовал с сибирским старцем. Сергий стал покровителем Распутина, познакомил его с представителями городской элиты, рассказал о нем в императорском дворце и представил его царю. Николай выслушал рассказ Распутина о его планах постройки церкви – и дал ему денег! Распутин вернулся домой, исполненный радости^8.

Эта трогательная история не имеет ничего общего с правдой. Распутин приехал в монастырь вовсе не бедным и никому не известным искателем истины. Он был «покорителем Казани», и при нем имелось рекомендательное письмо к Сергию от влиятельного епископа Хрисанфа (Христофора Щетковского), викария Казанской епархии. Не слова Распутина, преклонившего колена перед швейцаром, позволили ему попасть в апартаменты Сергия, но слова Хрисанфа^9. И произошло это, скорее всего, где-то между концом осени 1904 и весной 1905 года^10.

Студент-богослов и последователь юродивого Мити, Иван Федченков, ставший в 1907 году монахом и принявший имя Вениамина[6], а в сталинские времена получившим сан митрополита Русской православной церкви, вспоминал встречу с Распутиным в апартаментах Сергия в лавре: «Распутин сразу произвел на меня сильное впечатление как необычайной напряженностью своей личности (он был точно натянутый лук или пружина), так и острым пониманием души». Вениамин еще не сказал ни слова, а Распутин уже понял его будущие планы. Молодой студент был ошарашен.

«Вообще Распутин был человек совершенно незаурядный и по острому уму, и по религиозной направленности. Нужно было видеть его, как он молился в храме: стоит точно натянутая струна, лицом обращен к высоте, потом начнет быстро-быстро креститься и кланяться.

И думаю, что именно в этой исключительной энергии его религиозности и заключалось главное условие влияния на верующих людей […] Как-то все у нас “опреснилось”, или, по выражению Спасителя, соль в нас потеряла свою силу, мы перестали быть “солью земли и светом мира”. […] Было общее охлаждение в нас. […]

И вдруг появляется горящий факел. Какого он духа, качества, мы не хотели, да и не умели разбираться, не имея для этого собственного опыта. А блеск новой кометы, естественно, привлек внимание»11.

Практичный епископ Сергий был одним из немногих, на кого этот горящий факел из Сибири впечатления не произвел. Встретились они лишь однажды, и после этого епископ не желал иметь с Распутиным никаких дел^12. А вот коллега Сергия по семинарии, Феофан, дело другое.

Василий Быстров родился в 1873 году в семье бедного сельского священника. Архимандрит Феофан блестяще учился в Санкт-Петербургской духовной академии и в 1905 году стал инспектором семинарии, а через четыре года – ректором. Все отзывались о нем в превосходной степени, считали его истинно божьим человеком огромной духовной глубины. Религиозный писатель и государственный чиновник, князь Николай Жевахов, называл Феофана «монахом исключительной настроенности и огромного авторитета», человеком, влиявшим не только на семинаристов, но и на представителей высшего света столицы. Даже писательница Зинаида Гиппиус, весьма критически относившаяся к русским клирикам, называла Феофана «монахом редкой скромности и тихого, праведного жития». Гиппиус навсегда запомнила встречу с Феофаном: «Помню его, маленького, худенького, молчаливого, с темным строгим личиком, с черными волосами, такими гладкими, точно они были приклеены»13. Как и другие священнослужители того времени, Феофан привечал религиозных людей из народа. Они приходили в семинарию простыми, необразованными, но полными живой Церкви. Феофан говорил семинаристам, что «есть еще Божьи люди на свете. Не оскудела русская земля преподобными. Посылает Господь утешенье людям своим, время от времени воздвигая им праведных мужей… Вот ими-то и держится еще Святая Русь»14. И он окружал себя такими людьми. Он любил беседовать с ними, слушать, как они говорят о Боге и вере. Их слова переносили его в другой мир, далекий от столичной суеты. Епископ Сергий пригласил Феофана побеседовать с Распутиным, когда тот впервые появился в Петербурге. Феофан был зачарован этим божьим человеком из Сибири, который носил имя брата Григория. Как и Вениамин, Феофан был поражен удивительной психологической восприимчивостью Распутина, граничившей с чтением мыслей. Из разговора было ясно, что этот человек не имеет книжного образования, но после революции Феофан вспоминал, что он обладал «острой способностью духовного опыта, приобретенного посредством личных знаний»15. Феофан стал регулярно встречаться с Распутиным, и сибирский старец не переставал его удивлять. Он стал рассказывать о брате Григории другим и приводил людей слушать его речи. Среди них были две женщины, которых Феофан пригласил в семинарию, чтобы разделить с ними благую весть о своем открытии. Когда они вошли в сад семинарии, Феофан восторженно принялся рассказывать им о человеке редкой святости и духовности, недавно прибывшем из Сибири. «Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь молился так, как он», – сказал Феофан. После молитвы с ним жизнь становится яснее, а переносить ее гораздо легче. Более того, странник этот обладает даром пророчества: он может узнать прошлое и будущее любого человека – этот дар он получил через пост и молитву^16.

Феофан стал рассказывать о чудесных силах Распутина всем, кто соглашался слушать. Летом 1906 года, будучи в Житомире, Феофан жил в семье Анны Обуховой. Дочь богатого купца, Анна переживала духовный кризис и собиралась стать монахиней[7]. Феофан отговорил ее. «Ищи спасения в миру», – сказал он, а потом рассказал ей о святом человеке из Сибири. – «Он святой, истинно святой», – и посоветовал девушке встретиться с ним. Феофан был абсолютно уверен, что Распутин ей поможет^17.

Что же привело Распутина в Санкт-Петербург? На этот вопрос нет четкого ответа. Некоторые современные историки-националисты пытаются убедить нас в том, что он искал деньги на постройку церкви в Покровском. Историк-драматург Эдуард Радзинский видит более грандиозную и гораздо более зловещую цель: «Уничтожить и Петербург, и весь мир царей». Дочь Распутина, Матрена, видит более обыденную цель – найти для нее лучшую школу, оставить ее на попечение состоятельной семьи в Казани и доставить радость Феофану и другим клирикам, которые звали его приехать и жить в Петербурге^18.

Скорее всего, ответ кроется в сочетании характера Распутина, его духовных исканий и успешного пребывания в Казани. Странник Распутин обязательно должен был тянуться в Петербург. Он пешком прошел тысячи миль, видел много городов, церквей и монастырей. Одним из немногих оставшихся мест была Александро-Невская лавра. Какой русский не хотел бы увидеть царскую столицу империи? Распутин обладал врожденным любопытством, к которому примешивалась определенная доля честолюбия. Он побывал во многих святых местах и беседовал со святыми людьми. Его духовная одаренность на всех производила глубокое впечатление, и Распутин этим гордился. Мы никогда не узнаем, сам ли Хрисанф решил написать рекомендательное письмо к епископу Сергию или об этом его просил Распутин. Но Хрисанф явно писал свободно и убежденно (да к иному и не было причин), а Распутин не испытывал трепета и сомнений перед этим важным шагом своего личного странствия.

Прибытие Распутина в Санкт-Петербург, по воспоминаниям Матрены, стало «отправной точкой для многих беспокойств в его жизни».

«Моему отцу было тогда около сорока [ближе к тридцати шести]; надо сказать, что характер его уже полностью сформировался. Двадцать лет паломничеств и пеших странствий, крестьянская жизнь, любовь к земле и одиночеству развили в нем теплую доброту, простоту обращения, откровенность речи и в то же время абсолютную независимость, характерную для отшельника. Говорили, что ему недостает образования, что он легкомыслен, и это справедливо, когда дело касалось денег. Но в то же время в общении с людьми он проявлял поразительное ясновидение, которое позволяло ему предвидеть самые тайные их помыслы. […]

Он был груб, привык говорить то, что думает, ничего не боялся, потому что всегда проникал в глубины человеческих помыслов; таким был мой отец. […]

Но столица, искушенная, светская, циничная, встретила крестьянина не слишком приветливо. Сам вид его отвращал огромное множество людей. Его называли грязным, хотя он был очень опрятным, только волосы и бороду не причесывал так, как богатые люди в Санкт-Петербурге. А его нежелание пресмыкаться перед богатыми и могущественными принимали за плохое воспитание»19.

В Петербурге Распутин потерялся. Князю Владимиру Мещерскому, архиконсерватору, открытому гомосексуалисту и близкому другу царя Александра III, он несколько лет спустя говорил: «Тяжело жить здесь. Нет здесь нормальных часов, нормальных дней, ничего, кроме праздников, а это смерть души. […] Судьба забросила меня в столицу. Здесь так шумно, люди здесь разум теряют… Это шумная круговерть… От всего этого у меня голова пухнет»20.

Распутин называл себя слепцом на дороге. В городе было шумно, у него кружилась голова, но это привлекало его в той же степени, в какой и отталкивало. И все же, вкусив столичной жизни, Распутин уже не мог от нее отказаться. Жизнь бедного странника или деревенского учителя простых истин его более не привлекала. Привычки, которые сближали его с народом, независимость, свобода, пренебрежение условностями светского общества – все это здесь умерло. Власть оказалась слишком соблазнительной. Конечно, Распутин не забыл страннической жизни и отлично умел пользоваться тем, что было ему полезно. Гавриил боялся, что Петербург уничтожит Распутина, и оказался прав.

Матрена писала, что переезд в столицу стал центральным событием жизни отца, и городская жизнь со временем его развратила. Если поначалу жизнь Распутина мало чем отличалась от жизни в Покровском, то со временем отец стал все больше поддаваться искушениям и позволял себе «уступать соблазнам столицы»21. Но перемены происходили не вдруг. Вениамин так вспоминал первые дни Распутина в Петербурге: «Благочестивые люди, особенно женщины, стали восхищаться необыкновенным человеком, круг знакомства стал расширяться все больше… «Святой, святой», – распространялась о нем слава. И, голодный духовно, высший круг потянулся на «свет».

Князь Жевахов замечал, что, хотя петербургская элита и интересовалась религиозными вопросами, эти люди мало что знали о православии и редко общались с клириками. Они были наивны и легко поддались обаянию старца из Сибири с его странными манерами и загадочными пророчествами. Кстати, на самого Распутина богатство и статус, золоченые дворцы аристократов и пышные титулы не производили ни малейшего впечатления. И он ко всем обращался на «ты» вместо формального «вы»22. Феофан спешил всем показать свое открытие. Он начал водить Распутина в лучшие салоны Петербурга, которые в то время играли важную роль в культурной жизни столицы. Здесь собирались сливки общества – аристократы, церковники, представители мира искусства и культуры, журналисты, придворные и государственные чиновники. Разговоры в салонах часто велись на духовные темы.

Наибольшим влиянием пользовался салон графини Софии Игнатьевой (урожденной княгини Мещерской) и ее супруга, графа Алексея Игнатьева, товарища министра внутренних дел. В их большом особняке на Французской набережной собирались известные деятели Церкви, в том числе монах и впоследствии митрополит Серафим (Леонид Чичагов) и епископ Гермоген (Георгий Долганов), писатели и журналисты (например, Василий Скворцов, редактор монархической газеты «Колокол») и представители высшего общества (например, Любовь Головина и Александра Танеева). Многие из них стали сначала последователями, а потом злейшими врагами человека, которого Феофан представил им в салоне Игнатьевой. Графиня сама была склонна к мистицизму, поэтому в ее салоне часто обсуждали ее пророческие сны. В одном таком сне ей явился отец Серафим и сказал: «Великий пророк здесь среди нас. Его цель – раскрыть волю провидения царю и повести его по пути славы»23. Графиня не сомневалась, кто этот пророк: конечно же Распутин.

Распутин часто бывал в салоне баронессы Варвары Икскуль фон Гильденбанд, в ее роскошной квартире в доме 18 по Кирочной улице. Круг интересов баронессы был очень широк – от литературы и искусства до политики и дел Церкви. И гости в ее салоне были самыми разнообразными – великие князья и княгини, министры, социалисты, священники и толстовцы. Хотя сама она не считала Распутина святым, но он казался ей интересным и экзотичным, поэтому она ввела его в круг своих петербургских друзей. Ее забавляло то, что при встрече и расставании он всех целует, вне зависимости от социального статуса – в петербургском обществе это было не принято, но баронессе казалось, что простые русские люди в деревне именно так и поступают^24.

Историк Владимир Бонч-Бруевич, изучавший русские религиозные секты, верный большевик и впоследствии личный секретарь Ленина, оставил подробное описание своей первой встречи с Распутиным в доме баронессы:

«Вскоре после восьми часов появился Распутин. Свободной и легкой походкой вошел он в гостиную Варвары Ивановны, где ранее, оказывается, он не бывал, и с первых же слов, идя по ковру, напал на хозяйку: “Что это ты, матушка, навесила на стены, как настоящая музея, поди, одной этой стеной пять деревень голодающих прокормить можно, ишь ты, как живут, а мужички голодают…” Варвара Ивановна стала знакомить Распутина с гостями. Он тотчас же расспрашивал, замужняя ли. А где муж. Почему приехала одна. Вот были бы вместе – посмотрел бы я вас, каковы вы есть, как живете… И очень весело, балагуря и шутя, непринужденно повел беседу […]

Мое внимание прежде всего обратили его глаза: смотря сосредоточенно и прямо, глаза все время играли каким-то фосфорическим светом. Он все время точно нащупывал глазами слушателей, и иногда вдруг речь его замедлялась, он тянул слова, путался, как бы думая о чем-то другом, и вперялся неотступно в кого-либо в упор, в глаза, смотря так несколько минут, и все почти нечленораздельно тянул слова. Потом вдруг спохватывался, смущался и торопливо старался перевести разговор. Я заметил, что именно это упорное смотрение производило особенное впечатление на присутствующих, особенно на женщин, которые ужасно смущались этого взгляда, беспокоились и потом сами робко взглядывали на Распутина и иногда точно тянулись к нему еще поговорить, еще услышать, что он скажет. После такого осматривания, когда он говорил совершенно о другом, обращаясь к другому лицу, он иногда вдруг резко поворачивался к тому, на кого он смотрел 15–20 минут тому назад, и, перебивая разговор, начинал протяжно говорить: “Нехорошо, мать, нехорошо, да… так жить нешто можно (…) любовь тебе нужна… Да… любовь нужна…” – и опять сразу перескакивал на другую тему или начинал быстро ходить по комнате, немного приседая и сгибаясь, быстро потирая руки. Все это производило на окружающих впечатление. Начинали шептаться и говорили, что он что-то угадал, что он сказал правду, что он многое видит, и начинало создаваться настроение нервно повышенное, которое можно наблюдать и в монастырях вокруг старцев и провидцев»25.

В 1912 году баронесса пригласила Зинаиду Гиппиус познакомиться с Распутиным. К этому времени он уже стал знаменит – или, скорее, печально известен – во всей России. Но Гиппиус и ее муж, философ Дмитрий Мережковский, отклонили приглашение. Гиппиус заявила, что в отличие от всех остальных ей не хочется примыкать к толпам любопытных, чтобы посмотреть на Распутина. Причем решение свое она считала проявлением уважения и к себе самой, и к Распутину^26.

Но такие люди были в меньшинстве. Большинство людей не могло насытиться Распутиным, и в петербургских салонах стали появляться другие странные святые люди. Причина тому, как писал один журналист, была довольно проста:

«В раззолоченных гостиных жизнь надоедает намного быстрее, чем в квартирах среднего класса и скромных маленьких каморках. За деньги можно получить все, что предлагает жизнь. И вот мы достигли точки, в которой даже самые фантастические возможности перестают удовлетворять. Все наскучило! В таких случаях люди тянутся к тому, что лежит за пределами человеческого понимания, будь то живой святой, или юродивый, или эпилептик. Может быть, это сулит какой-то новый опыт, открывает новую возможность, некую новую реальность. Именно по этой причине появляются такие мрачные, таинственные фигуры, как Распутин»27.

Россия, заключает автор статьи, переживает «странные времена».

7. Безумный монах

В Духовной семинарии Санкт-Петербурга Распутин познакомился с еще одним церковником, которому было суждено стать одним из главных его союзников и одним из злейших врагов. Сергей Труфанов родился в 1880 году в семье донских казаков на юге России. Его жизнь почти так же невероятна, как и жизнь Распутина. В Санкт-Петербургскую духовную академию он поступил в 1901 году, пользовался покровительством Феофана и епископа Сергия. В 1903 году он стал монахом и принял имя Илиодора. Окончив Санкт-Петербургскую духовную академию летом 1905 года, он отправился в Ярославскую семинарию, в 1906 году – в Новгородскую семинарию, а затем в том же году в Почаевскую лавру на западе Украины.

Быстрая смена постов вовсе не говорит о повышении. По натуре Илиодор был настоящим бунтарем. В местной газете в Почаевске о молодом монахе писали так: «Этот удивительный человек, почти юноша, с нежным, красивым, женственным лицом, но с могучей волей, где бы он ни появился, сразу привлекает к себе толпы народные. Его страстные, вдохновенные речи о Боге, о любви к царю и отечеству производят на массы глубокое впечатление и возжигают в них жажду подвига»1.

Даже враги вынуждены были признать, что Илиодор – великий оратор. Он умел увлечь людей и убедить их следовать за собой – таким даром обладали немногие. Но ужасно было то, куда он хотел вести их. Илиодор обладал лицом ангела и душой разбойника. Один из биографов назвал его «протофашистом». В эпоху антисемитизма Илиодор выделялся своей невероятной ненавистью к евреям. Он открыто поддерживал Союз русского народа (часть зловещей Черной сотни) и нападал на каждого, в ком видел врага. Свои взгляды он начал высказывать в ряде статей и памфлетов, где изображал Россию «в еврейских оковах»2.

Свой памфлет 1906 года «Когда же конец?» Илиодор адресовал непосредственно царю. В нем он нарисовал картину своей России. Страну разрушают евреи, журналисты, Дума и «преступная гуманность» законодательства России. Конец времен близок. «Мы твердо верим и непреклонно проповедуем, что время Антихриста скоро наступит на Святой Руси». Но Россию можно спасти. Еще не слишком поздно, но царь должен действовать, и действовать твердо: единственный выход – насилие. Необходимо восстановить смертную казнь. Любой, кто посмеет оскорбить имя Господа, должен быть «казнен самым жестоким образом». Русские суды должны вернуться к своей традиционной роли – стать «кратчайшим путем на виселицу, под топор или пулю». И подобные наказания должны применяться не только к преступникам, но и к «клеветникам, лживым газетчикам и подстрекателям!» По всей стране и особенно в императорском суде «каждый, в чьих венах течет иностранная кровь», должен быть согнан и изгнан из России. Окно в Европе, открытое двумя веками раньше Петром Первым, должно захлопнуться – и навсегда. Илиодор был готов помочь царю в этой эпохальной борьбе. Он называл себя самым преданным подданным царя, готовым смыть с России весь западный налет. И вместе с ним марширует армия не Черной сотни, но Черных миллионов: «Мы не черные сотни, мы миллионы, мы черные миллионы, десятки миллионов»3.

Его бывший покровитель, архиепископ Антоний (Алексей Храповицкий), был вынужден признать, что Илиодор впал в «истерическое безумие». А вот Ленин увидел в этом памфлете нечто больше. Он писал, что Илиодор воплощает в себе нечто новое для России – «темный мужицкий демократизм, самый грубый, но и самый глубокий»4. Официальная Церковь не была готова к подобному крестьянскому демократизму (темному или иному), и Илиодор стал для нее постоянным источником проблем. В Ярославле он схлестнулся с ректором, отцом Евсевием (Евстафием Гроздовым), который был противником Союза русского народа. Из-за этого ему пришлось перебраться в Новгород. То же происходило с Илиодором в течение нескольких лет – его переводили с одного места на другое, грозили наказаниями и пристально следили за ним, пока он в порыве ярости не отрекся от своей веры.

Автобиографию Илиодор назвал «Безумный русский монах». Она проникнута духом той же параноидальной мании величия, как и все его труды. Эта странная смесь фактов, ошибок и бесстыдной лжи оказала серьезное влияние на формирование мифа о Распутине – «святом черте» России. Автобиографию Илиодор писал, уже покинув Россию после безуспешного покушения на жизнь Распутина. Не сумев убить Распутина физически, Илиодор решил уничтожить его в печати.

«Моя жизнь началась в бедной крестьянской хижине, – удрученно начинает Илиодор, – расцвела среди царских дворцов и заканчивается в изгнании и тревожном пребывании в чужой земле». Илиодор описывает жизненный путь, сходный с путем Распутина, – от бедности к власти, влиянию, признанию и даже славе. Он, как и Распутин, пользовался милостью царя. Но Илиодору этого было недостаточно. В отличие от Распутина, он не удовольствовался милостями мирскими, он хотел большего. Он искал «света истины», и этот поиск привел его к осознанию дурной истины о Распутине^5. Илиодор боролся со своей совестью и в конце концов вступил в бой с Распутиным, чтобы спасти Россию. И в этой битве, по словам Илиодора, Распутин его сокрушил.

Илиодору было суждено пережить Распутина более, чем на тридцать лет, но он так и не смог выйти из его тени.

Часть вторая

Наш друг. 1905–1909

8. К трону

14 ноября 1905 года, находясь в Петергофе, Николай записал в дневнике:

«Вторник. Холодный ветреный день. От берега замерзло до конца нашего канала и ровной полосой в обе стороны. Был очень занят все утро.

Завтракали: кн. Орлов и Ресин (деж.). Погулял. В 4 часа поехали на Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.

Вечером укладывался, много занимался и провел вечер с Аликс»1.

Так Николай и Александра впервые встретились с Распутиным. Они сидели и слушали его рассуждения три часа. За один год Распутин из низов русского общества поднялся на самую вершину. Предвидеть такой взлет не мог никто.

Мы не знаем, как долго Распутин оставался в Петербурге после приезда из Казани. Возможно, он вернулся в Покровское, а затем снова отправился в столицу. А может быть, он оставался там весь год, до этой первой встречи. Мы знаем, что в Петербурге он жил в лавре, а затем перебрался к Феофану в ректорское крыло^2. Среди гостей, посещавших Феофана в семинарии, были Милица и Петр. Архимандрит разделял увлечение «черной принцессы» «мистической стороной жизни», и на этой почве они сблизились. Милица стала приглашать Феофана в свой дом, а позже попросила его стать ее духовником. Во время одного из визитов к Милице Феофан рассказал ей о встрече с человеком Божиим, Григорием Распутиным. Милица была заинтригована. Она сразу же пригласила «брата Григория» в свой дом. Распутин Милицу не разочаровал. Вскоре он стал постоянным гостем в ее доме. Там он познакомился со Станой и Николашей, которые тоже были очарованы сибирским старцем^3. Так ему открылся путь к трону.

После революции Феофан оказался в изгнании, в Софии. Снедаемый чувством вины за возвышение Распутина, он категорически отрицал тот факт, что именно он познакомил Григория с «черными принцессами» или с Николаем и Александрой. Он даже утверждал, что сам познакомился с Распутиным у «черных принцесс», что явно было ложью (он познакомился с ним у Сергия). Впрочем, к тому времени уже никто не желал признавать своей дружбы с Распутиным или веры в него и его духовные таланты^4.

Адъютант царя и последний комендант дворца (1914–1917), Владимир Воейков после падения монархии сообщил Комиссии, что первым во дворец Распутина привел Николаша под влиянием «черных принцесс». Другие придворные источники также подтверждают, что с Николаем и Александрой Распутина познакомили «черные принцессы» – они надеялись с его помощью упрочить свое положение рядом с царственной четой. Сестры считали, что простой крестьянин станет идеальным инструментом в их руках. Они рассчитывали с его помощью собрать информацию о жизни императорской четы и укрепить свою связь с Николаем и Александрой^5. Поскольку сестры собирались полностью контролировать Распутина, Милица велела ему не встречаться с царем и царицей без них. Двор – это скопище интриг, зависти и соблазнов, и без наставления сестер Распутину с этим не справиться. Впрочем, Распутин не спешил слушаться. Судя по всему, сестры были глубоко разочарованы в нем, поскольку он оказался гораздо умнее и более независимым, чем они предполагали. Он вовсе не собирался становиться чьим-то орудием.

Другие утверждали, что своим возвышением Распутин обязан группе православных клириков, которые были обеспокоены ростом влияния при дворе иностранных «людей Божиих», таких как Папюс и месье Филипп. Воейков был убежден, что Феофан представил Распутина «черным принцессам» именно по этой причине. Он рассчитывал на то, что они познакомят его с царем и царицей. Лидеры Церкви, в том числе и Феофан, полагали, что царь Святой Руси должен искать духовного наставления у истинно русских православных христиан, а не с французскими магнетизерами^6. Со временем эта идея окончательно сформировалась и переросла в сознательный и тщательно организованный заговор. В 1914 году в газете «Петербургский курьер» приводились слова «некоего высокопоставленного сановника», которого спросили, каким образом Распутин смог сблизиться с императорской четой. Он ответил: «Некоторые священнослужители взяли простого крестьянина и превратили его в «пророка» мистицизма, а затем использовали его в собственных целях. Так что Распутин – это творение наших церковных «политиков»7. Стоит отметить, что возвышение Распутина пошло на пользу Феофану. Не стоит считать совпадением то, что он сам был впервые представлен императорской чете через две недели после их знакомства с Распутиным. Вскоре после этого ему предложили стать личным духовником Романовых^8.

Ходили слухи, что Распутин – ставленник Черной сотни или других националистических организаций, но не единственный из тех, кого они пестовали. Одним из таких людей мог быть мистик Сергей Нилус. Нилус родился в богатой помещичьей семье, пережил религиозное пробуждение и покинул дом, чтобы странствовать по Руси. Свои религиозные открытия он описал в книге «Великое в малом, и Антихрист как близкая политическая возможность». Эта работа заняла свое место в истории при втором издании, увидевшем свет в 1905 году. В ней Нилус привел полный текст печально известной антисемитской фальшивки «Протоколы сионских мудрецов». Первое издание книги Нилуса (без «Протоколов») было хорошо воспринято Церковью и консервативными кругами. Одной из его почитательниц была Элла, сестра императрицы. Она пригласила Нилуса в Царское Село, желая познакомить его с царственной четой, чтобы он занял место Филиппа. Впрочем, из этого ничего не получилось. Вполне возможно, что сама эта история является чистым вымыслом. Услышав об этом спустя несколько лет, генерал Александр Мосолов, бывший глава канцелярии императорского двора, назвал ее просто «сказками»9.

Одни считали Распутина орудием в руках левых, другие – в руках правых. Одним из основных авторов самых безумных теорий заговора, связанных с Распутиным, был князь Жевахов. После революции он утверждал, что Распутин был орудием «международного еврейства», что евреи использовали его в темную с целью уничтожения христианской России. Именно они вытащили Распутина из безвестности и создали миф о его святости. С самого начала они планировали привести его во дворец посредством «черных принцесс» и использовать его для уничтожения монархии. «Над созданием славы Распутина работали невидимые агенты интернационала, имевшие в лице окружавших Распутина еврейчиков бойких сотрудников: здесь велась тонкая и очень сложная игра, здесь осуществлялись давно задуманные революционные программы»10.

Связь между появлением Распутина при дворе и революцией очевидна, хотя она и не имеет ничего общего с безумными фантазиями Жевахова. В 1904–1905 годах Россия вела провальную и непопулярную войну с Японией, которая завершилась заключением унизительного Портсмутского договора. В то же время Россию сотрясали забастовки рабочих, проходившие во многих городах империи. 22 января 1905 года сотни мирных демонстрантов были расстреляны войсками близ Зимнего дворца. «Кровавое воскресенье» ускорило революцию 1905 года, которая чуть было не сокрушила монархию. Миллионы рабочих бросили работу, остановилась железная дорога, студенты университетов вышли на улицу на демонстрации протеста. Волнения начались в армии, бунт вспыхнул на флоте (самым известным примером было восстание на броненосце «Потемкин» в Черном море). По всей стране бунтовали крестьяне – поджигали особняки помещиков и нападали на представителей государственной власти.

Кризис достиг пика осенью 1905 года, когда Николай наконец согласился пойти на уступки. Он подписал Октябрьский манифест, по которому, в числе прочего, народу даровались гражданские свободы (свобода слова, собраний и вероисповедания), разрешалось создание политических партий, а Государственная дума наделялась законодательными и надзорными полномочиями. Октябрьский манифест в буквальном смысле слова направил Россию к конституционной монархии. Царь все еще обладал «высшей самодержавной властью», но власть эта более не была неограниченной. Конституция 1906 года создала хрупкий баланс власти между короной и Думой. Манифест был восторженно принят народом, и революционные настроения на время ослабели. Но Николай был раздавлен. Чтобы спасти свое правление, он нарушил обет самодержавия, данный им при восшествии на трон^11. Ему было стыдно. Всю оставшуюся жизнь он пытался преодолеть совершенное им той осенью и вернуть себе абсолютную власть.

В октябре 1905 года Николай и Александра регулярно встречались с «черными принцессами» и Николашей. Эти трудные времена они пережили вместе. И в одном из разговоров Милица предложила им познакомиться с новым человеком Божиим, прибывшим из Сибири. Она наверняка рассказала им о его поразительной духовной силе, о своем восхищении этим человеком, о том, что с ним ее познакомил Феофан, – тоже человек высоких духовных качеств. И, услышав это, Александра решила, что речь идет о друге, которого обещал ей Филипп, о человеке, в котором императорская чета нуждалась как никогда. Пророчество исполнилось.

Мы не знаем, о чем Распутин и Николай говорили при первой встрече. Позже Феофан говорил, что Распутин сразу же почувствовал, что императрица поддалась его влиянию, но завоевать императора было сложнее. О теме их разговора мы можем догадываться по письму, которое Распутин отправил Николаю 18 ноября, через четыре дня после первой встречи:

«Великий государь император и самодержец, царь всероссийский! Дар Вам приветствия! [Да] умудрит Господь советом. Когда от Господа совет, тогда и душа ликует, тогда и получается безошибочная радость, а [если] буквенный совет – душа унывает, и голова кружится. Вся Россия беспокоится, [пускается] в сердечное рассуждение, в радости трепещет и со звоном Бога призывает, и Бог нам милость посылает, и врагам нашим всем грозно страхом угрожает. Вот и остались они, безумные, с разбитым сосудом и неразумной головой, как говорится: «бес долго вертел, да под заднее крыльцо и улетел» – эка сила Божья и чудеса! Не погнушайтесь нашим простым словом. Вы как хозяева, а мы как обитатели Ваши должны стараться и трепетать и ко Господу взывать, чтобы не приблизилось к Вам зло или какая рана ни ныне, ни в будущие времена, и чтобы истекала жизнь твоя как живой источник воды»12.

Это письмо, которое часто упускали прежние биографы^13, чрезвычайно важно, поскольку оно показывает, что с самого начала Распутин не стеснялся обсуждать с царем государственные дела. Более того, он осмеливается давать Николаю советы, необходимые ему в это трудное время, «от Господа советы», а не «буквенные» – то есть полученные от царских министров. Распутин говорит Николаю, что в управлении подданными он должен слушать одного только Бога. При этом он явно подразумевает, что сам он и есть «человек Божий» – именно так Николай назвал Распутина в своем дневнике. И устами «человека Божиего» говорит сам Бог. В письме этом также отражена и другая сторона отношений между Распутиным и царем. Распутин постоянно старался вселить в Николая уверенность, необходимую монарху, твердил, что он должен быть сильным, верить в себя и свое правление. Вскоре после смерти Распутина пошли слухи о том, что он получил такое влияние при дворе благодаря тому, что убедил Николая не бежать из страны в разгар событий 1905 года, убедил, что все будет хорошо, что императорской семье не следует страшиться за свою жизнь^14. В 1915 году в отчетах охранки говорилось, что во время революции 1905 года Распутин давал царю советы по конкретным политическим вопросам. Так, например, он говорил Николаю, что даровать России конституцию «еще слишком рано»15. Справедливость подобных заявлений нам оценить трудно.

Письмо Распутина важно еще и тем, о чем в нем не говорится. В нем не упоминается о деньгах на строительство церкви. Важнее всего то, что в нем не говорится об Алексее. Всегда считалось, что несчастные родители больного наследника искали некоего чудесного целителя, благодаря чему Распутин и упрочил свое положение при дворе. Но, судя по всему, ситуация была гораздо более сложной. С самого начала Николай и Александра искали в Распутине поддержку и мудрость, готовы были слушать его советы относительно состояния России, а не только о состоянии наследника. Возможно, политические советы были для них даже более важны. Когда страна начала бунтовать, к царю пришел простой крестьянин, который сказал ему то, что он хотел услышать: нужно верить в Бога и чудеса его, быть законным правителем России и требовать от подданных покорности и подчинения, поскольку здоровье царя неотделимо от здоровья России.

9. Распутин-Новый

Вскоре после этого письма царю Распутин уехал в Покровское. Вместе с ним отправились несколько его новых столичных друзей, в том числе отец Роман Медведь и его жена Анна.

Роман был священником церкви Святой Равноапостольной Марии Магдалины. Он учился в семинарии, где познакомился с Феофаном. Как и Феофан, Роман был близок к отца Иоанну Кронштадтскому. До возвышения Распутина отец Иоанн был самым знаменитым священнослужителем России, «первой религиозной знаменитостью современной России», как говорится в его новейшей биографии. Иван Ильич Сергиев родился в 1829 году. Харизматичный священник в конце XIХ века стал невероятно популярен (в 1990 году он был канонизирован). Его проповеди собирали огромное количество верующих. Говорили, что он обладает чудесной силой исцеления. Его проповеди были настолько популярны, что церковь даровала ему особую привилегию проведения массовой исповеди. Его любили и бедные, и аристократы, и последователи его буквально целовали землю под его ногами. Изображения Иоанна Кронштадтского печатали на открытках, плакатах, даже на сувенирных шарфах – возник настоящий культ, и отец Иоанн немало способствовал его укреплению. Кроме того, священника призвали к постели умирающего Александра III, но даже его молитвы не смогли спасти жизнь монарха. После смерти отца Иоанна поклонницы буквально разграбили его квартиру, желая заполучить одежду и хранить ее как священную реликвию.

При жизни Распутина ходили слухи, связывающие его с отцом Иоанном. Говорили, что престарелый священнослужитель видел в Распутине своего преемника и даже рекомендовал его Николаю и Александре. Другие утверждали, что он отвергал Распутина и в лицо говорил ему, что само его имя говорит о порочности и неправедной жизни. Все это лишь вымыслы. Судя по тому, что нам известно, они никогда не встречались. Тем не менее, поскольку Медведь был близок к отцу Иоанну и регулярно с ним встречался, Иоанн Кронштадтский наверняка слышал о чудотворце из Сибири. Однако нам неизвестно, что он думал по этому поводу^1.

Феофан познакомил Романа с «черными принцессами» и с Распутиным. Роман и Анна сразу же были очарованы братом Григорием, и он стал частым гостем в их доме, а затем, в конце 1905 или начале 1906 года, переехал в их квартиру на Второй Рождественской улице. Супруги верили, что Распутин обладает редкой целительной силой и способен исцелять даже на большом расстоянии. Когда в семье кто-то заболевал, Анна всегда писала Распутину, чтобы он молился об их выздоровлении^2.

Вместе с Медведями в Покровское приехала Ольга Лохтина. Она родилась в 1862 году в семье казанского дворянина. Познакомившись с Распутиным, она сразу же стала одной из самых фанатичных его поклонниц. Ее жизнь являла собой жалкое зрелище, череду странных поступков, в чем многие видели убедительное доказательство пагубного влияния Распутина. Она была буквально очарована им. Если поначалу он казался ей простым странником, то со временем она стала считать его святым, потом Христом и, в конце концов, самим Богом. Лохтина верила, что является частью Троицы: Илиодор – Сын Божий, а сама она – Дева Мария. Но все это было в будущем. В 1905 году она была красивой светской петербургской дамой, женой инженера Владимира Лохтина и счастливой матерью. В том же году у Медведей она познакомилась с Распутиным. Позже она утверждала, что была больна кишечной неврастенией, и отец Роман познакомил ее с Распутиным, будучи уверенным в том, что он ее исцелит. На Ольгу Распутин произвел столь же сильное впечатление, как и на Медведей. В ноябре она, взяв с собой дочь, вместе с Медведями отправилась в Покровское, чтобы увидеть дом святого человека^3.

«Ехать с Распутиным – большое удовольствие, – рассказывала она, – ибо он давал жизнь духу…» Покровское ее очаровало. Вот что она рассказывала Комиссии:

«Уклад его жизни мне очень понравился. Жена, встретив мужа, упала ему в ноги… Смирение его жены меня удивляло. Когда я бываю права, я никому не сделаю уступки. И вот как-то жена Распутина в споре с мужем уступила ему, хотя было ясно – права она, а не он. На высказанное мной… удивление Распутина сказала: “Мужу и жене надо жить одним сердцем – где ты уступи, где тебе уступят”… Спали мы где придется, очень часто в одной комнате, но спали очень мало, слушая духовные беседы отца Григория, который как бы приучал нас к ночному бодрствованию. Утром, если я вставала рано, то молилась с отцом Григорием… Молитва с ним отрывала от земли… Дома проводили время в пении церковных псалмов и песнопений…»

Лохтина продолжала:

«Да, он имел обыкновение целоваться при встречах и даже обнимать, но это только у людей дурных появляются дурные и грязные мысли… Совершенно справедливо также, что при одном из посещений села Покровского я мылась в бане с Распутиным и его семьею – женою и двумя дочерьми. При отсутствии дурных мыслей это никому из нас не казалось ни неприличным, ни странным… Что Распутин был действительно “старец”, убеждает меня и мое исцеление, и те предсказания, которые мне пришлось услышать и которые оправдались»4.

В письме к епископу Тобольскому Антонию (Каржавину) 14 июня 1907 года Ольга писала, что Распутин «научил ее любить во имя Христа», поститься, ходить в церковь и чаще молиться перед святыми мощами. Она утверждала, что Распутин чудесным образом исцелил жениха ее сестры, страдавшего серьезным нервным расстройством. Врачи не могли помочь ему, и он потерял последнюю надежду. Он не был верующим, но Распутин велел ему поцеловать просто золотой крест на своей обнаженной груди. Прямо на глазах Ольги больной неожиданно исцелился и принял Христа как своего спасителя^5. Съехав от Медведей, Распутин поселился в квартире Лохтиных, в доме 13 по Греческому проспекту, где жил с 1907 до ноября 1908 года.

14 апреля 1906 года Распутин послал Николаю из Покровского поздравление с Пасхой: «Христос Воскресе! В том радость наша, что Он воскрес и ликует с нами»6. Тем летом он купил для себя и своей семьи дорогой новый дом за 1700 рублей на главной улице деревни^7. Деньги он получил от своих петербургских последователей, возможно, и от Ольги Лохтиной. 25 июля Распутин уехал из Покровского в Петербург и через шесть дней во второй раз встретился с Николаем и Александрой. «Провели вечер в Сергиевке и видели Григория!» – записал в дневнике восторженный Николай^8.

Среди тех, кто посещал дом Медведей в то время, был писатель и философ Василий Розанов с семьей. Розанов находил Романа довольно неинтересным (он напоминал ему лягушку), но его вторая жена, Варвара Бутягина, и старшие дети, в особенности падчерица, Александра Бутягина, прониклись мощной религиозной атмосферой дома и стали бывать там по несколько раз в неделю.

Александре в то время было двадцать три года, она была не замужем. В конце концов она ушла из дома и вступила в необычное сестричество, каким-то образом связанное с домом Медведей. Теперь родные видели ее только во время визитов в этот дом. Они начали замечать в ней странные изменения. Она вела себя иначе, словно умерла изнутри или превратилась в «сомнамбулу». Так продолжалось всю зиму, и никто не понимал, что произошло с любимой Александрой.

Розанов узнал, что в круг Медведей входил также архимандрит Феофан и сибирский паломник, о котором он никогда не слышал. Присутствие такого человека немного его успокоило, поскольку Феофан пользовался высочайшей репутацией. Во время одного из визитов к Медведям Розановы увидели, как из дома выходит необычная женщина – элегантная дама в дорогом костюме. Розанов решил проследить за ней и выяснить, что она делала у Медведей. Он не понимал, почему эти люди окружили себя атмосферой тайны, какие встречи проходят у них за закрытыми дверями. Дамой оказалась Ольга Лохтина. Розанов пришел к ней домой, и она рассказала ему свою историю. Она страдала ужасной болезнью, которую не могли излечить никакие доктора. Она много лет была прикована к постели. У Медведей же она обрела исцеление через религию. Страдания ее были так ужасны, что она чуть не помешалась, но молитвы и вера спасли ее жизнь.

Розанов не знал, что сказать. Если эта история была истинна, то отрицать воздействие на эту женщину религии, практикуемой в доме Медведей, было невозможно. Перед ним стояла красивая женщина. «Прелестное ее было в грации, в изяществе. Она вся очаровывала личностью, и очарование это лилось от ее искренности, теплоты, ясности ума».

Вскоре после этого Розанов вновь оказался у Медведей. За столом он увидел новое лицо, «не то мещанина, не то крестьянина». Пока Розанов пил чай и разговаривал с Медведями, незнакомец допил чай, не произнеся ни слова, положил стакан боком на блюдце, поблагодарил и ушел. Розанов запомнил его таким: «мужичонко, серее которого я не встречал». Только потом Розанов узнал, что это и был сибирский странник, которого все в доме Медведей так почитали.

Розанов начал интересоваться этим человеком, его невероятной духовной силой и тем воздействием, какое он оказывал на людей. Оказалось, что практически все говорят о «чудесах», сотворенных им в Петербурге. Но до Розанова доходили и другие слухи – что этот человек имеет привычку целовать и обнимать женщин и девушек. Он спросил об этом отца Медведя, но тот резко его оборвал. «Его поцелуи, – сказал он, – целомудренны и чисты». Вера Романа в Распутина была настолько сильна, что Розанову она показалась почти болезнью: «Малейшее сомнение в “полной чести” приводило его в ярость, в которой он забывался и начинал говорить грубости»9.

Хотя первые встречи Розанова с Распутиным и его последователями в доме Медведей были противоречивыми и непонятными (впрочем, впоследствии он утверждал, что был поражен Распутиным с самого начала), они не напугали его настолько, чтобы попытаться вернуть падчерицу домой силой – хотя ходили слухи о том, что Распутин ее преследует. Возможно, Розанову и показалось, что вокруг сибирского паломника сложилась некая секта, но он не стал ничего предпринимать. Однако слухи вокруг Александры не стихали. Они стали известны более широкому религиозному сообществу Петербурга^10. Примерно через год, в ноябре 1907 года, Розанов получил письмо от Николая Дроздова, протоиерея церкви Святого Пантелеймона в Санкт-Петербурге:

«Я бы хотел привлечь как можно больше общественного внимания к самозваному пророку из Сибири, основываясь на печальном происшествии с вашей беглянкой. Отправляю вам черновик моего текста с просьбой добавить к нему детали, которые я мог упустить, и убрать то, что может повредить этому делу. Возможно, мне не следовало называть паломника по имени, что я уже сделал, чтобы он не поднимал никакого шума касательно камней, брошенных в него. Мы мало знаем о нем. От Медведя и Тернавцева[8] мы слышим только одно – что он “святой”. Мы почти ничего не знаем о его словах и поступках; в этом деле с вашей дочерью он может спрятаться за спиной Медведя. Мы должны быть осторожны. Внеся исправления, верните черновик мне, и я опубликую его в “Колоколе” или светской прессе».

Черновик статьи Дроздова был озаглавлен «Сибирский пророк»:

«В столице появился человек из Сибири, которого его последователи называют высоким титулом “святого” человека. Что он сделал, чтобы заслужить такую славу и честь, мы, честно говоря, объяснить не можем. Остается лишь надеяться, что те, кто исполнил “канонизацию” этого святого человека, не канонизированного официальной церковью, исполнят свой священный долг и укажут на “святые” стороны жизни и учения сибирского пришельца. Наша задача иная – мы хотели бы публично рассказать о сомнениях и неприятных сюрпризах, связанных с определенными действиями этого человека. […]

Сибирский “святой” имеет странную привычку обнимать и целовать женщин, с которыми он разговаривает, даже видясь с ними в первый раз. Свою речь он сопровождает жестами и телодвижениями, которые одна дама, отвергшая его поползновения поцеловать ее, с полным правом назвала “гримасничаньем” и “кривлянием”. Иногда “святой” впадает в такое экстатическое состояние, что ведет себя как одержимый или безумный. Именно так некоторые скептики и объясняют фотографии этого человека.

Что же это за поведение – все эти объятия и поцелуи? Зачем они нужны? Почитатели “святого”, естественно, объясняют подобную “манеру” чрезмерным чувством любви к своим спутницам, а поцелуи называют “священными”, что совершенно нормально для великих “старцев”, таких как Серафим Саровский или Амвросий Оптинский. […]

Естественно, мы не хотим сказать, что сибирский “пророк” является неким мистическим сектантом, но нет сомнений, что в его “позах и движениях”, в его поцелуях и рукопожатиях есть нечто совершенно отличное от поведения наших святых старцев – Серафима и Амвросия. “Пророк” не так стар. Это во‑первых, а во‑вторых, он – мирянин и женатый мужчина: не подобает ему подражать поцелуям отшельников, отвергших мир со всеми его страстями и похотью. Поцелуи старцев, как я считаю, глубоко прочувствованны и не вызывают чувства, высказанного одной девушкой после поцелуев сибирского паломника: “Эти поцелуи и обжимания отвратительны”. Поцелуи старцев наполняют душу и тело здоровьем, покоем и священной радостью. Тогда как поцелуи сибирского паломника, который “подражает старцам” с помощью преданных поклонников, заставили одну молодую женщину, склонную к истерии, покинуть родительский дом – и не только без сожалений или печали, но с радостью от новой жизни и с проклятиями в адрес родительского дома, где она имела все, в чем нуждалась. Этот злой демон поселился в ее душе, после того как она встретилась и поговорила с сибирским пророком и его почитателями: теплый родительский дом стал неприятен для молодой женщины, а после странных слов пророка и его последователей “новая душа начала расти” внутри нее. Она “бежала прочь” из родительского дома, словно этот дом превратился для нее в греческий Содом. Я хочу подчеркнуть тот факт, что семья не учила ее ничему, что хоть отдаленно могло бы напоминать Содом. Она захотела обрести свободу, как тот сын из библейской истории. Господь же предупреждает, что такая свобода приведет к “смерти ее души” или к краху всех надежд».

Далее в статье Дроздов утверждал, что Распутин принадлежит к некоей религиозной секте, практикующей дикие оргии и ритуалы и не имеющей ничего общего с истинной религией. Он спрашивал, действительно ли в Александре развилась новая душа или вместо этого старая ее душа была сознательно уничтожена^11.

Реакция Розанова на письмо и статью Дроздова нам неизвестна. Нет даже информации о том, ответил ли он ему и была ли опубликована эта статья. Что же касается Александры, то со временем она покинула Медведей и Распутина. Судя по всему, Розанов был прав, когда не придавал этому особого значения.

Распутин вернулся в столицу осенью. Он попросил Романа передать царю написанное им письмо:

«Царь-батюшка!

Прибыв в град сей из Сибири, желал бы поднести тебе икону св. праведника Симеона Верхотурского Чудотворца, столь почитаемого у нас, с верою, что св. угодник будет хранить тебя во все дни живота твоего и споспешествует тебя в служении твоем на пользу и радость твоих верноподданных сынов»12.

25 октября Николай вызвал капитана Лейб-гвардии Преображенского полка и впоследствии начальника царскосельского Дворцового управления, Михаила Путятина, и показал ему это письмо. Он приказал Путятину на следующий день поехать на вокзал, встретить Распутина и привезти его во дворец в Петергоф. Распутин приехал ранним вечером и был представлен императору и императрице. Он вручил им икону. С собой он привез по небольшой иконке для каждого из детей. Распутин нежно приласкал маленького Алексея. У императорской четы он провел чуть больше часа. Перед уходом его напоили чаем. В придворном журнале, куда записывали всех гостей (но редко отмечали визиты Распутина), сохранилась запись: «Расбудин, крестьянин из Тобольской губернии»13.

Дворцовый лакей Александр Дамер позже вспоминал, что при каждом визите Распутин сбрасывал свой тяжелый крестьянский армяк и всегда останавливался перед зеркалом в вестибюле. Он оглядывал себя, приглаживал волосы и бороду, а затем спешил по лестнице, которая вела в коридор к личным покоям. Обычно он встречался с Николаем и Александрой в небольшой уютной гостиной, расположенной рядом с личным кабинетом царя. Уходил он так же энергично и поспешно, как и приезжал^14.

Когда вечером 26 октября Распутин покинул Петергоф, Николай спросил у Путятина, что он о нем думает. Путятин сказал царю, что старец не показался ему искренним, и, скорее всего, он страдает «воспалением мозга». Было очевидно, что ответ Путятина вовсе не интересовал царя. Николай сидел молча, поглаживая усы и бороду тыльной стороной руки, как часто делал в подобных ситуациях. Посмотрев в сторону, он сказал, что рад, что Распутин привез ему икону. Больше они о Распутине не говорили. Если Путятин и был искренен с царем, он не позволил своим личным чувствам повлиять на собственные отношения с Распутиным – примерно в это время он позировал вместе с ним для фотографии. Возможно, Путятин изменил свое мнение о старце, а может быть, учитывая репутацию Распутина, он счел более разумным показываться в его обществе^15.

29 октября, через три дня после встречи с Распутиным, Николай написал министру внутренних дел и председателю совета министров Петру Столыпину:

«Петр Аркадьевич!

Несколько дней назад я принял крестьянина из Тобольской губернии, Григория Распутина, который принес мне икону святого Симеона Верхотурского. Он произвел на ее величество и на меня замечательно сильное впечатление, и вместо пяти минут разговор с ним длился более часа!

Он в скором времени уезжает на родину. У него есть сильное желание повидать вас и благословить вашу больную дочь иконой. Я очень надеюсь, что вы найдете минутку принять его на этой неделе»16.

Двумя месяцами ранее террористы взорвали дачу Столыпина на Аптекарском острове. Планировалось убить министра, но он выжил и даже не был ранен. При взрыве пятьдесят четыре человека было ранено или убито. У дочери Столыпина, Натальи, были повреждены обе ноги. Николай пригласил Наталью пожить в Зимнем дворце, и здесь в том же месяце ее посетил Распутин. Ни она сама, ни ее отец, который абсолютно не верил в возможность чудотворного исцеления, не испытали душевного трепета. Когда Распутин ушел, Наталья попросила опрыскать комнату одеколоном.

Возвращаясь в Покровское, Распутин решил заехать в Житомир, на севере Украины, и по рекомендации Феофана посетить Анну Обухову. Летом Феофан гостил у Обуховой и расписывал ей Распутина в самом превосходном свете. Обухова встретила Распутина на вокзале, и он трижды расцеловал ее, что показалось ей довольно странным. Распутин живо заинтересовался ее домом, обо всем расспрашивал – даже о том, почему она спит на такой жесткой постели. Потом он принялся расспрашивать ее о Феофане, все ли она ему рассказывает, на что Анна ответила: «Да». Когда они обходили комнаты, Распутин сказал: «Я знаю, как любить! Я знаю, как замечательно любить!» Анна притворилась, что не поняла его. Он же попытался убедить ее стать его «духовной дочерью», но она отказалась, чем привела его в ярость. Впрочем, ярость эта прошла так же мгновенно, как и возникла. Распутин заговорил о великих князьях и княгинях, называя их просто по именам. Анна почувствовала себя некомфортно. Распутин пробыл у нее несколько дней и все это время постоянно за ней ухаживал. Горничные были безумно рады, когда он уехал. Своей хозяйке они сказали, что он их пугал^17.

Из Покровского Распутин написал Николаю 19 декабря, чтобы поздравить его с днем его святого: «Восхваляют вас ангелы и воспевают херувимы у Престола одесную Господа […] и царь царствует вовек, врагам на страх, а нам на славу, и слава наша – дела ваши […]»18. Через девять дней Распутин снова написал царю – на этот раз с особой просьбой:

«15 декабря 1906

Ваше императорское величество. Проживая в селе Покровском, я ношу фамилию Распутина, в то время как и многие односельчане носят ту же фамилию, отчего могут возникнуть всевозможные недоразумения.

Припадаю к стопам вашего императорского величества и прошу, дабы повелено было мне и моему потомству именоваться по фамилии “Распутин-Новый”.

Вашего императорского величества верноподданный Григорий».19

Причина такой просьбы неясна. Одна из наиболее распространенных версий заключается в том, что, когда Распутин незадолго до этого бывал во дворце, маленький Алексей, увидев его, закричал: «Новый, новый, новый!» Некоторые даже утверждают, что это были первые слова малыша, и Николай и Александра были так счастливы и поражены, что решили добавить к фамилии Распутина это слово. Но, как явствует из письма, Распутин сам просил о смене фамилии, это не была инициатива царской семьи. Маловероятно, что Алексей, которому было уже два с половиной года, только начал говорить^20. Возможно, добавление «Новый» было связано с пророчеством Филиппа: он говорил, что, когда уйдет, его место займет новый друг. Возможно, в Распутине не было ничего нового, но новым был его статус. Он оказался тем самым новым другом, предсказанным несколько лет назад. Какова бы ни была причина, очевидно, что эта просьба никак не была связана с желанием отказаться от своей фамилии в связи с негативными ассоциациями, которые она пробуждает. Распутин никогда не переставал пользоваться собственной фамилией, а «Новым» назывался лишь в исключительных случаях – и всегда в сочетании с «Распутин».

Николай передал письмо Распутина своему конюшему и государственному секретарю, барону Будбергу, 21 октября. Сначала Будберг удостоверился в адекватности просьбы, поскольку двойные фамилии через дефис традиционно дозволялись только дворянам. Но, поскольку просьба получила царское одобрение, о правилах можно было забыть. Просьба прошла через определенные службы, и окончательное разрешение было получено лишь 11 января 1907 года^21. Благодарный Распутин тут же написал письмо Николаю: «Шлю Ангелов в охрану всем»22. В конце марта жители деревни Покровского были созваны на площадь, где им зачитали официальный эдикт, который гласил, что по приказу царя их односельчанин Григорий Распутин получил новую фамилию, и с этого времени именуется как «Распутин-Новый»23. Трудно представить, что подумали люди, услышав эту странную новость.

Николай и Александра предпочитали называть его «Григорием» или «нашим другом». Они никогда не называли его по фамилии – ни по старой, ни по новой. Однако изменение фамилии произошло очень вовремя, поскольку Распутин действительно стал новым человеком – или, по крайней мере, вступил в новый этап своей жизни. Он больше не был тем, кем был до встречи и дружбы с императором и императрицей. Новость эта не прошла незамеченной для прессы. Популярная московская газета «Русское слово» отметила перемену, задавшись вопросом: «Начнёт ли новую жизнь Распутин с изменением фамилии?»24

10. Секты и хлысты

В письме к Розанову отец Дроздов высказывал предположение, что Распутин является членом опасной секты, печально известной еретическими учениями и сексуальными извращениями. Это более убедительно, чем особенности личного характера, объясняло странное и опасное поведение сибирского старца.

В середине XVII века Русская православная церковь переживала сильнейший кризис, который привел к расколу. Меньшая часть русских не приняла изменений традиционных литургических ритуалов и другие реформы, проводимые патриархом Никоном. Эти люди откололись от официальной Церкви и стали называться староверами. Хотя секты существовали в России и до раскола, но раскол ознаменовал собой конец единого русского православия. После этого количество православных сект значительно возросло.

Государство и официальная Церковь с самого начала относилась к староверам с подозрением. Их с самого начала связывали со смутой и пороком. В 1682 году сожгли протопопа Аввакума, который отказался принять реформы Никона. В том же десятилетии был издан закон, который запрещал само существование религиозного инакомыслия в России. Руководителей религиозных сект выслеживали и подвергали пыткам. Если они раскаивались, их ссылали или отправляли в тюрьмы, упорствующих сжигали. В ответ на притеснения в сектах стали проповедовать активное сопротивление и самосожжение. До конца века с собой покончили около 20 тысяч староверов. Самосожжение практиковалось даже в XIX веке, акты коллективного самоубийства были отмечены в ХХ веке. Русские секты всегда считались подозрительными. Государство и европеизированная элита относились к ним как к опасному элементу^1.

Русские секты были самыми разнообразными и порой очень странными. Были бегуны, которые напрочь отрицали связи с государством и семьей, отказывались от денег, печатных книг и даже от собственных имен. Были молокане, духоборы, прыгуны и скопцы. Скопцы считали путем к познанию Бога добровольную кастрацию и удаление грудей у женщин. Скопцы, как и ряд других сект, происходили от крупной и более страшной секты хлыстов.

По легенде, в 1631 году дезертир по имени Данила Филиппович выбросил священные книги в Волгу и создал собственный культ, провозгласив: «Аз есмь Бог, пророками предсказанный, сошел на землю для спасения душ человеческих. Несть другого Бога, кроме меня». Своим последователям Данила Филиппович повелел исполнять все свои ритуалы и заповеди в тайне, даже от собственных семей. Он проповедовал жизнь, абсолютно свободную от общепринятых религиозных и социальных норм. Хлысты не признавали ритуалов брака, крещения и исповеди. Данила Филиппович и его последователи верили, что Христос не просто жив, но воплощен в людях, которые живут среди них, и через особые ритуалы он может сойти на них. В будущем руководителей секты называли «Христом». Количество хлыстов росло. Во второй половине XIX века эта секта по численности занимала третье место в России после официальной Церкви и староверов. Хлыстами их назвали их критики – как и трясунов и квакеров. Название «хлыстовщина» происходит от искаженного «христовщина», поскольку сектой этой управляют «христы». Движение это также называли «новым Израилем». Говорили, что среди странных ритуалов этой секты присутствуют оргии и самобичевание. Говорили, что они поют и водят хороводы, потом отрезают грудь у обнаженной девственницы и коллективно поедают ее, а затем падают на землю и предаются групповому сексу. Изувеченная девственница становится «Богородицей», а ее партнер – «Христом». Ходили слухи о подземных храмах и тайных жестах.

Хлысты считали себя христианами, и, несмотря на слухи о безумных ритуалах, таковыми их считали и все остальные. Они восприняли все базовые элементы христианства и изменили их, добавив некие новые элементы. Их церковь называлась «кораблем», который несет их по опасному морю православной России к спасению на далеком берегу. Их священники назывались пророками. В основе их мистических ритуалов (радений), проводимых тайно в закрытых помещениях или подвалах, лежал стремительный танец-кружение. Владимир Бонч-Бруевич однажды стал свидетелем «священных плясок» и нашел их «весьма изящными, одушевленными, красивыми, полными внутреннего огня и стремления». Стремительное вращение вводит сектантов в измененное состояние сознания и вызывает галлюцинации. Скорость, с какой вращается человек, отражает уровень его благодати: чем быстрее, тем ближе к совершенству. Пока одни вращаются, другие поют. Танцующие откидывают голову назад, глаза их устремляются вверх, дыхание учащается. Во время танца на них снисходит святой дух, который вызывает религиозный экстаз. Некоторые начинают прыгать, трястись, раскачиваться или даже бежать. Иногда экстаз приводит к корчам, судорогам и припадкам. Массой овладевает радостное чувство общности. Готовясь к радению, хлысты полностью отказываются от алкоголя и табака, постятся, чтобы испытать истинный экстаз. Важнейшим элементом хлыстовского радения является чан, который символизирует собой общее тело, достигаемое в процессе ритуалов. Вокруг чана образуются два круга: во внутреннем, ближе к чану, находятся мужчины, во втором – женщины. Они движутся в противоположных направлениях: мужчины по солнцу, женщины против.

Когда кружение прекращается, начинают говорить пророки – мужчины и женщины. Члены секты слушают их, стоя на коленях или кланяясь до земли. Пророки дают конкретные советы (в том числе по ведению хозяйства) или произносят длинные, непонятные проповеди и пророчества. Считается, что некоторые пророки способны определить среди присутствующих грешников. Говорят они странным ритмическим образом, иногда в рифму. Такой поэтический дар считается признаком особой духовной чистоты. Пророки освобождают разум и говорят все, что приходит им в голову. Порой смысл сказанного настолько туманен, что для толкования остальным членам секты требовались специальные «толкователи». Пророки часто говорили неразборчиво, издавали животные крики или щебетали, как птицы.

Говорили, что ритуалы хлыстов завершались оргиями с самобичеванием и актами каннибализма. Однако все это не имело убедительных подтверждений. Скорее всего, истории о распутстве и групповом сексе являлись мифом, а не реальностью. Тем не менее сообщения об извращениях и садизме в среде хлыстов продолжали поступать. В 1825 году царю Александру I сообщили, что в одной хлыстовской общине одержимые пророки во время проповеди начинают бить других сектантов, таскать их за волосы и даже прыгать на них. Но, к удивлению, жертвы не говорили о своих обидчиках ничего плохого. Наоборот, они утверждали, что Дух Святой в одни дни наказывает одних, в другие – других. В 1911 году близ Саратова хлыст убил женщину во время «взаимных пыток».

Истории о сектантах звучат просто фантастически. В 1853 году хлыстовский пророк Василий Радаев был арестован и осужден за «хлыстовство и разврат». В деревнях Арзамасской губернии он проповедовал странные идеи смерти и возрождения, а также развращал своих последовательниц. Но он утверждал, что это не он занимался сексом, но Бог через него: «Это была не моя воля, но Дух Святой действовал во мне». Семнадцатилетнюю девушку он соблазнил, пообещав ей «огненные крылья» за ее покорность. На одной из групповых церемоний он приказал девушке раздеться, а потом начал хлестать ее розгами по гениталиям. Несмотря на все это, в деревне Радаева считали «праведником». Занимаясь сексом со своими последователями, Радаев говорил: «Христос принял плоть Адама […] и я принял плоть и делаю плотское, чтобы этим грех истребить». Во время процесса Радаева обследовали врачи. Они признали его вменяемым. Он был наказан плетьми и сослан в Сибирь. Верная жена последовала за ним.

Московский купец Илья Ковылин родился в 1731 году. Он стал одним из основателей староверского согласия федосеевцев. Своих последователей он учил тому, что «без греха нет покаяния, а без покаяния нет спасения. Многие грешники будут на небесах». Именно Ковылину принадлежит знаменитая (скорее, печально известная) фраза: «Не согрешишь, не покаешься; не покаешься, не спасешься». Ковылин особо важен для нас, поскольку эти его слова ошибочно приписывают Распутину, обвиняя его в создании некоего нового извращения. В действительности же слова эти были сказаны намного раньше, и подобные взгляды встречались в различных сектах.

К 1900 году в России насчитывалось около ста тысяч хлыстов, не говоря уже о других сектантах со сходными взглядами. Конечно, число это является чистым предположением, поскольку хлысты, как и другие сектанты, не спешили признаваться в своей принадлежности и держали свои ритуалы в тайне. Подобно тому, как это происходило с франкмасонами и другими подобными группами, такая атмосфера секретности порождала подозрения и слухи. Государство пристально следило за сектантами и за их деятельностью, подозревая, что эта таинственность может стать прикрытием бунтарских настроений. Но одна из самых больших проблем, с которой столкнулось государство, заключалась в выявлении хлыстов. Это было чрезвычайно сложно, поскольку в определенных обстоятельствах практически любой мог вызывать подозрения. Было очень трудно понять, как распознать хлыста. В конце концов в 1897 году на III Всероссийском съезде миссионеров был составлен список из девяти пунктов:

«Тайное членство, подтверждаемое, если позволяют обстоятельства; […] 3. Свободные сексуальные отношения, часто сопровождаемые разрывом семейных уз и открытыми внебрачными отношениями; 4. Неупотребление мяса и в особенности свинины; 5. Полная трезвость; 6. Физическая внешность – изможденные, с желтоватыми лицами, тусклый и почти неподвижный взгляд. У мужчин волосы гладкие и обильно смазаны маслом, женщины покрывают голову платком. Они говорят неразборчиво. Их речь полна выражениями ложной скромности; они постоянно вздыхают, совершают странные движения, нервно подергиваются, у них странная походка, напоминающая солдатскую. […] 9. Хлысты почти всегда называют друг друга кличками; 10. Все они испытывают пристрастие к сладкому»2.

Несмотря на все подозрения, хлысты вовсе не имели бунтарских намерений. Тем не менее к 1900 году слово «хлыст» стало обвинительным безотносительно к своему истинному смыслу: как «фашист» при коммунистическом режиме или «коммунист» в Америке в 50-е годы. Хлыстами называли еретиков, безумцев, извращенцев и развратников^3.

Тем не менее порой силу русских сект использовали в добрых целях. Скопец Кондратий Селиванов, который провозгласил себя одновременно и Иисусом Христом, и царем Петром III, в начале XIX века пользовался огромной популярностью. Элита Санкт-Петербурга стекалась в его квартиру, чтобы услышать пророчества и предсказания Селиванова. Говорят, что в 1805 году перед сражением при Аустерлице к пророку приходил даже сам Александр I. Царь не прислушался к совету не атаковать Наполеона, и соединенные русско-австрийские силы потерпели поражение от французов. Почти двадцать лет Селиванов пользовался широкой известностью и популярностью в высшем свете и среди правительственных чиновников. Последователи его почитали. Его записки хранили как священные реликвии – точно так же спустя сто лет поступали последователи Распутина^4. Когда в 1819 году генерал-губернатор Петербурга узнал, что двое его племянников посещают собрания скопцов, а младшие офицеры императорской гвардии дошли до добровольной кастрации, он выступил против Селиванова, и в следующем году его пожизненно сослали в монастырь.

Представителей высших классов секты привлекали интенсивностью и энтузиазмом духовной жизни. В этом они видели некую компенсацию духовной бедности современности. Как все маргинальные группы, сектанты были чужаками для режима, поэтому считались подозрительными и опасными, но в то же время привлекательными и живыми, людьми, имеющими прямой контакт с жизненной силой. В мае 1905 года поэт-символист и редактор газеты «Новое время» Николай Минский собрал в своей квартире писателей и интеллектуалов. Присутствовали Вячеслав Иванов, Василий Розанов, Федор Сологуб, Николай Бердяев и Алексей Ремизов с женами. Вечеринка должна была превратиться в некий эксперимент. Все собрались в кружок, погасили свет и начали вертеться, как хлысты. Затем Иванов ввел в комнату молодого музыканта, светловолосого еврея, добровольно вызвавшегося на роль жертвы. Его символически распяли, затем вскрыли ему вены на запястье и сцедили кровь в бокал, из которого пили все присутствующие. «Закончилось все братским целованием». Все были страшно довольны (разве что кроме музыканта) и пообещали собраться вновь для очередной хлыстовской церемонии, в которой они видели нечто вроде мистерий Диониса^5.

И действительно, русские символисты видели в оргиастических ритуалах сект, подобных хлыстам, повторение древних дионисийских культов, которые вот-вот будут поглощены могучим океаном современности^6. По мере того как ритуалы некоторых сект умирали, их лидеры покидали глубинку и перебирались в города, где вступали в контакт с миром европеизированной России. И это был момент поразительных культурных открытий. Вот как вспоминал об этом писатель Михаил Пришвин: «Они выступают как посланцы другого мира, неведомого и вместе с тем близкого; мира, по привлекательности и недоступности сходного со сновидением или с детством; мира, куда люди письменной культуры, авторы и читатели, всегда пытаются и редко могут проникнуть»7. Интеллигенция была буквально одержима сектами, видя в них добродетельную, чуждую насилию общественную форму жизни – образец для более справедливого социального устройства.

Те интеллектуалы, которые были лучше информированы о русских сектах, не испытывали столь романтичных (и наивных) чувств. Александр Пругавин, специалист по староверам и русским сектам, видел в принятии обществом сект (и, в частности, хлыстов) большую опасность. «Мутные волны нездорового суеверного мистицизма, поднимающиеся на основе истерии, распространяются все дальше, вздымаются все выше, захватывая […] высшие слои интеллигенции, государства и даже церкви». В центре того, что Пругавин называл «новой хлыстовщиной», лежала идея борьбы с похотью через испытание плоти, когда мужчины и женщины пытались освободиться от основных желаний и преодолеть свои похотливые инстинкты, атакуя искушение прямо в лоб. Пругавин рассказывал о столичных женщинах, которые проводили ночь в постели с каким-нибудь «пророком», пытаясь сохранить спокойствие и холодность даже в процессе самых откровенных ласк. Пругавин считал, что во всем этом виновны деятели Церкви, такие как Феофан. Они привечали и пропагандировали подобных представителей обычных сект, ошибочно принимая их за народных святых^8.

Взгляды Пругавина в тот момент разделяли многие. Он считал, что на рубеже веков в России сложилась некая болезненная форма религиозной жизни. Все это увлечение крестьянскими святыми, провидцами и целителями, пророчествами и чудесами являлось симптомом банкротства русской духовной жизни, особенно в среде высших классов^9. Историк Михаил Богословский из Московского университета придерживался другой точки зрения. В притягательности столь харизматичных фигур, как Распутин, для высших слоев общества не было ничего нового – и в этом Богословский был совершенно прав, что доказывает пример Селиванова. Причину популярности подобных религиозных лидеров, вышедших из низших слоев, следует искать не в ослаблении религиозных чувств элиты, но в недостатках официальной церкви, а именно в «устаревшем и сухом формализме» церковной элиты. Таких людей в своем дневнике Богословский называет «в сущности, чиновниками, подписывающими бумаги и чуждыми горячего религиозного порыва»10.

Но Богословский был в меньшинстве. Все больше русских разделяло взгляды, сформулированные Ипполитом Гофштеттером в статье «Секрет хлыстовщины». Статья была опубликована в газете «Новое время». Автор предупреждал: России грозит смертельная опасность. Революция 1905 года не оправдала надежд русского народа на перемены. Отчаяние и пустота заставляли обратиться за спасением к народному мистицизму. Но народные пророки были не теми, кем казались, а Россия слепо доверилась «фанатической жестокости темных масс». Гофштеттер писал, что мистические ритуалы хлыстов угрожают России «полным и абсолютным разрушением»11.

11. Демоны Серебряного века

Рубеж веков в России ознаменовался интенсивными духовными исканиями. Интеллектуалы отвернулись от материалистического позитивизма XIX века и обратились к Церкви и другим формам духовности. В стране начался истинный религиозный ренессанс. Многие пытались вдохнуть новую жизнь в закоснелую, бюрократическую и духовно мертвую официальную Русскую православную церковь, вселить в нее новое чувство мистерии, пыла и жизни. Другие же полностью отвергали Церковь ради новых форм духовного опыта, которые сулили еще более мощное слияние со священным началом. Воплощением духа эпохи стали Религиозно-философские собрания, созданное в 1901 году в Санкт-Петербурге писателями Дмитрием Мережковским, Зинаидой Гиппиус и Дмитрием Философовым. Они стали называть себя богоискателями. Мережковский считал себя пророком и хотел создать новую религию, основанную на идее о том, что второе пришествие Христа неизбежно, а вместе с ним появится и Третий Завет^1.

Период с конца XIX до начала XX века получил в России название «Серебряного века». Именно на этот период приходится возвышение и падение Распутина. В это время образованные классы России были чрезвычайно увлечены мистицизмом, оккультизмом и всем сверхъестественным – столоверчением, гипнотизмом, хиромантией, розенкрейцерством, предсказанием судьбы и телепатией. Это была эпоха теософии – некоей тайной доктрины, созданной уроженкой России Еленой Блаватской. В этом учении присутствовали элементы гностицизма и буддизма. Блаватская утверждала, что в своей доктрине собрала древнюю мудрость, некогда общую для всех мировых цивилизаций, и теперь эта доктрина может стать основой для всеобщего братства людей. Мистическое обаяние теософии привлекло многих видных представителей русской науки и искусства – философов Владимира Соловьева и Николая Бердяева, поэтов и писателей Константина Бальмонта и Андрея Белого, композитора Александра Скрябина, художника Василия Кандинского. Это была эпоха спиритизма, созданного в Хайдсвилле, Нью-Йорк, в 1848 году сестрами Кейт и Маргарет Фокс. Они считали, что существуют особые люди, «медиумы», способные общаться с умершими. Спиритизм распространился в Америке, Англии (в возможность общения с умершими верили королева Виктория и сэр Артур Конан Дойль), Германии и России. Люди собирались на спиритические сеансы в надежде пообщаться с умершими близкими. Духи общались посредством стука, странных голосов, автоматического письма и даже через эктоплазмическую материализацию. Спиритические сеансы стали настолько популярными, что в императорском университете Санкт-Петербурга была даже создана «Научная комиссия по изучению медиумического феномена». Возглавлял ее химик Дмитрий Менделеев, создатель периодической таблицы.

Гипнотизм в России в начале ХХ века был более популярен, чем в Западной Европе. Русские психиатры широко использовали гипноз в своей практике. Поэт Осип Мандельштам посещал дом петербургского врача Бориса Синани, знаменитого своей способностью излечивать пациентов простым «внушением». Самым известным психиатром того времени, использовавшим гипноз, был Владимир Бехтерев. Гипноз являлся частью созданной им науки «психоневрологии»2.

Увлеченность оккультизмом быстро распространилась за пределы круга художников и интеллектуалов и укоренилась в среде среднего класса. Спиритические сеансы стали популярным видом развлечения. К 1914 году в Петербурге насчитывалось тридцать пять официально зарегистрированных оккультных кружков и сотни более неформальных. Безумие овладело не только столицей, но и Москвой и более провинциальными городами. Если некоторые относились к оккультизму совершенно серьезно, для других это было простым развлечением. В России появилось множество разнообразных медиумов, ясновидящих и прорицателей на любой вкус. «Таинственный пес Джек» мог угадать возраст человека, год его свадьбы и даже количество денег в кармане. Желающих принимала индийская сомнамбула, принцесса мадам Наиндра. Польский медиум Ян Гузик вызывал духи не только Александра Македонского, Наполеона и Пушкина, но и умерших животных. Некоторые такие духи были настолько злобными, что после сеансов Гузика некоторым зрителям приходилось обращаться за медицинской помощью^3.

Даже крестьяне и рабочие, то есть подавляющее большинство населения, восприняли новые духовные движения и религиозные течения. Огромное множество людей отправлялось в паломничества по святым местам, как это делал Распутин. Люди верили в духов, одержимость, чудеса и магию. Группы крестьян собирались в собственные христианские общины. Порой такие общины не искали благословения Церкви или каких-либо клириков. У рабочих также рос интерес к духовному благосостоянию. Большой популярностью пользовались проповедники, которые обещали спасение души^4.

Пожалуй, самой яркой подобной фигурой был Алексей Щетинин. Он родился в Воронеже в 1854 году, еще в детстве переехал в Ставрополь. В 1879 году он какое-то время находился в тюрьме, и жена его бросила. Он стал проповедником и начал новую жизнь хлыстовского пророка. Сам он называл себя «вольным сыном эфира», позаимствовав эту фразу из поэмы Лермонтова «Демон» (1829–1839). С самого начала Щетинин был фигурой неоднозначной и довольно порочной. С одной стороны, он поносил другие секты перед православными миссионерами, с другой – поносил православие в кругу своих последователей. Говорили, что, пытаясь не допустить миссионеров в свою секту, он подсылал к ним молодых девушек, чтобы они их соблазнили^5.

В Петербург он приехал в 1906 году и вскоре собрал вокруг себя группу, состоявшую преимущественно из рабочих, увлеченных его проповедями. Любознательный Михаил Пришвин однажды побывал в тесной неуютной квартирке Щетинина на окраине города. Щетинин был пьян и бормотал собравшимся ученикам что-то невнятное. Заговорил один из этих учеников, Павел Легкобытов:

«Я отдался в рабство этому человеку. Я знаю, что на земле, пожалуй, нет человека сквернее, но я отдался ему в рабство, и теперь я знаю истинного Бога, а не только звук его имени […] Он принял меня, он убил меня, и я, убитый им, воскрес для новой жизни. Вот и вы, интеллигенты, должны так умереть и восстать из мертвых с нами. Смотрите на всех нас, смотрите, как мы познаем друг друга через рабство, чан выварил нас до самой сущности».

Пришвин был потрясен увиденным. «Христос-Царь» оказался пьяным мошенником, но последователи верили в него и были счастливы отдать ему все, что у них было – хоть жалкие деньги, хоть своих жен. Главным девизом Щетинина были слова «Ты больше Я». Он заставлял своих учеников повторять их снова и снова, чтобы сломать их волю и убедить их «броситься в чан». Щетинин был садистом, находившим удовлетворение в наблюдении за страданиями других. «Нужно было раздеть его и самой ложиться. Пахло перегорелым вином, не продохнуть, когда прикасался. Мало того: заставлял целовать тело, сосать член, ссылаясь на Священное писание: “для чистых все чисто”»6.

Некоторые интеллектуалы, например Мережковский, считали Щетинина интересным. Щетинин пытался уговорить Мережковского вступить в его группу, говоря: «Наша жизнь – кипящий чан, мы варимся в этом чане, у нас нет ничего, что принадлежало бы только нам. […] Кинься в этот чан вместе с нами, умри с нами, и мы воскресим тебя. Ты восстанешь вновь как вождь народа». Мережковский пригласил Щетинина на собрание Религиозно-философского общества. Зинаида Гиппиус увидела в нем второе, «демократическое издание» Распутина, отметив, что они даже одевались одинаково, хотя поскольку Щетинин не сумел установить контактов с церковными иерархами, то по социальной лестнице он не поднимался, а опускался и нашел свое место среди рабочих Петербурга. Гиппиус писала о нем так: «маленький, нестарый, живой человек, видимо, сильный волей, властный и одержимый неистовой страстью говорения». В проповедуемом Щетининым самоотрицании и символическом самоубийстве личности на пути к высшему плану жизни через общинность Гиппиус разглядела марксистские идеалы^7. Позже, уже после революции, Гиппиус удалось увидеть полицейское дело Щетинина. Там была большая его фотография, где он был одет в женское платье и сидел в окружении своих учениц. То, что она прочитала, привело ее в ужас. И тогда она поняла, что Щетинин и Распутин были вовсе не одинаковы: «Хоть и похожи они, как два брата, Щетинин и Распутин, но безобразие и распутство последнего бледнеют пред тем, что выделывал Щетинин в неугасимой, неуемной похоти своей и разврате, граничащих с садизмом»8.

Чтобы проверить преданность последователей, Щетинин требовал, чтобы родители отдавали своих детей в приюты по его выбору. Так они не просто теряли детей, но еще и не могли в дальнейшем их разыскать. Тут он явно зашел слишком далеко. Ученики взбунтовались и в 1909 году свергли его, заменив Павлом Легкобытовым, тем самым, с которым ранее встречался Пришвин. Одним из первых деяний нового лидера стала коллективная свадьба всех женщин со всеми мужчинами секты^9.

В 1912 году Щетинина арестовали и посадили в тюрьму. Специалист по русским сектам Александр Пругавин предложил своей племяннице, Вере Жуковской, которая и сама интересовалась подобными персонажами, навестить его в заключении. Жуковская пришла в восторг: «Это один из последних пророков, можно даже сказать, последний живой бог. Его способность навязывать свою волю не только душам, но и телам своих последовательниц заслуживает изумления, особенно поскольку человек этот так развращен. Его не раз отдавали под суд, даже за изнасилование. А теперь он в тюрьме, и не за распространение своей опасной ереси, но за соблазнение малолетней»10.

То, что Жуковская увидела за решеткой тюрьмы, ее потрясло: «На меня жадно глянули два светлых сияющих, точно промытых, немигающих хлыстовских глаза». Щетинин буквально вибрировал от напряженной энергии, словно волк в клетке, переминаясь с ноги на ногу. Он начал говорить громко, жестикулируя и подпрыгивая. Он объяснял тайну жизни, но слова его представляли собой хаос несвязных мыслей – «неистовый фонтан слов» – и было почти невозможно понять их смысл. Его энергия была одновременно и отвратительна, и непреодолима: «И сладкое мучительное блаженство поднималось все выше и выше к горлу. Я подумала – ты сейчас задохнешься, и это будет конец. Ты никогда больше ничего не почувствуешь». Жуковская покинула тюрьму, глубоко потрясенная общением с этим пойманным зверем, таинственно совместившим в себе противоположные силы Бога и Сатаны.

Ранее Щетинин хотел жениться на Дарье Смирновой, так называемой «Охтинской Богородице». Она возглавляла хлыстовскую секту на реке Охта в восточной части Петебурга. Дарья была красива, носила зеленое платье, пудрила и румянила лицо. Пришвин говорил, что у нее «холодные глаза». Ею были увлечены многие интеллектуалы – Пришвин, Вячеслав Иванов и поэт Александр Блок. Они бывали у Смирновой и приглашали ее выступить на собрании Религиозно-философского общества. Она предложила научить их тайным способам контроля окружающих и сказала: «Тот, кто возьмет меня как женщину, найдет во мне женщину. Тот, кто возьмет меня как бога, найдет бога». Она говорила им о видимом и невидимом мирах, об астральной сфере.

В марте 1914 года Смирнова оказалась под судом по ряду обвинений. Среди прочего ее обвиняли в религиозных извращениях и смерти двух женщин, которым она приказала поститься сорок дней. Пришвин пришел в суд и выступал в ее защиту, назвав ее «крестьянской Евой». Впрочем, остальные с ним не согласились. В качестве эксперта был приглашен Владимир Бонч-Бруевич. Он показал, что во время ритуалов Смирнова заставляла своих последователей пить не только грязную воду, в которой она мылась, но и ее мочу. Это уже граничило с сексуальными извращениями. Суд вынес обвинительный приговор. Смирнова была лишена имущества и выслана в Сибирь.

Еще один странный пример – Валентин Свенцицкий, православный священник, писатель и один из основателей «Христианского братства борьбы» и Московского религиозно-философского общества, который утверждал, что путь к Христу лежит через страдание, сексуальный грех и даже пытки. В 1910 году он писал о тех христианах, которые ищут духовного обновления только мирными средствами, так:

«Пробуди в них жестокую похоть и кровавый огонь сладострастия. Пусть после ученых заседаний своих они хоть раз в дикой оргии перепьются до потери человеческого образа. […] Женам их да пошлет Господь любовников. И не одного, а многих. И не честных и чистых, а самых извращенных и неистовых. И пусть они научатся обманывать своих мужей, […] пусть научатся отдавать свое тело на поругание и наслаждение. Отрави их “непорочные” души наслаждением, пробуди в них самые низменные инстинкты. Дай им все это для спасения их».

В 1908 году Свенцицкий опубликовал скандальный роман «Антихрист» с ницшеанским героем, который свободно соединяет добро и зло – с щедрой долей садизма – создавая собственную моральную вселенную. Друг Свенцицкого, Марк Вишняк, описывал его веру так: «вульгарная мудрость простого народа: не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься».

Вишняк и другие отмечали, что женщины буквально сходили по Свенцицкому с ума. Ходили чудовищные слухи о его сексуальной жизни, и никто не знал, что в них правда, а что чистый миф. Он соблазнил трех молодых и привлекательных женщин, и все они родили ему дочерей. Впрочем, женщины эти не обижались друг на друга – и еще меньше на Свенцицкого за его неверность. А вот члены Московского Религиозно-философского общества памяти В.С. Соловьёва были настроены иначе, и его исключили из группы. Где-то в 1909 году он начал новое движение – Голгофских христиан. Основная идея нового учения заключалась в том, что для спасения человечества каждый человек должен быть равен Христу и взойти на свою Голгофу. Общество еженедельно выпускало собственную газету «Новь», в которой печатались Блок, поэт-символист Валерий Брюсов и будущий Нобелевский лауреат Иван Бунин. На страницах этой газеты священник Иона Брихничев писал о Свенцицком так:

Вам вверены тайны…

Вам вверено слово Завета…

Вы здесь – не случайны.

Вы – Свет от нездешнего Света.

Идите – светите.

Час пробил исполниться срокам.

Пощады не ждите.

Пощады не будет пророкам^11.

Неустанные духовные искания на рубеже веков были панъевропейским явлением. В значительной степени это объяснялось снижением влияния на Западе церкви и официальной религии в целом. Но были и особые местные факторы, которые сыграли главную роль в духовных исканиях именно в России. В 1861 году было отменено крепостное право. И с этого времени до начала ХХ века Россия в большей степени, чем любая другая страна Европы, переживала стремительные и глубокие перемены. Из традиционного, сельскохозяйственного общества страна в одночасье шагнула в современность. Помимо этой кардинальной трансформации, Россия пережила унизительное поражение в Русско-японской войне, затем революцию 1905 года, которая сотрясла сами основы государства. Русские переживали неизбежное чувство отчуждения, их мучили дурные предчувствия неизбежного кризиса. Старые институты и связанные с ними старые убеждения более не отвечали на сложные вопросы нового и для многих неопределенного и пугающего мира^12.

Популярность оккультизма подогревала идеи о том, что дьявол не дремлет. Эти убеждения, в свою очередь, вели к созданию теорий заговоров, поиску тайных интриг и замаскированных врагов. Правые кричали о том, что все беды России – дело рук международного франкмасонства. Хотя Первая мировая война еще более усилила эти идеи, превратив их в национальный психоз, вера в «темные силы» возникла за несколько лет до ее начала. Еще в 1906 году Вячеслав Иванов и теософка Анна Минцлова написали Андрею Белому: «Есть враги, отравляющие Россию дурными флюидами…; и враги те – восточные оккультисты, воздействующие на подсознание русского народа и будящие дикие страсти под игом ущербной луны». На страну направлены «оккультные стрелы из мира тьмы, который сознательно деморализует Россию»13.

Одержимость «темными силами» в сочетании с одержимостью самим дьяволом. В годы, предшествующие Первой мировой войне, Сатана присутствовал повсюду – от оперы Антона Рубинштейна «Демон» (1871–1872) до картин Михаила Врубеля «Демон сидящий» (1890), «Демон летящий» (1899) и «Демон поверженный» (1902). Владимир Соловьев, разочаровавшийся в традиционной Церкви, также был одержим видением демонов. Он был убежден в том, что видел Сатану во плоти. Его последний литературный труд был озаглавлен «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории со включением краткой повести об Антихристе и с приложениями» (1899)14. Известный писатель Леонид Андреев писал о дьяволе в трагедии 1908 года «Анатэма». Композитор Александр Скрябин испытал такой ужас после написания Шестой фортепианной сонаты, что отказался играть ее на публике, считая, что она исполнена демонических сил. Скрябин считал себя Богом и даже пытался ходить по водам Женевского озера (безуспешно). Попытавшись изгнать демонов с помощью Седьмой сонаты, он в 1913 году сочинил Девятую сонату, известную под названием «Черная месса», с отсылками к поклонению дьяволу, садизму и даже некрофилии^15.

Такие писатели, как Александр Добролюбов, Брюсов и Белый, также были одержимы черной магией и демонами. Третий том «Мистической трилогии» религиозного философа Митрофана Лодыженского озаглавлен «Темная сила» (1914). В нем исследуются все стороны таких влияний, в том числе влияния дьявола и Антихриста, на человеческую душу. Одержим дьяволом был и Александр Блок – и не только в литературе. Он верил в то, что на Россию воздействует истинная, неоспоримая демоническая сила. Работая в 1917 году в Комиссии, Блок писал, что для понимания последних дней династии Романовых требуется «демонический» взгляд^16.

Вера в сверхъестественное, в темные силы, тайным образом направляющие Россию к Апокалипсису, в неоспоримое присутствие самого дьявола – все это совместилось в народном восприятии Распутина. Невозможно отрицать, что образ Распутина, сформировавшийся перед Первой мировой войной, образ, который сохранился и до наших дней, в меньшей степени был связан с Распутиным-человеком – с истинной природой его характера и его реальными действиями – и в большей степени с болезненным состоянием России в начале ХХ века. Космические силы боролись за будущее России. И тот факт, что простой крестьянин не просто проложил себе путь в царский дворец, но еще и завоевал полное доверие монарха, мог означать одно из двух: либо этот человек был ангелом, посланным Богом, либо самим дьяволом. Илиодор вовсе не метафорически назвал русское издание своей книги «Святой черт»17. Годы шли, кризис в России углублялся, и почти всем становилось ясно, что крестьянин из Покровского мог быть только дьяволом. Мать Блока была убеждена, что Распутин – либо дьявол, либо Антихрист и в нем заключена причина всех страданий России. Даже министр иностранных дел России Сергей Сазонов называл Распутина Антихристом^18.

Еще при жизни Распутин перестал быть просто человеком и стал зловещим воплощением ужасных времен. В «Новой воскресной вечерней газете» об этом писали так:

«Распутин – это символ. Он – не реальный человек. Он – характерный продукт наших странных времен, когда мы должны переносить бесконечные страдания, когда чувствуешь вокруг себя ядовитые миазмы, поднимающиеся из болота, когда сумерки сгущаются вокруг, и в полусвете странные фигуры выползают из своих тесных лежбищ – вурдалаки, летучие мыши, живые мертвецы и всякие злые духи»19.

12. Анна Вырубова

Весной 1907 года Распутин познакомился с женщиной, которой суждено было стать одной из самых преданных его поклонниц и главной защитницей. Анна Вырубова родилась в 1884 году в аристократической семье. Ее матерью была графиня Надежда Толстая, отцом – Александр Танеев, известный композитор, глава личной канцелярии его величества. Этот пост предки Анны занимали со времен Александра I.

Даже без Распутина Вырубова была, пожалуй, самой противоречивой и необычной фигурой при дворе последнего Романова. Никто другой не вызывал столь противоположных чувств и оценок. Давайте вернемся к словам членам Комиссии 1917 года. После падения династии Вырубова была арестована и заключена в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Среди следователей был Владимир Руднев. С первой же встречи он был поражен ее необычным взглядом: «Меня сразу поразило особое выражение ее глаз: выражение это было полно неземной кротости». Сверив ее показания с показаниями других свидетелей, Руднев убедился в том, что она говорила ему чистую правду: «Все ее объяснения на допросах … при проверке на основании подлежащих документов всегда находили себе полное подтверждение и дышали правдой и искренностью…». Она не беспокоилась о себе, хотя ее подвергли унижениям и охранники вели себя с ней более чем бесцеремонно. Ее нельзя было назвать яркой, но она была прямолинейной, честной и абсолютно лишенной хитрости. Слова о том, что Вырубова имела какое-то влияние на Николая, Александру или Распутина, по мнению Руднева, могли вызвать только смех^1.

Коллега Руднева по Комиссии, Александр Блок, с такой оценкой не согласен: «В показаниях Вырубовой нет ни одного слова правды». Само существование подобной женщины Блок называл «ужасным», а самую Вырубову – «отвратительной»2. Аналогичное мнение высказывал другой член комиссии, Борис Смиттен. По его мнению, Вырубова была женщиной «более чем ограниченной, но упрямой и самоуверенной… поверхностной, малообразованной…»3. Гиппиус была знакома с Вырубовой, но не могла сказать, что хорошо ее знала. Впрочем, ей казалось, что она видела достаточно, чтобы отозваться об этой женщине так: «женщина до последнего волоса, очевидно тупо-упрямо-хитренькая. Типичная русская психопатка у “старца”»4. Великая княгиня Ольга, сестра Николая, описывала Вырубову так: «Абсолютно безответственная, инфантильная до глупости и чрезвычайно склонная к истерическим припадкам»5.

Столь же различны взгляды на ее роль в жизни императорской семьи. Если Руднев даже представить не мог, что Вырубова оказывала какое-то влияние (того же мнения придерживался Александр Протопопов, последний министр внутренних дел, который считал Вырубову всего лишь «фонографом» для идей Распутина), другие видели в ней злого гения русской династии^6. Драматург и историк Эдвард Радзинский называл Вырубову «незримой повелительницей самого блестящего двора Европы» и утверждал (совершенно безосновательно), что она не только назначала и увольняла министров по своему желанию, но еще и управляла императрицей, при этом притворяясь добросердечной простушкой. Он видит в отношениях Вырубовой с императрицей маленькую грязную тайну: Анна была отчаянно влюблена в Александру^7. Идея о лесбийских отношениях Вырубовой и Александры не нова. Об этом говорили в аристократических салонах столицы вскоре после появления Распутина, и слухи эти дошли до полного абсурда. Говорили, что обе женщины устраивают оргии с Распутиным, что это брак на троих – отсюда и столь крепкая дружба^8. Вырубова любила императрицу, но нет никаких доказательств того, что в их отношениях присутствовал сексуальный элемент. Она не имела никакого влияния на Александру – из них двоих Александра была гораздо более сильной. Вырубова жила, чтобы поддерживать императрицу, а не управлять ею.

В 1905 году – в том самом, когда Александра познакомилась с Распутиным – императрица сблизилась с Вырубовой. Летом вместе с императорской четой Вырубова путешествовала по финским шхерам на яхте «Полярная звезда». Вырубову всегда тянуло к Александре. Обе они были очень застенчивы, любили музыку (Александра и Анна часами пели дуэтом) и были очень религиозны. Вера Вырубовой основывалась на личном опыте. В шестнадцать лет она тяжело заболела тифом и чуть не умерла. Врачи сказали родителям, что положение девушки безнадежно. Ночью Анне приснился Иоанн Кронштадтский и сказал, что она будет жить. На следующее утро она попросила родителей позвать священника. Он пришел, помолился над ней, окропил святой водой, и на следующий день девушка чудесным образом поправилась. Этот случай доказал Вырубовой поразительную силу веры. Она поняла, что есть люди, наделенные сверхъестественными духовными талантами^9.

Вырубова стала фрейлиной при дворе, а затем одной из личных фрейлин Александры, но, сколь бы ни близка она была императрице, на ее официальном положении это никак не сказывалось. Она была просто лучшей подругой Александры и пользовалась безграничным ее доверием, хотя религиозная экзальтированность и преданность Анны порой казались императрице чрезмерными. Порой Александра даже называла ее «Коровой» – довольно жестоко по отношению к человеку, который живет только ради императорской семьи^10. Вырубова действительно была довольно плотной (хотя, конечно же, коровой назвать ее было нельзя), но мнение о ее внешности всегда зависело от представления человека о ее характере. Одним ее глаза казались «широкими, открытыми, светлыми […] вдруг стеклянными, – слепыми»11. Князь Феликс Юсупов, который не раз танцевал с Вырубовой в юности, считал ее «очень ограниченной умственно, малоразвитой, но хитрой, к тому же истеричкой по натуре», женщиной «плотной, с пухлым блестящим лицом безо всякого обаяния»12. А вот Матрене Распутиной запомнились «роскошные каштановые волосы и мягкие, умные глаза». Назвать Вырубову красавицей было нельзя, но «она обладала обаянием, мягкостью, ясным голосом и привлекательными манерами, которые сразу же завоевывали сердца»13.

Вырубова познакомилась с Распутиным весной 1907 года, когда ей было двадцать два года. Встречу организовала Милица, возможно, по просьбе Александры. Милица сказала Анне, что епископ Феофан познакомил ее с «апостолом», и предложила познакомить ее с ним в ее петербургском особняке на Английской набережной. Вырубова приехала. За чаем и разговорами на религиозные темы они просидели около двух часов. Потом пришел Распутин.

«Помню, что я очень волновалась, когда доложили о приходе Распутина. “Не удивляйтесь, – сказала она, – я с ним всегда христосуюсь”. Вошел Григорий Ефимович, худой, с бледным изможденным лицом, в черной сибирке; глаза его, необыкновенно проницательные, сразу меня поразили и напомнили глаза о. Иоанна Кронштадтского. “Попросите, чтобы он помолился о чем-нибудь в особенности”, – сказала великая княгиня по-французски. Я просила его помолиться, чтобы я всю жизнь могла положить на служение Их Величествам. “Так и будет”, – ответил он, и я ушла домой»14.

Судя по всему, организатором этой встречи была не Милица, но Александра. Примерно в это время у императрицы появились сомнения. Ей казалось, что «черные вороны» и их мужья собираются использовать Распутина для усиления своего влияния при дворе. Познакомив с Распутиным Вырубову, Александра рассчитывала ослабить влияние «черных ворон» и создать Распутину новый канал общения, над которым она могла бы иметь реальный контроль^15.

Встреча эта произошла за месяц до свадьбы Вырубовой. Анна вышла замуж 13 мая 1907 года. Ее жених, Александр Вырубов, был заслуженным морским офицером, отличившимся во время Русско-японской войны, и троюродным братом Владимира Воейкова. Брак оказался коротким, несчастливым и породил массу сплетен. Позже Вырубова писала, что Распутин предсказывал крах этого брака, но его письма к ней того времени не подтверждают ее слов. Свадьбу ее он назвал «истинной Пасхой», а молодого мужа – «крестом золотым»16. Но после свадьбы, когда проблемы стали слишком велики, чтобы не обращать на них внимания, Распутин советовал Вырубовой запастись терпением и уверял, что в конце концов все будет хорошо: «Действительно тебе тяжелые минуты, так нашему Папаше и Мамаше [царю и царице] тоже тяжело. Но хотя… зима да сладкий рай, но всем Бог порукой, а я свидетель – будет благополучно. Да, сочетал тебя Господь в законный брак, там тебе кедра ливанская, которая приносит в свое время плод; ты, как примерная кедра, принесешь в свое время радость»17.

Возможно, Вырубов страдал импотенцией (временной, поскольку позже у него появились две дочери от другой женщины), свидетельством чему может служить другое письмо Распутина: «Бог тебя сочетал с твоим прекрасным умным женихом. […]Так не надо тащить и попирать, а понемножку. Сам придет к сладкому столу, еще он делом занят, а как окончит, тогда придет и покушает твоего назидания, которое ты предложишь ему»18.

Но Распутин ошибался. В следующем году брак распался. Позже Вырубова говорила, что муж ее страдал «сексуальным бессилием и склонностью к садизму». Однажды, когда ему не удалось заняться с ней сексом, он швырнул Анну на землю и начал ее избивать^19. Сплетники утверждали, что брак распался из-за сексуального влечения Вырубовой к императрице, другие называли причиной ее отношения с Распутиным^20. Илиодор утверждал, что Распутин нагло хватал Вырубову за грудь в присутствии посторонних^21. Все это кажется весьма сомнительным. Распутин утешал Анну в письмах. 14 июля 1908 года он писал, что, как Господь ниспослал Дух Святой апостолам, так и она «страдалица», мужем «оклеветанная», найдет покой, излив «печаль свою перед Престолом Господа Вседержителя»22. Неудачный брак усилил и без того страстную религиозность Анны и еще больше сблизил ее с Александрой и Распутиным.

Анна познакомила Распутина со своей сестрой, Александрой (ее называли Саной). Сана и ее муж, Александр Пистолькорс, стали ярыми его поклонниками. В русских архивах сохранились телеграммы Саны Распутину:

24 июля 1910.

Из Петербурга Распутину в Покровское. Больна. Умоляю помочь. Хочу жить. Сана.

1 ноября 1910

Из Петербурга Распутину в Покровское. Я страдаю. Прикована к постели. Страшно боюсь. Пожалуйста, молись за меня. Сана^23.

Примерно в то же время с Распутиным познакомились и стали его преданными ученицами тетя Александра Пистолькорса, Любовь Головина (урожденная Карпович) и ее дочь Мария (Муня). Но мать Александра, княгиня Ольга Палей, и ее второй муж, великий князь Павел Александрович, отчим Александра, Распутина не признавали. Сын князя Павла, великий князь Дмитрий Павлович, стал одним из убийц Распутина. Но ситуация была еще более сложной. Сестра Александра, Марианна Пистолькорс (в замужестве Дерфельден), была очень близка со своим сводным братом Дмитрием и разделяла его взгляды на Распутина^24. Позже говорили, что она даже присутствовала при его убийстве. Распутин вселял раздоры не только во всю страну, но и в отдельные семьи.

Со временем Вырубова стала считать Распутина святым, и ее вера в него была столь же сильна, как и вера в Бога. Судя по воспоминаниям певицы Александры Беллинг, Вырубова и ее гости перед каждой трапезой сначала принимали благословение Распутина. Когда кто-то высказывал какое-то мнение, никто не произносил ни слова, пока не выскажется Распутин. А когда кто-нибудь осмеливался рассказать Вырубовой ужасные истории или принести критические статьи о нем, она сразу же отвечала: «Всех праведников признают только после смерти, как и святые деяния старца будут узнаны после его смерти. И тогда люди поймут, кого они потеряли и кого не смогли оценить при жизни нашего дорогого отца. Его мощи, несомненно, будут открыты и станут творить чудеса, которых мы еще не видели»25.

Порой Распутин был суров и груб с Вырубовой, иногда даже впадал в ярость, но все же его привязанность к ней была искренней и долгой. «Целую тебя, – писал он, – и люблю тебя всей моей душой»26.

13. Глаза

В июле 1907 года Николай покинул Россию, чтобы присутствовать на совместных с Германией военно-морских учениях. 19 июля встревоженная Александра писала ему: «Надеюсь, все идет гладко, без каких-либо препятствий и неприятных разговоров – Гр[игорий] следит за твоим путешествием, и все будет хорошо»1.

Тем же летом, когда семья путешествовала по финским шхерам, Александра обратилась к высокопоставленному морскому офицеру, адъютанту царя Николаю Саблину с вопросом, слышал ли он имя Распутина, и если да, то что он о нем думает. Саблин ответил, что слышал о простом человеке, который навещал царскую семью, но более ничего о нем не знает. «Это очень набожный, прозорливый, настоящий русский мужичок, – сказала императрица, – он знает наизусть церковные службы. Конечно, это человек не вашего круга, но с ним вам будет интересно встретиться»2. Она добавила, что есть люди, истинные аскеты, молитвы которых обладают особой силой, и Распутин именно такой человек^3. Александра дала Саблину адрес Распутина и велела встретиться с ним.

Саблин нашел Распутина у Лохтиных, в доме 13 по Греческому проспекту. По поведению Распутина Саблин понял, что тот его ожидал. Он был очень приветлив и тепло поздоровался с Саблиным. Распутин оказался стройным, почти худым, узкокостным, ниже среднего роста. На нем была длинная русская рубаха и простая домотканая накидка. Брюки были заправлены в высокие сапоги. Саблин заметил, что каштановые волосы и борода были подстрижены очень неаккуратно и производили неприятное впечатление. Распутин говорил о религии и Боге, хвалил царя и его семью. Саблин почти ничего не говорил. Потом Распутин неожиданно спросил, пьет ли он. Вопрос прозвучал странно, и Саблин собрался уходить. Перед уходом Распутин попросил Саблина одолжить ему пять рублей. «Дай мне, дорогой, пятерку, пожалуйста. Я совсем поиздержался». Саблин был удивлен, но денег Распутину дал. В целом впечатление о Распутине у Саблина сложилось неблагоприятное.

Поскольку таковым было желание Александры, Саблин встречался с Распутиным несколько раз. Позже он рассказывал, что императрица хотела, чтобы он лучше узнал Распутина и получил у него благословение. В конце концов терпение Саблина кончилось, и он сказал Александре, что после знакомства с Распутиным у него сложилось не самое хорошее о нем впечатление, на что императрица ответила: «Вы его не можете понять, потому что вы далеки от таких людей, но если даже ваше впечатление было бы верно, то это желание Бога, что он такой»4.

Но все же было в Распутине нечто такое, что произвело на Саблина впечатление. Его глаза. «В них “что-то» было”». И Саблин в этом был не одинок. Если в Распутине и было нечто такое, что признавали абсолютно все, то это то самое «что-то» в его глазах.

«Его глаза пронзали вас, как иглы», – вспоминала Лидия Базилевская. Такое впечатление Распутин произвел на богатую, красивую двадцативосьмилетнюю разведенную даму^5. Пругавин видел в них «зеленые хищные огоньки сладострастника»6. Его племянница Вера Жуковская вспоминала: «У старца были особенно поразительные глаза – серые, в мгновение ока загоравшиеся красным. Сопротивляться этим глазам было невозможно: они наполнены неким собственным внутренним магнетизмом. В присутствии женщин они метали огонь с необычной страстью»7. Воейков вспоминал его «плутовские глаза, все время бегавшие и не смотревшие прямо в лицо»8. Репортер «Петербургской газеты» отмечал: «Было в Распутине что-то жуткое, тревожное, смущающее, особенно в металлическом взгляде его холодных серых, насквозь пронизывающих глаз»9. (Судя по всему, глаза Распутина были зеленовато-серыми – в этом нет сомнений.)

Осенью 1915 года одна из его поклонниц писала:

«Ну и глаза у него! Каждый раз, когда вижу его, поражаюсь, как разнообразно их выражение и такая глубина. Долго выдержать его взгляд невозможно. Что-то тяжелое в нем есть, как будто материальное давление вы чувствуете, хотя глаза его часто светятся добротой, всегда с долей лукавства, и в них много мягкости. Но какими жестокими они могут быть иногда и как страшны в гневе!»10

Матрена тоже признавала, что «магнетические глаза» ее отца обладали «тревожной неподвижностью», которая беспокоила людей^11. Одной женщине взгляд Распутина показался настолько ужасным, что после встречи с ним она бросилась в церковь на исповедь, хотя он всего лишь посмотрел на нее^12. Польская графиня потеряла самообладание, встретившись взглядом с Распутиным: «Не могу, не могу вынести этих глаз, они все видят. Не могу!»13

Многие русские считали, что своей силой Распутин обязан взгляду. Выражая широко распространенное мнение, добрый его друг Николай Соловьев говорил журналистам: «Обаяние этого человека кроется в его глазах. Есть в них что-то, что притягивает и заставляет подчиниться его воле. Во всем этом есть нечто психологически необъяснимое»14. Почитательница Распутина замечала, что сила взгляда его настолько велика, что женщины дрожат и впадают в истерику^15. Дочь британского посла, Мюриэл Бьюкенен, поймала взгляд Распутина, когда тот проезжал по улицам столицы. «Светло-серые, глубоко посаженные, но поразительно яркие глаза посмотрели на меня, – вспоминала она. – И пока он смотрел на меня, я стояла без движения, […] охваченная сильнейшим чувством полной беспомощности»16.

Относительно внешности Распутина мнения расходятся. Добрая подруга императрицы, Лили Ден, встречалась с ним в 1911 году и была поражена тем, как ужасно он выглядел. Но даже она была вынуждена признать, что глаза его «мгновенно подчинили ее своей власти». Распутин был похож на обычного русского крестьянина среднего роста (хотя казался он выше, чем бы на самом деле), с тонким и бледным лицом, длинными волосами и нечесаной темно-рыжей бородой^17. В начале 1912 года Распутин позировал художнику Александру Раевскому. Раевский впервые увидел его воочию и был поражен тем впечатлением, какое Распутин произвел на него. «Каково же было мое изумление, когда я увидел высокого, хорошо сложенного, сильного человека без единого седого волоса, двигавшегося с поразительной легкостью и гибкостью. Он взлетел на шестой этаж за один заход и совсем не задохнулся». Раевский отметил нервную энергию, которая буквально била в Распутине. У него были «нервные пальцы», которыми он постоянно поглаживал бороду^18. Директор департамента полиции в 1912–1915 годах Степан Белецкий знал Распутина очень хорошо. И он тоже отмечал ярко выраженную «нервозность всей его живой, гибкой фигуры»19.

Многие отмечали привлекательность его голоса. Руководитель петроградской охранки в годы войны Константин Глобачев говорил, что голос его был «мягким, приятным, говорил он как простой крестьянин, но очень интеллигентно»20. Говорил он ровно, неспешно и обладал хорошим певческим голосом^21.

Распутина обычно считают «грязным мужиком», но это всего лишь отражение предубеждений высших классов. Те, кто хорошо знал Распутина, говорили, что он содержал себя в чистоте. Мы точно знаем, что он часто бывал в банях в Покровском и Петербурге. Даже русские журналисты, которые не любили Распутина и были готовы писать о нем самые невероятные слухи, признавали, что руки его, крупные и сильные, с необычно длинными пальцами, «были чистыми»22. Добрый друг Распутина, Алексей Филиппов, говорил, что он был «необыкновенно чистоплотен – часто менял белье, ходил в баню, причем от него никогда не было неопрятного запаха… его тело было необычайно прочно, не рыхло, красочно и стройно, без обыкновенной в таком возрасте отвислости живота, дряблости мышц…». В гениталиях Распутина Филиппов не видел ничего исключительного, разве что «без потемнения окраски в половых органах, которые в известном возрасте делаются темноватыми или коричневыми»23. Филиппов не уточняет, каким образом он узнал столь интимные детали касательно своего друга.

14. «…Молитвы, которые нас очищают и защищают»

В сентябре 1907 года Распутин вернулся в Покровское. Домой он пришел большим человеком. Его уже называли «господином», словно он был дворянин. Он получил деньги от Милицы и пожертвовал их на церковь. Односельчанам он делал подарки и давал деньги, строил дома для бедных и платил за похороны. Жил он в новом большом деревянном доме на главной улице – когда-то он принадлежал речнику. Двухэтажный дом был обнесен высокой оградой. На просторном дворе имелась баня, небольшой амбар и другие постройки. В доме были цветочные ящики – большой стоял на окне, выходившем на улицу. Окна были украшены разрисованными наличниками, а крыша покрыта железом. Отец Распутина овдовел – Анна умерла 30 января 1906 года, – но не захотел перебираться к сыну. Он по-прежнему жил в своем небольшом доме, расположенном между Турой и домом Григория^1.

Семья жила на первом этаже. Там располагалась кухня и три отдельные комнаты. В одной размещались иконы, в том числе большой чудотворный образ Казанской Богоматери. Деревянная лестница, покрытая разноцветными половичками, вела на второй этаж, отведенный для гостей. Там была небольшая приемная со скамьями и большой зал. Пол покрывали такие же половички. В зале стоял письменный стол, красивые стулья, тяжелый дубовый буфет, пианино и большие часы черного дерева. Стены были оклеены обоями. На стенах висели фотографии Распутина с семинаристами и клириками из богословской академии, с разными священниками и представителями аристократической элиты Петербурга. Тут же висел портрет императора и императрицы и несколько икон. Рядом с окном стоял фикус. Распутины жили хорошо, но нравилось это не всем. В 1917 году Феофан заявил комиссии, что дом Распутиных отражал «представление небогатого крестьянина о том, как в городах жили богатые люди»2.

Вместе с Распутиным приехали Ольга Лохтина и еще три женщины. Акилина Лаптинская вскоре стала одной из ближайших его последовательниц – и даже кем-то большим. Она находилась рядом с ним всю жизнь. Акилина родилась в деревне Бахово Могилевской губернии в 1879 году, работала сестрой милосердия в Петербурге, во время Русско-японской войны работала в военных госпиталях. Впервые о Распутине она узнала из разговоров в Святотроицкой общине сестер милосердия и сразу же обратилась к Лохтиной с просьбой устроить ей встречу с ним. Встреча состоялась в сентябре 1907 года. Распутин сразу же поразил Лаптинскую. «В Григории Ефимовиче поражает меня больше всего простота обращения, доброта и любовь чистая к людям, которой я не встречала в других. Знание жизни в нем удивительно, нет такого вопроса, на который бы он не дал без запинки ответа». Узнав, что несколько женщин собираются поехать в Покровское, посмотреть, как живет Распутин, и учиться у него, Лаптинская решила присоединиться к ним. И она не была разочарована. Акилина оставалась с Распутиным до конца его жизни, став его личным секретарем и помогая управлять его домом в столице^3.

Зинаида Манчтет из Смоленска была женой высокопоставленного чиновника. Знакомые называли ее «доброй, симпатичной и милой» женщиной. Она влюбилась в Распутина сразу же, как только он приехал в столицу, хотя и не так страстно, как Лохтина. Манчтет часто приезжала в Петербург, чтобы повидаться с ним. Вернувшись домой из Покровского, Зина написала письмо, которое многое говорит и о психологии поклонниц Распутина, и об их отношениях со своим кумиром.

«Здравствуй, дорогой отец Григорий!

Благодарю, благодарю, бесконечно благодарю Тебя за твою великую любовь, воскрешающую жизнь духа, за твою ласку и заботу. Хорошо и весело вернулась домой и здесь живу тихо и покойно. Твои последние слова, что я все-таки неладно уезжаю, произвели на меня сильное впечатление. Сказал – значит так и есть; всю дорогу звучали они у меня в ушах и заставили перебрать все движения души. Конечно, много негодного в душе, и постоянно нужна Твоя помощь, Твои молитвы, очищающие и охраняющие нас. Совсем другая внутренне вернулась я домой. Помоги, Господи, сохранить это состояние. Теперь я живая, а то была мертвая, гнев мучил меня и закрывал от меня все.

Крепко целую Твои руки и молю прощения за всю мою скверну

Нерадивая Зина»4.

Кроме Зинаиды, Распутина сопровождала двадцатидевятилетняя вдова Хиония Берладская. Ее муж два года назад совершил самоубийство. После этой трагедии у Хионии началась депрессия, она винила в смерти мужа себя. Осенью 1906 года ее пожалела генеральская жена и привела ее к Распутину. Он внимательно посмотрел на нее и сказал: «Ты что думаешь? Знаешь, у Господа было двенадцать учеников, и один из них, Иуда, удавился. Это ведь у Господа, а ты что?» Слова Распутина изменили ее жизнь.

«Слова эти были ответом на гнетущую мою душу мысль, что я виновна в смерти мужа. Раз у Господа могло случиться подобное, я, слабый человек, не могла переродить своего мужа. Это мне сразу стало ясным, я получила полное спокойствие души, чего я не могла достигнуть ни гипнозом, ни какими другими лекарствами. До этого я не говела целый год и не могла даже ходить в церковь, пение расстраивало меня, и делались сердечные припадки. Два года я почти ничего не ела и дошла почти до полного истощения духовного и физического. Познакомившись с Григорием Ефимовичем, я почувствовала, что он может разрешить все мои жизненные вопросы ответами из Евангелия. За это я и питаю к Григорию Ефимовичу глубочайшую любовь и признательность».

Впервые Берладская побывала в Покровском в апреле 1907 года. Она провела с Распутиным и его семьей четыре месяца, «училась, как жить». Это был замечательный опыт, и она вернулась в ноябре. Однако, в отличие от трех других женщин, Берладская изменила свое мнение о Распутине, и ее слова использовались для того, чтобы и других отвратить от него^5.

К середине ноября Распутин вернулся в Петербург. Как-то вечером Николай пригласил на ужин в Александровский дворец в Царском Селе свою сестру, великую княгиню Ольгу Александровну. Когда ужин закончился, Николай пригласил Ольгу познакомиться с русским мужиком. Они поднялись наверх. Дочери Романовых и цесаревич Алексей уже были в белых пижамах, и няни укладывали их спать. В центре комнаты стоял Распутин:

«Когда я его увидела, то почувствовала излучаемые им ласку и тепло. По-моему, дети его любили. В его обществе они чувствовали себя совершенно непринужденно. Помню их смех при виде маленького Алексея, который скакал по комнате, воображая, что он зайчик. Неожиданно для всех Распутин поймал ребенка за руку и повел его к нему в спальню. За ними последовали и мы с Ники и Алики. Наступила тишина, словно мы оказались в церкви. Света в спальне Алексея не было, горели лишь свечи перед чудными иконами. Ребенок стоял, не шевелясь, рядом с рослым крестьянином, склонившим голову. Я поняла, что он молится. Картина произвела на меня сильное впечатление. Я поняла также, что мой маленький племянник молится вместе с ним. Я не могу всего объяснить, но я была уверена, что этот человек совершенно искренен».

Когда детей уложили, взрослые спустились в лиловую гостиную, чтобы поговорить.

«Мне стало понятно, что Ники и Алики надеются на то, что я почувствую расположение к Распутину. Конечно же, я была под впечатлением сцены в детской Алексея и видела искреннюю набожность сибирского крестьянина. Но, к сожалению, не смогла заставить себя отнестись к нему с симпатией.

Он никогда не производил на меня гипнотического влияния. Не думаю, что в его личности было что-то непреодолимое. Если уж на то пошло, то я находила его довольно примитивным. […] В первый же вечер я заметила, что он перескакивает с одного предмета на другой и очень часто приводит цитаты из Священного Писания. Но это не произвело на меня ни малейшего впечатления… Я достаточно хорошо изучила крестьян и знала, что очень многие из них помнят наизусть целые главы из Библии».

Ольга не просто не впечатлилась Распутиным. Его поведение показалось ей слишком фамильярным:

«Его любопытство – назойливое и не знающее никакой меры. Поговорив с Алики и Ники несколько минут у нее в гостиной, Распутин подождал, когда прислуга накроет на стол для чая, и он принялся засыпать меня самыми неуместными вопросами. Счастлива ли я. Люблю ли своего мужа. Почему у нас нет детей. Он не смел задавать мне такие вопросы, и я ничего не ответила. Мне кажется, что Ники и Алики чувствовали себя неловко. Помню, какое облегчение я испытала в тот вечер, покидая Александровский дворец. «Слава Богу, что он не стал провожать меня до вокзала», – сказала я, садясь в личный вагон поезда, отправлявшегося в Санкт-Петербург».

После этого Ольга еще раз встречала Распутина в доме Вырубовой близ дворца в Царском Селе. В тот раз, когда они остались одни, он подошел, сел рядом с ней, положил руку ей на плечо и стал поглаживать. Не сказав ни слова, она поднялась и вышла, чтобы присоединиться к остальным. Хотя Распутин хотел снова увидеть Ольгу, но она не захотела иметь с ним ничего общего.

Примерно в то же время, когда Ольга познакомилась с Распутиным, трехлетний Алексей упал в царскосельском парке и повредил ногу. Началось внутреннее кровотечение, затем сильнейшие боли. «Бедное дитя так страдало, вокруг глаз были темные круги, тельце его как-то съежилось, ножка до неузнаваемости распухла. От докторов не было совершенно никакого проку», – вспоминала Ольга. Доктора боялись больше остальных и лишь перешептывались между собой. Время шло, и наконец врачи признались, что ничего не могут сделать. Вечером Александра отправила телеграмму Распутину в столицу, чтобы он немедленно приехал. Распутин приехал и молился над мальчиком. На следующий день Ольга вернулась во дворец и не поверила собственным глазам. «Малыш был не только жив, но и здоров. Он сидел на постели, жар словно рукой сняло, от опухоли на ножке не осталось и следа, глаза ясные, светлые. Ужас вчерашнего вечера казался невероятным далеким кошмаром. Позднее я узнала от Алики, что Распутин даже не прикоснулся к ребенку, он только стоял в ногах постели и молился»6. Ольга была уверена, что выздоровление мальчика не могло быть простым совпадением. Она не понимала, чем Распутин помог Алексею, но более никогда не сомневалась в его целительных способностях.

Слухи о ночном посещении Распутиным больного Алексея вскоре распространились по дворцу. Некоторые говорили, что Распутин коснулся мальчика и сказал ему, что все будет хорошо, хотя и добавил, что только Господу известен час нашей смерти. Другие утверждали, что, выйдя от мальчика, он сказал, чтобы императрица не волновалась, что Алексей будет страдать от своей болезни до двадцати лет, но потом все пройдет бесследно^7.

Несомненно одно: к концу 1907 года Распутин окончательно закрепил свое положение в императорской семье. Он был настолько уверен в себе, что 28 ноября появился во дворце без приглашения. Хотя Николай и Александра были удивлены неожиданным его появлением, но обрадовались ему^8. В тот день во дворце он видел Марию Вишнякову, няню Алексея с 1905 года. Ранее Вишнякова была няней детей Станы, и та рекомендовала ее императрице, которая взяла ее на работу в 1897 году к новорожденной Татьяне. Вишняковой было чуть больше тридцати. Она была мягкой, нежной и довольно красивой женщиной. Вернувшись домой, Распутин написал ей письмо:

«Мери. Так как живете во славе и питаете славу великого самодержавца нашего Алексея Николаевича. Ах! Какое глубокое слово и неоцененная цифра. […] Не глубокий ли это привет о таком юноше? Показывай ему маленькие примеры Божьего назиданья, во всех детских игрушках ищи назидания. Резвиться ему побольше давай; пущай резвится на все. Как видел он невестой украшенной Божью Славу, и твой пример глубоко, глубоко останется в душе его. […] Духовного назидания, потому что из дивных дивный, премудрый мудрец сей юноша. Наша мать слава есть на небесах. Наш отец – в вышнем чертоге. Будем надеяться, что там наслаждение без усталости и радости неописанные, и за все это есть благо главное любви, а, во вторых, храм и причащение. Коли бы во всем полюбить, не возгордиться, и будем здесь в славе и на небесах в радости. Конечно, враг лезет, что мы у высоких и высокие, но это его коварность. Но я не нашел еще в вас гордости, а нашел ко мне глубокий привет в твоей душе. И вот в первый раз ты видела и поняла меня. Очень, очень желал бы я еще увидеться»9.

Это письмо интересно по целому ряду причин. Почему, например, Распутин советует няне давать ребенку резвиться, хотя знает о его болезни и о том, что произошло с мальчиком совсем недавно? Неужели он не понимал, насколько это опасно? Распутин явно пытается превратить Вишнякову в своего союзника при дворе, используя и порученную ей святую миссию, и общий статус близких друзей императорской четы. Упоминание о враге также направлено на сближение с Вишняковой: Распутин внушает ей, что при дворе немало тех, кто завидует их близости с царственной четой и строит против них козни. А о чем говорят нам слова Распутина о том, что Вишнякова с первой же встречи поняла его? Одно ясно: Распутин хочет чаще видеться с Вишняковой. Если речь идет только об обсуждении благополучия цесаревича, то у Распутина нет никаких оснований для стеснения. Но, судя по всему, он имел в виду нечто иное, то, что касалось только их двоих, нечто более личное. Мы не знаем, спрашивала ли Вишнякова разрешения встречаться с Распутиным, не знаем даже, получила ли она это письмо. Но спустя три года Вишнякова пришла к императрице с серьезными обвинениями в адрес Распутина, что стало причиной грандиозного скандала при дворе.

В конце года Распутин уехал из Петербурга в Казань. Здесь он познакомился с четырнадцатилетней Ольгой Ильиной. Знакомство произошло в доме ее родителей. Ольга была шокирована тем, что простой мужик входит в дом через парадный вход – такого в ее жизни никогда еще не было. Представители низших классов должны были пользоваться черным ходом. Распутин привез письмо от тети Ольги из Петербурга. Женщина эта познакомилась с Распутиным в столице и была так им очарована, что решила познакомить с ним отца Ольги и узнать его мнение об этом человеке.

Распутин остался на обед. В его присутствии Ольга чувствовала себя неловко. Распутин странно на нее смотрел, а его манеры приводили ее в ужас. Когда был подан суп, он вытащил расческу и начал причесываться прямо за столом, что никому не понравилось. За обедом хозяева расспрашивали Распутина о его жизни и путешествиях. Когда его спросили о том, как он, человек религиозный, склонный к одиночеству и молитве, оказался в Петербурге, он ответил: «Когда я пришел в Санкт-Петербург, то спрашивал Бога об этом. «Почему Ты послал меня сюда? – спрашивал я. – Почему ты так испытываешь меня?» И он мне ответил: «Куда бы я ни послал тебя, это твое место. Люди могут ненавидеть тебя, потому что они будут завидовать тебе, но ты должен все вынести, потому что ты нужен».

Необычный гость вызывал у Ильиных и интерес, и отвращение. Они были готовы поверить в то, что он действительно пророк, во что верила и тетушка Ольги, но в то же время он казался им шарлатаном. Распутин сказал, что Бог даровал ему способность читать мысли других людей. В качестве доказательства он повернулся к учителю рисования Ольги и назвал его грешником, потому что он всегда что-то начинает, но никогда не доводит до конца, а Бог этого не одобряет. Слова Распутина всех удивили: так оно и было, и все это признали. Тут и другие стали просить его читать их мысли, он не отказывался и сумел убедить всех в том, что действительно обладает такой способностью.

В период с 1907 по 1910 год Ольга еще несколько раз видела Распутина у своей тетушки в Петербурге. Тетушка продолжала считать его истинно божьим человеком и позволяла ему приходить к ней в дом. Ольга же никогда ему не доверяла, хотя и не высказывала своего мнения. Она была уверена, что он ее дурачит, показывая тетушке лишь определенную свою сторону. Во время одного из таких визитов, когда тетушка вышла из гостиной, Распутин поднялся, сел рядом с Ольгой и предложил ей раскрыться и рассказать о себе. Ольга замерла от отвращения. Когда она отказалась разговаривать, Распутин спросил, почему она его боится.

«Я вас вовсе не боюсь», – ответила Ольга.

«Боишься, боишься, – сказал Распутин, – а меня любить следует. Потому что я послан вам всем самим Господом Богом. Вот почему все должны любить меня больше, чем любят любого другого человека. Царь и царица любят меня, и ты должна любить меня больше, чем других».

Он протянул к ней руку, глядя ей прямо в глаза. Напуганная Ольга вскочила и выбежала из комнаты. Больше она никогда Распутина не видела^10.

15. Расследование: Часть 1

Замечательные перемены в жизни Распутина не прошли незамеченными для властей в Сибири. И сразу возникли вопросы о тех необычных вещах, которые происходили в доме Распутина в Покровском.

5 августа 1906 года, до второй встречи Распутина с Николаем и Александрой, пристав второго стана Тюменского уезда Вишневский прислал тюменскому уездному исправнику документ касательно местного крестьянина Григория Ефимовича Распутина и приехавших к нему из столицы гостей (отец Медведь, которого в документе называли воспитателем детей великого князя Николая Николаевича, и Ольга Лохтина), которые утверждали, что в столице крестьянин Распутин «творит чудеса». Вишневский писал, что Распутин часто получал на почте деньги, присланные из Петербурга. Суммы были значительны – по 100 рублей и более. Кроме того, получал он и подарки от состоятельных людей и даже от их императорских величеств. Гости Распутина большую часть времени проводили в его доме, читая Евангелия и распевая религиозные гимны.

Этот документ стал первым официальным документом, связанным с личностью и делами Распутина. Неясно, кто приказал Вишневскому изучить дело странного крестьянина из Покровского. Возможно, этот приказ исходил от местных властей Тюмени или Тобольска. А может быть, он был получен из Санкт-Петербурга, хотя это кажется маловероятным. Тем не менее губернский полицмейстер направил отчет Вишневского Николаю Гондатти, губернатору Тобольской губернии. Гондатти не счел его заслуживающим внимания и 17 августа 1906 года перенаправил его епископу Тобольска Антонию (Александру Каржавину) «для информации». Тот факт, что Гондатти не придал значения полученным сведениям, говорит о том, что расследование было инициировано на местном уровне. Если бы приказ пришел из Санкт-Петербурга, губернатор, несомненно, отнесся бы к нему с боˊльшим вниманием.

Антоний тоже не придал документу большого значения, и дело крестьянина Распутина на этом и закончилось бы. Только через год, 14 сентября 1907 года, Антоний начал действовать. Он написал письмо в Тобольскую духовную консисторию, в котором подробно описывал подозрительное поведение Распутина, о котором он уже некоторое время собирал информацию. Антоний писал, что Распутин изучил учение хлыстов «на фабриках в Пермской губернии», где встретился и познакомился с «вождями этой ереси». Позже, уже в Петербурге, Распутин собрал вокруг себя группу женщин, и они приехали жить с ним в Покровское. Антоний располагал письмами этих женщин, в которых они описывали учение Распутина, его чудесные исцеления и его любовь.

За последние пять лет в доме Распутина одновременно проживали восемь молодых женщин. Они одевались в черное, повязывали голову белыми платками и сопровождали его повсюду, называя «отцом Григорием». Он же ласкал, гладил и даже целовал этих женщин. Религиозные собрания проходили на верхнем этаже дома. Собравшиеся пели странные религиозные песни, а Распутин проповедовал им в черном подряснике с большим золотым наперсным крестом. Односельчане называли его учение «хлыстовщиной». Ходили слухи о том, что одна из этих женщин, вполне здоровая и полная сил, неожиданно заболела и умерла при загадочных обстоятельствах. Крестьяне рассказывали Антонию о фотографиях, сделанных в Екатеринбурге. На них Распутин был изображен «в черном подряснике в рост вместе со стоящими по бокам его двумя черничками-монахинями, которые поддерживают над головой его развернутую бумажную ленту с надписью “Искатель Горняго Иерусалима”». Отец Яков Барбарин, отлученный от ведения служб и сосланный Святейшим синодом в Валаамский монастырь в Карелии по подозрению в распространении идей хлыстовства, часто гостил у Распутина и принимал участие в этих ночных ритуалах.

Опираясь на собранную информацию, Антоний велел консистории поручить отцу Никодиму Глуховцеву начать предварительное расследование дела Распутина и, в том числе, изучить характер этих ночных собраний. В письме Антоний изложил и личные наблюдения. Он писал, что Распутин несколько раз приезжал в Тобольск и настаивал на встрече с епископом, чтобы рассказать ему о своих планах расширения деревенской церкви и создании некоей «женской общины» – все на собственные деньги. «Он поразил меня крайне изможденным лицом, с впалыми и болезненно горящими (воспаленными) глазами, приторно-ласковою речью с свойственным сектантам употреблением уменьшительных (ласкательных) имен»1. Антоний также отметил, что Распутин плохо читает по-русски, не умеет писать, а церковнославянский язык еще только начинает изучать.

Хотя после этой встречи у Антония сложилось плохое впечатление от Распутина, этого было недостаточно, чтобы начать расследование его возможных связей с хлыстами. Гораздо более встревожили Антония три письма, присланные ему этим летом, в которых содержалось описание странных действий Распутина. Первое пришло в августе от жительницы Тобольска Марии Коровиной. Местный священник, отец Александр Юрьевский, дважды приводил Распутина в ее дом. История Коровиной была очень тревожной. С самого начала она сочла его «человеком весьма странного вида как по одежде, так и по выражению лица, особенно глаз».

Во время разговора он не сидел спокойно и постоянно совершал странные жесты руками или трогал отца Юрьевского. На следующий день Распутин вернулся один. Он сказал Коровиной, что скоро уезжает и что посещение Тобольска его разочаровало, так как многие здесь называли его сектантом. «Какой же я сектант, – сказал он, – у меня просто любви много, я всех люблю, вот и тебя люблю и всех, ну скажи, чем я похож на сектанта?» Коровина ответила, что мало его знает, но ей кажется странным, что он постоянно трогает и ласкает людей, например, отца Юрьевского, и даже пытается поступать так с ней. Распутин ответил: «Если я дотрогиваюсь до твоих рук, так это опять-таки потому, что у меня много любви. […] Да я и не могу иначе, без дотрогивания за руки у меня нет вдохновения».

Далее Распутин привел слова святого Симеона Нового Богослова (949—1022). Этот византийский монах и православный святой говорил, что «человек бесстрастный может быть в толпе голых людей, соприкасаться с ними своим голым телом и от этого не потерпит вреда», на что Коровина ответила: «Да, я знаю, но там говорится, если он случайно окажется в таком положении, а отнюдь не советуется искать его, ибо кто есть человек, самовольно идущий на такое искушение». (Симеон также подчеркивал необходимость покорности духовному отцу на пути к Господу, чего Распутин избегал всю свою жизнь, за что его часто критиковали и в чем видели причины его духовных заблуждений.) Несмотря на явную напряженность, Распутин и Коровина расцеловались при прощании. «На мой взгляд, Г. Е. представляется человеком не вполне нормальным», – в заключение писала Коровина.

В том же месяце о своей встрече с Распутиным и посещении дома Марии Коровиной написал отец Юрьевский. Распутин вызвал его из тобольской церкви и с самого начала попытался произвести на него впечатление своими знакомствами с высшими клириками – например, с епископом Хрисанфом и архимандритом Андреем (Ухтомским) Казанским. Он упомянул о том, как посещал великую княгиню Милицу с епископом Антонием (Храповицким). Юрьевский заметил, что хотя Распутин, конечно же, хвастался, но он ему поверил. Он почувствовал, что Распутин знает, что епархия собирает информацию о его предположительном сектантстве. Звучными именами он хотел убедить Юрьевского в том, что его принимают истинные православные христиане, в том числе высокопоставленные служители Церкви. Он сказал Юрьевскому, что в Тобольск приехал, чтобы встретиться с архитектором касательно строительства новой церкви в Покровском. Ему нужно было еще около 20 тысяч рублей, чтобы осуществить этот проект. Когда Юрьевский усомнился в том, что он сможет найти столько денег, Распутин ответил неопределенно:

«Она даст!» – как-то загадочно проговорил Распутин.

«Кто – она?»

«Императрица».

Юрьевский был шокирован и смущен услышанным и не знал, что думать.

У Коровиной Распутин похвалялся тем, что бывал во дворце. «Меня и государь знает. Добрейший человек и страдалец большой! Он мне новую фамилию дал. Я не просил. Не знаю, почему. Он сказал мне: ты будешь называться “Новым”. Вот, посмотрите». С этими словами Распутин протянул им свой паспорт. Они увидели, что он говорит правду. Но они не могли знать, что он и лжет: он сам просил дать ему новую фамилию. Юрьевский спросил, почему Распутин ищет общества таких влиятельных людей, ведь, по его словам, такие знакомства «поселяют в человеке только гордость, самомнение». Ему было непонятно, почему Распутин не остается дома и не заботится о душах тех, кто его окружает. «Меня приглашают, – ответил Распутин, – и они люди, и их души ищут пищи, а я всех люблю. Во мне много любви. И меня они тоже любят».

Мария спросила, все ли жители Покровского «духовно сыты». Она спрашивала Распутина: «Почему же вы не питаете души своих соседей, а ездите в столицы и другие города? Ведь в настоящее время везде шатание, везде лжеучения. Почему бы вам не питать души своих крестьян?» Распутин попытался уклониться от ответа на этот вопрос, который был ему явно неприятен. Он пробормотал, что в его деревне «шатания будто бы нет».

Вскоре Распутин ушел, но только после того, как получил благословение Юрьевского. «Что за человек – Распутин? – думал Юрьевский. – Сектант ли он? Или что-нибудь иное представляет он собою?» Одной встречи было явно недостаточно, чтобы дать ответ на этот вопрос:

«Во всяком случае, Распутин произвел на меня впечатление человека странного. Костюм его довольно оригинален; речь его нескладна; словесное выражение мысли не всегда удается ему, почему он сплошь и рядом прибегает к странному движению пальцами обеих рук; все вообще его движения, в том числе и поклоны, быстры, резки, угловаты; впалые глаза его глядят пристально, иногда даже нахально. Уже это одно дает некоторый повод считать его не совсем нормальным человеком. Его тяготение к разным “особам”, ежеминутное хвастовство знакомством с этими особами, желание выделиться среди своих односельчан хотя бы новым именем – все это заставляет думать, что Распутин, если только он не сектант, человек, впавший в “демонску прелесть”»2.

Слово «прелесть» в русском языке обычно означает «очарование» или «обаяние», но в религиозном контексте его можно истолковать, как «заблуждение». Прелестью официальная православная Церковь называет преувеличенное и необоснованное осознание собственной духовной одаренности. Иногда такое состояние подобно психозу: люди теряют душевное равновесие и впадают в волнение^3. И в этом Распутина обвиняли постоянно.

В конце июля Антоний получил письмо от Елизаветы Казаковой. Юрьевский был знаком с Казаковой, и он расспрашивал Распутина о ней. Упоминание ее имени Распутину не понравилось. Он спросил, что именно хочет узнать Юрьевский. «А она вас прямо называет заблуждающимся», – ответил священник. «Злоба блеснула в глазах Распутина, душевное равновесие оставило его. Волнующимся голосом, с злобной усмешкой проговорил он: «Она меня считает за заблуждающегося? Как это?»4

Впервые Казакова познакомилась с Распутиным осенью 1903 года, когда он увидел ее на похоронах ее сестры. Она не знала, чем привлекла его внимание и почему он подошел к ней. Он ответил, что ищет молодых девушек и женщин, чтобы ходить с ними в бани, где они получат то, то он назвал «полным покаянием» и научатся «смирять свои страсти». Он заверил Казакову, что в этом нет ничего аморального или неподобающего, поскольку всех этих женщин он считает частью собственной семьи.

Распутин ушел, и Казакова принялась узнавать, что же это за человек. Она узнала, что он проповедовал в деревнях девушкам, говорил, что есть много ложных странников, которые притворяются монахами, чтобы соблазнить их. Распутин говорил этим женщинам, что единственный способ защититься от этих змеев и соблазнов – подчиниться его поцелуям до тех пор, пока они более не будут чувствовать отвращения к ним. И только тогда они смогут стать хозяйками собственных страстей. При следующей встрече Казакова рассказала Распутину о том, что слышала. Сначала он все отрицал, говорил, что это «дьявольское искушение», но потом вынужден был признать, что это правда. И в этом нечего стыдиться, поскольку он снял весь грех с этих женщин и принял его на себя.

Казакова ему поверила и была настолько впечатлена его словами, что в мае 1904 года вместе с дочерями Марией и Екатериной приехала в Покровское, чтобы увидеть, как живет Распутин. Там она увидела множество светских дам, которые его окружали, удовлетворяли все его потребности и относились к нему, как к истинному святому. Они даже подстригали ему ногти и зашивали их в свою одежду, словно священные реликвии. Во время прогулок по деревне Распутин открыто обнимал и целовал дам, говоря, что в этом нет стыда, потому что «все люди родные»5.

Казакова с дочерью Марией приезжали в Покровское снова, в июне 1907 года. Но после недели, проведенной с Распутиным, Казакова изменила свое представление о нем, увидев его в новом, неприглядном свете. В этом месяце она написала три письма против него местному священнику, отцу Федору Чемагину, утверждая, что Распутин – не тот, кем притворяется. Когда реакции не последовало, она отправила письмо епископу Антонию. Она писала, что потянулась к Распутину, ощутив «сочувственную любовь к заблудшей душе». Но Распутин оказался не святым, она жестоко обманулась в нем. Ее письма стали предостережением, особенно для Хионии Берладской, которая еще не смогла увидеть Распутина в истинном свете. Казакова хотела, чтобы ее опыт и испытанная ею «боль» открыли глаза женщинам, которые все еще видели в Распутине святого: «Бедные страдалицы, сестры, барыни, задыхаясь от разврата столицы, кинулись, как мухи к меду, к чистоте». Новое поколение элит склонилось перед крестьянством, и эти дамы избрали Распутина своим кумиром. Распутин сам признавался Казаковой, что он «свят да неискусен», поэтому она считала, что он представляет реальную опасность^6. Не все считали, что это плохо. Политический ссыльный из Тобольска, Зайцев, знал Казакову. Примерно в то время он говорил репортеру, что они с Распутиным были членами одной секты, главная цель которой заключалась в моральном совершенствовании, и что отношения между братьями и сестрами в секте были «исключительно сыновними»7.

Впрочем, мнение Зайцева разделяли не все. Летом в Покровском пошли грязные слухи о Распутине и его окружении. 29 июня жена Распутина получила анонимное письмо из Тюмени. Автор сочувствовал ее положению и уговаривал не волноваться, поскольку «им» (всей семье Распутина) сочувствует «вся деревня». Но одна дама из окружения Распутина выступила в его защиту. 14 июня Ольга Лохтина написала епископу Антонию письмо, в котором писала, что до нее дошли слухи, и она считает своим долгом заявить: Распутин – истинно Божий человек и чудодейственный целитель. Она писала, что знакома с Распутиным два года и четыре раза была в его доме, чтобы «пожить их жизнию, слушать его наставлений». И ничто из увиденного не изменило ее мнения о нем. «Гр. Еф. учит нас любви, простоте, чтоб была совесть чиста и любовь совершенна, и тогда человек живет не для себя и способен душу свою положить за друзей»8.

Эти детали очень важны для понимания истоков начавшегося в сентябре 1907 и продолжавшегося до мая 1908 года расследования связей Распутина с хлыстами. В 1908 году расследование было прекращено и четыре с половиной года не имело хода, возобновившись в сентябре 1912 года. Следственные материалы на 108 листах с пометкой «секретно» хранилось в «Тобольской духовной консистории секретном деле по обвинению крестьянина слободы Покровской Тюменского уезда, Григория Евфимиева Распутина-Нового, в распространении им лжеучения, подобного хлыстовскому, и образовании общества последователей своего лжеучения». Документы имели сложную историю. После революции они оказались за пределами России и были выставлены на аукцион «Сотбис» в Лондоне в 1994 году. Впоследствии документы были возвращены в Россию и в начале 2002 года помещены в Государственный архив Российской Федерации в Москве, где и хранятся по сей день – «Фонд 1467, опись 1, единица хранения 479а». Лишь немногие биографы Распутина имели возможность познакомиться с этими бесценными документами^9.

Дело раскрывает причины проведения расследования. Они кроются в событиях в Сибири, а вовсе не с происходящим в Санкт-Петербурге, как это часто полагают. Многие ошибочно считают, что инициатором расследования была не кто иная, как великая княгиня Милица – она считала, что Распутин стал слишком независимым и самостоятельным. Разгневанная его бесстыдством, она решила его уничтожить^10. Но, судя по документам дела, ни Милица, ни другие столичные персонажи не имели никакого отношения к началу расследования. Распутин продолжал пользоваться симпатией «черных принцесс» и после 1907 года. Судя по информации, собранной о Распутине в Покровском, Милица даже приезжала сюда «инкогнито» в 1907 году и была одной из тех, кто посылал ему «значительные денежные суммы»11. Нет, совершенно ясно, что причиной расследования стали подозрение и зависть, возникшие на родине Распутина, в Западной Сибири^12.

Сам Распутин многое объяснил в «Житии опытного странника», написанном в том же году. Он писал, что, когда вернулся домой с деньгами на строительство церкви, полученными от Николая, завистливые священники стали распространять о нем грязные слухи, утверждая, что он еретик и «поборник самых низких и грязных сект». Распутин утверждал, что даже епископ Антоний Тобольский настраивал священников против него^13. На собрании 22 мая 1907 года Распутин предложил односельчанам пять тысяч рублей, полученных от царя. Односельчан он просил только о том, чтобы они тоже пожертвовали хоть какие-то деньги. Но затея его ничем не кончилась: церковные старшины заявили, что их устраивает имеющаяся церковь, и отказались собирать средства. Односельчане тоже не поддержали Распутина, сказав, что им больше нужна новая школа. В конце концов новая церковь так и не была построена. На имеющиеся деньги Распутин купил реликварий для существующей церкви, большие кресты (один золотой, второй серебряный) и серебряные лампады для иконостаса. (История о разногласиях в деревне по поводу предложения Распутина была описана в местной газете в мае – имя Распутина впервые появилось в прессе^14.) Но Распутин не потерял надежды. В письме к Николаю и Александре, написанном в декабре 1908 года, Распутин все еще говорит о строительстве церкви на полученные от них деньги. Это еще не сделано, но будет «скоро» и станет великим утешением для всех^15. И все же распутинская церковь осталась только мечтой.

Односельчане (по крайней мере, значительная их часть) относились к Распутину с растущим подозрением. А что они могли подумать о крестьянине, который не трудится целыми днями в поле и не занимается каким-то ремеслом, как они, но в то же время может позволить себе большой дом? Где он нашел деньги, у кого их получил и за что? Что стало со скромным странником, который бродил босиком, питался скудной пищей, а теперь путешествует на паровозах и пароходах и похваляется знатными друзьями в Петербурге? Это было уже чересчур. Это было неправильно. И многие настроились против Распутина.

В ответ на распоряжение Антония от 14 сентября отец Никодим Глуховцев через пять дней приехал в Покровское, чтобы собрать показания местных жителей.

Сначала он побеседовал с отцом Петром Остроумовым. Священник хорошо отозвался о Распутине, его семье и образе жизни. Он знал Распутина с 1897 года, когда приехал в эту деревню. И всегда Распутин вел исключительно христианский образ жизни, следовал всем обычаям и обрядам, соблюдал религиозные праздники. Так же жили и члены его семьи – жена, трое малых детей и отец, а также женщины, которые жили с ними. Остроумов сказал, что их можно назвать «образцом для подражания» – семья строго соблюдала все посты и регулярно посещала церковь. Распутин работал как обычный крестьянин: он сам выполнял всю работу, но в последние два года стал часто отлучаться из дома, и семье пришлось нанимать работников. Остроумов сообщил, что Распутин показывал ему фотографии с Феофаном и Сергием, сделанные в Петербурге, а также с другими высокопоставленными служителями Церкви.

Тем не менее он слышал пересуды крестьян о том, что Распутин «пользуется популярностью непорядочного человека как изменившего своей вере православной». Его поездки, неожиданное богатство, женщины, живущие в его доме, и его поведение вызывают подозрения. Некоторые даже говорили о трагической судьбе крестьянской девушки из деревни Дубровская. Говорили, что Распутин взял ее в паломничество и заставил идти босой по снегу. Она заболела чахоткой и умерла^16. Вспомним, что поначалу Остроумов был противником Распутина, когда того только начали называть святым старцем.

Псаломщик Петр Быков также отозвался о Распутине положительно. Он сказал, что за шесть лет, что он жил в Покровском, Распутин «постоянно ходил в храм и стоял на клиросе». После каждой службы он целовал иконы. Но в то же время молился он довольно странно: «сильно размахивая быстро руками, делая при этом гримасы».

Затем Глуховцев побеседовал с Евдокией Корнеевой, двадцативосьмилетней просфорней местной церкви. Она высказалась иначе. Шесть лет назад она провела ночь в доме Распутина, когда проходила через деревню во время паломничества. Распутин попытался поцеловать ее, а когда она сказала, что это неправильно, он ответил, что ничего греховного в этом нет и «духовное лобзание» у них общепринято. Когда он показывал ей свою часовню в конюшнях, то подскочил к Евдокии и поцеловал ее в щеку. Он сказал, что «раз во время сношения его с женой ему будто являлась Св. Троица в свете»17.

Информация, которую Глуховцев собрал в тот день, была противоречивой и неубедительной. Поэтому через два месяца он вернулся, чтобы побеседовать с тем, кто знал Распутина лучше. Отец Федор Чемагин познакомился с Распутиным в 1905 году и много раз бывал в его доме на собраниях, посвященных духовным наставлениям, молитвам и пению. На первой встрече Распутин рассказал ему о своих странствиях и о видных служителях Церкви, с которыми он познакомился – в частности о Феофане, или «Фенофанушке», как называл его Распутин. Он показал Чемагину свою фотографию с Гавриилом из Седмиезерной Казанской пустыни. Распутин сказал, что в 1905 году приехал в Петербург, чтобы завести знакомства при императорском дворе, и вернулся оттуда с Ольгой Лохтиной и женой священника Медведя. Но в том же году произошел один случай, который отвратил Чемагина от Распутина. Он случайно зашел к нему, и тут «в комнату вошел мокрый из бани сам Григорий, а чрез несколько минут из той же бани пришли и все живущие женщины, тоже мокрые и парные». Тогда Распутин признался Чемагину, что «есть за ним слабость ласкать и целовать “барынишек”, и между прочим сознавался, что был вместе с ними в бане». Среди женщин, которые бывали у Распутина в Покровском, Чемагин назвал Хионию Берладскую и Зинаиду Манчтет. Распутин обращался с ними довольно фамильярно: «обнимал их за талии, ласкал, ходил с ними гулять под ручку, называл всегда их ласкательными именами: “Хоня”, “Еля”, “Зиночка”». Тем не менее Чемагин признавал, что сам Распутин и его домашние – образцовые христиане. Они регулярно посещают церковь, искренне молятся и часто жертвуют на церковь^18. Это же подтверждают слова местного крестьянина, который в начале 1918 года говорил проезжавшему через Покровское Сергею Маркову об умершем Распутине: «Хороший мужик был, душевный… Нашему брату много помогал… Поди в селе ни одного двора нет, кто ему пятерку, кто тройку, а кто и пятьдесят рублев не должен… Как приедет из Питера, так и начинает помогать… Одно слово, Божий человек»19.

14 января 1908 года Глуховцев написал предварительный отчет, в котором высказывал сомнения относительно Распутина, в особенности в связи с его поведением с женщинами. Были основания подозревать, что он пользовался своей репутацией Божьего человека и чудотворца. Собрания в его доме напоминали собрания сектантов. Его внешность была странной и походила на внешность хлыстов. Еще более подозрительным было его быстрое обогащение и растущее количество поклонников – даже в Санкт-Петербурге, где самозваный святой пользовался огромной популярностью. В свете этого Глуховцев решил копнуть глубже, побывать в доме Распутина и поговорить с ним и его домашними, в том числе и с приехавшими гостями. Всем гостям было приказано оставаться в Покровском до окончания этого этапа расследования^20.

На следующий день Глуховцев вместе с отцом Петром Остроумовым, деревенским полицейским, старостой и тремя крестьянами прибыл в дом Распутина. Глуховцев положил перед Распутиным свой отчет, чтобы он прочитал и подписал. Распутин подписал документ своим именем: «ГРИГОРИЙ». Ему сообщили, что комиссия прибыла осмотреть его дом и снять показания со всех присутствующих. Этот момент был мучителен для Распутина. Берладская вспоминала: «Григорий страшно испугался, у него было очень страшное лицо. […] Свои все его оправдывали своими показаниями… Григорий боялся и бань, и что его сошлют в тюрьму»21. Сначала члены комиссии осмотрели стены, увешанные иконами, религиозными картинами и фотографиями Распутина с видными служителями Церкви и аристократами. Они осмотрели его полки и шкафы, но не нашли ничего подозрительного. Следующие два дня допрашивали всех домашних, начиная с самого Распутина.

Он сообщил им, что ему сорок два года (в действительности, через неделю ему должно было исполниться тридцать девять), что он женат и является православным. Паломничать он начал пятнадцать лет назад. Сначала он странствовал по Сибири, а в последние годы – по монастырям Петербурга и Киева. Он принимал паломников, проходящих через Покровское. Вместе с ними жили две молодые женщины из Кумаровской волости, Екатерина и Евдокия Печеркины. Женщины помогали по дому за еду и одежду. Евдокия была теткой друга Распутина, Дмитрия Печеркина, а Екатерина – ее сестрой. Распутин не хотел нанимать мужчин, поскольку часто отсутствовал, и ему не нравилось, что в его доме будут посторонние мужчины. Его часто навещали «братья во Христе», Илья Арапов, Николай Распутин и Николай Распопов. Вместе они пели религиозные песнопения и гимны, читали Библию и толковали ее в меру своего разумения. Распутин часто путешествовал по разным монастырям, где навещал знакомых, с которыми обсуждал духовные вопросы. Почти всегда он ездил по настоянию знакомых, которые приглашали его к себе. Да, у него часто бывали гости, обычно друзья, как те дамы, которые жили в его доме сейчас. Они приехали навестить его и его семью и «поучиться любви Божией». Женщин, которых он знал хорошо, Распутин целовал в щеку при встрече и расставании, «из истинной любви». Малознакомых женщин он никогда не целовал. Распутин сказал, что не помнит, чтобы утверждал, что видел Дух Святой, но признался: «Я как человек грешный делаю ошибки, и когда меня останавливает человек совершенный, я исправляюсь». В конце Распутин сказал Глуховцеву, что пятнадцать лет назад перестал есть мясо, а пять лет назад бросил курить и пить, «так как пьяный имел скверный характер»22.

Отец Распутина не мог объяснить, почему его сын «ездит постоянно», но думал, что ездит он «молиться Богу». Жена его, Прасковья, добавила, что муж часто ездит «по вызовам высоких особ», а не только по своей воле. Она тоже ездила по России – в 1906 году лечиться, а в ноябре 1907 года повидаться с мужем в Петербурге, где Распутины гостили у Ольги Лохтиной. Что же до Печеркиных, то к ним Распутины относились как к собственным дочерям, с любовью и привязанностью. Единственные собрания – с тремя «родственниками» (Араповым, Распутиным и Распоповым), которые приходят петь, читать Библию и «вести душеспасительные разговоры».

Допросили и гостей Распутина – Ольгу Лохтину, Хионию Берладскую, сестер Соколовых (Екатерину и Елену) и Акилину Лаптинскую. Лохтина стояла на том, что написала в письме 14 июня 1907 года. Сестры Соколовы познакомились с Распутиным в прошлом году по рекомендации Феофана. Екатерина говорила: «При первом разговоре он поражал меня своими ответами, своей простотой и совершенной любовью к людям». Сестры приехали в Покровское, чтобы научиться жить, как Распутин. Берладская призналась, что Распутин целовал ее, но тут же добавила: «Привычку Гр. Еф. приветствовать знакомых женщин лобзанием я не нахожу странной, она естественна, как то у него и заимствовано от наших отцев». Лаптинская подтвердила все, о чем говорили другие женщины, и добавила, что «приветствие при свидании и прощании лобзанием меня нисколько не удивляет, я смотрю на это как на чистое выражение христианской, братской любви, и оно – обыкновенное явление в интеллигентском кругу больших городов».

Все это звучало убедительно, но были более ранние показания Евдокии Корнеевой. Поэтому 17 января Глуховцев снова встретился с ней, чтобы она повторила все, сказанное ранее. Она рассказала, что шесть лет назад на сутки остановилась в доме Распутиных по пути на паломничество в Киев. Пора была страдная, и Распутин работал в поле, но несколько раз прибегал домой и каждый раз пытался уговорить ее поцеловать его. Она сопротивлялась, говоря, что это неправильно, но Распутин сказал, «что у них духовных – богомольцев, желающих спастись, существует духовное лобзание, подобно тому как апостол Павел целовал святую Феклу». Корнеева повторила, что при выходе из часовни под конюшней Распутин схватил ее и поцеловал в щеку. Затем он рассказал ей о явлении Святого Духа. В тот же день Глуховцев свел Корнееву и Распутина на очную ставку. Сидя напротив Распутина, Корнеева повторила все, что говорила Глуховцеву. На каждое ее утверждение Распутин твердил: «Ничего этого за давностью не помню, и разговора этого подробно не могу подтвердить. Может быть, со слов ее говорил это, а сам случая этого не помню».

Затем Глуховцев вновь побеседовал с Остроумовым и Чемагиным. Остроумов повторил прежние показания и ничего не добавил. Чемагин же добавил, что в личных разговорах Распутин признавался в том, что совершал «разные ошибочные поступки» – целовал разных женщин, а в церкви иногда стоял «рассеянно». Все эти записи были показаны Распутину, и тот снова отрицал принадлежность к хлыстовской секте. Свое же пребывание в бане с разными женщинами объяснил тем, что был в бане до них, угорел и лежал в предбаннике, откуда и вышел^23.

Глуховцев закончил свой отчет 23 января 1908 года и отослал его в Тобольскую консисторию. Его документ и все показания были переданы Дмитрию Березкину, инспектору Тобольской духовной семинарии, для изучения перед передачей епископу Антонию. 10 апреля Березкин писал, что в деле слишком много вопросов, оставшихся без ответа, чтобы отдавать приказ о полномасштабном официальном расследовании дела Распутина. Хотя сомнений в том, что Распутин и его последователи создали особое «общество» с собственным «религиозно-нравственным укладом жизни, отличным от православного», уверенно назвать их хлыстами нельзя. Да, по внешности и манере поведения Распутин походит на «типический вид хлыста», но следствие не смогло копнуть достаточно глубоко и собрать убедительные доказательства, чтобы понять, с чем они имеют дело. Какие именно гимны и песнопения пелись в доме Распутина? Какие именно религиозные тексты изучались? Какое толкование давал им Распутин? И почему на территории дома Распутина не обнаружено тайного хлыстовского ритуального места? По мнению Березкина, необходимо было провести новое предварительное следствие, но на сей раз поручить его следует человеку, имеющему познания в области сектантства, коими Глуховцев не обладал.

Консистория изучила мнение Березкина и согласилась с ним. В мае консистория поддержала идею нового расследования и поручила его Березкину. Некий Смирнов отмечал, что внимание множества женщин привело к пагубным переменам в Распутине: «Такое почтение, уважение и даже благоговение не могли сначала не возродить, а потом и не встретить в нем самомнения, сатанинской гордости и увлекли его впасть в “демонскую прелесть”. И нет ничего удивительного, что в особенности с 1905 года Григорий Новый взял на себя роль какого-то необыкновенного наставника, духовного руководителя, молитвенника, советника и утешителя». С другой стороны, нужно признать, что он живет жизнью истинного и доброго православного христианина, посещает службы, молится, постится и жертвует на церковь. И вся семья его ведет себя так же. Многое в Распутине не имеет смысла. И понять, кто он такой, не представляется возможным^24. В мае было установлено, что следствие было проведено слишком формально и сосредоточено было на внешних, физических доказательствах. Необходимо провести другое, более глубокое и тщательное, расследование^25.

Но по какой-то неизвестной причине майское постановление консистории было проигнорировано, и никакого следствия о Распутине не велось. Расследование связей Распутина с хлыстами было прекращено и оставалось в таком состоянии до осени 1912 года. Секретные материалы остались никому не известными, и никакие источники не дают нам информации, почему это произошло^26. Возможно, дело в том, что Лохтина, вернувшись в Петербург весной, сообщила о следствии при императорском дворе, что и положило конец расследованию. Но это лишь одна из теорий. По другой, Феофан, возможно, при поддержке других высокопоставленных столичных клириков, убедил царя прекратить расследование. Впоследствии председатель Думы и злейший враг Распутина, Михаил Родзянко, утверждал, что царь прекратил следствие, предложив епископу Антонию выбор: либо он прекращает расследование и получает престол в Твери, либо отправляется в монастырь. Хотя Антоний действительно получил назначение в Тверь в конце января 1910 года после отставки архиепископа Алексия (Алексея Опоцкого), документальных доказательств слов Родзянко не сохранилось. Надо отметить, что утверждение это было сделано только после свершившегося факта и вполне может быть попыткой подтвердить свою точку зрения этим совпадением^27. Что сомнений не вызывает, так это то, что, хотя следствие началось в Сибири, прекращено оно было в Санкт-Петербурге. Документы доказывают, что сибирские власти были готовы продолжать копаться в жизни Распутина, и остановить их могли только более влиятельные силы в столице или в самом дворце.

Хотя следствие было прекращено, слухи о нем распространились. В газете «Сибирская новь», к примеру, в январе 1910 года появилась короткая статья, в которой описывался обыск дома Распутина по подозрению в принадлежности хозяина к секте хлыстов. Впрочем, в статье сообщалось, что ничего компрометирующего найдено не было. Отец Петр Остроумов обсуждал следствие с политическим ссыльным Александром Сениным, и тот описал этот разговор на страницах «Южной зари» в июне 1910 года^28. Подобные истории будили любопытство.

В «Сибирской нови» писали: «Распутин, в прошлом обычный крестьянин, теперь превратился в человека загадочного даже для своих односельчан, среди которых он вырос. […] То, как “простак” Гришка превратился в “отца” Григория, остается загадкой и порождает самые дикие слухи о жизни “святого старца”».

16. Первое испытание

Расследование ничем Распутину не повредило, и он продолжил свой стремительный взлет в Петербурге и при дворе. Из того малого, что нам известно, можно сказать, что в первое время Распутин вел себя в Петербурге довольно скромно. Об этих днях почитатель Распутина, полковник Дмитрий Ломан, служивший при коменданте дворца, вспоминал:

«В то время Распутин вел себя безукоризненно, не позволял себе ни пьянства, ни особого оригинальничанья. Распутин произвел на меня очень хорошее впечатление. Подобно доктору, ставящему диагноз при болезни физической, Распутин умело подходил к людям, страдающим духовно, и сразу разгадывал, что человек ищет, чем он волнуется. Простота в обращении и ласковость, которую он проявлял к собеседникам, вносили успокоение»1.

Тем не менее, учитывая проведенное в прошлом году следствие, Александра решила разобраться во всем сама и в конце зимы 1908 года отправила в Покровское к Распутину Феофана, чтобы тот все увидел собственными глазами и доложил ей. До отъезда Распутина Александра подарила ему собственноручно сшитую рубаху. Он отправил ей благодарственное письмо: «Рубашка – риза – радость вечного жития, твое шитье есть златница. Благодарность за всю эту услугу я высказать не могу».

Поездка складывалась хорошо, хотя рубашка не принесла Распутину ничего, кроме неприятностей. Он показал ее односельчанам, но почти никто не поверил в то, что ее специально для него сшила императрица, а те, кто поверил, преисполнились зависти, о чем Распутин писал в письме от 21 марта:

«Здравствуйте, Мама и Папа, сладкие мои, дорогие! Я всегда о вас думаю, чтобы одеял вас Господь светлой ризой и, простерши руку над головами вашими, хранил до тихого прибежища – нам в назидание, а врагам на страх. Мамочка дорогая, и Папочка золотой! От рубашки не могли вынести, потому что это громадная для них фраза и неожиданный предмет, каких еще не было от начала века и до настоящего времени, п. ч. и на самом деле сверх всего, п. ч. рубашка эта значение имеет – большую, чрезвычайную гирю. Здесь умножает труда, а там – златница: а на будущем пришествии – из златниц златница и покрывало от всех грехов, вот они и поняли это, как они не делали своему близкому другу, – пришли в исступление. Вот, прости, пожалуйста, глуп я, вынужден был вас побранить в письме, если разобраться, то я не ругаю, а строго только, их ли, да за пазуху себе и принесли, а они не поняли, думали, так и следовало. Они все-таки боятся послать, а ежели помогают, то смирение вызовут, то им напишешь мне для передачи: спасибо, что не ждешь год, нынче бьешь. Кого любишь, того и бранишь – это опять будет через меру, – вот поскачут тогда вовсе»2.

Проезжая на обратном пути через Нижний Новгород, Феофан решил прервать совместное путешествие и отправился на юг, в Дивеевский монастырь близ Сарова. Распутин решил с ним не ездить и поехал прямо в Петербург. Позже говорили, что Распутин не поехал с Феофаном, потому что епископ Ереферий некогда велел ему никогда не возвращаться. Когда Феофан встретился с матушкой-настоятельницей, она швырнула на пол вилку и плюнула: «Вот как ты должен вышвырнуть своего Распутина». Эти истории часто повторяются в биографиях Распутина, но, скорее всего, они являются апокрифами, поскольку, вернувшись в Петербург, Феофан передал Александре вполне благожелательный отчет о том, что он увидел и услышал во время этой поездки^3.

25 марта Распутин и Феофан встретились с Николаем и Александрой в скромном доме Анны Вырубовой на Второй Церковной улице близ Александровского дворца в Царском Селе. «Так было хорошо!» – записал Николай в своем дневнике^4. Восклицательный знак о многом говорит. Николай почти никогда не ставил его в дневнике, и мы можем представить, насколько глубокие чувства он испытывал к Распутину. Распутин тоже был доволен приемом, потому что всего несколькими днями ранее он отправил Николаю и Александре письмо, в котором сожалел о неосторожно сказанных словах и просил у них прощения: «Поняли меня не так, как я заслужил, не по грехам моим судите, а по милости Божией. Беседуйте между собой и утешайтесь этим». Вместе с этим письмом он отправил икону, нарисованную собственноручно. На ней Христос благословлял Николая, Александру и Алексея и были написаны слова: «Христос сам спасает и бережет их». В прошлом сентябре императорская яхта «Штандарт» села на мель, и семейству пришлось покинуть корабль. Распутин писал, что эта икона будет напоминанием о том, что Господь следит за ними. «Ваша вера никогда не иссякнет. И это будет напоминанием вам, что Он всегда с вами, спасает, защищает и сохраняет». Царю Распутин велел впоследствии передать эту икону Алексею, чтобы тот хранил ее «как напоминание». В конце письма Распутин написал: «Иисус Христос, Сыне божий, помилуй меня, грешного, спаси меня»5.

Николай и Александра снова встретились с Распутиным 23 мая и 5 июня, снова у Вырубовой. Они провели там весь вечер и долго говорили с ним^6.

Примерно в то же время с Распутиным впервые познакомился князь Николай Жевахов, мистик, одержимый видениями Апокалипсиса, часто посещавший русские монастыри. Эта встреча произошла в доме мужа сестры Анны Вырубовой, Александра Пистолькорса.

«Странным показался не Распутин, который держался так, что мне было жалко его; а странным было отношение к нему окружавших, из коих одни видели в каждом, ничего не значащем, вскользь брошенном слове его – прорицание и сокровенный смысл, а другие, охваченные благоговейным трепетом, боязливо подходили к нему, прикладываясь к его руке… Как затравленный заяц озирался Распутин по сторонам, видимо, стесняясь, но в то же время боясь неосторожным словом, жестом или движением разрушить обаяние своей личности, неизвестно на чем державшееся… Были ли на этом вечере те, кто притворялся и лицемерил, не знаю… Может быть, и были… Но большинство действительно искренно было убеждено в святости Распутина, и это большинство состояло из отборных представителей самой высокой столичной знати, из людей самой чистой и высокой религиозной настроенности, виноватых только в том, что никто из них не имел никакого представления о природе истинного “старчества”».

Пистолькорс пригласил князя присоединиться к ним в доме барона Николая Рауша фон Трауэнберга, чиновника министерства финансов, на Васильевском острове. Там должен был выступать Распутин. В то время проповеди Распутина (хотя никто их так не называл) были сенсацией. Он говорил недолго, ограничиваясь краткими изречениями и несколькими резкими, несвязными словами, всегда непонятными и загадочными. В гостиной собрались аристократы и те, кого Жевахов отнес к «подозрительным типам». Все глядели на Распутина, пытаясь привлечь его внимание. Кто-то громко, но ни к кому не обращаясь, заговорил о том, как Распутин его исцелил. Услышав это, Распутин резко оборвал говорившего. В углу стояла странная женщина, смотревшая на Распутина широко раскрытыми глазами. Она явно находилась в состоянии экстаза и с трудом контролировала себя. Пистолькорс шепнул на ухо князю, что это Ольга Лохтина, которая бросила мужа и семью, чтобы быть с Распутиным. Жевахов глазам своим не верил. Ему казалось, что он очутился в сумасшедшем доме.

Распутин сел за стол, громко щелкая орехи руками. Увидев Пистолькорса и Жевахова, он грубо прогнал молодых дам и пригласил их сесть рядом с ним. Он спросил, зачем они пришли – посмотреть на него или научиться тому, как спастись в этом мире. «Святой, святой!» – взвизгнула в этот момент стоявшая в углу генеральша О. Лохтина. «Помалкивай, дура», – оборвал ее Распутин. Обращаясь к Пистолькорсу с Жеваховым, Распутин сказал, что лишь немногие могут покинуть мир и уйти в монастырь. Большинству надлежит оставаться в мире. Но как спастись, когда вокруг столько искушений? Недостаточно просто вести богоугодную жизнь, как этому учат в церкви. И что это означает? Как человеку найти Бога? Распутин говорил, и все в комнате молча внимали ему, наклонившись, чтобы лучше его слышать.

В воскресенье после церкви, помолившись Богу, по словам Распутина, следует покинуть город и выйти в чистое поле. Нужно идти, идти и идти, пока безобразные трубы города не исчезнут вдали, а впереди будет виден только бескрайний горизонт. И тогда поймешь, насколько ты мал и незначителен, насколько беспомощен, и столица покажется тебе муравейником, а ее обитатели – скопищем бессмысленных насекомых. И что же тогда, спросил Распутин, произойдет с твоей гордостью и суетой, властью и положением? Ты посмотришь в небеса и впервые поймешь, что Он – это все, что необходимо твоей душе. Ты ощутишь это в себе и почувствуешь нежность. Это и есть первый шаг к Богу.

Принеси это чувство с собой в город и храни его всю жизнь, продолжал Распутин. Все, что ты делаешь и говоришь, должно идти от Бога, живущего в твоей душе. И твои действия и слова будут отличны от слов и деяний этого мира. И так спасешься, потому что жизнь твоя более не будет посвящена прославлению собственных страстей, но только служению Богу. Помните, говорил Распутин, Христос учил, что Царство Божие – в душе человека. Обрети Бога и живи в Нем и с Ним.

Распутин замолчал. Жевахов был тронут. Распутин не сказал ничего нового, ничего такого, чего до него не говорили много раз. Но то, как он это сказал, простота и конкретность его выражений, без всякой мертвой теологии и цитат, сделало его слова столь редкими и сильными. Жевахов решил, что секрет влияния Распутина кроется в его способности опираться на собственный живой опыт при разъяснении библейских истин. Теперь князю стало ясно, почему такие женщины, как Лохтина, склонные к «религиозному экстазу», считают его святым^7. Жевахов и сам стал верным поклонником Распутина, за что был вознагражден в сентябре 1916 года – его назначили товарищем обер-прокурора Святейшего синода, где раньше он служил скромным чиновником.

Еще одним сторонником Распутина был архиепископ Гермоген. «Этот человек – раб Божий, – говорил он Жевахову. – Ты согрешишь, даже если просто подумаешь о нем что-то плохое». Гермоген (Георгий Долганев) родился в 1858 году. Он стал ярым сторонником Распутина с момента первого знакомства, но позже превратился в одного из злейших его врагов. Как Феофан и его протеже Илиодор, Гермоген окончил петербургскую духовную академию. И, как Илиодор, он придерживался экстремистских религиозных убеждений. До пострижения в монахи в декабре 1890 года он самостоятельно кастрировал себя, пытаясь достичь духовного совершенства через умерщвление плоти. Это породило слухи о принадлежности Гермогена к секте скопцов^8. В начале 90-х годов XIX века он служил инспектором тифлисской семинарии в Грузии. Среди учащихся этой семинарии был Иосиф Виссарионович Джугашвили, впоследствии вошедший в историю под именем Сталина. Гермоген поймал юного Иосифа с книгой Виктора Гюго «Девяносто третий год», запрещенной для монахов из-за слишком уж положительного изображения французских революционеров. За этот проступок Иосифа заперли в карцере. В апреле 1903 года Гермоген получил престол Саратова и Царицына. На этом посту он и оставался до судьбоносной встречи с Распутиным в начале 1912 года. Антисемит и националист, Гермоген открыто поддерживал крайне правую организацию Черная сотня, проповедовал ксенофобию и слепое подчинение русскому самодержавию. В начале века Гермоген являлся одной из самых влиятельных и сильных фигур в Русской православной церкви^9.

Церковникам, придерживавшимся умеренных взглядов, Гермоген казался фигурой весьма сомнительной. Несмотря на реальный аскетизм, он был человеком неуравновешенным, и у него часто случались вспышки ярости. Многие считали, что столь крайне правые взгляды разрушают христианскую веру. Гермоген ненавидел интеллигенцию и считал, что каждый революционер должен быть повешен. Архиепископ Антоний (Павел Храповицкий) однажды писал другу: «Гермоген – обманывающий себя дурак, чрезвычайно ограниченный и не совсем нормальный: он оскопил себя, будучи студентом Новороссийского университета, и, сделав это, лишил себя нормального темперамента»10.

С Распутиным Гермоген познакомился в 1908 году у Феофана, к мнению которого всегда прислушивался. И какое-то время он находился под полным очарованием Распутина. По мнению Гермогена, в Распутине была «искра Божия», а также множество разнообразных талантов. Он несколько раз находил ответы на мучившие Гермогена духовные вопросы. «Он покорил меня», – говорил Гермоген, точно так же, как «покорил других». Но потом Распутин изменился, и Гермоген заявил, что наконец-то разглядел его истинную суть. «Я и сам заблуждался, но, слава Богу, потом понял его»11.

Некоторые, например, князь Жевахов и архиепископ Гермоген в 1908 году вошли в список поклонников Распутина. Но в то же время в петербургских кругах пошли тревожные слухи о сибирской истории. И некоторые из этих слухов распускал сам Жевахов.

Княгиня Елизавета Нарышкина («Зизи») была старшей фрейлиной при императорском дворе. Она родилась в 1838 году, входила в свиту императрицы Марии Федоровны, а в 1909 году Александра сделала ее обер-гофмейстериной – самый важный пост в свите императрицы, куда входили 240 дам. По словам современников, Нарышкина обладала «проницательным взглядом», который видел «все»12. И то, что она видела, ей не нравилось. Она рассказала Жевахову, что Распутин часто бывает во дворце у Александры, но его всегда впускают через черный ход, и имя его не появляется в официальной книге посетителей. Жевахов был поражен тем, что Нарышкина рассказала это ему, человеку, с которым она только что познакомилась. Он предупредил ее о том, что подобные разговоры опасны: «Поверьте, Елизавета Алексеевна, что разговоры о Распутине вреднее самого Распутина. Это – частная сфера Их Величеств, и мы не вправе ее касаться. Если бы о Распутине меньше говорили, то не было бы и пищи для тех легенд, какие распространяются умышленно для того, чтобы дискредитировать престиж династии»13.

Доктор Евгений Боткин, придворный врач, разделял беспокойство Жевахова. Он просто не позволял никаких сплетен об их величествах в своем доме и старался пресекать их, услышав в других местах. Расстроенный подобными разговорами, он говорил родным: «Я не понимаю, как люди, считающие себя монархистами и говорящие об обожании его величеству, могут так легко верить всем распространяемым сплетням, могут сами их распространять, возводя всякие небылицы на императрицу, и не понимают, что, оскорбляя ее, они тем самым оскорбляют ее августейшего супруга, которого якобы обожают»14.

Такими монархистами были генерал Евгений Богданович и его жена, Александра. Евгений был членом Совета Министра Внутренних Дел, старостой Исаакиевского собора, издателем ряда монархически-православных изданий. Его репутация в Церкви была так высока, что отец Иоанн Кронштадтский назвал его «сеятелем доброго слова». Владимир Джунковский, бывший адъютант великого князя Сергея Александровича и вице-губернатор Московский губернии, называл Александру Богданович «святой женщиной, способной согреть сердца и высокорожденных, и самых обычных людей своим русским обаянием». Евгений и Александра были ярыми националистами и убежденными сторонниками крайне правого Союза русского народа.

На протяжении тридцати лет салон Богдановичей считался одним из самых влиятельных. С 1908 года салон проходил в их доме № 9 на Исаакиевской площади. Богдановичи устраивали открытые завтраки, на которых собравшиеся свободно обменивались последними сплетнями. Говорить можно было обо всем. Более избранный круг оставался на обед. Среди завсегдатаев салона были министр императорского двора с 1897 года граф (позже барон) Владимир Фредерикс, князь Владимир Мещерский, Лев Тихомиров, один из основателей Союза русского народа и участник убийства Распутина Владимир Пуришкевич, консервативный журналист Михаил Меньшиков и будущий премьер-министр Борис Штюрмер. Дом Богдановичей, который в письме к царю в 1910 году Евгений описывал как «место собрания всех патриотов нашего Отечества», превратился в настоящий рассадник сплетен – и клеветы – о Распутине. Богдановичи располагали самой интимной информацией о придворной жизни, получая ее из разных источников. Такими источниками были фрейлина Юлия, сестра Александры Богданович, камердинер царя в течение более тридцати лет, с 1877 до своей смерти в 1913 году, Николай Радциг, комендант дворца с 1906 по 1913 год Владимир Дедюлин. Радцига Николай называл «своим добрым преданным другом»15. Плохо он разбирался в людях.

18 ноября 1908 года Радциг сообщил в салоне весьма тревожные новости. Он недавно подружился с горничной Вырубовой, Феодосией Вольно. В разговоре Радциг назвал Вырубову хорошей, серьезной женщиной, но горничная рассмеялась и сказала, что видела фотографии, которые изменили бы его мнение о ней. Вольно сказала, что Вырубова начала общаться со странным крестьянином, а потом сфотографировалась с ним. Радциг ушам своим не поверил. Собравшимся он сказал, что у этого мужика звериные глаза, самая противная нахальная наружность. Вырубова хранила эту фотографию не открыто, но в своей Библии. Говорили, что она даже сшила этому человеку шелковую рубашку. Самым печальным в истории Радцига было то, что во время визитов мужика в доме Вырубовой присутствовала императрица, хотя, как (ошибочно) считал камердинер, этот крестьянин не имел доступа во дворец^16. На этом разговоры не закончились. В том же году мадам Богданович услышала историю, распространяемую той же горничной. Та утверждала, что Вырубова и императрица стали любовницами^17. Сколь бы невероятным это ни казалось, Богдановичи и их гости полагали, что подобные сплетни вполне могут быть правдой.

Радциг продолжал распространять грязные сплетни в салоне Богдановичей много лет. В декабре 1910 года он рассказал, что все во дворце презирают Вырубову, но она постоянно находится с императрицей, и никто не смеет слова сказать против нее. Каждое утро в 11.30 император удаляется в свой кабинет, а императрица уединяется в ее спальне с Вырубовой. «Какое жалкое и постыдное зрелище!» – записала Александра Богданович в своем дневнике, явно намекая на сексуальные отношения между двумя женщинами. Касательно здоровья императрицы Радциг говорил, что она вовсе не больна, а все это чистое притворство. Единственная болезнь императрицы носит «психиатрический» характер. Радциг рассказывал, что она могла лежать, словно мертвая, а потом неожиданно вскакивала с постели, словно ничего и не было, но потом так же быстро падала, как подкошенная^18.

Дедюлин тоже рассказывал о странном человеке, который посещал Вырубову, генералу Александру Герасимову, начальнику петербургской охранки. Все это казалось Дедюлину любопытным. Он пытался разузнать что-то об этом человеке, но это ему не удалось. Дедюлин начал опасаться, что предполагаемый святой может оказаться террористом, злоумышляющим на жизнь императора. Дедюлин обратился к Герасимову, который никогда не слышал имени Распутина, и попросил его разузнать, кто этот человек. Подобный страх имел под собой основания. Крестьянка Анна Распутина, известная террористка из партии социалистов-революционеров, пыталась убить великого князя Николая Николаевича и министра юстиции Ивана Щегловитова. Ее и нескольких других террористов схватили, прежде чем они смогли осуществить свой замысел. Анна была повешена вместе с шестнадцатью другими террористами 1 марта 1908 года^19. Фамилия, социальное происхождение, время знакомства Распутина с монархом (насколько им было известно) – все это вызывало подозрения и казалось весьма опасным.

Герасимов запросил информацию из Сибири. В мемуарах он писал, что получил документы, в которых описывалась беспутная жизнь Распутина – воровство, пьянство, соблазнение женщин. Он узнал, что Распутина не раз сажали в тюрьму и что ему пришлось бежать из родной деревни. (Конечно, это неправда. Мемуары Герасимова явно конъюнктурны^20.) В то же время агенты Герасимова следили за Распутиным в Петербурге. И им представилась та же картина. В мемуарах он описывает Распутина грубым и распутным злодеем. В конце концов Герасимов сделал вывод о том, что Распутина «на пушечный выстрел» нельзя подпускать к императорскому двору.

Свои соображения Герасимов изложил премьер-министру Петру Столыпину. Судя по его мемуарам, ему удалось убедить Столыпина поговорить о Распутине с царем, что тот и сделал во время следующей же встречи. Но Николай сказал Столыпину, что Распутин – это не его дело. «Но почему он вас так заинтересовал? – спросил Николай. – …Это Мое личное дело, ничего общее с политикой не имеющее. Разве Мы, Я и Моя Жена, не можем иметь Своих личных знакомых! Разве Мы не можем встречаться со всеми, кто Нас интересует?»

Столыпин был тронут наивностью царя. Он попытался объяснить Николаю, что русский монарх не может поступать по своему желанию даже в личной жизни, поскольку он является воплощением самой России, на него устремлены взгляды всех его подданных, и поэтому он никогда не должен быть связан с тем, что может повредить его образу и духовному авторитету престола. Николай внял этим словам и пообещал никогда больше не встречаться с Распутиным. Столыпин уехал в полной уверенности в том, что открыл царю глаза на опасность общения с Распутиным и что царь поведет себя соответственно. А вот Герасимов не был в этом так уверен. Он приказал агентам усилить слежку. Конечно, Распутин не только не прекратил общения с Вырубовой, но еще и продолжал встречаться в ее доме с императрицей.

В это время Николай попросил Дедюлина и своего адъютанта, полковника Александра Дрентельна, встретиться с Распутиным и составить мнение о нем. Оба высказались о нем весьма критически. «Это умный, но лукавый и лживый мужик, обладающий к тому же некоторой долей гипнотизма, которой он и пользуется»21.

Герасимов обратился к Столыпину с предложением запретить Распутину появляться в столице – поскольку Столыпин был министром внутренних дел (он занимал два самых важных министерских поста одновременно), он вполне мог это сделать. Столыпин неохотно согласился. Но Распутин как-то узнал об этом плане и начал действовать первым. Он стал ночевать в домах своих высокопоставленных поклонников и на шаг опережал агентов Герасимова. Однажды, вернувшись в Царское Село, он сумел проскользнуть мимо агентов полиции на вокзале, прыгнул в ожидавший его автомобиль великого князя Петра Николаевича и уехал. Агенты выслеживали его у дворца великого князя три недели, но от губернатора Тобольска узнали, что Распутин недавно приехал в Покровское. Кто-то явно помог ему ускользнуть^22.

Действия Столыпина и Герасимова стали первым серьезным испытанием для положения Распутина при дворе. И первой его серьезной победой.

Встречи с Распутиным продолжались. 17 августа 1908 года Николай записал в дневнике, что вернулся в Петергоф в 18.30 и застал Александру за разговором с Распутиным^23. Это удивительное откровение. Распутин и Александра встречались наедине, во дворце, без царя – а его это совершенно не беспокоило. О чем думала Александра? Как она могла не понимать, что об этом пойдут грязные слухи? Подобные встречи не могли не вызвать подозрений у придворных, и об этом могло стать известно повсеместно. Николай же не испытывал ни гнева, ни тревоги, ни разочарования в жене. Он просто радовался, что приехал достаточно рано и сумел застать их обоих.

Следующая встреча с Распутиным произошла 19 ноября, на этот раз в доме Вырубовой, где они общались довольно долго. По отъезде Распутин написал императорской чете утешительное письмо:

«Я спокоен, вы узнаете мудрость от меня, но потом будут разные напасти, только тогда вы будете готовы, вы увидите это и поймете»24.

«Чего любишь – там бывают скорби, и Бог то отбирает, потому что вы сильнее, когда были детки и по-детски плавали, то Он по-детски на вас смотрел, а когда сделались сильнее и мужественнее в духовной радости, то Господь послал страшек и поворотил на радость и всей земле на славу»25.

В Рождество Николай и Александра вместе с Распутиным зажгли елку в доме Вырубовой и были там до полуночи. «Было очень приятно», – записал Николай^26. В тот год у Вырубовой была и сестра Николая, Ольга. Ей вечер показался менее приятным:

«Похоже, Распутин был рад моему приходу. После того как хозяйка вместе с Ники и Алики отлучились из гостиной на несколько минут, Распутин поднялся, обнял меня за плечи и начал гладить мне руку. Я отодвинулась от него, ничего не сказав. Я просто встала с места и присоединилась к остальным. Этим человеком я была сыта по горло. Я невзлюбила его еще больше, чем прежде. Хотите – верьте, хотите – нет, но, вернувшись в Петербург, я совершила странный поступок: пошла к мужу в его кабинет и рассказала ему обо всем, что произошло в домике Анны Вырубовой. Он выслушал меня и с серьезным лицом посоветовал мне избегать встреч с Распутиным в будущем. В первый и единственный раз я знала, что муж прав»27.

17. «Лучше десять Распутиных…»

Двадцативосьмилетняя Анна Седерхольм была женой офицера императорской гвардии, служившего в Царском Селе. С Распутиным она познакомилась в квартире Ольги Лохтиной в январе 1906 года. При нем она сказала, что у ее мужа возникли проблемы по службе, и пожаловалась на свое тяжелое положение. «Что же, ты ожидала быть счастливой во всем в жизни? – ворчливо спросил Распутин. – Чем ты лучше других? Ты близка к Богу». Лохтина стала приводить Распутина к Седерхольмам вместе с другими его поклонниками, среди которых были Сана Пистолькорс и Зина Манчтет. Во время этих визитов Распутин читал им Библию и говорил о религии.

Седерхольм почувствовала, что Распутин хочет сделать ее членом его кружка. Она была заинтригована, но настроена скептически. Вскоре в этот круг вошли Вырубова и няни детей Романовых: Анна Уткина, Александра Теглева (Шура) и Мария Вишнякова. Уткина и Теглева чувствовали себя неловко и не понимали, что делать и говорить. Но Вишнякова, по словам Седерхольм, вела себя иначе. Она явно верила в Распутина, считала его святым и не сомневалась в его способности сохранить здоровье Алексея^1. Многое из того, что она говорила, казалось Седерхольм странным. Лохтина целовала Распутину ноги. Однажды она настолько возбудилась, что заявила, что видит ауру вокруг него. «Он преобразился, – рыдала Лохтина. – Он преобразился. Он Христос!» Седерхольм позвонила Вырубовой и попросила ее приехать, чтобы собственными глазами увидеть происходящее. Вырубова ответила уклончиво, сказала, что занята. Седерхольм показалось, что Вырубова не хотела быть связанной с этой ситуацией.

В мае 1909 года императрица решила отправить группу женщин в Покровское, чтобы посмотреть, как живет Распутин, и убедиться в его святости^2. Поехали Вырубова, ее горничная, престарелая мадам Орлова, Анна Уткина и женщина по имени Елена, дочь священника, которая познакомилась с Распутиным во дворце. Мария Вишнякова тоже отправилась в Покровское. Вырубова приехала к Седерхольм и сказала, что императрица хочет, чтобы она тоже поехала. Александра даже предложила оплатить ее расходы. Анна неохотно согласилась. Вырубова сообщила Анне, что императрица очень рада ее решению, и по возвращении ее ожидает царская милость.

Поездом женщины доехали до Перми, где встретились с Распутиным, и дальше он поехал вместе с ними. Он много говорил о мироточащей иконе Казанской Богоматери, которая хранится в его доме. В Екатеринбурге они пересели на другой поезд. В одном купе ехали Распутин, Елена и Седерхольм, в другом – Вырубова, Орлова и Уткина. (В каком купе ехала Вишнякова, нам неизвестно.) Елена, которая, по словам Седерхольм, пребывала в состоянии «религиозного экстаза», была счастлива близостью к Распутину. Анна ее чувств не разделяла. Распутин и Елена поднялись на верхние полки и устроили там «ужасную возню». Седерхольм потребовала, чтобы Елена спустилась, но та отказалась, сказав, что ей и там хорошо. Седерхольм уснула под звуки возни над головой. Ночью она проснулась от испуга – она ощутила на лице прикосновение жесткой бороды. Анна вскочила, закричала и потребовала, чтобы он объяснил, в какой из святых книг он прочел, что подобное поведение допустимо. Распутин ничего не ответил и вернулся на верхнюю полку, оставив Седерхольм в покое на все время поездки. На следующее утро Анна рассказала Уткиной и Вырубовой о произошедшем, но они не отнеслись к ее словам серьезно. Вырубова сказала: «Он пришел к тебе, чтобы общаться с духом. Это Божественный акт».

В Тюмени было решено далее ехать в повозке. Управлять ею должен был Распутин. Дорога была ухабистой и пыльной. Немолодая Орлова всю дорогу жаловалась. Распутин злился: «Зачем только я согласился взять ее с собой!» В Покровское они приехали в два часа утра. Женщины поднялись наверх и легли спать на матрасах, постеленных на пол, при свете лампад возле икон.

Утром Распутин велел Седерхольм идти купаться на реку. Когда она мылась, появилась женщина с ведрами. «Откуда ты, милая?» – спросила она. Седерхольм сказала, что вместе с другими женщинами приехала навестить Распутиных. Женщина посмотрела на нее с сожалением, схватила ведра и ушла. Седерхольм почувствовала, что не все в деревне любят их хозяина.

В тот же день Распутин отправился в баню с Прасковьей и Еленой. Жена мыла его, а Елена сидела в предбаннике на скамье. Тут к женщинам, оставшимся дома, прибежала Вырубова и велела быстро собираться, потому что у Распутина было видение, и он будет проповедовать. Уткина заплакала и сказала, что не хочет идти, Вырубова пыталась ее уговорить, но потом бросила. Слушать Распутина не пошел никто. Когда группа вернулась из бани, они выпили чая наверху, а потом вместе с двумя «братьями во Христе» Распутина отправились в деревенскую церковь. На улице Распутин вручил каждой женщине платок, и Вырубова сфотографировала всех на память. Главная трапеза дня состояла из белых булок с изюмом и вареньем, кедровых орешков и пирога с рыбой. Распутин велел Седерхольм сесть на дальнем конце стола. Она почувствовала, что ее настороженность ему не нравится. Ее поразило поведение Распутина за столом. Он руками разламывал еду на кусочки и облизывал ложку, прежде чем положить ею еды кому-то еще.

Реакция на поведение Распутина за столом у многих была сходной. Он никогда не пользовался салфеткой и столовыми приборами, ел, как крестьянин, всегда руками. Жирные руки он затем облизывал или вытирал о скатерть. Он громко прихлебывал и чавкал, в бороде застревали частицы еды. Один журналист рассказывал, что видел, как Распутин обращался с яблоком и ножом. Он взял нож и срезал с яблока верхушку, затем отложил нож, руками разломал яблоко на куски и раздал всем присутствовавшим. Многие видели в этом поведении осмысленную стратегию. Протоиерей Иоанн Восторгов рассказывал, что когда-то пытался научить Распутина вести за столом прилично, но Распутин понимал, что грубое поведение является важным элементом его привлекательности. Превратившись в джентльмена, он лишится своего колорита. Восторгов утверждал, что Распутин был слишком умен, чтобы не понимать, что сила его заключена в умении быть «первым человеком на деревне, а не вторым в городе»3.

День в Покровском закончился песнопениями – Седерхольм отметила, как Распутин размахивал руками, словно дирижировал. Затем все молились перед чудотворной мироточащей иконой Казанской Богоматери. Распутин начинал молитву, а женщины повторяли слова за ним. Молился он истово, кланялся и крестился – поначалу медленно, а потом все быстрее и быстрее. Седерхольм не увидела ничего, что подтверждало бы хлыстовство Распутина. На следующий день они отправились на лодке на реку Тура (Вырубова страшно боялась перевернуться и утонуть) и выловили много рыбы.

К приезду группы Ольга Лохтина уже находилась в Покровском. Она отправила в Петербург телеграмму с рассказом о том, как они отмечали Троицу – важный русский религиозный праздник, когда крестьяне украшают свои дома и церкви цветами, травами и березовыми ветками: «Сегодня я чувствовала себя превосходно и могла писать и говорить девять часов. Отец Григорий дал мне, Зине, Мери [Вишняковой] и Лене побеги фикуса и веточки в полдень 19 мая, чтобы мы отнесли их в церковь в Покровском». К телеграмме Лохтина приложила список реликвий, сохраненных ею за время пребывания:

1) Листья с березовых веток. 1909 7 мая.

2) Цветок черемухи из сада дома Гр. Еф. в Покровском. Он сам дал их нам.

3) Скорлупки семечек. Гр. Еф. лузгал их и положил на стол передо мной – 2 половинки.

4) Волоски из бороды Гр. Еф^4.

Седерхольм не собиралась собирать волосы Распутина. Она опасалась, что ее отношение испортит поездку для других. Ей казалось, что именно в этом и кроется причина странного поведения Вырубовой. «Вырубова в Покровском очень нервничала. Она боялась чего-то и была не в себе. Распутин был в плохом настроении. Явно из-за меня». Жена Распутина не раз говорила ему: «Ах, Григорий, ты попусту тратишь время с ней!», имея в виду Седерхольм. Прасковья же показалась Анне «очень доброй». Она тепло их приняла и вела себя как истинная хозяйка дома. Женщины пробыли в Покровском три дня и уехали домой. В дороге Распутин пытался поцеловать Седерхольм, она ударила его, и он больше не повторял попыток. К этому времени Анна окончательно убедилась, что он – не святой человек. И все же даже она признавала в нем дар ясновидения. Однажды она была свидетелем того, как ему принесли фотографию нескольких человек, ему не знакомых. Распутин посмотрел на фотографию, потом указал на некоего «господина Х.» и сказал: «Этот человек не верит в Бога». Он был прав, потому что человек этот был атеистом. Седерхольм не видела логического объяснения такой прозорливости.

Вернувшись в Петербург, Седерхольм написала императрице благодарственное письмо, в котором говорила, что Распутин не заслуживает царственного доверия. В подробности она вдаваться не стала, сказав, что это для нее слишком тяжело, но добавила, что ее слова может подтвердить мадам Орлова. Впрочем, Орлова оказалась более осторожной и отказалась подтвердить слова Седерхольм. В разговоре с императрицей она сказала, что Анне не понравилось в Покровском, потому что она была слишком «нервной». Тогда Седерхольм попросила Уткину поговорить с Александрой. Та тоже перепугалась и сделала вид, что ничего не понимает. Но Вырубова рассказала Александре о реакции Анны на Распутина. Впрочем, императрица приписала подобные чувства непониманию «невинности и наивности народа, святой наивности». Вырубова не оставила своих попыток убедить Седерхольм в святости Распутина, но ей это не удалось. Седерхольм не желала иметь с ним ничего общего.

Через несколько лет Вырубова снова приехала в Покровское, на сей раз с Муней, Любовью Головиной и баронессой Икскуль фон Гильденбанд. Муня была тронута честной простотой жизни Распутиных. Дамы посещали друзей и родственников Распутина, ловили рыбу в Туре и пили бражку – домашнее пиво, от которого у дам кружилась голова. Прасковья показалась Муне «серьезной и приятной женщиной» и очень гостеприимной. Когда Любовь рассказала ей о том, как Распутин отговорил Муню от монастыря, Прасковья ответила:

«Вот поэтому Григорий и покинул нас, чтобы заботиться о всех вас! И о маленьком Алеше, он же так болен. Если бы его [Распутина] не оказалось рядом, то что случилось бы? Но, тетя Люба, правда ли, что есть злые люди, которые управляют всем и готовятся кричать против нашего дорогого императора и все такое и всегда обвиняют Григория во всем? Скажи им прекратить, скажи им, это против Божьей воли!»

Муня уехала из Покровского, полная ярких впечатлений. Она чувствовала, что теперь лучше понимает, что имел в виду Распутин, когда говорил: «Простота от Бога, человек должен быть прост как дитя, чтобы войти в Царствие Небесное». Слова были взяты из Библии, но ожили они для нее только после поездки в Покровское^5.

Распутин провел в Санкт-Петербурге около месяца, а потом снова вернулся в Сибирь с Феофаном. 17 февраля 1909 года они вместе побывали у Николая и Александры в Царском Селе. Повод был счастливым: в тот день Феофана назначили ректором Санкт-Петербургской духовной академии^6. Чуть позже, в том же месяце, Феофана назначили епископом Симферопольским. Некоторые видели в таком возвышении Феофана влияние Распутина. Было замечено, что царская чета попросила его стать их духовником 13 ноября 1905 года, через несколько дней после первой встречи с Распутиным^7. В следующий раз Распутин и Феофан приехали во дворец 6 июля. Вместе с ними был старец Макарий из Верхотурья. Позже Вениамин утверждал, что Распутин специально привез Макария в Петербург, чтобы показать Николаю и Александре, с какими добрыми и благочестивыми людьми он дружит, и положить конец клевете и пересудам вокруг него^8. Мы не можем этого ни подтвердить, ни опровергнуть. Вскоре после посещения дворца все трое отправились в Верхотурье. Там они сфотографировались, и Распутин с Феофаном отправились в Покровское^9.

По дороге в Санкт-Петербург Феофан расстался с Распутиным и в одиночку отправился в Дивеевский монастырь в Сарове, как и в прошлом году. Он молился в одиночестве в келье святого Серафима. Он пробыл там так долго, что монахи стали беспокоиться, не случилось ли с ним чего. Феофан молился так усердно, что потерял сознание. Придя же в себя, он не мог объяснить братии, что с ним случилось. Через восемь лет после этого Феофан рассказал Комиссии, что удалился в келью молиться Богу и святому Серафиму, чтобы они помогли ему понять Распутина. И там ему открылась истина: «Распутин […] был на ложном пути»10.

Вернувшись в Петербург, Феофан пригласил Распутина на встречу. К ним присоединился Вениамин. Они стали расспрашивать Распутина о его подозрительном отношении к женщинам (походы в баню, поглаживания и поцелуи). Все это они видели сами и слышали слухи, так что игнорировать подобное больше было нельзя. (Надо сказать, что «аскетизм» Феофана был настолько силен, что он отказывался даже пожимать женщинам руки или ехать с ними в одном купе в поезде.) Распутин признался в том, что действительно ходил с женщинами в баню, на что ему было указано, что, с точки зрения святых отцов, это недопустимо. Распутин пообещал больше так не поступать. На этом они расстались. Позже Феофан говорил, что они не осуждали Распутина – ведь он был простым крестьянином, а они читали, что в Олонецкой и Новгородской губернии подобное поведение было широко распространено и не свидетельствовало о моральном разложении, а являлось одной из особенностей патриархального образа крестьянской жизни. «Кроме того, из жития святых Симеона и Иоанна видно, что оба они ходили в баню намеренно весте с женщинами, – заявил Феофан Комиссии, – и что за это их поносили и оскорбляли, а они тем не менее были великими святыми». Распутин говорил Феофану, что поступает так, чтобы проверить себя, убил ли он свои страсти. Феофан ответил, что это опасно: «На это способны только великие святые, а он, поступая так, находится в самообольщении и стоит на опасном пути»11.

Летом по возвращении Феофан и Вениамин пригласили к себе Распутина во второй раз. До них дошли слухи о непристойном поведении Распутина, и на сей раз они обвинили его в «духовном заблуждении». Более всего внимание Феофана привлекли рассказы о том, что Распутин якобы учит своих последовательниц не исповедоваться в грехе супружеской измены, говоря, что их не поймут, и от этого им будут только неприятности. «Феофан – простец, – якобы говорил женщинам Распутин, – и не поймет этих таинств, осудит их, тем самым осудит Святого Духа и совершит смертный грех»12. Феофан и Вениамин сказали Распутину, что у него остался последний шанс изменить свое поведение, иначе они прекратят с ним всякие связи, публично отрекутся от него и сообщат обо всем царю. Позже в прессе сообщалось (по-видимому, со значительным преувеличением), что Феофан сказал Распутину: «Не приближайся ко мне, сатана, ибо ты не блаженный, но обманщик»13. Пораженный Распутин, по словам Феофана, упал наземь и заплакал. Он признался, что совершал ошибки, и обещал измениться, отречься от мира и подчиниться власти Феофана. Удовлетворенные подобной реакцией, Феофан и Вениамин предложили Распутину помолиться с ними.

Но вскоре Феофан узнал, что Распутин и не думал отрекаться от мира или менять свое поведение. Ему сообщили, что Распутин предпринял меры, чтобы защититься от него, поэтому Феофан решил напрямую поговорить с царем. Но когда он прибыл во дворец, встретил его не царь, а Александра с Вырубовой. Феофан беседовал с ними около часа, пытаясь доказать императрице, что Распутин пребывает в духовном заблуждении. Александра его не слушала, твердила, что все это ложь и клевета. Феофан был убежден, что Распутин предупредил императрицу, и она была готова к этому разговору. После этого Феофан встречался с Распутиным лишь однажды и только для того, чтобы назвать его обманщиком прямо в лицо. Распутин написал ему письмо, в котором просил прощения и стремился к примирению, но Феофан ему не ответил.

По-видимому, этим летом Феофан поделился своими соображениями с Антонием (Вадковским), Санкт-Петербургским митрополитом и одним из влиятельнейших служителей Церкви. В августе Антоний, убежденный в том, что тревоги Феофана обоснованны, начал видеть в Распутине проявление нездорового увлечения высшего общества мистицизмом. То же отношение разделял новый глава Синода Сергей Лукьянов (18 февраля 1909 года). Николай и Александра были недовольны назначением Лукьянова, поскольку он, как и Столыпин, уже давно хотел вывести Распутина на чистую воду. С помощью Антония Лукьянов собрал на Распутина компрометирующие материалы и передал их Столыпину, который во второй раз попытался открыть императору глаза, но безуспешно. Антоний с молчаливого согласия Лукьянова перепечатал в столичной религиозной прессе несколько направленных против Распутина статей из центральных газет^14.

Летом 1909 года Распутин редко виделся с Николаем, Александрой и их детьми. Осенью царская семья покинула Петербург и уехала в Крым, в Ливадию. В начале октября Николай, оставив семью, уехал в продолжительную поездку. Встревоженная Александра писала ему: «Мое милое сокровище, мой любимый, благослови и храни тебя Господь. Молитвы Гр. охраняют тебя в твоем путешествии, его заботам я предаю тебя»15.

Осенью Распутин провел несколько недель в петербургской квартире писателя, редактора либерального журнала «Русское богатство», бывшего революционера и борца за права человека Владимира Короленко и его жены, радикальной народницы, Евдокии Ивановской, на Кабинетской улице^16. Неизвестно, жили ли в это время в этой квартире сами супруги Короленко (после 1900 года они жили преимущественно в Полтаве). Впрочем, это неважно. Распутин не обращал внимания на партийную принадлежность и свободно заводил дружбу с людьми самых разных политических убеждений. В ноябре Распутин отправился в Саров, где встретился с Гермогеном. Вместе они поехали в Царицын к Илиодору. Взгляды Илиодора были настолько экстремистскими, что породили для него проблемы сразу по окончании Петербургской духовной академии. В 1907 года Синод перевел его из Почаевской лавры в Житомир и поместил под личный надзор отца Антония (Храповицкого). Там он провел меньше года и был переведен в Царицын, где его назначили миссионером-проповедником в монастырь Святого Духа под надзор Гермогена, который тогда был епископом Саратова. Царицын, по-видимому, был избран по причине минимального еврейского населения. Впрочем, Илиодору было все равно. В Царицыне он обрушил свой гнев на местных журналистов, священников, купцов и чиновников^17. Об этом периоде он писал так: «Я превратился в чудовище отваги»18.

Широкую известность Илиодор приобрел в августе 1908 года после ожесточенной стычки с полицией прямо в монастыре. После этого губернатор Саратова обратился к Столыпину с просьбой перевести Илиодора из Царицына, но на защиту его встали Гермоген и другие церковнослужители. Илиодор остался. В конце ноября 1908 года после ряда выступлений против Столыпина Синод приказал перевести его в Минск. Илиодор подал апелляцию, и решение было отложено до весны 1909 года. Гермоген защищал Илиодора изо всех сил. Он посоветовал ему отправиться в Петербург и просить помощи у Распутина, потому что никто другой не хотел выступать в его защиту. Они встретились 16 апреля в доме Вырубовой, и императрица заставила Илиодора пообещать не нападать больше на царских министров, слушаться Распутина и подчиняться ему. «Да смотрите, слово отца Григория, нашего общего отца, спасителя, наставника, величайшего современного подвижника, соблюдите, соблюдите […] вы его, наставника и учителя, слушайтесь во всем, всем»19. Конечно, верить Илиодору нельзя, но, по его словам, императрица сказала ему именно это. Распутин победил. Николай отменил решение Синода, и Илиодору было дозволено остаться. «Он был как ангел, – писал Илиодор о Распутине после его вмешательства, – правая рука моего Спасителя»20. Безумный монах вернулся в Царицын еще более оголтелым, чем раньше.

Гермоген и Распутин приехали в Царицын в начале ноября и провели там весь месяц. В 1912 году Илиодор писал, что во время этого визита Распутин однажды забрался в спальню двадцатидевятилетней монахини Лебедевой, жившей в доме купца, и мучил ее четыре часа^21. Он утверждал, что узнал об этом значительно позже, иначе сразу бы порвал с Распутиным. Но верить словам Илиодора нельзя.

В конце ноября Распутин и Илиодор уехали из Царицына в Покровское, а Гермоген вернулся в Саратов. Пока они ехали по Сибири, Распутин рассказывал Илиодору о своих отношениях с Николаем и Александрой: «Царь и царица становились предо мною н колени и целовали мои ноги. Государь называет меня Христом. Императрица во всем слушается меня. Когда я прихожу, она кладет голову на плечо мне. Я беру ее на руки свои, жму ее и на руках ношу ее. Я хожу по дворцу, как по своему дому»22. Слова Илиодора – чистая фантазия, как и описание его пребывания в Покровском, где он утверждал, что Распутин посылал в его комнату Печеркиных, чтобы они занимались с ним сексом, и уговаривал стать хлыстом. Илиодор поносил сына Распутина, Дмитрия, называл его ленивым, распутным и порочным. По словам Илиодора, Распутин похвалялся перед ним рассказами о своих оргиях, тем, что занимался сексом с Вырубовой и другими в банях, а однажды в келье Макария в Верхотурье несколько женщин обнимали его своими обнаженными ногами. Илиодор утверждал, что «его половой член не действовал», и все же Распутин каким-то образом ухитрялся заниматься сексом с огромным множеством женщин^23.

Более достоверными кажутся рассказы Илиодора о том, как Распутин показывал ему сшитую императрицей рубашку и письма, полученные от нее и ее детей, а также от нескольких великих князей и княгинь. Илиодор умолял Распутина отдать ему эти письма, и Распутин отдал, кроме одного письма от Алексея. Эти письма вскоре стали причиной колоссального скандала. В последний вечер в Покровском Илиодор встретился с отцом Остроумовым, по-видимому, против воли Распутина. Как пишет Илиодор, Остроумов называл Распутина злодеем, развратником и пьяницей. На следующий день, 28 декабря, Распутин и Илиодор покинули Покровское. Илиодор более никогда не бывал в доме Распутина. Никто из них не знал, что полиция тайно следила за ними в Покровском. Об их отъезде было сообщено наверх. Полицейские пытались собрать информацию о цели приезда Илиодора. Согласно документам из тюменского архива, Илиодор приехал в Покровское, обещая пожертвовать 20 тысяч рублей на задуманную Распутиным новую церковь^24. Впрочем, никаких денег никто так и не увидел.

На Рождество Распутин и Илиодор вернулись в Царицын. 12 января Распутин уехал в Петербург, и Илиодор организовал ему роскошные проводы, на которых присутствовали полторы тысячи поклонников того, кого Илиодор называл «братом Григорием». На вокзале Илиодор сказал, что ему жаль расставаться с Григорием, а те, кто не пришел слушать его рассуждений о «Божьем слове», «атеисты, злодеи, наши враги и враги православной христианской веры». Толпа провожала Распутина с пением «Многая лета»25. Вечером Распутин уехал в Петербург. Позже Илиодор писал, что именно тогда, в последние месяцы 1909 года, начал сомневаться в Распутине.

Если верить Илиодору, то причиной сомнений стало всеобщее публичное признание Распутина. В «Святом черте» Илиодор писал, что в конце 1909 года молился, чтобы Господь разъяснил ему, ангел ли Распутин или дьявол. «Воплощенный дьявол» – таким был ответ^26.

Как пишет Павел Курлов, товарищ министра внутренних дел с 1909 по 1911 год (и генерал-лейтенант с 1910), в конце 1909 – начале 1910 года Столыпин получил приказ (Курлов не уточняет, от кого) прекратить полицейский надзор за Распутиным. Приказ этот Столыпин передал Курлову для исполнения. Через несколько дней Столыпин пригласил Курлова в свой кабинет, где ему предстояла встреча с Распутиным. Столыпин хотел, чтобы Курлов составил свое мнение об этом человеке. Притворившись, что изучает какие-то документы в углу кабинета, Курлов внимательно прислушивался к разговору, который продолжался больше часа. Распутин пытался убедить Столыпина в том, что его обвиняют ложно, а на самом деле он – всего лишь смиренная, безвредная душа. Столыпин почти ничего не говорил. При расставании он сказал Распутину, что если все это правда и его поведение достойно, то у него нет оснований беспокоиться насчет полиции. Когда Распутин ушел, Столыпин спросил у Курлова, что он думает. Курлов сказал, что Распутин принадлежит к определенному типу хитрых, расчетливых русских крестьян, но он не показался ему шарлатаном. «Тем не менее, – ответил Столыпин, – нам нужно найти способ справиться с ним». (Точность и незаинтересованность курловской оценки вызывает сомнения. Генерал Герасимов, который и установил полицейский надзор за Распутиным по приказу генерала Дедюлина, был убежден, что своим назначением в 1909 году Курлов обязан влиятельным друзьям Распутина, и именно под его влиянием Распутина не выслали из столицы в конце 1909 года^27.)

Столыпин не оставил никаких воспоминаний о Распутине, поэтому мы можем судить о его отношении только по воспоминаниям других. Вот что сказал Столыпин Михаилу Родзянко:

«Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, произносил какие-то загадочные и бессвязные изречения из Священного Писания, как-то необычайно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение к этой гадине, сидящей против меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что он на меня производит какое-то довольно сильное, правда, отталкивающее, но все же моральное впечатление»28.

Мария Бок, дочь Столыпина, тоже вспоминала об общении Распутина с ее отцом. Летом 1911 года, незадолго до его убийства, она попросила его рассказать об этом.

«Услышав имя Распутина, мой отец болезненно сморщился и сказал с глубокой печалью в голосе: “Ничего сделать нельзя. Я каждый раз, когда к этому представляется случай, предостерегаю государя. Но вот что он недавно мне ответил: «Я с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы». Конечно, все дело в этом. Императрица больна, серьезно больна; она верит, что Распутин один на всем свете может помочь наследнику, и разубедить ее в этом выше человеческих сил”»29.

Говорят, что Николай сказал Столыпину: «Я знаю и верю, Петр Аркадьевич, что вы мне искренне преданы. Быть может, все, что вы мне говорите, – правда. Но я прошу вас никогда больше мне о Распутине не говорить. Я все равно сделать ничего не могу»30. Слова Николая об истериках императрицы не остались достоянием одного премьер-министра, но быстро распространились при дворе. Русский царь позволил подчинить правление империей страху перед собственной женой.

Василий Шульгин поверить не мог в то, что происходило на его глазах.

«И вот этот страшный узел… Государь оскорбляет страну тем, что пускает во дворец, куда доступ так труден и самым лучшим, уличенного развратника. А страна оскорбляет государя ужасными подозрениями… И рушатся столетние связи, которыми держалась Россия…И все из-за чего? Из-за слабости одного мужа к одной жене…»31

Часть третья

Скандалы. 1910–1911

18. Скандалы в детской

В первые два месяца 1910 года Распутин часто виделся с Николаем и Александрой – семь раз в январе, четыре раза в феврале. Обычно Распутин приезжал к ним вечером и не всегда виделся с ними обоими. 19 января, к примеру, Николай записал в дневнике: «Сделал хорошую прогулку с Дмитрием. До обеда поиграл с ним в пирамиду. В 9 1/2 он уехал в город. После этого к Аликс пришёл Григорий, с кот. мы долго посидели и побеседовали». Такие долгие вечерние беседы были тогда обычным делом. 27 февраля Распутин приехал во дворец попрощаться перед возвращением в Сибирь^1.

Пока Распутин находился в Покровском, местная полиция тщательно изучала его прошлое. 20 марта 1910 года капитан А. М. Поляков сообщал в Тобольск: Распутин – крестьянин слободы Покровское Тюменского уезда, сорока пяти лет, живет так же, как все крестьяне, занятые в сельском хозяйстве. Он часто ездит в европейскую часть России, где имеет высокопоставленных друзей, среди которых есть и великая княгиня Милица Николаевна. Он «пользуется уважением, материально обеспечен, его высоко оценивают. Из разных уголков России он получает значительные суммы денег от разных людей, в том числе и от высокопоставленных; среди простого народа он пользуется репутацией “праведника” и “мудреца”; иногда он отправляется в Москву и Петербург, где общается с видными священнослужителями. Весной 1907 года ее императорское высочество Гр. Д. Милица Николаевна удостоила его посещением Покровского инкогнито». Поляков не преминул упомянуть, что Распутин ведет «трезвую» жизнь^2.

В Царское Село Распутин вернулся в тот же день, когда Поляков составил свой отчет^3. Его возвращение породило напряженность между царской семьей и самыми приближенными. У дочерей Романовых появились секреты, секреты о «нашем друге». В день приезда Распутина Александра написала своей дочери, Марии, письмо с тем, чтобы она была хорошей маленькой девочкой и ничего не держала в секрете, потому что секреты не нравятся ее мамочке^4. На следующий день Татьяна написала матери письмо, в котором просила простить ее (за что, она не написала) и обещала никогда так не делать. «Я так боюсь, что С. И. может сказать Марии нечто дурное о нашем Друге, – писала она. – Надеюсь, наша няня теперь будет мила с нашим Другом».

«С. И.» – это Софья Ивановна Тютчева. К весне 1910 года Тютчева окончательно убедилась в непорядочности Распутина и в той опасности, которую он представляет. Ее серьезно беспокоило, что Распутину дозволено бывать в детской, и она не побоялась сказать об этом. Сестра Николая, Ксения, 28 марта 1910 года записала в дневнике:

«Сидели долго после с С. Д[9]. Она под впечатлением разговора с С. И. Тютчевой вчера в Царском и всего, что там творится: отношения Аликс и детей к этому темному типу Григорию, который считается чуть ли не святым, а на самом деле, говорят, просто хлыст!

Он постоянно сидит там, ходит в детскую – приходит к Ольге и Татьяне, когда они в постели, сидит, разговаривает и гладит их… От Софьи Ивановны его тщательно скрывают, и дети не смеют ей о нем говорить. Это что-то невероятное и непонятное.

Все няни под его влиянием и на него молятся. Я была совершенно подавлена этим разговором.

Обедали Ольга и я в Аничкове. Т. к. имела только одну мысль в голове, то могла говорить исключительно об этом. Но кто же может помочь? Семейству очень трудно и щекотливо. Про него ходят самые ужасные слухи»5.

По городу пошли слухи о проблемах при дворе. Хозяйка салона Александра Богданович 2 апреля 1910 года записала в дневнике, что до нее дошли слухи о том, что дворцовые слуги приходят в ужас от поведения Распутина и не понимают, почему императрица его поддерживает. Говорили, что «дрянному человеку» дозволено в любое время приходить во дворец и даже посещать императрицу в ее спальне, а царя подобное поведение не беспокоит. Богданович слышала, что во время поездки в Покровское Распутин «оскорбил» нескольких горничных Вырубовой, и одна из них сейчас беременна от него. При дворе говорили, что Распутин открыто говорит всем, что Вырубова согласилась взять этого ребенка и воспитывать его как собственного. Столь аморальному человеку, как Распутин, дозволено встречаться с царем и давать ему политические советы. Многие начали осознавать его авторитет. Граф Сергей Витте пытался вернуться во власть с помощью Распутина. «И это творится в ХХ веке! Это просто ужасно!»6

Ситуация в детской еще более осложнилась. Проблемы были связаны не только с Тютчевой, но и с Марией Вишняковой, очаровательной няней маленького Алексея, которая подпала под обаяние Распутина. Достоверной информации об этих отношениях немного, хотя все источники сходятся в том, что Вишнякова была союзницей Распутина и, вероятно, кем-то более значимым. Охранка полагала даже, что именно Вишнякова представила его при дворе^7. Но в марте 1910 года произошло нечто такое, что испортило их отношения. Мы не знаем, что именно произошло, где и когда. Илиодор утверждал, что Распутин летом 1907 или 1908 года изнасиловал Марию – либо в Верхотурье, либо в Покровском^8. Тютчева в 1917 году заявила Комиссии, что во время поездки в Покровское в 1910 году Распутин прокрался в комнату Марии и воспользовался своим положением^9. (Тютчева ошибалась; это могло произойти в 1909, а не в 1910 году). Через несколько лет после показаний Тютчевой бывшая личная горничная императрицы, Мадлен (Магдалина) Занотти, также утверждала, что Мария однажды рассказала ей о том, как Распутин ее соблазнил, хотя, по ее словам, это произошло не в Покровском, а в самом Александровском дворце. По словам Занотти, Мария называла Распутина «кобелем»10. Аналогичную историю Мария рассказала Комиссии. Она утверждала, что во время поездки в Покровское Распутин однажды ночью пробрался в ее комнату и начал целовать. С Марией случилась истерика, но он все же лишил ее девственности. По дороге обратно, по словам Вишняковой, Распутин не обращал на нее никакого внимания, предпочитая общество Зинаиды Манчтет 11.

Если Распутин соблазнил Марию во время поездки в Покровское в 1909 году, то почему она ничего не говорила об этом и не жаловалась на Распутина почти целый год?12 Возможно, она была слишком запугана или думала, что это ее вина. Скорее всего, ей казалось, что ей никто не поверит. Только в начале 1910 года, когда ее коллега Тютчева также преисполнилась недоверия к Распутину, Вишнякова решилась заговорить. Только тогда она решилась излить душу. Тютчева рассказала Комиссии и другое:

«Придя на детскую половину, я застала там полнейший переполох. Вишнякова со слезами на глазах рассказала мне, что она и другие поклонницы приняли участие в радениях. То, что она принимала за веление Святого Духа, оказалось простым развратом… Я поняла из ее рассказа, что Феофан, который был их духовником, отсылал их по своему смирению к Распутину, которого считал за Божьего старца. Распутин заставлял их делать то, что ему нужно было, выдавая себя за человека, действующего по велению Святого Духа, при этом предупреждал, чтобы не говорили Феофану, облекая это в софизмы: “Феофан – простец и не поймет этих таинств, осудит их, тем самым осудит Святого Духа и совершит смертный грех”»13.

Как бы то ни было, на этот раз Мария пожаловалась Александре на Распутина. Сказала ли она, что была изнасилована? Или принесла Александре статью о Распутине из «Петербургского листка», где печатались светские сплетни?14 Точно мы не знаем. Но что бы ни сказала Вишнякова, императрица ей не поверила. Как пишет Тютчева, Александра приказала Марии не распространять подобные слухи, которые являются работой «темных сил», стремящихся уничтожить Распутина. Императрица строго запретила Марии говорить на эту тему^15. Много лет спустя сестра Николая, Ольга, утверждала, что история об изнасиловании была чистой выдумкой. Скандал, связанный с Марией, имел место, но виновником был не Распутин, а казак из императорской гвардии, в постели которого няню цесаревича и обнаружили^16.

Занотти убеждена, что Марию уволили именно из-за того, что она рассказала о поведении Распутина императрице, но это совершенно неверно, так как Мария оставалась няней Алексея еще три года, а затем покинула дворец не из-за Распутина, но потому, что Алексей вырос и более не нуждался в няне^17. Валентина Чеботарева, в годы Первой мировой войны работавшая в дворцовом госпитале в Царском Селе и знавшая Марию Вишнякову, вскоре после Февральской революции написала в дневнике, что после «ужасной драмы» в доме Распутина в Покровском Вишнякова никогда более не была нормальным человеком. Неясно, знала ли это Чеботарева из первых рук или просто записала дошедшие до нее сплетни. В 1917 году Мария окончательно отчаялась и ушла в монастырь. Чеботарева спросила ее, любит ли она все еще Алексея, и бывшая няня ответила: «Больше, чем раньше!»18

Что бы ни произошло между Распутиным и Вишняковой весной 1910 года, нет сомнений в том, что его визиты во дворец стали источником серьезной напряженности и пересудов. Из писем Распутина к детям царской четы мы знаем, что он бывал у них в детской, и они там играли, порой даже чрезмерно активно. В феврале 1909 года он писал: «Золотые детки, я с вами живу. Миленький мой Алексеюшка и деточки, я с вами живу и часто вспоминаю детскую и там, где мы с вами валялись. С вами живу. Я скоро приеду к вам». Распутин писал царским детям короткие записки о важности веры и любви, о необходимости верить в таинственный Божественный Промысел: «Важна не власть, но вера и любовь. […] Пути Божии неисповедимы; кажется дурно, а выходит свято»19. Он часто писал о красоте природы. Вот его письмо к Марии: «Дорогая жемчужина М. Скажи мне, как ты беседовала с морем, с природой. Я соскучился о твоей простой душе. Скоро увидимся. Целую тебя крепко».

Распутин пытался утешить детей и Николая, когда Александра заболела:

«Сладкие детки […] маленькие ангелки хранят вас. И с Мамой вашей Боженька на кровати – ей весело, а нам больно, п. ч. мы смотрим не по-Божьему, а по-своему. А Мама лежит с ангелками, она и радуется, а нам горе. Папочка, не скучай! Маме приятно, а потом, она долголетняя, еще маленько-то, совершенно здоровая». (В начале 1909 года Александра писала Ольге о том, что бог посылает нам болезни «во благо», и мы должны знать это и верить, что с нами все будет хорошо. Господь знает наше время, поэтому нужно запастись терпением. В конце письма она добавила, что будет «очень счастлива», как только сможет снова увидеть «нашего Друга»20).

И в письмах к детям, и в письмах к их родителям Распутин делит мир на истинных христиан и их врагов, «мы против них» («Весь мир проклинает, но мы укрыты под рукой Христа – под любовью»), и в то же время проповедует терпимость ко всем религиозным убеждениям («Каждая вера от Бога, не должно никогда ругать другую веру»). В письмах он хвалит «Олю» (так он называл Алексея) – и вот пример, письмо, написанное весной 1909 года:

«Оля (Алексей) будет торжествовать у них, потому что Оля будет очень следить за примером, вот: что не от сего созданье, как не было такого царя и не будет.

Взгляд его похож на Петра Великого, хотя и была премудрость у Петра, но дела его были плохие – сказать: самые низкие. Сам Господь сказал: “Много вложу и много взыщу”, премудрость его познаем мы, а за дела будет судить сам Бог. А ваш Оля не допускает до себя никаких разных смущений, если ему не покажет пример. […] Алексея очень в душе имею, дай ему расти, кедр ливанский, и принести плод, чтобы вся Россия этой смокве радовалась»21.

Распутин учил Алексея черпать силу в жизни Христа: «Дорогой мой Маленький! Посмотри-ка на Боженьку: какие у него раночки. Он одно время терпел, а потом стал так силен и всемогущий – так и ты, дорогой, так и ты будешь весел и будем вместе жить и погостить»22. Иногда Распутин писал отдельно девочкам – например, Ольге в 1909 году:

«Тишина у Бога – Мы любим Бога и любовь кроткая. Ольга, молись, чтобы свет воссиял над вашим домом и порадовал.

Милые нищие и радость их неизмерная. Мы все нищета, а кто себя не считает нищим, тот мучитель и себе купил ад земной. Еще не умер, а купил ад на земле».

Примерно в то же время он писал Марии: «Ма. Дорогая, не бойся врагов, потому что с тобой Бог и я. Вот потому и бесятся и отстраняются язычники – и ты всегда будешь девой, поэтому мир тебе. Не звук, а Бог. А кто с Богом – для тех не страшен. А кто и помнит Бога, а людей боится – у тех Бог не в крепость»23.

Сохранилось несколько писем к Татьяне:

«Таня, Таня, где, где в Покровском я дома и я вижу тебя, мой дружочек, ты не кричала мне громко, и я не слышал и не получал твоих телеграмм, но, мой дружок, дружочек, я скучаю по тебе. Наш маленький Бог на небесах, и ты в Крыму, ты далеко. Дорогой Бог с нами и в нас, и мы не видим, но случится скоро, и наш дорогой маленький Бог придет к нам. […]

Дорогой дружочек, сейчас, как раньше, я с тобой, даже в этот момент я с тобой в моих мыслях, твоя жизнь любви бьет ключом и питает надежду в высшем Творце. Господь будет с тобой.

День твой, собранный от любви, и радуются ангелы. Пусть любовь служит крепостью»24.

Александра безоговорочно верила в Распутина и считала, что он благотворно влияет на детей. Однажды она написала старшей дочери Ольге: «Прежде всего, помни, что ты должна быть всегда хорошим примером младшим, только тогда наш Друг будет тобой доволен»25. Иногда Николай и Александра вместе с Распутиным приходили посмотреть на детей в детской. По крайней мере, однажды Распутин оставался с Ольгой наедине – и Александра была этому очень рада. Дети тоже явно радовались гостю. 8 июля 1909 года, когда Николай был в отъезде, Ольга с восторгом написала ему, что вечером к ним приходил Григорий. «Мы все так чудесно радуемся его еще раз увидеть…»26.

Последний руководитель Петроградской охранки, генерал-майор Константин Глобачев, который и организовал слежку за Распутиным, отмечал, что его отношения с царской семьей всегда были «абсолютно подобающими», но это всего лишь слова. Дела же говорили сами за себя^27. Со временем слухи становились все более безобразными и невероятными. В 1912 году газета эсеров «За народ!» написала, что Распутин пытался соблазнить Ольгу, но его спугнули гвардейские офицеры^28. Во время войны ходили слухи о том, что Распутин насиловал девочек. И слухам этим верили даже те, кто должен был знать его лучше. Один русский генерал описал в дневнике слух (впрочем, даже он счел его невероятным) о том, что великая княгиня Татьяна беременна от Распутина^29.

Хотя Тютчева знала, что эти слухи безосновательны, ей не нравилось, что Распутина допускают в детскую. Крестьянину с сомнительной репутацией не следовало бывать в личных комнатах царских дочерей-подростков. Репутацию (и тела) девочек следовало охранять со всей тщательностью. И в этом она была права. Узнав от Вишняковой о том, что произошло в Покровском, Тютчева решила действовать – другого выхода она не видела. Она отправилась к Александре. Хотя императрица слушать ее не захотела, император решил все же разобраться. На следующий день он вызвал Тютчеву к себе. Вот что она рассказала Комиссии об этой встрече:

«– Софья Ивановна, вы догадываетесь, зачем я вас позвал? Что происходит в детской?

Тогда я рассказала государю обо всем, что случилось.

– Так и вы тоже не верите в святость Григория Ефимовича? – спросил государь.

Я ответила отрицательно, на что государь заметил:

– А что вы скажете, если я вам скажу, что все эти тяжелые годы я прожил только благодаря его молитвам?

– Вы прожили их благодаря молитвам всей России, Ваше Величество, – ответила я.

Государь стал говорить, что он убежден в том, что все это ложь, что он не верит всем этим рассказам про Распутина, что к чистому липнет все нечистое, и он не понимает, что сделалось вдруг с Феофаном, который так всегда любил Распутина. При этом он указал на письмо Феофана на его столе^30.

«– Вы, Ваше Величество, слишком чисты душой и не замечаете, какая грязь окружает вас…

Я сказала, что меня берет страх, что такой человек может быть близок к княжнам.

– Разве я враг своим детям? – возразил государь…

Он просил меня в разговоре никогда не упоминать имя Распутина. Для этого я попросила государя устроить так, чтобы Распутин никогда не появлялся на детской половине. До этого царица говорила мне, что после шести я свободна, будто намекая, что мое посещение детей после этого часа нежелательно. После разговора с Государем я бывала в детской во всякое время. Но отчуждение между мною и Семьей росло…»31

Тютчева продолжала рассказывать о Распутине своим друзьям, и слухи продолжали распространяться. Вырубова вспоминала, что во время поездки в Москву родственники спрашивали ее, правда ли, что Распутин бывает во дворце практически каждый день и ему позволено даже купать детей. Пораженная Вырубова спросила, от кого они слышали такую чушь, и они ответили, что от Тютчевой. Тютчева происходила из старинной московской аристократической семьи, и при дворе она оказалась по рекомендации сестры Александры, Эллы, злейшего врага Распутина. Подобные связи сделали Москву основным центром противостояния Распутину, а со временем – и Николаю и Александре. (В апреле 1910 года Элла, явно намекая на Распутина, писала Николаю, что «не всякий свят, кто кажется таковым»32). Вырубова поняла, что даже после разговора с Николаем и Александрой Тютчева продолжала интриговать и сеять недоверие при дворе и в царской семье. Она устраивала скандалы и настраивала против Распутина других нянь, она пыталась настроить императорский двор против Александры, как ранее – против княгини Оболенской, верной и преданной фрейлины императрицы. Великие княгини жаловались матери на поведение Тютчевой, которая зашла так далеко, что пыталась настроить против нее даже собственных дочерей.

Слухи ширились, скандал развивался. Тютчева изображала из себя жертву Распутина, и многие ей верили. Она не понимала, что распускаемые ею слухи, которые диктовались искренней любовью и преданностью девочкам, в действительности вредят императорской чете и подкрепляют все то, что она пыталась остановить, поговорив с Александрой и Николаем. Пытаясь открыть людям глаза на ту опасность, какую представляет Распутин, она лишь раздувала пламя. Вырубова писала, что все ужасные сплетни о Распутине и царских детях распускала именно Тютчева, и никто более нее не виновен в том, что о царской семье распространились «чудовищные слухи»33. Камердинер императора Радциг в салоне Богдановичей в июне 1910 года говорил, что все при дворе ненавидят императрицу, а она злится на каждого, кто осмеливается сказать что-нибудь плохое о Распутине. Радциг сказал, что и Тютчеву, и Вишнякову на два месяца отослали, потому что они выступали против Распутина. Говорили, что место Тютчевой может занять Вырубова. «Бедные дети!» – записала в дневнике Александра Богданович^34.

Подруга императрицы Лили Ден считала, что причиной скандала стало вмешательство Тютчевой и ее зависть^35. Впрочем, это было только ее мнение. Для большинства Тютчева была настоящей героиней. Хотя отношения с императрицей заметно осложнились, она оставалась гувернанткой девочек еще два года.

Во время разговора с царем о Распутине Тютчева увидела на столе Николая письмо от Феофана. По-видимому, это было его второе письмо против Распутина. В письме Феофан вновь повторял, что Распутин пребывает в «духовном заблуждении», является «преступником в религиозном и нравственном смысле». Феофан предупреждал царя: Распутин – это «волк в овечьей шкуре, сектант хлыстовского типа». Феофан просил Тютчеву передать его письмо Николаю, но у нее было и без того достаточно проблем, и она отказалась. Судя по всему, Феофану помог кто-то другой. Николай сказал Тютчевой, что слова Феофана его потрясли – ведь в прошлом он всегда так тепло отзывался о Распутине^36.

Феофан получил новую информацию, которая не только подтвердила его подозрения, возникшие в прошлом году, но и представила Распутина в более черном свете, чем он подозревал. Новые известия настолько потрясли Феофана, что он заболел. У него парализовало лицо, и состояние это сохранялось несколько дней^37. Более всего его мучило то, что ни император, ни императрица этого не знают и не захотят узнать. Феофан получил письменную исповедь Хионии Берладской, одной из самых преданных учениц Распутина. Теперь же она называла его хлыстом, сексуальным маньяком, пленником собственных «бесовских прелестей». Берладская подробно описывала жестокую натуру Распутина, писала, что ему нравилось бить Прасковью и других женщин, которые жили в его доме в Покровском как заложницы. Она утверждала, что несколькими годами ранее Распутин изнасиловал ее в поезде по дороге из Петербурга в Покровское. Достоверность слов Берладской весьма сомнительна. По-видимому, она многое приукрасила для достижения желаемого эффекта. Владимир Бонч-Бруевич называет ее исповедь собранием лжи и страшных преувеличений^38. Вениамин сделал копию исповеди Берладской для Феофана, а оригинал передал митрополиту Санкт-Петербургскому Антонию (Вадковскому) и через него – царю. Как пишет Илиодор, Николай вызвал Распутина и, держа в руках тетрадь с исповедью Берладской, спросил, следует ли ему читать это. Распутин спросил царя, нравилось ли ему читать жития святых, там, где описано, как их мучили клеветники. «Нет», – ответил император, и бросил тетрадь в камин^39. Как и все, о чем пишет Илиодор, это описание вызывает серьезные сомнения.

Еще одни показания против Распутина дала Елена Тимофеева, выпускница Санкт-Петербургского духовного училища, свояченица священника Василия Спиридонова. Она была одной из первых поклонниц Распутина, и он всегда относился к ней с теплотой, называя «своей маленькой голубкой». А потом она неожиданно исчезла. Говорили, что она призналась Феофану в том, что Распутин и Лохтина насиловали ее. Феофан убедил ее уйти от Распутина и стать монахиней. Вспоминая Елену, Вырубова писала, что она была фанатичной последовательницей Распутина, но отвернулась от него не потому, что он изнасиловал ее, но потому, что стал расспрашивать о молодом студенте, в которого Елена была влюблена, в присутствии посторонних. Мы не можем точно сказать, какая из причин истинна^40.

Феофан и Вениамин попытались склонить на свою сторону Илиодора. Они показали ем исповедь Берладской и показания Вишняковой. Они писали Илиодору, что Распутин раскрылся как «истинный дьявол». По-видимому, Распутину стало об этом известно, и он написал своему другу: «Миленький мой Илиодорушка! Не верь ты клеветникам. Они на меня клевещут. А знаешь, почему? Из зависти! Вот я ближе их стоял к царям, цари меня больше любят, а их – нет. Вот они и пошли против меня, хотят свалить меня! Не верь им. Им за этот грех капут. Закроется для Феофана лазутка. Григорий»41. Илиодор остался на стороне Распутина по неизвестным причинам. Позже Илиодор писал, что побоялся присоединиться к Феофану, поскольку Распутин мог серьезно навредить ему. Но вполне возможно, что обвинения в адрес друга его просто не убедили^42. В 1910 году Илиодор во всеуслышание защищал Распутина, когда против того развернулась массированная кампания в прессе. В то время он не проявлял ни малейших сомнений в его святости.

В мае в газете «Речь» сообщалось, что после нападок на Распутина со стороны Феофана и Вениамина Илиодор «инкогнито» прибыл в Петербург, чтобы защищать Распутина и восстановить его репутацию в то время, когда его перестали принимать в столичных салонах. По словам журналиста, озлобленный Распутин угрожал Феофану: «Я тебе покажу, аскет смиренный! Я тебе покажу! Я научу тебя уважению, с каким следует обращаться к старцу. Я вернусь в Петербург, и тогда тебе от меня не спастись»43. Цитата явно была сфабрикована, и Илиодор, скорее всего, никогда не ездил в столицу, чтобы восстановить положение Распутина. Тем не менее на этот период приходится взлет странной карьеры Илиодора. Он построил в Царицыне новый монастырь, который мог принять семь тысяч паломников. В монастырской лавке продавались религиозные предметы и сувениры, в том числе икона «Святая Россия», на которой была изображена фигура Христа, имевшая явное сходство с Илиодором. Он считал, что более подходит на роль святого, и многие в Царицыне были с ним согласны. Слушать его дикие, полные ненависти проповеди собиралось до 10 тысяч человек. Иногда он даже открыто призывал свою паству к бунту. Во время проповедей он буквально выходил из себя. Он повесил большой портрет Льва Толстого и призывал прихожан, проходя мимо, плевать на «великого атеиста и дегенерата»44. Илиодору казалось, что теперь он неприкасаемый. И будущее – за ним.

Не сумев привлечь на свою сторону Илиодора, Феофан обратился к Гермогену. Он знал, что Гермоген поддерживает Распутина, но надеялся, что новая информация откроет Гермогену глаза, и он, как и Феофан, изменит свое мнение о Распутине. Узнав о действиях Феофана, Распутин отправился в Саратов, чтобы встретиться с Гермогеном и постараться убедить его в том, что выдвинутые против него обвинения беспочвенны. Позже Гермоген утверждал, что после встречи с Распутиным и обсуждения информации, переданной Феофаном, его мнение изменилось. Он говорил, что увидел Распутина в подлинном свете, перестал принимать его и попытался (хотя и безуспешно) просветить Илиодора на его счет^45. Отзвуки этого происшествия появились в прессе в начале июня. Журналисты приводили слова Гермогена: «Воистину он сын диавола…»46. Но радость была преждевременна. Несмотря на подобную оценку событий, Гермоген окончательно порвал с Распутиным лишь в конце 1911 года.

Чтобы выступить против Распутина, Феофану потребовалась немалая смелость, но он готов был рискнуть своими теплыми отношениями с императором и императрицей, поскольку был убежден в своей правоте. Феофан не пострадал за свою честность. Да, в этом году на посту духовника Алексея его сменил отец Александр Васильев, но духовником императорской четы он оставался до 1914 года. В ноябре Феофан стал епископом Таврическим и Симферопольским. Хотя подобное назначение может показаться наказанием, на самом деле это не так. Феофан и Александра оставались близки и после ноября. Сам Феофан не воспринимал новое назначение как немилость. Как раз наоборот. Ему предстояло отправиться в Крым – их величества явно заботились о Феофане. Петербургский климат был очень тяжел для него, и было решено, что умеренно-южный климат пойдет ему на пользу. Во время поездок в Крым царские дети собирали для него ягоды, и он мог пользоваться автомобилем царя для поездок в горы.

Феофан старался не винить Распутина в том, как сложилась его судьба. В этом сыграли роль более мощные силы.

«Он не был ни лицемером, ни негодяем. Он был истинным человеком Божиим, явившимся из простого народа. Но под влиянием высшего общества, которое не могло понять этого простого человека, произошла ужасная духовная катастрофа, и он пал. А среда, которая этого добилась, смотрела на все крайне легкомысленно. Для нее это все было “шуткой”. Но в духовном отношении такое падение может привести к очень большим последствиям»47.

Другими словами, Распутин был жертвой. И это довольно распространенная точка зрения: Распутин, простой русский мужик, погиб из-за общения с развращенной европеизированной столичной элитой. И подобная точка зрения не лишена оснований.

19. Пресса открывает для себя Распутина

Несмотря на скандалы в детской, салонные сплетни и кампанию Феофана, в начале 1910 года в России еще оставались люди, которые не знали, кто такой Распутин. Такие люди были даже в семье Романовых. Дядя царя, великий князь Константин Константинович (К.Р.), 1 февраля 1910 года писал в дневнике: «После завтрака Владыко [епископ Кронштадтский Владимир (Путята)] хотел со мной побеседовать; при этом была жена и Иоанчик. Епископ говорил по двум вопросам: о слухах про какого-то юродивого, Григория, из простых мужиков, введенного к Императрице А. Ф. Милицей и будто бы имеющего сильное влияние в домашнем обиходе Царицы. Меня несколько неприятно удивило, что Владыко коснулся совсем чужого нам вопроса, в котором весьма трудно разграничить, где кончается правда и где начинаются сплетни»1.

Но все быстро изменилось. 15 марта 1910 года в «Московских ведомостях» была опубликована большая статья «Духовный гастролер Григорий Распутин». Месяц еще не закончился, а о Распутине уже знала вся страна.

«За последнее время нередко приходится слышать имя “старца” Григория по фамилии Новых, – писал журналист. – Фамилия эта лишь недавно была исходатайствована Григорием в замену прежней, Распутин. Можно лишь сожалеть об этой замене, так как первоначальная фамилия находится в большем соответствии с жизнью “старца”2.

Автор статьи, Михаил Новоселов, приводил три документа, связанные с Распутиным, его учением и его характером. Документы эти были составлены тремя неназванными людьми: царицынским журналистом, студентом и другим старцем. Все они, по словам журналиста, были хорошо знакомы с сибирским святым. В документах возникал весьма зловещий образ Распутина – хитрого шарлатана, алчного выскочки и похотливого сластолюбца, который с помощью гипноза и сладострастных поглаживаний создавал в представлении своих поклонниц образ истинно Божьего человека и приводил этих женщин в «райское состояние». В действительности же Распутин – это псевдопророк, учение которого не имело ничего общего с истинно христианской верой, но является порождением человека, пребывающего в «бесовской прелести». По словам журналиста, Распутин был ленивым, плохим семьянином, он бросил дом и не обеспечивал семью, его дети росли «грязными маленькими негодяями». Его похоть разрушила много счастливых семей и погубила многих женщин. В конце статьи Новоселов писал, что видный священник (возможно, Феофан?) недавно сказал ему, что Распутин – «хлыст и эротоман». Хотя, по мнению Новоселова, факты не вызывали сомнений, он опасался, что ни церковь, ни государственная власть со свойственной им «трусостью» не будут ничего делать с Распутиным. Поэтому он адресовал свои слова «нравственному сознанию и здоровым умам обычных священников и их прихожан».

Картина действительно вырисовывалась зловещая, несмотря на то что почти ничего из описанного не было правдой. Автору статьи это было не важно. Новоселов родился в семье священников. Священники были в его семье и по линии матери, и по линии отца. С ранней юности он увлекся духовными исканиями. Окончив историко-филологический факультет Московского университета, он подпал под влияние Льва Толстого. Они даже переписывались, и впоследствии Новоселова арестовали за распространение запрещенных трудов великого писателя. После этого его выслали из столицы. В тридцать лет он порвал с толстовством и увлекся идеями религиозного философа Владимира Соловьева. Он был знаком не только с Иоанном Кронштадтским, но и с «философами-богоискателями» – Бердяевым, Розановым и Сергеем Булгаковым. Он также входил в московский круг Эллы, сестры императрицы Александры. Бердяев писал, что комната Новоселова напоминает монашескую келью: он окружил себя старцами, аскетами и другими религиозными типами. Новоселов не терпел церковных иерархов, признавая духовный авторитет только скромных святых подвижников^3.

Сомнения относительно Распутина зародились у Новоселова еще в 1907 году, и он говорил об этом задолго до 1910 года. Он начал собирать материал для обличительной статьи о Распутине, но статья была конфискована полицией еще до публикации^4. Ненависть его к Распутину не знала границ. Генерал Богданович говорил, что Новоселов был искренне убежден в том, что Распутин – воплощение дьявола^5. Эта антипатия объяснялась в значительной степени тем, что Новоселов сам стремился в тот религиозный мир, из которого вышел Распутин и который он, по его словам, представлял. Для человека, подобного Новоселову, старчество Распутина было сродни духовному предательству, насмешкой самого гнусного рода и оскорблением всех истинных святых, вышедших из народа.

Вдохновителем этой статьи был Лев Тихомиров, редактор «Московских ведомостей». Позже он утверждал, что первым разоблачил Распутина этой публикацией^6. Если Новоселов ненавидел Распутина за то, что он в ложном свете представлял народную религию, причины ненависти Тихомирова были иными. Он считал, что Распутин извратил его идею «народного самодержавия». Тихомиров начинал как радикальный народник, а затем стал монархистом. То, что простой крестьянин проложил себе дорогу во дворец и построил мостик между крестьянством и царем, было именно тем, на что надеялся Тихомиров. Но в ярость его приводило то, каким именно оказался этот крестьянин. В глазах Тихомирова поведение Распутина было величайшим предательством^7. 7 апреля Тихомиров встретился с Новоселовым и сообщил ему, что, насколько ему известно, статья не произвела впечатления на царскую чету. Он не был уверен в том, что Николай вообще видел ее, хотя если бы увидел, то она должна была бы привести его в ярость^8.

На остальную публику статья произвела эффект разорвавшейся бомбы. Выдержки из нее перепечатывали другие русские газеты, в том числе и в Санкт-Петербурге, что еще больше подлило масла в огонь^9. В защиту Распутина в прессе выступил Илиодор. Он утверждал, что Распутин – истинный старец, который настолько подчинил себе плотские инстинкты, что теперь не спит даже с собственной женой^10. Как писала газета «Утро России» 5 апреля, Илиодор даже произнес проповедь с угрозами в адрес Новоселова и редакторов газеты. Он говорил, что их нужно пригвоздить «к столбу русского позора» и пороть до крови. Илиодор считал эту статью предательством идеалов прежнего редактора «Московских ведомостей», Владимира Грингмута, бывшего вождя Черной сотни. Илиодор был уверен, что главной целью статьи Новоселова была именно Черная сотня, а не Распутин, который просто подвернулся под руку^11. (Распутин никогда не был членом Черной сотни, хотя его имя иногда упоминалось в связи с этой реакционной группой, что неудивительно, учитывая его тесные связи с Илиодором и Гермогеном.) Когда Тихомиров прочел статью, он буквально окаменел: в ней, в слепой ненависти, пробужденной скандалом, он провидел падение романовского режима. В дневнике он писал:

«Вот – „Черносотенная Русь!“ Что может сделать такая нелепая тёмная сила?…

Уж не знаю, как справится церковь. Но монархия, по-видимому, погибла, если не явится чудом сильный разумный правитель с крепкой рукой и крепкой головой»12.

Отклик на статью был настолько сильным, что 12 апреля Новоселов опубликовал продолжение «Ещё нечто о Григории Распутине» (Московские ведомости, 30.03.1910). Он писал, что получил много писем от тех, кто знал Распутина, и письма эти подтверждают написанное в первой статье. Во второй статье утверждалось, что она никоим образом не является нападками какой-либо партии на Черную сотню, но направлена исключительно против Распутина. Новоселов подчеркивал, что даже Феофан, некогда один из главных покровителей Распутина, увидел его в истинном свете и теперь выступает против него и рвет все связи с ложным старцем. Прочитав статью Новоселова, Феофан написал ему письмо, в котором говорил, что Распутина уже не спасти: «Он все более впадает в прелесть, и под влиянием бесовской силы он перешел на темную сторону и упорствует в своем ложном учении, чтобы остаться в краю лжи»13.

На этом «Московские ведомости» не остановились. К этой теме газета вернулась 13 мая. Поводом стало выступление Илиодора, недавно опубликованное в царицынской газете. Илиодор говорил, что Распутин действительно «сильно любит женщин, ласкает и целует их, но не так, как грешники, но с особой святостью». По мнению газеты, эти слова окончательно доказывали, что Распутин – хлыст, то есть принадлежит к секте, запрещенной законом как вредоносная и непозволительная. Тихомиров и его газета требовали ответов. Почему Синод не расследует дело Распутина? Почему обер-прокурор не интересуется этим человеком? Если опубликованные сведения верны и Распутин – действительно хлыст, то как же Синод позволяет своим священникам, в частности Илиодору, публично его защищать? «Личность Григория Распутина должна быть выяснена, и соблазн должен быть прекращен», – требовали «Московские ведомости»14.

Тихомиров пытался использовать прессу для того, чтобы открыть глаза царю на истинное положение дел (как он его видел) с Распутиным и ту опасность, какую он представляет для трона. Ему это не удалось. Услышав о скандале, Николай глубоко разочаровался в действиях Тихомирова и отказался встречаться с ним. Тихомиров был расстроен и опечален, но не сожалел о сделанном: «Значит, так тому и быть. Я просто должен подчиниться обнажить духовное разложение». Позже Столыпин говорил Тихомирову, что он совершил поступок героический, но утратил доверие царя, и это дорого ему обошлось. Разочарование было взаимным, хотя Тихомиров пострадал больше: он утратил доверие к монарху. Это событие помогает нам понять, как Распутин превращал верных сторонников императора в его злейших врагов. В дневнике Тихомиров писал о своем глубоком разочаровании и пессимистическом взгляде на будущее России:

«С таким императором ничего, кроме революционной “смуты”, невозможно; […] На престол взошел “русский интеллигент”, не революционного, конечно, типа, а “либерального”, слабосильного, рыхлого, “прекраснодушного” типа, абсолютно не понимающего действительных законов жизни […] Царя нет, и никто его не хочет… Церковь… Да и она падает. Вера исчезает… Народ русский!»15

За нападками монархических «Московских ведомостей» вскоре последовали сходные действия либеральной прессы. Особо отличилась газета конституционных демократов (кадетов)«Речь». В период с 20 мая по 26 июня в «Речи» были опубликованы десять статей под названием «Распутин-Новых». Они претендовали на то, чтобы стать первым глубоким анализом жизни «преступного старца». В статьях сенсационным образом описывался странный гарем из двенадцати красивых молодых женщин, собранных со всей Сибири, которых Распутин держит пленницами в своем доме в Покровском. Они живут в великой роскоши, но трепещут перед его жестокой волей. Никто, даже его собственная жена, не смеет возразить ему даже словом. Власть его безгранична. «Он может сделать все», – якобы сказала журналистам одна из женщин. Она, как и некоторые другие, хотела бежать, но знала, что это невозможно. Распутин также привлек на свою сторону двух таких же старцев и позволил им держать при себе для удовольствия двух «сестер», помимо законных жен. В статьях признавалось, что Распутин обладает определенными талантами, в частности умеет предсказывать людям судьбу, но основной упор делался на его извращенную мораль. Журналисты приводили слова Распутина: «Я вмещаю в себе частицу Иисуса Христа, – говорил старец, – и только через меня можно спастись. Для этого необходимо слиться со мною душою и телом. Все, что от меня исходит – есть источник света, очищающий от грехов»16. Статьи были подписаны инициалами «С.В.». Возможно, что за ними скрывался отец Владимир Востоков, либеральный священник, ставший одним из злейших врагов Распутина. После большевистского переворота Востоков стал ярым проповедником теории «жидомасонского» заговора с целью уничтожения России^17. Статьи из «Речи» стали чрезвычайно популярными, и вскоре их перепечатали газеты разных городов России^18.

Екатеринославская газета «Южная заря» напечатала большую статью о жизни Распутина. Статья выходила в нескольких номерах с 12 июня по 17 июня. Автор Александр Сенин утверждал, что прожил какое-то время в Покровском и познакомился с Распутиным в начале 1907 года. Статья Сенина изобиловала клеветническими измышлениями и невероятными историями. В ней повторялось многое из того, что уже было опубликовано другими изданиями этой весной. Он рассказал о том, как две здоровые молодые девушки, которые жили с Распутиным, неожиданно заболели, ослабли и умерли при таинственных обстоятельствах. Другая девушка, которая забеременела от Распутина, бесследно исчезла^19.

В мае «Речь» писала, что Распутин уговаривал Илиодора и Гермогена выступить в его защиту. Гермоген уже прибыл в столицу, чтобы защитить Распутина, и в апреле произнес несколько страстных речей. Вскоре должен был приехать и Илиодор. Однако их намерения отчасти были эгоистическими. За последние два-три года Гермоген и Илиодор почувствовали свою силу, и значительную роль в этом усилении сыграла их связь с Распутиным. Вернувшись в Царицын, Илиодор продолжил публично защищать Распутина. В «Речи» писали, что он зашел настолько далеко, что сравнил его с ветхозаветными пророками и стал называть святым^20.

Писатель-монархист, издатель и православный миссионер Василий Скворцов в июле изложил свое видение Распутина на страницах «Царицынской мысли». Он считал Распутина человеком, обладавшим исключительными способностями психолога, примером одаренного старца, вышедшего «из глубин хлыстовского мира». Прототипом Распутина он считал старца Стефана. Стефан появился двадцать пять лет назад и тоже привлек внимание властей. Его дело было расследовано, а он сам выслан в Суздаль, где принял монашество и до сих пор жил в местном монастыре. Стефан был чудотворцем, обладал способностями к гипнозу. Он гипнотизировал женщин, искавших духовной помощи, а затем под гипнозом с помощью странных пассов убеждал их в том, что духи их одержимы «демоном» и единственная надежда на спасение – это изгнание этого демона. Изгоняя демона, Стефан поглаживал женщин по груди и плечам, затем по всему телу. И только после сексуального акта он заявлял, что демон покинул тело. Скворцов полагал, что Распутин пользовался теми же методами, что и Стефан. В статье утверждалось, что тот самый Стефан изнасиловал двести молодых женщин, заманив их в свой монастырь «распутинскими теориями о святости плоти». Автор статьи делал вывод, что Стефан и Распутин – одного поля ягоды^21.

К этому времени на ситуацию обратили внимание иностранные посольства. 7 апреля 1910 года австрийский посол граф Леопольд Берхтхольд сообщал в Вену подробности разразившегося скандала: «Как и раньше, частое присутствие священника, возможно, принадлежащего к запрещенной полицией секте, в личных покоях императрицы порождает серьезное беспокойство у придворных дам, но все попытки убедить монархиню в пагубном влиянии подобного общения оказались абсолютно бесплодными»22. Если посол считал Распутина неприкасаемым, то журналисты полагали, что его карьере пришел конец. 26 июня «Царицынская мысль» опубликовала статью «Конец Распутина». «Дебаты в Царицыне закончились, – писал автор статьи. – Все были вынуждены признать, что Распутин – мошенник, развратник, злодей, который охотится за деньгами и женщинами»23.

Кампания в прессе, развернувшаяся той весной, привела Николая в ярость. Он отправил Столыпину записку, в которой недвусмысленно и довольно жестко дал понять, что он сыт по горло подобными статьями, что никто не имеет права вмешиваться в его личные дела и что он намерен раз и навсегда положить этому конец. Царь дал премьер-министру понять, что следует немедленно прекратить распространение этих статей 24. Но все было не так просто. Политические реформы после революции 1905 года гарантировали определенную свободу прессы, хотя издателей продолжали преследовать и штрафовать, а порой газеты просто закрывали за превышение границ допустимого. При Столыпине в 1907–1909 годах были закрыты сотни газет, а более трехсот редакторов оказались в тюрьмах. Редакторы нескольких ведущих газет – Алексей Суворин из «Нового времени» и Иосиф Гессен из «Речи», к примеру – в 1910 году уже находились под наблюдением охранки. Но начальник отдела прессы в полицейском департаменте указал Столыпину на то, что даже если в некоторых статьях о Распутине и содержится информация, которую можно счесть преступной, то вся она уже известна полиции. Кроме того, сейчас уже нет возможности препятствовать распространению напечатанных экземпляров^25.

Тем не менее Столыпину нужно было что-то сделать. Он встретился с Алексеем Бельгардом, начальником Главного управления по делам печати, и спросил у него совета. Бельгард согласился с тем, что невозможно просто закрыть газеты, поэтому было решено составить список самых значимых газет и переговорить с каждым из редакторов по отдельности, попросив их в будущем воздержаться от освещения проблемы Распутина. Некоторые, как, например, князь Мещерский из «Гражданина», неохотно согласились. Другие, как Иосиф Гессен из «Речи», заявили, что будут рады прекратить писать о Распутине, если он исчезнет и у прессы более не будет повода интересоваться им^26. В то же время Столыпин приказал товарищу министру внутренних дел Александру Макарову написать московскому градоначальнику Александру Адрианову с тем, чтобы проинформировать его об «абсолютной нежелательности появления в органах периодической прессы каких бы то ни было статей или заметок о крестьянине Тюменского уезда Тобольской губернии слободы Покровское по имени Григорий Ефимович Распутин-Новых». Если же подобное произойдет, то Адрианов должен немедленно вызвать к себе ответственных за появление материалов редакторов и издателей и сообщить им об этом пожелании. «Сделать это следует самым вежливым и корректным образом, но в то же время достаточно убедительно и настойчиво, не прибегая, впрочем, к угрозам административного наказания и влияя на указанных редакторов и издателей Вашей силой убеждения и авторитетом»27. 28 декабря Адрианов связался с Тихомировым и сообщил ему о пожеланиях правительства. «Это прямо ужасно», – ответил Тихомиров^28.

Полиция начала выискивать в прессе мельчайшие упоминания о Распутине. Каждая статья, сколь бы мала и незначительна она ни была, вырезалась и хранилась в специальных папках в полицейских архивах. И на этом дело не кончилось. Полиция начала следить за иностранной прессой тоже. Упоминания о Распутине выискивались в европейских и особенно британских изданиях. Статьи вырезались, переводились на русский язык и подшивались. Так в папках охранки оказался перевод интервью, которое русский революционер Владимир Бурцев дал французской газете «L’Humanité». Там же находилась скандальная статья принцессы Екатерины Радзивилл из шведской газеты Dagens Nhyeter. Когда в 1912 году русские агенты в Германии узнали о возможной публикации сенсационного романа о Распутине, тайная полиция тут же приказала агентам в Берлине, Париже и Санкт-Петербурге собрать всю возможную информацию о книге. 9 ноября 1913 года в обзоре иностранной прессы, подготовленной для министра внутренних дел, содержалась статья из газеты Rheinisch-Westfälische Zeitung, в которой говорилось о растущем влиянии Распутина на русского императора и императрицу^29.

К осени кампания против Распутина в прессе постепенно угасла, хотя причины этого неясны. Возможно, действия министерства внутренних дел принесли желаемые результаты. Но, возможно, это было связано с тем, что царская семья покинула Россию и отправилась на воды в Германию^30. Какова бы ни была причина, враждебность по отношению к Распутину не угасла. Это было лишь временное прекращение огня. В войне с Распутиным были сделаны первые выстрелы. Теперь остановить врагов было невозможно.

20. В поисках Распутина

Ни Тютчевой, ни Феофану, ни журналистам не удалось убедить Николая и Александру порвать с Распутиным. Тем не менее пресса не могла удержаться от радости, когда в мае 1910 года Распутин был арестован и выслан в Покровское без разрешения возвращаться^1. С весны 1910 до февраля 1911 года Распутин не появлялся при дворе. По-видимому, таким было взаимное соглашение между ним и царской четой – пока не угаснет скандал. В мае Распутин уехал из Петербурга, чтобы встретиться в Саратове с Гермогеном и Илиодором, а оттуда вернулся в Покровское, где и провел лето. При дворе его очень не хватало – императрица болела. 21 августа Николай Саблин отправил Распутину телеграмму: «Молись. Воодушеви Маму. Она больна. С тобой в моих мыслях. Мы часто вспоминаем тебя, очень грустим без тебя. Целую тебя. Ты приедешь?»2

Распутин приехал в столицу, хотя мы не знаем точно, посещал ли он дворец. Полиция выследила его на третьей неделе августа в доме № 8 по Кузнечному переулку в квартире Георгия Сазонова и его жены Марии^3. Сазонов был посредственным писателем и издателем. Граф Витте называл его «ненормальным» человеком. В конце XIX века Сазонов придерживался крайне левых взглядов, но после революции 1905 года стал крайне правым, примкнул к Черной сотне и Владимиру Пуришкевичу, а затем – к религиозным деятелям правого толка, вроде Илиодора и Гермогена. Именно с ними Сазонов связывал свои планы на будущее^4. Сазоновы были дружны с Лохтиными. Ольга сказала Георгию, что Распутин хотел бы познакомиться с ним^5. Распутин приехал к Сазоновым и сразу почувствовал, что ему здесь рады. Сазонов знал, что он идет на определенный риск – слухи вокруг Распутина не утихали, но его это не испугало, и он не пожалел о своем решении.

«Я смотрел в характерное лицо отшельника византийской живописи, изможденное, суровое, с глубоко сидящими сверлящими глазами. Прежде всего бросается в глаза исключительная нервность, порывистость движений. Склад души мистика. Отсутствие показательной религиозности при истовой вере. Искренность тона. Речь его была резкой, несвязной, беспокойной. Ни самовлюбленности, ни маскировки. Все это никак не походило на те описания, что давали ему в прессе. Склад его души, всей его натуры, его человеческой формы был совершенно иным»6.

Сазонов предложил Распутину остановиться у него. Все в доме были поражены его религиозностью. Однажды слуга сказал Георгию о том, что гость его не спит ночами, а молится. На семейной даче Распутин выходил ночью в лес и истово молился там часами. Феофан отмечал в нем ту же черту, говоря, что глубина его молитвы редко встречается даже у самых святых монахов. Но вскоре пошли слухи о том, что у Распутина роман с Марией Сазоновой. Истинность этих утверждений мы подтвердить не можем, но точно известно, что Распутин и Сазонов сохраняли дружеские отношения до самой смерти Распутина. Сазонов никогда не сомневался в высоком моральном облике Распутина^7. Витте характеризовал отношения Сазонова с Распутиным так: «нечто вроде аналогичного с содержателем музея, показывающего заморские чудовища». Если верить Витте, Сазонов использовал связи со своим новым гостем для развития собственной карьеры более, чем позволяли то его скромные таланты^8.

Одним из тех, с кем Распутин познакомился в то время, был журналист Михаил Меньшиков. Член салона Богдановичей, Меньшиков, услышав слухи о Распутине, страшно захотел познакомиться с ним. Они встретились за обедом и проговорили довольно долго. Меньшиков был поражен тем, насколько молод Распутин – он вовсе не походил на старца. Еще более поразило его то, как «мог этот полудикий мужичонка из Сибири не только добраться до Петербурга, но вдруг войти в весьма высокопоставленные круги до последних вершин знати». В разговоре Распутин все более удивлял Меньшикова. После разговора он отозвался о нем так: «Это натурфилософ со дна народного, человек почти неграмотный, но начитанный в Писании […] Некоторые его изречения меня удивили оригинальностью и даже глубиной. Так говорили древние оракулы или пифии в мистическом бреду». Меньшиков почувствовал в Распутине определенную хитрость, но не дурного плана. Он счел Распутина человеком, способным пробудить подавляющее большинство русских православных от «летаргического сна». Единственным, что ему не понравилось в этом человеке, были его сапоги – высокие, жесткие, блестящие, черные, «бутылкой». Они были слишком нарядны для старца из народа^9. То, что увидел в Распутине Меньшиков, никак не совпадало с тем, что говорили о нем в доме Богдановичей. Позже на собраниях салона он утверждал, что Распутин – человек искренний и добрый христианин, но его слова были встречены скептическим молчанием^10.

Позже Распутин спросил у Сазонова разрешения пригласить в Петербург свою дочь Матрену, и тот согласился – отчасти потому, что у самого была дочь того же возраста. Девушки быстро подружились. Ранее Распутин отвез Матрену в Казань, в Мариинскую школу, но там она была очень одинока, и он забрал ее в Петербург, где она стала ходить в гимназию Стеблин-Каменской на Литейном проспекте. Позже к ней присоединилась сестра Варвара. Они стали пансионерками и приходили домой, чтобы повидаться с отцом и семьей по выходным. Сестры учились в местной школе в Покровском, но, как пишет Матрена, императрица решила, что им нужно получить хорошее образование, и по ее настоянию Распутин привез девочек в столицу. Дмитрия отправили в Саратов учиться под руководством Гермогена, но мальчик не любил учебу и очень скучал по дому. Поэтому его вернули в Покровское. Прасковья несколько раз приезжала в столицу с мужем, но предпочитала жить в Покровском. Отец Распутина, Ефим, побывал в столице лишь один раз. Шум и суета показались ему слишком утомительными. Матрена описывала, как он крестился перед тем, как перейти улицу, а потом робко пробирался среди автомобилей^11.

24 августа полиция сообщала, что Распутин покинул Петербург и направился в Москву. Уведомили московскую охранку, но настало уже 24 октября, а они не могли его выследить. Охранка направила агентов в Царское Село, но Распутина не было и там^12. Местонахождение Распутина в последние месяцы 1910 года вызывало всеобщий интерес. Газета «Утро России» 27 сентября писала, что Распутина выслали из столицы и других крупных городов Центральной России, он более двух месяцев добивался разрешения вернуться и в конце концов приехал в Санкт-Петербург^13. На следующий день «Руль» опубликовал поправки: Распутин снял дачу близ Вырицы, примерно в часе езды от Петербурга к югу. «Цель его приезда, – с ложной уверенностью писал автор статьи, – реабилитироваться в глазах общественности»14. В тот же день другая газета писала, что Распутин пытается добиться встречи в Синоде, но все его попытки провалились, ему категорически запретили жить в столице, поэтому он уехал в Тверь^15.

А тем временем полиция продолжала поиски. Поскольку Столыпин был министром внутренних дел и ему подчинялась вся полиция, включая полицейский департамент, охранку и жандармский корпус, он приказал своим агентам найти Распутина^16. 24 октября Столыпин получил секретный доклад от санкт-петербургской охранки, в котором сообщалось, что в столице и ее окрестностях Распутина нет. Агенты охранки допросили Сазонова о местонахождении Распутина. Сазонов сообщил, что Распутин жил у него в августе, а потом уехал в Москву, но сейчас вернулся «на родину». Сазонов сказал, что со дня на день к нему должна приехать жена Распутина из Сибири. До полиции доходили слухи о том, что Распутин побывал в Царском Селе, но агент, отправленный туда для проверки, выяснил, что слухи были беспочвенными. В конце концов в Москву и Тобольск были отправлены телеграммы с требованием выяснить местонахождение Распутина. Столыпин приказал, в случае если Распутин вернется в столицу, поместить его под «очень тщательное наблюдение».

Через два дня был подготовлен еще один секретный доклад, а затем в «Секретном журнале» особого отдела полицейского департамента появилась такая запись:

«Настоящим сообщаю сведения, собранные тайным образом в ходе расследования дела Григория Ефимовича Распутина-Нового, крестьянина Тюменского уезда Тобольской губернии слободы Покровское.

Внешность: 38–40 лет, росту высокого, волосы светло-русые, глаза глубоко посаженные. Где он находится или проживает сейчас, неизвестно, но может быть выяснено. По разговорам с разными людьми, тайному наблюдению и т. п. получена информация о том, что в настоящее время Распутин проживает со своей подругой Ольгой Владимировной Лохтиной, женой инженера, которая живет на Малой Охте, хотя, скорее всего, без законной регистрации. 5 дней назад Распутина видели едущим в машине к парому близ церкви Святой Марии Магдалины на М. Охте. Скорее всего, он ехал от Лохтиной к своей поклоннице и покровительнице, бывшей фрейлине Анне Александровне Вырубовой, которая проживает в Царском Селе, в доме № 2 по Церковной улице. О том, что оная Лохтина проживает на М. Лахте [sic!], сообщила ее знакомая и тоже поклонница Распутина – некая Екатерина, учительница или работница швейной школы на Литейном проспекте в доме 58. И муж Лохтиной – инженер, статский советник Владимир Михайлович Лохтин, проживающий на углу Пятой линии и Греческого проспекта, также дал ценные сведения по этому делу, поскольку в настоящее время он не проживает со своей женой. Лохтина стала фанатичкой и считает Распутина почти что нашим Спасителем, Иисусом Христом, хотя все в действительности считают Распутина преступником и хлыстом; он оскорбил свояченицу отца Василия Григорьевича Спиридонова[10], проживающего на Сивковской улице в доме № 32 возле церкви Святого Сергия Радонежского, и других женщин.

Многие знают Распутина и до недавнего времени оказывали ему всякое гостеприимство, в частности домовладельцы – Д. Н. Новиков, Павел Поликарпович Смирнов, купец Петров, бывший издатель газеты «Россия» Георгий Петрович Сазонов и другие. Оного Распутина также часто принимали при императорском дворце через Марию Ивановну Вишнякову, гувернантку его императорского высочества и наследника, великого князя Алексея Николаевича».

Прочитав этот доклад, Столыпин приказал провести секретное расследование дела Распутина^17.

В то же время полиция в Сибири также пыталась найти Распутина. Генерал-майор Вельк из Тобольска 25 октября дал телеграмму капитану Чуфаровскому в Тюмень с приказом найти «крестьянина Григория Ефимовича Нового». Через три дня тюменская полиция докладывала, что Распутин с весны находится в Покровском, за исключением одной поездки в Петербург летом^18. (Этот доклад противоречит тому, что в том же месяце Распутина видели едущим по улицам Петербурга. Царская полиция часто узнавала о Распутине и его перемещениях из прессы.) 28 октября из Тобольска пришла телеграмма, подтверждавшая, что Распутин находится в Покровском^19.

Через два дня, 30 октября 1910 года, петербургская охранка, которой руководил Михаил фон Котен, выпустила совершенно секретный приказ собрать как можно больше информации о Распутине и его перемещениях и установить, где он находился летом и в начале осени. Вскоре стали поступать ответы. Первым отчитался Алексей Прелин, младший офицер тюменской жандармерии. 13 ноября он направил свой доклад из Покровского. Прелин сообщал, что в начале августа Распутин вместе с дочерью Матреной уехал в Казань, где девочка должна была поступить в школу. Затем он посетил Петербург и вернулся в Покровское, где его недавно видели веселящимся в обществе трех монахинь^20.

Описание настроения Распутина, данное Прелиным, странным образом совпадает с написанной самим Распутиным в Петербурге «Моей жизни в страхе со Христом»:

«На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь в век. Буду хвалить Тебя, враги мои не дают покоя. День и ночь ищут изловить меня, куда я иду, и там слова мои перетолкуют на свой лад и не дают покоя, озверели сердца человеков и благодать далека от нас. Скажу в душе моей, Боже, будь мне Творец и Покровитель, а враги следят и ставят облаву, и пускают стрелы в душу, и проникают сквозь своим хитрым взглядом, и хотят отнять истину, но это не ими дано, не они и возьмут, а только навредят моим юношам. Но всем больны гоненья. Пока злые языки клевещут, даже много умерло от скорби: но это венец мученика.

И Христос страдал, и при кресте тяжела была минута. И крест Его остался на любящих Его, и повседнесь пребывает, кто терпит за Христа. И враги посейчас есть, и ловят, и распинают истинных христиан. Господи, тысячами ополчились на меня. […] Шпионы радуются победе своего мужества, возьмем простячка и посыплем на голову пепла вместо елея. […]

Теперь копьями не мучат, а словами – больнее стрелы. И все стрелы слов больнее меча.

Боже! Храни Своих!»21

Этот год стал для Распутина тяжелым, пожалуй, самым трудным в жизни. На него ополчились со всех сторон. Его имя, запятнанное клеветой, стало известно по всей империи, и его враги без малейшего стеснения писали о нем самые невероятные выдумки. Полиция следила за ним – агенты власти следовали за ним каждую минуту его жизни. Утратив анонимность, Распутин более никогда не знал покоя.

Распутин написал императрице, и она переписала его слова, чтобы сохранить. Александра сочувствовала ему и верила в истинность его слов. К концу года Распутин восстановил то доверие царской семьи, которое могло быть утрачено из-за газетных статей. Писатель Ипполит Гофштеттер встретился в Москве с Львом Тихомировым и сообщил ему, что Распутин вновь пользуется «нежной любовью» императора и императрицы и «громадным влиянием» при дворе. Подавленный Тихомиров 13 декабря записал в дневнике: «Не спастись им. “Мани, текел, фарес”[11]. Уж какое тут царство с Гришками Распутиными»22.

21. Князь Юсупов

Юсуповы – это одно из богатейших и древнейших аристократических семейств России. Свой род они вели от племянника пророка Мохаммеда и правителей Древнего Египта. Род Юсуповых появился при дворе в XVI веке, в годы царствования Ивана Грозного. Потомки монгольских завоевателей поселились в Москве, приняли православие, получили княжеский титул и обширные поместья. Мать князя Феликса Юсупова, княгиня Зинаида Юсупова, была женщиной красивой и властной. По словам испанской инфанты Евлалии, дочери королевы Изабеллы II, Зинаида «была необычайно красива, тою красотой, какая есть символ эпохи. Жила среди картин, скульптур, в пышной обстановке византийского стиля […] Кричащая роскошь в русском вкусе сочеталась у Юсуповых с чисто французским изяществом»1. Мебель небольшого салона княгини в фамильном петербургском дворце на Мойке некогда принадлежала Марии-Антуанетте.

В 1882 году княгиня, которой уже исполнилось 20 лет, вышла замуж за графа Феликса Сумарокова-Эльстона. Отца графа считали внебрачным сыном короля Фридриха Вильгельма IV Прусского и фрейлины. Фамилию «Эльстон» он получил от английской няни, а Сумароковым стал после женитьбы на графине Елене Сумароковой. Сумароковы были достаточно знатными, но не могли сравниться с Юсуповыми. Поскольку Зинаида была единственным ребенком в семье, то есть последней княгиней Юсуповой, царь позволил ей и ее новому мужу носить общий титул князей Юсуповых и графов Сумароковых-Эльстонов^2. Феликс был человеком холодным, жестким, но не без романтической экстравагантности: однажды он купил жене в подарок на день рождения гору^3. Много лет он служил адъютантом великого князя Сергея Александровича. Великий князь занимал пост градоначальника Москвы и был убит террористами. После этого Юсупов занимал пост главноначальствующего над Москвой, но был уволен в 1915 году за то, что не сумел предотвратить ужасные антигерманские выступления.

У супругов было два сына: Николай родился в 1883 году, Феликс – в 1887-м. Николай был истинной радостью родителей. Он окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, был одаренным писателем (печатался под псевдонимом «Роков»), актером-любителем и создателем комической труппы. Он собирался вступить в элитный гвардейский полк, но в июне 1908 года в возрасте двадцати пяти лет был убит на дуэли графом Арвидом Мантейфелем. Николай увлекся женой графа, графиней Мариной Хейден, и тому стало об этом известно^4. Зинаида была потрясена смертью сына. От этого несчастья она так никогда и не оправилась. Она обращалась за духовным наставлением к святым людям, глубоко верила в Иоанна Кронштадтского. И Зинаида, и Феликс были уверены, что Иоанн Кронштадтский обладает силой чудесного исцеления через молитву. Зинаида была больна, и врачи не оставили никакой надежды, но она все же поправилась. И мать, и сын приписывали это исцеление молитвам Иоанна Кронштадтского.

Юный Феликс не был похож на старшего брата. В мемуарах он признавался, что в детстве был капризным, болезненным, избалованным, непослушным ребенком и плохо учился. С возрастом эти качества еще более усугубились. «Я стал ленив и капризен», – вспоминал Феликс. Неудивительно, что родителям это не нравилось. Со страниц мемуаров Феликс предстает испорченным и развращенным аристократом, которому все позволено, который ни к чему не относится всерьез и считает, что весь мир создан исключительно для его удовольствия. Ничто не могло надолго удержать его внимание. Жизнь Феликса – это сплошные поиски сильных впечатлений и удовольствий. Все началось с переодевания и закончилось убийством.

В юности Феликс любил наряжаться султаном, надевал украшения матери и заставлял домашних слуг – арабов, татар и африканцев – изображать рабов всемогущего восточного сатрапа. Подобные игры устраивались в декадентском мавританском зале дворца на Мойке. Игры, которые князь называл «tableaux vivants» (живыми картинами), однажды зашли так далеко, что слуга, изображавший непокорного раба, чуть было не погиб от его руки. Только неожиданное появление отца положило конец шараде – несомненно, к великому облегчению слуг^5.

Обладавший богатым воображением Феликс любил изображать других людей, часто более сильных и влиятельных, чем он сам. В семейном загородном поместье Архангельское близ Москвы он изображал своего предка, князя Николая Юсупова, безумно богатого покровителя искусств, который веком ранее правил своим поместьем, как абсолютный монарх. У князя Николая была собственная театральная труппа, состоявшая из крепостных, и Феликсу нравилось сидеть в пустом театре и представлять, как крепостные оживают, поют и танцуют для него. Иногда он воображал себя великим певцом: «Порой сам поднимусь на сцену и пою, будто для публики. Иногда до того забудусь, что думаю, меня слушают, затаив дыхание». Когда мечты рушились, вместе с ними рушился и Феликс. Первый его сексуальный опыт (если верить мемуарам) произошел в странной обстановке: с неким аргентинцем и его любовницей в отеле в Контрексевиле, когда ему было всего двенадцать лет. Впечатление было настолько сильным, что «по своему юношескому невежеству я не разбирался, кто какого пола».

Подростками Феликс и его кузен Владимир Лазарев любили надевать драгоценности княгини Юсуповой, бархатные мантильи и парики. В таком виде они прогуливались по Невскому проспекту, надеясь привлечь внимание мужчин, которые сговаривались с многочисленными местными проститутками. Однажды, когда привлеченное внимание оказалось чрезмерным, они оказались в роскошном ресторане, куда молодые офицеры пригласили их отобедать в отдельном кабинете. Хотя за это Феликс был наказан, но наказание его не остановило. Любовница его брата помогала ему переодеваться, и он смело выходил в женском виде. «И с этого момента повел двойную жизнь. Днем я – гимназист, ночью – элегантная дама». Даже в Париже юный Феликс предпочитал посещать оперу и кафешантаны в дамском платье. Вернувшись в Петербург, он сумел произвести впечатление на управляющего кафе «Аквариум», и тот дал ему двухнедельный ангажемент певицы. Управляющий не представлял, что не просто нанял мужчину, но еще и мужчину из одной из самых блестящих аристократических семей России. Карьера кабаретной певички закончилась очень быстро – как только стало известно, кем он был. Впрочем, это не отбило у Феликса охоту к переодеванию.

Брат бдительно следил за ним, боясь, что Феликс может попасть в трудное положение, но ему не всегда удавалось удержать младшего. Однажды тот принял приглашение четырех гвардейских офицеров, среди которых был и пресловутый Дон Жуан, который ухаживал за ним чрезмерно активно. Компания отправилась ужинать к «Медведю», уединились в отдельном кабинете. В конце концов родители узнали о двойной жизни Феликса. Отец пришел в ярость, назвал Феликса позором семьи, «беспризорником и мошенником», которого следовало бы сослать в Сибирь. Феликс-старший пытался излечить сына, каждое утро отправляя его в ледяной душ. Переодеваниям пришел конец. Пытаясь угодить родителям, Феликс попытался демонстрировать интерес к женщинам, хотя это лишь сделало его жизнь «еще более сложной», поскольку он «привык уже, что ухаживают за ним, и сам ухаживать не хотел. И главное – любил я только себя. Мне нравилось быть предметом любви и внимания».

Оба брата Юсуповы были склонны к спиритуализму и бывали на сеансах. Они пообещали друг другу, что тот, кто умрет первым, вернется и явится своему брату. (Позже Феликс утверждал, что брат действительно однажды ночью явился ему в виде духа.) У Феликса этот интерес был глубже, чем у брата, он с головой ушел в оккультизм, теософию и йогу. В Париже ясновидящая мадам Фрее сказала ему: «Быть тебе замешану в политическом убийстве, пройти тяжкие испытания и возвыситься». Убежденный в том, что ему открылась Божественная истина, Феликс начал развивать в себе скрытые сверхчеловеческие силы с помощью дыхательных упражнений. Со временем он решил, что развил в себе невероятную гипнотическую силу, которая позволит ему управлять не только собственным восприятием воли, но и другими людьми. В мемуарах Юсупов утверждает, что в бытность его студентом Оксфорда с ним произошло удивительное событие, связанное с предчувствием. Однажды он обедал с другом у его родителей, и вдруг друга окутал странный туман. Феликс счел это за дурное предзнаменование, и действительно, через несколько дней этот человек упал с лошади и умер. Если в мире и была сила более великая, чем самолюбие, то для Феликса это был опиум. Он пристрастился к нему в Париже до войны, и, несмотря на все усилия, никак не мог избавиться от этой привычки^6.

Анна Вырубова много лет знала Феликса и считала себя его старым и верным другом. После смерти Николая она писала ему сердечные письма, в которых не просто выражала свою симпатию, но и давала советы:

«Настало ваше время, дорогой Феликс, и пусть Бог даст вам силу организовать вашу жизнь по его требованию. Так много дано вам, и спросится с вас больше, чем с других. До этого времени вы были всего лишь ребенком, который думает только о том, как получше повеселиться и провести время, верно? Теперь же, когда Господь призвал к себе дорогого Николая, на вас одного лежит вся ответственность за ваших родителей и за все то, что Бог дал нам»7.

Хотя смерть брата глубоко опечалила Феликса, он не мог не понимать, что теперь он становится единственным наследником семейного состояния: «И когда-нибудь все это будет моим. […] Я – один из самых богатых людей России! Эта мысль опьяняла. […] Роскошь, богатство и власть: это и казалось мне жизнью», – признавался он. После смерти брата Феликс обратился за духовным советом к Элле, сестре императрицы Александры. Она посоветовала ему черпать силы в вере в Бога, уповать на Его бесконечную любовь и мудрость. Хотя ее слова его немного утешили, он боялся, что Бог никогда не простит ему его сексуальные похождения. Феликс признался в этом, но Элла заверила его, что не следует бояться, ибо «способный на многое дурное способен и на многое доброе, если найдет верный путь. И великий грех не больше великого покаяния. Помни, что грешит более души рассудок. А душа может остаться чистой и в грешной плоти»8. Подобные слова мог бы сказать и Распутин.

Юсуповы часто гостили в имении великого князя Сергея Александровича и его жены Эллы в Ильинском. Там Феликс познакомился с великим князем Дмитрием Павловичем и его сестрой, Марией Павловной. Они жили здесь у дяди и тети – их отец, великий князь Павел Александрович, в 1902 году вынужден был покинуть Россию из-за морганатического брака с разведенной Ольгой Пистолькорс (позже – княгиней Палей). Отец Дмитрия и Марии, младший сын царя Александра II, сначала был женат на принцессе Александре, дочери короля Греции Георга I и королевы, русской великой княгини Ольги Константиновны. Александра умерла в 1891 году через несколько дней после родов. Ей был двадцать один год. «Тетю Эллу» Мария недолюбливала, считала ее холодной, тщеславной и высокомерной, хотя и красивой: «Тетя Элла … была одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо видела: высокая стройная блондинка с чертами лица исключительного изящества и чистоты; у нее были серо-голубые глаза с коричневым пятнышком на одном из них, эффект ее взгляда был необыкновенным». Марии казалось, что тетя постоянно прячется за маской. Все изменилось, когда в феврале 1905 года Сергей погиб от бомбы террориста в самом центре Москвы. Элла слышала взрыв и сама собрала «куски изуродованной плоти и положила их на носилки». С этого дня она стала совершенно другой, с головой ушла в религию и основала Марфо-Мариинскую обитель, где лечили московскую бедноту. Она очень сблизилась с племянниками. Мария писала: «Их с Дмитрием связывали узы настоящей любви до того самого дня, когда события разлучили их навсегда». Феликс Юсупов писал, что Дмитрий просто обожал свою тетю.

Дмитрий вырос высоким и красивым юношей. Перед Первой мировой войной он служил в императорской конной гвардии и жил вместе с царской семьей в Александровском дворце. Мария писала, что брат ее превратился в блестящего молодого офицера, уверенного в себе, яркого и обаятельного. Николай и Александра относились к нему как к собственному сыну. Дмитрий очаровал их своей жизнерадостностью^9.Письма Дмитрия к «дорогому дяде» полны сексуальных намеков и довольно откровенного юмора, что говорит о том, что отношения между юношей и царем были весьма теплыми и близкими^10. В 1912 году пошли слухи о том, что Дмитрий обручился со старшей дочерью царской семьи, великой княгиней Ольгой. Но Александра была против этого брака, поскольку не совсем одобряла тот образ жизни, который вел Дмитрий. Ходили слухи о том, что Дмитрий – бисексуал и влюблен в Феликса. По-видимому, именно это и стало основной причиной неодобрительного отношения императрицы^11. Возможно, это было так, а может, и нет. Не вызывает сомнений то, что Александра никогда не переставала переживать из-за так называемых «вечерних эскапад» Дмитрия. Она считала Дмитрия слишком впечатлительным и легко поддающимся влиянию тех, с кем он в данный момент был особенно близок. В феврале 1916 года императрица просила Николая отправить Дмитрия обратно в полк, поскольку до нее дошли «шокирующие» истории о его поведении в городе: «Город и женщины – это яд для него»12.

Характеристика императрицы совпадает с тем, что писал о нем Юсупов:

«Дмитрий был необычайно хорош собой: высок, элегантен, породист, с большими, задумчивыми глазами. Он походил на старинные портреты предков. Но весь из контрастов. Романтик и мистик, глубок и обстоятелен. И в то же время весел и готов на любое озорство. За обаяние всеми любим, но слаб характером и подвержен влияниям. Я был немного старше и имел в его глазах некоторый авторитет. Он слышал о моей “скандальной жизни” и видел во мне фигуру интересную и загадочную. Мне он верил и мнению моему очень доверял, поэтому делился со мной и мыслями, и наблюдениями».

Из тридцати семи страниц, которые в мемуарах Феликс посвятил своим предкам, только две посвящены родственникам по отцовской линии. Феликс был очень далек от отца и безумно близок с матерью. Она была истинной любовью его жизни, а после смерти Николая в Феликсе сосредоточился для нее смысл жизни. Как и императрица Александра, Зинаида страдала от нервных приступов, которые, хотя и не имели физических последствий, страшно ее мучили. И успокоить ее в такие моменты мог только любимый сын^13. Великая княгиня Ольга Александровна говорила: «Она была трагической матерью – она слишком избаловала своих детей»14. В возрасте двадцати девяти лет Феликс все еще писал матери, чтобы она перестала относиться к нему как к ребенку: «Послушайте, я уже не маленький ребенок, который боится, что его накажут. Не забывайте, что мне почти 30, что я женат и что у нас есть собственная личная жизнь»15.

Зинаида хотела контролировать все. Она решила, когда и на ком сыну следует жениться. Феликс же согласился со всем энтузиазмом, на какой был способен. Его невеста Ирина Александровна была дочерью великого князя Александра Михайловича (Сандро) и великой княгини Ксении Александровны, что делало ее внучкой Александра II и племянницей Николая II. Она была на восемь лет младше Феликса, и ее считали красавицей. Единственным претендентом на ее руку был друг Феликса, Дмитрий, но в конце концов она предпочла Феликса. Они поженились 9 февраля 1904 года в Аничковом дворце. К алтарю Ирину вел царь. Медовый месяц они провели во Франции, Египте и Святой Земле. Иерусалим Феликсу не понравился. Грязь и «ужасная вонь» бедноты внушали ему отвращение, а аудиенция у патриарха показалась «долгой и скучной»16.

Юсуповы были настроены резко против Распутина. Отцу Феликса было невыносимо даже слышать его имя. Зинаида сообщила императрице о его плохом отношении к Распутину, и это навсегда испортило их отношения^17. Отношение Феликса к Распутину формировалось под влиянием родителей и Эллы, поэтому остается только удивляться, почему он захотел с ним познакомиться. Женщиной, которая свела их вместе, стала близкая подруга, Муня Головина.

Головина была давно знакома с Феликсом и его братом. Она втайне была влюблена в Юсупова-старшего, но смерть разрушила ее планы. В мемуарах Головина пишет, как они втроем всегда были готовы к чему-то новому. В конце 1907 года пасмурным днем они отправились к таинственному новому магу-оккультисту по фамилии Чинский. Замаскировавшись так, что их нельзя было узнать, они пришли в его маленький кабинет и попросили Чинского предсказать их судьбы. Он сказал, что они стоят на грани огромной катастрофы, но смогут избежать ее, если вернутся и позволят ему (за плату) обучить их оккультизму. Николай был очарован Чинским, и они продолжили визиты. Они рассказывали Чинскому о своей жизни, страстях, желаниях и страхах и позволяли ему давать им советы.

Муня глубоко горевала после смерти Николая. Она попросила мать, Любовь Головину, отвезти ее в Италию, чтобы немного развеяться. Когда она вернулась в Москву, Феликс встречал ее на автомобиле и отвез в Архангельское, где Муня смогла помолиться над могилой Николая. Увлечение оккультизмом и мистикой у Муни сохранилось, она искала ответ на вопрос, за что ей посланы такие страдания. Позже она писала, что сумела значительно повысить свои ментальные способности: задавая себе вопросы, а затем концентрируя всю мысленную энергию на ответах, она тренировалась в искусстве «автоматического письма» – слова сами собой появлялись на странице, хотя ручку никто не держал. И все же Муня была не удовлетворена своей жизнью, полной боли и смятения. Она начала подумывать о том, чтобы уйти в монастырь Эллы.

И вот в этот момент от своей кузины Александры (Саны) Танеевой, сестры Анны Вырубовой, она услышала о таинственном святом страннике, который пришел в Петербург и сумел завоевать доверие императора и императрицы. Муня попросила Сану познакомить ее с этим человеком. Распутин увлек ее с первого взгляда. Она почувствовала, что он «полон тайны и тяги к нездешнему». В комнате было много народа, и Муня не смогла поговорить с Распутиным, но он возложил руку ей на голову и сказал, что она – одна из избранных и он хочет встретиться с ней снова. Муня пришла в смятение. Ей нужен был совет, идти или не идти в монастырь, и она молилась, чтобы Бог направил ее по верному пути. Молитвы были услышаны – Муня познакомилась с Распутиным. В следующий раз она увидела его в окружении поклонников в Казанском соборе. Муня подошла и заговорила с ним, они вместе покинули собор и отправились в дом Головиных, где Распутин познакомился с ее матерью и обсудил с ней проблемы дочери. «Для меня это было дверью в новый мир, – вспоминала Муня, – я нашла своего духовного наставника в лице этого сибирского крестьянина, который уже в начале нашей первой беседы поразил меня своей прозорливостью. Повелительный взгляд его серых глаз по своей силе равнялся той внутренней воле, которая совершенно разоблачала человека перед ним. То был для меня великий день».

Распутин заставил Муню пообещать, что она перестанет бывать на спиритических сеансах и заниматься автоматическим письмом под влиянием духов. Он сказал, что те сущности, которых они принимают за духов, на самом деле демоны, заставляющие людей думать, что они общаются с душами дорогих умерших. Лишь немногим чистым душам, свободным от мирских грехов, удается вступить в контакт с настоящими духами. Распутин сказал, что даже попытки такого контакта – это уже грех. Относительно желания Муни уйти в монастырь Распутин сказал так: «Обеты Господу не всегда в монастырях, […] они в каждодневном исполнении своего долга, в радости жизни, в том, чтобы любить, славить Бога, в счастье чувствовать Его присутствие и сокровенную суть этого, в том, чтобы сердце всегда было открыто на всякое доброе дело, на ласковое слово для каждого». С этого дня Муня и Любовь стали преданными поклонницами Распутина до конца своих дней.

Муня написала мемуары значительно позже, и тогда она включила в них и другие слова, сказанные Распутиным в тот день: «Она причинит мне большее зло, чем все остальные, ибо она будет причиной неизбежного события»18. Событием этим, несомненно, было его убийство. Впрочем, маловероятно, чтобы Распутин произнес такие слова в тот день. То, о чем пишет Муня, вовсе не пророчество, но проявление ее чувства вины за то, что она познакомила Юсупова с Распутиным.

Распутин исцелил Муню от ее экзистенциальной боли, и ей страшно захотелось познакомить его с Феликсом, чтобы избавить своего друга от страданий после утраты брата. После убийства Распутина Феликс на следствии заявил: «Распутин интересовал меня как человек, известный всем и обладающий огромными гипнотическими силами». Он ничего не сказал о своих переживаниях, связанных со смертью брата (некоторые подозревали, что он косвенным образом был в ней виновен), говорил только о каких-то непонятных «болезнях». По настоянию Муни он согласился познакомиться с Распутиным^19. Где и когда состоялось это знакомство, неясно. Феликс не раз утверждал, что познакомился с Распутиным в петербургском доме Головиных, но каждый раз называл разное время – от Рождества 1909 года до 1911 года. 1911 год называет и Муня в своих показаниях полиции после убийства Распутина^20. В мемуарах Феликс писал: «С первого взгляда что-то мне не понравилось в нем, даже и оттолкнуло». Это вполне вероятно. Аристократ Феликс рассчитывал на полную покорность со стороны простого мужика, но подобное поведение было чуждо характеру Распутина. В первых же строках о Распутине Юсупов лжет: он пишет, что заметил на лбу, у самых волос шрам, «след… его сибирских разбоев». Распутин, по словам Юсупова, «вид… имел простого крестьянина», лицо «грубое», глаза «бегающие, водянисто-серые», «лицо лукаво и похотливо, как у сатира». В описании Юсупова Распутин предстает, скорее, животным, чем человеком^21.

После убийства Распутина Муня сообщила полиции, что после первого знакомства Юсупов и Распутин в течение нескольких лет встречались в ее доме дважды в год. Сам Юсупов навещал Распутина лишь несколько раз, и всегда вместе с Муней^22. Они, как и советовал им Распутин, пользовались черным ходом, чтобы не попасть на глаза агентам охранки. Юсупов одевался так, чтобы не привлекать внимания. Матрена Распутина подтверждает ту секретность, которой были окутаны визиты Юсупова к ее отцу. Она находила его «грациозным и элегантным, со слегка аффектированными манерами», но никогда не думала, что он способен на убийство^23.

Поскольку мы не можем считать воспоминания Юсупова достоверными (более подробно об этом мы поговорим позже), лучшим источником информации о его отношениях с Распутиным являются письма Муни. Совершенно ясно, что Муня не только познакомила их, но и, будучи ученицей Распутина, пыталась открыть Феликсу глаза на истинную природу этого человека, чтобы он не верил распространяемым о нем в обществе сплетням. 2 сентября 1910 года она писала:[12]

«Милый Феликс Феликсович!

Пишу вам, чтобы просить вас никому не показывать тот листок бумаги, который я вам передала у Али [Александра Александровна Пистолькорс, сестра Анны Вырубовой]. Ваш новый знакомый [Г. Е. Распутин] был сегодня у нас и просил об этом, да и я нахожу, чем меньше будет разговоров о нем – тем лучше. Я бы очень хотела знать ваше мнение о нем, думаю, что вы не могли вынести особенно хорошего впечатления, для этого надо иметь совсем особенное настроение, и тогда привыкаешь иначе относиться к его словам, которые всегда подразумевают что-нибудь духовное. А не относятся к нашей обыденной жизни.

Если вы это поняли, то я страшно рада, что вы его видели, и верю в то, что это вам было хорошо для вашей жизни, только не браните его, а если он вам неприятен – постарайтесь забыть».

В начале сентября 1910 года, когда Юсупов собирался вернуться в Оксфорд, где учился с прошлого года, Муня написала ему из своего загородного дома:

«Приехав домой, я обнаружила ваше письмо, отправленное мне из Петербурга. Прочитав то, что вы пишете о нашем друге, я вспомнила, что он написал несколько слов на обороте вашей фотографии, которая лежала среди ряда других, показанных мною. На некоторых он сделал надписи. Вам он написал нечто очень милое, и у меня даже нет права так долго хранить то, что принадлежит вам. […] Я не в должном настроении для молитвы без нашего друга – в его присутствии я молюсь так радостно, так легко, и мне печально, что его нет здесь, что мы не встретились и не помолились вместе хотя бы раз. Мне не с кем поделиться своими мыслями, хотя люди, принимающие участие в этом религиозном событии, были духовно едины»24.

Фотография эта и надпись, сделанная Распутиным, приводятся в мемуарах Юсупова. Феликс стоит на пустой улице. На нем темный костюм с галстуком и соломенная шляпа, в правой руке тросточка, в левой – небольшой черный чемодан. Он выглядит, как и следует богатому, элегантному и уверенному в себе молодому аристократу. На обороте Распутин своим обычным неразборчивым почерком написал: «Благословляю живи чадо не в заблужденье, а в наслажденье и всем на радось. Григорий»25. Как всегда у Распутина, истинный смысл надписи неясен, но слово «заблуждение» может намекать на сексуальные склонности Юсупова, которые Распутин считал греховными.

Из писем Муни понятно, что Феликс никак не мог понять, что думать о Распутине. В семье он слышал самые худшие слухи, но его старая подруга уверяла, что все это ложь, что Распутин – не такой, как о нем думают люди. Муня любила их обоих, и она твердо вознамерилась сделать так, чтобы они полюбили друг друга. Феликс разрывался. Распутин чувствовал, что Юсупов остерегается его, если не сказать хуже. Муня изо всех сил старалась подружить их. «Наш друг уехал, – писала она из Крыма, – он знает, но ему не нравится, что вы не сказали мне. Я просила его молиться за вас, так что у вас все будет хорошо. И он посоветовал мне сказать вам, что “он бежал от общества, но потом прокрался обратно”. Но я пыталась убедить его и других, что вы – очень, очень добрый и хороший человек, так что докажите это и приезжайте скорее – Ялта совсем недалеко от нас. Господь хранит вас, Мария»26.

Где-то в середине июня 1911 года Муня, находясь в Булонь-сюр-Сен, написала Феликсу в Англию длинное, раздраженное письмо. Ей не нравилось, что он распускает грязные слухи о ней и Распутине.

«Как вы могли сказать столько несправедливого и жестокого! Я несколько раз перечитала ваше письмо, чтобы понять, под чьим влиянием вы его написали. Когда-нибудь, в другое время, я надеюсь, мы подробно обсудим все это, а сейчас я скажу лишь, что вы обвинили меня без оснований – я не сделала ничего плохого. Если вы думаете, что я порчу себе жизнь знакомством с Г. Еф. и уважением к нему как к молитвеннику и истинно верующему человеку – что ж, тем хуже для вас; я не могу изменить мое мнение о знакомом человеке из-за сплетен, переданных из вторых рук, поскольку, если бы я поверила во все то, что говорят люди, то была бы вынуждена разочароваться и в вас! Но я всего лишь хочу всегда верить своему внутреннему чувству, и чувство это говорит мне, что Г. Еф. угоден Богу. Касательно того, что я стала его рабой, это неправда. Все, что я делаю, я делаю сознательно и добровольно. Человеку нужен наставник, чтобы расти духовно, но это означает не порабощение, но признание того, что его духовный опыт выше твоего, при сохранении свободы совершенствоваться самостоятельно и анализировать собственные чувства. Недавно он написал мне и просил сказать вам, чтобы вы не забывали его, когда вам будет нехорошо, вместе с ним думали о нашем Творце, и тогда все будет хорошо! Не грешите против него более, мне не нравится слышать от вас то, что говорили другие […] Я рада, что вы написали мне все, что думаете, но мне больно, что вы думаете именно так. Это не ваши мысли, по крайней мере, не те, что были у вас, когда вы в последний раз навещали меня. Вы сами хотели увидеть его, вы писали об этом и даже говорили, что собирались убедить вашу мать встретиться с ним, но были встревожены той ложью, которая преследует его, – и вдруг такая неожиданная перемена! Из этого я могу решить, что вы вовсе не знаете его.

Какое огромное значение вы придаете обществу! Неужели вы еще не знаете, что сегодня оно вас презирает, завтра превозносит и всегда радо судить любого, сколь бы высоко ни было его положение! Конечно же, более всего огорчает меня отношение вашей матери ко всему произошедшему, это так больно. Тем не менее я спрашиваю себя, сердится ли ваша мать только на то, что вы встретились с Г. Еф., или ей так неприятна ваша дружба со мной (наша добрая дружба)? Мне хотелось бы разобраться в этом, чтобы понять, в чем меня обвиняют и почему вам не позволено видеться и говорить со мной? Может быть, вы никогда не делали того, что могло бы огорчить вашу мать, если бы она об этом узнала? […] Я просто не могу поверить, что вы так легко поступились собственным мнением взрослого человека и не защитили меня, а потом так безжалостно осудили меня. […] Совершенно естественно, что вы любите свою мать более любого другого человека на земле, особенно такую мать, как ваша, но разве это означает, что вы должны совершать что-то грязное, злое, идти против собственной натуры из любви к ней? Я слишком люблю и уважаю вашу мать, чтобы подумать, что она может сознательно оскорбить другого человека, особенно меня, к кому она всегда была так добра, только узнав о моем знакомстве с Г. Еф. […] Я уважаю свою мать, но, если мне кажется, что она ошибается, я со всей силой моей любви стараюсь убедить ее измениться»27.

Муня постоянно старалась убедить Феликса в том, что Распутин – человек хороший и достойный. Ей хотелось примирить мужчин, столь дорогих ее сердцу. После этого письма она вновь написала Феликсу:

«Почему, когда все вокруг занимаются спиритизмом, и в нашей юности мы испробовали все способы напрячь свои нервы, разрушить свое здоровье и душу, никого это не беспокоило, и единственную опасность люди способны увидеть в плохо образованном человеке, который напоминает им о Боге, о духовной жизни в молитве, о чтении религиозных книг, о хождении в церковь и соблюдении постов, об умении никого не ненавидеть и о собраниях для разговоров о Боге и жизни грядущей? Для меня все это настолько чудовищно, что я этого даже не понимаю. И я вечно буду горевать, что пустые сплетни оказывают такое влияние на вас и вы верите им. […]

Благослови вас Господь! Посылаю вам небольшую книжечку, в которую я записала для вас мысли вашего “нового знакомого”, и одно письмо, написанное вам, которое я переписала; я не решилась переписать все остальное. Прочтите его и напишите мне ваше мнение – под этой наивной формой скрываются глубокие мысли и настоящая истина»28.

3 октября 1913 года Муня написала Юсупову из своего номера в ялтинской гостинице «Россия»:

Милый Феликс Феликсович,

Я бы не написала вам ни за что на свете, если бы не наш друг, который хочет, чтобы я переслала вам его письмо, и я просто не могу игнорировать или не подчиниться ему, тем более что вы, возможно, захотите увидеть его и воспользоваться его кратким пребыванием в Ялте? Он вскоре уезжает^29.

По первым словам совершенно ясно, что Муня испытывает гнев и боль из-за того, что Феликс после стольких лет так и не сумел понять Распутина так, как поняла его она. Распутин же, похоже, не отказался от идеи завоевать доверие Юсупова. Что же в князе было такого, что продолжало привлекать его? Распутин пользовался доверием не только многих высокопоставленных и богатых людей России, но и самой королевской семьи. Зачем же ему была так необходима дружба Юсупова? На этот вопрос нет ясного ответа, но расположение Распутина по отношению к Юсупову помогает понять, почему он позже принял своего будущего убийцу, когда тот сказал, что изменил свое мнение о нем и вернулся в его жизнь. Муне так и не удалось превратить этих мужчин в настоящих друзей. После 1913 года Феликс несколько раз встречался с Распутиным, но в январе 1915 года порвал с ним все отношения^30. Он не встречался с ним до того момента, когда решил, что хочет убить его.

22. Святая земля

Судя по дневникам Николая II, декабрь 1910 и начало января 1911 царская семья провела в Царском Селе. Николаю не пришлось долго ждать новых скандалов, игнорировать которые было невозможно.

Илиодор продолжал ожесточенно критиковать царских чиновников и иерархов церкви. К январю терпение Синода иссякло. Настало время призвать зарвавшегося священника к порядку. 2 февраля Синод решил наказать Илиодора, переведя его из Царицына в заштатный Святодухов монастырь в Новосиле близ Тулы^1. Узнав об этом, Илиодор пришел в ужас. Он дважды отправлял телеграммы Распутину в Покровское, умоляя его о помощи: «Сегодня Синод отправил меня в Тулу. Папа [царь] этого еще не подтвердил. Попроси его, дорогой мой друг, не отправлять меня». В тот же день Ольга Лохтина написала Распутину письмо с просьбой помочь Илиодору. Она писала, что, хотя сам царь зол на Илиодора, непокорный монах отказывается уезжать, несмотря ни на что. Даже если каждый кирпич его монастыря будет покрыт его кровью, он не подчинится. Илиодор уже готов был сделать монастырь своей могилой^2. По-видимому, Распутин отправил телеграмму царю с просьбой пересмотреть решение Синода, но телеграмма эта не сохранилась. Вырубова просила царя не принимать решения, не выслушав Распутина. Но уговорить Николая никому не удалось, он поддержал решение Синода и 21 января приказал перевести Илиодора в Тулу. Но точно так же, как раньше он не подчинился Синоду, Илиодор теперь отказался подчиняться самому царю. «Герои не сдаются, – заявил он. – Они умирают. Живым я в Тулу не поеду!»3 К концу месяца сведения об этой истории просочились в прессу. 12 февраля в «Русском слове» писали, что Илиодор пытался с помощью Распутина добиться отмены принятого решения^4. Через неделю та же газета писала, что Распутин выехал из Сибири, чтобы посетить Илиодора в Царицыне^5. В конце месяца газеты писали, что Илиодор и около 10 тысяч его последователей заперлись в монастыре и объявили голодовку.

Николай не понимал, что происходит в Царицыне. Он разрывался между требованиями Синода и советами Распутина, которого поддерживали Александра и Вырубова. В конце концов он решил отправить для расследования собственного человека. Для этой задачи он выбрал своего верного флигель-адъютанта Александра Мандрыку, капитана четвертого лейб-гвардейского полка, человека высочайшей честности и преданности престолу^6. Но, по словам Владимира Гурко, товарища министра внутренних дел в правительстве Столыпина, выбор Мандрыки был не столь удачным, как казалось Николаю. Позже Гурко утверждал, что кандидатуру Мандрыки императрице предложил Распутин. Распутин знал, что императрица передаст его слова Николаю, и царь будет считать, что это была его идея. Распутин хотел, чтобы выбрали Мандрыку, поскольку его двоюродная сестра Мария, настоятельница Покровского монастыря в Балашове в Саратовской губернии, была абсолютно предана Гермогену и самому Распутину. По мнению Гурко, она могла повлиять на выводы Мандрыки^7.

Мандрыка выехал в Царицын в начале февраля. Он встретился с Илиодором в присутствии помощника начальника полицейского департамента Николая Харламова. Харламов приехал в Царицын еще раньше по приказу Столыпина, чтобы попытаться разрешить этот кризис. При встрече присутствовал также помощник саратовского губернатора Петр Боярский. По словам Илиодора, Мандрыка сказал ему, что приехал передать приказ государя и что ему надлежит немедленно выехать в Новосиль. На это Илиодор ответил, что не верит в то, что таково желание царя. В этом он видел происки «злодея Столыпина». Затем Илиодор сообщил Мандрыке, что не признает никаких приказов об отъезде из Царицына, от кого бы они ни исходили^8. Харламову Илиодор представлялся яркой и одаренной личностью. Особенно хорошо он умел работать с толпами. Но в то же время он отмечал его неуравновешенность и возбудимость. Из разговоров с жителями города Харламов понял, что успех последних лет вскружил Илиодору голову и он решил, что теперь может все. Харламов заметил, что он любит хвастаться своей близостью к царской семье и не гнушается любыми вымыслами, чтобы произвести впечатление на людей. Так, он рассказывал, что прошлым летом императрица с дочерью навещали его под видом простых паломниц. Воинственное отношение Илиодора к царским министрам, «еврейским газетчикам» и богатым людям стало, как понял Харламов, результатом изменения политической ситуации после 1905 года. Революция не удалась, революционное движение было подавлено, и Илиодор сознательно решил, что нужно найти новых врагов, чтобы обеспечить себе поддержку масс. Все было проделано с исключительно точным расчетом.

Вернувшись, Мандрыка отправился с докладом к царю. Почти два часа он рассказывал Николаю и Александре об обстановке в Царицыне и об Илиодоре. Он не преминул упомянуть о том, что сторонники непокорного священника пытались повлиять на его мнение. Такие попытки предпринимали Вырубова и кузина Мандрыки, настоятельница Мария. Она не раз пыталась убедить Мандрыку отнестись к Илиодору снисходительно и даже приезжала в столицу, когда Мандрыка отправился в Царицын. Не умолчал Мандрыка и о роли Распутина в попытках заставить его изменить мнение. Он зашел настолько далеко, что заявил императору: «Простите, ваше величество, за столь резкие слова, но он – большой мошенник». На это царь не ответил. Мандрыка настолько перепугался собственной смелости, что разрыдался. Впрочем, ни Николай, ни Александра не оскорбились, и царь поблагодарил адъютанта за честность^9.

История беседы Мандрыки с царской четой со временем обросла фантастическими подробностями и стала частью легенды о Распутине. Михаил Родзянко, к примеру, приукрасил эту историю фантазиями о том, что в Царицыне Мандрыке стали известны подробности хлыстовства Распутина. Но, во‑первых, Мандрыка ничего такого не узнал. Во-вторых, нет никаких доказательств того, что он говорил об этом царю^10. Гурко утверждал, что Мандрыка не просто разрыдался, но находился на грани нервного срыва – с такой страстной ненавистью он рассказывал Николаю и Александре о Распутине и о диких оргиях, которые тот устраивал с молодыми монахинями во время пребывания Мандрыки в Царицыне. Гурко также утверждал, что настоятельница получила аудиенцию у императрицы благодаря Распутину и Вырубовой и сделала все возможное, чтобы ослабить степень доверия к докладу ее брата^11.

В конце концов Гермогену удалось уговорить Илиодора отправиться в Тулу, куда он и прибыл 25 февраля^12.

Как пишет Родзянко, в разгар всей этой суеты Столыпин решил, что настало время еще раз обсудить с царем проблему Распутина. Он надеялся убедить императора избавиться от этого человека. Он собрал все материалы по Распутину и представил их императору. Царь спокойно выслушал своего премьер-министра и предложил ему встретиться с Распутиным и самому понять, что это за человек. Столыпин встретился с Распутиным и сообщил ему о наличии документов, подтверждающих его связь с хлыстами. Потом он предложил выход: Распутин может немедленно покинуть Петербург, вернуться на родину и никогда больше не приезжать в столицу. Впрочем, угрозы не подействовали. Распутин уезжать отказался. Столыпин был самым влиятельным человеком в России после царя, но избавиться от мужика ему не удалось. Распутин знал, что не по зубам Столыпину, – пока он пользуется любовью и уважением царственной четы, его не смеет тронуть никто. По крайней мере, так ему тогда казалось. Столыпина предупреждали, что конфликт с Распутиным опасен. Так и оказалось. Угрозами Распутину Столыпин добился только одного – императрица его возненавидела^13.

Если конфронтация Столыпина с Распутиным, которая описана практически в каждой биографической книге, действительно имела место, то это могло произойти только в первые дни февраля, когда Распутин вернулся в столицу. Скорее всего, с весны 1910 года (и тогдашних скандалов в прессе) он не виделся с Николаем и Александрой. Впервые он посетил их после ужина вечером 25 февраля – в тот самый день, когда Илиодор с Гермогеном прибыли в Тулу. Царственная чета долго беседовала с Распутиным^14. Николай и Александра были рады видеть его после долгой разлуки. Распутин подарил Александре чистый блокнот, в котором она могла записывать его слова. На первой странице он написал: «Здесь мой покой славы источник во свете свет подарок моей сердечной Маме». На следующей странице Александра начала записывать слова своего друга: «Трудная моя минута, дни мои скорби! Более скорби нет, когда своя своих не познаша»15. На следующий день Распутин уехал. Расстроенная Александра написала дочери Марии о том, что она «очень грустила, что наш дорогой Друг уезжает – но, пока его не будет, мы должны стараться жить так, как он желал бы. И тогда мы почувствуем, что он с нами в наших молитвах и мыслях»16.

Распутин отправился в самое большое путешествие своей жизни – в паломничество в Святую землю. Почему он решил поехать, нам неизвестно. Есть предположение, что враги Распутина застали его в квартире финской балерины Лизы Танзин, напоили его и сделали фотографии, на которых он был запечатлен обнаженным в окружении проституток. Когда эти снимки увидел царь, он приказал Распутину уехать, пока скандал не уляжется^17. Гурко утверждал, что Распутину было приказано покинуть столицу в связи с докладом Мандрыки^18. Муня Головина в мемуарах пишет, что решение уехать возникло после того, как любимая поклонница Распутина Елена Тимофеева по настоянию Феофана исчезла, не оставив даже записки. Головина пишет, что Распутин был очень огорчен этим происшествием. Его вызвали во дворец для встречи с их величествами. Они отнеслись к Распутину с прежней любовью, но потом сообщили ему, что удовлетворили желание министров, и теперь ради своего и их блага ему следует совершить паломничество в Святую землю – и отправиться немедленно. Распутин не спорил. Нет никаких сомнений в том, что основной причиной поездки стали проблемы прошлого года. Николай и Александра, по-видимому, прислушались к советам министров и решили на время отослать Распутина – или, по крайней мере, не стали возражать. Отсутствие Распутина положило бы конец разнообразным скандалам. Посещение святых земель, где жил и умер Христос, окончательно убедило бы всех в святости Распутина. Перед отъездом из Петербурга Распутин встретился с несколькими своими последователями. «Министры отправляют меня на гору Афон и в Иерусалим, – сказал он им. – Они считают, что небольшая поездка пойдет мне на пользу»19.

В те времена русские часто совершали паломничество в Святую землю. Каждый год с помощью Императорского православного палестинского общества около двух тысяч русских отправлялись в Иерусалим. Общество могло разместить в Иерусалиме семь тысяч паломников и еще тысячу в Назарете. Распутин отправился в путь в 1911 году, и в то время в Иерусалиме находилось более девяти тысяч русских паломников; более четырех тысяч остались на Пасху^20. Распутин отсутствовал в России больше трех месяцев. Путешествие, по-видимому, оплатил царь, поэтому Распутин пользовался относительным комфортом – он ехал поездом, а не шел пешком, как большинство русских паломников. Эта поездка произвела на Распутина глубокое впечатление. Он часто писал Николаю и Александре, а также Анне Вырубовой. Позже его путевые заметки были опубликованы в небольшой брошюре «Мои мысли и размышления», которая была издана на средства Александры. Эта книжка никогда не продавалась, Распутин дарил ее своим почитателям^21.

26 февраля Распутин выехал из Петербурга в Киев, колыбель русского православия. В Киев он приехал 3 марта и посетил великолепную Киево-Печерскую лавру. Оттуда он направился в древний Почаевский монастырь на западе Украины, где молился перед знаменитой иконой Богоматери. Далее он поехал на юг, в Одессу. Здесь Распутин присоединился к шестистам другим русским паломникам и пароходом прибыл в Константинополь^22. Распутин впервые был на море, и оно произвело на него глубокое впечатление.

«Что могу сказать о своей тишине? Как только отправился из Одессы по Черному морю – тишина на море и душа с морем ликует и спит тишиной, видно блистают маленькие валочки, как златница, и нечего более искать. […]

Без всякого усилия утешает море. Когда утром встанешь, и волны говорят, и плещут, и радуют. И солнце на море блистает, словно тихо, тихо поднимается, и в то время душа человека забывает все человечество и смотрит на блеск солнца, и радость у человека возгорается, и в душе ощущается книга жизни, неописуемая красота! Море пробуждает от сна сует, очень много думается, само по себе, безо всякого усилия. […]

О, какая становится тишина… Нет даже звука птицы, и от раздумья человек начинает ходить по палубе, невольно вспоминает детство и всю суету и сравнивает ту свою тишину с суетным миром и тихо беседует с собой и желает с кем-нибудь отвести душу (скуку), нагнанную на него от его врагов… […]

Виднеются берега и блистают деревца, как не порадоваться? […] смотрим на природу Божию и хвалим Господа за Его Создание и красоту природы, которую не описать человеческим умом и философией».

Возможно, это было и прекрасно, но на море Распутина одолела морская болезнь.

Паломники высадились в Константинополе, чтобы осмотреть Айя-Софию. Распутин был тронут: «Что могу сказать своим маленьким человеческим умом про великий чудный Софийский собор, первый во всем свете? Как облако на горе, так и Софийский собор, первый во всем свете Как облако на горе, так и Софийский храм». Хотя ему было больно видеть святой храм в руках «нечестивых турок», он во всем винил христиан, поскольку за их гордости Господь отобрал храм у них и отдал иноверцам, которые «кощунствовали» над его святыней. И все же Распутин писал: «Обождем, Господь смилуется и вернет ее с похвалой, почувствуем и покаемся».

Из Константинополя паломники отплыли в Эгейское море и пошли вдоль турецкого побережья мимо Метелены, Смирны и Эфеса, островов Хиос и Патмос – в I веке таким путем шел святой Павел. Распутин ощущал свое родство с древней церковью. Он был потрясен верой, силой и страданиями первых христиан: «Боже, сколько апостолы по этим берегам зажгли веры! Без конца сделали любителей Христа, и за это повсюду мученики и по эту и по ту сторону Средиземного моря».

Но после времен апостолов все пришло в упадок: «Греки со своей философией возгордились. Господь прогневался и передал туркам все труды апостолов». Греческие епископы были грамотными и соблюдали обряды, но, по мнению Распутина, им не хватало духовной сущности веры. Епископы сосредоточились на внешнем – им нужны были золотые кресты, а не «худые рясы». И Распутин вынужден был признать, что и России эта проблема не чужда. Он писал: «В храме духа нет, а буквы много – храм пуст». Многие епископы обленились и боятся простых монахов, в которых горит истинная «искра Божия».

Продвигаясь на юг, паломники миновали Родос («Чего там нет в Родосе?»), Бейрут и высадились в древнем порту Яффа. Оттуда они по суше направились в Иерусалим. Эмоциональность момента оказалась почти невыносимой для Распутина. Он разрыдался:

«Окончил путешествие, прибыл в святой град Иерусалим переднею дорогою.

[…] Впечатление радости я не могу здесь описать, чернила бессильны – невозможно, да и слезы у всякого поклонника с радостью протекут.

[…] Господь здесь страдал. О, как видишь Матерь Божию у Креста. Все это живо себе представляешь, и как за нас так пришлось Ему в Аттике поскорбеть. […]

Что реку о такой минуте, когда подходил ко Гробу Христа!

Так я чувствовал, что Гроб – гроб любви и такое чувство в себе имел, что всех готов обласкать, и такая любовь к людям, что все люди кажутся святыми, потому что любовь не видит за людьми никаких недостатков. Тут у гроба видишь духовным сердцем всех людей своих любящих, и они дома чувствуют себя отрадно. […]

О, какое впечатление производит Голгофа! […] Как взглянешь на место, где Матерь Божия стояла, поневоле слезы потекут, и видишь перед собой, как все это было.

Боже, какое деяние совершилось: и сняли тело, и положили вниз. Какая тут грусть и какой плач, на месте, где тело лежало! Боже, Боже, за что это? Боже, не будем более грешить, спаси нас Своим страданием!»23

Такова была сила Святой земли, что Распутин чувствовал, словно царская семья здесь, с ним:

«Золотые мои малютки, достиг град свят слово повели по святым местам, чего я здесь напишу о всей церемонии, умели ноги, я расскажу, приеду, вы – истинныя мои боголюбивыя, вы, хотя без вас умыванье ног, Господи, гроб – это такая радость, и вы со мной стояли, Аннушка, ты была, и Мама, и Папа, и все были мои, кабы боле захотелось стать близко друг ко другу и хоть перстиком задеть, потому тут любовь более, Мама, поймите, Аннушка, тут стыда нет, целую, мои, мои все, все, все мои»24.

Он побывал в Гефсимании («когда видишь то место, где Спаситель стоял, и знаешь, что в Гефсиманском саду слезы Божии текли реками, то боязно ступить на землю, всякий камышек свят – описать этого невозможно»), на реке Иордан, в Иерихоне и Вифлееме. Мысли Распутина были устремлены не только к Христу. «Еврейки здесь особенно красивы», – писал он своим друзьям в Петербург^25. 10 апреля православные христиане праздновали Пасху в Святой земле. И это стало для Распутина особо трогательным событием, хотя и не без разочарований. Он был потрясен тем, что не все замирают в почтении перед святыми местами, как он сам. Ему противно было смотреть на множество торговцев религиозными предметами, на женщин в дешевых побрякушках, которые гонялись за ним и другими паломниками. Монахини продавали вино в самых святых местах, и, поскольку вино стоило дешево, все пили его. И это убедило Распутина в том, что дьявол повсюду. Устоять перед искушением было невозможно. Распутин честно описывал то, что видел вокруг. Он не преувеличивал – повсюду было пьянство, распутство, драки и всякие безобразия. Вот что ожидало паломников в Святой земле в те годы^26.

Распутин был разочарован духовной пустотой греческих церквей. И столь же разочаровало его увиденное во время католической мессы. «Что же сказать про их Пасху? У нас все, даже неправославные радуются, в лицах играет свет […], а у них в основном самом храме никакой отрады нет, точно кто умер, и нет оживления: выходят, а видно, что нет у них в душе Пасхи […] Ой, мы счастливые, православные! Никакую веру нельзя сравнить с православной».

Из паломничества Распутин извлек важные уроки. В паломничестве он понял, как населить веру среди народа России и упрочить почтение к трону, особенно среди бедноты. Он советовал правительству поддерживать программу паломничества в Святую землю. Он считал, что, возвращаясь в родные деревни, паломники, полные новой духовной силы, обретут новую веру в свою родину и царя-батюшку. Они станут послами православия и монархии. А для этого, как считал Распутин, трудности для православных паломников следует устранить. Цену путешествия необходимо снизить, миссии должны перестать брать с паломников деньги за горячую воду, жилье и стол, их не следует возить сотнями, «как скот, в трюмах»27. Богатые паломники путешествовали в комфорте, бедные страдали. И Распутину это казалось неправильным.

Вечером 17 июня вернувшийся в Петербург Распутин посетил Николая и Александру в Александровском дворце. Они были счастливы видеть его после стольких месяцев^28. С собой он привез подарки: для Алексея мяч, гребешок, волчок и небольшую коробку красок. Мальчик был в восторге^29. Не только царская семья была рада возвращению Распутина. София Буксгевден замечала, что после возвращения количество поклонников Распутина значительно возросло, Все хотели узнать о его путешествии^30. Для многих сам факт паломничества доказывал глубину и искренность его веры и усиливал окутывающую его духовную ауру. Если царские министры хотели отправить Распутина в паломничество, чтобы ослабить его влияние, то они просчитались.

23. Распутин по собственным словам

Хотя многие считают Распутина неграмотным, это не так. Хотя он никогда не учился в школе, он умел читать и писать. За годы странничества он выучил значительную часть Священного Писания. Писал он плохо, это верно. О грамматике вообще не имел представления. Предложения его обрывались, глаголы не согласовывались, правила склонения отсутствовали, знаков пунктуации не было вовсе. Орфография его была отвратительна. Возможно, поэтому прежние биографы вообще не обращали внимания на его письма и записки, считая их бессвязными каракулями полуграмотного крестьянина.

Журналисты тоже придерживались того же мнения. Комментатор из «Биржевых ведомостей» заявлял, что писания Распутина не вызывают «особого интереса, не отличаются особой глубиной и оригинальностью». Газета задавалась вопросом, почему анонимные редакторы Распутина не замечают, «что “король-то голый”, и по-прежнему предлагают нам восхищаться призрачным “новым платьем короля”»1. В 1911 году в газете «Вечернее время» писали, что Распутин сформировал свое учение в бытность странником, полагая, что создал новую философию, но в действительности всего лишь повторил идеи еретика II века Марциона, который утверждал, что для возвышения духа нужно сначала умертвить плоть любыми доступными средствами^2. Да, Распутина действительно нельзя назвать оригинальным или значимым мыслителем, он ничем не обогатил православную теологию. Тем не менее, у него были собственные убеждения относительно веры, общества и современной ему России. И его письма и записки являются самым ярким отражением этих убеждений. Распутин никогда не был проповедником, он крайне редко говорил перед большими собраниями, но ему не было безразлично то, что он должен был сказать. С помощью поклонников и императрицы несколько брошюр с его высказываниями были опубликованы при его жизни^3. Ольга Лохтина сообщила Комиссии, что Распутин любил записывать свои мысли в небольшой блокнот, а она затем расшифровывала, корректировала и исправляла грамматику этих записей, не внося иных изменений. В 1911 году эти записи были опубликованы под названием «Благочестивые размышления»4. В 1915 году при поддержке императрицы были опубликованы «Мысли и размышления» Распутина, написанные после поездки в Святую землю.

Александра собирала изречения Распутина в небольшом блокноте, который получила от него в подарок в феврале 1911 года. Этот блокнот был очень дорог императрице. 13 мая 1915 года она писала Николаю: «Дни такие долгие и одинокие. […] Когда у меня болит голова, я записываю изречения нашего Друга, и время идет быстрее». После революции она взяла этот блокнот с собой в ссылку. В нем она находила утешение^5. Это непростое чтение, смысл слов Распутина часто невозможно понять – слишком он расплывчат, уклончив, недоступен. Тем не менее определенные темы в них прослеживаются. Распутин постоянно подчеркивает силу и значимость молитвы и веры, призывает творить милостыню, говорит о святости труда и важности милосердия. Он редко говорит о грехе, но буквально одержим дьяволом, называя его бесом. Он считал, что дьявол – это реальная, постоянно присутствующая в мире сила, которой следует сопротивляться постоянно^6.

Чаще всего Распутин говорит о любви:

«Любите рай, он от любви, куда дух, там и мы, любите облака, там мы живем.

Любовь – большое страдание, оно не может кушать, не может спать.

Она смешана с грехом пополам.

Все-таки лучше любить.

В любви человек ошибается, но зато страдает и страданием искупает свои ошибки.

Бог, […] научи меня любить, тогда мне и раны в любви нипочем, и страдания будут приятны. Не оставь меня постыло, а дай мне ясно и ярко любить. Знаю, в любви есть страданье и мученье (сам страдал), и я от любви рожденный и от любящих своих – дух мой отдаю в руцы Твои. Не отними от меня любви – страданье любви научит любить близких, и я страдаю и люблю, хотя и ошибаюсь, но, по слову апостола, “любовь покрывает множество грехов”.

Все в любовь, любовь и пуля не возьмет».

Из любви проистекает помощь человеку и в особенности милостыня. Распутин много говорит о милостыне, это основная тема его посланий. В 1910 году великая княгиня Татьяна Николаевна собрала его изречения в своем блокноте под названием «Дивные дела милостыни»:

«А кто подает, тот сам много испытал на себе, что дающая рука не оскудеет, и много получал.

Но бес своим искушением не оставляет и делает всякие наваждения, говорит: сам по миру пойдешь, не подавай, а то представит пьяницей или ленивым, нерадивым, а всего более говорит: оскудеешь сам.

Царствие Божие не даром дается, и кресты разного рода, а милостыня выше всех добрых дел».

Дьявол пытается помешать человеку творить милостыню, поскольку он вечно старается заставить нас предать Бога и избрать неверный путь. «Терпеть очень больно! Именно бес очень опытен, прожил веки и всегда отнимает у человека то, что любит. Многие не выносят, убивают себя, эти люди не подружились с Богом. Дружба с Богом – тяжелые гонения и потеря, что любишь».

Именно дьявол послал Распутину столько врагов. К этой теме он возвращается вновь и вновь:

«Скорби – чертог Божий. И все знатные Божии без скорбей не живут. Они ведут к истинной любви. Поверим в загробную жизнь, узнаем – ад – рай.

Тяжелые переживаю напраслины. Ужас, что пишут, боже! Дай терпения и загради уста врагам! Или дай помощи небесной, то есть приготовь вечную радость Твоего блаженства.

Ах, несчастный бес, восстановил всю Россию, как на разбойника! Бес и все готовят блаженство вечное! Вот всегда бес остается ни с чем. Боже! Храни своих!

Правда всегда и на мучениках и на праведниках, то есть перенесут на своей спине и получат венец»7.

Распутин часто признавал, что и он не до конца освободился от дьявольских соблазнов. Он не раз говорил: «Ведь и меня враг всячески искушает». Враг завидует тем, кто ищет Бога. И каждому, кто ищет путь к Богу, враг посылает боли и страдания: тому, кто низко кланяется, будет послана боль в спине, тому, кто постится, неприятная жажда, тому, кто пытается избежать телесных искушений, будут посланы представители противоположного пола и искусительные мысли. В «Житии опытного странника» Распутин из личного опыта дает совет о том, как сопротивляться подобным искушениям:

«На все нужно бить: молиться немного, но ударять себя, когда никого нет, крепко, правильно и физически, чтобы даже пол дрожал, только стараться, чтобы никто не видел – тогда это все будет здорово, и пройдет, и будешь опытен, и примешь все это с радостью, потому что тебя враг научил, а не искусил – наипаче еще научил любить Бога»8.

Одержимость Распутина страданием, деяниями дьявола, мучениями от рук врагов своих – все это находило отклик в душе Александры. Она воспринимала мир так же, как и он. Совершенно понятно, почему слова Распутина ей нравились и укрепляли связь между ними. Александра считала, что окружена врагами, которые стремятся навредить ей, ее семье и Распутину. Она видела мир в суровом черно-белом цвете, в понятиях греха и добродетели. Годы шли, и Александра все суровее осуждала грешников. Многолетняя горничная Александры, Мадлен Занотти, которая знала императрицу еще в Дармштадте, замечала, что императрице становится все труднее воспринимать чьи-то идеи, которые отличались от ее собственных. Те, кто не разделял ее мнения, быстро исчезали из ее окружения^9. Из тех, кто не принадлежал к ее семье, Распутин был единственным, кому удалось соответствовать немыслимо высоким стандартам императрицы.

Сближение императрицы с Распутиным на основании общего чувства мучений от рук врагов не вызывает сомнений. Менее ясно то, не сознательно ли Распутин культивировал атмосферу мученичества ради такого сближения. Высказываемые им чувства, несомненно, искренни и вовсе не фальшивы. Но не усиливал ли он их, чтобы окончательно утвердиться в сердцах Александры и Николая? Ответить на этот вопрос трудно. Несколько раз Распутин обращал свои слова к Александре, и каждый раз он и утешал ее в минуты трудностей и играл на ее тщеславии:

«Вот в настоящее время слышим и видим бедствия на земле, немало претерпевшие со страхом, и величие Божие явилось на нашей императрице, так как слышно о ее милосердии. Эти бедствия пришлось именно кровных ее детей в своей родине России омывать горячими слезами, в то же время попущение именно за наши беззакония и прегрешения, отошел Господь, и явилися ничтожными и посрамленными. Ей коснулось, Матушке императрице нашей, до сердца и душевного состояния.

Тяжки невыносимые душевные раны, и, почувствовав все тяжести, физически заболела и потрясла в себе всю энергию. Крепка в вере и надежде и в благости, надеется и уповает. Не обращается к земным врачам, а труд ее увеличит и душа воскрешает».

И еще:

«Она чувствует Бога не так, как мы, простые, – а когда беседует, то она особенно сливается с Божьей благодатью. Никто так не познал славу, как наша Матушка императрица. И нередко враг старается навести иные слабости. Она именно подвижница, прошла на опыте, очень умело борется, свято и искусно. Так и далее, слышно – всем близким знакомым дает пример и велит понять на опыте и на искусстве. Так в настоящее время дает пример детям, поучает более не в обиде, а указывает блаженство в терпении. Дивные дела творяй, Господи, на всей нашей матушке России. Были времена, страдали, по ихним теперь молитвам закроет Господь, и не будем страдать, и в руки нечестивых не попустит нас Господь во век века, как были помазанники, так и будут в настоящее время. До кончины века твердо уповаем, что благость Божия не отходит от нас. Аминь».

Можно представить, как нравились подобные слова Александре.

Если Александре было трудно мириться с несовершенством окружающих, Распутин прощал легче. Несмотря на все разговоры о мучениях и страданиях, в писаниях Распутина практически ничего не говорится об отмщении. Месть была чужда ему. Все в руках Господних. И вот такое всепрощение императрице было чуждо.

Распутин почти всегда демонстрировал сочувствие к другим. Это чувство естественным образом проистекало из его признания несовершенства человеческой природы. Люди – создания грешные. Все не могут быть истинными христианами и воспринимать красоту Божественной любви и мудрости. «Золото известно, а бриллианты, хотя и ценны, но не всем понятны. Так и духовная жизнь не всем вместима». Легче всего найти Бога смиренным и бедным. Обычный человек несет Бога в душе своей легче, чем богатый и наделенный властью. Такое понимание духовности было оружием Распутина в борьбе с аристократами, интеллектуалами, торговцами и священниками. Распутин много говорил о верховенстве любви, но при этом, когда речь заходила об определенных социальных группах, это чувство из его слов исчезало:

«Какое счастье – воспитание души аристократов. […]

А почему? Потому, во‑первых, не велят с простым человеком разговаривать. А что такое простой человек? Потому что он не умеет заграничные фразы говорить, а говорит просто и сам с природой живет, и она его кормит, и его дух воспитывает в мудрость. […] Вот потому и называется: чем важнее – тем глупее. Почему глупее? А потому, что в простоте является премудрость.

А гордость и надменность разум теряют. Я бы рад не гордиться, да у меня дедушка был возле министра, таким-то родом я рожден, что они за границей жили. Ах, несчастный аристократ! Что они жили, и тебе так надо! Поэтому имения проживают, в потерю разума вдаются. […]

Все-таки сатана умеет аристократов ловить. Да, есть из них, только трудно найти, как говорится, днем с огнем, которые являют себя в простоте, не запрещают своим детям почаще сходить на кухню, чтобы поучиться простоте у потного лица кухарки. У этих людей по воспитанию и по познанию простоты разум – святыня. Святой разум все чувствует, и эти люди – полководцы всего мира»10.

И еще:

«Ах вы, аристократы! Я напился в маленьком трактире за три копейки, а вы за границей в Берлине, разве забыли? […] Проклятые аристократы еще не увидели света! […] Бог видит правду – пускай кости внуков ваших лежат, знай правду и не тронь христианина и православный народ!»

В интервью газете «Петербургский курьер» в июне 1914 года Распутин сказал: «Каждый аристократ объедает простого человека»11. Как пишет Владимир Бонч-Бруевич, Распутин любил говорить: «Для народушка жить нужно, о нем помыслить». Бонч-Бруевич не сомневался в искренности этих слов^12.

Весной 1915 года Распутин стал посещать петроградскую студию датской художницы Теодоры Краруп. Она была подругой вдовствующей императрицы, урожденной датчанки, и написала несколько портретов членов царской семьи. Распутин пришел к ней и предложил 300 рублей за собственный портрет (значительно меньше, чем она обычно брала за заказы). Распутин быстро сдружился с Теодорой и стал частым гостем в ее студии. В результате она написала двенадцать его портретов, и один из них подарила царевичу Алексею^13.

Ветхость и бедность ее студии тронула Распутина. В этом он увидел смирение художницы и ее готовность к честному труду. Ее он противопоставлял русским генералам во время войны.

«Наша крепость только в таланте. Почему в настоящее время воина нет и победителя. Потому что не та красота в сердце у них – не победа победы, а ножку поставить, что он не получит степень, проще сказать, крестик. […] Да, действительно, подивитесь на художницу и художников, какие они все бедные, ни крестов, ни медалей, а только свой материал.

Материя – краска, а талант в духе их.

Боже мой! Почему не вселил в генералов в одну победу и без их ножки? Вот уж не братья художникам и художницам! Смотри-ка, у настоящего художника – придешь в их студию, только все изукрашено одним живописанием, смотришь – одна кровать, матрац, даже как в окопах, смотри: креста ни единого не получаема – делает для славы, а они пошли наши головы защищать, но я не уверен […]».

Краруп сразу же прониклась симпатией к Распутину. Обычно он приходил к ней с Муней Головиной. Позируя художнице, он говорил о жизни в России и постоянно возвращался к одной и той же теме: эксплуатации крестьян аристократами. По мнению Краруп, Распутин был христианским социалистом.

Скромная красота и комфорт студии Краруп напоминали Распутину о доме. 9 ноября 1911 года он написал «Прогулку по своему селу». В ней он описывал то, что вечерами видел в окнах домов своих односельчан. Он постоянно думал о «крестьянском труде», ему приятно видеть мальчиков, изучающих Библию, мужика, починяющего сани, женщин за ткачеством. В этих простых хижинах он видел радость и свет божий. Даже женщины, которые смеются и распевают за работой светские песни, угодны Богу, и он одобряет их труд: «У крестьян по вечерам труд святыни и благочестия». А потом он проходит мимо дома священника – и видит, как три клирика болтают и играют в карты на деньги. «У них тоже в лице сиял свет азарта, но это свет не прозрачный». И все же Распутин их не осуждает: «Но не будем судить, но по примеру их игры поступать не будем, а будем их ожидать хорошими и учиться у них, когда они в молитвах, а не у карт».

Распутин часто довольно сурово говорил о русских священниках:

«Многие – все мы беседуем о любви, но только слыхали о ней, сами же далеко отстоим от любви. Она пребывает наипаче у опытных людей, а сама по себе она не придет к тому человеку, который человек в покое и живется ему хорошо, хотя он и батюшка. Ведь батюшка двояко есть – есть наемник паствы, а есть такой, что сама жизнь его толкнула быть истинным пастырем и он старается служить Богу – наемник же на него всячески доносит и критикует. У избранников Божиих есть совершенная любовь, можно сходить послушать, будут сказывать не из книги, а из опыта, поэтому любовь не даром достают».

Совершенно ясно, что Распутин говорит о себе и ставит себя выше официальных священников и выше тех, кто выступает против него. Распутин явно уступает гордыне – греху, на который он всегда указывал другим: аристократам, генералам, священникам и интеллектуалам, которые становились объектами его критики. «Вот ученость для благочестия – ничего! То есть я не критикую букву – учиться надо, но к Богу взывать ученому не приходится. Он все на букве прошел и не приходится ему к Богу взывать. Буква запутала ему голову и свила ноги, и не может он по стопам Спасителя ходить»14. «Не будем философствовать, только устанем», – однажды сказал он.

Весной 1913 года Распутин посетил петербургский Воспитательный дом для брошенных и незаконнорожденных детей. Вид крохотных нежеланных созданий поверг его в слезы. Печально, что лишь немногие люди знают о подобном месте и удосуживаются побывать в этом доме, «где человечество поднимается». Он понимал, что эти дети нелюбимы и никому не нужны, потому что они «буйство неукротимой плоти от греха; от того, что мы зовем грехом и что все боятся». Распутин не отрицал того, что дети эти рождены в грехе, но подчеркивал, что никто не свободен от греха, а Бог всегда милосерден.

«В лице уже нет греха, – писал он, – плоть освободилась от буйства». Они – «беззащитные крошки». Распутин с теплотой отзывался о кормилицах и докторах: «Народ проще, спокойнее, чем высшие. И к мамкам чувствуешь больше веры, чем к поставленным над ними. Власть портит душу человека, обременяет ее, а тут нужна не власть, а любовь. Кто это поймет – благо ему в жизни».

Распутин защищал слабейших членов общества от предубеждений того времени. Этих детей нельзя презирать и пренебрегать ими. Напротив, они обладают особой ценностью:

«Великую жатву любви нельзя собирать в далекие житницы. Из-за этого пропадает множество всходов, гибнут души, которые сохранились бы на украшение потомства. Подумать, самые здоровые дети родятся от скрытой любви и потому сильной. Открытое обыкновенно. Открыто чувствуешь нехотя, рождаешь слабо. […]

Величие и слава государства строятся крепостью духа, любовью к детям, детству. Стройте скорее и больше подобных приютов ангельских. В них нет греха, они не за грех. Грех гнездится в порицании необыкновенного, вот когда отметают чужую душу и тело за то, что они обыкновенны. А мы боимся этого. Почему боимся, когда нужно радоваться и возносить хвалу Творцу и Создателю жизни и всего живущего?»15

По отношению к природе и простому человеку, почтению к невинной чистоте детства, недоверию к образованным классам и аристократии, призывам к простоте и возвращению к изначальной чистоте Распутина можно назвать русским Руссо^16. Следует отметить, что подобные идеи не уникальны для Распутина. Иоанн Кронштадтский, к примеру, выражал сходные идеи. Он обличал бездушие образованных классов России и их пагубное влияние на низшие классы и их мораль^17. Взгляды Распутина разделяли другие люди, но это не снижает их ценности. Напротив, мы видим, что Распутина мучили те же проблемы, что и значительную часть русского общества. Конечно, можно истолковать эти слова как проявление циничного ханжества, назвать их пустыми фразами, в которых нет истинной веры, счесть частью хитроумной стратегии усиления своего влияния. Но это было бы ошибкой. Как и у каждого из нас, его слова и дела порой расходились, но гораздо чаще они были отражением друг друга.

24. Триумф Илиодора

15 февраля, всего через несколько дней после приезда в Новосиль, Илиодор отправил Распутину в Петербург через Сазонова слезную телеграмму: «Дорогой друг, приезжай ко мне как можно быстрее; очень трудно»1. Но телеграмма опоздала. Распутин уже уехал в Святую землю. И тогда Илиодор обратился к другим. С помощью Лохтиной и своего брата Аполлона, бывшего студента Московской духовной академии, он спланировал бегство. Илиодор снял крест, надел темные очки и большую меховую шапку и выехал из Новосиля в Москву, где они сели на скорый поезд и отправились на юг, в Царицын^2. Как Илиодору удалось добраться до Царицына незамеченным, остается загадкой. Саратовский губернатор Петр Стремоухов в мемуарах писал, что во всем виноват товарищ министра внутренних дел Курлов. Курлов тайно приказал своим агентам (занимая второе место в министерстве, он отвечал за работу полиции) позволить Илиодору вернуться в Царицын. Сделал он это для того, чтобы навредить Столыпину и укрепить собственное положение в министерстве. По словам Стремоухова, Курлов считал, что Илиодор и Распутин могли бы стать ему полезными при дворе^3.

Добравшись до Царицына, Илиодор 25 марта забаррикадировался в своем монастыре, окруженном десятками тысяч его сторонников. В тот же день он отправил телеграмму Распутину: «Минуя патрули, сотни сыщиков, покрываемый Божией Матерью, благополучно прибыл в храм. Народ радостно стекается ко мне толпами. В городе полиция, жандармы и гвардия покрыты стыдом; заканчиваю это дело». В тот же день он отправил вторую телеграмму: «Избегай великого бедствия»4.

В действительности же Илиодор намеревался спровоцировать великое бедствие, которого должен был избежать Распутин, и продолжал свои подстрекательские проповеди. Он твердил, что император находится в руках «жидомасонских» министров, и самый опасный из них – Столыпин. Он призывал всех их сечь, а Столыпина – особо, чтобы изгнать его «масонский дух». Стремоухову приказали не позволять сторонникам Илиодора присоединяться к толпам, но не пытаться бороться с Илиодором до получения особых распоряжений. Столыпин обратился к обер-прокурору Синода с просьбой направить Гермогена для разрешения ситуации. Попытки провалились. Тогда Курлов приказал Стремоухову направить полицию для ночного штурма монастыря и захвата Илиодора. Понимая, что это приведет к кровопролитию, Стремоухов отказался. Возможно, Курлов как раз и стремился устроить кровопролитие, чтобы возложить ответственность за него на Столыпина. Илиодор разжигал страсти своих сторонников, твердил, что только они могут спасти его и тем самым обеспечить себе место в Царствии Небесном. Он превратил свой монастырь в крепость. Его сторонники, многие из которых были вооружены ружьями и дубинками, окружили здание и приготовились дать отпор любым попыткам полиции арестовать Илиодора.

По словам Курлова, полиция перехватывала телеграммы Илиодора и присоединившегося к нему Гермогена к Распутину с просьбами обратиться к царю в их защиту. Но Распутин находился слишком далеко, чтобы помочь им. Во время паломничества он не получил ни одной их телеграммы. (Илиодор не знал об отъезде Распутина в Святую землю, и это подтверждает предположение о том, что решение было принято в последнюю минуту.) Но Илиодор писал, что Распутин ответил на его призывы о помощи и дал царю телеграмму в защиту непокорного священника, а также написал самому Илиодору о том, что спасет его^5. 9 апреля в газете «Русское слово» писали, что Распутин прислал Илиодору телеграмму из Иерусалима: «Одна надежда на Бога. Молитесь Скорбящей Божией Матери. Всем благословение отца Григория. За нарушение спокойствия в Петербурге сердятся. Хотели дать просимые тобой деньги. Говорят – почему не просил у них отпуск?»6 Позже Гурко утверждал, что Распутин послал телеграмму Александре, в которой писал, что, если Илиодора не простят и не позволят ему остаться в Царицыне, царевичу грозит «великая опасность». Гурко писал, что Илиодора спасли Распутин и Вырубова, хотя никаких доказательств тому он не привел^7. Спустя много лет в «Святом черте» Илиодор писал, что Распутин отправил Николаю такую телеграмму: «Мое желание, чтобы Илиодор остался в Царицыне». Впрочем, полагаться на слова Илиодора нельзя. В своей книге он утверждал, что никогда не просил Распутина помогать ему во время этого кризиса и не знал, что Распутин вступился за него, – телеграммы Илиодора, сохранившиеся в русских архивах, доказывают, что это ложь^8. Кроме того, это противоречит длинному письму, написанному им в январе 1912 года, где он пишет, что, хотя Лохтина и другие умоляли Распутина помочь Илиодору, он ничего не сделал^9.

11 марта Столыпин написал царю о своих соображениях касательно этого скандала и тех опасностях, которые могут быть с ним связаны. Для премьер-министра дело Илиодора стало печальным доказательством слабости Церкви и царящего в ней беспорядка. Нужно было что-то делать, а для этого следовало уволить Сергея Лукьянова с поста обер-прокурора Синода. Но делать это сейчас было нельзя, поскольку все, и главным образом Илиодор, истолкуют подобные действия как победу непокорного священника и других противников Церкви и государства, что еще более ослабит авторитет этих институтов. Нужно было всеми силами не допустить наихудшего развития событий. «Я первый нашел, – писал Столыпин царю, – что если правительство не остановит этого явления, то это будет проявлением того, что в России опаснее всего, – проявлением слабости». И это касалось не только Церкви, но и самого царя, авторитет которого Илиодор так откровенно подрывал^10.

Противостояние продолжалось всю весну. В конце мая Стремоухов вернулся в Петербург, чтобы обсудить ситуацию со Столыпиным. Он просто не понимал, как царь позволяет Илиодору и дальше так откровенно подрывать авторитет самодержавия. Многие начали верить слуху, который, по-видимому, распустил сам Илиодор, что Николай боится его тронуть, потому что Илиодор является его сводным братом, незаконнорожденным сыном Александра III. Стремоухов хотел знать, почему Столыпин не предпринимает никаких мер, но премьер ответил, что сделал все, что мог. Он сказал, что у него связаны руки, что любой шаг против Илиодора разворошит осиное гнездо, вызовет гнев и правых, и левых, что повредит его положению при дворе. Было решено, что Стремоухов переговорит с Николаем – и не только об Илиодоре, но и о его союзниках, Гермогене и Распутине. Но за день до царской аудиенции Стремоухову позвонили и приказали не упоминать имя Распутина, ограничившись только Илиодором и Гермогеном. Стремоухов спросил, кто звонит, но трубку уже повесили. Удивленный Стремоухов не был уверен точно, но ему показалось, что это был Столыпин, который решил предупредить его заранее.

Стремоухов сказал царю, что подготовил доклад о проблеме Илиодора, но прежде хочет сказать несколько слов. Николай же сказал, что это неважно и что он уже его простил. Стремоухов ушам своим не верил^11. Николай отступил и решил позволить Илиодору остаться в Царицыне. Непокорный монах победил царя, царских министров и Синод. Решение Николая стало тяжелым ударом по престижу Синода и самодержавия. Пытаясь скрыть то, что произошло в действительности, Синод 15 апреля выпустил официальный документ, в котором говорилось, что Илиодору было позволено покинуть Новосиль и вернуться в Царицын, где он будет служить под началом Гермогена. Царь якобы узнал о желании народа и прислушался к нему. Конечно, все знали, что Илиодор уже несколько недель находится в Царицыне. Несколько видных священнослужителей предпочли винить во всем не царя, как это следовало сделать, но Распутина, хотя не было никаких доказательств, что он хотя бы косвенно повлиял на это решение^12. Илиодора спасла не сила Распутина, но слабость Николая. Вне зависимости от роли Распутина победу Илиодора, учитывая их близкие отношения, все рассматривали как победу Распутина. Но настоящим победителем из этой ситуации вышел Илиодор. Он это понимал, и это кружило ему голову.

Этот скандал обеспокоил всю большую семью Романовых. 26 февраля, в тот же день, когда Столыпин написал царю, в Александровский дворец приехала вдовствующая императрица. Она хотела предостеречь сына и невестку – Распутин слишком опасен, и его нужно отослать прочь. Александра возмутилась и принялась яростно защищать Распутина. Николай же сидел молча. Марии Федоровне было больно видеть, как невестка помыкает ее сыном. В письмах к матери Николай ни разу не упомянул имя Распутина. Эта тема была для него абсолютным табу. Мария Федоровна была в ужасе: «Моя бедная невестка не осознает, что она губит и династию, и себя. Она искренне верит в святость этого авантюриста, и мы бессильны предотвратить несчастье, которое несомненно придет». Возможно, она вспомнила, что, когда приехала в Россию из Дании в 1866 году, старуха предсказала ей, что ее сын будет править Россией в богатстве и силе, но его свергнет «рука мужика»13.

За обедом 2 июня Мария Федоровна имела долгий разговор о Распутине с дядей царя, К. Р. Он записал в дневнике: «Она расстроена тем, что они продолжают тайно принимать некоего блаженного, Гришу, который приказывает императрице А. и детям сохранять это в тайне и не говорить, что они виделись с ним. Подобное притворство не пойдет на пользу детям. Столыпин уже говорил императору, что этот Гриша мошенник, но в ответ ему было сказано оставить Гришу в покое»14.

Победа Илиодора означала поражение Лукьянова. 15 мая он ушел в отставку, а его место занял Владимир Саблер. Сразу же пошли слухи, что выбор был сделан под влиянием Распутина. Некоторые даже утверждали, что перед официальным назначением Саблер был «помазан» в квартире Распутина^15. Это было бы затруднительно, поскольку Распутин еще даже не вернулся в Россию. Вскоре после отставки Лукьянова торжествующий Илиодор приехал в Петербург. Его тепло принимали в салоне графини Софьи Игнатьевой. Для реакционеров – врагов Столыпина – он был настоящим героем. Позже Илиодор писал, что его принимал даже сам Николай в Царском Селе 16. Но такая аудиенция имела место лишь в его воспаленном воображении.

После встречи с Николаем и Александрой 17 июня Распутин поспешил в Царицын, чтобы встретиться с Илиодором. Туда он приехал 27 июня и провел там две недели. Журналисты ни на минуту не выпускали его из виду^17. 1 июля Распутин прочел проповедь двумстам женщинам – рассказал им о своем паломничестве в Святую землю. 8 июля он, Илиодор и Гермоген в сопровождении сорока женщин по воде отправились в дубровский Свято-Вознесенский монастырь. Журналисты рассказывали, как на монастырском поле Илиодор сжал серпом немного овса, а затем передал серп Распутину. Тот сделал несколько неловких движений, а потом серп вонзился в землю и сломался. Смысл написанного был совершенно ясен: Распутин – не настоящий крестьянин. Основной упор в статье делался на теплом приеме, какой Распутину оказали сестры: они следовали за ним по пятам и ловили каждое его слово. Илиодор был этим очень недоволен, начал злиться, и им пришлось уехать. Большая толпа видела, как они отплывают в обратный путь. Более двухсот женщин отправилось с ними на пароходе обратно в Царицын. Вечером 11 июля после проповеди Илиодора Распутин тоже сказал несколько слов. Затем он принял нескольких женщин – он уединялся с ними в углу церкви, предсказывал будущее и давал советы^18. В большом дворе возле церкви Илиодор сообщил толпе, что завтра Распутин их покидает и на верфи будет особая молитва и шествие. На следующее утро после литургии Илиодор произнес перед многотысячной толпой еще одну речь. Все превратилось, скорее, в политический митинг, чем в религиозную службу. Все восхваляли Распутина за то, что он защитил Илиодора от евреев и продажных журналистов. Илиодор назвал Распутина «нашим возлюбленным другом и братом во Христе».

«Когда атеисты и жиды тебя поносили, – кричал Илиодор, – все твои друзья прятались. Только мы не могли и не хотели прятаться от врагов. И мы начали громко кричать о тебе, чтобы мир услышал и поднялся на твою защиту. И надо мной, и над тобой в последние дни сгустились черные тучи, но мы победили их». При расставании Илиодор назвал Распутина «великим человеком с прекрасной ангельской душой» и «истинным посланником Бога», покинувшим свою семью и отправившимся в странствия, чтобы «учить людей умеренности, любви и смирению». Распутин, держа в руках икону, благожелательно отозвался об Илиодоре, сказав, что был удивлен, что в таком «развращенном городе, как Царицын», ему встретилась «такая чистота, как в Илиодоре». Сторонники Илиодора преподнесли Распутину дорогой чайный сервиз и проводили его как героя. Распутин и Илиодор выехали из монастыря и проехали через весь город в экипаже, украшенном искусственными цветами и зеленью, в сопровождении толпы женщин и девушек, распевавших патриотические песни и кричавших: «Ур-р-р-р-ра!!!!». На груди у многих были значки местного отделения Союза русского народа. Несколько фотографов прибыли, чтобы снимать сцены проводов Распутина. Распутин поднялся на борт парохода «Император Николай II». Репортер газеты «Церковь» писал:

«Лицо Распутина – смертельно бледное и безжизненное – это лицо человека, который не любит, чтобы ему смотрели в глаза. Когда встречаешься с ним взглядом, он сразу же смотрит в сторону, словно боится неожиданного, неловкого вопроса. Резкие черты, длинный нос и глубоко посаженные серые глаза, по большей части глядящие вниз и лишь изредка, украдкой осматривающиеся вокруг быстрым взглядом, – таков портрет Распутина».

Репортер продолжал:

«Григорий Ефимович! – раздался громкий голос Илиодора. – Григорий! Знаешь ли ты, кто твои враги?

“Я знаю”, – так же громко ответил Распутин и кивнул.

“И они здесь, со мной! – снова закричал Илиодор и простер сжатый кулак над толпой. – И вот что с ними станет! ” С этим словами он неожиданно разжал пальцы и швырнул в воздух комок мелких клочков бумаги, которые закружились в воздухе и упали на землю со всех сторон. Илиодора приветствовали громкие крики одобрения и смех».

Толпа пропела Распутину традиционный гимн «Многая лета», а он махал им на прощание букетом. Женщины сумели прорваться через оцепление матросов, бросились к нему, целовали его руки и край одежды. Ему совали хлеб и пакеты. Он кланялся и всех благодарил. Когда пароход наконец отчалил, Илиодор в последний раз вскричал: «Григорий! Будь стоек! И ничего не бойся!»19

Через несколько дней Илиодор отправился в необычное паломничество – своего рода победное турне – по Волге на специальном пароходе. Его сопровождала Ольга Лохтина и около 1700 сторонников. Он одержал полную победу над Церковью и государством. В пути Илиодор держал при себе чемодан, в котором находились три тысячи рублей – деньги, которые императрица передала Распутину на эту поездку Илиодора^20. Зрелище было безобразное. Молодчики Илиодора бежали по берегам, крича людям, чтобы они снимали шапки и кланялись Илиодору. Тех, кто не подчинялся, избивали. С парохода кричали: «Проклятые жиды! Анафема!» Илиодор остановился в Нижнем Новгороде, где его тепло принимал местный губернатор, Алексей Хвостов. Вместе они вышли на балкон губернаторского особняка, чтобы приветствовать толпу. Пути Хвостова и Илиодора пересекутся вновь при более зловещих обстоятельствах в начале 1916 года. Илиодор находился на пике карьеры. Ему казалось, что для него нет ничего невозможного. Как летом писал один журналист, единственным, что для него существовало, было «собственное эго»21.

25. Два убийства

Из Царицына Распутин на неделю вернулся в Сибирь. 17 августа 1911 года он приехал в Александровский дворец, где провел с Николаем и Александрой после ужина больше часа^1. Через несколько недель Николай и Александра отправились в Киев на открытие памятника Александру II в честь пятидесятилетия отмены крепостного права в России. Распутин поехал с ними. Вскоре после этого он опубликовал свои заметки в небольшой брошюре «Великие дни торжества в Киеве!». Брошюра была отпечатана в Петербурге тиражом 20 тысяч экземпляров. В одной газете писали: «Маловероятно, что это распутство слова может вызвать что-то, кроме смеха и презрения»2.

«И служит приезд Государя к обновлению Родины, – писал Распутин. – И солдатики чувствуют себя светозарными и сильными. И в эти дни на всю жизнь готовы и заразились силой благодатной и храброй воинов. Никто не может дать обновления, как посещение самого батюшки царя. Никто не может поведать: как? почему? – у всех торжественная сила от батюшки царя!»

Распутин восхвалял приезд царя и советовал ему и дальше поступать так же – больше ездить, встречаться с народом. Он считал, что это жизненно важно для его правления. Так царь вдохновит своих православных подданных и поразит своих врагов:

«Такая радость, что всяк не может православный христианин сказать случившегося с ним от радости, увидя батюшку царя! А у злых и неверующих такая злоба бывает, они хотят, но у них сила – ничто, потому сильные радости у толпы народа: и злые, и завистники не могут принести зла – их, злых, толпа тает, как снег от жары, потому что радость и «ура» как гром и молния. Как гром грянет, то мы крестимся, а «ура» – сила. Злые бессильны и «ура» бегут, как бес – молитвы; противники Родины трепещут, и бегут, и скрываются. […]

А чем объясните? Тем, что велика православная вера, и в ней явился избранник и помазанник божий. А слов на это совсем нет и сравнивать нельзя. Господи, мы счастливы! […] Вот его поездка будит всех спящих. Наверно, ежели бы он стал почаще ездить, то он бы увидел, как его ждут и любят и светом любви освещают. […]

Батюшка наш проехал с радостью и потом еще раз за разом поселил оживление своим посещением. Господи, яви милость свою на нас! Давай мужества батюшке царю, чтобы он нас более и более посещал все свое – посаженный рассадник земли»3.

Судя по упоминаниям врагов, брошюра была направлена не только на восхваление царя, но и несла в себе более мрачное послание, связанное с получившим широкую огласку преступлением, о котором все лето говорили в городе. В марте 1911 года в одной из небольших пещер было обнаружено тело убитого тринадцатилетнего Андрея Ющинского. Тело его было ужасно изуродовано. Полиция безуспешно пыталась найти убийцу. И тут местное отделение Союза русского народа начало распространять слухи, что убийство Андрея было ритуальным и совершили его евреи. Черная сотня призвала к погромам городских евреев. История эта стала известна по всей России и привлекла внимание министров в столице. В июле, за месяц до приезда Романовых в Киев, полиция по обвинению в убийстве арестовала еврея Менделя Бейлиса. Бейлис был совершенно невиновен, но его держали под следствием более двух лет. В конце концов его выпустили. Но за это время «дело Бейлиса» стало известно во всем мире и послужило поводом для жесткой критики царского режима^4.

Имя Распутина стали связывать с этим чудовищным делом – впрочем, как и со всем, что тогда происходило в России. Говорили, что в тот день, когда был убит Андрей, Распутин встретился с его матерью на улице Киева и дал ей пять рублей. Когда человек, который сопровождал его, спросил, почему он так поступил, Распутин ответил, что бедная женщина не поняла, что он сделал: она не найдет дома сына, потому что его только что убили^5. История звучит правдоподобно, хотя является чистой воды вымыслом.

В своей брошюре Распутин прямо говорит о деле Бейлиса. Он восхваляет Союз русского народа, называя их «союзниками» и «воистину слугами Церкви и батюшки, великого царя». Члены Союза для него «величайшие святые». Он советует царю встречаться с черносотенцами и членами других националистических групп, таких как Союз русского народа и Союз Михаила Архангела, стать их покровителем и поощрять создание таких групп по всей империи:

«Эти кружки нужны для евреев; они очень их боятся. Когда они идут по Киеву, то жиды шушукаются и трепещут; армии меньше боятся, потому у них дисциплина не позволяет, а у Союза русского народа нет дисциплины. Теперь, как можно, надо основывать кружки и не ссориться; то евреи и не подумают просить равноправия»6.

История отношений Распутина и евреев довольно сложна. Эти слова – а у нас есть все основания предполагать, что это действительно были его слова – являются единственными публичными антисемитскими высказываниями Распутина. Тем не менее он был близок со священнослужителями, которые были известны своими антисемитскими взглядами. Позже их пути разошлись, и все же Распутин никогда открыто не критиковал взгляды таких людей, как Илиодор. Являлся ли сам Распутин членом Союза русского народа? Некоторые считают, что был, но убедительных доказательств тому нет^7. Иногда журналисты называли его орудием Черной сотни при дворе. В мае 1914 года журналисты писали, что Распутин был членом московского отделения Союза русского народа и встречался с заместителем руководителя крайне правого Русского монархического союза во время приезда в Москву^8. В ноябре 1915 года в департамент полиции пришло анонимное письмо, в котором утверждалось, что Распутин является членом Союза Михаила Архангела и разделяет их стремление спасти Россию от хаоса и революции^9. Но доказательств ни одному из подобных заявлений нет. Дружеские отношения Распутина со многими евреями и его выступления в их защиту вызывают серьезные сомнения в правдивости подобных заявлений.

Убийство юного Андрея стало не единственным убийством в Киеве, имевшим серьезные политические последствия. 14 сентября Николай с дочерями Ольгой и Татьяной, а также многие высокопоставленные лица посетили киевский оперный театр, где давали «Сказку о царе Салтане» Николая Римского-Корсакова. В антракте анархист и тайный агент охранки Дмитрий Богров приблизился к Столыпину и дважды выстрелил в него из револьвера. Через четыре дня Столыпин умер. Убийство Столыпина долгое время являлось предметом пересудов и самых разнообразных версий. Главным вопросом оставалось то, чей заказ выполнял Богров в тот вечер: революционеров и евреев, то есть противников режима, или крайне правых, которые были противниками столыпинских реформ. Тот факт, что Богров смог войти в строго охраняемый театр с револьвером, позволял предположить, что за убийством стоял Курлов^10.

Присутствие Распутина в Киеве не осталось незамеченным. Позже Илиодор утверждал, что Распутин имел какое-то отношение к убийству, а князь Феликс Юсупов писал в мемуарах, что Богров и Распутин были друзьями, и по этой причине царь впоследствии приостановил расследование убийства^11. Нет никаких доказательств того, что Распутин был знаком с Богровым, не говоря уже о том, чтобы дружить с ним. В ходе расследования не было обнаружено никаких доказательств связи Распутина с этим убийством^12.

И все же разговоры не прекращались. Говорили, что, хотя Распутин и не имел отношения к убийству^13, он предвидел смерть Столыпина. Правый член Думы Василий Шульгин писал, что осенью 1913 года к нему приезжал почтово-телеграфный чиновник из Киева. Этот человек рассказал Шульгину, что в 1911 году жил в том же доме, что и Распутин. Однажды, когда они стояли на улице и мимо проехал императорский экипаж, а за ним экипаж Столыпина, Распутин вдруг «затрясся весь…»: “Смерть за ним!.. Смерть за ним едет!.. За Петром… За ним”… Тем же вечером человек этот слышал, как Распутин «кряхтел, ворочался, стонал…»: «Ох, беда будет, ох, беда»… Чиновник спросил Распутина, в чем дело, и тот ответил: “Ох, беда, смерть идет”. Следующим вечером был убит Столыпин^14.

В салоне Богдановичей говорили, что после смерти Столыпина Александра послала за Распутиным, чтобы спросить у него, кем заменить премьера^15. Посол Германии, Гельмут Люциус фон Штедтен, писал рейхсканцлеру Теобальду фон Бетман-Хольвегу, что царь послал «монаха» Распутина встретиться с человеком, которого сам Столыпин считал хорошим кандидатом на пост премьера после своей отставки. Распутин встретился с этим человеком и впоследствии сказал царю, что счел его «приемлемым». Убийство Столыпина, по мнению посла, лишний раз убедило императора и императрицу в необходимости «доверять защите монаха и прислушиваться к нему»16.

Новым премьер-министром стал Владимир Коковцов, занимавший в то время пост министра финансов. Коковцов родился в обедневшей дворянской семье. Он был ярким и способным человеком, очень цельным и достойным. Именно эти качества спустя три года и способствовали его падению^17. Коковцов и Александр Макаров, занявший пост министра внутренних дел, очень быстро столкнулись с проблемой распространяемых прессой слухов о Распутине и его влиянии при дворе. Коковцов вспоминал, что слухи эти были неприятны для всех. Министры понимали, что со временем им придется решать эту проблему. Николай был очень зол. Он приказал Макарову прекратить это «преследование» в прессе. Министры пытались убедить редакторов наиболее влиятельных газет, «Речи» и «Русского слова», прекратить кампанию, но те отказались, ответив, что министерство внутренних дел превышает свои полномочия. Редакторы заявили, что решить эту проблему очень легко: достаточно отослать Распутина в Тюмень, и они тут же перестанут писать о нем. Разумеется, это было невозможно, и министры прекрасно это понимали. Тогда Коковцов вызвал Михаила Суворина, редактора популярной газеты «Новое время», и его помощника Мазаева. Он попытался доказать им, что их статьи о Распутине лишь способствуют росту его популярности. Хуже того, эти статьи играют на руку революционерам, поскольку подрывают престиж монарха. В принципе, им удалось достичь согласия, но редакторы утверждали, что их вины в этом нет, и (лживо) заявляли, что во всем виноваты другие издания, «Речь» и «Русское слово»18. В конце концов пресса продолжала действовать, как и прежде.

Осенью Феофан предпринял последнюю попытку поговорить с императором и императрицей о Распутине. В начале 1911 года он выступил перед Синодом и предложил выразить Александре официальное неудовольствие поведением Распутина. Но иерархи Церкви отклонили это предложение, заявив Феофану, что он как духовник царственной четы сам должен поговорить с ними. В Ливадии Феофан беседовал с Александрой о Распутине целых полтора часа, но все его усилия были тщетны. Александра заявила, что он распространяет сплетни и что его слова глубоко ее оскорбляют. Александра была разгневана, она даже называла Феофана «отвратительным». Впрочем, эти чувства быстро проходили. Распутин тоже не злился на своего бывшего покровителя. В 1914 году он говорил о нем так: «Он против меня злобится теперь, но я на него не сержусь, ибо он большой молитвенник. Его молитвы были бы сильнее, если бы он на меня не злобился»19.

26. Бой с «Антихристом»

16 ноября Илиодор отправил из Царицына теплую телеграмму Распутину в Покровское: «Дорогой друг, сердечно благодарю тебя за твою любовь. Прости, но я не смогу приехать. Хочу видеть тебя, но дела удерживают меня здесь. Пришли мне адрес Аннушки. Ради Бога, не обижайся. […] Люблю тебя всей душой. Иеромонах Илиодор»1. Встретились они только 29 декабря в Петербурге. Что произошло в тот день, остается одним из самых странных и таинственных событий в жизни Распутина.

В тот день Распутин приехал из Ялты. Он позвонил Илиодору, чтобы спросить, смогут ли они встретиться. Было решено встретиться вечером в Ярославское синодальное подворье на Николаевской набережной Васильевского острова, где в то время проживал Гермоген. Илиодор встретился с Распутиным в городе, и вместе они отправились к Гермогену. Когда они приехали в подворье, Распутин почувствовал что-то неладное. Кроме Илиодора и Гермогена, на встрече присутствовали еще два человека: Иван Родионов, донской казак, черносотенный писатель, репортер газеты «Новое время» и союзник Илиодора (во время царицынского кризиса он читал публичные лекции и даже опубликовал книгу в защиту Илиодора), а также юродивый Митя Козельский^2. Судя по полицейским документам января 1912 года, Распутин и Митя несколько лет были близкими друзьями, но потом Распутину не понравилось, что Митя обнимал и целовал одну из его «сестер», и он обвинил Митю в «распутстве», на что Митя ответил, что он всего лишь «умерщвлял плоть», как его учил сам Распутин. После этого Митя начал кампанию против Распутина. Своим сторонникам он заявил, что Распутин вовсе не «святой старец», а «мошенник». Распутин, по слухам, использовал свои связи при дворе, чтобы добиться изгнания Мити из столицы^3.

И Илиодор, и Родионов оставили свои воспоминания о том, что (предположительно) произошло в тот вечер. Илиодор писал, что Распутин начал догадываться, что происходит что-то не то. Он осматривался по сторонам и выглядел смущенным. Все собрались в одной комнате, и Илиодор велел Мите начинать. «А-а-а! Ты безбожник, ты много мамок обидел! Ты много нянек обидел! Ты с царицею живешь! Подлец ты!» – закричал Митя, подпрыгивая и размахивая отсохшей рукой. Распутин попятился к двери (Как «гугнивый» Митя сумел изложить все это без помощи переводчика, Илиодор не объясняет.) Здоровой рукой Митя схватил Распутина, подтащил его к иконе и закричал еще громче: «Ты безбожник! Ты с царицею живешь! Ты – антихрист!» Распутин, весь дрожа, указал на Митю и пробормотал: «Нет, ты – безбожник! Ты безбожник!» В другом тексте Илиодор писал, что Митя пытался ухватить Распутина за пенис^4.

Затем настала очередь Илиодора. Он обвинил Распутина в том, что он навязал ему свою дружбу, угрожая каждый раз, когда Илиодор пытался избавиться от его влияния. Илиодор оказался недостаточно силен, чтобы избавиться от Распутина, но теперь, в обществе друзей, он выступил как обвинитель и обличитель. Он перечислил множество злых деяний Распутина. «Григорий! – сказал Илиодор в заключение. – Я тебя защищал, я тебя погублю, а с тобою и всех, которые с тобою!» Все время, пока говорил Илиодор, Распутин стоял бледный, дрожащий, кусая ногти и растерявшись от страха. Гермоген воздел крест и спросил Распутина, «бесова сына», готов ли он признаться, что все сказанное Илиодором – правда. «Да, – проговорил Распутин замогильным голосом со спазмами в горле: – Правда, правда, все правда!» После этого Гермоген схватил Распутина и начал бить его по голове крестом, приговаривая: «Дьявол! Именем Божьим запрещаю тебе прикасаться к женскому полу. Запрещаю тебе входить в царский дом, иметь дело с царицей. Разбойник ты!» Затем перед иконой Гермоген приказал Распутину никогда больше не входить во дворец без разрешения его самого или Илиодора. Бледный как смерть, Распутин поцеловал икону и дал обещание^5. На этом Илиодор свой рассказ прерывает.

Родионов (о чем рассказано в мемуарах Михаила Родзянко) описывал все произошедшее иначе. В его рассказе главным обвинителем Распутина выступал Гермоген, не Илиодор. А главное, Родионов пишет, что Распутин вовсе не испугался и не струсил, но воинственно защищался. Он отказался признать все обвинения против себя, отказался держаться вдали от двора и даже пригрозил Гермогену, что уничтожит его за предательство. Он сам набросился на епископа и начал жестоко избивать его кулаками, пока его не оттащили. Распутин кричал, что со всеми разделается^6. Со временем появились и более пугающие детали – что собравшиеся пытались оскопить Распутина, но ему каким-то образом удалось бежать^7.

Мы можем предположить, что Гермоген, как и Феофан, решил, что Распутин недостоин репутации святого человека, что он должен покинуть двор, потому что его близость к царской семье вредит авторитету самодержавия. Гермоген, как и Феофан, был истинным монархистом. Он считал своим долгом защитить династию от злодея. Впрочем, нельзя сказать, что все собравшиеся были движимы исключительно альтруистическими мотивами, а не собственным честолюбием. Вполне возможно, что Митя затаил злобу на Распутина еще с начала скандала с месье Филиппом. Он хотел занять место Распутина при дворе, что Илиодор и остальные считали вполне возможным^8. Но наиболее эгоистическими были мотивы Илиодора. Предполагают, что он разозлился на Распутина, когда тот отказался помочь ему с деньгами для издания газеты «Гром и молния» и для будущих паломничеств^9. Сам Илиодор приводит массу разных причин. Он писал, что после победы в Царицыне царь пообещал сделать его архимандритом, но вмешался Распутин и убедил царя отказаться от этой мысли. «Святой дал, святой взял», – много лет спустя писал Илиодор^10. Рассказывал он и другую историю о том, что летом в Покровском монастыре в Балашове Распутин пытался соблазнить жену епископа, но был застигнут Илиодором и Гермогеном, которые устроили ему ловушку, чтобы проверить, правдивы ли слухи о нем^11. Еще Илиодор писал, что он решил разойтись с Распутиным, когда Митя подтвердил слухи о том, что Распутин спит с императрицей. «Я защищал его более всех, и я же уничтожу его», – поклялся Илиодор^12.

Столь же неубедительно Илиодор пишет о том, что истина о Распутине открылась ему в начале 1910 года, но тогда ничего не сделал, опасаясь за свою жизнь.

Все это недоказуемо. Опираясь на имеющиеся свидетельства, наиболее вероятным кажется то, что Илиодор решил выступить против давнего друга незадолго до этого судьбоносного собрания. Сама эта идея почти наверняка пришла в голову Гермогену, который убедил Илиодора присоединиться к нему и приехать для этого в Петербург^13. Основной мотив Илиодора заключался в том, чтобы вытеснить Распутина и самому занять его место. Многие, и в том числе Илиодор, считали, что с весны 1910 года Распутин впал в немилость у своих царственных покровителей. Возможно, Илиодор истолковал решение Распутина совершить паломничество в Иерусалим явным доказательством проблем, возникших при дворе. В то же время ему казалось, что взошла его звезда. Он не только одержал победу в Царицыне, но еще и был принят рядом важных фигур петербургского общества. В мае Илиодору стало известно о том, что Николай даже собирается сделать его митрополитом^14. После летнего паломничества Илиодор почувствовал, что никто не может его остановить. Интересно отметить, что в письме от 3 ноября Илиодор спрашивает у Распутина адрес Вырубовой. Планировал ли он с ее помощью пробраться во дворец? Илиодор решил, что сейчас ему удастся победить Распутина и занять место рядом с Николаем и Александрой, которое, как он считал, принадлежало ему по праву. Предложение Гермогена поступило в самый подходящий момент.

Или он так думал. И за свою ошибку ему пришлось дорого заплатить.

Часть четвертая

Время чудес. 1912 – июль 1914

27. Падение Гермогена

20 января 1912 года Гермоген узнал, что четырьмя днями ранее его освободили от должности епископа Саратова и исключили из Святейшего синода. Он был поражен и разозлен – ведь ему было отлично известно, кто за этим стоит. Вместо того, чтобы обсудить эту проблему со своими друзьями в среде церковных иерархов, Гермоген избрал публичность и 24 января дал интервью «Биржевым ведомостям»: «Я считаю главнейшими виновниками В. К. Саблера и известнейшего хлыста Григория Распутина, вреднейшего веросовратителя и насадителя в России новой хлыстовщины. […] Это опаснейший и, повторяю, яростный хлыст. […] Он свой разврат прикрывает кощунственно религиозностью»1.

Время подобного события действительно подозрительно. Отставка произошла через несколько недель после столкновения на Васильевском острове. Гермоген полагал, что это была месть Распутина. Он был уверен в том, что Распутин сразу же бросился к Александре, рассказал ей о произошедшем и убедил ее надавить на Николая с тем, чтобы наказать Гермогена. Но нет никаких доказательств того, что Распутин делал нечто подобное. Нет свидетельств каких-либо его контактов в то время с царственной четой или с Вырубовой. Гермоген ошибался. Причиной его падения был не Распутин, а он сам.

В 1911 году Синод предложил ряд изменений в церковной практике – одобрил создание института диаконисс и разрешил погребальные службы для неправославных христиан. Гермоген яростно выступал против реформ. 28 декабря 1911 года он отправил царю телеграмму с просьбой вмешаться и остановить «еретические» изменения и защитить Русскую православную церковь против врагов, предложивших подобные новации. Синод был в ярости – Гермоген рассказал царю о внутрицерковных делах. Было решено Гермогена отстранить. (Проблемы с Гермогеном нарастали постепенно: почти на каждом собрании Синода он вступал в стычки с другими иерархами.) Подлило масла в огонь еще и то, что 14 января полный текст телеграммы Гермогена был напечатан в газете «Новое время». Николай не мог позволить подобного. На следующий день он телеграфировал Саблеру с тем, чтобы Синод немедленно выслал Гермогена из города и запретил возвращаться. Синод собрался в тот же день. Иерархи постановили, что Гермоген и Илиодор должны вернуться в свои дома до конца следующего дня. Но Гермоген подчиниться отказался. Он потребовал аудиенции у царя, а затем сообщил журналистам, что не уедет, пока его требования не будут удовлетворены^2.

Скандал выплеснулся на страницы газет. Репортеры утверждали, что истинная причина увольнения Гермогена – его противодействие планам Синода сделать Распутина священником^3. По городу пошли слухи. Родзянко утверждал, что член Синода рассказывал ему о тайной встрече, на которой Саблер предложил рукоположить Распутина. Синод был в ярости и отверг это предложение, хотя Саблер настаивал, что оно исходит из «высших источников». Говорили, что на этой встрече Гермоген произнес страстную речь, обличая прегрешения Распутина. В конце концов Распутин так и не стал ни священником, ни монахом, хотя пересудов это не остановило. 29 февраля «Петербургская газета» опубликовала статью, в которой приводились слова Распутина о том, что именно Гермоген хотел, чтобы он стал священником. Распутин же положил конец подобным разговорам, сказал Гермогену: «Азбуки еще не осилил. Да… Куда мне!.. Какой я священник… Священник без азбуки. Какой же это священник»4. Священник по имени Иван Добров писал архиерею Иоанну Восторгову в Москву, что эта идея принадлежала царю, поскольку он хотел, чтобы Распутин стал его личным духовником. Узнав об этом, Гермоген был так потрясен, что сделал эту новость публичной. В этом и заключалась истинная причина его наказания. «Невозможно даже представить», – писал расстроенный Добров^5. Через два года газеты стали писать, что Распутин все же стал священником в Покровском. Церемонию провел епископ Тобольский Варнава. Вскоре Распутин развелся с женой и ушел в монастырь^6. Слухи быстро не умирают.

Упоминание имени Варнавы не случайно. Епископ был верным союзником Распутина и своим возвышением в церковной иерархии был обязан его влиянию. Василий Накропин родился в крестьянской семье на северо-западе России, в Олонецкой губернии. С ранних лет его увлекала вера. Начинал он простым монахом в соседнем Клименецком монастыре, в 1898 году стал иеромонахом, а в следующем году – настоятелем монастыря, а затем архимандритом. В 1908 года по рекомендации митрополита Московского Владимира (Богоявленского) Варнава стал настоятелем Троицкого Ново-Голутвинского монастыря в Коломне, близ Москвы. Прихожане любили Варнаву за его страстные проповеди и умение просто и доходчиво говорить о вере. Он стал частым гостем в домах московской знати. Если судить по источникам, то он оказался превосходным администратором своего монастыря.

Карьера Варнавы довольно удивительна, учитывая почти полное отсутствие образования. Он никогда не учился в семинарии. Неизвестно даже, закончил ли он начальную школу. Он был еле грамотным. Говорили, что в письмах он начинает каждое слово с прописной буквы и после каждого слова ставит точку. Были и другие любопытные слухи. Говорили, что щуплый и маленький, с высоким голосом, Варнава любил одеваться в женскую одежду, устраивал в монастыре настоящие оргии и заманивал к себе в постель мальчиков. Отец Георгий Шавельский, последний протопресвитер Императорской русской армии и морского флота, в письме к отцу Востокову называл Варнаву хитрым и грязным типом с нездоровым честолюбием. Он писал, что Варнава был духовником «этого масона, графа Витте, и сам является атеистом и масоном». Шавельский даже утверждал, что Варнава изнасиловал и убил красивого юного алтарника в Коломне, и его тело было спрятано под мельничным колесом^7.

Варнава и Распутин познакомились в одном из столичных салонов. Хотя они не стали друзьями, но в силу сходного происхождения отлично поняли, что могут быть полезны друг другу: Распутин мог способствовать развитию карьеры Варнавы, Варнава мог защищать Распутина от нападок внутри церкви. Распутин познакомил Варнаву с Николаем и Александрой, внушив им, что только этот человек сможет вдохнуть новую жизнь в русскую церковь. Александре Варнава показался слишком вкрадчивым и двуличным человеком, но Распутин сумел убедить ее и Николая, что Синод должен сделать Варнаву епископом. Николай велел обер-прокурору Саблеру вынести этот вопрос на собрание Синода и проследить за исполнением его воли. Саблер был потрясен. Он прекрасно знал, что Синод ни за что не примет такого человека, как Варнава.

Саблер неохотно предложил кандидатуру Варнавы, не упоминая, по чьей рекомендации он это делает. Архиепископ Антоний (Храповицкий), не зная, кто и что стоит за этим выдвижением, попросил Саблера снять этот вопрос – и это было сделано. Спустя какое-то время царь спросил у Саблера, почему Варнава до сих пор не епископ. Когда Саблер все объяснил, Николай пришел в ярость и заявил, что Господь поставил его над Синодом, а не наоборот. Вскоре Саблер вновь выдвинул кандидатуру Варнавы. Удивленный Антоний спросил, чья же это рекомендация. На сей раз обер-прокурор нарушил молчание и сказал, что таково желание царя. Одиннадцать членов Синода ушам своим не поверили. Епископ Херсонский Дмитрий спросил: «А потом мы должны будем рукоположить Распутина?»

Саблер был к этому готов. Он открыл портфель и достал прошение об отставке, адресованное царю. Он сказал, что, если Синод не утвердит Варнаву, ему придется уволиться, так как он более не может быть посредником между императором и Синодом. Боясь публичного скандала и еще больше опасаясь, что Саблера заменят еще более худшей фигурой, прелаты отступили. «Мы черного борова даже поставили бы в епископы, лишь бы вас сохранить», – сказал Антоний. В 1911 году Синод сделал Варнаву епископом Каргополя и викарием Олонецкой епархии. Антоний и другие члены Синода отнеслись к этому назначению с отвращением. «Совершенно ясно, что именно Распутин сделал Варнаву епископом, – писал Антоний митрополиту киевскому Флавиану. – В низком поведении Святейшего синода виновен Распутин. Он хлыст и участвует в их ритуалах»8.

Синод дал Гермогену двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть столицу, но тот отказывался уезжать, не поговорив с царем. Он отправил Николаю еще одну телеграмму, клянясь в своей преданности и верности и повторяя свою просьбу. Преодолеть нежелание царя встречаться с ним он пытался, обещая «раскрыть ему тайну». Царь был непреклонен. 30 января Николай написал Саблеру: «Ни о какой тайне я знать не желаю. Николай». Тогда Гермоген обратился к Александре. Он жаловался на слабое здоровье и просил приостановить его изгнание, но и она отказалась встречаться с ним и приказала подчиниться «властям, от Бога поставленным»9. Николай снова приказал Саблеру отослать Гермогена подальше от Петербурга и Москвы. Гермоген понял, что козырей у него больше нет. 22 января генерал Дедюлин и Саблер приехали к министру внутренних дел Макарову с приказом о немедленной высылке Гермогена. Дедюлин передал министру слова царя о том, что он не потерпит новых отсрочек. При необходимости Макаров может применить силу. Примерно в 23.30 Гермоген в сопровождении Мити Козельского, доктора Петра Бадмаева и нескольких полицейских прибыл на Варшавский вокзал. Он замешкался, садясь на поезд, словно пытаясь избежать своей судьбы, но Митя сказал ему: «Царя нужно слушаться, воле его повиноваться». С этим Гермоген и уехал. Он направился в Свято-Успенский монастырь в Жировичах в Минской губернии, где и пробыл до 1915 года. Он жил в двух маленьких комнатках, служил в церкви и читал проповеди местным прихожанам^10.

Этот скандал глубоко обеспокоил сестру императрицы, Эллу. Ее московский друг писал иеромонаху Герману в Сергиев Посад: «Ее горе и тревога не поддаются описанию. Она плакать готова, и я не сомневаюсь, что молитвы ее залиты слезами». Элла говорила, что кто-то пытался открыть царю глаза на Распутина, но достаточно было слова императрицы, сказанного «властным и уверенным тоном», и царь тут же отступил под ее влиянием. Говорить с императрицей тоже слишком поздно: «Говорить с ней – пустая трата времени и нервов: гипноз мистической хлыстовщины настолько силен, что подавляет любую логику». Поэтому Элла не стала ничего говорить. «Ситуация действительно трагическая».

Элла попросила своего старого друга, архимандрита Гавриила, молиться за царя в это «очень трудное, можно даже сказать, грозное время для всей России». Нападки Новоселова 1910 года и недавний скандал стали последней каплей.

«Это такое насилие, такой уже позор, что все верующие в Москве полны ярости, и презрение к ЦАРЮ и ЦАРИЦЕ охватило буквально всех. Все жалеют их, считают одураченными, и весь гнев направлен против Распутина, которого они так яростно защищают и верят, что только он может спасти их души. (Все это – секрет.) Молитесь, чтобы Господь открыл им глаза и разум и даровал им силу выдержать весь позор и покаяние. О, если бы они только сделали это! Как дороги и любимы они стали бы для всей России, которая также раскаялась бы и молила о прощении! Приведи их в чувство, наставь их, Господь».

Но на такой исход Элла не надеялась. Она боялась, что царь и царица будут продолжать защищать «Гришку» и тем самым еще более увеличат пропасть между собой и своими подданными, «к зловещей радости врагов России и православной веры»11.

Судьба Гермогена вызвала возмущение общественности, и в течение нескольких недель пресса раздувала пламя. Очень типична статья Новоселова в газете «Голос Москвы»:

«Почему молчат епископы, коим хорошо известна деятельность наглого обманщика и растлителя? Почему молчат и стражи Израилевы, когда в письмах ко мне некоторые из них откровенно называют этого учителя лжи хлыстом, эротоманом, шарлатаном? Где его «святейшество», если он по нерадению или по малодушию не блюдет чистоты веры Церкви Божией и попускает развратному хлысту творить дело тьмы под личиной света? Где его «правящая десница», если он пальцем не хочет шевельнуть, чтобы низвергнуть дерзкого растлителя и еретика из ограды церковной? Быть может, ему недостаточно известна деятельность Григория Распутина? В таком случае прошу прощения за негодующее, дерзновенное слово и почтительнейше прошу меня вызвать в высшее церковное учреждение для представления данных, доказывающих истину моей оценки хитрого обольстителя»12.

2 марта в «Новом времени» появилась статья «У Григория Распутина». За подписью «И. М-в» скрывался Иван Манасевич-Мануйлов. Еврей Манасевич в детстве был усыновлен богатым русским купцом Мануйловым, который оставил ему значительное состояние. Впрочем, Манасевич быстро спустил деньги на пьянки и азартные игры. Обратившись впоследствии в лютеранство, он приехал в столицу и стал протеже (а некоторые утверждали, и любовником) престарелого князя Владимира Мещерского, открытого гомосексуала. С его помощью Манасевич сделал блестящую карьеру агента, полицейского информатора и журналиста в России и за рубежом. Невысокий пухлый черноволосый Мануйлов был настоящим хамелеоном, двойным и даже тройным агентом, действовавшим под псевдонимом «Маска» и «Русский Рокамболь» (Рокамболем звали знаменитого авантюриста из романов французского писателя XIX века Пьера Алексиса Понсон дю Террайля). Несмотря на то что все считали его обычным журналистом, Мануйлов тайно работал на охранку и министерство внутренних дел, специализируясь на контрразведывательных операциях. Он добился значительных успехов и за службу государству был награжден орденом Святого Владимира 4-го класса. Беспринципный, нечистоплотный, продажный Мануйлов вызывал одновременно и восхищение, и страх. Александр Блок называл его «омерзительным»13. Позже Мануйлов сблизился с Распутиным, но поначалу он сотрудничал с его врагами. По поручению директора департамента полиции с 1912 по 1914 год Степана Белецкого Мануйлов писал негативные статьи о Распутине для газет, в частности для «Нового времени». Он гонялся за Распутиным по улицам Петербурга с фотокамерой настолько открыто, что Распутин даже пожаловался полиции^14.

Статья «У Григория Распутина» читается так, словно это ответ самого Распутина на кризис. В ней содержатся длинные цитаты, приписываемые ему, в которых он и защищается, и нападает на Гермогена и Илиодора: «Что же я за чудовище… По духу я действительно ближе к Богу, и они, враги мои, знают, что лгут… Пока человек во власти лжи, ничего доброго из этого не выйдет… Это погубит его. Бог закрыл разум епископа Гермогена и Илиодора… […] Злоба овладела их сердцами». Статья была неубедительная и нелестная. Она изобиловала выдуманными автором цитатами: «Я грешник… Великий грех мучил меня не раз и был сильнее меня»15. Статью Мануйлова перевели на английский и французский языки, она была опубликована за границей. Распутин был страшно зол. Идея статьи принадлежала Евгению Богдановичу, и именно он подкинул ее Белецкому.

В феврале Богданович написал письмо Льву Тихомирову, чтобы распространить сплетни еще дальше: «Что творится! Во всем виновата эта ужасная Анютка [Вырубова]. Гришка – их хозяин, а кем еще он может быть? Она (императрица) сидит с ним за закрытыми дверями. Император входит и стучится. Она не впускает его… Сидит с Гришкой… Она не впускает царя к себе даже по ночам. И Гришка укладывает детей в постель, накрывает их одеялом. Что творится в мире!» Стенания Богдановича не останавливаются: «Только подумайте, это престол, в конце концов, русский царь, могущество, чистота, святость… А что происходит? Где возвышенность? Могущество? Грязь. Грязь. Грязный Гришка правит». Богданович был настолько выведен из себя, что в том же месяце написал царю с требованием избавиться от Распутина. Он зашел настолько далеко, что заявил: Распутин должен исчезнуть с лица земли. Николай на письмо не рассердился, а просто выбросил и забыл о словах безумного старика. Но в октябре 1913 года Богданович вновь написал царю, и на этот раз Николай поставил его на место, сообщив, что не потерпит более писем о Распутине. Он добавил, что ему уже сорок шесть лет, и он более не нуждается ни в каких наставниках^16.

А Распутин, казалось, более не испытывает дурных чувств по отношению к Гермогену. Белецкий заявил Комиссии, что несколькими годами позже присутствовал на обеде, где были Распутин и архиепископ Тверской Серафим (Чичагов). Когда речь зашла о Гермогене, Распутин сказал лишь: «Один Господь нас рассудит». Серафим был тронут таким добросердечием Распутина. А вот Гермоген прощать Распутина не спешил. В том же году он заявил, что Распутин – «враг всего доброго»17.

28. Отступник Илиодор

Пока Гермоген ехал в ссылку в поезде, над Илиодором тоже сгустились тучи. Лишившись защиты Гермогена и поддержки Распутина, он тоже лишился своего положения. Из столицы его выслали во Флорищеву пустынь во Владимирской губернии. Ему было приказано не покидать стен монастыря и никогда больше не появляться в Петербурге и Царицыне. Но у Илиодора были другие планы. Характерным для себя широким жестом он сообщил журналистам, что пойдет во Флорищеву пустынь пешком, по снегу и льду. Это была уловка, призванная смутить власти. С помощью Родионова и Мити Козельского Илиодор добрался до квартиры доктора Бадмаева в доме 16 по Литейному проспекту. Илиодор умолял доктора спрятать его и походатайствовать за него при дворе.

Самозваный доктор тибетской медицины, яркий, хорошо образованный Бадмаев начал свою карьеру в годы царствования Александра III. Он создал лабораторию, где изучал восточные травяные средства, которые быстро вошли в моду в петербургском обществе. Медицина не была главным его увлечением – скорее, способом завести знакомства и связи, с помощью которых он хотел получить доступ к выгодным сделкам. Узнав, что Николай и Александра интересуются старцами и мистиками, он понял, что через таких людей можно упрочить свое положение при дворе. Это свело его с Илиодором, а затем с Распутиным. С именем Бадмаева тоже были связаны скандалы. В 1902 году он подал в суд на доктора Кранделя, который опубликовал в газете «Новости дня» ряд статей, где утверждал, что Бадмаев не имеет должной квалификации, чтобы заниматься медициной. Один из бадмаевских пациентов публично высказал свои сомнения и назвал его мошенником. Тибетский самозванец стал быстро терять клиентуру. Ему пришлось закрыть свою лабораторию и перебраться в Париж^1. В 1911 году Бадмаев подал прошение об открытии «Общества последователей тибетской медицины», а также ряд аптек, клиник и центров в Петербурге и других городах, но Медицинский совет отверг его предложение. Не растерявшись, Бадмаев обратился за помощью к Курлову и коменданту дворца Дедюлину. В конце концов совет позволил ему открыть научное общество по изучению тибетской медицины. Несмотря на скептицизм научной общественности, Бадмаев создал клинику за городом, где порошками и эликсирами лечил представителей столичной элиты^2. Александр Блок называл его «умным и хитрым азиатом, у которого в голове был политический хаос; а на языке – шуточки и который занимался, кроме тибетской медицины, бурятской школой и бетонными трубами»3.

Бадмаев пообещал Илиодору помочь. Он велел ему написать все, что ему известно о Распутине, а он передаст эти материалы Дедюлину и постарается сделать так, чтобы тот передал бумаги царю. Это единственный способ спастись и погубить Распутина^4. Не сумевший покинуть город и вынужденный скрываться Илиодор стал предметом настоящей охоты петербургской полиции. Распутин потерял терпение в отношении бывшего друга. Он написал письмо царской чете: «Миленькие Папа и Мама! Илиодор с бесами подружился. Бунтует. А прежде таких монахов пороли. Цари так делали. Нонче смирите его, чтобы стража ему в зубы не смотрела. Вот бунтовщик. Григорий». Чуть позже он писал снова: «Ежели собаку прощать, Серегу Труханова, то он, собака, всех съест»5.

Получив от Дедюлина инструкции о том, что следует написать, Илиодор взялся за работу. 7 февраля за четыре часа он написал длинный текст, озаглавленный «Гришка». Текст был написан в форме письма некоей неназванной «высокопоставленной персоне, приближенной ко двору». В нем Илиодор рассказывал о своих отношениях с Распутиным с того момента, когда он в 1904 году впервые услышал его имя в коридорах Петербургской духовной семинарии. В этом тексте не было ни слова правды. Это длинный список вымыслов, сплетен, инсинуаций и откровенной лжи. Распутин изображен в нем садистом, насильником, хлыстом и любовником императрицы. Илиодор описывал безумные сцены (например, сцену в келье Макария в Верхотурском монастыре, где Мария Вишнякова обхватывала обнаженными ногами голову Распутина). В уста Распутина он вложил немыслимые слова («Царь закричал: “Григорий, ты Христос! ” Царь и царица упали предо мной на колени. […] Я носил царицу на руках. […]» и т. п.). Илиодор делал и абсурдные утверждения («Его мужской член не работает» – и это у человека, который утверждает, что спит с императрицей!). Илиодор не ограничился нападками на одного лишь Распутина, он принялся и за его детей. Дмитрия он назвал распутным сквернословом, а Матрену – «злой, отвратительной девчонкой». Единственная крупица истины в его письме – это пророческое предостережение: «Его нужно устранить от царей и наказать как распутника, который осмеливается считать себя праведником и таким образом подкрадывается к царям. Если Гришку не удалить немедленно, то царский трон пошатнется, и Россия будет в опасности»6.

Письмо Илиодора так и не дошло до царя. По какой-то причине соглашение между Бадмаевым и Дедюлиным было нарушено, и письмо осталось у Бадмаева. Обозленный и убежденный в том, что откровения Илиодора не должны пропасть в безвестности, Бадмаев отправил копию письма Михаилу Родзянко и другим членам Думы. Реакция была оглушительной, и Распутин вновь оказался в центре национального скандала^7. В апреле 1914 года Илиодор отправил копию своего пасквиля в Синод, а через месяц этот документ стал появляться в русских газетах. К этому времени его мог прочесть любой грамотный гражданин страны^8. Даже отправив копии письма врагам царя, Бадмаев сделал последнюю попытку договориться с дворцом. 1 марта он написал Николаю письмо в защиту Гермогена и Илиодора, «фанатиков веры», глубоко преданных царю, считающих своим долгом защитить престол и убедить Распутина держаться подальше. И за это Распутин их уничтожил. Бадмаев сообщал царю, что он сам, Бадмаев, имеет связи в обществе, среди клира, правительства и Думы. И только он может «ликвидировать все это дело», пока не станет слишком поздно^9. Письмо Бадмаева осталось без ответа.

Тогда Бадмаев попытался снова связаться с Дедюлиным. Он сообщал, что, заставляя Илиодора покинуть столицу, его делают мучеником, а это сыграет ему на руку. Но Дедюлин не поддался. Он заметил, что этот человек «вреден любой нормальной так называемой мирной государственной структуре». Бадмаеву пришлось отступить^10. В конце концов у Илиодора не осталось другого выхода, кроме как подчиниться и уехать во Флорищеву пустынь. Но это не означало, что он сдался Распутину.

Из монастыря Илиодор продолжал писать Бадмаеву о безумном характере Распутина и его непристойном поведении. А затем Илиодор использовал другое оружие. Он написал Бадмаеву, что по время посещения Покровского 8 декабря 1909 года он получил из рук Распутина несколько писем императрицы и великих княгинь^11. Подобное утверждение трудно принять на веру. В 1919 году Матрена писала, что ее отец «по своей честной простоте» показал Илиодору письмо императрицы, и тот его украл^12. То же самое Распутин говорил в письме к Ольге Лохтиной в начале 1913 года: «он мерзавец, он украл письма […]»13. Возможно, Распутин, похваляясь своей близостью к царской чете, показал эти письма Илиодору и, может быть, даже дал их ему на время, но Илиодор так их и не вернул. Зная о подлой натуре Илиодора, вполне вероятно будет предположить, что он украл письма, когда Распутин не видел. Хитрый монах отлично понимал пользу подобных документов.

Среди этих писем было одно письмо Александры и по одному от каждой из четырех великих княгинь. По-видимому, все они были написаны в 1909 году^14. Письма от девочек совершенно невинны. В них говорится, как девочки скучают по Распутину, как он им снится, как они стараются быть хорошими и послушными, как он их учил, как тяжело им видеть маму больной. Великая княгиня Ольга спрашивала у Распутина совета, как ей вести себя с Николаем, в которого она была влюблена^15. А вот письмо Александры было не столь невинным:

«Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя! Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко мне тогда бывает! Тогда я желаю все одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятьях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня! Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, такая тоска на сердце… Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она хорошая, она меня любит, но ты не открывай ей моего горя. Скоро ли ты будешь опять около меня? Скорее приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Вовеки любящая тебя,

Мама»16.

Илиодор написал Бадмаеву, что оригиналов писем у него нет, поскольку он передал их Родионову, а тот, в свою очередь, какому-то клирику, имени которого Илиодор не знал^17. Но он сделал копии и отправил их Бадмаеву с таким письмом:

«Эти письма, как мне кажется, ничего сами по себе не представляют, но когда представишь, кому, какому нераскаявшемуся распутнику они были написаны, мороз идет по коже и начинаешь страшиться за судьбу алтаря русского народа – за благословенную царскую семью. Ибо нет ничего более святого […]

Умоляю вас прикончить Гришку как можно скорее. С каждым днем он становится все сильнее. Его армия растет. Его имя распространяется среди «низших сословий». Меня не так беспокоит собственная судьба, как судьба их! Грандиознейший скандал может разразиться, и все может закончиться ужаснейшей революцией. Ради Бога, избавьтесь от Гришки как можно скорее и заткните ему рот. Каждый день важен»18.

Оригиналы писем, предположительно, оказались в руках министра внутренних дел Александра Макарова. Как они к нему попали, неясно. То ли их передал неизвестный нам священнослужитель, то ли сам Родионов, то ли, как пишет в воспоминаниях Степан Белецкий, их принес офицер-казак и некий господин Замысловский, работавший в Вильнюсе вместе с некоей «мадам Карабович»19. Возможно, это сделал кто-то другой, как об этом пишет в воспоминаниях Коковцов: некий неизвестный человек отдал их Макарову со словами: «Эти люди [Распутин, Илиодор и их союзники] меня задушат, если я не верну им письма»20.

Макаров позвонил Коковцову в конце января и пригласил его к себе домой (в то время Макаров болел и оставался дома), поскольку ему нужно показать нечто важное. Дома Макаров показал премьеру оригиналы писем. Коковцов прочел их. Он понял, что письмо Александры в точности совпадает с копией, которую по Петербургу распространил член Думы Александр Гучков. По этому письму можно было сделать зловещее предположение о том, что императрица занималась сексом с развратным мужиком прямо во дворце – именно так его истолковывали в салонах и гостиных по всей стране. Практически все были готовы думать об императрице самое худшее. Никто не выступил в ее защиту.

«С печальным, подавленным чувством сажусь писать, – 18 февраля записала в своем дневнике Александра Богданович:

«Более позорного времени не приходилось переживать. Управляет теперь Россией не царь, а проходимец Распутин, который громогласно заявляет, что не царица в нем нуждается, а больше он, Николай. Это ли не ужас! И тут же показывает письмо к нему, Распутину, царицы, в котором она пишет, что только тогда успокаивается, когда прислонится к его плечу. Это ли не позор!

В данное время всякое уважение к царю пропало. А тут царица заверяет, что только молитвами Распутина здоровы и живы царь и наследник, а сам Распутин решается громогласно говорить, что он нужен больше Николаю (т. е. царю), чем царице. Эта фраза может свести с ума. Какое нахальство!»21

Макаров и Коковцов начали думать, что делать. Сначала Макаров предложил просто скрыть письма, чтобы они точно не попали в чужие руки, но Коковцов отверг это предложение, поскольку в таком случае их можно было обвинить в неблаговидном заговоре. Тогда Макаров высказал другую идею: показать письма императору. Но премьер-министру и это не понравилось: император оказался бы в очень сложном положении, ему пришлось бы рассказать обо всем императрице, и это могло бы повредить Макарову. Коковцов посоветовал Макарову попросить аудиенции у императрицы, собственноручно передать ей письма и рассказать, как они попали к нему. Макаров пообещал так и поступить.

Но слова своего он не сдержал. В мемуарах Коковцов пишет, что на следующей встрече с царем Макаров рассказал ему историю писем и передал их ему в конверте. Николай, пребывавший в хорошем настроении, побледнел и нервно достал письма из конверта. Увидев почерк императрицы, он произнес: «Да, это не поддельное письмо», и раздраженно кинул письмо в ящик стола. Слова царя окончательно устранили все сомнения в подлинности писем, остававшихся у Коковцова и Макарова. Хотя полученное Николаем письмо могло быть написано Александрой, как об этом в мемуарах пишет Коковцов (и, как один из немногих по-настоящему честных людей в этой истории, он, по-видимому, говорил правду), мы не знаем точно, было ли это письмо тем самым, что Илиодор передал Бадмаеву и которое начало циркулировать по всей стране, так как оригинала более никто не видел. «Копия» Илиодора – это все, что у нас есть. А, учитывая его репутацию, подлинность такого документа весьма сомнительна. Насколько копия Илиодора могла отличаться от оригинала? Ответа на этот вопрос никто и никогда не даст^22.

Еще более осложняют ситуацию мемуары председателя Думы Михаила Родзянко. Он писал, что Илиодор получил письмо Александры от Распутина не в Покровском, а во время конфликта в резиденции Гермогена, 16 декабря 1911 года. Письмо вместе с письмами великих княгинь попало в руки Родионова, который затем передал документы Родзянко в начале 1912 года, когда тот собирал материалы против Распутина. Родзянко утверждает, что, когда он сообщил вдовствующей императрице о том, что в его распоряжении оказалось подлинное письмо Александры, она попросила уничтожить его. «Да, ваше величество, я его уничтожу», – сказал он, но не сдержал слова и сохранил письмо. В мемуарах, написанных уже за границей в начале 20-х годов, Родзянко утверждает, что письмо Александры все еще находится у него. И он делает весьма интересное замечание относительно этого письма: «Я вскоре узнал, что копии этого письма в извращенном виде ходят по рукам»23. Что из этого правда, а что нет, мы сказать не можем. То ли Макаров неверно рассказал Коковцову о своей встрече с царем, то ли Коковцов ошибся, вспоминая эти события, то ли Родзянко солгал в воспоминаниях, утверждая, что письмо Александры все еще у него. Как бы то ни было, мы не можем с уверенностью утверждать, действительно ли приведенное выше письмо было написано Александрой или это одна из фальшивых копий, которые передавались из рук в руки в русском обществе.

Неясно и то, почему Макаров проигнорировал совет премьер-министра. Может быть, он пытался нанести удар по Александре, обратившись к ее мужу? Или ему хотелось открыть царю глаза на физические отношения между Александрой и Распутиным в надежде на то, что Николай отошлет их обоих прочь?24 Это кажется маловероятным, поскольку письмо Александры вовсе не доказывает, что императрица с Распутиным были любовниками. Скорее, как правильно пишет Коковцов, слова императрицы говорят о совершенно ином: «В них сказалась вся ее любовь к больному сыну, все ее стремление найти в вере в чудеса последнее средство спасти его жизнь, вся экзальтация и весь религиозный мистицизм этой глубоко несчастной женщины»25. И Коковцов, и Гурко позже писали, что поступок Макарова настолько разгневал императрицу, что стал причиной его увольнения, но вряд ли это действительно было так. Макаров занимал министерский пост до середины декабря – целых десять месяцев – и ушел не в связи с письмом, но в связи с расследованием убийства Столыпина и роли в нем Курлова, которого Макаров считал причастным к преступлению^26.

Жизнь во Флорищевой пустыни была тяжелой и унизительной. Илиодор был заключен в маленькой сырой келье с решетками на окнах. Он спал на голых досках и не общался с монахами. Он перестал посещать службы и прекратил исполнять религиозные обряды. Но он все же принимал посетителей – Лохтину и ряд репортеров, которые каким-то чудом сумели пробраться в монастырь^27. Среди них был журналист Степан Кондурушкин. Тронутый печальным положением Илиодора, он 2 апреля написал Максиму Горькому письмо с просьбой о помощи. Илиодора он называл «человеком искренним и страстным в своей искренности». Илиодор рассказал Кондурушкину, что Распутин разрушил его веру в священные институты России – в престол и Церковь. И теперь он, Илиодор, пишет книгу «Святой черт», чтобы обличить своего врага. Эта книга, которая будет напечатана за рубежом, породит колоссальный скандал, «чуть ли не политический переворот». Илиодор понимал, на какой риск он идет, раскрывая «правду страшную», но был готов к этому. «Говорить ее надо непременно мне. Значит, само собою напрашивается вывод о моем сане… Я готов на все, ибо у меня отняли все духовное, идеал, чем я жил, и дали мне только ссылку, истрепанные нервы и больное, очень больное сердце…» Кондурушкин счел подобную идею наивной (он писал, что это не даст ничего, кроме «бесплодного шума») и все же решил спросить совета у Горького. Горький ответил, что идея эта необходимая и своевременная, пообещал сделать все, что будет в его силах, чтобы опубликовать книгу за границей. «Действуйте-ко! Право же, это очень хорошо!» – ответил Горький.

Илиодор написал свою книгу, и она была опубликована, хотя спустя много лет и при обстоятельствах, которых никто не мог предполагать. Тем не менее Кондурушкин не оставил Илиодора. Он начал писать статьи в его защиту в «Речи», выступал с лекциями об его истории, называя его вождем «народного протеста против безбожной демократии». Среди тех, кто интересовался его работой, были Сергей Мельгунов и Александр Пругавин, выступавшие в защиту прав человека в России. Жизненные пути этих людей впоследствии пересекутся с Илиодором^28.

Несмотря на все написанное в скандальном январском письме, несмотря на сказанное Кондурушкину, Илиодор сделал все же последнюю попытку примириться с Распутиным. 19 ноября он написал своему старому другу и союзнику последнее письмо: «Умоляю тебя, дорогой друг, ответь тому, кто к тебе взывает»29. Распутин не ответил. Тем же вечером Илиодор сел писать письмо к Синоду, объявляя о своем отречении от Церкви. Он взял бритву, надрезал вены на руке и написал кровью:

«Целых десять месяцев и делами, и словами я звал вас к покаянию: умолял вас, просил вас, предлагал вам, дважды требовал от вас восстановить поверженную Правду, оградить Невесту Христову – Церковь Русскую – от насилия и поругания хлыстом Гришкою Распутиным.

Вы не покаялись и даже не выражали и желания когда-либо покаяться.

Остается вам сказать: “Оставляется дом ваш пустым”.

Да судит вас Вечная Истина!

Я же отрекаюсь от вашего Бога.

Отрекаюсь от вашей веры.

Отрекаюсь от вашей церкви.

Отрекаюсь от вас как от архиереев.

Если бы Христос воскрес, если бы Он был жив и пребывал в вашей Церкви, то тогда бы Он не допустил того, что вы сделали.

Вы под своими мантиями сокрыли “святого чорта” – Григория Ефимовича Распутина; вы знали, что этот сосуд беззакония, обольщая людей тем, что он-де своим плотским совокуплением может освящать тела людские и снимать с женщин страсти блудные, растлил многих девиц и изнасиловал замужних женщин, знали, но скрыли его, а блюстителей чистоты и невинности Невесты Христовой, изобличителей «святого чорта», вы с ожесточенною злобою отдали на проклятие.

Когда Тело Церковное трепетало, как подстреленная чайка, как горлица, попавшаяся коршуну, как непорочная девица пред дерзким насильником, вы в Синоде охотнику, коршуну, насильнику торжественно читали хвалебную грамоту, называя его исповедником. […]

Быть может, с кем-нибудь вы можете так шутить, а со мною нельзя, нельзя! Не позволю так ругаться над своими идеалами!

Посему: Бога вашего отныне я не знаю, и вас как архиереев не признаю»30.

В следующем месяце Илиодора отлучили от Церкви. Распутин писал Николаю и Александре: «Миленькие Папа и Мама. Вот бес-то Илиодор. Отступник. Проклятый. Надо бы его сделать “с ума сошел”. Докторов надо, а то беда. Он пойдет играть в дудку беса»31. Когда Распутина спросили о поведении Илиодора, то, по словам «Петербургской газеты», он ответил: «Каков бы велик я грешник ни был, да и всяк другой из нас, грешных людей, как бы ни притесняли люди или судьба, или там обстоятельства какие, от веры своей я не откажусь и не отрекся бы никогда». Похоже, Распутин решил не преследовать Илиодора: «Бог с ним, с Илиодором. Бог его рассудит»32. Впрочем, сомнительно, чтобы это действительно были слова Распутина, поскольку в начале 1913 года он отправил Илиодору несколько коротких неприятных писем, угрожая загнать ему деревянный кол в «зад» и называя его «сатаной». Распутин писал также Лохтиной, требуя, чтобы она перестала посещать Илиодора, ибо он «собака» и его следует «повесить»33. Хотя Гермоген не заходил так далеко, он тоже вынужден был признать, что Илиодор переметнулся к атеистам и рухнул «в глубочайшую бездну»34. В прессе падение Илиодора описывали так: «Вначале – друзья, шедшие вместе, рука об руку. Потом – и уже до гроба – враги, лютые, безжалостные. Враги они были потому, что оба шли к одной цели, но один оказался лишним…»35

Илиодор отказался от веры и сана, вновь став Сергеем Труфановым[13]. Он покинул Флорищеву пустынь и отправился на казацкий хутор Большой на Дон (примерно сто миль к северо-востоку от Ростова-на-Дону). Там он построил себе дом рядом с родительским и назвал его Новой Галилеей. Он женился и пытался остепениться, но про врагов своих не забыл. В его душе кипел гнев. Его обманули – по крайней мере, так ему казалось. И он месяцами вынашивал план мести. Считая себя современным Емельяном Пугачевым, непокорным казаком, который во времена Екатерины Великой поднял в России самое масштабное восстание, он решил начать революционное движение, которое должно было потрясти страну до основания. Илиодор приобрел 120 бомб и для начала решил убить шестьдесят губернаторов и сорок епископов по всей стране. Теракты должны были начаться 6 октября 1913 года – в день тезоименитства царя. Сто человек, одетых священниками, должны были взорвать бомбы, как только официальные лица выйдут с церковной службы по торжественному поводу. Террор стал бы началом революции во всей России. Но полиция раскрыла заговор – Илиодора предал один из его сторонников. Он был арестован и оставлен на своем хуторе в ожидании приговора. И тут, как он писал позднее, к нему обратилась женщина по имени Хиония Гусева. Она пришла к Илиодору, чтобы помочь ему отомстить тому, кто повинен во всех его несчастьях: Григорию Распутину^36.

29. Quousque tandem abutere patientia nostra? (Доколе же будешь злоупотреблять нашим терпением?)

3 января 1912 года (в тот же день, когда Гермоген был исключен из Синода) Михаил Новоселов, издатель книжной серии «Религиозно-философская библиотека», приехал в типографию издательства Снегирева в Москве и привез с собой гранки брошюры «Григорий Распутин и мистическое распутство». Он заказал напечатать 1200 экземпляров с двумя портретами и уехал. Оригинал рукописи Новоселов надежно спрятал в своей московской квартире. Как явствует из названия, брошюра была направлена против Распутина. Она включала в себя ряд ранее опубликованных статей с комментариями, письма от анонимного сибирского священника (возможно, епископа Антония (Каржавина) и анонимную «Исповедь Н.» Хионии Берладской. В брошюре содержались обычные обвинения: что Распутин – хлыст, сексуальный маньяк, пленник «бесовской прелести», чудовище, избивающее собственную жену и других женщин в своем доме в Покровском. Правды в этой брошюре почти не было: Владимир Бонч-Бруевич довольно точно охарактеризовал ее как собрание лжи и чрезвычайных преувеличений^1.

Охранка вскоре узнала о брошюре (в Москве многие говорили о ней). Было приказано найти рукопись и уничтожить все копии, прежде чем она будет опубликована. Рано утром 16 января после получения тайного приказа московская полиция отправилась по городским типографиям. Гранки были обнаружены в типографии Снегирева и конфискованы. Напечатать весь тираж не удалось. Все экземпляры были доставлены в полицейское управление и уничтожены. Был рассыпан даже набор. Георгия Снегирева вместе с Новоселовым вызвали на допрос. Полиция хотела знать, что стало с оригинальными документами и имеются ли другие копии. Новоселов отвечать отказался. В конце концов полиции так и не удалось обнаружить его копию рукописи^2. Слухи о конфискации быстро распространились по городу. Более всех расстроена этим была Элла. Она прочла рукопись Новоселова и надеялась, что публикация заставит удалить Распутина от двора. Она посоветовала Новоселову сделать копию материалов, направить их министру внутренних дел Макарову и потребовать объяснений действиям полиции, поскольку подавлять свободу слова, если дело не касается императора или государственного порядка, непозволительно.

Январь стал особо трудным месяцем для царя в связи с Распутиным. Николай злился на то, что в прессе появляются все новые и новые статьи о Распутине, а министры не могут положить этому конец. Премьер-министр Коковцов вспоминал встречу с несчастным Макаровым в середине месяца. Макаров только что получил от царя указание немедленно предпринять все необходимые меры к тому, чтобы усмирить прессу. К документу была приложена копия еще более раздраженного письма на ту же тему, которое Николай отправил Столыпину 23 декабря 1910 года. Макаров не знал, что делать. Коковцов посоветовал ему на следующей встрече с царем сказать ему, что совершенно бессмысленно убеждать редакторов не публиковать подобные статьи. Столь же бессмысленно конфисковывать тиражи, поскольку это только накалит ситуацию, настроит общественное мнение против династии и породит конфликт с правительством. Коковцов уже говорил это царю. Если он и на этот раз откажется прислушаться, то Макарову стоит подать в отставку^3. Макаров не имел ни малейшего желания связываться с прессой из-за Распутина. Он попытался переложить ответственность на плечи Алексея Бельгарда, начальника Главного управления по делам печати. Бельгард ответил, что они со Столыпиным уже пытались переговорить с редакторами крупных газет в 1910 году, но безуспешно. И теперь он не собирался снова вступать в ту же самую реку, пусть даже и при поддержке министра.

Как вспоминал Бельгард, после этого разговора Макаров решил действовать. В тот же день он отправил телеграмму генерал-губернатору Москвы и предложил предпринять все необходимые шаги к тому, чтобы предотвратить любое упоминание о Распутине в местной прессе^4. В следующем месяце московская охранка провела обыски в редакции «Голоса Москвы» только за то, что газета напечатала два портрета Распутина. В мае полковник Заварзин телеграфировал из Берлина начальнику департамента полиции в Петербурге о том, что, по сведениям его агентов, издательство Ладыжникова собирается опубликовать «сенсационный роман» о Распутине, который обещает быть чрезвычайно популярным. Полковник пообещал собрать больше информации^5.

Конечно же, главная проблема заключалась в том, что после Октябрьского манифеста 1905 года в России была провозглашена свобода слова, и царь более не мог по своему желанию закрывать газеты и диктовать им свою волю. Новоселов это знал, поэтому он решил не сдаваться. Он написал короткое вступление к своей брошюре и передал ее в газету «Голос Москвы» (газеты выходила при финансовой поддержке Александра Гучкова). 6 февраля статью опубликовали под названием «Голос православного мирянина». Поняв, что полиция теперь тщательнейшим образом отслеживает все, что связано с Распутиным, Новоселов написал свой материал не как статью, но как письмо к редактору. За этой частью газеты следили не так зорко, как за основными разделами. Письмо начиналось с вопроса «Quousque tandem abutere patientia nostra?» (Доколе же будешь злоупотреблять нашим терпением?) – знаменитого вопроса Цицерона из речи о Катилине, произнесенной в I веке до н. э. «Эти негодующие слова, – писал Новоселов, – невольно вырываются из груди православных русских людей по адресу хитрого заговорщика против святыни, Церкви и гнусного растлителя душ и телес человеческих, Григория Распутина, дерзко прикрывающегося этой самой святыней церковной». Новоселов возмущался «преступной трагикомедией» и бездействием Синода. Он спрашивал, почему Синод не предпринимает никаких действий против этого «наглого обманщика и растлителя»? Новоселов задавался вопросом, почему епископы не хотят даже пальцем шевельнуть, чтобы «извергнуть дерзкого растлителя и еретика из ограды церковной». А если Синоду недостаточно известна деятельность Григория Распутина, то автор письма предлагал открыть епископам глаза и представить данные, доказывающие справедливость его оценки «хитрого обольстителя». Выдержки из письма Новоселова в тот же день появились в газете «Вечернее время»6. На следующий день министерство внутренних дел начало расследование в отношении обеих газет. Управление по делам прессы конфисковало отпечатанные газеты, а редакторов вызвали для допроса. В редакции «Голоса Москвы» был проведен тщательный обыск. Московский генерал-губернатор на неделю закрыл газету. Действия властей еще больше подогрел интерес публики к истории. Сохранившиеся экземпляры газет продавались на черном рынке за большие деньги. Письмо тайно перепечатывали и распространяли^7.

Дума отреагировала немедленно. Депутаты Думы собрались в тот же день, чтобы выразить протест против действий правительства и незаконного подавления свободы слова. Вопрос был официально поставлен на заседании Думы 7 февраля. Естественно, депутаты много говорили о Распутине, но только в кулуарах, между собой, но никогда – с трибуны, поскольку такие прямые нападки угрожали самому существованию Думы. Недостаточно было просто выступить против Распутина – депутатам необходимы были веские политические основания для такого выступления. И вот эти основания появились. «Что это за странная личность Григорий Распутин, который изъят из-под ведения обыкновенных законов о печати и который поставлен на странный пьедестал недосягаемости и недоступности? – спрашивал депутат Владимир Львов, председатель Комиссии по делам Русской православной церкви. – В этом виде и предложен нами запрос, чтобы низвергнуть эту личность с ее пьедестала… Но затыкать рот печати, единственной возможности в этом темном деле раскрыть правду, это, по-моему, недостойно великой страны, и поэтому я надеюсь, что вы примете и спешность, и самый запрос».

Затем страстную речь произнес Гучков:

«Тяжелые и жуткие дни переживает Россия. Глубоко взволнована народная совесть. Какие-то мрачные призраки средневековья встали перед нами. Неблагополучно в нашем государстве. Опасность грозит нашим народным святыням. А где же они, охранители этих святынь?.. Почему безмолвствует голос иерархов, почему бездействует государственная власть?..

Долг нашей совести – возвысить свой голос, дать исход тому общественному негодованию, которое накапливается в стране… Этот долг мы совершим сегодня, внося и поддерживая этот запрос»8.

В Москве говорили, что, когда Николай узнал об этом, он сказал: «Повесить Гучкова мало»9. За запрос проголосовали все депутаты, кроме одного, правого октябриста, барона Николая Черкасова^10.

Львов выступил не просто так. Им двигало безграничное личное честолюбие. Вместе с несколькими депутатами он написал запрос и передал его председателю Думы Родзянко, чтобы он вручил документ Макарову. Дума потребовала расследования роли министра в незаконной конфискации газет. От Макарова требовался ответ на два вопроса. Знал ли министр о том, что представители его министерства потребовали, чтобы редакторы московских и петербургских газет не печатали никаких статей о Распутине, а в противном случае тираж будет конфискован и против газет начнется юридическое преследование? А если он это знал, то какие шаги были предприняты для восстановления законного порядка? К запросу Дума приложила копию письма Новоселова, которое в тот день было зачитано вслух в присутствии всех депутатов, встретивших чтение громкими аплодисментами^11. Некоторые депутаты тайком передали запрос и письмо Новоселова редакторам «Петербургской газеты», и 26 января они были опубликованы^12. Родзянко передал Макарову запрос Думы, но из этого ничего не вышло^13. Однако черта была пересечена: Дума впервые осмелилась затронуть вопрос, связанный с личной жизнью правящей семьи.

Коковцов предупреждал Макарова, что из-за Распутина поднимется грандиозный скандал. Он оказался прав. Распутин смог сделать то, чего не мог никто другой: он объединил все фракции, оппозиционные Николаю. Все – либералы, консерваторы, левые и правые, традиционные православные и современные, скептически настроенные космополиты – сплотились, как никогда раньше. Теперь конфликт перешел на самый высокий уровень. Дума выступила против царя. Это был третий конфликт из-за Распутина – сначала с Синодом, затем со Столыпиным, теперь с Думой. И последний конфликт оказался самым разрушительным. Новоселов торжествовал. Московская духовная академия избрала его почетным членом. Редакторы российских газет не поджали хвост, а стали смело публиковать статьи о Распутине, даже если за это приходилось платить большие штрафы. Они не только разделяли чувства нации, но еще и видели материальную выгоду: Распутин продавал газеты.

Но были и те, кто видел опасность в публичных нападках на Распутина. И одним из таких людей был друг Новоселова, Лев Тихомиров, редактор «Московских ведомостей». В 1910 году он нападал на Распутина на страницах своей газеты, полагая, что сможет уничтожить его. Но, поняв, что из этого ничего не выйдет, он прекратил свои нападки, поскольку понял, что публичное унижение Распутина подрывает уважение к русскому престолу^14. Поняв это, монархист Тихомиров прикусил язык. А вот русские революционеры поступили совершенно иначе. Они поняли, что Распутин может стать прекрасным орудием борьбы с режимом. Православный философ и экономист Сергей Булгаков писал, что интеллигенция прекрасно это понимала. Когда Гучков спросил у Эллы, как дела с думским запросом, она ему не ответила, потому что знала, какую опасность несет в себе публичный скандал. Она предпочитала бороться с Распутиным тайно, за сценой. Она надеялась, что сохранить престиж царского дома все же удастся^15. Но другие пошли дальше. Сторонник теории заговоров князь Жевахов утверждал, что критики Распутина, намереваясь громко заявить о своей верности династии и любви к царю, в действительности играли на руку не только Думы и «еврейской прессы», но и «Интернационала», мифической тайной международной сети евреев, банков и масонов, которая стремилась уничтожить святую Русь^16.

К концу января 1912 года имя Распутина было известно практически в любой деревне. Все слышали грязные слухи не только о том, как он «сексуально ублажает» светских дам столицы, но еще и о его «интимных визитах» к императрице^17.

Члены большой семьи Романовых тревожились все сильнее. Сестра царя Ксения 25 января написала в дневнике о том, как это ужасно, что все говорят о Распутине. А то, что они говорят даже об Александре, просто чудовищно. Куда бы она ни пошла, везде говорили только о Распутине. «Чем все это кончится?» – спрашивала Ксения^18.

Ситуация при дворе еще более накалилась к концу месяца. Газеты продолжали писать о Распутине, а Дума призывала выслать его из столицы. 11 февраля Николай снова вызвал Макарова и приказал ему утихомирить прессу. «Я просто не понимаю – неужели нет никакой возможности исполнить мою волю?»19 Царь приказал Макарову обсудить возможные варианты действий с Коковцовым и Саблером. Коковцов выхода не видел. По слухам, Саблер получил свой пост благодаря Распутину и даже ползал перед ним на коленях в знак благодарности. Более того, его помощник Петр Даманский тоже был человеком Распутина, так что помощи ждать не приходилось. Но Коковцов ошибался. Саблер выступил однозначно: Распутин должен уехать в Покровское, чтобы защитить репутацию престола. Обер-прокурор Синода был готов заявить об этом императору.

Вечером 12 февраля Коковцов и Макаров отправились к барону Фредериксу, престарелому, но безукоризненно честному и преданному царской семье человеку. Барон Фредерикс управлял царским двором. К нему министры и обратились за помощью. Барон сказал, что он полностью разделяет их мнение о Распутине и понимает, какую опасность представляет этот человек. Он пообещал поговорить с императором при первой же возможности. Барон сдержал обещание. 14 февраля он позвонил Коковцову и сообщил, что потерпел сокрушительное поражение: император и императрица пришли в ярость и отказались выслушивать и Фредерикса, и всех остальных. Царская чета во всем обвинила Думу и Гучкова, Макарова они считали слишком слабым и неспособным справиться с журналистами. Николай категорически отказался высылать Распутина: сегодня Распутин, а кто завтра? Для царя это стало делом принципа^20.

Распутин же провел в Санкт-Петербурге целый месяц. Он жил у Сазоновых на Кирочной, и полиция следила за каждым его шагом. В конце месяца агенты видели, как он шел в «семейные бани» на Шпалерной с женой Сазонова, из чего был сделан вывод, что она является его любовницей. Они видели его в обществе поклонниц в разных церквях, в том числе и в церкви Спаса на Крови на Екатерининском (ныне Грибоедовском) канале. Эта церковь была построена там, где революционеры в 1881 году взорвали экипаж Александра II. Распутин и женщины присутствовали на службах и молились перед иконами. Судя по полицейским документам, Распутин проводил время с другими женщинами, в том числе и с проститутками, которых он подбирал на улицах: 17 февраля неких Ботвинкину и Козлову, а 19 февраля – Петрову^21.

Николай и Александра вместе с детьми принимали Распутина в Александровском дворце 24 февраля. «Большое утешение было увидеть его и послушать его беседу». Скандалы вокруг имени Распутина никак не повлияли на их отношения. Через четыре дня во дворец приехала мать Николая, чтобы поговорить с сыном и невесткой. Вот что пишет об этой встрече в своем дневнике великая княгиня Ксения:

«Мама рассказывала про вчерашний разговор. Она так довольна, что все сказала. Они [Царь и Царица] знали и слышали о том, что говорится, и А[ликс] защищала Р[аспутина], говоря, что это удивительный человек и что Мама следовало с ним познакомиться и т. д. Мама только советовала его отпустить теперь, когда в Думе ждут ответа, на что Ники сказал, что он не знает, как он это может сделать, а она [Александра Федоровна] объявила, что нельзя give in [уступать]!

Вообще она говорила все не то и, видимо, не понимает многого – ругала общество (dirty-minded gossips [грязные сплетни]), Тютчеву, которая много болтает и врет, и министров – «all cowards» [все подлецы]22.

26 февраля Коковцов с изумлением получил письмо от Распутина, в котором тот сообщал о своем намерении покинуть город навсегда и просил о встрече перед отъездом, чтобы «обменяться мыслями». Через три дня Распутин приехал в кабинет премьер-министра. При встрече присутствовал также шурин Коковцова, Валерий Мамантов. Коковцов пригласил его в качестве свидетеля.

«Когда Р. вошел ко мне в кабинет и сел на кресло, меня поразило отвратительное выражение его глаз. Глубоко сидящие в орбите, близко посаженные друг к другу, маленькие, серо-стального цвета, они были пристально направлены на меня, и Р. долго не сводил их с меня, точно он думал произвести на меня какое-то гипнотическое воздействие или же просто изучал меня, видевши меня впервые. Затем он резко закинул голову кверху и стал рассматривать потолок, обводя его по всему карнизу, потом потупил голову и стал упорно смотреть на пол и – все время молчал. Мне показалось, что мы бесконечно долго сидим в таком бессмысленном положении, и я наконец обратился к Р., сказавши ему: “Вот вы хотели меня видеть, что же именно хотели вы сказать мне? Ведь так можно просидеть и до утра”.

Но Распутин сидел молча, устремив взгляд в потолок. Мамантов спросил, действительно ли он собирается вернуться в свою деревню.

«Вместо ответа Мамантову Распутин снова уставился на меня в упор обоими холодными пронзительными глазами и проговорил скороговоркой: “Что ж, уезжать мне, что ли. Житья мне больше нет, и чего плетут на меня?” Я сказал ему: “Да, конечно, вы хорошо сделаете, если уедете. Плетут ли на вас или говорят одну правду, но вы должны понять, что здесь не ваше место, что вы вредите государю, появляясь во дворце и в особенности рассказывая о вашей близости и давая кому угодно пищу для самых невероятных выдумок и заключений”. “Кому я что рассказываю, – все врут на меня, все выдумывают, нешто я лезу во дворец – зачем меня туда зовут?” – почти завизжал Распутин».

Они сидели, глядя друг на друга. Коковцов был убежден, что Распутин пытался загипнотизировать его. В конце беседы Распутин сказал: «Ладно, я уеду, только уж пущай меня не зовут обратно, если я такой худой, что царю от меня худо». Коковцов сделал такой вывод о Распутине:

«По-моему, Распутин – типичный сибирский варнак, бродяга, умный и выдрессировавший себя на известный лад простеца и юродивого и играющий свою роль по заученному рецепту.

По внешности ему недоставало только арестантского армяка и бубнового туза на спине.

По замашкам это человек, способный на все. В свое кривляние он, конечно, не верит, но выработал себе твердо заученные приемы, которыми обманывает как тех, кто искренно верит всему его чудачеству, так и тех, кто надувает самого своим преклонением перед ним, имея на самом деле в виду только достигнуть через него тех выгод, которые не даются иным путем»23.

Известие о встрече быстро распространилось по городу и приобрело иную окраску. Австрийский посол писал в Вену, что от Распутина так воняло, что, как только мужик ушел, министру пришлось распахнуть все окна своего кабинета^24. Другие пустились в более мрачные предположения. Говорили, что Коковцов дал Распутину 200 тысяч рублей, чтобы тот уехал^25. У Распутина подобные слухи вызвали отвращение. «Бросить императора и императрицу? За какого мошенника они меня принимают?» – сказал он Муне Головиной со слезами на глазах^26.

1 марта Коковцов сообщил Николаю о своей встрече с Распутиным. Прежде чем он раскрыл рот, Николай спросил у премьера, действительно ли он или Макаров приказали выслать Распутина, что Коковцов отрицал. Выслушав рассказ о встрече с Распутиным и о его добровольном решении покинуть столицу и уехать в Покровское, царь спросил, что премьер думает об этом человеке.

«Я ответил, что у меня осталось самое неприятное впечатление, и мне казалось во все время почти часовой с ним беседы, что передо мною типичный представитель сибирского бродяжничества, с которым я встречался в начале моей службы в пересыльных тюрьмах, на этапах и среди так называемых “не помнящих родства”, которые скрывают свое прошлое, запятнанное целым рядом преступлений, и готовы буквально на все во имя достижения своих целей. Я сказал даже, что не хотел бы встретиться с ним наедине, настолько отталкивающая его внешность, неискренне заученные им приемы какого-то гипнотизерства и непонятны его юродства рядом с совершенно простым и даже вполне толковым разговором на самые обыденные темы, но которые так же быстро сменяются потом опять таким же юродством.

Чтобы не дать повода обвинять меня в предвзятости или преувеличении, я сказал государю, что, осуждая Распутина за его стремление выставлять напоказ его встречи с теми, кто оказывает ему милость, я еще более осуждаю тех, кто ищет его покровительства и старается устраивать свои делишки, пользуясь его кажущимся влиянием».

Пока Коковцов говорил, Николай смотрел в окно, не говоря ни слова – явный знак неудовольствия. Но когда премьер закончил, Николай поблагодарил его за честность. Если верить мемуарам Коковцова, царь солгал ему, сказав, что едва знает «этого человека» и видел его всего два-три раза, и то коротко. Это был последний разговор о Распутине, хотя Коковцов занимал свой пост еще два года^27.

Охранка сообщила, что Распутин уехал в Покровское 2 марта. Перед отъездом он отправил Николаю и Александре письмо: «Миленькие Папа и Мама! Вот бес-то силу берет, окаянный. А Дума ему служит, там много люцинеров и жидов. А им что? Скорее бы прочь Божьего помазанника долой. И Гучков, господин их… клевещет, смуту делает, запросы. Папа, Дума твоя, что хошь, то и делай. Никаких запросов не надо. Григорий»28.

22 февраля Распутин приехал домой в Покровское^29

Хотя Распутин и уехал из столицы, его образ продолжал занимать воображение петербургского общества. В феврале открылась весенняя выставка в Академии изящных искусств. Критики оценили коллекцию как посредственную, и зрителей было мало. Чтобы спасти выставку, нужно было что-то сделать. И 3 марта на выставке появилась новая картина – портрет Распутина в полный рост кисти художника Александра Раевского. И зрители валом повалили.

13 марта в газете «Биржевые ведомости» опубликовали большое интервью с Раевским относительно его творения. Заказ он получил от одной из поклонниц Распутина, которая хотела, чтобы образ великого старца был запечатлен на холсте. Портрет был написан за десять сеансов. Распутин каждый раз приезжал на автомобиле. Процесс, по словам Раевского, был непростым, поскольку Распутин совершенно не мог сидеть спокойно. Он находился в постоянном движении, его «нервная энергия» была «ужасна». Он был буквально пропитан электричеством, искры слетали с кончиков его пальцев. Но когда он целовал или касался человека, это электричество оказывало странно приятное, успокаивающее действие. Раевского тронула детская душа Распутина и его глубокая человечность. Когда во время одного из сеансов речь зашла о евреях, Распутин неожиданно разозлился и перебил говорившего о евреях плохо: «Это неправда! Перед Богом все люди равны!» Во время сеансов в мастерской Раевского было многолюдно. Многие поклонницы Распутина приходили посмотреть на художника за работой. Журналистам Раевский сказал, что долго пытался понять, что же в Распутине делает его столь необычным.

«Я пытался понять, в чем скрывается секрет поразительного обаяния Распутина, – сказал художник. – Честно говоря, он отличается от всех остальных благодаря некоей вдохновенной интуиции. С первой же встречи он проникает в вашу душу, узнает ее самые тайные уголки и может рассказать о ваших печалях, сомнениях и радостях».

Распутину портрет очень понравился («Вот настоящий художник!» – воскликнул он), его дамам тоже. Одна из них предложила Раевскому значительную сумму, но он отказался продать картину. Впрочем, не всем посетителям понравилось то, что на выставке представлен большой портрет Распутина. Когда кураторы узнали, что выставку собирается посетить вдовствующая императрица, они сняли картину и вернули ее на место, как только Мария Федоровна удалилась. Они-то точно знали, чего хочет публика!30

30. Удар по алькову

Отъезд Распутина породил разнообразные пересуды. 2 марта газета «Вечернее время» привела слова неизвестной женщины, которая якобы хорошо знала Распутина. Дама заявила, что считать отъезд Распутина окончательным поражением совершенно неправильно. Как раз наоборот. Хотя кампания в прессе и запрос Думы ему повредили, но до поражения еще очень далеко. Отъезд – это всего лишь «тонкий маневр». Распутин уехал, чтобы ситуация успокоилась, а потом он вернется. Все должны были сделать вывод: «Борьба с ним еще далека до конца»1.

8 марта полиция получила официальный приказ отменить все действия по Распутину. Если его отъезд и знаменовал собой победу партии вдовствующей императрицы, то назвать его позорным бегством было трудно. Распутина на вокзале провожали Вырубова и ее сестра Сана, они вручили ему букет белых роз, присланных из дворца. Совершенно ясно было, что Александра не признала поражения. «Эпопея Распутина» еще не завершилась. Никак нельзя было полагаться на слова Распутина (скорее всего, апокриф), напечатанные «Новым временем». Репортеру он заявил, что уезжает только для того, чтобы забрать дочь и привезти ее в Петербург, чтобы она воспитывалась с дочерями императрицы, что ему пообещала Александра. Распутин даже планировал провести весну в Крыму с императорской четой. Но одного отрицать было нельзя: скандал с Распутиным явно вел к «катастрофическому краху» всего государственного порядка^2.

Следующим вопрос Распутина в общении с царем поднял Михаил Родзянко. Родзянко родился в дворянской семье в 1859 году, получил аристократическое воспитание, служил в Кавалергардском полку. После создания Думы он был избран депутатом от Екатеринославской губернии и стал одним из основателей Союза 17 октября, то есть лидером «октябристов». Октябристы стремились изменить Россию путем постепенных реформ. Политические взгляды Родзянко были близки к английскому сельскому консерватизму. Его можно было назвать умеренным либералом, не примыкавшим ни к крайне правым, ни к крайне левым. В 1911 году Гучков ушел с поста председателя Думы, и Родзянко занял его место. Высокий, импозантный, довольно массивный (маленькому Алексею он представился, как «самый толстый человек России»), Родзянко старался использовать свои физические особенности для укрепления авторитета в Думе – особенно на регулярных встречах с царем. В конце концов это ему не удалось – он не сумел понять своего монарха, а тот не воспринимал его всерьез^3.

После изгнания Гермогена Родзянко посетил возбужденный Владимир Пуришкевич, еще один депутат Думы. Дрожащим от ужаса голосом Пуришкевич спрашивал:

«Куда мы идем? Последний оплот наш стараются разрушить – св. православную церковь. Была революция, посягавшая на верховную власть, хотели поколебать ее авторитет и опрокинуть ее – но это не удалось. […] Темные силы взялись за последнюю надежду России, за церковь. И ужаснее всего, что это как бы исходит с высоты престола царского. Какой-то проходимец, хлыст, грязный неграмотный мужик играет святителями нашими. В какую пропасть нас ведут? Боже мой! Я хочу пожертвовать собой и убить эту гадину, Распутина!»

И действительно, спустя четыре года Пуришкевич вместе с Феликсом Юсуповым и другими убил Распутина.

В часто цитируемых мемуарах Родзянко представляет себя как голос спокойствия и трезвого ума. Он отговорил Пуришкевича от необдуманных действий. В другой главе он пишет о том, как убедил агрессивного Гучкова подождать с выдвижением запроса Думы по Распутину, поскольку это без нужды воспламенит чувства общественности. Родзянко, похоже, искренне верил, что он вместе с Думой сумеет уговорить Николая поступить правильно. В конце концов он начал собирать досье на Распутина, и в этом ему помогали Гучков, Бадмаев, Феликс Юсупов и Родионов. У Родзянко даже был собственный агент, граф Сумароков, который собирал информацию из-за рубежа. Родзянко утверждал, что ему удалось собрать огромное количество компрометирующих Распутина материалов, в том числе письма матерей девушек, им соблазненных, фотографии Распутина в окружении хлыстов, а также фотография, на которой он был изображен в монашеской рясе с клобуком и золотым наперсным крестом. Родзянко получил также письмо от изгнанного Гермогена, в котором тот умолял его рассказать ужасную правду царю и открыть ему глаза на страшную опасность^4. Готовясь к этому разговору, Родзянко побеседовал с вдовствующей императрицей. Она знала о его планах и попыталась отговорить его. Она говорила, что царь настолько чист, что никогда этому не поверит, и подобные разговоры его только расстроят. Он говорил матери, что дело зашло слишком далеко, что династия под угрозой. Николай просил мать благословить его, что она и сделала^5. К концу февраля слухи об отложенной аудиенции распространились в петербургском обществе. Адмирал Константин Нилов, горький пьяница, который почти постоянно находился при царе, оценивал шансы Родзянко весьма пессимистически. Он говорил, что и сам пытался открыть царю глаза, но тщетно. В конце концов он просто смирился с ситуацией, мрачно заметив: «Будет революция, нас всех повесят, а на каком фонаре – все равно»6.

Родзянко попросил премьера Коковцова и митрополита Антония (Вадковского) отправиться к царю вместе с ним, но оба отказались. И тогда он пошел один. С Николаем он встретился в шесть вечера 10 марта. Утром он побывал в Казанском соборе и вместе с женой молился за успех этого дела. Аудиенция длилась почти два часа. После обычного доклада Родзянко попросил разрешения высказаться о Распутине:

«Ваше величество, присутствие при дворе в интимной его обстановке человека столь опороченного, развратного и грязного представляет из себя небывалое явление в истории русского царствования. […] Распутин – оружие в руках врагов России, которые через него подкапываются под церковь и монархию. Никакая революционная пропаганда не могла бы сделать того, что делает присутствие Распутина. Всех пугает близость его к царской семье. Это волнует умы…»

Затем Родзянко перечислил иерархов церкви, которые были несправедливо наказаны за то, что выступали против Распутина: Гермоген, Илиодор, Феофан, епископ Антоний. «Все, кто поднимает голос против Распутина, преследуются Синодом». Родзянко заявил, что Распутин – хлыст, и стал зачитывать собранные им письма и выдержки из брошюры Новоселова. Родзянко указал, что попытки усмирить прессу только усугубили ситуацию, поскольку окончательно убедили общество в том, что Распутин очень близок с царской семьей. Он сказал Николаю, что расследование связей Распутина с хлыстами таинственным образом было остановлено. А затем Родзянко показал царю вырезку из иностранной газеты, в которой рассказывалось о съезде масонов в Брюсселе, где открыто обсуждалось, как можно использовать Распутина для достижения тайных целей общества в России^7.

Царь очень взволновался. «Он брал одну за другой папиросы и опять бросал».

Родзянко подчеркнул свою преданность престолу и Церкви и заявил, что главное его желание – защитить царскую семью. Он умолял царя изгнать Распутина. Николай ответил, что верит в искренность слов Родзянко, но не может дать такого обещания. 12 марта от старого друга, коменданта дворца Дедюлина (надо отметить, что многие считали Дедюлина другом Распутина, получившим свой пост благодаря этой дружбе, но Родзянко почему-то не обратил на это внимания или просто не знал)8, Родзянко узнал, что Николай приказал доставить ему все тайные документы Синода о Распутине, чтобы способствовать его расследованию. После этого царь попросил, чтобы Родзянко не распространялся о полученных результатах и никому о них не рассказывал. На следующий день помощник обер-прокурора Синода Даманский (в мемуарах Родзянко называет его преданным последователем Распутина) доставил ему документы, и Родзянко немедленно приказал своим сотрудникам все скопировать.

На следующий день в Думе неожиданно появился Даманский с духовником цесаревича, отцом Александром Васильевым. Они потребовали вернуть документы. По словам Даманского, приказ исходил от самой императрицы, но Родзянко отказался подчиниться, сказав, что Александра – такая же подданная императора, как и он сам, и он исполняет желание императора. Александра действительно послала Васильева, приказав ему убедить Родзянко в том, что Распутин – действительно человек Божий. Услышав это, Родзянко взорвался, перечислил все преступления Распутина и практически выгнал священников из своего кабинета^9.

Среди полученных Родзянко документов было дело о хлыстовстве из Тобольской духовной консистории, которое с весны 1908 года лежало нетронутым. (Странно, но документы из Российского государственного исторического архива показывают, что документы были отосланы 18 февраля и прибыли в Петербург 25 февраля, за день до аудиенции Родзянко у царя. Возможно, Родзянко начал действовать заранее, не дожидаясь одобрения Николая?10) Николай был убежден, что, прочитав эти документы, Родзянко поймет, что Распутин не хлыст. Но Родзянко одним чтением документов не ограничился. Он решил копнуть глубже – запросил предварительные материалы, на основании которых был составлен окончательный документ, побеседовать со свидетелями, привлечь опытных экспертов. Коковцов предостерегал его от подобных действий, говоря, что они могут вызвать колоссальный и никому не нужный скандал и подорвать доверие царя к председателю Думы. Коковцов советовал прочитать документы, сделать собственные выводы, поговорить с императором и только после этого решить, следует ли предпринимать дальнейшие шаги. Родзянко Коковцова выслушал, но все же решил, что ему нужна помощь в изучении материалов. Он обратился к другому октябристу, Николаю Шубинскому, и к Гучкову. Втроем они стали изучать документы и готовить доклад царю.

Все это, по словам Коковцова, придумал Родзянко:

«Родзянко рассказывал направо и налево о возложенном на него поручении и, не стесняясь, говорил, что ему суждено его докладом спасти государя и Россию от Распутина, носился со своим “поручением”, показал мне однажды 2–3 страницы своего чернового доклада, составленного в самом неблагоприятном для Распутина смысле, и ждал лишь окончательной переписки его и личного своего доклада у государя»11.

Скопировав документы и познакомив с ними других депутатов Думы, Родзянко нарушил не только строгий приказ императора, но еще и его доверие. И этот бесчестный поступок еще более раздул скандал.

В следующем году Дедюлина на посту коменданта дворца сменил Владимир Воейков, зять барона Фредерикса. Воейков вспоминал, что мнение Родзянко о Распутине было очень несправедливым:

«Мы с ним просидели вдвоем в его кабинете часа два-три, причем мне пришлось выслушать лекцию о вреде Распутина и указание, как поступать: оказалось, что я должен выгнать Распутина из дворца и запретить государю и императрице с ним встречаться.

На мою просьбу помочь мне советом в выполнении его указания он от прямого ответа, конечно, уклонился. В общем, от разговора с М. В. Родзянко у меня осталось впечатление, что сам Распутин его нисколько не беспокоит, но что он пользуется его именем, чтобы производить как можно больше шума и скандала вокруг царя и царицы».

Воейков был убежден, что в деле Тобольской духовной консистории содержатся безосновательные обвинения, но в те дни никто об этом не говорил: «В это сумасбродное время считалось совершенно недопустимым заявлять, что лживые слухи касательно правящих сфер распространяются умышленно и что они ничего общего с действительностью не имеют»12. Коковцов разделял мнение Воейкова о Родзянко. Он был убежден, что председатель Думы действует из собственных суетных интересов, а не из преданности престолу. И это заставляет его преувеличивать и идти на откровенную ложь относительно Распутина^13. Как пишет Лили Ден, эта проблема была характерна для всех, кто пытался поговорить с Николаем о Распутине:

«Когда ему рассказывали о безобразиях, которые творит Распутин “на стороне”, Он не хотел им верить. И почему? Да по простой причине: слишком уж черными были краски, рисующие Распутина. Если бы “доброжелатели” не перестарались, то, возможно, государь и прислушался бы к их словам. Всякий, кто задался целью поссорить двух друзей, совершает большую ошибку, когда изображает человека, которого собирается погубить, как совершенно никчемную личность. Желаемого результата можно получить гораздо легче, если, осуждая его или ее, вы слегка их похвалите»14.

Когда речь зашла о Распутине, барон Фредерикс сказал адъютанту царя, Анатолию Мордвинову:

«Вы знаете, что я люблю государя как сына и потому не мог удержаться, чтобы не спросить его величество, что же, наконец, такое представляет собой Распутин, о котором все так много говорят. Его величество ответил мне совершенно спокойно и просто: “Действительно, слишком уж много и, по обыкновению, много лишнего говорят, как и о всяком, кто не из обычной среды принимается изредка нами. Это только простой русский человек, очень религиозный и верующий… Императрице он нравится своей искренностью; она верит в его преданность и в силу его молитв за нашу семью и Алексея… но ведь это наше совершенно частное дело… удивительно, как люди любят вмешиваться во все то, что их совсем не касается… кому он мешает? ”15

Истории были настолько дикими, что поверить в них было невозможно, тем более что царская семья никогда не видела подобной стороны в Распутине. Вот что пишет Лили Ден:

«Если я заявлю, что не видела ничего дурного в Григории Распутине, то меня назовут лгуньей или же недалекой женщиной. Причем последнее определение будет самым мягким по отношению ко мне. И тем не менее это истинная правда, что мы никогда не видели отрицательной стороны в его натуре. Возможно, объясняется это тем, что некоторые люди обладают двойственной натурой. Мне приходилось слышать о лицах, которые в домашней обстановке были ангелами во плоти, но стоило им шагнуть за порог дома, как они окунались в такой разврат, что современный французский роман покажется вам сущим пустяком»16.

Изучив секретное дело и другие документы, 21 марта Родзянко составил сжатый доклад для царя (документ получился слишком эмоциональным, поэтому переработать его пришлось начальнику канцелярии Государственной Думы, Якову Глинке). После этого он подал прошение об аудиенции. Вскоре царь его принял и любезно поблагодарил за труды, отметил скорость и тщательность и пообещал пригласить, когда прочтет доклад. Родзянко с триумфом вернулся в Думу и стал ждать. Он ждал, и ждал, и ждал, но дворец хранил молчание. Николай не отвечал. Родзянко пришел в ярость. Он рассказал обо всем Коковцову, заявил, что это оскорбление для Думы, и пригрозил подать в отставку. Коковцов пообещал обсудить проблему с царем. Когда Родзянко уходил, прибыл курьер от царя с большим пакетом. В пакете Коковцов обнаружил ответ Николая, написанный на прошении Родзянко об аудиенции: «Я не желаю принимать Родзянко, тем более что всего на днях он был у меня. Скажите ему об этом. Поведение Думы глубоко возмутительно, в особенности отвратительна речь Гучкова по смете Св. синода. Я буду очень рад, если мое неудовольствие дойдет до этих господ, не все же с ними раскланиваться и только улыбаться»17.

Родзянко не забыл и не простил царю этого унижения.

Александра Богданович записала в своем дневнике 12 марта:

«Сегодня много было людей. Темой разговора продолжает быть Распутин, вчера вернувшийся в Петербург и вчера же ездивший в Царское Село. Печально писать, какие вкусы у царицы, как она терпит этого хлыста. […]

Царя не поймешь. По словам графини Милорадович, которой жена председателя Думы Родзянко рассказывала про аудиенцию своего мужа у царя, когда Родзянко открыл царю, кто такой Распутин, царь совсем от Распутина отмежевался, сказал, что никогда Распутина не видит. Но как он позволяет бывать этому Гришке во дворце? Ведь из разговора Родзянки он увидел, какой это вредный человек, к какой он секте принадлежит. Все одно и то же говорят, что у царя выдержки очень много, а воли никакой – полное безволие. Это ужасно! Завтра вся царская семья уезжает в Крым, и Распутин тоже. Стоит только царю сказать хотя бы Дедюлину, чтобы убрали эту тварь подальше, и дело будет сделано. А вот беда – воли не хватает. Ужас берет, когда вникнешь в тяжкое положение России!»

Ситуация все ухудшалась. Через неделю Богданович записала в дневнике, что княгиня Елизавета Оболенская (Лили О.), дочь генерал-адъютанта Николая Оболенского и фрейлины Александры, говорила, что императрица сама стала хлыстовкой. Оболенская прочла две статьи в «Новом времени», озаглавленные «Хлыстовщина», и сразу же узнала в описании ритуалов секты поведение императрицы. Не имея сил хранить молчание, она даже дважды написала о своих сомнениях императрице, и ее письма вызвали серьезное неодобрение Александры. В результате Оболенская была вынуждена покинуть двор^18.

Речь Гучкова, которая так разозлила Николая, была произнесена в Думе 22 марта и вошла в историю как «Удар по алькову». Сила критики Гучкова была настолько велика, что поразились даже его однопартийники-октябристы.

Александр Гучков родился в 1862 году, в богатой московской купеческой семье. Он учился на историко-филологическом факультете Московского университета, был блестящим студентом и продолжил обучение в Берлине и Гейдельберге. Чрезвычайно одаренный Гучков был непростым человеком. Его можно было назвать «деятельным, вспыльчивым и беспокойным. Вдобавок он был хвастун, задира и ужасный бабник – дочь позже вспоминала, что семья никогда не проводила два лета подряд на одном и том же курорте, потому что на второй год все младенцы в колясках были уж слишком явно на нее похожи». Тщеславный, нервный и болезненно относящийся к вопросам чести Гучков несколько раз вызывал других на дуэли. Он считал себя фигурой глобального значения и считал своим долгом присутствовать во всех горячих точках мира: воевал за буров в Южной Африке в 1899 году, в 1900 году прибыл в Маньчжурию, чтобы принять участие в боксерском восстании, а в 1903 году участвовал в националистическом восстании в Македонии. Он любил похваляться своим военным опытом и всегда активно участвовал в подобных обсуждениях в Думе^19. Но никто не думал, что с думской трибуны он скажет нечто подобное:

«– Хочется говорить, хочется кричать, что Церковь в опасности и в опасности государство… Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия; с болью в сердце, с ужасом следим мы за всеми ее перипетиями, а в центре этой драмы загадочная трагикомическая фигура, точно выходец с того света или пережиток темноты веков, странная фигура в освещении XX столетия. Быть может, изувер-сектант, творящий свое темное дело, быть может, проходимец-плут, обделывающий свои темные делишки. Какими путями достиг этот человек этой центральной позиции, захватив такое влияние, пред которым склоняются высшие носители государственной и церковной власти?.. Вдумайтесь только, кто же хозяйничает на верхах, кто вертит ту ось, которая тащит за собой…

В этот момент депутат от Черной сотни Николай Марков (Марков-второй) выкрикнул с места: “Бабьи сплетни!”, но его слова потонули во всеобщем одобрении.

Гучков продолжал:

– …смену направлений и смену лиц, падение одних, возвышение других? Если бы мы имели перед собою одинокое явление, выросшее на болезненной почве религиозного искательства, экзальтированного мистицизма, то мы остановились бы перед этим делом, молчаливо и скорбно поникнув головой, как у постели тяжко больного дорогого человека. Мы, может быть, плакали бы и молились, но не говорили. Но он не одинок; разве за его спиной не стоит целая банда, пестрая и неожиданная компания, взявшая на откуп и его личность, и его чары? Ненасытные честолюбцы, тоскующие по ускользнувшей из их рук власти, темные дельцы, потерпевшие крушение журналисты…»

– Сазонов! – выкрикнул с места депутат-центрист Павел Крупенский.

– Антрепренеры старца! – продолжал Гучков. – Это они суфлируют ему то, что он шепчет дальше. Это целое коммерческое предприятие, умело и тонко ведущее свою игру. И перед этой картиной наш долг крикнуть слова предостережения: «церковь в опасности и в опасности государство». Ведь никакая революционная и антицерковная пропаганда не могла бы сделать того, что достигается событиями последних дней».

– Верно! – раздались голоса со всех сторон.

Гучков не останавливался.

– И со своей точки зрения прав социал-демократ Гегечкори[14], сказавший: «Распутин полезен». Да, для друзей Гегечкори даже тем полезнее, чем распутнее.

– Верно! – выкрикнул один из крайне правых депутатов».

Гучков заявил, что немногим хватило бы смелости говорить (вывод напрашивался само собой: он – один из таких смельчаков), а затем обвинил Саблера в том, что он ничего не делает и окружил себя прихвостнями и лакеями: «Под годами 1911–1912 русским летописцем будет записано: “В эти годы при обер-прокуроре Святейшего синода Владимире Карловиче Саблере православная церковь дошла до неслыханного унижения”».

Пораженный Саблер выкрикнул, что Гучков не знает фактов, но попытки защититься оказались бесплодными, и на его протесты никто не обратил внимания. На следующий день жители города прочли большую часть речи Гучкова в «Новом времени»20.

После этой речи Гучков стал не просто политическим, но личным врагом царя и царицы – его слова были направлены прямо в их «альков», в самое приватное их пространство. Эта речь вместе с действиями Родзянко в предыдущие недели стала последней каплей, переполнившей чашу терпения Николая. Отношения царя с Думой испортились настолько, что исправить их стало невозможно. Николай более ни разу не принимал председателя Думы.

Позже Родзянко утверждал, что пытался отговорить Гучкова от столь радикального шага. Он сказал, что такое выступление будет равносильно очередному алмазному колье, намекая на скандал, связанный с королевой Марией-Антуанеттой в 1780-е годы, когда престижу французской монархии был нанесен столь сокрушительный удар, который вскоре привел к революции. Сам Гучков в 1917 году заявил Комиссии, что у него не было выбора. Силы, сгруппировавшиеся вокруг Распутина, могли разрушить страну, а правительство и министры, по его мнению, были слишком слепы, слишком ленивы или слишком трусливы, чтобы объявить им войну, поэтому он сделал то, что было необходимо. Когда ему передали, что царь хотел бы, чтобы его повесили, Гучков ответил, что его жизнь принадлежит императору, но совесть – только ему самому, и он продолжит бороться^21.

Но с кем он собирался бороться и зачем? Коллега Гучкова, депутат-октябрист Никанор Савич, писал, что в действительности речь Гучкова была направлена не против Распутина, но против самого царя. Гучков чувствовал, что Николай не уважает его, и своим выступлением попытался изменить это положение. Хотя внешне речь была политической, по сути она была очень личной. Возможно, Гучков говорил Родзянко о своих планах, но явно не рассказывал о них своим коллегам-октябристам. Слушая его речь, они ушам своим не верили. Савич и другие прекрасно понимали, что дворец этого никогда не забудет и не простит. «С этого времени, – писал Савич в воспоминаниях, – не только Гучков, но и вся Дума обрели непримиримого врага в лице императрицы, и последняя надежда на улучшение отношений между царем и представительным правительством была потеряна»22. За уязвленное самолюбие Гучкова Россия заплатила огромную цену.

Мотивы Гучкова были совсем не теми, о которых он говорил. Его слова о Распутине и его влиянии были столь же нечестными и ошибочными. Распутин – злобный хлыст, Распутин – серый кардинал, стоящий за троном, управляющий работой правительства, определяющий судьбы министров, запускающий руку в государственную казну – все это было неправдой. Это были одни лишь сплетни, и Гучков это прекрасно знал. Но это его не остановило. Гучков заявил, что действия Распутина и Саблера идут на руку революционерам, вроде Евгения Гегечкори, которым чем распутнее, тем лучше. Но именно Гучков вложил оружие в руки врагов государства, причем не только левым, но и правым. Церковь была в опасности, государство было в опасности – так говорил Гучков. Но своим выступление он лишь усилил эту опасность.

Реакция на выступление Гучкова была очень резкой. 18 марта «Новая воскресная вечерняя газета» опубликовала карикатуру, на которой Гучков и Распутин пожимали друг другу руки. Карикатура сопровождалась небольшим сатирическим стишком, пародией на стихотворение Лермонтова «Спор»23. Гучков дал врагам режима опаснейшее оружие, и они его использовали. Один из ведущих социал-демократов замечал: «Гришка Распутин – лучший друг и соратник социал-демократов, потому что он делает для приближения второй революции гораздо больше, чем мы»24. Шульгин замечал: «Государь оскорбляет страну тем, что пускает во дворец, куда доступ так труден и самым лучшим, уличенного развратника»25. Друг Распутина, Сазонов, стал единственным, кто выступил в его защиту. Он написал короткую статью «Правда о Григории Новых (Распутине)», которая была напечатана в одной из множества газет того времени. Сазонов опровергал все обвинения в адрес Распутина и обращал внимание на дезинформацию и грязные трюки, используемые прессой. Так, например, в газете «Огонек» была опубликована карикатура, изображающая Распутина в бане с Библией в руке и в окружении множества поклонниц^26. Но никто не захотел слушать Сазонова.

Скандал в Думе не ускользнул от внимания иностранных послов, и впервые Распутин стал интересен для всего мира. 29 марта австрийский посол отправил большой секретный доклад министру иностранных дел в Вену. В нем он описывал речь Гучкова и его обвинения в адрес таинственного Распутина:

«О происхождении этого человека известно мало. Это сибирский крестьянин (некоторые считают, что он бывший каторжник), который явно обладает силой внушения или гипнотизма и – и это главное! – религиозным фанатизмом. Говорят, что он принадлежит к секте хлыстов, где практикуется самобичевание. Отсутствие образования в нем сочетается с природными талантами и поразительным знанием Библии.

Вокруг него сформировался кружок женщин при императорском дворе, и с его помощью Распутин вербует себе новых сторонниц. Вокруг Распутина и этого кружка ходят самые удивительные слухи. Я убежден, что гипнотизер часто занимается интимным массажем и что грань между религиозным экстазом и сексуальным извращением далеко не всегда определена достаточно четко»27.

Британский посол, Джордж Бьюкенен, также составил свой первый доклад о Распутине, назвав его одним из современных «средневековых невропатов», таким же, как Гермоген и Илиодор, пользующихся популярностью в русском обществе. Он писал также, что Распутин происходит из «хорошей и богатой русской семьи». В Лондоне чиновник вычеркнул последние слова и заменил их на «простой сибирский крестьянин»28.

28 марта царская семья уехала в Крым. На вокзале их провожали немногие. Среди провожавших был Коковцов. Он вспоминал, что царь был в своем «обычном» настроении. Он шутливо сказал премьеру: «Вы, вероятно, завидуете мне, а я вам не только не завидую, а просто жалею вас, что вы останетесь в этом болоте». Александра с каменным лицом поднялась в вагон, не сказав собравшимся на перроне ни слова^29. О Распутине пресса писала весьма противоречиво: некоторые утверждали, что он со дня на день должен приехать в Петербург, другие писали, что он едет в Крым, или путешествует вместе с царем и царицей, или уже живет в гостинице «Россия» в Ялте 30. О Распутине писали так много, что кое-кому это надоело. Эти настроения нашли отражение в статье «Распутиниана» в «Новой воскресной вечерней газете»:

«Похоже, нам никак не избавиться от этой истории. Есть такие болезни, которые просто подхватываешь, вроде экземы. Человек подхватывает эту гадость и годами не может избавиться от нее.

Распутиниана слишком затянулась. Мы уже устали от нее, но никак не можем избавиться.

– Распутин уехал…

– Распутин приехал…

– Распутин поехал туда…

– Распутин поехал сюда…

Неужели мы еще не наелись Распутиным?

Желтая пресса превратила охоту за Распутиным в настоящий спорт, соревнуясь друг с другом в злобе…»31

Но вопрос о местонахождении Распутина все же был важен. Общество полагало, что он был официально выслан в Покровское. И сообщения о том, что он вернулся в столицу или едет в Крым, истолковывались (пусть даже и ошибочно) не просто как признак его силы, но и как сигнал о том, что ему позволено плевать на авторитет государственной власти.

Действительно, Распутин пробыл в Покровском недолго. Он вернулся в Петербург в середине марта, но пробыл там недолго и отправился в Крым, как многие и предполагали^32. Царская семья приняла его после всех скандалов первых трех месяцев 1912 года. И это стало однозначным заявлением о том, что монархи не позволят никому диктовать им, кого им позволено принимать, а кого нет.

29 марта сестра царя, Ксения, встретилась с княгиней Зинаидой Юсуповой за чаем. Разговор, что и неудивительно, зашел о Распутине^33. Княгиня уже давно была буквально одержима Распутиным. 12 февраля она написала своему сыну, Феликсу, предостерегая его от Распутина и «черных принцесс», которые его поддерживают. Она писала, что настало «трудное время», и просила Феликса не писать ничего секретного или компрометирующего, поскольку охранка читает все письма^34. Феликс телеграфировал Муне Головиной, чтобы узнать ее мнение о скандалах. Муня ответила ему 14 февраля. Она написала, чтобы он не верил сплетням и домыслам журналистов. Она считала, что весь этот шум – сознательно созданный скандал, направленный на то, чтобы пошатнуть монархию.

«Сколько злобы у людей, и главное зависти! Как все прекрасное и светлое стремятся уничтожить и загрязнить. Конечно, и на него ополчились из зависти, он несет свой крест и переживает страдания за Христа. Если бы Вы видели, как он далек от всего, что вокруг него происходит, – он находится совсем в другой области, в области духа и далек от наших пониманий и страстей, а мы все судим по-своему, и так сами погружены в грех и соблазн, что не можем понять истинную чистоту, которую он проповедует и проводит в жизнь. Ведь грех не имел бы власти над людьми, если бы они были сильнее его, и в каком бы веке ни появлялись люди, открывающие другую жизнь, их всегда будут преследовать и гнать, как преследовали всех, кто шел по стопам Христа.

Вы слишком мало его знаете и видели, чтобы понять его личность и ту силу, которая им руководит, но я его знаю теперь два года и уверена, что он несет крест Божий и страдает за истину, которая нам непонятна, и если Вы немножко знакомы с оккультизмом, то знаете, что все великое скрывается под известной оболочкой, которая для профанов закрывает путь к истине. Помните слова – “Войдите тесными вратами”, но этого мало кто понимает, предпочитая, как он говорит, “неприкосновенное древо” фарисейской добродетели, по-моему, часто граничащей с жестокостью, истинной христианской любви!

Вот все, что я могу Вам о нем сказать, если Вас что-нибудь особенно интересует, то напишите, я всегда с удовольствием Вам напишу»35.

Феликс ответить не удосужился.

Вскоре после запроса Думы о Распутине раздраженная императрица написала княгине Юсуповой письмо на восьми страницах, где жаловалась на несправедливость Думы. «Нас не любят, – писала она, – и стараются нам повредить. Этот запрос – революционный акт»36. Но княгиня была заклятым врагом Распутина, и императрицу она не жалела. По настоянию Эллы она пыталась поговорить с Александрой о Распутине после выступления Гучкова, но это ни к чему не привело. Александра была расстроена. Ее огорчил не только публичный скандал, она получила еще и весьма тревожный документ, анонимный доклад «Касательно старца Григория Распутина», датированный 7 марта. В нем утверждалось, что он составлен на основе информации, полученной от последователей Распутина в Вырице, южнее Петербурга, и в пригороде Охта. В документе говорилось, что хотя все, с кем разговаривал автор, говорили исключительно о человечности и братской любви Распутина, их «наставника» и «защитника», но в Вырице о нем ходили более мрачные слухи. «Странник Григорий был ужасным распутником, который действовал в великой тайне, – говорилось в докладе, – и в то же время заставлял своих последователей и последовательниц принимать участие в хлыстовских ритуалах, делая вид, что это необходимо для спасения их душ и проявления любви к ближнему. И большинство женщин стремились порадовать старца Григория и получить в ответ его теплое благословение»37.

Княгиня Юсупова старалась успокоить императрицу и в то же время открыть ей глаза на опасность, которую выявили Родзянко и Гучков. Но императрица не слушала. «Нет, нет! – рыдала она. – Родзянко и Гучкова мало повесить!» Княгиня настаивала на том, что это честные люди, которые просто хотят открыть ей глаза, но Александра не желала ничего слушать^38. Княгиня ушла, понимая, что потерпела полную неудачу.

Противники Распутина продолжали действовать. Вскоре стало известно, что брат Александры, великий герцог Гессенский Эрнст Людвиг, собирается приехать в Россию с семьей. Элла была рада. Она написала вдовствующей императрице письмо: «Помолись также, дорогая, чтобы приезд Эрни в Крым с помощью Божией просветил то состояние слепоты, которое бросает тень на их дом и страну и на всех нас, кто так любит их!»39

31. Расследование II: Был ли Распутин хлыстом?

Распутин вернулся в Петербург из Крыма 12 июля. Он сразу же поехал на квартиру Петра Даманского в доме 32 по Литейному проспекту. За ним неотлучно следовали агенты охранки и репортеры, которые хотели взять у него интервью и сфотографировать. Пресса твердила, что его возвращение – это сенсация, и толпы любопытных петербуржцев собрались возле дома Даманского, чтобы его увидеть. Газета «Столичная молва» задавалась вопросом, как это возможно, чтобы человек, которого публично объявили хлыстом и изгнали из столицы, вернулся и поселился в квартире видного чиновника Синода? Говорили, что вскоре Распутин отправится в новое паломничество в Иерусалим. Другие утверждали, что он примет постриг и уйдет в монастырь^1.

Распутин пробыл в Петербурге лишь до 16 июля и вернулся в Покровское, где прожил до конца месяца. Агенты полиции в Тюмени докладывали, что «Русский» (такой псевдоним дали Распутину в охранке) 12 августа в 11.40 сел на поезд № 3 до Петербурга. Его сопровождали неизвестный человек и священник Васильев, помощник архиерея Иоанна Восторгова. 16 августа в 18.10 они прибыли в Петербург, и Распутин поехал прямо к Даманскому. Журналисты, как всегда, встречали Распутина на Николаевском вокзале. Газета «Биржевые ведомости» на следующий день писала: «Вид его измученный. Он еще более исхудал. Буквально – только кости да кожа. Глаза впали еще более. Но взгляд тот же – беспокойный и пронзительный»2. Агенты следили за ним несколько дней. Распутин побывал в доме Головиных на Зимней Канавке, в бане, в нескольких церквях, в винном погребке и в гостинице «Д» в Суворовском переулке, где провел тридцать минут с проституткой и вернулся домой в одиночестве. В докладе агента говорилось: «Когда Русский идет в одиночестве, особенно по вечерам, разговаривает сам с собой, размахивает руками и бьет себя по груди, что привлекает внимание прохожих»3.

Если это описание действительно точное, то удивляться не приходится: в первой половине 1912 года имя Распутина продолжало находиться в центре скандалов и сплетен. Сначала было дело Гермогена и Илиодора, затем думский запрос, после которого последовала встреча Коковцова и Родзянко с царем. После этого в марте на Распутина в Думе набросился Гучков. Пресса и полиция не оставляли его в покое. За Распутиным охотились, как за диким зверем. Пошли слухи, что он с этим уже не справляется и пытается получить заграничный паспорт, чтобы выехать из страны. Этот слух настолько распространился, что губернатор Тобольска Андрей Станкевич в феврале 1912 года телеграфировал начальнику департамента полиции в Петербурге, что это чистая ложь^4. И если бы Распутин сорвался, никто не удивился бы. И, словно всего этого было мало, вновь началось давно оставленное хлыстовское расследование.

Почему и кто возобновил это расследование, неясно. Похоже, в действие вступили разные силы. В Петербурге усилия к тому приложили Гучков и Родзянко. Журналистам стало известно, что действовать собирается Святейший синод, поскольку вновь пошли слухи о связях Распутина с хлыстами^5. В феврале обер-прокурор Синода Саблер запросил из Тобольской духовной консистории дело Распутина. По-видимому, это было сделано по приказу царя. Как пишет Коковцов, Николай считал, что, стоит Родзянко прочесть дело, он сразу же убедится в беспочвенности разговоров о связях Распутина с хлыстами и поможет положить конец слухам^6. А тем временем сменивший в марте 1910 года на посту епископа Тобольска Антония (Каржавина) Евсевий приказал каждый месяц докладывать ему о перемещениях и занятиях Распутина – в том числе и о его возможных связях с хлыстами. Все это должно было делаться в обстановке строжайшей секретности. Евсевий в 1905 году был ректором Ярославской духовной семинарии, и там он столкнулся с молодым Илиодором, который добился значительной поддержки Черной сотни. Неудивительно, что Евсевий был готов думать самое худшее о знаменитом друге Илиодора (хотя к этому времени Распутин уже успел стать его врагом). Именно он написал резко отрицательный доклад о Распутине, когда 30 апреля 1912 года его неожиданно перевели в Псковскую епархию. Временно его место в Тобольске занял Дионисий (Павел Сосновский), затем в июне прибыл Алексий (Алексей Молчанов). Дионисий не ограничился одним лишь местоблюстительством. 27 мая он приказал Тобольской консистории продолжить сбор информации о Распутине. Перед отъездом Алексия из Петербурга Даманский передал ему секретное дело консистории о хлыстовстве Распутина, чтобы он был полностью в курсе дела^7.

21 мая отец Петр Остроумов сообщил Дионисию из Покровского, что Распутин регулярно посещает церковь и всю весну трудился в поле. Он соблюдал посты и совершал паломничества в Абалакский монастырь. Единственным необычным событием было общение с Ольгой Лохтиной. Ольга жила в доме Распутина с января и начала вести себя странно. Остроумов считал, что ее религиозная мания стала нездоровой и даже опасной. Она стала называть Распутина «Богом» и призывать других признать его святость под угрозой Божьей кары. Лохтина действительно была больна. Ее одержимость Распутиным привела к разрыву с семьей. Она бросила мужа и детей, чтобы жить с Распутиным, потому что муж ее отказался и дальше принимать его в своем доме. Какое-то время она находилась в психиатрической больнице, но потом сбежала. Семья продолжала поддерживать ее финансово, но она так к ним и не вернулась – жила то у Распутина, то у Илиодора^8.

Примерно 6 мая она уехала из Покровского – по-видимому, после ссоры с женой Распутина. Лохтина выбежала из распутинского дома босиком, держа в руках одну лишь подушку. Распутин догнал ее и вернул обратно в дом. Люди слышали, как она говорила, что более не может жить в его доме. Распутин нашел местного крестьянина, который согласился отвезти ее в Тюмень, и на какое-то время она исчезла. Полиция следила за ситуацией. Даже полицейские агенты отмечали, что она явно «психически больна»9. Газета «Вестник Западной Сибири» 22 мая писала, что Лохтину видели жители деревни Борки близ Тюмени, она бродила босая и полуодетая^10. В том же месяце она объявилась возле Флорищевой пустыни, где находился Илиодор. Вся ее одежда превратилась в тряпки, она грозилась покончить с собой^11. 31 мая газета «Вечернее время» напечатала большую статью о ее злоключениях под заголовком «Одна из жертв Распутина». В ней Лохтина представала некогда красивой женщиной и любящей матерью, которая соблазнилась ложным мистицизмом и попала в лапы Распутина. Женщина, которая когда-то обладала сильной волей, стала «покорной игрушкой в руках неграмотного сибирского мужика». Он разрушил ее душу и семью, даже изнасиловал молодую служанку в ее доме. Обо всем этом с отвращением писал автор статьи^12. Аналогичная статья примерно в то же время появилась в газете «Вестник Западной Сибири». В ней утверждалось, что жена Распутина и другие его поклонницы издевались над бедной Лохтиной и терроризировали некогда прекрасную «светскую львицу». Ей пришлось бежать из дома Распутина, спасая свою жизнь^13. В своем докладе от 21 мая отец Остроумов писал, что Лохтина бежала, потому что Прасковья категорически отказывалась признавать, что ее муж является Богом. Мужа она любила, но это был явный перебор.

После отъезда Лохтиной Распутин отправился в Абалакский монастырь. В течение мая он раздавал «в больших количествах» свои брошюры «Великие торжества в Киеве!» и «Благочестивые размышления» в своем доме в Покровском и по всей губернии. Надо сказать, что судьба Лохтиной его не волновала. В июле Остроумов сообщал, что Распутин весь июнь провел дома, к нему приезжали Зинаида Манчтет и Акилина Лаптинская. Два дня у него гостил епископ Варнава^14. В поведении Распутина не было ничего такого, что вызывало бы подозрения.

Весной Евсевий попросил отца Александра Юрьевского, который первым изучал возможность связи Распутина с хлыстами в 1907 году, составить доклад о Распутине. В мае 1913 года Юрьевский рассказал группе учеников Тобольской духовной академии о том, как он три месяца собирал информацию, значительная часть которой была по-настоящему сенсационной. По словам Юрьевского, Распутин в юности был конокрадом, за что его часто наказывали. Деревенские старшины подвергли его такому наказанию: молодые парни подбрасывали его в воздух, чтобы он падал на спину, и повторяли это, пока он не терял сознание. Наказание было тяжелым и болезненным. Во время такого падения Распутин сильно повредил гениталии. Но это событие произвело в нем таинственную перемену: теперь он мог сохранять эрекцию сколь угодно долго. Поняв это, Распутин использовал свою особенность для того, чтобы покорять скучающих, изголодавшихся по хорошему сексу светских дам. Он мог удовлетворять их, как никто другой, и они не могли им насытиться. Распутин говорил им, что все это не доставляет ему наслаждения, а делает он это только ради изгнания беса. «Бес во плоти, изыди!» – так, по словам Юрьевского, кричал Распутин, подчиняя себе своих жертв.

Юрьевский предлагал сослать Распутина в северный Соловецкий монастырь в наказание за грехи, но в тот момент Евсевия сменил Алексий. По словам Юрьевского, новый епископ оказался сторонником Распутина. Он взял доклад Юрьевского на 200 страницах и бросил его в огонь^15. Распутин был спасен. По-видимому, Алексий сжег этот документ, потому что отлично понимал, что все это ложь. (Одной истории о пенисе Распутина было достаточно!) Но если Алексий был сторонником Распутина, то почему он приказал новому священнику в Покровском, Федору Кунгурову, «в полной секретности» искать ответы на множество вопросов, поставленных Дмитрием Березкиным в своем докладе 1908 года после первого расследования? По-видимому, Алексий считал, что только такие вопросы помогут окончательно понять, был ли Распутин хлыстом.

Но отец Кунгуров не имел никакого желания заниматься этим делом. Он ответил епископу, что познакомился с Распутиным в июле, когда только прибыл в деревню. Более того, он считал, что решать подобные проблемы должен специалист по сектам и тайным группам, а сам он такими знаниями не обладает. Кунгуров дважды писал епископу, чтобы отказаться от поручения, и дважды на его письма не обращали внимания. Только когда Алексий пригрозил ему переводом в более отдаленную деревню, Кунгуров сдался. В октябре 1912 года Кунгуров вместе с отцом Остроумовым и дьяконом Владимиром Брянцевым произвел обыск в доме Распутина, чтобы найти что-то подозрительное. Но им не удалось найти ничего, что его компрометировало бы. И они сделали вывод о том, что Распутин хлыстом не является.

Алексий с выводом согласился. В июне по пути в Тобольск он заехал в Покровское. Он посетил Распутина и долго беседовал с ним о его религиозных убеждениях и надеждах. Кроме того, он поговорил с людьми, которые хорошо его знали. После этого Распутин дважды посещал его в Тобольске, где епископ проверял его «религиозные убеждения». Эти беседы ни разу не дали Алексию оснований заподозрить Распутина в хлыстовстве. Все, что он узнал, противоречило негативному мнению, сформировавшемуся под влиянием прессы. И Алексий сделал вывод о том, что Распутин был «православным христианином, человеком очень умным, духовно настроенным, ищущим правды Христовой, могущим подать при случае добрый совет тому, кто в нем нуждается». Единственной причиной начала расследования, по словам Алексия, было «полное невежество в вопросах сект и сектантов» его предшественника.

Составляя свой доклад, Алексий пошел дальше:

«Не могу не присовокупить к сему, что Тобольская епархиальная власть настоящим делом сыграла на руку всем врагам престола русского царя и его августейшей семьи. Так это дело поняли враги русского самодержавия, разные господа Гучковы at tutti quanti… Прежде чем начинать это дело, надо было подумать и о его последствиях».

28 ноября 1912 года, через пять лет после начала, расследование по делу Распутина и его связей с хлыстами было окончательно закрыто^16.

Но выводы следствия убедили не всех. У некоторых остались сомнения относительно Алексия и его роли в этом деле. Во-первых, Алексий знал Распутина задолго до встречи в Покровском в июне того года – об этом говорит его письмо, написанное Даманскому 25 декабря 1912 года, в котором он пишет, что расследование нужно прекратить. Да, действительно, Алексий познакомился с Распутиным в 1904 году в Казани, где он служил ректором духовной академии. Почему он не сообщил об этом главе православной церкви, неясно^17.

Возможно, Алексий был недоволен своим переводом в Тобольск – наказанием Синода за то, что в бытность его епископом Псковским у него была любовница (школьная учительница Елизавета Кошева), и, возможно, за защиту группы сторонников умершего Иоанна Кронштадтского. Распутин мог узнать обо всем этом от сына Алексия, Леонида Молчанова, секретаря псковского суда. Леонид проезжал через Покровское в июле 1912 года по дороге в Тобольск к отцу. Узнав это, Распутин получил на руки все козыри, чтобы очистить свое имя. Он поехал к Алексию в Тобольск и предложил ему сделку: епископ прекращает расследование, а он устроит так, чтобы Алексия перевели из холодной Сибири (в этом климате у епископа обострился нефрит) на теплый юг. И действительно, в октябре 1913 года царь назначил Алексия экзархом Грузии – четвертый по значимости пост в Русской православной церкви, – повысил его статус до архиепископа и сделал его членом Святейшего синода. Ходили слухи о том, что всего этого добился именно Распутин. Так считал сын Алексия, хотя сам Распутин на страницах «Петербургской газеты» в октябре 1913 года это отрицал. Обер-прокурор Саблер считал, что слухи о роли Распутина в повышении Алексия были справедливы^18. Сегодня невозможно доказать ни то ни другое, хотя все это относится, скорее, к сфере сплетен, чем к фактам. Забавно, что об этом говорил Саблер, которого самого считали ставленником Распутина.

Возможно, Алексий и Распутин нашли общий язык. Оба считали себя жертвами неких сил внутри церкви, поэтому у них были все основания поддерживать и защищать друг друга. В марте 1913 года Алексий назначил своего брата Николая Молчанова священником в Покровское, а один из дьяконов той же церкви, Владимир Селивановский, был мужем племянницы Алексия^19. Сознательно ли Алексий назначал «своих» людей в Покровское, чтобы защитить Распутина? Вполне возможно, хотя и другие священники этой церкви в 1912 году не говорили о Распутине ничего плохого. Так что особой необходимости в этом не было.

В Государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге хранилось любопытное письмо (не замеченное другими биографами Распутина) некоего Якова Афанасьева, секретаря Тобольской консистории, Виктору Яцкевичу, начальнику канцелярии обер-прокурора Синода. Письмо написано 8 ноября 1912 года. Очень осторожно, намеками Афанасьев сообщает Яцкевичу, что Алексий свернул расследование дела Распутина в спешке и не должным образом, не доказав абсолютной невиновности Распутина. Он не уверен, известно ли это обер-прокурору, и спрашивает, что ему делать: ничего не говорить и, возможно, вызвать гнев обер-прокурора или передать информацию – и тогда вызвать гнев своего непосредственного начальника, епископа Алексия? Письмо свое Афанасьев заканчивает просьбой сохранить его в тайне. Похоже, Афанасьеву было нечего бояться, поскольку в следующем месяце обер-прокурор лично ответил, что ему уже все известно об Алексии и окончательном решении консистории и что результатом он полностью удовлетворен^20.

Кроме того, мы можем опереться на мнение Владимира Бонч-Бруевича, ведущего специалиста по русскому сектантству. Гучков предложил пригласить Бонч-Бруевича, чтобы тот побеседовал с Распутиным и высказал свое мнение. Знакомство организовала баронесса Варвара Икскуль фон Гильденбанд, в доме которой Бонч-Бруевич впервые увидел Распутина. Они несколько раз беседовали на самые разные темы – и в присутствии других людей, и наедине. После долгих часов тщательных размышлений Бонч-Бруевич сделал вывод о том, что Распутин – истинный православный христианин, а вовсе не сектант и уж точно не хлыст. Свое мнение он высказал ряду членов партии октябристов. Бонч-Бруевич любил рассказывать историю о том, что, когда Распутин пришел к нему домой, он неожиданно вперил взгляд в большой портрет на стене. «А кто это? Скажи, кто это? […] Ну и человек!.. Ах ты, Боже мой! Самсон, друг ты мой, вот он Самсон-то где… Познакомь меня с ним? Кто это? Где он живет? Поедем сейчас к нему. Вот за кем народ полками идти должен». Смущенный Бонч-Бруевич объяснил, что это Карл Маркс, давно умерший знаменитый философ. Было совершенно ясно, что Распутин впервые слышит это имя^21.

Но не все были готовы принять профессиональную оценку Бонч-Бруевича. Позже Гучков утверждал, что большевик Бонч-Бруевич сознательно ввел всех в заблуждение, поскольку знал, какую ценность Распутин представляет для революционного движения^22. Мысль, конечно, интересная, но маловероятная.

Официально расследование принадлежности Распутина к секте хлыстов было закрыто. Однако решение Церкви никак не повлияло на восприятие Распутина обществом. Когда 28 ноября он вернулся в Петербург, в газете «Вечернее время» сразу же написали: «Известный хлыст Григорий Распутин приехал вчера вечером»23. Он поселился в доме 70 по Николаевской улице, в квартире учителя Зеймана. Полиция по-прежнему следила за каждым его шагом. В последние два месяца 1912 года агенты охранки составили донесения более чем на 140 страницах. Одно из них, составленное 17 ноября, гласит, что Распутин (т. е. «Русский») вышел вечером с Галкой и Вороной. Агент постарался отметить каждую деталь: «“Галка” несла небольшую корзину, завернутую в желтую бумагу». Агенты, которые следили за Распутиным 25 и 26 ноября, доносили: «Исключительно осторожен, идет медленно». Полиция следила не только за Распутиным, но и за всеми, с кем он контактировал. Несколько дней он ездил по городу в автомобиле с номером 15. Агенты проверили автомобиль: он принадлежал великому князю Георгию Михайловичу, брату Сандро.

Были составлены справки (документы, содержащие всю физическую и биографическую информацию) на всех, с кем встречался Распутин. Вот типичный документ от 1 декабря 1912 года:

«Справка по д[елу] “Русского”

Неизвестная дама в странной одежде находилась в доме № 10 по Мойке, не проживая там, но посещая хорошо известную квартиру № 2, в которой проживает Головина Любовь Валерьевна, 59 лет, вдова камергера ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, действительного тайного советника, и ее дочери: Ольга Евгеньевна, 37 лет, и Мария Евгеньевна, 25 лет.

Странная дама была и сегодня. Судя по ее костюму, можно предположить, что она принадлежит к образованному классу хлыстов.

Полицейский инсп. Иванов».

«Странная дама» – это не кто иная, как Ольга Лохтина^24. Она казалась агентам особенно подозрительной. В другом донесении ее описывают так: «Жена действ[ительного] ст[атского] советника, начальника связи Казанской губернии, О. Влад. ЛОХТИНА, 50 лет, явная религиозная психопатка-сектантка, называющая себя «Богоматерью». Одежда Лохтиной привлекает особое внимание – красная шляпка и белое платье с бантами из красных лент»25. Агенты были убеждены в том, что Лохтина принадлежит к секте хлыстов, как и Распутин.

Но действительно ли это было так? После Февральской революции Временное правительство в третий раз вернулось к этому вопросу. На сей раз расследованием занимался профессор Громогласов, ученый, занимавшийся сектами в Московской духовной академии. Изучив все свидетельства, включая и доклады о походах Распутина в баню с женщинами (весьма распространенный в некоторых районах Сибири обычай), и все, что Распутин писал о религии, Громогласов не нашел никаких доказательств того, что Распутин был хлыстом^26. Член Комиссии Владимир Руднев имел полный доступ ко всем документам Распутина. И он тоже пришел к тому же выводу^27. Поскольку современные русские националисты не раз делали попытки канонизировать Распутина, Русская православная церковь изучила этот вопрос в пятый раз в 2004 году. Митрополит Ювеналий сделал заявление о том, что доказательств не хватает даже для полной реабилитации, не говоря уже о канонизации Распутина. Официальная позиция Церкви: на вопрос о том, был ли Распутин хлыстом, однозначного ответа дать невозможно^28.

Церковь проявила нерешительность, но большинство историков совершенно определенно утверждают, что Распутин хлыстом не являлся^29. Пожалуй, самые убедительные доводы приводит известный диссидент и писатель Андрей Амальрик в незаконченной биографии Распутина. Амальрик отмечает следующие факторы: Распутин регулярно посещал церковные службы; он строго соблюдал и почитал все обряды русской православной церкви; он был предан (конечно, в его понимании) семье и браку; он молился за всех верующих и верил в то, что спасение возможно для каждого, а не только для членов «секты». Амальрик убедительно доказывает, что отношение Распутина к религии было по сути своей экуменическим и его не сдерживали строгие ограничения не только какой-либо секты, но и самой официальной церкви^30.

Был ли Распутин хлыстом? Наш ответ: нет.

32. Чудо в Спале

В середине сентября, после празднования 100-летней годовщины Бородинского сражения в Москве, царская семья отправилась поездом на запад, чтобы отдохнуть в польских охотничьих угодьях Беловежа, а через две недели – в Спалу, небольшую деревянную виллу, расположенную среди густых лесов и некогда принадлежавшую польским королям. Однажды Александра, Анна Вырубова и Алексей отправились на прогулку в экипаже. Дорога была довольно ухабистой. Мальчик, который еще не до конца оправился от недавней травмы, начал жаловаться на боль в ноге и животе. Встревоженная Александра приказала кучеру разворачиваться и возвращаться. На каждом ухабе Алексей стонал от боли. Позже Вырубова называла эту поездку «настоящим ужасом». Когда они вернулись в Спалу, Алексей был почти без сознания.

Доктор Евгений Боткин сразу же обследовал мальчика и обнаружил большие гематомы на бедре и в паху. Кровотечение не останавливалось. Казалось, что вся кровь прилила в огромной гематоме. Пах и живот стали отекать и твердеть. Алексей сильно страдал. Были вызваны врачи из Петербурга: педиатр Сергей Острогорский, доктор Раухфус и хирург императора Сергей Федоров с помощником, доктором Владимиром Деревенко. Но никто из них не смог помочь мальчику. Его крики стали настолько громкими, что слуги затыкали уши ватой. Мучения продолжались десять дней. Отчаявшаяся Александра не отходила от постели сына. Он лежал, страдая от невыносимой боли, а она держала его за руку, гладила ему лоб, молилась и плакала. «Мама, помоги мне, – молил ребенок. – Почему ты мне не поможешь?» У Николая не было сил находиться в комнате мальчика. Увидев страдания своего бедного сына, царь выбежал из дома в слезах. «Она справилась лучше, чем я», – позже признавался он матери. Николай и Александра были уверены, что их сын умирает. Алексей тоже понимал, что конец близок, но это стало для него неким утешением. «Когда я умру, мне больше не будет больно, правда, мама?»1

Как только об этом стало известно, по столице пошли ужасные слухи. Было решено опубликовать официальный бюллетень о здоровье наследника, хотя точная причина заболевания не была указана. В бюллетене упоминалось о «внутреннем кровотечении», «распространившемся кровотечении» и «гематомах», но слово «гемофилия» не фигурировало. Сплетни и слухи ширились, строились самые безумные предположения. Французский посол, Жорж Луи, сообщил в Париж, что Алексей стал жертвой покушения, а Александра впала в такое отчаяние, что врачам пришлось ее связать, чтобы она не выбросилась из окна^2. Во всех церквях проходили службы за здоровье наследника. Но состояние мальчика ухудшалось. Алексея соборовали. Делались приготовления к объявлению о смерти наследника престола^3.

И в этот момент Александра обратилась к Распутину – это была ее последняя надежда. После соборования она попросила Вырубову отправить телеграмму Распутину в Покровское и попросить его молиться за Алексея. Телеграмма была отправлена почти в полночь. Распутин ответил немедленно. Оригинал телеграммы был утерян, поэтому ответ Распутина в разных источниках звучит по-разному, но смысл его сохраняется: «Бог воззрил на твои слезы и услышал твои молитвы. Не печалься. Мальчик не умрет. Пусть доктора его не мучают»4. На следующее утро состояние Алексея не изменилось. И все же Александра почувствовала облегчение. «Врачи не констатируют еще никакого улучшения, – сказала она, – но лично я уже не беспокоюсь. Ночью я получила телеграмму от отца Григория, и она меня совершенно успокоила». И действительно, так и произошло. На следующий день кровотечение остановилось. Алексей остался жив.

Историк Роберт К. Масси писал: «Роль, которую сыграла телеграмма Распутина в выздоровлении цесаревича в Спале, остается самой большой загадкой в легенде о Распутине». Те, кто был наиболее тесно связан с этим событием – Александра, Вырубова, сам Алексей – ничего не говорили о влиянии Распутина. 3 ноября Николай написал длинное письмо матери, в котором говорил о роли врачей и отца Васильева, который 23 октября причащал мальчика. Но при этом он ни словом не обмолвился о Распутине и его телеграмме. Распутин тоже никогда не говорил об этом случае^5. Так какую же роль Распутин сыграл в выздоровлении мальчика?

На этот вопрос нет очевидного ответа. Медицина в начале ХХ века не знала способов лечения гемофилии. Разумно будет предположить, что постоянные обследования только ухудшали состояние мальчика и усиливали внутреннее кровотечение, мешая образованию тромбов. Сегодня кажется, что лучшее, что они могли сделать для Алексея, это просто оставить его в покое. Единственной надеждой для гемофилика в те времена было спонтанное прекращение кровотечения – именно это и происходило с Алексеем при прежних травмах.

Чудесное исцеление Алексея в Спале и таинственная роль Распутина вызывают серьезные вопросы, на которые до сих пор нет ответа. Но это событие породило миф о его невероятной силе целителя. Представление о Распутине как о великом духовном целителе остается одним из главных факторов сохраняющегося интереса к его персоне. Но действительно ли он обладал целительной силой? И если да, то как это происходило? В чем заключалась его сила и как она действовала?

Конечно, многие в то время не верили, что Распутин такой силой обладает. Некоторые утверждали, что между его телеграммой и выздоровлением мальчика нет никакой связи, что это простое совпадение. Другими словами, Распутину просто повезло. Он помолился и отправил телеграмму в нужный момент, когда кровотечение уже останавливалось само по себе, без какого бы то ни было вмешательства со стороны Распутина. Так считала Лили Ден, одна из ближайших подруг Александры – и она знала, о чем говорит^6.

Другие питали более зловещие подозрения. Говорили, что Вырубова вовсе не была преданной подругой императрицы, какой всегда притворялась. В действительности она была связана с Распутиным и доктором Бадмаевым и хитроумно играла на страхе Александры за жизнь и здоровье сына. Схема была такова. Бадмаев, опираясь на познания в области эзотерической китайской медицины, составил порошок из пантов сибирского оленя и корня женьшеня. В малых дозах это средство могло вызывать внутренние кровотечения. Он передал средство Вырубовой, которая подсыпала порошок в еду и питье Алексея. Вскоре у мальчика появились гематомы, и он оказался на грани смерти. Врачи испробовали все средства, но тщетно, потому что Вырубова продолжала травить наследника. Помочь ему мог только Распутин – после получения его телеграммы Вырубова перестала давать цесаревичу порошок Бадмаева. Так Александра окончательно убедилась в том, что ей жизненно необходима его уникальная сила.

Похоже, эту историю придумал Илиодор, и подобное авторство лишний раз доказывает абсурдность подобных предположений^7. Но история стала широко известна, ее повторяли много раз и самые разные люди – в том числе Феликс Юсупов, Николай Соколов, который расследовал убийство Романовых большевиками, и популярный писатель и журналист Уильям Ле Ке. О чем-то подобном чиновнику германского представительстве в Люцерне в начале 1916 года говорила некая «мадам Н.», русская дама, имевшая связи при дворе^8. Соколов в своей логике пошел дальше. Он писал, что Распутин, доказав Александре свою необходимость, начал угрожать ей, говоря, что наследник будет жив ровно столько, сколько будет жив он сам. Вскоре Распутин усилил свои угрозы, заявив, что, если он умрет, всей царской семье будет грозить смертельная опасность^9.

Несмотря на то что все считали Распутина целителем, сохранилось лишь несколько упоминаний о том, что он действительно кого-то исцелил. Одним из таких «исцеленных» был сын его секретаря Арона Симановича. Распутин якобы излечил его от «пляски святого Витта» (хореи Сиденгама). Ольга Лохтина заявила Комиссии, что Распутин лечил ее от «неврастении кишечника», которой она страдала пять лет, и никто из врачей, даже специалист из Западной Европы, не мог ей помочь. Впрочем, к обоим этим случаям следует отнестись с определенным скептицизмом: мемуары Симановича чрезвычайно ненадежны, а Лохтина страдала психическим заболеванием, которое вполне могло стать причиной ее таинственно прошедшей болезни^10. Немецкий посол в начале 1916 года писал, что Распутин лечил дочерей царя, когда они были девочками, – отсюда и свободный доступ в их комнаты, вызывавший всеобщее возмущение^11. Конечно, ничего этого не было, и это всего лишь светские сплетни.

Доказательством целительной силы Распутина считают также эпизод с Вырубовой. 2 января 1915 года Вырубова попала в железнодорожную катастрофу на пути из Петрограда в Царское Село. Она чуть было не погибла. Несколько часов ей пришлось пролежать прямо на снегу со сломанными ногами, прежде чем ее доставили в больницу. Она была в ужасном состоянии, без сознания. Казалось, что жить ей осталось всего несколько часов. Священник уже провел обряд соборования. И тут появился Распутин. Он подошел к ее постели, взял ее за руку и громко сказал: «Аннушка, проснись. Посмотри на меня». После этих слов Вырубова открыла глаза, увидела Распутина, улыбнулась и сказала: «Григорий, это ты? Слава Богу». Погладив Вырубову по руке, Распутин произнес так, чтобы его слышали окружающие: «Жить она будет, но останется калекой»12.

И Распутин оказался прав. Вырубова выжила, но более не могла ходить без костылей. Эту историю повторяли многие люди, но преимущественно те, кто не находился рядом с больной, что вызывает сомнения в ее достоверности.

Валентине Чеботаревой, старшей сестре в военном госпитале Александры в Царском Селе, об этом случае позже рассказывала присутствовавшая в тот момент доктор, княгиня Вера Гедройц. «Послали за Григорием. Жутко мне стало, но осудить никого не могла. Женщина умирает; она верит в Григория, в его святость, в молитвы. Приехал перепуганный, трепаная бороденка трясется, мышиные глазки так и бегают. Схватил Веру Игнатьевну за руку: «Будет жить, будет жить… […] Будет, я ее спасу». Как вспоминала Гедройц, царь улыбнулся и сказал: «Всяк по-своему лечит». Чеботарева была убеждена в том, что Николай не верил в святость и силу Распутина, но был готов принять то, во что верили другие^13.

Сама Вырубова не вспоминала этот эпизод как доказательство великой силы Распутина. Она помнила, что Распутин вошел в ее комнату (значит, она была в сознании, хотя все впоследствии утверждали обратное) и сказал собравшимся вокруг ее постели, что она будет жить, хотя навсегда останется хромой. Затем он подошел к ее постели, и она спросила, почему он не молится, чтобы ослабить ее боль. И все. Ничего больше^14. Трудно понять, что именно произошло в тот момент. Сделал ли Распутин для Анны нечто большее или просто подошел к постели, погладил по руке и сказал, что она выживет? Вполне возможно, что для спасения ее жизни было достаточно одного его присутствия.

Александра, несомненно, видела в Распутине орудие Божье. Она твердо верила, что именно он исцелил ее сына, но в то же время забывала, что вылечить цесаревича он так и не смог: гемофилия сохранилась у мальчика на всю жизнь. Важнее всего было то, что Алексей будет жить, пока жив Распутин – и этого для несчастной матери было достаточно. (Впрочем, следует отметить, что после смерти Распутина Алексей от своей болезни не умер.) Александра была убеждена, что жизнь ее сына сохраняется благодаря вере – ее собственной и Распутина. И все действия Распутина она воспринимала сквозь призму веры, поэтому они превращались для нее в чудеса. Достоевский прекрасно сформулировал это в «Братьях Карамазовых»: «В реалисте вера не от чуда рождается, а чудо от веры»15. Чудеса возможны только при наличии веры.

Сила Распутина выходила за рамки его молитв и одушевленных объектов, которых он касался. Когда в начале 1916 года Вырубова заболела, Александра велела ей остаться в постели и пить горячее красное вино, благословленное Распутиным. Часть этого вина Александра выпила сама, а остальное отправила Николаю в штаб армии. Были и другие талисманы. Во время войны Александра часто посылала Николаю цветы и сухари, «распутинские сухарики». Она считала, что это сохранит царю жизнь и принесет победу войску^16. В обществе тоже верили в силу распутинских талисманов. Вокруг них сложилось множество мифов. Самой популярной была история о том, что во время медицинских процедур врачи обнаружили под простынями в постели Алексея грязный жилет. Врачи были шокированы, но Николай сказал, чтобы они не беспокоились, это жилет Распутина, и он поможет врачам в их работе^17. По словам Илиодора, Распутин похвалялся тем, что излечил царя от ангины, послав ему воротник рубашки. Этот воротник следовало застегивать на шее перед сном. На следующее утро боль в горле прошла. Николай называл это чудом^18.

Удивительно, но сама Александра не обращалась к Распутину, хотя страдала массой заболеваний (и реальных, и воображаемых). Но это не означает, что он ей не помогал. Так, например, в ноябре 1916 года она писала Николаю, что благодаря помощи Распутина наконец-то смогла несколько ночей хорошо спать^19. Что именно сделал Распутин, она не уточнила. Писатель Надежда Лохвицкая, более известная, как Тэффи, писала, что за обедом в апреле 1915 года Распутин рассказал, как он помог императрице: «Она больная. У нее очень грудь болит. Я руку на нее наложу и молюсь. Хорошо молюсь. И ей всегда от моей молитвы легче. Она больная. Молиться надо за нее и за деточек. Плохо… плохо…»20 Александра любила советовать придворным во время болезней обращаться к Распутину за помощью, но почему-то никогда не просила его исцелить ее саму от невралгии и неврастении, которые на долгое время приковывали ее к постели^21. Судя по всему, Распутин избавлял ее только от определенных симптомов – раздражительности, дискомфорта, бессонницы^22.

Врачи цесаревича, Федоров и Острогорский, терпеть не могли Распутина. И все же они открыто заявляли, что не раз видели, как Распутин облегчал состояние мальчика и останавливал кровотечение. Сестра царя, великая княгиня Ольга, говорила то же самое, хотя не являлась сторонницей Распутина^23.

Вениамин высказал предположение о том, что сила Распутина уходит корнями в способность некоторых крестьян «заговаривать кровь», когда кровь останавливается просто от слов^24. Баронесса София Буксгевден вспоминала, что была свидетельницей подобного в детстве, в имении ее деда, когда его любимый жеребец повредил ногу. Вызвали ветеринара-хирурга, но он не сумел остановить кровотечение, и тогда дед приказал позвать старика из деревни по имени Александр. Этот Александр якобы знал «таинственное слово, которое остановит любое кровотечение». Врач считал, что это всего лишь суеверие, но отчаявшийся дед все же послал за Александром. Маленькая София навсегда запомнила его странные и зловещие глаза: «Казалось, что их жесткий взгляд пронизывает насквозь». Александр медленно взял ногу лошади, положил ладони на рану, из которой хлестала кровь. Он спокойно начал что-то бормотать себе под нос, так тихо, что никто не мог разобрать ни слова. При этом он осторожно поглаживал рану. И вдруг, к всеобщему изумлению, кровь остановилась. Все, кто присутствовал при этом и видел все собственными глазами, никак не могли поверить.

Позже дед сказал Софии, что слышал о таких «ветеринарах». Эти крестьяне жили в такой связи с животными, что умели понимать их на уровне инстинктов. И они научились правильно распределять давление, чтобы останавливать любое кровотечение. Секреты свои они тщательно охраняли и передавали от отца к сыну. Некоторые считали эту силу сверхъестественной. Иногда эти крестьяне использовали свою силу и на людях. София считала, что Распутин был не кем иным, как таким «ветеринаром»25. Подтверждает это предположение и то, что Распутин обладал странной силой прикосновения (по словам Илиодора, он часто этим похвалялся). Миф о том, что Распутин мог исцелять легчайшим прикосновением, через которое передавалась его магнетическая сила, оказался настолько живучим, что существует и сегодня^26.

Некоторые считали, что Распутин пользуется гипнозом. Но его дочь Матрена утверждала, что отец никогда не прибегал к гипнозу и даже не знал, что это такое и каково воздействие этого приема. С Матреной согласен и Вениамин^27. И все же многие современники Распутина оставались при своем. Илиодор считал Распутина гипнотизером (он писал об «электричестве», излучаемом его руками и глазами). Того же мнения придерживался английский учитель детей Романовых, Чарльз Сидней Гиббз, комендант дворца Воейков и несколько министров. В русских газетах появлялась фотография Распутина, гипнотизирующего Ольгу Лохтину, – надо сказать, что Распутин быстро и публично объявил ее фальшивкой. На страницах «Петербургской газеты» в январе 1914 года он заявил, что никогда не изучал гипноза и не имеет таких способностей^28.

Вера в то, что Распутин исцеляет и управляет людьми с помощью гипноза, широко распространилась по стране^29. Коковцов писал, что Распутин пытался загипнотизировать его в кабинете (впрочем, он тут же поправляется, что, возможно, Распутин просто пристально изучал его, потому что это была их первая встреча). Если верить Родзянко, во время встречи с Распутиным Столыпин ощущал ту же «огромную гипнотическую силу», которой сумел сопротивляться^30. О том же говорили враги Распутина в правительстве: Распутин обладал необычной гипнотической силой, но они, мужчины огромной силы воли, сумели противостоять его энергии. Такие заявления делали Феликс Юсупов и Александр Римский-Корсаков, а также министр внутренних дел Алексей Хвостов, который также утверждал, что большинство его агентов, следивших за Распутиным, оказывались недостаточно сильны и быстро подпадали под его влияние, поэтому их приходилось часто менять^31. (Тем не менее осенью 1915 года Хвостов говорил издателю Сергею Мельгунову, что, благодаря силе внушения Распутина, ему удалось избавиться от вредной привычки грызть ногти^32.) Популярный драматург и театральный деятель Николай Евреинов в «Тайне Распутина» (1924) утверждал, что сила Распутина не в «обычном гипнотизме», но в особом «сексуальном гипнотизме», чем и объясняется его огромный успех у женщин^33. Тэффи писала, что Распутин пытался ее загипнотизировать и рассказывал, как может подчинить ее себе с помощью прикосновения и потока мощной воли. Она называла его «гипнотизером и магнетизером», хотя ему так и не удалось подчинить ее своей воле^34. Уильям ле Ке говорил, что известный русский психиатр рассказывал ему, что Распутин обладает не только природной способностью к гипнозу, но еще и может по желанию сужать зрачки глаз вне зависимости от освещенности помещения. И эта особенность давала ему невероятную власть над окружающими. Психиатр назвал эту способность явным признаком «криминального дегенерата»35.

В полицейских документах сохранились некоторые сведения о внушении, но они весьма расплывчаты. Так, в начале февраля 1914 года Распутин брал уроки гипнотизма у «некоего Герасима Дионисиевича ПАПНАДАТО» в квартире на Малом проспекте Санкт-Петербурга. Папнадато (в донесениях его называли «Музыкантов») описывали так: двадцати пяти лет, худой, «армянского типа, смуглолицый», с черными волосами и черной тростью. Полиция следила за ним какое-то время, но, когда его встречи с Распутиным прекратились, прекратилась и слежка. Вполне возможно, что Папнадато и сам был заинтересован в раскрытии секрета силы Распутина в той же степени, в какой Распутин интересовался гипнотизмом^36.

По-видимому, именно о Папнадато Степан Белецкий пишет в своих мемуарах как об одном из «петроградских магнетизеров», имевших связи с Распутиным в конце 1913 года. Белецкий перехватил письмо Папнадато своей любовнице в Самаре, в котором тот писал о том, что надеется получить материальную выгоду благодаря своей связи с Распутиным. Писал он также, что его ученик имеет способности к гипнозу, поскольку обладает редкой способностью концентрировать собственную волю. Белецкий послал людей больше разузнать об этом непонятном человеке, но тот почувствовал слежку и скрылся из города, прежде чем его удалось задержать. Белецкий не знал, продолжает ли Распутин брать уроки гипноза или нет^37. Тем не менее ни «заговаривание крови», ни гипноз не могут объяснить произошедшее в Спале, поскольку Распутина там попросту не было.

У Александры сомнений не было: Распутин – человек Божий, и Бог через него являет свою волю. Распутин – воистину святой, поэтому его молитвы смогли чудесным образом исцелить ее больного сына. Прежде чем отмахиваться от подобного, следует указать, что вера в действенность заступнической молитвы существует и сегодня. Возьмем, к примеру, Соединенные Штаты. Согласно проведенному в 1996 году институтом Гэллапа опросу, 82 процента американцев верят в «целительную силу личной молитвы», а 77 процентов согласны с утверждением о том, что «Бог иногда вмешивается и исцеляет серьезно больных людей». Врачи тоже разделяют эти убеждения. В 2004 году было опрошено 1100 американских врачей, и оказалось, что 73 процента верят в чудесные исцеления. Вера эта настолько сильна, что ученые и исследователи из крупных университетов занимаются изучением этого феномена, и монографии по этому вопросу печатаются в самых престижных академических журналах^38. За период с 2000 по 2005 год американское правительство потратило более двух миллионов долларов на изучение целительного потенциала молитвы. В 2006 году под руководством известного кардиолога, создателя Института ума и тела при Массачусетском госпитале в Бостоне, Герберта Бенсона, в Гарварде было проведено крупнейшее исследование, которое показало, что заступническая молитва не оказала никакого воздействия на 1802 пациентов, перенесших операцию по аортокоронарному шунтированию. У тех пациентов, которым сообщали, что посторонние люди молятся за них (в рамках исследования одним об этом говорили, другим нет), отмечалось больше послеоперационных осложнений. Эти результаты подтвердили результаты исследования 1997 года в университете Нью-Мексико. Тогда выяснилось, что алкоголики хуже справляются с процессом реабилитации, если знают, что другие молятся за них^39.

Тем не менее, как признают некоторые исследования, связь между молитвой, религиозной верой и здоровьем не только чрезвычайно сложна, но еще и лежит за пределами научной оценки. Распутин никогда не называл себя чудотворцем. Он говорил, что если его слова и играют какую-то роль в исцелении, то это не что иное, как проявление Божьей воли и Божественной милости^40. Вырубова вспоминала, что Распутин обычно неохотно молился за больных: «Знаю много случаев, когда он помогал во время болезней, но помню также, что он не любил, когда его просили помолиться о больных младенцах, говоря: “Жизнь вымолишь, но примешь ли ты на себя грехи, которые ребенок натворит в жизни?”»41

Действительно ли молитвы Распутина спасли жизнь Алексея в Спале? Возможно, хотя мы не можем с уверенностью сказать, что он действительно молился за него, как просила Александра. Опираясь на то, что нам известно, он дал телеграмму, чтобы врачи оставили мальчика в покое, и заявил, что мальчик будет жить. В телеграмме он ничего не писал о том, что молится за Алексея, что через него является воля Божья. Это очень типично для Распутина. Он не молился за Вырубову в 1915 году, и нет никаких доказательств того, что он молился за Алексея, – он просто сказал Александре, что мальчик будет жить. Важны были не молитвы Распутина, но его слова – твердые, уверенные, авторитетные. И именно его слова или, скорее, реакция на них Александры и являлась ключом к странной власти Распутина над больным мальчиком.

Несмотря на то что все медики твердили обратное, Александра целиком и полностью поверила Распутину, когда тот в октябре 1912 года сказал, что ее сын поправится. Уверенность Распутина успокоила обезумевшую от горя мать и наполнила ее душу несокрушимой уверенностью. А она, в свою очередь, передала эту уверенность сыну, вселив в него волю к жизни.

На первый взгляд, подобные выводы могут показаться странными, но это связано не со странностью самой идеи, но с ограниченностью нашего представления о связи разума и физического здоровья. Лишь в последние пятьдесят лет была установлена связь между стрессом и физическим здоровьем. Исследователи из уже упомянутого Института ума и тела и Центра психонейроиммунологии Казинса при университете Южной Калифорнии еще только начинают изучать взаимосвязь тела и мозга и влияние разума на ослабление и избавление от болезней. Простое расслабление в сочетании с рядом приемов (медитация, повторение молитв, йога, диафрагмальное дыхание) помогает не только снизить кровяное давление, но еще и облегчить такие состояния, как бессонница, сердечная аритмия, аллергия и сильная боль^42. На протяжении десятилетий люди замечали, что тревожность и негативные эмоции усиливают проявления гемофилии, а расслабление и спокойствие снижают скорость тока крови в капиллярах и ускоряют процесс выздоровления^43.

О взаимосвязи между разумом и телом говорит и широко известный эффект плацебо. Гарвардская медицинская школа вместе с бостонским медицинским центром имени диакониссы Бет Израэль недавно создали программу по изучению плацебо и роли медицинского ритуала, культурного контекста и воображения в процессе излечения. Эффект плацебо является центральным в сложном взаимодействии между врачами и пациентами. Это не просто сахарная пилюля. Последние исследования показывают колоссальную роль медицинской культуры в выздоровлении пациентов. Здесь важно все – и белый халат врача, и его диплом на стене кабинета, и тон голоса, и даже сила визуального контакта. Диапазон эффекта плацебо поразителен – изменяется сердечный ритм, химическая активность мозга. Ослабляются даже проявления болезни Паркинсона!44

В те времена, когда врачи не умели лечить гемофилию, суета врачей только усиливала страдания Алексея. Совет Распутина оставить мальчика в покое сыграл важнейшую роль в его выздоровлении. Добавьте к этому ощущение надежды и уверенности. Алексей сразу почувствовал спокойствие матери, расслабился, кровяное давление у него снизилось, боль ослабела, и тело справилось с проблемой. Надо признать, что Александра поступила совершенно правильно, поверив в Распутина. Другого выхода не было. Только вера могла остановить кровотечение, и Распутин вселил эту веру в императрицу – и в ее больного сына. Такое объяснение силы Распутина не только медицински разумно, но и подтверждается современниками, которые удивлялись тому, как Распутину удается ослабить боли у Алексея, снять его страдания, помочь ему расслабиться и успокоиться. Распутин вселял в мальчика утраченную надежду^45.

Если двору удавалось сохранять в тайне хроническую болезнь наследника на протяжении многих лет, то кризис в Спале сделал эту информацию публичным достоянием, хотя общество и не знало точно характера болезни и степени опасности. Если бы Николай и Александра рассказали о болезни наследника и о роли Распутина в его выздоровлении, то тайна его влияния стала бы понятна народу, и тогда удалось бы избежать скандала, связанного с его отношениями с царской семьей. Это интересный взгляд, хотя, скорее всего, ошибочный. Сестра царя, Ольга, называла эти истории «клеветой», и была права^46. Более тщательное и глубокое изучение отношения вовсе не всегда ведет к пониманию и одобрению. «Дело в том, что наследник трона смертельно болен, – сказал Василию Шульгину товарищ министра внутренних дел. – Вечная боязнь заставляет императрицу бросаться к этому человеку. Она верит, что наследник только им и живет… А вокруг этого и разыгрывается весь этот кабак… Я вам говорю, Шульгин: сволочь мы»47.

Чудо в Спале еще больше укрепило положение «мошенника» при царской семье. Если скандалы последних двух лет и породили какую-то напряженность в этих отношениях, теперь все они были забыты, и Распутин вновь стал явным фаворитом. В обществе говорили, что премьер Коковцов добился удаления Распутина из столицы и почти положил конец его странной карьере. Но чудесное исцеление наследника помогло Распутину вернуться^48. Распутин вернулся навсегда. Но он никогда не был пророком, которым его считали Николай и Александра. Спустя несколько лет Вырубова вспоминала, как он заверил царственную чету, что с двенадцати лет Алексей начнет поправляться и со временем станет здоровым и сильным^49. Когда Алексею исполнилось двенадцать, ему оставалось жить всего два года.

33. Война и торжество

Пока Алексей поправлялся в Спале, газета «Русское слово» сообщала, что Распутину являются странные, мистические сны, которые сильно интересуют влиятельные столичные круги. Однажды ему приснилась величавая женщина, символ России, «над головой которой носился пылающий меч. Женщина схватила меч и мирно вложила его в ножны». Пошли разговоры о том, что Распутин вскоре покинет Сибирь и «опять выступит на сцену»1.

Сон (скорее всего, плод воображения неуемного петербургского репортера) отражал напряженность, возникшую на Балканах и угрожавшую втягиванием России в войну. Весной 1912 года Болгария, Сербия, Греция и Черногория заключили союз при поддержке России. В договоре имелся секретный пункт, в соответствии с которым страны-участницы соглашались совместно выступить против Турции, если возникнут угрозы существующему положению дел в регионе. После восстания против турок в Албании, после чего в стране начались кровавые репрессии, Черногория 8 октября 1912 года (по новому стилю) объявила войну Оттоманской империи. Через несколько дней к войне с Турцией присоединились остальные страны-участницы. Так началась Первая балканская война, которая продлилась до мая 1913 года. Балканские союзники вытеснили турецкую армию с полуострова, и к началу ноября казалось, что победа над турками уже одержана.

Россию захлестнул воинственный угар. На улицы выходили целые толпы, требующие войны в защиту братских славянских народов против нечестивых турок. Звучали призывы вернуть христианский крест на Айя-Софию в Константинополе. Другие требовали защитить интересы России на Балканах от Германии и Австрии. И громче всех звучали призывы председателя Думы Михаила Родзянко.

Распутин же мечтал о мире. Той осенью он громче всех выступал против военной истерии. Репортеру «Петербургской газеты» 26 октября 1913 года он заявил следующее:

«Что нам показали наши “братушки”, о которых писатели так кричали, коих защищали, значит… Мы увидели дела братушек и теперь поняли… Все… Да… А что касаемо разных там союзов, – то ведь союзы хороши, пока войны нет, а коль она разгорелась бы, где бы они были? Еще неведомо…

Ведь вот, родной, ты-то, к примеру сказать, пойми! Была война там, на Балканах этих. Ну и стали тут писатели в газетах, значит, кричать: быть войне, быть войне! И нам, значит, воевать надо… И призывали к войне и разжигали огонь… А вот я спросил бы их, спросил бы писателей: “Господа! Ну, для чего вы это делаете? Ну, нешто это хорошо? Надо укрощать страсти, будь то раздор какой, аль целая война, а не разжигать злобу и вражду”»2.

Той же газете в декабре, когда его спросили, следует ли России вступать в войну, он ответил так: «Господи, сохрани и помилуй нас от этого. Дай Боже, чтобы Русь избежала этой напасти. Всякая война, даже удачная, гибельна для дела любви и мира, для благодати Божией. Дай Бог, чтобы Россия, да и все прочие государства сумели обойти войну. На этот предмет должны направиться думы наши»2. В январе 1913 года Распутин сказал репортеру газеты «Дым Отечества» следующее:

«Готовятся к войне христиане, проповедуют ее, мучаются сами и всех мучают. Нехорошее дело – война, а христиане вместо покорности прямо к ней идут. Положим, ее не будет; у нас, по крайней мере. Нельзя. Но вообще воевать не стоит, лишать жизни друг друга и отнимать блага жизни, нарушать завет Христа и преждевременно убивать собственную душу. Ну, что мне, если я тебя разобью, покорю; ведь я должен после этого стеречь тебя и бояться, а ты все равно будешь против меня. Это если от меча. Христовой же любовью я тебя всегда возьму и ничего не боюсь. Пусть забирают друг друга немцы, турки – это их несчастье и ослепление. Они ничего не найдут и только себя скорее прикончат. А мы любовно и тихо, смотря в самого себя, опять выше всех станем»4.

Даже за границей Распутин получил известность как человек, удерживавший Россию от войны. Газета Frankfurter Zeitung в статье «Россия и Балканы» (1 марта 1913 года по новому стилю) приводила слова «старца, который все еще общается с влиятельными людьми», о том, что «болгары отплатили за любовь русских неблагодарностью и ненавистью – и теперь мы должны думать о себе, а не беспокоиться о делах недостойных»5. В мае 1914 года газета Vossische Zeitung опубликовала интервью с Сергеем Витте (вскоре это интервью было перепечатано в российской прессе), в котором тот заявлял, что Распутин спас Россию от войны во время Балканского кризиса своими решительными словами в ключевой момент. «Весь мир хулит Распутина, – говорит в одном из интервью Витте, – а знаете ли вы, что Распутин в 12 году спас нас от войны?»6 «Одесские новости» заявили то же самое в июле: только благодаря Распутину России удалось избежать войны с Австрией из-за Балкан^7.

Вот как об этом пишет Вырубова: «Это было в 1912 году, когда великий князь Николай Николаевич и его супруга старались склонить государя принять участие в Балканской войне. Распутин чуть ли не на коленях перед государем умолял его этого не делать, говоря, что враги России только и ждут того, чтобы Россия ввязалась в эту войну, и что Россию постигнет неминуемое несчастье»8.

То, что Распутин удержал Россию от вступления в войну на Балканах, стало частью мифа о нем. Хотя не вызывает сомнений то, что Распутин выступал против войны, и все знали об этом, мы не можем с уверенностью утверждать, что его голос стал решающим в этом вопросе^9. Кроме него, против войны выступали и другие, более влиятельные фигуры. Министр иностранных дел Сергей Сазонов, которого никак нельзя винить в развязывании войны, был категорическим противником участия в местном, балканском конфликте. Он считал, что ни Россия, ни Австрия не должны втягиваться в эту войну. Более того, в начале 1911 года Николай сказал послу в Болгарии, чтобы тот помнил: Россия не будет готова к войне еще пять-шесть лет. Вторая балканская война была кровавой и короткой: Болгария потерпела поражение и в августе запросила мира. «Первый раунд выигран, – с восторгом восклицал премьер-министр Сербии. – Теперь мы должны готовиться ко второму, против Австрии». Николая же терзали мрачные предчувствия. Он писал матери: «Не существует такого понятия, как европейское единство, – великие державы попросту не доверяют друг другу»10.

Распутин вернулся в столицу в январе 1913 года. 31 января Николай записал в дневнике: «В 4 часа приняли доброго Григория, кот. остался у нас час с 1/4»11. Это была их первая встреча с июня 1912 года, который они провели в Крыму. Двор готовился к празднованию 300-летия Дома Романовых. Празднования начались утром 6 марта с торжественного салюта из пушек Петропавловской крепости. В то же утро Николай возглавил процессию, которая прошла от Зимнего дворца до Казанского собора на Невском проспекте, где в полдень состоялась служба. Собор был забит придворными, иностранными дипломатами и видными чиновниками. Присутствовал и Родзянко. Настроение у него было неважное – членам Думы отвели места на самых задних рядах^12.

Но более всего его раздражал вид Распутина в дорогих шелках, блестящих сапогах-бутылках и с большим золотым наперсным крестом. Он стоял прямо перед членами Думы. В мемуарах Родзянко писал, что вступил в конфликт с Распутиным, потребовал от него ответа, как он посмел быть здесь, на что Распутин вытащил из кармана приглашение и ответил, что его пригласили люди, занимающие более высокое положение, чем председатель Думы. Распутин вел себя нахально, не проявлял никакого уважения к Родзянко и даже пытался его загипнотизировать, но Родзянко не испугался и не поддался чарам Распутина. Он приказал ему немедленно покинуть собор, что он и сделал. Шедший за ним Родзянко видел, как Распутин накинул на плечи дорогую соболиную шубу, сел в ожидавший его автомобиль и уехал^13.

Это один из наиболее часто упоминаемых эпизодов из биографии Распутина, но очень трудно оценить, было ли это в действительности, и если было, то так ли все происходило, как описывает в мемуарах Родзянко. Родзянко доложил об этом генерал-майору Владимиру Джунковскому, товарищу министра внутренних дел, 8 марта, через два дня после произошедшего. Интересно, что либо Джунковский, либо кто-то из его подчиненных толстым синим карандашом написал на документе Родзянко: «Неправда»14. С определенностью можно сказать только одно: в воспоминаниях Родзянко решил показать себя единственным человеком, способным справиться с Распутиным, – действовать решительно, твердо, по-хозяйски. Если бы Николай последовал его примеру, карьере Распутина при дворе пришел бы конец, и монархия была бы спасена^15. Но вряд ли это было возможно при столь слабом монархе, как Николай.

Возможно, Распутину и пришлось уйти из Казанского собора (хотя, скорее всего, нет), но он не собирался молчать о своих чувствах в связи с трехсотлетием. Газета «Дым Отечества» опубликовала интервью с Распутиным, в котором говорил о празднестве и о семье Романовых. Он осуждал тех, кто считал торжества поводом для беспорядков и даже убийства, что доказало бы нестабильность монархии. Распутин говорил, что празднества показывают, как народ любит своего царя и юного наследника. «Он красивый и мудрый, а, главное, у него сильный характер». Болезнь Алексея Распутин назвал «Божьим испытанием и испытанием для народа», но потом добавил, что болезнь эта почти полностью исчезла. Распутин сказал репортеру, что в Алексее «вся наша надежда»16.

Во время празднеств Муня Головина вместе с Распутиным, Николаем и Алексеем побывала в маленьком домике Петра Великого в Летнем саду. Царь и царевич пришли помолиться перед иконой в скромной спальне царя, превращенной в часовню. Когда они преклонили колени и склонили головы в молитве, Распутин шепнул Муне: «Бедный мальчик, что тебе уготовила жизнь!»

Муня спросила: «Григорий Ефимович, неужели будет революция?»

«Почему ты спрашиваешь? Откуда мне знать? – сердито огрызнулся Распутин, глядя на нее с подозрением. – Я лишь малый сей… Если бы я мог это остановить»17. История довольно трогательная, хотя звучит этот рассказ так же фальшиво, как и рассказ Родзянко.

Полиция постоянно следила за Распутиным. Всем агентам, занимавшимся слежкой, выдали такое описание:

«Описание “Русского”

Около 35–40 лет, росту выше среднего, среднего телосложения, тип – русский, волосы: длинные, светло-русые, окладистая борода рыжевато-русого оттенка, средние усы с рыжиной, худое лицо, глаза – впалые; одет в бобровую шапку, как носят священники, пальто – черное с коричневой отделкой, бархатным верхом и бобровым воротником, русские сапоги, высокие, с коричневыми резиновыми галошами».

«Русский» – такое кодовое имя охранка дала Распутину поначалу, но затем Джунковский изменил его на зловещее имя «Темный». Во время празднеств в Петербурге агенты следили за ним ежедневно с девяти утра до семи вечера. Следили и за его знакомыми и помощниками. У каждого было свое кодовое имя: Георгий Сазонов – «Ворона»; Лили Ден – «Галка», Зинаида Манчтет – «Голубка», Акилина Лаптинская – «Сова», Муня Головина – «Птица», Любовь Головина – «Зимняя», Надежда Танеева – «Летняя», Ольга Лохтина – «Ряженая», епископ Варнава – «Монах»18.

Следует отметить, что прозвища любила не только полиция. В переписке императрица называла епископа Варнаву «Сусликом» (Распутин называл его «Мотыльком»), а министров Бориса Штюрмера и Алексея Хвостова – «Стариком» и «Хвостом», или «Толстопузым»19. Княгиня Зинаида Юсупова, мать Феликса, тоже пользовалась в переписке прозвищами: императрицу она называла «Валиде», Распутина – «Книгой», Николашу – «Счастьем». Подобный прием говорит о том, что полиция проверяла значительную часть переписки в стране и в особенности письма людей, занимавших видное положение. Не составляли исключения и члены семьи Романовых. Люди знали, что за ними следят, и из-за этого возникала атмосфера осторожности, секретности и недоверия. Никто, даже императрица, не чувствовал себя защищенным от слежки.

Распутин присоединился к семье Романовых 1 июня в Костроме. В этом городе находится Ипатьевский монастырь, в котором Михаил Романов принял московских бояр, которые в 1613 году сообщили ему, что он избран царем. Один из злейших врагов Распутина, генерал Джунковский, в мемуарах пишет, что он пытался отстранить Распутина от официальных торжеств, но императрица ему помешала. Она настояла на том, чтобы к Распутину был приставлен специальный агент, который обеспечил бы его постоянное пребывание рядом с ней и ее семьей. Джунковский был в ярости и позже попытался отомстить^20. Распутин сопровождал Романовых и во время их триумфального въезда в Москву 6 июня. Это была кульминация торжеств по поводу 300-летия Дома Романовых. Как вспоминала сестра царя, Ксения, Распутин стоял возле Архангельского собора Кремля, где Николай зажигал свечу у гробницы Михаила Романова. Сама она его не видела, но все остальные заметили. «Распутин стоял у входа – все его видели, кроме меня! Распутин снова показывал себя там всем – такое недовольство и протест среди духовенства! Говорят, Маклаков[15] готовит доклад Ники! Как это неудачно – конечно, если бы он был министр, он не осмелился бы демонстрировать себя»21.

В том же году отец Георгий Шавельский, протопресвитер русской армии и флота, пытался поднять проблему Распутина в разговоре с сестрой Николая, Ольгой. «Это мы все знаем, – ответила Ольга. – Это наше семейное горе, которому мы не в силах помочь». Шавельский пытался убедить Ольгу переговорить с императором, но она сказала, что их мать уже сделала это, но ничего не помогло. Шавельский настаивал, что ей обязательно нужно поговорить с Николаем – ведь брат ее очень любит и полностью ей доверяет. «Да я готова, батюшка, говорить, но знаю, что ничего не выйдет. Не умею я говорить. Он скажет одно-два слова и сразу разобьет все мои доводы, а я тогда совсем теряюсь»22.

Распутин встретился с Николаем и Александрой в Царском Селе 14 июня, а затем вновь уехал в Покровское^23. В его отсутствие Алексей и Александра заболели. Вырубова просила, чтобы он молился за них, что он и сделал. Ко двору Распутин вернулся вечером 30 июля. Он провел какое-то время с Александрой и Алексеем, который в тот день повредил руку. Николай записал в дневнике, что, как только появился Распутин, Алексей сразу же почувствовал себя лучше, успокоился и смог заснуть^24. 12 августа Распутин отправил Алексею поздравление с днем рождения: «С днем праздника. Сильным духом и премудрым умом врагам на победу вся и все сердечно любят, временами слезно плачут о здоровии дивного и светлого юноши ц. Ал. Николаевича»25.

34. Нападки, имяславцы и планы убийства

Распутин вернулся в столицу в январе 1913 года, чему была посвящена большая и поразительно позитивная статья в «Дыме Отечества», напечатанная 20 января. В статье «С Григорием Распутиным» репортер Д. Разумовский описывал случайную встречу с Распутиным в купе второго класса в поезде четырьмя днями ранее. Сначала Разумовский не понял, что за человек спокойно и чуть робко сидит рядом с ним: «Длинные волосы шатена, без признаков седины, взлохмаченная борода, которую он перебирал рукой с нервными и несколько запущенными пальцами, и глубокие впалые глаза с сильными морщинами около век – все это напоминало репинский портрет крестьянина-сектанта Сютаева из Твери, того самого Сютаева, проповеди которого так глубоко изменили душу Льва Толстого»[16].

Они беседовали о крестьянстве, об иностранцах и их влиянии на Россию, о русской душе, о православии. Незнакомец произвел глубокое впечатление на Разумовского. Он говорил о превосходстве русского «духа»: «Самый плохой человек у нас, а лучше духом, чем иностранец. У них машина. Вот они чувствуют это и сами идут к нам за духом. Одной машиной не проживешь. Кажется, все хорошо кругом, а в самом человеке у них ничего. Вот что главное». Распутин говорил о важности мира и о том, что Россия не должна ввязываться в войну на Балканах. Он объяснил, что не является сектантом, но осуждает духовенство за «нерадивость и малую красоту в церковном обиходе». Распутин говорил, что слишком многие стараются противостоять злу, но на самом деле нужно всего лишь не противиться добру, а сделать это гораздо труднее: «Я же не говорю: не противься злому, а говорю: не противься добру. Тягость и суета нашей жизни состоит в том, что мы противимся добру и не хотим его признавать. А ты оставь злое совсем в стороне, пусти его мимо, а укрепись около самого себя, и когда сам окрепнешь, тогда осмотрись и помоги совершенствоваться другим. Не настаивай на совершенстве, но помоги – каждый хочет быть чище, радостнее; вот ты ему и помоги». Распутин сказал, что о нем говорят много дурного, но все это неправда. И он не обращает на это внимания, потому что ничего сделать не может. «Слепые света видеть не могут, и Царствие Божие открывается только тем, кто подходит друг к другу как дети. Другой заповеди я не имею и не ношу».

И в завершение разговора он сказал: «А чтобы тебе было ясно, кто я, я скажу: я – Распутин».

Разумовский был потрясен. Перед ним сидел человек, о котором написаны такие ужасные вещи, вокруг которого ходит столько слухов! Невероятно! Рядом с ним сидел человек спокойный, искренний, бесхитростный, с «почти детской улыбкой». И репортеру стало ясно, что отношение к Распутину никак не связано с самим этим человеком, но только со временем: «Этот человек слишком несложен и ясен для того, чтобы приписывать ему игру; он прост и скромен для того, чтобы видеть в нем героя. Он даже не загадка для наших дней, а просто жертва пошлости того жалкого века, когда нет ни героев, ни праведников, а осталась одна червоточина, и когда лошадям, их предкам, их настроению и потомству отводится в миллион раз больше внимания, чем человеческой душе, никому уже не нужной, никого не интересующей и превращаемой в машину».

Разумовский увидел в этом человеке нечто удивительное и замечательное:

«Пожалуй, он единственный, кто верно говорил о том, что восприимчивая и мягкая русская душа, легко увлекающийся и артистический русский дух и мощная и уникальная русская культура, столь далекая от узких практических реалий жизни, открывают новые горизонты жизни, обладают неотразимой притягательностью, и любые попытки других наций поработить нас по самой своей природе ведут к обратному: к нашей духовной победе над ними»1.

Еженедельник «Дым Отечества» был сугубо националистическим изданием. С 1912 года эту газету выпускал Александр Гарязин, предприниматель, публицист и основатель Русского национального клуба и Русского национального союза. Он не был черносотенцем, как Илиодор, но все же утверждал, что русские – это первый и главный народ империи. «Только при торжестве русского самосознания и при главенстве русского народа на имперской территории и на всех ступенях государственной власти возможен спокойный прогресс для сотен народностей, вкрапленных в русскую», – заявлял Гарязин. Он был одним из немногих в России, готовых открыто принять Распутина и публично выступить против его врагов, таких как архиерей Иоанн Восторгов. Гарязин категорически отказывался идти в одном ряду с другими монархистами^2. Действительно ли Разумовский случайно встретился с Распутиным в поезде? Действительно ли у них состоялся такой разговор? Это неизвестно, но и не важно, поскольку самое главное заключалось в том, что влиятельные люди уже готовы были публично поддержать Распутина.

Статья в еженедельнике стала превентивным ударом по врагам Распутина. Говорили, что представители левых партий в Думе снова хотят поднять вопрос о нем. Распутин почувствовал это и отправил раздраженную записку Ольге Лохтиной, обвиняя во всем Илиодора и его царицынских союзников. О планах Думы узнал и Николай. Он приказал министру внутренних дел Маклакову немедленно прекратить подобные действия, а тот передал приказ царя Родзянко, который дал слово, что имя Распутина не упоминалось в Думе, а если кто-нибудь утверждает обратное, то он просто лжет^3.

Противники Распутина нанесли удар в марте. В духовно-религиозном журнале «Отклики на жизнь» появилась статья «Наше время». Автором и издателем журнала был московский священник Владимир Востоков, тот же самый, который три года назад написал целый ряд статей, направленных против Распутина. Весной Востоков встретился с фрейлиной императрицы, княгиней Оболенской. Встреча произошла в московской квартире семейства Тютчевых, потомков великого русского поэта XIX века. Естественно, разговор пошел о Распутине. «Пожалейте царя, – сказал Востоков княгине, – пожалейте Россию, пожалейте все наше будущее! Гоните этого хлыста, бродягу и мошенника из столицы! Отправьте его назад в его деревню без права покидать ее! Вспомните предостережение Божие: “Изгоните нечистого от царя, и престол его спасен будет!”» Оболенская ответила, что она уже пыталась, но ничего не вышло. На следующий день с той же просьбой обратились к премьеру Коковцову, но он сказал, что все попытки бессмысленны, и просто пожал плечами.

Примерно в то же время Востоков узнал, что его журнал был одобрен для духовного просвещения великих княгинь Ольги и Марии. И тогда ему в голову пришла идея. Почему бы не обратиться прямо к царской семье со страниц «Откликов на жизнь»? Статья «Наше время» являлась аллегорией. Автор описывал прекрасное, богатое русское поместье, где живет добрый, но наивный помещик со своей женой. Помещик настолько доверчив, что всякие бесчестные люди откровенно пользуются им, а жена помещика подпадает под очарование некоего бродяги, который оказывается хлыстом. Обманщик соблазняет всех служанок. В местном трактире он похваляется своей силой, пьет и пляшет. Верные слуги помещика пытаются открыть ему глаза на истинную натуру этого человека, но он слишком наивен, слишком пассивен, слишком слаб, чтобы действовать. Кроме того, он не хочет огорчать свою жену, отослав человека, который ей так нравится. Со временем все добрые и честные люди покидают поместье, а их места занимают злодеи и обманщики. Люди совестливые уезжают, остаются только слабые трусы и льстецы, но и их дни сочтены. Страдающие простые люди теряют терпение и начинают требовать ответа от помещика. Их мир строится на древних истинах. «Почему же этот мошенник приобрел власть? – спрашивал автор статьи. – Мы заблудились, и вместе с нами погибает наше поместье».

Смысл статьи Востокова был очевиден. За такую наглость Востоков был наказан. 1 мая обер-прокурор Саблер убедил Синод подвергнуть журнал официальным церковным санкциям. Отныне все номера журнала подвергались предварительной цензуре, а Востокова перевели из московского прихода. Прихожане пришли в ярость. Они обратились за помощью к Элле, которая всегда поддерживала Востокова. Элла пообещала сделать все, что будет в ее силах. 11 мая в Москве она переговорила с Саблером и передала ему прошение о том, чтобы Востоков остался в Москве. Но в просьбе было отказано. В том же месяце через Москву проезжал император. Группа видных священнослужителей подала ему аналогичное прошение. Николай прочел документ и передал его Саблеру со словами: «Скажите просителям, что отец Востоков затронул в своем журнале мою семейную жизнь». Прошение вновь было отклонено. В августе было принято решение перевести Востокова в Коломну, близ Москвы. 1 сентября Востоков отправился в путь пешком. Его сопровождали сторонники и прихожане. С разрешения московского митрополита Макария (Михаила Невского) прихожане вручили Востокову большой золотой наперсный крест с надписью «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Сентябрь 1913». Смысл надписи был очевиден. Но это были не просто слова – даже само дарение креста было актом неповиновения: священники могли носить золотые наперсные кресты только с позволения Святейшего синода, какового, естественно, в данном случае не имелось. Когда Макария спросил и об этом, престарелый, но хитроумный иерарх ответил, что он позволил сторонникам Востокова подарить крест, но никогда не говорил, что Востокову можно его носить^4.

Этим поступком Макарий явно показал, что его симпатии на стороне врагов Распутина, но в глазах многих он являлся одним из вернейших его союзников. Говорили, что свое назначение в ноябре 1912 года он получил благодаря влиянию Распутина. Слухи эти ходили несмотря на то, что Макарий никогда не встречался с Распутиным. Единственный грех Макария заключался в том, что он получил от Распутина поздравительную телеграмму. Для многих этого оказалось достаточно, чтобы записать митрополита в ряды сторонников Распутина. И Макарию так никогда и не удалось смыть это пятно: вскоре после Февральской революции во время охоты на ведьм он лишился своего поста из-за чисто мифических связей с Распутиным^5.

В разгар скандала с Востоковым газета «Дым Отечества» продолжала защищать Распутина. В возвышенных тонах описывалось его посещение воспитательного дома в мае. Автор статьи приводил слова Распутина о воспитанниках дома: что «Сила народная и красота духовная в них […] В них нет греха»6. Монархист Василий Скворцов на страницах «Колокола» утверждал (надо сказать, бездоказательно), что газету Гарязина тайно финансируют граф Витте и франкмасоны, а статья дает возможность Распутину упрочить свое влияние при дворе и среди высших чиновников правительства^7.

Скандалы в прессе не прекращались ни весной, ни летом. 3 июля в «Дыме Отечества» была опубликована еще одна большая статья в защиту Распутина. Автором был Алексей Филиппов. Он изучал юриспруденцию в Московском университете и публиковался в ряде периодических изданий («Черноморское побережье», «Русский обозреватель»). Со временем он начал сотрудничать с газетой Гарязина. В 1913 году Филиппов переехал в Петербург, заинтересовался финансовыми вопросами и создал газету «Деньги». В то время его репутация была весьма шаткой. Он собирал компромат на банки и другие финансовые институты, а затем «продавал» им информацию за солидное вознаграждение. Банки сами решали, платить или подождать и понять, выполнит ли он свои угрозы. Позже он женился на сестре Феликса Дзержинского, будущего начальника зловещей ЧК^8. В 1912 году он впервые встретился с Распутиным в поезде, едущем из Москвы. Его сразу же поразила «глубокая вера в русский народ и разумное, не холопское отношение к самодержавной власти… причем он стоял за единение царя с народом без посредства бюрократии»9. В последующие годы пути Распутина и Филиппова еще не раз пересекутся.

Филиппов считал, что основная проблема заключается в том, что многие считают Распутина «вершителем судеб на самом верху». Но подобные разговоры в газетах и среди «романтиков» Думы были всего лишь «фантазиями», которые служили рекламой для того, против кого они были обращены. Филиппов утверждал, что истина гораздо более прозаична. Распутин был всего лишь «обыкновенным русским мужиком», хотя и «экзальтированно-умным, чистоплотно-чистым, заботливо-трудолюбивым… не порывающим своей связи с простым народом». Именно это делало его «сильным в народе и в сферах, которые близки народу или дорожат им». В этом и заключена причина столь значительного интереса к этому человеку. Распутин воплощает в себе «повышенную чуткость и культуру доброго старого времени, которое давало нам крестьянина, по тонкости восприятий равного барам».

Филиппов отмечал, что в эти дни мы слышим лишь пересуды, наполненные «грязью, завистью, сплетнями и интригами», столь характерными для современного русского общества и, в частности, для духовенства. Многие представляют привлекательность Распутина исключительно как «религиозно-сексуальную». Возвышение этого человека объясняют самыми грязными причинами. Ему приписывают (совершенно безосновательно) перевод Феофана, падение Гермогена и заключение Илиодора. Тем самым люди не только преувеличивают влияние Распутина, но и делают более значительные и серьезные выводы относительно всей России:

«Нужно им помнить, что, проводя подобные сведения в публику, они делают плохое дело: можно подумать, что в России нет уже ни законности, ни здравого смысла, ни примитивной честности. Но неужели гг. Милюковы[17], посвящая свои речи Распутину, не замечают, что они доходят до признания собственного ничтожества, а газеты, подобно «Вечернему времени», представляются орудием усиленной рекламы Распутина, человека в действительности скромного и довольно ограниченного в своем влиянии и могуществе. Вся сила его заключается в вере и благотворении да христианских подвигах добродетели, не показной, не крикливой, но такой, которая, очевидно, является редкостью для критикующих этого человека деятелей нашего времени».

Через шесть дней газета опубликовала письмо некоего А. К. Гаврилова, который утверждал, что знал Распутина в течение двух лет. Письмо было адресовано редакторам «Петербургского курьера», «Киевской мысли», «Русского слова», «Дня» и «Новой связи». Автор критиковал их за попытки представить Распутина неким «колдуном». Вторя Филиппову, Гаврилов осуждал многочисленные статьи, в которых в ложном свете изображался характер Распутина и его влияние. Прессу и политиканов, подобных Милюкову и Гучкову, автор сурово осуждал.

«Вполне понятно, куда направляются все эти подлые выстрелы, доказывающие всесилие Распутина. Но кроме того, что подобный способ нападок нравственно непорядочен и сводится к дешевой храбрости показать кулак в кармане, он, во всяком случае, наивен и рассчитан только на легковерие широких темных масс. Последним, разумеется, нетрудно внушить басню о влиянии Распутина: в воображении обывателей правительство рисуется не громадной, стихийной самодовлеющей, а случайно собравшейся небольшой компанией людей, на которых легко возможно воздействовать всякому ничтожеству в любом деле и по любым мотивам. И таким путем получается то, что, сосредотачивая весь фокус общественного внимания на одном лице, оставляют в тени действительных виновников российских непорядков».

Редакторы «Дыма Отечества» снабдили письмо Гаврилова собственным комментарием, где говорили о том, что распространение подобных ужасающих слухов позорит Святейший синод, Русскую православную церковь и правительство. Рассуждения о всемогущем Распутине, под зловещим влиянием которого действуют все эти институты, льют воду на «антигосударственную мельницу».

Судя по всему, Распутин не собирался обращать внимания на развязанную против него кампанию. «Меня как поносили, чего только не писали обо мне, и врагов у меня все-таки нет; кто не знает меня, тот враг, – говорил Распутин Разумовскому. – Никому ничего худого не делаю, ни на кого не питаю злобы и весь на виду. Вот, как облака, проходит и злоба на меня, я не боюсь ее». Дочь Распутина Матрена часто спрашивала отца о нападках в прессе. Она спрашивала, почему отец не отвечает. А он всегда отвечал ей так: «Я знаю, кто я есть. И знают те, кто близок мне. А с остальными мы разберемся в следующей жизни»10. Но журналисты утверждали, что Распутин внимательно следит за всем, что о нем пишут в прессе, и заставляет Акилину Лаптинскую вырезать и складывать все статьи о нем, бормоча, что когда-нибудь отомстит всем своим злопыхателям^11. Газета «Вечернее время» в мае 1914 года опубликовала статью о Распутине, в которой приводились его собственные слова:

«Чего от меня хотят? Неужели не хотят понять, что я маленькая мушка и что мне ничего ни от кого не надо… Неужели не о чем больше писать и говорить, как обо мне… Каждый шаг мой обсуждают… все перевирают… Видно, кому-то очень нужно меня во что бы то ни стало таскать по свету и зубоскалить… Говорю тебе, никого не трогаю… Делаю свое маленькое дело, как умею… как понимаю… То меня хвалят… то ругают… только не хотят оставить в покое… Со всех сторон только и занимаются мною…»

Споры о том, следует или нет публично обсуждать Распутина, не стихали даже после его смерти. В последние годы правления Романовых постоянно велись споры о том, следует ли осудить Распутина или просто замолчать. В июне 1914 года некий М. Любимов написал большую статью «Злобы дня», которая была опубликована в газете «Голос Москвы». Он утверждал, что Распутина следует осудить, что не стоит бояться, что подобные разговоры будут способствовать его рекламе. Он писал, что Распутин не нуждается в рекламе, поскольку он никогда не стремился к народной поддержке, как Илиодор. Ему достаточно было нескольких влиятельных людей, занимавших высокие должности. И поэтому его следует заклеймить как «авантюриста», а вместе с ним и тех, кто поддался очарованию слов этого «лжесвятого». «Может ли Россия и дальше молчать об этом скандале? – задавался вопросом Любимов и сам отвечал: – Нет!»

«Об этом нужно кричать денно и нощно, кричать на каждом углу и указывать на этого “старца”, который проник в другие апартаменты и устроился там с исключительной фамильярностью.

Никакой Илиодор не мог причинить столько зла и столько несчастий, как этот “смиренный старец” во время своих странствий по России […]

Распутин со всем своим “умом” – это страшная язва, поразившая наш больной социальный организм. […] Рекламировать его? В этом и заключается величайшая трагедия: мы слишком поздно заметили эту постыдную фигуру и слишком поздно начали говорить о нем»12.

Шум, поднявшийся вокруг Распутина той весной и летом, был связан со скандалом вокруг группы русских монахов из Пантелеймонова монастыря на Афоне. Причиной этого скандала послужила книга старца Илариона «На горах Кавказа», опубликованная в 1907 году. В ней он описывал редчайший духовный опыт, связанный с именем Иисуса Христа. Иларион утверждал, что имя Спасителя – это не просто слово, но нечто большое: в самом имени заключен «Сам Спаситель». Иларион писал: «Имя Божие есть сам Бог – со всеми Его бесконечными совершенствами, качествами и свойствами»13.

К этом открытию Иларион пришел не с помощью официального религиозного образования (которого он никогда не получал), не через тщательное изучение или исследование (он никогда не изучал никаких научных трудов), но через собственный опыт, и этот факт сыграл важнейшую роль в грядущем кризисе. Его книга была переиздана в 1912 году и приобрела большую популярность в религиозных кругах. Сторонниками Илариона были Феофан, Вениамин, философ Алексей Лосев, богословы Сергей Булгаков и Михаил Новоселов и даже сестра императрицы, Элла. Последователей Илариона на Афоне стали называть имяславцами (или имябожцами).

«Афонская смута», как стали называть этот кризис, разгорелся после ожесточенных нападок архиепископа Антония (Храповицкого) на имяславцев на страницах «Русского монаха» в 1912 году – в том же самом, когда была переиздана книга Илариона. К Антонию вскоре присоединились другие иерархи Церкви, в том числе члены Святейшего синода и константинопольский патриарх Михаил III. Этих противников новой, по их утверждению, ереси стали называть имяборцами. Конфликт разгорелся нешуточный. Чтобы выразить свое презрение к имяславцам, архиепископ Финляндский и Выборгский Сергий (Иван Страгородский, впоследствии патриарх всея Руси при Сталине), написал слово «Бог» на листке бумаги, а затем растоптал его. Имяславцев на Афоне возглавил бывший гвардейский офицер, впоследствии принявший монашество, Антоний (Булатович). Отказаться от своих убеждений они категорически отказались и продолжали их пропагандировать. Русская православная церковь начала кампанию запугивания. В мае 1913 года Синод объявил учение имяславцев «богохульным и еретическим» и приказал всем его последователям отказаться от своих убеждений и практики и смиренно покориться главе Церкви.

Когда стало ясно, что покоряться имяславцы не собираются, иерархи Церкви обратились за поддержкой к Николаю. В мае 1913 года было решено направить на Афон архиепископа Никона (Рождественского), бывшего архиепископа Вологодского, члена Синода и Государственного совета. Никон должен был положить конец новой ереси. 11 июня в сопровождении более ста солдат и офицеров русского флота Никон прибыл в монастырь. Под угрозой оружия монахи были вынуждены письменно признать себя верными членами Русской православной церкви или назвать себя еретиками-сектантами имяславцами. Открытого признания своих убеждений было недостаточно. Солдаты вывели всех имяславцев – 833 человека, более половины русских монахов на Афоне – из монастыря и погрузили их на военный корабль «Херсон», который доставил их в Россию. В ходе этого процесса двадцать пять монахов были ранены.

Официальная церковная пресса представляла это событие как великую победу над ересью. Последователей учения Илариона заклеймили как «революционеров и сектантов»14. Судьба их была печальна. Солдаты жестоко загнали их на «Херсон», но когда 26 июля корабль прибыл в Одессу, монахам пришлось еще хуже. Их разбили на группы, некоторых заключили в тюрьмы, других отправили в далекие монастыри. Многим пришлось подписать унизительные документы с отречением от своей веры. Некоторым было даже отказано в соборовании перед смертью^15.

30 июля обер-прокурор Синода Саблер встретился с Николаем, чтобы сообщить ему об успешном завершении «афонской смуты». В тот же вечер Николай и Александра принимали у себя Распутина. Похоже, что Распутин вступился за имяславцев и осудил принятые в их отношении суровые меры. Об этом нам известно из многих источников. В 1917 году директор департамента полиции Степан Белецкий заявил Комиссии, что Распутин искренне поддерживал монахов «из совершенно бескорыстных убеждений». Распутин говорил Белецкому о своих симпатиях к имяславцам и о своих встречах с монахами русских монастырей, которые тоже разделяют их убеждения^16. И Распутин был не одинок. Даже его враги, такие, как Феофан, Гермоген и Михаил Новоселов, поддерживали афонских монахов. Пресса не знала, как оценивать такой странный союз. Журналисты утверждали, что все разговоры о том, что Феофан поддерживает имяславцев, – это ложь, распускаемая сторонниками Распутина с целью повредить репутации почтенного священнослужителя^17. Бывший священник, прогрессивный журналист и близкий друг митрополита Санкт-Петербурга Владимира (Богоявленского), Михаил Заозерский в ноябре 1912 года в газете «Вечернее время» заявил, что весь скандал был инспирирован Распутиным с одной целью – уничтожить Феофана^18. Заявление было беспочвенным, но многие ему поверили. К этому времени в России многие считали, что Распутин действительно обладает столь великой и злобной силой.

Распутин же поддерживал имяславцев по целому ряду причин, а не только из симпатии к их убеждениям. В публичных выступлениях Антоний (Храповицкий) сравнивал их с хлыстами, утверждал, что они представляют такую же смертельную опасность для религиозной и социальной жизни России, как и самый известный сектант, Распутин. Антоний был ярым врагом Распутина, поэтому Распутин мог поддержать имяславцев из соображений о том, что «враг моего врага – мой друг». Могли у него быть и сугубо личные соображения. Среди монахов, вывезенных с Афона, был его друг по годам странствий Дмитрий Печеркин. Из Афона Печеркин приехал в Покровское, к Распутину. Он наверняка рассказывал, что пришлось претерпеть монахам от рук религиозных и светских властей^19. И, наконец, Распутин всегда был склонен к поддержке слабых и угнетаемых, противостоя сильным и могущественным – что в церкви, что в государстве. Он встал на сторону бедных, искренне верующих, преследуемых, угнетаемых, заключаемых в тюрьмы и изгоняемых за свои убеждения. Ему было отлично известно, что значит страдать за убеждения, быть изгоняемым церковью, считаться еретиком и опасным сектантом.

Распутин не забыл о страданиях имяславцев. Он добился для них аудиенции у императора. 26 февраля 1914 года Николай принял нескольких монахов, выслушал их рассказ об изгнании из монастыря и даже даровал им честь встречи с цесаревичем. В то же время Николай, по-видимому, под влиянием Распутина, дистанцировался от жесткой позиции Синода, который в том месяце отдал двадцать бывших монахов под суд. Во время празднования Пасхи, 30 апреля, Николай попытался положить конец конфликту. Он обратился к Синоду с просьбой проявить христианское милосердие, отменить суровые приговоры, восстановить монахов в монашеском чине и позволить им вернуться к служению. Некоторые члены Синода увидели в прощении имяславцев повторение капитуляции перед Илиодором тремя годами ранее. Обращение императора вызвало у Синода раздражение и привело к еще большему углублению пропасти между церковью и троном^20.

Естественно, пресса не преминула связать эти события с именем Распутина. 14 июля 1914 года газета «Русское слово» опубликовала слова, сказанные якобы им по поводу конфликта с имяславцами:

«Грех, конечно, что они шум подняли. Нужно было про себя молиться, а они – шуметь. Отец Мисаил [игумен Афонского монастыря, Михаил Сапегин] приехал и говорит им: распишись, распишись! Это в духовных-то делах “распишись”? Это как же в вере-то распишись? Это тебе Афон, а не министерство. А они им – распишись, распишись! Я и Владимиру Карловичу [Саблеру] сказал, что это – грех! И кому нужно, всем сказал, что так нельзя. Ну и поняли, что я – прав. А он – “распишись”!»21

В газете говорилось также: «Хорошо известно, что Распутин сыграл самую решающую роль в деле “имяславцев”. Будучи подробно информированным об афонской эпопее Гарязиным, издателем “Дыма Отечества”, Распутин предпринял энергичные усилия к тому, чтобы облегчить судьбу многих монахов с Афона. После его вмешательства в дело “имяславцев” репрессии были прекращены»22. Тут журналисты не ошибались: Распутин выступил в защиту малого религиозного меньшинства, но пресса не увидела в этом ничего благородного. Напротив, его действия представлялись как вмешательство хлыста в серьезные религиозные дела.

Хотя начало Первой мировой войны отодвинуло «афонскую смуту» на второй план, скандал не прекратился. Эта проблема оставалась открытой раной Церкви. Распутин не забыл про монахов и продолжал заступаться за них перед Александрой. Императрица разделяла его мнение о том, что с монахами поступили несправедливо. Спустя какое-то время, когда разразился скандал с канонизацией Иоанна Максимовича Тобольского, Александра сурово выступила против Никона (и против канонизации Максимовича), припомнив его постыдную роль в деле имяславцев и назвав его «злодеем с Афона». 28 сентября 1916 года она писала Николаю о том, что Распутин просил ее заступиться перед новым обер-прокурором Синода Николаем Раевым за бедных монахов с Афона, которым по-прежнему запрещено служение и причастие^23.

Неизвестно, говорила ли Александра с Раевым об имяславцах, но то, что эта проблема еще более ухудшила отношения между престолом и Церковью и создала раскол в рядах иерархов Церкви, сомнений не вызывает. К этому времени священнослужителей, которые нейтрально бы относились к Распутину, уже не осталось. Приходилось выбирать сторону – быть сторонником Распутина или его противником. В церкви возникло ощущение кризиса. Противники Распутина считали, что церковь оказывается под его полным контролем. Многие полагали, что вся церковь полностью деградировала и утратила независимость и истинно христианский дух^24. Синод, со своей стороны, винил в расколе других. Главную проблему он видел в прессе. В 1910 году один из членов Синода говорил о том, что рост количества сект и появление «лжеучителей вроде Распутина-Новых» – это исключительно вина прессы. Журналисты, по его словам, слишком много пишут о Церкви, предпочитая сосредоточиваться только на негативной стороне: «Такая противорелигиозная агитация привела к тому, что слабые в вере стали колебаться и прислушиваться к учению сектантов и лжеучителей»25.

Если с причиной соглашались не все, то с углублением в России кризиса веры – в Церкви, государстве и самой религии – были согласны все.

В сентябре Распутин отправился в Крым, где пробыл до середины октября. Как писала газета «Южные ведомости», он приехал с одним лишь небольшим чемоданом и занял в гостинице «Ялта» комфортабельный номер с балконом и видом на море за пять рублей в день. В Крыму Распутин вел жизнь тихую, встречался только с друзьями и сторонниками из высшего общества. С обслуживающим персоналом обращался мягко и с добротой – не скупился на чаевые. Спать он ложился рано, а днем гулял по городу. Иногда Распутина видели в автомобиле – он ездил в Ливадию, где встречался с царской семьей^26. Несмотря на разговоры о том, что в Крыму Распутин был «мрачным и угнетенным», газета заверяла своих читателей, что «старец все время находился в хорошем расположении духа и казался веселым и жизнерадостным»27.

Если Распутин и был мрачен, то у него были к этому веские основания, причем не только прошлогодняя кампания против него в прессе. В Ялте его ожидала еще большая опасность. Градоначальником Ялты был Иван Думбадзе, жесткий, решительный человек, ярый черносотенец и злейший враг Распутина. Думбадзе уже думал, что можно сделать с Распутиным, и делился своими мыслями с другом, генералом Евгением Богдановичем, имевшим на него значительное влияние. В феврале 1912 года Богданович собрал десятки депутатов Думы, членов Государственного совета, градоначальников и дворян. Лев Тихомиров назвал это собрание «Генеральными штатами», подобно сословно-дворянскому собранию во Франции 1789 года накануне революции. Собравшимся предстояло дать ответ на единственный вопрос: что можно сделать, чтобы физически устранить Распутина? Собравшиеся в доме Богдановича ушам своим не верили. Неужели генерал говорит о реальном убийстве? Его вопрос остался без ответа. Вскоре после этого Богданович встретился с Думбадзе. Разговор зашел о Распутине, и Думбадзе сказал, что, если Распутин осмелится показаться в Ялте, он лично утопит его в Черном море. Богданович пришел в восторг, хотя вынужден был признать, что сделать это будет нелегко^28.

Белецкий писал, что после приезда Распутина в Ялту получил от Думбадзе зашифрованную телеграмму с пометкой «лично»: «Разрешите мне избавиться от Распутина во время его переезда на катере из Севастополя в Ялту». Шокированный Белецкий немедленно передал телеграмму своему начальнику, министру внутренних дел Николаю Маклакову, а затем по секретной линии позвонил министру, чтобы спросить, следует ли отвечать Думбадзе. Маклаков сказал, что отвечать не следует и он сам во всем разберется. Впрочем, Белецкий так и не узнал, сдержал ли Маклаков свое слово. В мемуарах Белецкий писал, что Маклаков хорошо ладил с Распутиным, так что, скорее всего, он поставил Думбадзе на место. (В июне того же года Маклаков прекратил полицейскую слежку за Распутиным и отозвал всех агентов, направленных в Тобольскую губернию, в Петербург. Причины этого поступка неясны, хотя вполне возможно, что это было сделано по приказу царя^29.)

Как бы то ни было, Распутин (в сопровождении множества агентов полиции) добрался до Ялты без происшествий. Через несколько лет, когда Белецкий был отстранен от руководства полицией из-за более серьезного заговора с целью устранения Распутина, он рассказал о плане Думбадзе полковнику Троцкому. Троцкий сказал Белецкому, что Думбадзе никогда не упоминал о намерении утопить Распутина, но предлагал другие варианты – например, заманить Распутина в небольшой замок на скале и столкнуть его в море или подстроить нападение мнимых разбойников. Впрочем, все эти разговоры, по мнению Троцкого, были лишь «планами фантастического характера»30. Стоит отметить, что Николай очень высоко оценивал Думбадзе и хорошо к нему относился. Милость императора мало что значила для генерал-губернатора, который был убежден в том, что ради защиты монархии можно поступиться личными чувствами царя и убить его подданного, с которым у царской семьи сложились чрезвычайно теплые отношения,

В конце концов во время пребывания в Ялте ничего плохого с Распутиным не случилось. 25 октября он вернулся в Петербург^31. Он остановился в роскошной квартире отставного генерал-майора Алексея Веретенникова и его жены Веры на престижном Английском проспекте. Дом Веретенниковых стал приютом Распутина вплоть до апреля 1914 года^32. Еще весной Распутин, как и в прежние годы, довольствовался скромной маленькой комнаткой. Знаменитый борец Иван Заикин («Король железа») бывал у него. Жилище Распутина он описал в «Раннем утре»: в комнате не было ничего, кроме стола, стула и постели. В углу висело несколько икон и портрет царя Александра II, перед которым всегда горела маленькая лампада. «Распутин живет просто», – писал Заикин^33. Газета «Столичная молва» в августе напечатала статью (сомнительной достоверности) о том, что Распутин устроил в квартире на Каменноостровском проспекте настоящую «штаб-квартиру». Желая усилить свое влияние, он практически каждый день устраивал там собрания, которые посещали «шикарные дамы», и огромная толпа у дверей ожидала своей очереди, чтобы встретиться со старцем: «К подъезду дома подлетают рысаки, подкатывают автомобили с шикарными дамами, бегут девицы, плетутся старушки, и вся толпа, словно на Шаляпина, становится в очередь у дверей квартиры “старца”»34.

К ноябрю Распутин вернулся в Покровское. Вырубова писала ему о том, что у Алексея снова болит нога, и просила помолиться за мальчика. Распутин ответил самому цесаревичу: «Дорогой мой Маленький! Посмотри-ка на Боженьку, какие у него раночки. Он одно время терпел, а потом стал так силен и всемогущий – так и ты, дорогой, так и ты будешь весел, и будем вместе жить и погостить. Скоро увидимся»35.

13 января Распутин вернулся в Петербург в сопровождении репортеров и агентов полиции. Журналисты писали об огромных толпах, приветствовавших Распутина по дороге, что полиция категорически опровергала. Однако Евгений Флоринский, начальник Пермского губернского жандармского управления, в тайном докладе Белецкому сообщал, что в Перми к Распутину присоединился Николай Ордовский-Танаевский, управляющий Казенной палатой, и они поехали вместе в купе Распутина. Флоринский не знал, что ранее Ордовский получил тайный приказ отправиться в Тобольск по делу Распутина, уделив особое внимание его отношениям с женскими монастырями в Тобольске и Екатеринбурге. В своих воспоминаниях Ордовский писал, что приказ исходил от правых депутатов Думы. Затем он получил еще одно официальное поручение о расследовании действий Распутина. Естественно, что он не выявил ничего негативного, на чем поручение и закончилось^36. Флоринский считал, что Ордовский просто пытался выслужиться перед Распутиным, считая, что тот может помочь ему стать губернатором Тобольска. Сплетни имели под собой основания – в ноябре 1915 года Ордовский-Танаевский действительно был назначен губернатором. Многие полагали, причем небезосновательно, что пост он получил благодаря помощи Распутина^37.

35. На краю пропасти

«Вечером имел отраду видеть Григория. Так было тихо и спокойно», – записал в дневнике Николай 15 января 1914 года. Распутин вернулся в Царское Село вечером 2 февраля. Вместе с царской семьей он сидел за столом, пил чай и беседовал. В придворном журнале, где визиты Распутина почти никогда не отмечались, было записано, что 18 февраля в 22.30 Александра приняла «странника Роспутина [sic]»1. Об этом визите стоит упомянуть не только потому, что он был зафиксирован официально. Распутин прибыл во дворец очень поздно и встречался с императрицей наедине, без присутствия Николая. Неудивительно, что подобные визиты порождали подозрения и давали пищу для пересудов. 20 февраля Распутин вернулся во дворец, чтобы присутствовать на вечерней службе вместе с царственной четой.

12 февраля Коковцов был освобожден от должности премьер-министра и министра финансов. Распутин в это время находился в Петербурге, и это давало основания предположить, что за отставкой Коковцова стоит именно он. Сергей Витте заявил об этом репортеру немецкой газеты Vossische Zeitung, и статья была перепечатана в российских газетах^2. Через день после отставки Коковцова австрийский посол писал, что в Санкт-Петербурге об этом говорят все, осуждая то, каким образом все это было проделано. В Яхт-клубе посол слышал, как один из великих князей сказал: «Его выгнали, как слугу». О Распутине посол не упоминал, но характеризовал отставку премьера, как «триумф крайне правых партий и тайной придворной камарильи, в которой главенствуют женщины». Совершенно понятно, кого он имел в виду: Александру и Вырубову. Дипломатическая депеша завершалась мрачным предсказанием: с уходом Коковцова позиция «ястребов» значительно упрочится: «Пламя клокочет под относительно спокойной поверхностью. Одно неловкое движение – и вспыхнет пожар»3. Посол даже не понимал в тот момент, насколько он был прав.

В мемуарах Коковцов писал, что после беседы с императором о Распутине в 1910 году его отставка была всего лишь вопросом времени. Насколько ему было известно, Распутин никогда не требовал его отставки. Нет никаких свидетельств подобного. Скорее всего, судьба премьера была решена тем, что Коковцов не смог сдержать обсуждения Распутина в прессе и Думе, чего от него ожидала Александра. Но этого не смог бы сделать никто. И все же императрица сочла, что Коковцов просто пренебрег ее желанием и из слуги царя превратился в оружие в руках его врагов. Единственным выходом в такой ситуации была отставка^4.

И таких историй было множество. Так, например, 9 января в газете «День» была опубликована короткая статья, описывающая происшествие в Казанском соборе Петербурга двумя днями ранее: Распутин сильно ударил женщину по лицу, когда та подошла, чтобы поцеловать ему руку. Его поведение было настолько ужасным, что все женщины в соборе закричали и убежали^5. Охранка немедленно произвела расследование и выяснила, что вся история оказалась чистым вымыслом^6. Такие газеты, как «День», не особо утруждались проверкой фактов: имя Распутина помогало продавать тиражи, поэтому репортеры были готовы писать о нем что угодно. Александра это знала и справедливо желала прекратить подобное. Впрочем, ей это так и не удалось.

25 февраля журналисты сообщили, что Распутин уехал из Петербурга в Москву, а оттуда надолго отправится в Сибирь^7. О переездах Распутина газеты сообщали так же, как и о перемещениях самого царя. 9 марта Распутин вернулся в столицу со своим отцом, Ефимом – это был его единственный визит в Петербург. Ефим провел в столице менее двух недель, но этого времени хватило, чтобы сфотографироваться вместе с сыном и его поклонниками^8. Недовольство Ефима написано у него на лице. Ему не понравились шум, грязь и толпы народа в большом городе. Он дождаться не мог, когда вернется домой. Распутин отвез отца обратно в Покровское и пробыл там с семьей до Пасхи^9.

Еще до отъезда Распутина из Петербурга в прессе началась новая волна нападок. Первый выстрел сделал Андрей, епископ Уфимский (князь Александр Ухтомский), выступивший на страницах «Зари». Отвергая доминировавшее в правых кругах мнение о том, что Россия находится под угрозой западных влияний, Андрей утверждал, что истинная опасность угрожает изнутри и исходит от самых примитивных представителей русского народа. Россия вступила в новую эру, писал он, в эру «лжепророков и пророчеств», в эру, которая характеризуется разложением народа, даже если правители страны, попавшие под «гипноз» подобных опасных людей, такового разложения не признают. Слепые ведут слепых прямо к «пропасти», предупреждал епископ. Самого недавнего из таких лжепророков епископ Андрей называл «Предателем». Он ни разу не назвал его по имени, но в этом и не было нужды: все знали, о ком идет речь. Епископ Андрей писал, что давно знал этого человека (с приезда Распутина в Казань). Он называл его «преступником», волком в овечьей шкуре и «настоящим шарлатаном». Этот «господин Предатель» предлагал епископу высокий пост, если тот просто правильно ответит на один простой вопрос: «Веришь ли ты в меня?» Андрей отвечать отказался. Епископ предрекал, что Россия стоит на грани «духовной катастрофы», и никто не избегнет кары. Грядущая «темная эпоха» оставит свой след на страницах истории, и остается лишь молиться, чтобы она продлилась не слишком долго^10.

Статья епископа Андрея произвела эффект разорвавшейся бомбы, особенно в высших церковных кругах. Ее перепечатали и прокомментировали во многих газетах. На случай, если кто-то не поймет, о ком идет речь, газеты называли «господина Предателя» по имени – Распутиным. Одна из газет предполагала, что после подобных нападок карьера епископа Андрея закончится^11. Распутин его уничтожит. Но ничего такого не случилось – Андрей оставался епископом Уфы до 1921 года и стал жертвой сталинского террора в 1937 году. Распутин же никогда не выступал против Андрея, хотя в «Воскресной вечерней газете» в середине марта писали, что Распутин готовится к выпуску собственного еженедельника «Жизнь русского человека», что можно расценивать как подготовку к ответу своим врагам в печати^12. Кампания против Распутина продолжалась весь март и апрель. Слух о том, что Распутин стал священником, был забыт, но затем вновь поднят на щит в качестве доказательства продажности Церкви. Ходили слухи, что Распутин развелся с женой, и влиятельные друзья активно помогают ему получить чин епископа^13.

Дума подняла этот вопрос в апреле. Отец Федор Филоненко заговорил о печальном состоянии Церкви, находящейся под сильнейшим влиянием «некоторых проходимцев» из секты хлыстов, которых называют «старцами». (Голос из зала: «Распутин!») Следом выступил лидер партии кадетов Павел Милюков. Он повторил сплетню о том, что Распутин стал священником, словно это общеизвестный факт. А затем он достал пресловутое письмо Илиодора 1912 года, помахал им, сказал, что ему не разрешено читать его, но все же решил зачитать. Милюков сказал, что Саблер – «марионетка Распутина», что он получил свой пост благодаря Распутину. Милюков пошел дальше Филоненко, заявив, что не только Церковь, но и все государство находится под пятой «проходимца» Распутина^14. Затем на трибуну поднялся князь Серафим Мансырев. Он сказал, что Распутин приобрел такую власть, что «терроризирует» всех, кто осмеливается критиковать действия Церкви и ее администрации. Церковные иерархи простерлись перед «этой личностью», и «наши несчастные барыни из великосветского общества» чуть ли не молятся на него, словно он какой-то бог. «Дальше идти нельзя», – заявил Мансырев. Его выступление было встречено громом аплодисментов^15.

Все эти выступления печатались в газетах, и нападки Думы были хорошо известны всей стране. «Газеты полны описанием скандального заседания Гос. думы при обсуждении церковного бюджета», – писал в дневнике Лев Тихомиров 12 мая 1914 года.

«Злополучный Саблер был поражен протестами против его церковной политики с ярыми упоминаниями о Распутине. […] Вообще скандал невероятный… […] Я думаю, что история Распутина уже непоправима. Без сомнения, этот негодяй сам распускал безмерно преувеличенные слухи о своем влиянии. Разумеется, все враги престола с радостью эксплуатируют это страшное орудие…»16

Стоит отметить, что пресса подхватила ряд таких обвинений. «Петербургский курьер» повторил слухи о том, что Распутин развелся с женой и стал священником, а 20 мая напечатал статью, в которой утверждалось, что газета получила из Сибири убедительные доказательства ложности подобных заявлений^17. Впрочем, опровержения никакого действия не возымели. Сплетня была слишком хороша, чтобы в нее верить.

Наконец, в мае внимание общества привлекла новая история о Распутине. В очередной статье сообщалось, что Распутин добивался принятия его дочери Матрены в Смольный институт благородных девиц, престижное учебное заведение для дворянских дочерей, созданное еще при Екатерине Великой. Начальница института, княгиня Елена Ливен, заявила «Петербургскому курьеру», что это всего лишь сплетни, что в Смольный институт ни при каких обстоятельствах не может быть принята дочь простолюдина, тем более такого человека, как Григорий Распутин^18. Княгиня Ливен была преисполнена решимости защитить репутацию своего института, даже если царь не хочет защищать репутацию престола.

Примерно в то же время начальница казанского Родионовского института благородных девиц (куда принимали девочек простого происхождения), Ольга Ермолаева, получила любопытное и несколько угрожающее письмо, подписанное «Союзом святого Михаила Архангела и Филаретовским обществом». В письме упоминалось о том, что княгиня Ливен отказалась принять дочь Распутина в Смольный институт, а далее восхвалялось (саркастически) решение Ермолаевой принять Матрену, отец которой, как писали анонимные авторы, известен всем истинным патриотам «более десяти лет как тайный супруг ее величества Александры Федоровны и отец его высочества наследного царевича Алексея Николаевича, будущего самодержца Всея Руси». Ермолаева пришла в ужас от подобного послания и немедленно передала его в жандармское управление, свято заверив в том, что не имеет ничего общего с его авторами^19. К тому времени Матрена уже давно покинула Казань и уехала в Петербург. Если она когда-то и училась в казанском институте, то это было несколькими годами ранее. Качество образования Матрены и ее успехи нам неизвестны. Вера Жуковская утверждала, что однажды она слышала, как Матрена жаловалась на бессмысленность своего обучения, но ей нравилась математика, потому что с ее помощью хотя бы деньги считать можно^20. Рассказ Жуковской не кажется достоверным, эта история более похожа на вымысел.

Из Сибири Распутин уехал в начале мая. В Тюмени он согласился сняться в фильме некоего «господина Шустера». (Распутина снимали еще раз, в Покровском, но ни один из фильмов не сохранился^21.) Через несколько дней он прибыл в Москву, а затем в Петербург. После этого он отправился на юг, в Ялту, к царской семье. Он встречался с царской семьей трижды – 15, 18 и 21 мая. Затем Распутин поездом отправился в Петербург^22. Как всегда, журналисты пристально следили за поездками Распутина и в Петербурге встречали его прямо на вокзале. Но к этому времени Распутин уже устал от такого внимания – и еще больше от кампании нападок, развернутой в прессе. Говорили, что он жаловался в полицию на преследования со стороны журналистов, говорил, что постоянное присутствие толпы репортеров у дверей его квартиры «заставляет его нервничать», и просил помощи. Сообщалось также, что он поменял номер телефона^23. Распутин быстро опроверг эти слухи. Репортеру «Биржевых ведомостей» в следующем месяце он сказал: «Скажи им, что я никогда в полицию не ходил, чтобы они репортеров не допускали ко мне. […] Я всегда рад любого принять. […] Каждый мне равно приятен»24.

Но это была ложь. Распутин никогда не считал всех «равно приятными». В марте Михаил Новоселов, редактор «Колокола» Василий Скворцов и епископ Антоний (Храповицкий) на страницах «Солнца жизни» и «Голоса Москвы» назвали Распутина «хлыстом и распутником» и даже «слугой Антихриста»25. Разъяренный Распутин немедленно отправил две телеграммы: министру внутренних дел Маклакову с просьбой защитить его от подобных «противозаконных» нападок и Саблеру, чтобы тот защитил Распутина от «врагов» и их «поношения»26. Распутин изменился. Человек, который ранее считал подобные нападки всего лишь «тучами», теперь чувствовал себя в осаде и искал защиты у тех, кто обладал реальной властью.

Той весной кампании против Распутина велись не только в прессе. Во второй половине мая протопресвитер Шавельский встретился с князем Владимиром Волконским, товарищем председателя Думы и товарищем министра внутренних дел (с июля 1915 по декабрь 1916 года), и князем Владимиром Николаевичем Орловым, начальником Военно-походной канцелярии императора (с 1906 по август 1915 года) и одним из самых приближенных к императору людей. Волконский и Орлов хотели поговорить с Шавельским «совершенно секретно», поэтому он провел их в свой кабинет, где их никто не мог подслушать. Они сказали, что влияние Распутина на императора и императрицу быстро становится именно таким, как его описывают в прессе, причем говорят об этом не только в образованном обществе, но и в простом народе. Россия стоит на грани открытого бунта. Многие люди помогают Распутину, очень немногие ему сопротивляются. Ему содействуют те, кто должен был бы с ним бороться. Одним из таких людей является отец Васильев, с этого года личный духовник царственной четы. Все собравшиеся считали Васильева человеком безукоризненной репутации – честным, добрым, благородным. Но он пошел по неверному пути, подружившись с Распутиным и относясь к нему с уважением. Орлов уже говорил ему об этом, но Васильев к нему не прислушался. Поэтому Волконский и Орлов пришли к Шавельскому, чтобы тот поговорил с царским духовником.

Шавельский согласился. Был составлен тайный план, чтобы никто при дворе не догадался об их замысле. Шавельский должен был вызвать Васильева и встретиться с ним наедине, случайно, якобы просто для того, чтобы получше познакомиться. Он пригласил Васильева к себе домой, и они встречались в течение нескольких вечеров. Шавельский был осторожен. Он не знал точно, как Васильев относится к Распутину, поэтому не затрагивал в разговорах эту тему, а подходил к ней постепенно. Шавельский с облегчением понял, что Васильев разделяет его страх. Он тоже считал, что Распутин представляет опасность для династии и страны. Он сказал Шавельскому, что нужно постараться любыми доступными средствами прекратить это влияние. Шавельский полагал, что положение Васильева делает его лучшим орудием в борьбе за устранение Распутина из дворца. На этом разговор закончился. Шавельский и Васильев не встречались полтора года. Распутин, разумеется, никуда не делся, а Шавельский так и не узнал, говорил ли Васильев об этом с их величествами^27.

Васильев тоже никогда не говорил, выполнил ли он это поручение. Чуть позже он рассказал Белецкому, что цесаревич в присутствии родителей спросил, правда ли, что Распутин – святой человек. Возникла неловкая пауза. Васильев не знал, что делать. Николай посмотрел на него и попросил ответить мальчику. Александра пристально смотрела на духовника, страшась услышать его ответ. Стараясь не совершить ошибки, Васильев не стал отвечать на вопрос однозначно, а объяснил Алексею, что каждый, кто хочет угодить Господу, должен следовать заповедям. На этом царь поднялся из-за стола, и разговор закончился^28.

36. Покушение

Николай и Александра встретились с Распутиным вечером 30 июня 1914 года. Через четыре дня друзья проводили его на Николаевский вокзал Петербурга. Все присутствовавшие отметили, что Распутин находился в хорошем настроении. Он был рад поехать в Покровское и говорил, что вернется в столицу летом. Никто не запомнил, чтобы он проявлял какие-то признаки беспокойства или терзался предчувствиями^1.

В Покровское Распутин прибыл на пароходе «Соколовский» примерно в восемь вечера 11 июля. На следующее утро он вместе с семьей присутствовал на службе в местной церкви, а днем вся семья собралась за обильной дневной трапезой^2. Народу было немало. К Распутину приехал его друг, Николай Соловьев, скульптор Степан Эрьзя, а также старый товарищ Распутина по странствиям и недавний изгнанник с Афона Дмитрий Печеркин. За столом сидели также два плотника, Андрей и Дмитрий Тупицыны, которые устанавливали в доме новые окна. Все спокойно обедали. В два часа почтальон Михаил Распутин принес телеграмму от Иосифа Шустера из Тюмени. Шустер спрашивал, можно ли ему приехать, чтобы сфотографировать Распутина дома в кругу семьи. Распутин быстро написал ответ и выбежал из-за стола, чтобы догнать Михаила. «Стой, возьми телеграмму!» – крикнул он, размахивая листком бумаги.

Выбежав из ворот своего двора, Распутин наткнулся на странную фигуру. Перед ним была женщина в черном, с покрытой головой. Лицо она закрывала белым платком так, что видны были только глаза. Она поклонилась Распутину, он сказал, что это необязательно, и потянулся за бумажником, полагая, что несчастная просит милостыни. Неожиданно женщина сделала резкое движение. Распутин увидел блеск металла, а потом почувствовал жгучую боль чуть выше пупка. Он инстинктивно потянулся к животу и почувствовал под пальцами кровь. «Я ранен! Я ранен! Она меня заколола!» – закричал Распутин. Он бросился бежать от нападавшей по улице к церкви. Пробежав шагов двадцать, Распутин обернулся. Женщина с большим окровавленным кинжалом в правой руке преследовала его. Он побежал дальше. Заметив на земле большую палку, Распутин остановился, подобрал ее и, когда женщина приблизилась, сильно ударил ее по голове. Она упала. При падении женщина повредила кинжалом левое запястье. Печеркин из окна видел, как женщина бежит за Распутиным. Вместе с Прасковьей они выбежали на улицу. Жена Распутина кричала: «Она его заколола! Она его заколола!» Вокруг нападавшей, лежавшей в пыли, быстро собралась толпа. Некоторые требовали расправы на месте, другие же явно были довольны тем, что она совершила. Женщину схватили и потащили по улице. За ней следовала целая толпа. Ее заперли в камере в Покровском волостном управлении.

Распутину помогли добраться до дома и уложили на скамью. С женой его случилась истерика. Вызвали местного доктора. Он перевязал рану, чтобы остановить кровотечение. Следом за доктором в доме появился Вениамин Высоцкий из села Иевлево, расположенной в нескольких километрах к северу от Покровского. Два часа Распутин оставался без сознания. Всем, кто находился в доме, казалось, что он умирает^3.

Соловьев вспоминал:

«Когда я вошел в полутемную комнату, где лежал Распутин, которого уже успели перевязать, здесь творилось нечто невообразимое. Дети Распутина плакали […], все добивались, кого бы из врачей вытребовать из Тюмени. […] Часа через два с половиной он очнулся. «Как вы себя чувствуете?» – спросил я. «Плохо… – отвечал Распутин. – Какая-то баба меня пырнула. Это… по проискам проклятого Илиодора… Удивительно… И за что такая напасть? Но, Бог даст, я выживу… Буду здоров…»4

Послали телеграмму Александру Владимирову, главному врачу тюменской городской больницы. Он приказал фельдшерице Прасковье Кузнецовой собрать все необходимое для операции и немедленно следовать за ним. Экипаж помчался в Покровское. Хирург пообещал кучеру денег «на водку», если он будет гнать лошадей быстрее. Только в пути Владимиров объяснил Прасковье, что случилось и куда они едут. Они прибыли в Покровское 30 июня утром. «Когда мы приехали, было еще темно», – позднее вспоминала Прасковья.

«Где-то в середине деревни подъехали к большому двухэтажному дому. Распутин лежал на первом этаже, на лавке, укрытый овчинным тулупом. Рана была обмотана полотенцем. Его знобило. Операцию делали прямо в доме. Чтобы согреть воды, пришлось затопить печь. Помогали мне в этом женщины, находившиеся в доме, одна из которых была его женой»5.

Доктор Владимиров снял полотенце и обследовал рану. Ранение оказалось серьезным. Распутин мог истечь кровью, прежде чем его доставят в тюменскую больницу. Оперировать следовало немедленно. Но условия были ужасными. В доме было очень грязно – шел ремонт. Источником света были лишь несколько стеариновых свечей. Была высока вероятность заражения, но выбора не оставалось. Владимиров вспоминал: «Решено немедленно сделать чревосечение под хлороформным наркозом. Чревосечение по средней линии, разрез от раны до пупка длиной два вершка. Ущемленная петля извлечена из брюшной полости. На брыжейке найдена царапина, проникающая под серозный покров. На брюшину наложен кетгутовый шов, а на апоневроз – шелковый. Больной оставлен на попечении участкового врача»6. Владимиров и Кузнецова вернулись в Тюмень. На протяжении двух дней Распутин то приходил в себя, то впадал в беспамятство. Вызвали священника для соборований^7.

Женщину, напавшую на Распутина, звали Хионией Гусевой. Одинокая женщина тридцати трех лет жила в Царицыне. Вместе с сестрой они занимались шитьем. У Хионии было круглое, толстое лицо, темные редкие волосы на прямой пробор, сильные руки. На месте носа была глубокая диагональная щель: нос по какой-то причине провалился, превратившись в треугольную яму с неровными краями. На блузке она носила круглую брошь с изображением Иисуса в терновом венце.

Гусеву допрашивали 29 и 30 июня в Покровском волостном управлении. Она сразу же призналась в том, что пыталась заколоть Распутина кинжалом, добавив, что он – «ложный пророк, клеветник, растлитель женщин и соблазнитель честных девушек». Гусева рассказала полиции, что впервые увидела Распутина четыре года назад в Царицыне, где его «во славе» принимал Илиодор. Но потом, по ее словам, Распутин стал выступать против Илиодора и Гермогена. Илиодор сказал Гусевой, что Распутин сам признавался ему в том, что является злодеем и ложным пророком. В мае 1914 года Гусева прочла в газете «Свет» фельетон писателя и критика Александра Амфитеатрова «Илиодор и Гриша», что вызвало у нее желание убить Распутина. Она решила повторить подвиг пророка Илии, который ножом убил 450 ложных пророков, последователей Ваала, бога хананеян (3 Царств 18:40). В статье Амфитеатрова содержалось множество обвинений в адрес Распутина, но самым главным было печально известное письмо Илиодора 1912 года, в котором он осуждал Распутина и утверждал, что однажды он в Царицыне изнасиловал монахиню.

В Царицыне Гусева отправилась на рынок, купила за три рубля кинжал длиной 15 дюймов и отправилась на поиски Распутина. Сначала она поехала в Ялту, но, не найдя его там, направилась на север, в Петербург. Она не сумела разыскать Распутина (хотя в то время он находился в столице) и поехала в Покровское. Гусева утверждала, что выехала из Царицына, имея в кармане менее сорока рублей. По дороге она старалась как можно меньше есть, не тратя ни копейки собственных денег на еду и обходясь милостыней. Подобные трудности создавали у нее ощущение праведных страданий во имя высокой цели. Чтобы заработать немного денег, она штопала одежду матросам на пароходе.

В Покровское она приехала 22 июня – через день после того, как Распутин выехал из Петербурга. Назвавшись вымышленным именем, она сказала, что приехала встретиться с Распутиным, и ей удалось снять жилье. Гусева стала ждать. По ее словам, никто не подстрекал ее к убийству, и действовала она в одиночку^8.

Известия о покушении появились на первых страницах «Петербургского курьера» 13 июля. В статье, озаглавленной «Покушение на Распутина», журналисты описывали подробности (по большей части вымышленные) покушения, таинственную безносую убийцу и состояние Распутина. «Выяснилось, – писали в другой статье, – что неизвестная женщина приехала из Царицына и, как говорят, была подкуплена на такое действие не кем иным, как бывшим монахом Илиодором. Распутин находится в агонии»9.

Никто точно не знал, что произошло в далекой Сибири. В гостиных Санкт-Петербурга и Москвы циркулировали безумные слухи. Все говорили только о покушении. Новости быстро распространились по Европе, Британии, достигли даже Соединенных Штатов. Известие попало на первую страницу New York Times – газета освещала происшествие несколько дней. Охранка тщательно собирала и переводила практически все статьи на эту тему из газет мира^10. Сначала все считали, что Распутин умирает. 14 июля об этом сообщил «Петербургский курьер». Температура у него резко повысилась, он мечется в постели, дыхание его затруднено. «Пациент бредит, он никого не узнает. Началась агония. К нему не допускают никого, кроме врачей. Не осталось никакой надежды на то, что он выживет»11.

Одним из первых услышал о смерти Распутина Алексей Филиппов из «Дыма Отечества». Он тут же дал телеграмму другу: «Вспомните Пушкина: “И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет”. Распутин был убит»12. Великий князь Константин Константинович (К.Р.) находился на лечении в Германии и узнал о происшествии там. 1 июля он записал в дневнике: «Он при смерти. Бывают случаи, когда ловишь себя на радости смерти ближнего и силишься подавлять эту грешную радость»13.

В прессе стали появляться эпитафии. Владимир Бонч-Бруевич 14 июля написал в газете «День»: «Трагическая развязка, столь неожиданно постигшая его, конечно, удалит бесконечную злобу и зависть, кипевшую вокруг него столько лет, и заставит многих собрать материалы о все-таки удивительной жизни этого человека, так ярко оттенявшего нашу странную эпоху, полную противоречий и замысловатостей»14. Через два дня «Дым Отечества» напомнил своим читателям, что Распутин, несмотря на все слухи о его «гипнотической силе», никогда не был фигурой политической, а оставался Божьим человеком, который всегда говорил: «Для народушка жить нужно, о нем помыслить»15. Газета «Русское слово» писала более мрачно: «Распутин – это характерный пережиток “старого порядка”, когда политику делали не в государственных учреждениях, не под контролем правовых гарантий, а путем личных происков… Распутин – это трагическая жертва нашего печального безвременья с его попытками вернуть Россию на путь, уже покинутый ею»16. «Одесский листок» выражал опасения, что некоторые личности могут попытаться сделать из убитого Распутина святого мученика^17.

Но совершенно неожиданно оказалось, что все ошибались. Александр Блок 2 июля записал в дневнике: «Из газет мы узнали, что Григорий Распутин был убит 30-го. Но нет, он жив»18. Последний министр юстиции царского правительства Николай Добровольский в то время находился в Лондоне. Когда он и его спутники узнали, что Распутин выжил, все вскричали: «Какое несчастье!»19 Тем же летом британская пресса сообщала, что императрица Александра поспешила к постели Распутина и лично выхаживала его. Она забрала кинжал убийцы и теперь держит его под подушкой, как священную реликвию^20.

Матрена Распутина почти сразу же после покушения дала Николаю и Александре телеграмму: «Женщина нанесла тяжелую рану в живот, но сносно, чудным образом спасен – еще поживает для нас, для всех, недаром слезы Матери Божией. Приехали за доктором. Матреша Новая»21.

В тот момент царская семья отдыхала на яхте «Штандарт» в финских шхерах. Учитель Пьер Жильяр заметил среди свиты «необычное волнение». Он спросил у «полковника Д.», что случилось, и узнал о покушении и о том, что жизнь Распутина в опасности. «Переполох на яхте был большой; все время шептались, происходили таинственные совещания, которые внезапно прекращались, как только приближался кто-нибудь, кого подозревали в принадлежности к распутинскому кружку. Господствовавшим чувством была надежда освободиться наконец от этого зловредного существа; впрочем, не решались еще всецело отдаться этой радости»22.

Как именно отреагировала на известие царская семья, нам неизвестно. Удивительно, но Николай ничего не написал об этом в своем дневнике, хотя и отметил, что 13 июля он играл в теннис (и проиграл), плавал и ходил на катере. В эти дни в его дневнике нет ни одного упоминания о Распутине^23. Однако Николай был проинформирован о покушении, поскольку 13 июля он писал министру внутренних дел Маклакову:

«Николай Алексеевич.

Я узнал, что вчера в селе Покровском Тобольской губернии совершено покушение на весьма чтимого нами старца Григория Ефимовича Распутина, причем он ранен в живот женщиной.

Опасаясь, что он является целью злостных намерений скверной кучки людей, поручаю вам иметь по этому делу неослабное наблюдение, а его охранять от повторения подобных покушений…

НИКОЛАЙ»24.

Маклаков немедленно приказал товарищу министра внутренних дел, генералу Джунковскому, тщательно расследовать это дело: собрать всю необходимую информацию в Покровском, установить контроль над расследованием и, что было важнее всего для Джунковского, обеспечить полную защиту Распутина и слежку за всеми, с кем он вступает в контакты и кто обращается к нему за помощью^25. Благодаря этому приказу Джунковский, давний враг Распутина, получил именно то, что хотел: официальное разрешение следить за всеми сторонами жизни Распутина. 2 июля он приказал четырем агентам следить за ним – двое следили открыто, двое тайно. Агенты должны были фиксировать всю информацию о Распутине, его знакомствах, гостях и действиях^26. Все считалось крайне важным.

Дом Распутина в Покровском окружила группа вооруженных крестьян, выступивших на его защиту. Полиция конфисковала все паспорта местных жителей и допросила каждого. Один человек явно выделялся. Вениамин Борисович Давидсон (также Дувидсон или Дувидзон) был крещеным евреем из украинского города Липовец. Будучи репортером «Петербургского курьера», он часто путешествовал под именем Вениамина Арнольдовича Паганини. Тот факт, что в Покровском в момент покушения оказался репортер крупной газеты, показался подозрительным. Давидсона вызвали на допрос, конфисковали его документы. Но полиция не нашла ничего, что позволило бы связать его с покушением, поэтому Давидсону и его секретарю, некоему Николаю Леваковскому (также Левановскому), было приказано покинуть Покровское. На приказ репортер внимания не обратил и остался в деревне, откуда слал телеграммы своим редакторам^27.

До этого времени Давидсон оставался темной лошадкой. Никто так и не объяснил, почему он оказался в то время в Покровском. Матрена Распутина вспоминает следующее.

Весной 1914 года Матрена и ее подруга Мария Сазонова любили развлекаться шутливыми телефонными звонками. И вдруг однажды кто-то точно так же разыграл их самих. Раздался звонок, и мужской голос попросил позвать Матрену Распутину. Мужчина сказал, что дважды следовал за ней по Невскому проспекту и влюбился в нее. Он просил о свидании. Матрена отказала, но мужчина настаивал. Он звонил еще несколько раз, точно описывал, где она была в тот день, чтобы она понимала – он действительно следует за ней. Мужчина просил о свидании, но Матрена не согласилась. В июне Матрена вместе с отцом и сестрой отправились из Петербурга в Сибирь. В поезде они встретили «смуглого молодого человека, невысокого, с еврейским профилем, очень разговорчивого и остроумного». Он оказался репортером из Санкт-Петербурга и ехал в том же направлении. В Тюмени он сошел с поезда вместе с ними, а затем сел на тот же пароход. У Матрены зародились подозрения. Когда они плыли вниз по Туре, мужчина подошел к Матрене и признался ей в любви. Матрена была «весьма польщена тем, что вдохновила его на такие приключения и чувства», но вскоре ее охватила тревога – молодой человек сошел с парохода в Покровском. Боясь, что он расскажет отцу о своих чувствах, она попыталась уговорить его уехать, но он отказался вернуться на пароход^28.

Вплоть до покушения Матрена Давидсона не видела. После происшествия она заметила его у дверей своего дома. «Уходите, – закричала она. – Это вы навлекли на отца это несчастье! Это все из-за вас!» В тот же день в 15.45 Матрена дала телеграмму Вырубовой, в которой упоминала о «подозрительных репортерах Паганини, которые шныряют в нашем доме» – этот факт был отмечен полицией. Были ли это Давидсон и его секретарь? На следующий день, 13 июля, тобольский губернатор Станкевич получил телеграмму от имени Григория Распутина (который оставался без сознания). В телеграмме содержалась просьба наделить исправника Н. Е. Скатова полномочиями арестовать этих подозрительных журналистов. Станкевич просьбу тут же выполнил. Скатов вызвал Давидсона (Паганини) на допрос, но не заметил ни в нем, ни в его секретаре ничего подозрительного. Тем не менее Скатов приказал Давидсону покинуть Покровское, что тот и сделал 15 июля^29.

Был ли Давидсон причастен к покушению? Было ли это настоящим заговором? Несмотря на все обвинения, Матрена Распутина не считала Давидсона частью заговора, но думала, что он знал обо всем заранее, – именно поэтому он и последовал за семьей в Покровское^30. Некоторые историки-националисты в последнее время утверждали, что Давидсон был частью большого заговора, нити которого уходили в высшие слои петербургского общества. В качестве доказательств они приводят его знакомство с записями допросов Гусевой. Кроме того, хотя ему было приказано покинуть Покровское, он смог пробыть в селе еще несколько дней, что может быть связано с указанием неких влиятельных лиц из столицы. Главным (но совершенно неубедительным) в подобной интерпретации событий является еврейство Давидсона. Согласно этой параноидальной антисемитской теории, Распутин стал жертвой международного жидомасонского заговора, направленного не только на старца, но и на саму Россию^31.

Никаких доказательств причастности Давидсона к покушению не существует. Похоже, его присутствие в Покровском в тот момент оказалось всего лишь совпадением. В Покровское его привел не заговор против Распутина. Скорее всего, дело было в деньгах. Имя Распутина продавало газеты, и Давидсон следовал за ним в желании раздобыть какую-нибудь сенсацию^32. «Петербургский курьер» получил на руки все козыри. Остальные газеты сочли это подозрительным. Крайне правая газета «Земщина»[18] задавалась вопросом, почему «жидобанкирский» «Курьер» стал единственным изданием, корреспондент которого оказался на месте преступления. Не было ли это сделано умышленно, чтобы другие «жидовские» и «прогрессивные» издания могли цитировать материалы газеты для распространения «клеветы», которую не могли проверить другие газеты? «Земщина» явно намекала на существование некоего темного заговора^33.

Давидсон прибыл в Тюмень 15 июля и рассказал обо всем «Вестнику Западной Сибири». Назвался он «В. А. Паганини». Он утверждал, что только что прибыл из Покровского, претерпев «огромное множество испытаний». Он – журналист из Петербурга, работал над статьей о жизни Распутина и приехал в Сибирь собирать информацию. Давидсон сказал, что случайно встретился с Распутиным по дороге, и они сразу же поладили. О Распутине он не говорил ничего плохого, заметил, что все односельчане говорят о его щедрости и доброте. Он находился в Покровском во время покушения и стал одним из первых, кто пришел Распутину на помощь. После этого он поспешил за «одеколоном и нашатырем» для раненого. Когда же он вернулся в дом Распутина, то заметил, что его жена смотрит на него с подозрением, словно он в чем-то виноват. Она заявила, что он пытался дать ее мужу яд. Телеграммы, которые он отправлял в редакцию, вызвали подозрение местных жителей, и Давидсон стал опасаться за свою жизнь. Ему даже угрожали расправой. Каким-то чудом ему удалось выбраться из Покровского живым.

Конечно, по большей части это был чистейшей воды вымысел. Правдой было лишь одно: Давидсон действительно был там вместе со своим секретарем Леваковским и приехал туда, чтобы собрать информацию о Распутине для статьи. Именно Давидсон и Леваковский за пару дней до покушения расспрашивали чиновника Налобина о том, действительно ли Распутина арестовывали за конокрадство. Выдавали репортеры себя за агентов санкт-петербургского генерал-губернатора^34. При допросе после покушения оба репортера этот факт от Скатова скрыли, а Налобина и вовсе не допрашивали, иначе он был многое рассказал о двух журналистах из столицы. (Это было не единственное столкновение Давидсона с полицией при сборе информации о Распутине. 29 августа 1916 года в газете «Раннее утро» появилась небольшая заметка о том, что репортер Давидсон был арестован за «свою книгу о Распутине». Через несколько дней охранка начала расследовать эту историю, поскольку полиции не было известно ни об аресте, ни о подобной книге. Источником информации стал «некий Вайнштейн», работавший на «Петроградскую газету» и «Петроградскую копейку». Полиции удалось установить только это. Похоже, что заметка была либо ошибочной, либо сознательной провокацией^35.)

После статьи в «Курьере» в стране развернулись споры о том, следовало ли вообще писать о таком событии. 18 июля в «Речи» Александр Стахович выражал сомнение в том, что кому-то может быть интересно читать о таком «ничтожестве», как Распутин. Интерес к покушению и к самому Распутину – не что иное, как результат действий «желтой прессы», которая раздула незначительное событие, важное исключительно для последователей Распутина и истерических дамочек^36. Другие же газеты придерживались другого мнения. Статьи о Распутине, вне зависимости от содержания, жизненно важны для того, чтобы понять истинный смысл этой личности и ее значение для России. 15 июля, когда многие считали, что Распутин умер, «Наша рабочая газета» писала:

«За ним скрывались те тайные силы, которые у нас, при отсутствии настоящей европейской свободы, при отсутствии настоящей конституции невидимо ведут свою работу, невидимо направляют правительство и министров, сменяют и заменяют их другими, готовят стране те или другие реакционные сюрпризы. (…)

И разоблачать Распутина при таких условиях, значит, разоблачать гниль и грязь тех темных реакционных сил, которые нависли над страной и держат ее в своей власти»37.

Спустя несколько часов после выхода этой статьи власти закрыли газету.

Разговоры о Распутине интересовали не только интеллектуалов и городскую элиту. В Государственном архиве Российской Федерации в Москве хранится любопытное письмо, отправленное в полицию неизвестным провинциальным чиновником:

«Я прошу вашего внимания. Десять лет назад я писал в “Государственные ведомости” и изо всех сил пытался убедить правительство использовать все имеющиеся в распоряжении средства, чтобы избежать войны с Японией. […]

Теперь я снова к вам обращаюсь, но что можно сделать, если честному чиновнику приходится писать правду карандашом, и он не осмеливается даже подписать свое имя… Из любви к Родине я должен сказать то, чего никто, по-видимому, не хочет видеть. В это трудное время, когда при столь высоких ценах на товары людям приходится работать вдвое больше, чем раньше, когда этот трудный год заставил всех понять, какими будут последствия этих трудностей, наше правительство открыто занимается… здоровьем Григория Распутина? Придите в чувство! Поймите, что этот Распутин – не что иное, как гигантская козырная карта в руках революционеров. И вы должны знать, что провинция информирована о роли Распутина не хуже, чем петербургские рабочие. И провинция серьезно обеспокоена. Ни один губернатор не имеет возможности сообщить вам столь достоверную информацию о состоянии дел в губерниях, как я, из своей любви и желания мира нашей несчастной Родине. Ни один губернатор не слышит то, что говорится в узких кругах в губерниях, а говорят там все весьма нелицеприятно: “У нас два императора», “мы видим возрождение Потемкиных, Орловых и Зубовых”… Достаточно ли я сказал, чтобы вы изменили курс? Достаточно ли я сказал, чтобы вы поняли, что губернии находятся в состоянии волнения, и каждый раз, когда министры проявляют “беспокойство” о “дорогом раненом”, это приводит население в бешенство?

Я бедный человек. Я потратил последнюю копейку на это письмо, но, по крайней мере, дайте мне заверения в том, что ваше заигрывание с Распутиным более не будет освещаться в прессе»38.

37. «В этот раз не вышло…»

15 июля Распутина перевезли из его дома к реке и погрузили на пароход «Сухотин». Его провожала большая толпа крестьян, женщины истерически плакали. Рано утром 16 июля пароход прибыл в Тюмень. Распутина перевезли в главную городскую больницу^1. Как писал «Петербургский курьер», пока Распутина несли с причала, перед носилками шел священник Кетов, кричавший: «Нет больше Григория! Нет больше Григория!»2

К больнице стекались родные, друзья, репортеры и просто любопытствующие. Пришлось выставить полицейское оцепление, чтобы сдержать толпу. Распутин всегда любил внимание. Как только он почувствовал себя лучше, то сразу попросил Акилину Лаптинскую прочитать ему все газетные статьи о покушении. 17 июля репортеры сфотографировали Распутина в постели. Он подписал несколько фотографий: «Что завтре? Ты наш руководитель, Боже. Сколько в жизни путей тернистых!»3 Доктор Владимиров продолжал лечить Распутина, и именно его усилия спасли жизнь Григория, хотя сам врач весьма скромно оценивал свой труд: «Ничего особенного я не сделал. Такие операции над тюменскими хулиганами мне приходится производить ежегодно десятками»4. В первые дни июля царь отправил к Распутину известного хирурга Романа Вредена. За свои труды Вреден получил тысячу рублей^5.

Распутин регулярно отправлял Вырубовой телеграммы для Николая и Александры, в которых сообщал, что с ним все в порядке и он поправляется^6. На следующий день после покушения Александра отправила Матрене телеграмму для ее отца: «Мы глубоко опечалены. Мы страдаем с вами, молимся от всего сердца». Вновь императрица написала 15 июля: «Мысли и молитвы с вами. Наше страдание неописуемо, надеемся на Божию милость»7.

Распутин писал Вырубовой, уклончиво намекая на большой заговор против него: «Милый дорогой, ведь она не одна, за ней есть другия. Разсмотрись хорошенько. Один [по смыслу скорее: «они»] от гордости мутят. Не давай повода к распрям». В телеграмме от 19 июля Распутин пишет о своем страхе – он понимает, что это было не последнее покушение на его жизнь: «Здоровье немножко улучшается, вы не фантазируйте, не бойтесь, я не очень испугался; раз не удалось, а другой как велит»8.

Со всех концов страны Распутину приходили письма и телеграммы от поклонников, ему желали скорейшего выздоровления, а также писали о том, что может стоять за попыткой покушения^9. Вот типичное письмо от почитательницы из Тифлиса:

«Дорогой, дорогой дядя Гриша!

Я была вдвойне счастлива получить письмецо от вас: во‑первых, я узнала, что Господь уберег вас от ножа этой безумной девки, натравленной на вас Илиодором, ныне бессильным в своей ненависти; во‑вторых, это означало, что вы не забыли меня и что, хотя и в Тифлисе, тем не менее я не одинока и соединена с вами хотя бы духовно.

Истинно вы пережили чудо из чудес. Как вы выжили, известно только самому Господу. Ваш долг перед Ним воистину безграничен и никогда не сможет быть выплачен. Надеюсь, вы скоро поправитесь ко гневу и ярости ваших врагов и к радости тех, кто любит вас. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что покушение на вашу жизнь было организовано руками Илиодора, и вы должны быть очень осторожны и осмотрительны. Не ходите один и всегда осматривайтесь по сторонам, находясь на улице. Несомненно, ваши враги не оставят вас в покое, но спас вас, когда вы должны были погибнуть, не кто иной, как сам Бог, и теперь, когда вы поправитесь и восстановите свое здоровье, эти убийцы, притаившиеся за углом, вас не испугают».

А вот любопытное письмо от Муни Головиной:

«Дорогой, дорогой Григорий Ефимович,

Это мое первое письмо после того ужасного злодейства, которое перевернуло всю душу и заставило еще больше убедиться, что Вы, как солнце освящаете нашу жизнь и разгоняете мрак, что при одной мысли, что Вас могут у нас отнять – мрак этот стал надвигаться со всех сторон и свет померк. Но Вы, благодарение Богу, живы, с нами, и это такое счастье, что надо весь день и всю ночь благодарить Бога и Божью Матерь, которая Вас охраняла и знала, что собираются Вам нанести удар. Конечно, полное счастье невозможно, надо чем-нибудь и нам еще искупить нашу радость – знать, что Вы живы. И потому, хотя мне до слез больно, что Вы мне не верите, но я с радостью готова каждое Ваше слово целовать – только бы оно было от Вас. Я только никак этого не ожидала – я так была возмущена против посмевших поднять на Вас руку, что не могла понять, как вы их можете назвать моими друзьями… Ваши друзья – мои друзья и Ваши враги – мои враги! Вы это знаете. И если есть еще во мне другое чувство, то оно Вам принадлежит, но я Вам даю слово никогда про Вас никому из знающих Ваших врагов не писать ни где Вы, ни как Вы себя чувствуете, ни что делаете. И вообще не упомяну Вашего имени, если это может Вам как-нибудь повредить. Неужели я могла бы Вам, которого я так люблю, принести какой-нибудь вред! Я только и прошу у Бога научить меня, как Вам помочь, чем послужить и доказать все то, что я чувствую! Вы всегда всех [?] и я никому [подчеркнуто двумя чертами] не скажу, что вы у нас!!

Служила сегодня молебен и ношу Ваш портрет в открытом медальоне – одела его накануне злодеяния. Целую Ваши руки и прошу благословения.

Ваша Муня»10.

Что Распутин сказал Муне? В чем он ее обвинил? И кем были те враги, которых он имел в виду? К сожалению, архивы не дают ответов на эти вопросы, но воспоминания Муни дают нам некоторые ключи. Покинув дом Распутина двумя годами ранее, Ольга Лохтина поселилась близ Новой Галилеи, усадьбы Илиодора. Она построила себе небольшой дом на хуторе Морозовском. Распутину и его приближенным было ясно, что Ольга перешла на сторону Илиодора и стала противницей Распутина. После покушения Распутин решил, что Ольга являлась частью заговора и либо помогала, либо поддерживала план его убийства, задуманный Илиодором. В то время Муня собиралась навестить Ольгу. Когда Распутин, его родные и друзья узнали об этом, они решили, что Муня предала Распутина. Муня была в ужасе от этих подозрений и со слезами заверяла Распутина в своей полной невиновности. Она умоляла позволить ей приехать в Тюмень и заботиться о нем, но ей было велено держаться подальше^11.

Муня говорила правду. Она не имела никакого отношения к покушению на жизнь Распутина. Но ирония заключалась в том, что спустя два года именно она приведет к дверям его дома человека, который его убьет. В 1914 году Распутин ошибался, не доверяя Муне. Позже он ошибется, доверившись ей.

Давидсон сообщал, что ему удалось проникнуть в камеру Гусевой в Покровском и записать ее историю: «Я уже давно задумала убить его и положить конец тому странному злу и обману, который навел его на Россию под личиною пророка. Он колеблет христианство, сеет соблазн и совращает народ, кощунственно издеваясь над самыми священными чувствами истинно верующих христиан». Гусева говорила о том, как Распутин открыто живет с другими женщинами, как он растлил ее подругу Ксению прямо на ее глазах, как он сгубил «кроткого Илиодора». Давидсону Гусева сказала, что она смертельно больна, жизнь для нее ничего не значит, и поэтому она решила пожертвовать собой. Она пыталась убить Распутина еще год назад – выслеживала его в Ялте, но поклонники не позволили ей приблизиться достаточно. Она бы убила его в Покровском, но рука ее дрогнула, и она не смогла ударить его кинжалом второй раз. «Он не должен жить! Русский народ не потерпит такого бесчестия!» – кричала она^12.

Неудавшаяся убийца и ее мотивы породили массу слухов и сплетен. По одной версии, она мстила за двух своих прекрасных дочерей – Анастасию и Наталию, которых Распутин обесчестил в царицынском доме Гусевой^13. Говорили, что Хиония является последовательницей Дарьи Смирновой, хлыстовки, «Охтинской богородицы», и именно Смирнова подтолкнула Гусеву к убийству. Ходили слухи, что Гусева напала на Распутина, чтобы проверить его святость: она якобы говорила, что если он – истинный пророк, то не погибнет от ее ножа^14.

Велось много разговоров и о сообщниках преступницы. Барон Эдуард фон дер Ропп, прибалтийский немец, католический прелат, заявил журналистам о своей убежденности в том, что Распутин стал жертвой неких личностей, завидующих его быстрому возвышению и известности и раздраженных его нежеланием оказать им помощь. Полицию обвиняли в том, что она заранее знала о нападении, но не сделала ничего, чтобы предотвратить преступление. Другие утверждали, что все это чепуха. Доктор Кульнев, профессор института женской медицины, заявил «Петербургскому курьеру», что основная причина покушения заключается в «сексуальном психозе». По словам врача, Распутина «нельзя было считать нормальным человеком в сексуальном отношении». Хотя подобные случаи сексуальной фрустрации чаще всего встречаются у женщин, мужчины (особенно в районе сорока лет) также подвержены этому состоянию. Кульнев утверждал, что такое заболевание не только тяжело поддается лечению, но еще и делает человека опасным для общества, из-за чего он нуждается в «строгой изоляции». Сексуальные девиации Распутина оскорбили многих женщин, и нападение одной из жертв было лишь вопросом времени. Редактор «Дыма Отечества» Гарязин тут же опроверг это заявление: нападение было делом рук одинокой «истерички», а вовсе не результатом какого-то заговора или действий самого Распутина^15.

Гусеву пароходом доставили из Покровского в Тюмень и поместили в городскую тюрьму. В течение года полиция несколько раз допрашивала ее. И постепенно стала вырисовываться более четкая картина преступления. Гусева сообщила полиции, что знала Распутина с 1910 года, когда он приезжал в Царицын к Илиодору. Его распутная жизнь убедила ее в том, что он – ложный пророк. Она пыталась поговорить об этом с Илиодором, но он велел ей не думать об этом. После своего падения Илиодор признался Гусевой, что Распутин на самом деле мошенник и лжепророк. Гусева пошла дальше: в сентябре 1914 года она заявила следователям, что считала Распутина Антихристом. Илиодора она считала святым чудотворцем и утверждала, что никто не приказывал ей убить Распутина. Это была ее собственная идея, и действовала она в одиночку^16.

Полиция и врачи сомневались в психическом здоровье Гусевой. И этот вопрос имел большую важность. Врачам Гусева заявила, что привыкла подолгу поститься и упорно молиться. Однажды ей явился дьявол в монашеском одеянии. В другой раз она стала получать тайные послания от иконы, перед которой она молилась. И каждая ее молитва заканчивалась яркими галлюцинациями^17. Ее спросили, действительно ли нос у нее провалился от сифилиса, но Гусева это категорически отрицала. Она сказала, что в семье у нее не было этой болезни, но в возрасте тринадцати лет ее поразила некая таинственная болезнь, и нос у нее провалился из-за принимаемых лекарств. Впрочем, Гусева призналась в том, что в семье ее были психические заболевания. Умерший ее брат Симеон сошел с ума. У ее отца и брата были раны на ногах^18.

Следователи проверили показания Гусевой. Они выяснили, что Симеон некоторое время находился в психиатрической больнице. Когда же его выпустили, он в разгар зимы ушел в лес без теплой одежды и замерз там насмерть. В беседе с сестрой Гусевой, Пелагеей Заворотковой, выяснилось, что в прошлом Гусева говорила о том, что ее окружают неизвестные «враги». Она отказывалась пить из чужих чашек – только из своей, поскольку была убеждена, что ее хотят отравить. Родственники сообщили, что у Хионии была золотуха, и эта болезнь изуродовала ее лицо. После болезни она уже не была прежней. У Гусевой случались странные припадки, когда она начинала говорить несвязно. После припадков она утверждала, что говорила не она, а сам Сатана^19.

В ноябре следователи нашли Ксению – ту самую монахиню, которую в Жировическом монастыре, по словам Гусевой, на ее глазах изнасиловал Распутин. Полное имя монахини было Ксения Гончаренко. Полиции она сообщила, что в течение восемнадцати лет была последовательницей Илиодора. Она призналась, что встречалась с Распутиным и Илиодором в Царицыне в 1909 или 1910 году, но утверждала, что никогда не оставалась с Распутиным наедине и он никогда не вел себя недостойно по отношению к ней – и уж, конечно, ее не насиловал. О Гусевой Ксения сказала, что была знакома с ней, хотя и не близко. Примерно в 1912 году она заметила перемены в поведении Гусевой. Она стала вести себя странно, речь ее часто становилась несвязной, она явно была не в себе^20.

В Царицын были отправлены агенты, которым предстояло выяснить детали жизни Гусевой и, в частности, ее связи с Илиодором. Агенты узнали, что Гусева была у Илиодора за несколько недель до начала охоты на Распутина. Они подтвердили, что сначала Гусева отправилась в Ялту, затем в Петербург, а оттуда в Покровское, где и дожидалась Распутина. За проделанную работу Николай наградил исправника Скатова орденом святой Анны 2-й степени^21. После расследования, которое длилось целый год, Гусева была признана невменяемой, и обвинений ей не предъявили. Было установлено, что в момент нападения Гусева находилась в «состоянии безумия, вызванного растущим нервным возбуждением религиозно-политического характера». Ее поместили в томскую психиатрическую больницу, где она должна была оставаться, пока ее состояние не позволит ей выйти на свободу^22. Решение не предъявлять Гусевой обвинения было сочтено попыткой скрыть истину. Пошли слухи о том, что Распутин или кто-то из его влиятельных друзей хотели что-то скрыть и боялись, что это может выйти на свет во время публичного суда. Отправив Гусеву в психиатрическую больницу, все удалось скрыть^23.

В июле 1916 года начальник томской больницы сообщал, что, хотя Гусева не проявляет более симптомов психического заболевания, у нее явно выражены признаки «истерической деградации и симптомы истерической природы». Со времени прибытия в больницу она постоянно дралась с другими пациентками, выбрасывала вещи из своей комнаты, ругалась и сквернословила. Иногда ее приходилось помещать под особое наблюдение. Она постоянно заигрывала с пациентами-мужчинами, пыталась изображать из себя светскую даму и даже организовывала танцы. Она ходила с застывшей на лице улыбкой и любила рассказывать о своем преступлении всем, кто соглашался слушать. Себя она называла «героиней всея Руси» и говорила, что, если ее выпустят, она не будет пытаться убить Распутина: он выжил – значит, такова Божья воля. В официальном медицинском заключении утверждалось, что Хиония Гусева страдает lues cerebri, то есть сифилисом мозга^24.

Распутина допрашивали четырежды: 30 июня, 6 и 22 июля и 9 августа. С самого начала Распутин утверждал, что нападение было организовано Илиодором. Он был убежден, что именно Илиодор отправил Гусеву убить его. Мотивом могло послужить то, что Распутин отговорил Илиодора от очередного похода по Волге с армией своих сторонников. Кроме того, Распутин возражал против того, чтобы царь дал Илиодору деньги на выпуск газеты «Гром и молния»25. Оглядываясь назад, Распутин понял, что его предупреждали. За две недели до отъезда из Петербурга он получил анонимное письмо из Харькова, где говорилось, что дни его сочтены. Распутин не узнал почерка и просто порвал письмо, более о нем не вспоминая^26.

С самого начала много говорилось о роли Илиодора в покушении на Распутина. Журналисты сообщали, что незадолго до отъезда из Петербурга Распутина посетили два сторонника Илиодора – женщина с лицом, закрытым платком, и мужчина с накладной бородой. Они не застали Распутина дома, но оставили для него письмо, которое Распутина напугало и побудило покинуть город немедленно. Когда он садился на поезд, на вокзале появились два таинственных человека, которые последовали за ним в Сибирь^27.

Находясь в больнице в Тюмени, Распутин получил анонимное письмо, отправленное из Петербурга 2 июля: «Я вышел победителем из этой борьбы, а не ты, Григорий! Твой гипноз рассеялся, как дым перед лицом солнца. Говорю тебе, что ты умрешь несмотря ни на что. Я – твой мститель! Узник»29. Распутин передал письмо полиции, сообщив, что узнал почерк Илиодора. Записку изучали два графолога. Рассмотрев письмо и документы, действительно написанные Илиодором, они сделали следующий вывод: характерный нажим пера при написании определенных букв не оставляет сомнений в том, что автором письма является именно он. В мае «Биржевые ведомости» опубликовали письмо Илиодора к Распутину, в котором тот называет Распутина еретиком и угрожает загнать его, как волка^30.

Илиодор же настаивал на том, что не имеет никакого отношения к покушению – правда, в своих книгах он позже опроверг эти заявления. В «Безумном монахе» он писал, что знал Гусеву много лет, был очень близок с ней и даже называл ее своей «духовной дочерью». Она пришла к нему в Новую Галилею и рассказала о плане убийства «дьявола Гришки». Гусева просила благословения Илиодора. «Я соединил свою волю с ее волею, – писал Илиодор. – Ты должна следовать за Распутиным, куда бы он ни пошел, и убить его». Илиодор утверждал, что до отъезда Гусевой он дал ей нож^31.

В небольшой книге, опубликованной в Нью-Йорке в 1943 году, Илиодор изложил другую версию. Группа его поклонниц приехала в Новую Галилею и однажды вечером решила казнить Распутина, поскольку он стал причиной падения Илиодора. Они выбрали трех самых красивых женщин: двух молодых вдов – Марию Заверткину и Пелагею Завороткову (сестру Гусевой) – и девушку Надежду Перфильеву, которая стала женой Илиодора. Женщины поблагодарили за такую «честь» и поклялись выполнить поручение максимально эффективно, не щадя собственной жизни. Они решили сшить богато украшенные белые шелковые платья и явиться в таком виде к Распутину, чтобы привлечь его внимание, а потом убить. Через несколько дней они еще раз собрались, уже в новых платьях, и повторили клятву убить Распутина. В их честь был устроен настоящий пир. На пиру поднялась Хиония Гусева и спросила, почему нужно жертвовать самыми красивыми среди них? Не лучше ли будет послать ее, безобразную, бедную и никому не нужную? Гусева повернулась к Илиодору: «Я одна должна казнить Распутина! Позволь мне сделать это! Отче, благослови меня ради спасения России заколоть Распутина, как древний пророк заколол ложных пророков». Илиодор дал Гусевой благословение^32.

Конечно же, эта история – чистый вымысел. Гусева и без того была готова убить Распутина, но Илиодор сыграл в этом заговоре гораздо более важную роль, чем простое благословение орудия убийства.

В начале 1914 года полиция допросила бывшего ученика Илиодора, казака Ивана Синицына. Синицын рассказал о планах Илиодора по осуществлению террористических актов против государства. Некая Мария Кистанова прислала ему две тысячи рублей под видом благотворительного взноса. Эти деньги были направлены на приобретение большого количества взрывчатки. Синицын сообщил также о предполагаемом покушении на Распутина. Он передал полиции два письма Илиодора к Гусевой и ее сестре и еще одно – к другой своей поклоннице. В этих письмах Илиодор упоминал о плане «выполнить первую работу, крестить Гришку» – на языке скопцов это означало «оскопить». Три женщины должны были без колебаний выполнить его план. Еще одна ученица Илиодора также сообщила о его планах убить Распутина. Ученики собрали 150 рублей и передали их Гусевой^33. Двадцативосьмилетний крестьянин из Тамбовской губернии, Иван Немков, подтвердил информацию о деньгах. 26 октября 1914 года он сообщил следователям о том, что местный полицейский, действуя по указаниям Илиодора, помогал собирать эти деньги для Гусевой. Немков утверждал, что последователям Илиодора было прекрасно известно, что деньги эти пойдут на убийство Распутина. Полиция перехватила письмо Илиодора к Гусевой и ее сестре Пелагее, в котором он хвалил их за «старания» и велел хранить верность своей «задаче».

15 февраля 1914 года информатор Синицын сообщил полиции, что боится за свою жизнь. Он был убежден, что Илиодор и его сторонники пытаются убить его за сотрудничество с властями. Вскоре после этого он умер, отравившись рыбой^34. В апреле журналисты сообщали, что тот же самый Синицын помогал Илиодору бежать на Дон, но потом продал его полиции^35. Действительно ли Синицына убил Илиодор? Учитывая то, что нам известно о злобной натуре Илиодора, такую возможность исключать нельзя.

25 октября 1914 года главный следователь Тюменского уезда выпустил документ, в котором говорилось, что, основываясь на собранных в ходе расследования покушения на Распутина доказательствах, есть веские основания подозревать Илиодора в подстрекательстве к совершению убийства. Хотя он не принимал непосредственного участия в планировании покушения, именно он убедил Гусеву убить Распутина, когда та находилась у него дома 18 мая того же года. Главный следователь приказал задержать Илиодора и отдать его под суд^36. Впрочем, он не знал, что к тому времени Илиодор уже находился вне досягаемости полиции.

38. Бегство Илиодора

15 июля поздно вечером Илиодор сбрил бороду и усы, нарумянил щеки, переоделся в женское платье, покрыл голову белым платком и сбежал из своего дома в Новой Галилее через подземный ход. Его поджидали несколько сообщников. Вместе они пробрались к Дону. Когда к причалу подошел пароход «Венера», Илиодор спокойно поднялся на борт и отплыл в Ростов-на-Дону, к северному берегу Азовского моря^1.

17 июля Илиодора, все еще в женском платье (интересно, что другой человек, которому удалось то, что не сумел сделать Илиодор, князь Юсупов, тоже любил переодеваться в женскую одежду), встретил знакомый и проводил в редакцию газеты «Утро Юга». Илиодор смеялся, шутил с журналистами и позировал для фотографий. Все отметили его хорошее настроение. За позирование Илиодору заплатили 40 рублей. Фотографии появились во многих газетах. Газета «Раннее утро» напечатала фотографии вместе с телеграммой Илидора: «В этом мире все возможно». За 10 рублей Илиодор позволил журналистам сфотографировать одну из записок Распутина, направленную против него. Он предложил рассказать о Распутине и заявил, что не имеет никакого отношения к нападению Гусевой, хотя Распутин так оскорбил мораль и религиозные чувства русских, что только его смерть принесет русскому народу какое-то утешение^2. В Ростове Илиодор пробыл недолго. Он переоделся в мужскую одежду и уехал на поезде. Никто не знал, куда он направился. Возможно, он поехал в Одессу. Некоторые утверждали, что он бежал на Кавказ или даже в Константинополь. Мы не знаем точно, куда поехал Илиодор, но в середине июля он находился в Санкт-Петербурге^3.

Илиодору пришлось бежать – полиция шла по его следам. Полицейские приехали в Новую Галилею, чтобы допросить его, но оказалось, что Илиодор сбежал. Они заметили свежую колею возле выхода из подземного хода и пошли по ней, но начался дождь, и следы были потеряны. Охранка взяла под наблюдение всех родственников Илиодора, думая, что он может спрятаться у кого-то из них. Охранке так часто сообщали о его предполагаемом местонахождении, что на эти сообщения перестали обращать внимание^4. Возглавил розыск полковник Михаил Комиссаров, человек, которому предстояло сыграть важную роль в заговоре с целью убийства Распутина год спустя. Комиссаров прибыл в Царицын 18 июля и сразу же начал допрашивать сторонников Илиодора о его местопребывании. Проводились допросы и обыски. Комиссаров допросил некоего Молчанова, местного репортера газеты «Русское слово». Когда Молчанов узнал о покушении, он сразу же бросился к Илиодору, чтобы сообщить ему это известие. В квартире Молчанова агенты Комиссарова обнаружили доказательства того, что репортер предупредил Илиодора о планах полиции, и это позволило тому скрыться. Агенты обнаружили также письмо Илиодора к ученице, некоей Евдокии Скудневой. В нем Илиодор приказывал передать 100 рублей Гусевой и ее сестре для покушения на Распутина^5. Судя по показаниям, собранным в Царицыне, Гусева была у Илиодора в начале июня, за несколько недель до отъезда в Покровское^6. Через два дня начальник полицейского департамента дал телеграмму начальнику жандармерии Донского региона с приказом во что бы то ни стало разыскать Илиодора^7.

В Петербурге Илиодор направился прямо к своему другу, Александру Пругавину. Понимая, в какой он опасности, Пругавин направил его к писателю Максиму Горькому, который в то время находился в Великом княжестве Финляндском, входившем в состав Российской империи. К великому писателю Пругавин направил Илиодора не случайно. Горький слышал о намерении Илиодора написать книгу о Распутине еще в 1912 году и был готов помочь. Писатель принял гостей тепло и пообещал связаться со своим берлинским издателем Иваном Ладыжниковым, чтобы начать переговоры об издании книги. Горький даже дал Илиодору денег и помог ему перебраться в Швецию^8. Илиодор забыл о своих черносотенных убеждениях и принял марксистскую идеологию, увидев в революционерах союзников в борьбе с монархией.

Встреча с Илиодором заставила Горького задуматься о Распутине, о чем он упоминал в письме:

«Общество» сильно заинтересовано старцем Григорием Распутиным. […] Прелюбопытная легенда слагается о старце: во‑первых, сведущие люди говорят, что старец суть сын старца Федора Кузьмича, во‑вторых – что он дал престолу наследника. Ситуация любопытная и возбуждающая надежды великие: окунувшись в море народное, царь-старец почерпнул там некие новые силы и через сына своего воплотил оные во внука, стало быть – мы спокойно можем ожидать от внука всяческих благ, но он, внук, есть как бы результат слияния царя с народом. Чисто?»9

В народе существовала легенда о том, что царь Александр I имитировал свою смерть и скрылся, чтобы вести жизнь смиренного старца под именем Федора Кузьмича. Летом 1914 года пошли слухи о том, что Распутин – это сын Федора Кузьмича. Судя по всему, слух этот распространяли влиятельные люди из столичных кругов, чтобы Распутина не считали хлыстом и мошенником. Письмо Горького указывает на то, что миф о Кузьмиче-Распутине соединился с легендой о том, что именно Распутин является отцом цесаревича Алексея. Конечно, Кузьмич никак не мог быть отцом Распутина – это было невозможно чисто физически: старец умер за пять лет до рождения Распутина^10.

Горький познакомил Илиодора со своим коллегой, Евгением Чириковым, чтобы тот перевел его через границу. Левого журналиста и писателя несколько раз арестовывали, и он часто оказывался под полицейским надзором. Чириков уже был хорошо знаком с бывшим монахом: он был одним из репортеров, освещавших водное паломничество Илиодора в 1911 году, и описывал это событие в весьма мрачных тонах^11. Как и все, кто близко общался с Илиодором, Чириков находился под сильным впечатлением. Позже он называл его ярким предвестником «будущего Ленина! Предтеча нашего большевизма в монашеской рясе. Оба авантюристы, фантазеры, фанатики, честолюбцы и властолюбцы, только один удачник, а другой неудачник…»12.

19 июля Илиодор и Чириков перешли реку Торнео в нескольких километрах выше официального пограничного перехода. На камнях Илиодор потерял галошу, снял другую и швырнул ее на русскую территорию, выкрикнув: «Я отряхаю прах своих ног, прах той страны, что так мучила и терзала меня». (Журналистам Илиодор изложил другую версию. Якобы он сказал: «Прощай, проклятая родина! Прощай, бедная страдалица Россия! Измучили меня на твоей груди насильники, мракобесы, предатели и бестолковые духовные дети и почитатели»13.) Из Швеции Илиодор направился в Осло, куда через три месяца прибыли его жена Надежда и трое их детей. Они поселились в скромной квартире в доме 73 на улице Богстадвейен. Илиодор принял имя господина Перфильева (девичья фамилия его жены) и получил работу – стал мыть полы на фабрике^14.

Из безопасной Швеции Илиодор отправил в царицынскую газету «Волго-Донской край» злобную статью «Страдания оскорбленного изгнанника», в которой сообщал читателям, что он расскажет им истинную историю своего бегства из России. Он признался, что знал о том, что один из последователей хочет убить этого «государственного и церковного преступника», что слышал разговоры о том, чтобы отрезать ему гениталии. Но при этом Илиодор категорически опровергал свою причастность к покушению. Гусеву он называл «истинной героиней», которая за свое деяние заслуживает награды. Илиодор предлагал выступить в ее защиту на суде, если тот состоится. Он готов показать всему миру истинную природу Распутина, человека, заслуживающего «высшей меры наказания» – то есть смерти. Покушение на его жизнь увенчалось бы успехом, если бы план не выдал «подлый предатель И. Синицын». Самому же Илиодору пришлось бежать из России, поскольку его могли арестовать за оскорбление их величеств и за участие в подпольной террористической организации. С фальшивым благородством Илиодор заявлял, что готов подвергнуться суду, но точно знает, что это лишь ухудшит положение его последователей. Поэтому ради их спасения ему придется остаться в изгнании^15.

Илиодор занялся написанием книги, которая должна была показать миру истинное лицо Распутина и растленную жизнь русского двора. Пругавин и Горький советовали ему работать как можно быстрее. 11 августа Горький написал Амфитеатрову (автору фельетона, вдохновившего Гусеву на убийство Распутина) о том, что вскоре его посетит «некий россиянин, довольно интересный парень, обладающий еще более интересными документами. Было бы весьма чудесно, если б вы помогли ему разобраться в хаосе его души и во всем, что он знает». Илиодор также отправил письмо Амфитеатрову, который тогда жил близ Генуи. Он писал, что Горький целиком и полностью одобрил план его книги и предложил ему всяческую помощь. Горький велел Илиодору поселиться где-нибудь рядом с Амфитеатровым, чтобы они могли работать вместе, но тут началась война, и Илиодор застрял в Христиании. Планы сотрудничества с берлинским издательством Ладыжникова тоже рухнули. Летом Илиодор написал издателю «Русского рабочего» в Лондон, сообщая, что книга его почти закончена.

«Сейчас книга почти готова: остановка только за документами, находящимися в Финляндии у моей супруги. Книга называется “Святой черт” – (рассказ о знаменитом “старце” при русском дворе – Распутине). […] В этой книге я сказал ужасную и интересную правду о Распутине, правду, которая даже и за границей не известна.

На основании документальных данных я, насколько мог, доказал, что Распутин развратный мужик, пакостник, живет с царицей Александрой и родил от нее наследника Алексея и что Распутин – неофициальный русский император и патриарх российской церкви»16.

Поразительные утверждения – причем все абсолютно лживые.

Русская пресса подхватила эту увлекательную историю. «Что делает Илиодор? – 26 октября задавалась вопросом газета «Петроградский курьер». – В Петрограде было получено письмо от С. М. Труфанова, бывшего иеромонаха Илиодора, в котором он сообщает, что закончил книгу о Г. Распутине. Эта книга, пишет Илиодор, велика и чрезвычайно интересна. По его словам, эта книга будет иметь историческую ценность»17.

За день до этого власти официально обвинили Илиодора в подстрекательстве к совершению убийства^18. В конце декабря судебный следователь Тюменского уезда повторил октябрьский приказ о розыске Илиодора, где бы он ни находился, всеми возможными средствами. В конце концов властям пришлось отступить. 19 июля 1915 года поиски Илиодора и попытки привлечь его к суду были прекращены^19. Илиодор остался на свободе.

Часть пятая

Война. июль 1914–1915

39. Грозная туча

Распутин поправлялся в сибирской больнице, а Европа стремительно двигалась к войне. 28 июня 1914 года (по новому стилю) сербский националист Гаврило Принцип убил в Сараеве австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда. Этот выстрел стал началом Первой мировой войны, спустя два с половиной года привел к убийству Распутина, а затем – и к падению династии Романовых.

Близость покушения на Распутина и убийство эрцгерцога привели к печальной путанице и откровенной нечистоплотности в среде историков и биографов. На первый взгляд может показаться странным, что оба покушения состоялись практически одновременно: 28 и 29 июня. Но любая хронологическая (или иная) связь – это лишь мираж, результат путаницы различий между григорианским календарем, используемым на Западе, и юлианским, который существовал в России. По юлианскому календарю Франц Фердинанд был убит 15 июня, ровно за две недели до покушения Гусевой.

К сожалению, этот очевидный факт не мешает сторонникам теории заговоров, которые видят в произошедших событиях часть глобального мирового заговора. Современные русские историки-националисты считают, что покушения были частью жидомасонского заговора, целью которого было устранение единственных людей, которые могли бы предотвратить войну, развязывание кровавого конфликта, способного уничтожить христианские империи Европы и Россию, и организация мировой революции. (В эту схему вписывается также убийство французского социалиста и ярого противника войны Жана Жореса в Париже в кафе «Круассан» 31 июля (по новому стилю) 1. И действительно, некоторые самые активные сторонники подобной теории заходят настолько далеко, что, несмотря на все доводы здравого смысла, утверждают, что оба покушения произошли не только в один и тот же день, но даже и в один и тот же час. В биографии Распутина, увидевшей свет в 1964 году, Колин Уилсон заявил, что он первым заметил полную одновременность событий. Он писал: «Смерть Фердинанда сделала войну возможной; ранение Распутина сделало ее неизбежной, поскольку он был единственным человеком в России, способным войну предотвратить»2.

Во время убийства эрцгерцога Распутин находился еще в Петербурге. Когда репортер «Биржевых ведомостей» спросил его об этом событии, Распутин ответил:

«Что тут, братец, может сказать Григорий Ефимович? Убили уж, ау. Назад-то не вернешь, хоть плачь, хоть вой. Что хочешь делай, а конец-то один. Судьба такова… А вот английским гостям, бывшим в Петербурге, нельзя не порадоваться. Доброе предзнаменование. Думаю своим мужицким умом, что это дело большое – начало дружбы с Россией, с английскими народами. Союз, голубчик, Англии с Россией, да еще находящейся в дружбе с Францией, – это не фунт изюма, а грозная сила, право, хорошо».

В беседе с итальянским журналистом Распутин был более сдержанным: «Да, говорят, быть войне, и они готовы к ней. Даст Бог, не будет войны. Меня это тревожит»3.

Распутин всегда был сторонником мира. Неприязнь к кровопролитию была у него врожденной. Как истинный христианин, он считал кровопролитие грехом. Его враги, одержимые жаждой крови, вспомнили, как яростно выступал он ранее против войны на Балканах. На Распутина обрушилась газета отца Востокова «Отклики на жизнь»:

«Гр. Распутин, сколько мы можем судить по его органу “Дым Отечества”, есть злейший враг святой Христовой Церкви, православной веры и русского государства. Мы не знаем, какое влияние имеет этот изменник Христова учения на внешние дела России, но во время освободительной войны балканских христиан (в 1912 г.) с Турцией он выступил не за Христа, а за лжепророка Магомета. […] Он проповедует непротивление злу, советует русской дипломатии во всем уступать, вполне уверенный, как революционер, что упавший престиж России, отказ от ее вековых задач приведет наше отечество к разгрому и разложению. […] Распутин не только сектант, плут и шарлатан, но в полном значении слова революционер, работающий над разрушением России. Он заботится не о славе и могуществе России, а об умалении ее достоинства, чести, о предательстве ее родных по духу братьев туркам и швабам и готов приветствовать всякие несчастия, которые, вследствие измены наших предков завету, ниспосылаются Божественным Промыслом нашему отечеству. И этого врага Христовой истины некоторые его поклонники признают святым»4.

Востоков пользовался огромной популярностью, считался оплотом Церкви. Его журнал был избран для обучения царских детей христианской науке. Востоков публично напал на Распутина, назвав его предателем христианства и государства – и только за то, что Распутин терпимо относился к последователям иной веры и ненавидел кровопролитие. Это поразительный и весьма тревожный признак морального банкротства многих священников Русской православной церкви на рубеже веков.

До покушения Гусевой Вырубова дала Распутину, направлявшемуся в Покровское, телеграмму, в которой сообщала об отношении Николая и Александры к международной обстановке^5. Когда Распутина перевезли в Тюмень, он пытался разобраться в ситуации с больничной постели и дать совет императору. Репортеры, толпившиеся вокруг больницы, хотели узнать его мнение о сложном положении, сложившемся на Балканах^6. Как пишет дочь Распутина, Матрена, Распутина очень беспокоило то, что Николай может вступить в войну. В больнице он постоянно твердил: «Еду, еду, и не держите, телеграммами ничего не сделаешь! Надо не воевать с соседями, а в союзе воевать против англичанина и француза. Господи, Господи, что затеяли?! Погубят матушку Россию!»7 Распутин писал Николаю, призывая его «быть сильным» и не обращать внимания на воинственные настроения. Беспокойство Распутина было столь велико, что рана его вновь открылась и начала кровоточить^8.

25 июля Распутин дал телеграмму Вырубовой: «Серьезная минута, угрожают войной»9. На следующий день он дал новую телеграмму, призывая Вырубову передать царю, чтобы тот любой ценой избежал войны^10. 14 июля Распутин получил из Петергофа телеграмму без подписи, по-видимому, от Вырубовой. В телеграмме его просили изменить мнение и поддержать призывы к войне: «Вы знаете, что наш извечный враг Австрия готовится напасть на маленькую Сербию. Эта страна почти полностью населена крестьянами, искренне преданными России. Мы покроем себя позором, если позволим эту бесстыдную расправу. Если представится случай, используйте свое влияние, чтобы поддержать это праведное дело. Поправляйтесь».

За этой телеграммой последовали другие:

16 июля 1914. Из Петергофа в Тюмень, Распутину.

Плохие известия. Ужасные минуты. Помолись о нем, нет сил бороться с другими.

17 июля 1914. Из Петергофа в Тюмень, Распутину.

Тучи сгущаются. Ради нашего спасения мы должны открыто готовиться, страдая ужасно.

Из Петербурга секретарю Распутина Лаптинской[19].

Когда здоровье старца позволит, немедленный приезд необходим, чтобы помочь Папе в свете надвигающихся событий, его любящие друзья советуют и страстно желают. Целуем. Ожидаем вашего ответа^11.

Неудивительно, что к этому времени, когда Распутина считали виновным во всех проблемах, на него поспешили возложить ответственность и за угрозу войны. 27 июля Гучков написал министру иностранных дел Сергею Сазонову едкое письмо, где утверждал, что ультиматум Австрии Сербии явился прямым результатом слабости России с точки зрения Вены. В заключение он писал: «И теперь мы фатально пали до последней степени унижения (действительно ли до последней?) благодаря мягкосердечию императора, управлению государством Распутина и вашему попустительству»12. Поразительная и абсолютно ошибочная трактовка событий.

В эти дни Распутин отправил Николаю телеграмму, умоляя его не вступать в войну. Телеграмма была утеряна, но Вырубова, которая, как она сама утверждает, ее видела, пишет, что телеграмма была такой: «Пусть Папа войну не затевает, ибо с войной будет конец России и им самим, и что положат до последнего человека». Николай от этой телеграммы пришел в ярость. Его возмутило то, что Распутин вмешивается в государственные дела, которые его не касаются^13. Летом 1915 года Распутин говорил агенту охранки, что из больницы послал императору около двадцати телеграмм, умоляя его не вступать в войну. Одна из таких телеграмм была настолько жесткой, что против него даже хотели возбудить дело, но Николай не согласился, сказав: «Это наше личное дело, и никого при дворе оно не касается»14.

Тогда Распутин сделал последнюю попытку удержать Николая и Россию от вступления в войну. Он попросил ручку и бумагу и написал самое замечательное и пророческое письмо из всех, написанных русским монархам их подданными:

«Милый друг! Еще раз скажу: грозна туча над Россией, беда, горя много, темно и просвету нет; слез-то море и меры нет, а крови? Что скажу? Слов нет, неописуемый ужас. Знаю, все от тебя войны хотят, и верные, не зная, что ради погибели. Тяжко Божье наказание, когда уж отымет путь, – начало конца. Ты – царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят, а Россия? Подумать, так все по-другому. Не было от веку горшей страдалицы, вся тонет в крови великой, погибель без конца, печаль.

Григорий»15.

Удивительно, что это письмо сохранилось. Вряд ли Николай держал это письмо при себе во время войны, как это утверждалось. Тем не менее он явно придавал ему большое значение и даже взял его с собой в изгнание в августе 1917 года, когда всю семью выслали из Царского Села. В начале 1918 года Романовых отправили в Тобольск, и Николаю удалось тайно передать письмо мужу Матрены Распутиной, Борису Соловьеву, который в Сибири пытался организовать заговор с целью спасения царской семьи. Уже покинув Россию, Матрена оказалась в Вене. В 1922 году она продала это письмо князю Николаю Орлову. Письмо еще дважды переходило из рук в руки, а затем оказалось в распоряжении некоего Роберта Д. Брюстера, который в 1951 году подарил его Йельскому университету^16.

Письмо Распутина ставит перед нами судьбоносные вопросы «что, если…?». Что было бы, если бы Николай прислушался к словам Распутина? Если бы нарисованные Распутиным картины открыли царю глаза? Если бы он осознал, какие ужасы и опасности грозят России летом 1914 года? Если Николай последовал совету Распутина, изменился бы ход не только русской, но и мировой истории. Если бы Россия не вступила в войну, то революция вряд ли произошла бы, а если бы и произошла, то не была бы столь жестокой и катастрофической. Удалось бы избежать невообразимых несчастий. А без русской революции 1917 года не было бы и нацистской Германии. Но Николай не обратил внимания на слова Распутина, хотя слова эти могли спасти его корону, жизнь и жизнь его близких. Эти слова в полной мере компенсировали бы любой вред, якобы причиненный Распутиным престижу династии.

Когда Распутин поправился и вернулся в Петербург, он часто говорил, что если бы он был в то время в столице рядом с царем, то сумел бы уговорить его не вступать в войну^17. Граф Витте, повторяя его замечания по Балканскому кризису, говорил примерно то же^18. Мы не можем сегодня с уверенностью сказать, что из этого правда. История красивая, но это не делает ее убедительной. В 1914 году Николай редко спрашивал совета Распутина по важным государственным вопросам, а когда делал это, то ограничивался вопросами религии. Лишь год спустя, когда Николай принял верховное командование вооруженными силами и отбыл в Ставку[20], он редко и неохотно следовал советам Распутина.

Не следует забывать, что Распутин был не единственным сторонником мира. Бывший посол в США, барон Роман Розен, князь Владимир Мещерский (издатель «Гражданина» и давний друг Александра III и Николая) и граф Витте – все выступали против войны. После Распутина никто так откровенно не обсуждал с царем катастрофы, которые могут постигнуть Россию, если она вступит в войну, как Петр Дурново, бывший министр внутренних дел. В феврале 1914 года Дурново направил царю знаменитый меморандум на эту тему^19.

Когда Распутин писал царю, журналисты обсуждали, что именно старец думает о международной ситуации. «Петербургский курьер», к примеру, 29 июля писал, что Распутин был «чрезвычайно подавлен» полученной из столицы телеграммой об объявлении Австрией войны Сербии^20. Как и во время Балканского кризиса, европейская пресса тоже живо интересовалась мнением Распутина. Аксель Шмидт из «Hamburger Fremdenblatt» 21 июня (по новому стилю) писал, что «бывший апостол мира» ныне заговорил на языке панславистов и призывает к объединению славян и православных под русским скипетром. Если это правда, писал журналист, то это представляет серьезную опасность для мира в Европе, поскольку только религия может побудить русский народ к вступлению в войну. «Какова бы ни была причина, – писал Шмидт, – ужасно думать, что сегодня мир в Европе зависит от неясных желаний и воли хитроумного мистика или простого авантюриста. Но в стране неограниченных невозможностей возможно все»21.

Слухи и домыслы ширились. Тулузская газета высказывала мнение о том, что Витте может использовать Распутина для того, чтобы объединить Германию и Россию против «безбожной» Франции. Немецкие газеты (Vossische Zeitung, Berliner Tageblatt) замечали, что в прошлом Распутин был достаточно влиятелен и мог удержать царя от войны, и теперь он тоже может использовать свою силу – но уже для вступления в войну. Еще одна немецкая газета – Deutsche Warte – в первые дни после покушения Гусевой, когда считалось, что Распутин убит, задавалась вопросом, не погиб ли он от руки тех сил в России, которые выступали против его миролюбивой политики и желали вступления России в войну^22.

30 июля Николай под сильнейшим давлением военного командования объявил в России полную мобилизацию. Война стала неизбежной. Узнав об этом, Александра бросилась в кабине супруга, где они яростно спорили около получаса. Поступок царя оказался для императрицы полной неожиданностью, и она была вне себя. Она выбежала из кабинета, кинулась к себе, бросилась на диван и расплакалась. «Все кончено, – сказала она Вырубовой. – У нас война». Николай же, как вспоминала Вырубова, был совершенно спокоен. Мучительный вопрос, витавший в воздухе, наконец-то получил ответ^23.

19 июля (1 августа) Германия объявила войну России. Распутин отправил Вырубовой послание для Николая и Александры: «Милые, дорогие, не отчаивайтесь!»24 На следующий день он отправил телеграмму самому Николаю: «О, милый, дорогой, мы к ним с любовью относились, а они готовили мечи и злодействовали на нас годами. Я твердо убежден, все испытал на себе, всякое зло и коварство получит злоумышленник сторицей, сильна благодать Господня, под ее покровом останемся в величии».

24 июля (6 августа) Австро-Венгрия объявила войну России. Распутин отправил Александре такую телеграмму: «Господь с вас своей руки никогда не снимет, а утешит и укрепит»25. Сколь бы ни желал Распутин мира, война уже началась, и теперь он стремился к победе и никогда более не сомневался в праведности мотивов России и необходимости поразить врагов^26. 26 июля он послал Вырубовой телеграмму: «Все от востока до запада слились единым духом за родину, это радость величайшая».

Распутин писал Николаю о своей уверенности в победе России: «Милый, не скорби от их лукавых хитростей. Бог мудрый через крест показывает славу, сим крестом победиши. То время настанет. С нами Бог, убоятся враги»27.

Через неделю Распутин выписался из больницы и направился прямо в столицу. Вечером 4 сентября Николай принимал его в Царском Селе 28. После возвращения Распутина в светских салонах начались новые сплетни. Морис Палеолог, недавно назначенный послом Франции в России, писал, что Распутин рассказал императрице о том, что его чудесное спасение есть новое доказательство заботы Бога о нем. Ходили разнообразные слухи о позиции Распутина относительно войны. Палеолог считал, что Распутин заставлял Николая вступить в союз с Германией, хотя, как и многие другие члены высшего общества, посол не мог представить, что у крестьянина могут быть подобные идеи. Он был уверен в том, что Распутин просто повторяет то, чему научил его князь Мещерский^29.

«Петербургский курьер» писал, что Распутин не только является сторонником войны, но и сам собирается отправиться на фронт. Об этом говорили в салоне графини Софии Игнатьевой. Когда поклонницы Распутина узнали об этом, они взмолились, чтобы он не подвергал себя такой опасности^30. Статья в «Курьере» настолько встревожила одного чиновника, некоего И. А. Карева, служившего в Дагестане, что он лично написал Распутину:

«Из газет я узнал, что вы собираетесь отбыть на поле боя и, как каждый русский, пожертвовать собой во имя защиты Отечества. Ваше намерение чрезвычайно достойно, но, пожалуйста, остановитесь и подумайте – это ужасная война, и ее ужасы уже забрали огромное множество жизней, и вы тоже не избежите этой судьбы. Но, оставаясь там, где вы есть, вы сможете принести великую пользу человечеству. Если ваше желание пойти на войну непоколебимо и вы тем не менее хотите отправиться на фронт, то идите с Богом, и многие будут молиться Богу за вас […]»31.

Естественно, Распутин на войну не пошел – и даже не имел такого намерения. Тем не менее, не желая оставаться в тени и узнав о военном патриотизме Распутина, сторонники Илиодора начали действовать. Они связались с редакцией «Курьера» и сообщили, что Илиодор уже отправился на сербский фронт. Держа в руках большой крест, он вдохновлял сербских воинов на героические подвиги^32.

Распутин вернулся в Петербург 2 сентября. Он все еще был слаб и испытывал значительные боли, хотя доктор Владимиров примерно в то время записал, что рана Распутина находится в хорошем состоянии и признаков заражения нет. Он считал, что излечение Распутина – вовсе не чудо. Но твердую пищу Распутин смог есть только в начале сентября – он съел кусочек хлеба и рыбную котлету^33.

Если телеграммы и письма Распутина из Тюмени и раздражали Николая, царь никак этого не показывал. 5 сентября царь принимал Распутина после обеда, а вечером 18 сентября провел с ним более двух часов. 27 сентября он записал в дневнике: «Вечером долго ждали приезда Григория. Долго потом посидели с ним»34. После покушения Распутин не ездил в Царское Село на поезде – его привозил на автомобиле агент охранки^35. Встречи во дворце продолжались в октябре и ноябре^36.

Война значительно изменила отношения между Распутиным и царской семьей. Теперь Николай часто отсутствовал. С конца лета 1915 года он почти постоянно находился в Ставке, и Александра все чаще искала у Распутина советов по делам личным и политическим. А Распутин был всегда готов помочь. В сентябре Распутина стали тревожить амбиции великого князя Николая Николаевича (Николаши), бывшего его покровителя и главнокомандующего русской армией. 19 сентября Александра писала Николаю о беспокойстве Распутина. Ему казалось, что Николаша при поддержке «черных принцесс» хочет захватить трон – подобная мысль была невыносима ни для Распутина, ни для императрицы^37. Николаша же собирал компрометирующую информацию на Распутина с помощью Степана Белецкого^38. Говорили, что Распутин просил у Николаши разрешения побывать в Ставке, утверждая, что такова воля самой Богоматери, явившейся ему в видении. Николаша же ответил, что Богородица явилась ему еще раньше и сказала: «“Если этот прохвост осмелится проникнуть в Ставку, повесь его на первом же фонарном столбе”. И поверьте: я выполню волю Богоматери». Распутин никогда не бывал в Ставке^39.

Николай же с удовольствием принимал Распутина во дворце. В редкий момент откровенности Николай 30 октября записал в дневнике: «Находился в бешеном настроении на немцев и турок из-за подлого их поведения на Черном море! Только вечером, под влиянием успокаивающей беседы Григория, душа пришла в равновесие»40. В то же время Распутин советовал Александре и ее дочерям покинуть дворец и помогать раненым солдатам. Он утверждал, что вид императрицы и принцесс в одежде сестер милосердия поднимет дух войск: «Ублажишь раненых, Бог имя твое прославит за ласкоту и за подвиг твой». Императрица сочла эти слова «трогательными» и попыталась найти в них «силу для преодоления своей застенчивости». Когда солдаты, за которыми она ухаживала, умирали, Распутин писал ей слова утешения и советовал не отчаиваться и не прекращать важной работы^41. Готовясь к посещению госпиталя, Александра старалась наполнить душу словами Распутина. Она писала Николаю, что бедные солдаты это чувствуют: «Я нахожу совершенно естественным, что больные чувствуют себя спокойнее и лучше в моем присутствии, потому что я всегда думаю о нашем Друге и молюсь, видя тихонько и гладя их. Душа должна соответственно настроиться, когда сидишь с больными, если хочешь помочь им, – нужно стараться стать в то же положение и самой подняться через них или помочь им подняться через последования нашему Другу»42.

Великая княгиня Мария Павловна оценивала влияние императрицы на раненых иначе:

«Как бы искренне императрица ни сочувствовала людям в их страданиях, как бы она ни старалась это выразить, было в ней что-то, ускользающее от определения, что мешало ей передать свои истинные чувства и утешить человека, к которому она обращалась. […] Они следили за тем, как она передвигается по палате, тревожными и испуганными глазами, и выражение их лиц не менялось и после того, как она уже подошла и поговорила с ними»43.

В конце октября Распутин спешил домой, но Николай отсутствовал, поэтому ему пришлось ждать, чтобы поговорить с императором до отъезда. Они встретились 17 ноября. Император записал, что эта встреча принесла ему утешение^44. Распутин хотел поговорить с императором о действиях Николая Лавриновского, таврического губернатора. Недавно Распутин познакомился с некоей «мадам Муфтизаде» из Крыма, и она рассказала ему об ужасных поступках Лавриновского – русского националиста, имевшего связи с черносотенцами. Лавриновский притеснял татар и даже силой высылал некоторых из них в Турцию. Распутин был так обеспокоен услышанным, что решил поговорить с Александрой. Он настаивал, чтобы Лавриновского немедленно отправили в отставку, заменив Николаем Князевичем. Он просил Александру поговорить с министром внутренних дел Маклаковым, не дожидаясь возвращения Николая и его одобрения. Александра послушалась: Лавриновский был назначен черниговским губернатором, а Князевич занял его место. Следует отметить, что Князевич был прекрасным человеком с превосходным послужным списком и имел семейные связи с Крымом. Тем не менее возник опасный прецедент. Александра вместе с Распутиным узурпировала власть, которая единолично принадлежала одному лишь императору. Александра понимала, что совершила. Она писала Николаю: «Пожалуйста, не сердись на меня и дай мне какой-нибудь ответ по телеграфу: либо «одобряю», либо «жалею» о моем вмешательстве […]». Впрочем, Николай никак не отреагировал на ее действия^45.

1 декабря Николай вновь отправился на фронт. Единственным утешением Александры стала телеграмма, полученная от Распутина. В ней он писал, что молится о том, чтобы Бог защитил императора в его странствиях. Распутин написал и императору, чтобы поддержать и предсказать победу: «Милый, не скорби от их лукавых хитростей. Бог мудрый через крест показывает славу, сим крестом победиши. То время настанет. С нами Бог, убоятся враги»46. 27 декабря Александра написала Николаю о том, что Распутин предсказал ей получение добрых известий с фронта. Через два дня Распутин позвонил Александре и сказал, что русский народ ожидает, что Николай будет «крепостью духа», о чем она не раз напоминала супругу^47. Когда Николай находился в отъезде, Александра и Распутин волновались, что он может подпасть под чужое влияние, окажется недостаточно сильным и будет делать то, что ожидают и хотят от него другие. Они постоянно напоминали ему о том, что он должен делать, чтобы возглавить Россию в это трудное время.

Распутин вернулся во дворец к царской семье на Рождество. Все собрались вокруг украшенной елки. Распутин подтвердил, что это был «труднейший год во все времена», но заверил Александру: «С нами Бог, враги ни что слезы любящих у престола»48.

40. Случай в «Яре»

23 января 1915 года Распутин отправил телеграмму Вырубовой, которая находилась в дворцовом госпитале в Царском Селе – за восемь дней до этого она попала в ужасную железнодорожную катастрофу: «Хотя телом не был, радую духом, чувство мое, чувство Божие. Посылаю ангела утешать и успокаивать, позови доктора»1.

Возможно, Распутин не смог навестить Вырубову, поскольку находился дома и восстанавливался после собственных болезней. За два дня до этого в прессе появилось сообщение, что по пути во Владимирский собор сани Распутина столкнулись с автомобилем и перевернулись, а Распутин вылетел на мостовую. Собралась большая толпа. Потерявшего сознание Распутина перенесли в ближайшую аптеку, а оттуда повезли в больницу. По дороге он очнулся и потребовал, чтобы его отвезли домой. Врачи, по словам репортеров, оценивали его состояние как довольно серьезное^2.

Если такой инцидент действительно имел место (что кажется сомнительным), травмы Распутина оказались не столь серьезными, как считали врачи, потому что уже 30 января Распутин появился в Царском Селе вместе с женой и дочерью Матреной^3. Во дворец и обратно Распутин ездил на машине с шофером, предоставленной охранкой. Автомобиль был старым, маленьким и самым обычным, но в Петрограде о нем ходили легенды. Говорили, что в машине установлены два пулемета для защиты Распутина. Весной пошел слух, что этот черный автомобиль по ночам носится по улицам и расстреливает пешеходов, оставляя их истекать кровью на тротуарах^4.

Вновь Распутин появился во дворце 8 февраля и передал Александре целую стопку прошений к императору^5. Царя он увидел 12 марта у Вырубовой. Там они провели час, а затем Николай отправился на фронт. После его отъезда Александра писала ему: «Мой родной, глубоко любимый, […] благословение и молитвы нашего Друга принесут свою помощь. Для меня такое утешение, что ты в тот вечер видел его и получил его благословение! […] Нежно прижимаю тебя к моему старому любящему сердцу и остаюсь твоей женушкой»6.

Три первых месяца 1915 года полиция докладывала, что Распутин пьет по-черному и устраивает ночные оргии. В конце февраля он два часа провел у молодой «куртизанки» по имени Евгения Терехова-Миклашевская в гостинице «Полярная звезда» на Невском проспекте^7. Подобное поведение не являлось для Распутина необычным. Однако все это померкло в сравнении со скандалом, который разразился очень скоро.

История дебоша в московском ресторане «Яр» весной 1915 года – это один из самых печально известных эпизодов в жизни Распутина. О нем упоминает каждый биограф, и он известен практически всем, кто интересовался жизнью Распутина.

В конце марта Распутин прибыл в Москву из Петрограда поездом. Столицу только что переименовали на более славянский манер. Вместе с друзьями Распутин отправился в популярный ресторан «Яр», чтобы выпить, поесть и развлечься. Но ситуация быстро вышла из-под контроля. Распутин сильно опьянел, потерял контроль и начал приставать к девушкам из цыганского хора. Он начал непристойно похваляться своими отношениями с императрицей, плясать и всячески выставлять себя напоказ. Когда казалось, что дальше уже идти некуда, Распутин расстегнул штаны и продемонстрировал всем окружающим свой пенис, чтобы доказать, что он обладает полной властью над императрицей и светскими дамами. В конце концов приехала полиция, Распутина арестовали. Свидетелем происшествия стал британский дипломат, Роберт Брюс Локхарт. Он видел, как ругающегося и упирающегося Распутина вытащили из «Яра». Его посадили в кутузку, но на следующий день по императорскому приказу выпустили и отправили назад в Петроград. Этот случай стал широко известен. Об этом скандале писали все газеты^8.

Случай в «Яре» стал убедительным доказательством распущенного нрава Распутина. Все убедились, что отношения с царской семьей он использует для удовлетворения собственного тщеславия. Той ночью Распутин показал себя в истинном свете. Или нет? Можем ли мы быть уверены в том, что в «Яре» произошло именно то, о чем рассказывают и что сегодня считают абсолютной правдой? Возможно, все было не так, как кажется.

Действительно, в последние годы некоторые биографы полагают, что скандал был гораздо более сложным, чем считалось ранее. Эдвард Радзинский утверждает, что Распутин прекрасно сознавал, что делал тем вечером. Он никогда не терял контроля, и все его действия были частью плана по смещению Владимира Джунковского, товарища министра внутренних дел и заклятого врага Распутина. Этот скандал Джунковский оставить без внимания не мог. Он обязан был доложить о нем императору. По мнению Радзинского, Распутин сознательно заставил Джунковского вызвать неудовольствие царственной четы – и лишиться должности. Распутин с дьявольской хитростью сумел обыграть своего противника^9.

Существует любопытная теория, выдвинутая современным русским ученым. Он полагает, что вакханалия была устроена не Распутиным, а его двойником. Двойник Распутина сознательно создавал скандалы, подобные тому, что произошло в «Яре», чтобы повредить репутации царской семьи. За этой провокацией стоял еврей (неудивительное предположение, если учесть националистические убеждения автора теории) Семен Кугульский. Будучи репортером, Кугульский сознательно раздувал подобные истории, чтобы вызвать общественное недовольство и дать Думе повод задать правительству неудобные вопросы^10. Идея безумная, но не новая. Как пишет депутат Думы Алексей Суханов, некоторые депутаты в то время действительно считали, что пьяный и необузданный Распутин – это революционер, замаскированный под сибирского старца. Но в конце концов, как пишет Суханов, все поняли глупость подобных предположений^11.

Другие биографы выдвигают предположение о том, что Распутин в тот вечер вообще не был в «Яре» и ничего подобного не происходило. В качестве доказательства они указывают на то, что все полицейские записи касательно происшествия таинственным образом исчезли. Поэтому невозможно определенно сказать, что Распутин действительно дебоширил в «Яре». А записей нет, потому что не было скандала^12. Но это не так. Записи есть, они не исчезли и хранятся в Государственном архиве Российской Федерации в Москве. Именно здесь и кроется ключ к скандалу в «Яре».

7 апреля руководитель петроградской охранки, полковник Константин Глобачев, отправил телеграмму своему московскому коллеге, полковнику Александру Мартынову, сообщая, что «Темный» вечером отбыл в Москву на экспрессе № 1, и рекомендуя «установить постоянное и строго секретное наблюдение за ним и следовать за ним повсюду, куда бы он ни пошел. Телеграфируйте мне на номер 139». Когда в полдень поезд Распутина прибыл на Николаевский вокзал, его уже встречала полиция. Несколько агентов последовали за Распутиным в город, о чем инспектор Глазунов доложил Глобачеву^13. Восемь агентов охранки (Евгеньев, Ющенко, Бычков, Дерябин, Фреер, Пахомов, Леонов, Осьминин) следили за ним в течение следующих четырех дней. Они следовали за ним повсюду, фиксировали, с кем он вступал в контакт, и докладывали о своих наблюдениях руководству практически каждые пять минут. Агенты следили за всеми знакомыми Распутина, выясняли, где они живут, а также устанавливали все обстоятельства их личной жизни^14.

Агенты докладывали, что Темного на вокзале встречала Евгения Терехова-Миклашевская, та самая «куртизанка», с которой он встречался в прошлом месяце в петроградской гостинице «Полярная звезда». Московской охранке этот факт был неизвестен, поэтому в своих донесениях агенты называли ее сорокатрехлетней вдовой-крестьянкой. Возможно, петроградская охранка слишком быстро сделала выводы о ее занятиях. Распутин и Терехова отправились на квартире Тереховой на углу Большой Лубянки и Кузнецкого моста. Распутин оставался на квартире до двух часов, а затем вышел один и вернулся через два часа. В семь вечера прибыл автомобиль с «некоей Ежовой», и Распутин уехал. Около полуночи автомобиль вернулся к дому Тереховой, на сей раз с мужем Ежовой. Через час – в час ночи 27 марта – Распутин, Ежова и ее муж вышли на улице и уехали в «загородный ресторан “Яр”, где оставались допоздна».

Таков полный полицейский отчет о ночи с 26 на 27 марта. Ни слова о пьянстве Распутина, о домогательствах к цыганкам, о сквернословии, публичном обнажении и, главное, об аресте.

27 марта агенты собирали информацию о спутниках Распутина, замеченных днем ранее. Они узнали, что сорокалетние крестьяне Евгения и Иван Ежовы жили у шестидесятипятилетней матери Ивана в доме графа Шереметьева в Большом Кисловском переулке^15.

Распутин не появлялся на улице до двенадцати часов. Затем его забрала неизвестная женщина и доставила в квартиру Анисьи Решетниковой. Распутин был знаком с Решетниковой и даже однажды останавливался в ее доме во время приезда в Моску. Богатой вдове было уже за семьдесят. Она жила с двумя сыновьями, Николаем и Владимиром^16. Согласно одному источнику, Николай, благодаря Распутину, стал личным секретарем Вырубовой и получил звание статского советника. Владимир служил церковным старостой – тоже с помощью Распутина^17. В московском доме Решетниковой часто собирались члены высшего общества. Бывал здесь даже митрополит Московский Макарий.

Пробыв там двадцать минут, Распутин вышел вместе с Тереховой и направился в госпиталь, где она работала, чтобы встретиться с ранеными солдатами. Распутин беседовал с ранеными и раздавал записки, написанные собственной рукой («Бог любит тебя и вознаградит», «Не бойся. Бог видит. Григорий»). Оттуда он направился в студию Фишера и сфотографировался в трех разных позах. Затем он вернулся в квартиру Тереховой, где пробыл до шести вечера. Агенты отметили, что к этому времени он был «пьян» и пытался заставить горничную Тереховой, семнадцатилетнюю Александру Слепову, целовать его. (Как агентам стало известно о том, что происходило в квартире, в донесении не отмечено.) В шесть вечера Ежов забрал Распутина «в состоянии опьянения», и они с двумя неизвестными лицами отправились к Ежовым. В девять часов Распутина, уже совсем пьяного, вывели из квартиры, посадили в экипаж и стали возить по кварталу – по-видимому, как предположили агенты, чтобы протрезвить. После этого все вернулись в дом Ежовых. Это повторялось несколько раз: Распутина выводили, катали по кварталу и возвращали в дом. В квартиру приходили все новые мужчины и женщины. Поздно ночью приехали женщины, которые показались агентам певицами. Танцы и веселье продолжалось до глубокой ночи. Шум стал таким сильным, что соседи стали жаловаться, и комендант дома разогнал вечеринку рано утром 28 марта. Все гости уехали, кроме Распутина, который остался ночевать^18. У Ежовых часто случались подобные вечеринки. Иван явно хотел получить у Распутина денег, поскольку сильно проигрался в карты. Распутин дал ему и его жене поручения к «посредникам», которые помогут ему заработать деньги. Супруги явно старались максимально развлечь Распутина, пока тот пребывал в Москве^19.

Аналогичные перемещения агенты отметили 28 марта, хотя никаких оргий уже не было. (Они также отметили, что поздним вечером Распутин надолго уехал куда-то с горничной Слеповой. Возможно, она наконец уступила его домогательствам?20) Агенты выяснили личности гостей. Они даже переписали номера автомобилей, на которых ездил Распутин: «номер 1592», «номер 727», «номер 840». Когда личности гостей были установлены, полиция занялась их личной жизнью. И процесс этот не прекратился после отъезда Распутина, а продолжался до второй недели апреля^21.

Вечером 29 марта агенты Леонов и Осьминин следовали за Распутиным на Курский вокзал. Он занял купе в вагоне первого класса (№ 2249) поезда № 6, отправляющегося в Петроград в шесть вечера. С ним была неизвестная женщина. Агенты доложили, что они будут выяснять ее личность и личности всех остальных, оставшихся неизвестными^22. На следующий день Распутин прибыл в Петроград и сразу же дал телеграмму одной из своих многочисленных подруг, Елене Джанумовой: «Ублажаемое сокровище, крепко духом с тобой целую»23.

1 апреля полковник Александр Мартынов составил подробный отчет о пребывании Распутина в Москве, основанный на донесениях агентов. Отчет он отправил московскому генерал-губернатору Александру Адрианову. В отчете Мартынова описывалось все то, что сообщали его агенты, а также содержался список из шестнадцати человек, с которыми Распутин общался в Москве. В этом списке нет имен Кугульского и Соедова – и это будет очень важно^24. Адрианов направил документ товарищу министра внутренних дел Владимиру Джунковскому.

На этом дело о посещении Распутиным Москвы закончилось. Но в конце мая, через два месяца после отправки отчета Мартынова в Петроград, Джунковский прислал Мартынову телеграмму с пометкой «срочно». В ней он требовал подробно описать посещение Распутиным «Яра»25.

Мартынов точно знал, о чем его спрашивают. Ненависть Джунковского к Распутину была хорошо известна, и его связь с противниками Распутина ни для кого не была секретом. Джунковский приехал в Москву в конце мая. По-видимому, он встречался с Мартыновым и Адриановым и сообщил им, чего ожидает от них^26. Сестра Джунковского, Евдокия, была близка к Элле и дружила с Софией Тютчевой. Джунковский спокойно позволил жене Илиодора ехать из России, забрав архив мужа о Распутине. Несомненно, он надеялся, что Илиодор использует полученные материалы, чтобы уничтожить их общего врага^27. Джунковский и сам собирал досье на Распутина, рассчитывая использовать его в удобный момент^28. В 1913 году он был в Берлине. В мемуарах он пишет, что семья императрицы обратилась к нему с просьбой сделать все возможное, чтобы убедить Александру избавиться от Распутина, который представляет огромную опасность для престола^29. Кроме того, Джунковский узнал, что некоторые жандармы пытались заигрывать с Распутиным. Один из них зашел настолько далеко, что предложил Распутину собственную жену, рассчитывая получить повышение по службе^30. Известие о том, что его собственные люди, которые должны были уничтожить Распутина, перешли на его сторону, привело его в ярость. Адрианов сообщил Джунковскому, что в Москве Распутин не совершил ничего неподобающего – в том числе и в тот вечер в «Яре». Но его слова не возымели действия. Джунковскому нужно было что-то, что можно было добавить к своему досье, и он это получил^31.

18 июня Мартынов переслал Джунковскому донесение подполковника Семенова, в котором говорилось, что 26 марта Распутин с Анисьей Решетниковой прибыл в «Яр» около одиннадцати вечера. Вместе с ними был господин Соедов и неизвестная женщина. Из ресторана они позвонили некоему Кугульскому, чтобы тот приезжал к ним. Затем Распутин начал плясать «матчиш» и «кэк-уок». Затем Распутин «начал откровенничать с певичками в таком роде: «этот кафтан подарила мне “старуха”, она его и шила», а после «русской»: «эх, что бы “сама” сказала, если бы меня сейчас здесь увидела». Далее поведение Распутина приняло совершенно безобразный характер какой-то половой психопатии: он будто бы обнажил свои половые органы и в таком виде продолжал вести беседу с певичками, раздавая некоторым из них собственноручные записки». Когда ему было указано на непристойность такого поведения, Распутин ответил, что «он всегда так держит себя перед женщинами, и продолжал сидеть в том же виде». Неизвестная спутница Распутина оплатила счет, и около двух часов ночи компания разъехалась^32. Второе донесение датировалось 6 июня и было составлено инспектором полиции Яковлевым. В нем также описывались события той ночи, хотя даже дата была проставлена неправильно – 28 марта. В этом донесении повторялись те же ошибки относительно спутников Распутина в «Яре», что и в докладе Семенова.

Упоминание фамилий Соедова и Кугульского (то есть тех людей, с которыми Распутин во время поездки даже не встречался) было умышленным. В полицейских документах значились пятидесятичетырехлетний Николай Соедов, сотрудничавший с «Петроградскими ведомостями», и Семен Кугульский, пятидесяти одного года, издатель театральной газеты «Новости сезона». В докладе Джунковскому от 28 июля Мартынов писал, что с помощью «тайных способов» он узнал характер отношений этих людей с Распутиным и то, чем они занимались в тот вечер. Соедова он представил в наихудшем свете: «“темненький” человек, живущий подачками, мелкими займами и кое-какими перепадающими доходами, иногда не совсем чистых источников». Весной Соедов ездил в Петроград, чтобы заручиться помощью Распутина для осуществления крупной сделки на поставку солдатского белья. Сделка сулила солидную выгоду всем участникам. Распутину идея понравилась, и он пообещал использовать свои связи в среде «высоких особ». К сделке подключился Кугульский. Тем вечером в «Яре» они отмечали успех своего предприятия. Вечеринка вскоре превратилась в нечто непристойное. Публика заинтересовалась, действительно ли пьяный мужик – это Распутин. «Хозяин ресторана Судаков, желая избежать неприятностей и излишнего любопытства, стал уверять, что это не настоящий Распутин, а кто-то другой, кто нарочно себя им назвал». Однако Распутину это не понравилось. «Он стал доказывать, что он настоящий Распутин, и доказывал это самым циничным образом, перемешивая в фразах безобразные намеки на свои близкие отношения к самым высоким особам»33.

Так простая история ресторанного дебоша превратилась в историю политической коррупции в самых высших кругах.

Джунковский еще в июне рассказал царю о происшествии в «Яре». Николай выслушал его молча^34. Когда Джунковский закончил, царь спросил, записано ли все это, на что Джунковский ответил, что да, и передал Николаю лист бумаги, который царь положил в ящик стола. Позже Джунковский утверждал, что считал своим долгом подробно рассказать царю о поведении Распутина и о той опасности, какую он представляет для монархии. Но в действительности основной ущерб престолу причинил сам Джунковский, выдумавший безумную историю в надежде избавиться от Распутина раз и навсегда. В тот вечер Джунковский пошел еще дальше. Он сказал царю, что Распутин был орудием некоего тайного общества (скорее всего, он имел в виду масонов), целью которого является разрушение России. Аудиенция длилась около двух часов. Как пишет Джунковский в мемуарах, царь поблагодарил его за честность, попросил информировать его и в дальнейшем, но не сообщать этой информации никому другому. Джунковский дал царю слово и покинул дворец «счастливым и довольным»35.

Но оба не сдержали слова. Николай рассказал обо всем Александре, а Джунковский – великому князю Дмитрию и другим. Он сделал копии всех документов и передал их противникам Распутина. 5 июля раздраженная Александра отправила Николаю письмо, в котором называла Джунковского «нечестным человеком», «предателем» и «врагом». Она требовала, чтобы царь наказал его за распространение ложных слухов об их Друге. Александра писала, что преследование «нашего Друга» повредит всей России. Нападки на Распутина подтачивают ее здоровье, причиняют ей сердечную боль. «Если мы дадим преследовать нашего Друга, то мы и наша страна пострадаем за это – год тому назад уже было покушение на него, и его уже достаточно оклеветали. Как будто не могли призвать полицию немедленно и схватить его на месте преступления[21] – такой ужас!»

Вот фрагмент из того же письма:

«Ах, мой дружок, когда же наконец ты ударишь кулаком по столу и прикрикнешь на Дж. и других, которые поступают неправильно? Никто тебя не боится, а они должны – они должны дрожать перед тобой, иначе все будут на нас наседать, – и теперь этому надо положить конец. Довольно, мой дорогой, не заставляй меня попусту тратить слова. Если Дж. с тобою, призови его к себе, скажи ему, что ты знаешь (не называя имен), что он показывал по городу эту бумагу, и что ты ему приказываешь разорвать ее и не сметь говорить о Гр. так, как он это делает; он поступает как изменник, а не как верноподданный, который должен защищать друга своего государя, как это делается во всякой другой стране. О, мой мальчик, заставь всех дрожать перед тобой – любить тебя недостаточно, надо бояться тебя рассердить или не угодить тебе!»36

Александра видела Джунковского насквозь, и попытки уничтожить Распутина дорого ему обошлись: императрица окончательно убедилась в том, что все донесения о дурном поведении Распутина – о его пьянстве, распутстве, бесстыдной похвальбе – были откровенной ложью, направленной на то, чтобы отдалить его от царской семьи. История с «Яром» привела лишь к тому, что Распутин в глазах императрицы стал абсолютно непогрешимым. Враги Распутина лишь укрепили его положение. Тогда Джунковский этого не понимал. Реакция Александры показалась ему всего лишь «психозом на основе истерии»37. Но надо признать, что в данном случае императрица была совершенно права. Похоже, она лучше своего супруга знала, что все, рассказанное Джунковским – чистая ложь, ложь, которой окружающие рады поверить.

Слухи росли и ширились. Говорили, что Распутин плясал голым, что в ресторане была настоящая оргия, что полиция сфотографировала его с помощью специальных «магниевых ламп», но сторонники Распутина похитили фотографии, чтобы скрыть его личность и помешать героическим усилиям Джунковского показать его в истинном свете 38. Частью мифа о происшествии в «Яре» была отставка Джунковского – говорили, что его уволили именно за рассказ об этом царю: Распутин при поддержке Александры настоял на том, чтобы он был уволен немедленно. Но это было не так. Джунковский оставался на своем посту до середины августа – целых два месяца после той аудиенции. Царь освободил его от обязанностей по неясным причинам. Точного объяснения мы никогда не узнаем. Но Джунковскому и его сторонникам все было ясно. Он решил предстать в глазах общества жертвой Распутина и мучеником, а враги Распутина с радостью подхватили эту версию^39.

Джунковский был уволен вместе с князем Владимиром Николаевичем Орловым и полковником Александром Дрентельном. Об этом императрица писала Валентине Чеботаревой 3 августа: «Оба они действовали против меня. Министры – трусы. Когда императору нужно принять какое-то решение, они сразу же возражают, приводя всевозможные воображаемые опасности. А что до меня, я чувствую, что под своей юбкой ношу брюки»40.

Говорили, что Николай так разозлился на Распутина из-за скандала в «Яре», что потребовал от него объяснений. Распутин признался в своих прегрешениях, и царь в ярости приказал ему немедленно уехать в Сибирь и не встречался с ним несколько месяцев^41. И это тоже неправда. Распутин более дюжины раз бывал во дворце в апреле. Он провел с Николаем вечер 14 апреля и снова встретился с царем 10 мая, когда он вернулся из поездки. Он ужинал с царской семьей 17 мая. Царь записал в дневнике: «После обеда видел Григория, кот. благословил на дорогу»42. Николай вернулся в Царское Село 27 мая. Вместе с Александрой он провел вечер с Распутиным 13 июня, а затем 22 июня. 23 июня Николай уехал в Ставку и находился там, когда пятью днями позже Распутин отправился из Петрограда в Покровское^43. Ничто не доказывает того, что царь хотя бы расспрашивал Распутина об этой истории, не говоря уже о том, чтобы осудить.

Англичанин Джерард Шелли побывал в «Яре» вскоре после распространения слуха о скандале. Вместе с другом он приехал, чтобы разузнать все прямо у персонала. Англичане подкупили официанта, чтобы тот рассказал им о поведении печально известного старца. К их изумлению, официанту нечего было сказать. Он не мог сказать даже, был ли Распутин в «Яре». «Черт его знает, кто сюда приходит, – сказал он. – Распутин или кто другой, нам все равно. У нас здесь всякие физиономии, красные, белые, черные, зеленые. Но Распутин – это ерунда!»44

Но что же делать с заявлением Локхарта о том, что он был в «Яре» в ту ночь и видел все собственными глазами? Конечно же, мы не можем игнорировать его слова. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что он мог быть не совсем честен. Локхарт пишет, что происшествие имело место «летним вечером» и что в течение двадцати четырех часов с момента «ареста» Распутина Джунковский был уволен. Возможно, дипломат, работая над мемуарами, просто перепутал события года. К счастью, его дневники сохранились и ныне хранятся в Парламентском архиве в Вестминстерском дворце в Лондоне. Эти документы вбивают последний гвоздь в крышку гроба. Оказалось, что во время поездки Распутина в Москву Локхарт находился в Киеве! Более того, в его дневниках нет никаких упоминаний о скандале в «Яре»45. Почему? Потому что этого не было. Как и Джунковский, Локхарт просто солгал.

41. Женщины Распутина

Сексуальные подвиги Распутина вошли в легенду – они столь же знамениты, сколь и не подтверждены. Говорили, что он ненасытен и обладает невероятной выносливостью и искусностью. «Распутин – это нечто такое несравнимое, – приводит слова дочери русского сенатора, имевшей связь с Распутиным, Василий Шульгин. – Он совершенно особенный человек, он дает такие ощущения… Все наши мужчины ничего не стоят»1. Надо сказать, что легенда о Распутине – «демоне плоти, эротомане, сатире-хлысте и вожде мистико-эротической секты», по словам его дочери Матрены, была создана мужчинами. В мемуарах Михаил Родзянко писал, что Распутин устраивал оргии в столичных квартирах и растлевал юных девушек. Он утверждал, что у него имелась масса писем от матерей, дочери которых были обесчещены этим «отвратительным развратником», а также фотография Распутина в окружении сотен своих поклонниц^2. На пике славы Распутина в русской прессе часто появлялись статьи о том, как он растлевает юных девственниц^3.

Несмотря на все слухи о безумных оргиях и огромном количестве развращенных девушек, у Распутина явно были любовницы. Даже его дочь Матрена, которая всегда яростно защищала репутацию отца, была вынуждена это признать. Она писала, что в первые годы в Петербурге он пытался сопротивляться искушению. Женщины обращались к нему за помощью, мужчины присылали ему женщин в качестве либо подарка, либо приманки. Какое-то время ему удавалось держать себя в руках, но потом он сдался. Он встречался с женщинами в ресторанах типа «Виллы Роде» близ Санкт-Петербурга и удалялся с ними в отдельные кабинеты.

«Несомненно, они пили и плясали до изнеможения. Мой отец с его огромной жизненной силой, непосредственностью человека, выросшего в деревне, и абсолютной честностью в этих вещах, как и во всем остальном, сохранял свою обычную свободу поведения и позволял себе отдаваться наслаждению с той же страстью, что и молитве». Она писала и более откровенно: «Я ни в коем случае не намереваюсь отрицать, что во время пребывания моего отца в Санкт-Петербурге у него были любовницы, и, что, по временам, он вел беспутную жизнь. Окруженный разными женщинами, здоровый и зрелый мужчина с естественными желаниями, он вполне мог поддаться многочисленным соблазнам. Тем более что окружавшие его люди предпринимали настойчивые попытки усилить эти желания и создать еще больше соблазнов и возможностей»4.

Женщины, окружавшие Распутина, были эмоционально нестабильными и страдающими. Они тянулись к его внутренней силе, им импонировала его восприимчивость. Порой казалось, что он знает их лучше, чем они сами. Жизнь многих светских дам была печальна – мужья изменяли им и не обращали на них внимания. Они были одиноки, их эмоциональная жизнь пуста. Распутин их выслушивал, проявлял к ним внимание, гладил и целовал их. У него они находили внимание, которого им так не хватало. Если поначалу все было вполне целомудренно – плечо, на которое можно склониться, человек, с которым можно поговорить и обрести надежду, – то впоследствии все стало иначе.

Хотя в жизни Распутина появлялись и исчезали многие женщины, со временем вокруг него сформировалась небольшая группа, которых стали называть его «крошками». Они заботились о нем, о его петербургском жилье, давали ему деньги, дарили подарки, с фанатической преданностью записывали его изречения и советы. Они собирали его объедки и грязное белье^5. Одна из этих женщин рассказала Комиссии, что все они были женщинами нервическими, страдающими, внутренне опустошенными. Они искали духовного утешения, которого не могли им дать представители официальной Церкви. Распутин стал их утешителем. Время, проведенное с ним, наполняло их новой силой, вселяло в них надежду и даже радость. Он умел облегчать страдания других. Всего несколькими словами он мог облегчить боль, а то и устранить ее вовсе. Женщины твердо верили в его святость, относились к нему с мистическим обожанием, изливали ему душу – и зачастую вверяли и свое тело тоже.

Вот как писала Распутину одна замужняя поклонница:

«Дорогой Григорий Ефимович!

Я чувствую, так больно чувствую, что недостойна твоих святых слов утешения и радости. Так бесконечно обрадовалась я твоему письму…

Ты отыскал меня, заблудшую овечку, я никуда не могу пойти, если ты не поведешь меня, не подготовишь мою душу для Христа. Я такая слабая, не укрепившаяся! И чем дальше, тем больше убеждаюсь, что нет другой истинной радости, кроме духовной жизни во Христе. Минуты, проведенные в беседе с тобою, я не могу забыть, если даже Господу Богу угодно будет отнять их у меня за мои грехи. Ведь я не достойна их! Прости меня, Григорий Ефимович. Я ужасно страдаю и мне жутко здесь среди [слово не разборчиво], потому что я не нашла еще истинного света.

Твоя бесконечно грешная и недостойная сестра Александра»6.

Владимир Джунковский приписывал феномен Распутина именно таким женщинам: «Если бы в обществе было поменьше истеричных и неудовлетворенных женщин, ищущих особых ощущений […], то распутинцы не могли бы иметь влияния»7. Он не стал говорить о том, что если петербургские женщины вынуждены покидать дом в поисках «особых ощущений», то в этом есть вина их мужей. В разговоре с Шульгиным депутат Думы объяснял привлекательность Распутина естественной реакцией светских женщин, ищущих ощущений, которых их «серые» мужья не могут им дать. И они ищут себе любовников, но любовники относятся к тому же социальному классу, что и мужья, и так же не удовлетворяют их. И тогда они обращаются к мужчинам из других социальных классов. Они начинают презирать классовые условности, врожденные предрассудки и даже требования «эстетики и чистоплотности». В конце концов они приходят к Распутину. «Разумеется, к этому времени они уже глубоко развращены, пройдя длинный путь великосветской проституции»8.

Шульгин называл этот процесс «хороводом “мятежных душ”, не удовлетворенных жизнью и любовью. В поисках за “ключами счастья” одни из них ударяются в мистицизм, другие в разврат… Некоторые и в то и в другое…»9. Не было более потерянной души, чем Ольга Лохтина. Страдающая психическим заболеванием женщина подчинялась любому насилию со стороны Распутина. Его беспокоило полное ее самоуничижение, но он не представлял, как с этим справиться. Ее безумное поклонение раздражало Распутина. Она опускалась перед ним на колени, снимала с него сапоги, целуя каждый, прежде чем поставить их на пол возле его кресла. Она украла ложку и пальто Распутина и каждый день молилась перед ними, как перед священными реликвиями. Говорили, что Распутин бил ее сапогами и всем, что попадется под руку, а она просила прощения за свое странное поведение. Распутин считал, что одержимость Лохтиной – это не болезнь, а происки дьявола, которого ему не удавалось изгнать^10. Друг Распутина, журналист Филиппов, рассказал Комиссии о том, как однажды он приехал к нему на квартиру и увидел, как он избивает в спальне Лохтину. Она хватала его за плечи и кричала: «Ты – Бог!», а он орал ей: «Сука!» Филиппов закричал и оттащил Распутина от женщины. «Она не оставит меня в покое, сука! – сказал Распутин. – Доведет до греха!» Лохтина же продолжала кричать: «Я твоя овца, а ты Христос!»11 Матрена не скрывала, что у ее отца был тяжелый нрав, и порой он становился раздражительным и грубым^12.

Странные отношения между Распутиным и Лохтиной не нравились другим женщинам. Одна из самых преданных поклонниц Распутина, Акилина Лаптинская, терпеть не могла Ольгу и страшно ревновала к ней. Муня Головина называла Акилину безобразной ведьмой, которую никто не мог выносить. Она видела в Лаптинской единственное достоинство – красивый голос. Ее пение всегда успокаивало Распутина^13. Муне и ее матери, Любови, нравилась Лохтина, но они не могли понять ее странных отношений с Распутиным. Любовь Головина однажды сказала, что Лохтина получила от Распутина все его прекрасные дары – силу утешения, потрясающую интуицию, ум. Поэтому она закрывала глаза на его недостойное поведение с другими женщинами. Муня пыталась объяснить поведение Лохтиной ошибочной попыткой осуществить на практике слова Распутина о том, что «унижение есть радость души». Мать и дочь никогда не были любовницами Распутина, но явно подвергались его странным ласкам, что было многим известно.

Любовь говорила, что дух Распутина может перейти на других людей через физический контакт. Он не может обойтись без контакта. Распутин никогда не умел сдерживать своих желаний. Он постоянно поглаживал женщин по плечам, бедрам и спине, сжимал их груди и покрывал влажными поцелуями. Когда он был пьян, эта его тяга усиливалась. В такие моменты он мог потащить любую женщину в свою спальню и заняться с ней сексом, не заботясь о том, что оставшиеся в гостиной все услышат. Особенно Распутин любил новые лица. Его возбуждал азарт охоты. Стоило ему соблазнить женщину, как его интерес к ней тут же угасал. Окружавшие его женщины с этим мирились. Подобные отношения никогда не были одной лишь его похотью – всегда находились женщины, которые с радостью сами становились их инициаторами^14.

Муня поверила в необыкновенные способности Распутина с момента первой встречи и никогда в них не усомнилась. Она писала:

«Среди нас живет… человек, который добровольно взял на себя все наши тяжести и несет за них ответственность перед Богом, отдавая Ему всего себя, получая взамен от Бога все те богатые духовные дары, которыми он нас же питает, а от людей, ради которых он приносит себя постоянно в жертву, – одни насмешки, одно непонимание, одну холодность, неблагодарность и злобу! За его безграничную любовь и жалость к людям ему платят подозрением в самых низких чувствах, которые для него – служителя и избранника Божьего – давно не существуют! Клевета его всегда преследовала и будет преследовать, потому что в этом его подвиг и потому что истинных Божьих подвижников всегда презирали, гнали, судили и осуждали!»15

Конечно, не все могли воспринять дары Распутина. Так, например, сестра Муни, Ольга Головина, относилась к нему совершенно равнодушно, и это создавало болезненную эмоциональную пропасть между ней и матерью с сестрой. «Вы посмотрите на Муню, – однажды сказала она писательнице Вере Жуковской, – как она спокойна и счастлива, а я все мечусь и нигде не найду себе нравственной поддержки».

Жуковская, которая недавно окончила гимназию, несколько раз встречалась с Распутиным, проводя собственные литературно-социологические исследования. Она собирала эротические и иные впечатления, которые были запретными для юной девушки из ее класса. Распутин, как она писала позднее, был очарован ею и пытался затащить ее в постель. «Не могу я без ласки, – говорил он ей, – потому душа через тело познается»16. Жуковская утверждала, что смогла устоять перед искушением, хотя далеко не все ей верили^17. Комиссия даже охарактеризовала ее как «сексуальную маньячку и сатанистку»18.

Жуковская знала женщин из распутинского круга и наблюдала за их поведением. Распутин говорил ей, что Лохтина – его «тяжкий крест». Он забрал ее грехи, и теперь она чиста, но все эти грехи он принял на себя. Это была жертва во имя ее спасения. Жуковская видела, как Распутин рассаживал своих женщин за столом, как его невнятное бормотание встречается криками: «Ах, отец, отец! Святые твои слова!», как женщины дрожат от предвкушения, получая из рук Распутина сахар к чаю. Сана Пистолькорс, сестра Вырубовой, заявила, что ей нужно поговорить с Распутиным наедине. Распутин привел ее в свою комнату, положив руку ей на ягодицы. Дамы, оставшиеся в комнате, продолжали разговаривать, а из спальни доносился странный смех, стоны, скрип кровати. Щеки женщин, окружавших Жуковскую, порозовели. Жуковская начала думать, что все они прошли через нечто подобное^19. Она писала о том, что порой Распутин брал себе в постель сразу четырех женщин. Днем он отсылал их на исповедь, а ночью они приходили к нему. Тех, кто отказывался ложиться с ним в постель, заставляли молиться вместе с Распутиным, пока они окончательно не убеждались в святости его поступков. Жуковская рассказывала, что сознательно пыталась возбудить Распутина, чтобы понять, на что он способен. Однажды он схватил ее, потащил в свою спальню и пытался заставить лечь с ним в постель. Она отказалась, и он не стал настаивать. На такой случай Жуковская всегда носила при себе кинжал.

Слова Жуковской звучат убедительно, но можно ли им верить? Сергей Мельгунов, которого нельзя считать другом Распутина, познакомился с Жуковской через Пругавина и сделал такой вывод: «По-моему, она форменная истеричка, и к словам ее следует относиться с большим скептицизмом»20. Описания жизни Распутина в ее книге весьма преувеличены. Но один момент все же заслуживает внимания: когда Жуковская оказала сопротивление, Распутин тут же прекратил свои попытки ее соблазнить. О том же говорили и другие женщины. Их показания вызывают сомнения в заявлениях о том, что Распутин был склонен к жестокости и насилию. Хотя опровергнуть такие заявления мы не можем, но, судя по всему, они не имеют под собой оснований. Стоит упомянуть и о том, что ни одна из женщин не утверждала, что забеременела от Распутина. Это удивительный факт. Если у него действительно были десятки любовниц, то вряд ли ни одна из них не забеременела. Любопытно, что враги Распутина никогда не обвиняли его в наличии незаконнорожденных детей. Если бы такие дети были, то о них обязательно стало бы известно.

Тридцатидвухлетняя Елена Джанумова, жена московского торговца, пришла к Распутину весной 1915 года. Она просила помочь ее матери-немке, которую после начала войны собирались выслать из России. Распутин влюбился в нее при первой же встрече, что другие женщины отметили с определенной ревностью. Он называл Джанумову «черной красавицей». В одной из записок он написал ей: «Не избегай любви, любовь – мать тебе»21. Осенью Джанумова приехала в Петроград, не сказав Распутину. Узнав об этом, он пришел в ярость. «Когда он злится, лицо у него делается хищным, обостряются черты лица и кажутся такими резкими. Глаза темнеют, зрачки расширяются и кажутся окаймленными светлым ободком. Однако настроение его понемногу улучшилось. Его морщины разгладились, а глаза засияли скромной добротой и заботой. У него поразительно изменчивое и выразительное лицо».

За столом Акилина Лаптинская не позволила ей положить сахар в чай. Она перехватила ее руку и повернулась к Распутину: «Благослови, отец». Распутин опустил пальцы в сахарницу и опустил кусочек сахара в стакан Джанумовой. «Это благодать Божия, когда отец сам своими перстами кладет сахар», – пояснила Акилина. Женщины протянули Распутину свои стаканы. Когда женщины стали расходиться, все они целовали ему руку, а он целовал их в губы. Они просили у него сухарики, тщательно заворачивали их в бумагу или платки и прятали в сумочки. Несколько женщин заранее попросили Дуню Печеркину приготовить им нечто особенное – грязное белье Распутина: «Погрязнее, самое поношенное, Дуняша, – просили они, – чтобы с потом его». Дуня передавала им белье, завернутое в бумагу. «Когда я оказалась на улице, у меня было впечатление, будто я только что вышла из сумасшедшего дома. У меня кружилась голова.», – писала в дневнике Джанумова.

Джанумова несколько месяцев посещала Распутина, надеясь, что он поможет ее матери, но из этого ничего не вышло. Она писала, что Распутин пытался затащить ее в постель, но она устояла, и он не стал ее принуждать, обратив свое внимание на ее подругу Лелю. Самое удивительное заключалось в том, что, хотя все понимали, что посещать Распутина бесполезно, им было очень трудно отказаться от этих визитов. Джанумова признавала, что была зачарована его прозорливостью. Он буквально читал ее мысли и всегда говорил именно то, что нужно. Даже когда Джанумова уговаривала себя, что не пойдет к нему, в конце концов она оказывалась у его двери. Это было странно, и она не могла объяснить собственных поступков. «Казалось, моя воля парализована. Самое странное: мы обе не верили в него и относились очень критически, но в его присутствии мы обе испытывали острый интерес ко всему, что происходило вокруг него. Это очень необычно и притягательно»22.

Джанумова в своих дневниках описала не все. 21 декабря 1915 года агенты охранки отметили, что она обедала с Распутиным, издателем Филипповым и несколькими другими людьми в петроградском ресторане «Донон». Оттуда Распутин, Джанумова и несколько женщин направились в гостиницу Джанумовой^23. В полицейском донесении не отмечено, сколько времени провел там Распутин.

Среди знакомых Распутину женщин были и другие. Полиция наблюдала за ним с января 1912 до января 1913 года, и по результатам этого наблюдения был составлен следующий доклад: «Распутин не часто выходил один, но, когда это случалось, он обычно шел на Невский проспект или другие улицы, где собираются проститутки, рассматривал их, потом выбирал одну и отправлялся с ней в гостиницу или баню. Во время первого приезда Распутина в 1912 году агенты отметили шесть таких случаев […]».

Затем в докладе приводился длинный список развратных привычек Распутина:

«4 февраля [1912], оставив проституток Ботвинкину и Козлову (дом 11 в Свечном переулке), Распутин отправился прямо к Головиным в обществе других. Оттуда он вышел через два часа и направился на Невский проспект, где снова снял проститутку и пошел с ней в бани на Конюшенной улице.

6 февраля Распутин прямо от Зинаиды Манчтет, у которой оставался полтора часа, поехал на Невский проспект, где взял проститутку Петрову и пошел с ней в бани в дом № 56, по Мойке».

В еще одном донесении 1912 года говорится, что 21 ноября Распутин снял двух разных проституток менее чем за час. Полиция допросила первую из них, и она сообщила, что Распутин купил ей две бутылки пива, попросил раздеться, какое-то время смотрел на ее обнаженное тело, а потом заплатил ей два рубля и ушел. К январю 1913 года агенты полиции докладывали, что Распутин более не пытается скрывать свое поведение, а открыто снимает проституток, порой появляется на улицах пьяным, а однажды он даже «откликнулся на зов природы в портике церкви»24.

Духовник Романовых снимает проституток на главном проспекте столицы. Возможно ли это? В последнее время некоторые историки стали утверждать, что полицейские донесения, хранящиеся в архивах, не столь достоверны, как считалось ранее. Эти донесения делятся на два типа: написанные от руки донесения агентов, которые реально следили за Распутиным на улицах, и напечатанные, отредактированные позднее. Отредактированные донесения составлялись чиновниками полицейского аппарата для своего начальства и министерства внутренних дел. Только эти донесения публиковались и цитировались во всех биографиях Распутина в качестве доказательства его пристрастия к проституткам^25.

Защитники Распутина утверждают, что эти донесения являются сознательной и злонамеренной фальшивкой, что они сфабрикованы и являются частью широкой кампании по развенчанию образа Распутина в глазах царя. Доказывает это, по их мнению, тот факт, что ни одного донесения, написанного от руки, не сохранилось – то есть все они были уничтожены, так как доказывали беспочвенность официальных донесений^26. В действительности это не так, поскольку сотни оригинальных донесений сохранились в Государственном архиве Российской Федерации^27. И эти донесения показывают, что Распутин действительно посещал проституток. Один пример: полицейский инспектор Шильников отметил, что Распутин снял двух проституток 22 января 1913 года «во дворе дома № 14 по Ямской улице». Личности женщин были сразу же установлены: Мария Лысоева и Надежда Лашкова. Шильников писал, что полиция изучила всю подноготную обеих проституток^28.

Еще одно донесение 1914 года:

«Глазовая ул., д. № 2, кв. 5

5 октября Распутин пришел сюда с проституткой, которую снял на углу Невского просп. и Садовой ул., и провел с ней 30 мин., будучи очень осторожным. (Личность проститутки устанавливается.)»29.

Можно привести еще множество реальных донесений, подтверждающих тот факт, что Распутин посещал проституток. Судя по полицейским донесениям, хранящимся в отделе рукописей Российской национальной библиотеки, Распутин в 1913 году посещал следующих проституток: Анну Петрову, Наталью Сафронову, Марию Воронину, Марию Трусову, Марию Лысоеву, Елизавету Галкину и Надежду Лашкову^30.

В донесениях встречается и еще одно имя: Вера Трегубова. Один агент отметил, что Распутин вызвал проститутку Трегубову в дом 8 по Пушкинской улице в 10.15 утра 24 марта 1915 года^31. В другом донесении она описывается как двадцатишестилетняя «еврейка плотного телосложения», замужняя, но не живущая с мужем, женщина «легкого поведения». Мы знаем, что Распутин часто встречался с Трегубовой, но была ли она проституткой? Трегубова была классической певицей. Она хотела, чтобы Распутин помог ей получить место в Императорском театре, который для евреев был закрыт. Комиссии она сообщила, что Распутин согласился ей помочь, но только если она придет к нему ночью. Она знала, чего он хочет, и, по ее словам, отказала ему. Но, судя по донесениям полиции, 8 июня 1915 года она приехала в автомобиле к дому Распутина. Перед тем как выйти из машины, пьяный Распутин «страстно поцеловал Трегубову при расставании и похлопал ее по щеке». (В донесении говорится также, что затем Распутин велел жене строительного подрядчика прислать портниху Катю в квартиру № 31 к нему. Кати, однако, не оказалось дома^32.) Одна женщина, которая видела Распутина с Трегубовой, твердо утверждала, что, судя по их поведению, они были любовниками^33.

Сергей Мельгунов называл Трегубову «секретарем» Распутина, и тому есть другие доказательства. Судя по всему, их отношения были вовсе не сексуальными^34. Полиция сообщала, что Трегубова нигде не работала, но использовала свою связь с Распутиным для того, чтобы сводить с ним богатых людей, преимущественно евреев, за что получала до трехсот рублей в месяц. Именно поэтому она почти каждый день бывала в его квартире^35. В конце концов Распутин прогнал Трегубову. Комиссии она сообщила, что в январе 1916 года отказалась «иметь с ним интимные отношения», и разозленный Распутин велел Степану Белецкому, который в то время был товарищем министра внутренних дел, выслать ее из столицы, что и было сделано. Впрочем, возможно, Трегубова уступила Распутину, и, когда охота была окончена, Распутину стало скучно, и он ее прогнал^36. Ни одну версию подтвердить документально невозможно, что дает пищу для предположений. Те же вопросы можно задать относительно других женщин из круга Распутина. Возьмем, для примера, Ефросинью Долину (Длин или Длин-Долина). Распутин познакомился с ней в ноябре 1915 года в гостинице «Селект» в Петрограде. В полицейских донесениях ее называют не просто мошенницей и проституткой, но еще и организатором детской проституции. Впрочем, никаких убедительных доказательств тому в полицейских документах нет^37. Полиция называла Евгению Терехову «куртизанкой», но трудно представить, чтобы петербургская проститутка создала и стала управлять собственным госпиталем для раненых солдат в Москве. Совершенно ясно, что агенты охранки слишком быстро приклеивали ярлыки женщинам из круга Распутина, хотя это не их вина, а вина их начальников, стремившихся максимально скомпрометировать Распутина, не заботясь о правде.

В донесениях агентов отмечены также частые походы Распутина в бани с женщинами, и сам Распутин это свободно признавал – в отличие от общения с проститутками. Георгий Сазонов, с женой которого Распутин часто бывал в банях, однажды спросил его, правдивы ли эти истории. «Распутин ответил утвердительно и прибавил, что и государю известно… я не вдвоем хожу, а… компанией… и объяснил, что величайшим грехом он считает гордыню. Светские барыни, несомненно, преисполнены этой гордыни… и для того, чтобы сбить эту гордыню, нужно их унизить, заставить их с грязным мужиком пойти в баню… Мне, человеку, глубоко знающему народную душу, это показалось понятным, но я попросил Распутина этого более не делать. Он дал мне слово»38.

Ходил ли Распутин в бани с женщинами ради секса? Вполне возможно. Но если и так, то он в этом был не одинок. Великий князь Константин Константинович (К.Р.), тайный гомосексуалист, имевший жену и девять детей, любил выискивать мужчин в банях, приглашая их в отдельные кабинеты для анонимного секса^39. В доме Константина тоже была парная баня, где он часто заставлял молодых мужчин заниматься с ним сексом. Судя по дневнику великого князя, чувства партнеров его мало волновали. Особенно нравились ему мужчины низкого социального положения, в чем нет ничего нового: на протяжении веков русские дворяне пользовались своими крепостными, мужчинами и женщинами, ради собственного физического наслаждения. Это считалось их законным правом. Но когда роли менялись, все воспринималось совершенно иначе – вот почему Распутин вызывал такое раздражение. Простой крестьянин ласкал (и даже больше) аристократок прямо в столичных салонах. Такое нарушение порядка вещей вызывало ярость, являлось признаком социального краха. Враги Распутина совершенно не замечали тех социальных предубеждений, которые формировали их отношение к его связям с женщинами.

Многострадальная жена Распутина никогда не жаловалась на поведение мужа. Аарон Симанович, один из секретарей Распутина, полагал, что супруги прекрасно ладили в течение всего своего брака. Прасковья никогда не ревновала и не злилась на мужа, даже когда он лапал других женщин у нее на глазах. Она принимала все как должное. Таким был ее муж. «Он может делать что хочет, – говорила она Симановичу. – У него хватает для всех»40. Художница Теодора Краруп относилась к Распутину с глубоким уважением. Она утверждала, что он никогда не вел себя по отношению к ней неуважительно. Она хорошо знала Прасковью и считала ее «простой и тихой крестьянской женщиной, чье бытие и отношение к жизни не именилось в необычных обстоятельствах» жизни ее мужа. По мнению Краруп, преследовавшие Распутина женщины порой становились ему в тягость. Впрочем, чаще всего он не имел ничего против^41.

У Распутина действительно для всех хватало – это не вызывает сомнений. Но проистекало ли это из жажды наслаждений или имело какие-то другие основания? Чтобы доказать злонамеренность и развратность Распутина, Феофан показал императору исповедь Хионии Берладской. И в ней содержалось нечто удивительное. Распутин заставил Хионию возлечь с собой, как подобало только жене. Она спросила, нет ли другого способа избавиться от страстей, и он ответил, что такого способа нет. И тогда она поняла, что Распутин делает это не ради себя, что он не получает удовольствия. Он принимает на себя ее грехи, и это его долг – поступать так, пока она полностью не избавится от страстей плоти^42. Действительно ли Берладская так думала? Или она просто изображала из себя жертву? Трудно сказать. Однажды Прасковья прогуливалась с женой священника в Покровском и увидела мужа в объятиях другой женщины. Жена священника была поражена, Прасковья же отнеслась к этому совершенно спокойно, сказав лишь: «Каждый должен нести свой крест, а это его крест»43.

42. Ужин с Распутиным

Охранка отмечала, что после возвращения Распутина в Петроград из Москвы в конце марта 1915 года он начал много времени проводить со своим другом Алексеем Филипповым. Они готовили к печати собрание заметок о путешествии Распутина в Святую землю под названием «Мои мысли и размышления»1. (В связи с этим событием Распутин также позировал скульптору Науму Аронсону, который готовил бюст автора^2.)По выходу книги Распутина Филиппов организовал у себя торжественный ужин для Распутина и ряда журналистов и писателей. Среди гостей был Василий Розанов. Он был знаком с Распутиным еще с 1906 года, когда они вместе бывали в доме Медведей. Присутствовали также литературный критик «Биржевых ведомостей» Александр Измайлов, драматург Анатолий Каменский, а также Надежда Лохвицкая из «Русского слова», более известная под псевдонимом Тэффи. Среди гостей были хозяева крупных кинематографических компаний и издательских домов, а также четыре красивых женщины «бальзаковского возраста», по выражению Измайлова. Гости собрались в квартире Филиппова в доме 18 по Садовой улице, 22 апреля примерно в 21.45^3.

Позже Тэффи подробно описала события того вечера^4. Идея вечера принадлежала Ивану Манасевичу-Мануйлову («русскому Рокамболю»), давнему врагу Распутина, который решил сблизиться с ним. Поначалу Тэффи идти не хотела: Распутин был ей неинтересен, но в конце концов Измайлов ее уговорил. Накануне она ужинала с группой знакомых. Над камином в столовой она увидела плакат: «Здесь о Распутине не говорят». Подобные плакаты ей уже доводилось видеть и в других домах, но ей хотелось поговорить о Распутине, встреча с которым предстояла на следующий день. Поэтому Тэффи решила нарушить правила и громко и отчетливо прочла плакат: «Здесь о Рас-пу-ти-не не го-во-рят». Попытка завязать разговор не удалась. Никто не последовал ее примеру. Позже, когда гости уже покинули столовую, к Тэффи подошла юная фрейлина Е. и стала рассказывать ей о своем знакомстве с Распутиным. Е. встречалась с Распутиным при дворе два или три раза. Она была очарована этим человеком, от его взгляда у нее начиналось «страшное сердцебиение». Он настойчиво приглашал ее навестить его, но она не осмелилась. Говоря о Распутине, Е. пришла в состояние возбуждения. Все это показалось Тэффи странным и непонятным.

Когда Тэффи приехала к Филиппову, гости уже сидели в небольшой прокуренной комнате. Для этого визита Тэффи, по просьбе Розанова, выбрала самый красивый наряд и украшения. Она походила на светскую даму, а не на писательницу – ей нужно было не испугать Распутина в обществе журналистов. (По-видимому, Филиппов не был полностью честен с ним относительно состава гостей.) Распутин уже приехал. На нем был черный суконный русский кафтан и фирменные высокие блестящие сапоги. Как и все остальные, Тэффи сразу же обратила внимание на его глаза. Они блестели так сильно, что она даже не поняла, какого они цвета. Распутин показался ей нервным и возбужденным. Он вглядывался в каждого из гостей, пытаясь понять их отношение. Потом он начал говорить «парадными», по выражению Тэффи, словами:

«– Да, да. Вот хочу поскорее к себе, в Тобольск. Молиться хочу. У меня в деревеньке-то хорошо молиться, и Бог там молитву слушает. […] А у вас здесь грех один. У вас молиться нельзя. Тяжело это, когда молиться нельзя. Ох, тяжело.

– Суета у вас тут, – говорил он. – Не люблю. И всегда так. Приедешь сюда из деревни, – все, что накопил, растеряешь…

– Вы говорите, конечно, в духовном смысле?

– Конечно, в духовном, – очень отчетливо подтвердил он, отбрасывая самую мысль о материальных нехватках. – Я деревню люблю. Простоту деревенскую люблю. Вот ты ученый человек, псалтырь читал, – в псалтыре про это хорошо сказано. Там, в деревне, у меня, и лес, и скотина своя, и птица. Для души. А тут все на людях»5.

По взгляду Распутина Тэффи показалось, что он догадывается, что они журналисты. Она почувствовала себя неловко и решила уйти. Гости перешли в столовую. Подали уху и белое вино. Распутину подали первому. Все подняли бокалы, начали произносить вежливые тосты. Измайлов писал: «Сразу он стал оживлен, прост, весел, глаза засмеялись и заблестели. Большие мужицкие грубые руки немножко нервно похватывали то и дело плечи, словно бы ему было холодно. Позы и величанья в нем не было вовсе, – он был просто сам собой, дикарем, которому весело, и весь повернулся к интересной соседке, с которой его предусмотрительно посадили, очень искренно отмахиваясь от потчевателей, поминутно появлявшихся за его спиной».

Соседкой Распутина была Тэффи, не очень юная, но довольно симпатичная. Филиппову казалось, что ей лучше всех удастся его разговорить. С другой стороны сидел Розанов. Он шептал ей на ухо, чтобы она перевела разговор на «эротические темы»: «Тут он будет интересен, тут надо его послушать. Это может выйти любопытнейший разговор». Вошел Филиппов, наполнил бокалы и предложил закуски. На дальнем конце стола устроились музыканты. «Гриша любил иногда поплясать, и именно под их музыку. Эти музыканты и у Юсупова играют. Очень хорошие музыканты. Оригинальные», – объяснил гостям хозяин. Тэффи заметила, что Распутин стал пить много и быстро. «Ты чего же это не пьешь-то? Ты пей. Бог простит. Ты пей», – обратился он к Тэффи. Она ответила, что не любит вина, но Распутин продолжал настаивать, даже заставлять ее выпить. Любопытный Розанов наклонился и спросил, что говорит Распутин. Он хотел, чтобы Тэффи уговорила его говорить громче, чтобы его было слышно. Когда Тэффи ответила, что в этих словах нет ничего интересного, возбужденный Розанов прошептал: «А вы наводите его на эротику. Господи! Да неужели не умеете повести нить разговора?»

Тэффи снова повернулась к Распутину.

«…два острых распутинских глаза, подстерегая, укололи меня.

– Так не хочешь пить? Ишь ты, какая строптивая. Не пьешь, когда я тебя уговариваю.

И он быстрым, очевидно привычным, движением тихонько дотронулся до моего плеча. Словно гипнотизер, который хочет направить через прикосновение ток своей воли.

И это было не случайно».

Тэффи по-прежнему не поддавалась его влиянию. Фрейлина Е. уже рассказала ей об этом методе. Тэффи просто подняла брови и спокойно ему улыбнулась. Распутин замолчал и отвернулся, обиженный и сердитый. Но потом он снова повернулся к ней: «Вот, ты смеешься, а глаза-то у тебя какие – знаешь? Глаза-то у тебя печальные. Слушай, ты мне скажи – мучает он тебя очень? Ну, чего молчишь?.. Э-эх, все мы слезку любим, женскую-то слезку. Понимаешь? Я все знаю». Тэффи громко спросила, что именно он знает, надеясь, что Распутин ответит так же громко, и Розанов сможет расслышать разговор. Но Распутин продолжал почти шепотом: «Как человек человека от любви мучает. И как это надо, мучить-то, все знаю. А вот твоей муки не хочу. Понимаешь?» Раздраженный Розанов зашептал Тэффи на ухо: «Ничего не слышно!» Распутин продолжал: «Вот когда ты придешь ко мне, я тебе много расскажу, чего ты и не знала». Тэффи ответила, что не придет. Она снова вспомнила фрейлину Е. и то, как Распутин заманивал ее к себе. Уступать она не собиралась, но Распутин не отступал и утверждал, что она обязательно придет^5.

Гости поднимали бокалы, произносили тосты, а потом Распутин вытащил свои напечатанные стихи. Тэффи назвала их «стихами в прозе в стиле “Песни песней”, туманно-любовными». Позже она могла припомнить одну лишь фразу: «Прекрасны и высоки горы. Но любовь моя выше и прекраснее их, потому что любовь есть Бог». Она сказала Распутину, что стихи ей понравились. Ему явно было приятно. На листке бумаги он написал стихотворение для нее и подписал. Распутин велел хранить этот листочек, и она сохранила – взяла его с собой, когда уезжала в Париж. Розанов сохранил один из стихов Распутина «О любви»:

«Моя любовь ярка, как солнце, а друг мой, кого я люблю и за кого умру, больше солнца: солнце греет, но любовь к моему другу ласкает и обнимает.

Великолепные горы и великолепные места – они не созданы любовью.

И все же моя любовь ярче и выше гор.

По слову Твоему, Господь, Ты дал им из любви.

Я знаю, одной моей радостью от любви Господа, несмотря на всю эту высоту и всю эту истину,

Любовь превыше всего»6.

«Да он – второй Кнут Гамсун!» – воскликнула одна из женщин, на что другая ответила ей: «Или Рабиндранат Тагор!»[22] Измайлов заметил, что похвала обрадовала Распутина, как ребенка.

Распутин флиртовал с Тэффи весь вечер. В какой-то момент он положил руку ей на кисть и снял кольцо. Он начал дразнить ее, говоря, что не вернет кольцо, если она не придет к нему завтра. Тэффи это стало раздражать. Она велела отдать кольцо, потому что все равно не придет, что бы он у нее ни забрал.

Тут в комнату вошел встревоженный Филиппов и сказал Распутину, что ему звонят из Царского Села. Распутин вышел. Пока все дожидались его возвращения, Розанов раздавал указания. Ему особенно хотелось, чтобы Распутин рассказал о ритуалах хлыстов, радениях. Но Распутин к столу не вернулся, а уехал во дворец. Но перед отъездом он сказал Филиппову: «Ты ее не отпускай. Пусть она меня ждет. Я вернусь». Но Тэффи и все остальные разошлись сразу же, как только Распутин уехал.

Тэффи рассказала друзьям о странном вечере. Все были очень заинтересованы и засыпали ее вопросами. То, что Распутин Тэффи совсем не понравился, всех встревожило. Ей советовали быть осторожнее, говорили, насколько он влиятелен и значим, как опасно его раздражать^7.

На следующий день кто-то (скорее всего, Мануйлов) описал вечеринку в «Петроградском курьере». В статье – «Гр. Распутин среди журналистов» – были перечислены присутствовавшие и довольно позитивно, хотя во многом ошибочно, описано все произошедшее^8. Анатолий Каменский использовал собранный материал для новой пьесы «Может быть, завтра». Премьера должна была состояться 8 декабря 1915 года в петроградском театре Яровской, но спектакль был запрещен по приказу товарища министра внутренних дел Степана Белецкого, который узнал о нем от раздраженного Распутина. Текст был изменен (главный герой из русского превратился в шведа), и пьесу разрешили, но публика отлично понимала, кто именно является героем спектакля. Со временем пьесу все же запретили в России – по-видимому, по настоянию Распутина и Вырубовой^9.

В ночь с 10 на 11 апреля агенты петроградской охранки обыскали квартиру Филиппова, конфисковали письма и фотографии и допросили хозяина о том, что происходило во время устроенного им ужина. Филиппов признал, что устроил ужин, но заявил, что ничего незаконного или аморального не было, что он – верноподданный императора^10. Причины обыска неясны, хотя, как отмечено в донесении о происшествии, охранку более всего интересовала «грамофонная запись, сделанная на “диктафон”, рассказа Григория РАСПУТИНА-НОВЫХ о том, как он посещает и как его принимают при ИМПЕРАТОРСКОМ дворе». Никаких записей найдено не было, и охранка в конце концов отпустила Филиппова^11.

Через три или четыре дня Измайлов позвонил Тэффи. Вечер не удался, сказал он, но им хочется это повторить, потому что Распутину пришлось уйти слишком рано. Тэффи согласилась прийти. На этот раз народу было больше. Распутин был рад ее видеть, хотя и выругал ее за то, что она не дождалась его в тот раз. Пока они разговаривали, началась музыка.

«И в тот же миг вскочил Распутин. Вскочил так быстро, что опрокинул стул. Сорвался с места, будто позвал его кто, и, отбежав от стола (комната была большая), вдруг заскакал, заплясал, согнул колено углом вперед, бороденкой трясет, и все кругом, кругом… Лицо растерянное, напряженное, торопится, не в такт скачет, будто не своей волей, исступленно, остановиться не может…

[…]

И никто кругом не смеялся. Все смотрели точно испуганно и, во всяком случае, очень, очень серьезно.

Зрелище было до того жуткое, до того дикое, что, глядя на него, хотелось завизжать и кинуться в круг, вот тоже так скакать, кружить, пока сил хватит»12.

Розанов, сидевший за Тэффи, сказал: «Ну, какое же может быть после этого сомнение? Хлыст!» Так же неожиданно, как начал, Распутин прекратил пляску и утомленно опустился в кресло. Он выпил бокал вина, осматриваясь вокруг «уже не колючими, а растерянными глазами».

Распутин всегда любил танцевать. «Когда раздавалась заразительная мелодия цыганского оркестра и пронзительные голоса женского хора, отец впадал в восторженное возбуждение, – вспоминала дочь Распутина, Матрена. – Он начинал танцевать с таким пылом, с такой страстью, с такой мучительной радостью, какую сегодня можно увидеть лишь в танцах казаков и цыган»13.

О том же вспоминает певица Александра Беллинг. «Я играла и наблюдала за Распутиным. Он не мог равнодушно видеть пляшущих. Ему трудно было совладать с собой, и ноги его вздрагивали, а руки отрывались от тела, готового закружиться в бесовском танце. Видно было его работу над собой, и как ему дорого давалось это “святое настроение”»14.

Кроме танцев, Распутин любил вино, в особенности мадеру. «Я люблю вино», – признавался он в 1916 году и никогда не скрывал своей любви к бутылке^15. Но его нельзя было назвать типичным русским пьяницей. Матрена говорила, что, выпивши, он любил плясать и делал это чрезвычайно хорошо. В опьянении он никогда не терял контроля, выпивка не делала его грубым или злым, но, напротив, вдохновляла его. Матрена заметила, что никогда он так вдохновенно не говорил о Боге, как в состоянии опьянения. Она вспоминала, что отец ее бросил пить во время странствий, но, начав ездить в Санкт-Петербург, вновь пристрастился к спиртному. Есть информация о том, что после покушения Гусевой Распутин стал пить больше. Отчасти это объяснялось тем, что рана причиняла ему мучительную боль. Кроме того, ему тяжело было сознавать, что он – меченый. В последние два года жизни Распутин стал настоящим алкоголиком. Спиртным он пытался заглушить, хотя бы на время, растущий страх – голоса, призывавшие уничтожить его, становились все громче и решительнее. Чаще всего он пил в ресторанах и у друзей, порой пил дома. Матрена писала, что царская семья знала о его пьянстве, но никогда не осуждала его за это и, похоже, никогда не затрагивала эту тему в разговоре. А вот родные не могли молчать, но он всегда грубо обрывал их. Матрена была убеждена, что пьянство в последние годы жизни было связано с предчувствием грядущей катастрофы^16.

Слова Матрены о пьянстве Распутина подтверждают и другие. Князь Михаил Андроников сообщил Комиссии, что Распутин мог выпить бутылку мадеры, не проявляя никаких признаков опьянения. Он всегда вел себя достойно и никогда не терял контроля. Андроников сказал, что никогда не считал Распутина алкоголиком^17. Начальник петроградской охранки Константин Глобачев же утверждал, что Распутин терял контроль и в пьяном виде становился беспомощным, хотя он же отмечал, что собственными глазами видел, как пьяный Распутин каким-то чудесным образом мгновенно трезвел – и объяснения этому не было. Даже после ночной попойки Распутин рано утром отправлялся в баню, потом спал дома пару часов – и весь день был бодрым и полным сил^18. Филиппов писал, что к 1914 году Распутин уже сильно пил. В какое-то время квартира Филиппова превратилась для него в кабак. Но он же с изумлением отмечал, что пьяный Распутин никогда не был жестоким, грубым и склонным к насилию. После долгой попойки он на следующий день был бодрым и энергичным, хотя почти не спал^19.

Пьянство, пляски и Бог шли в жизни Распутина рука об руку. Он целиком уходил в движение и опьянение – или в молитву. Матрена вспоминала:

«Он отдавался танцу под влиянием чувства, которое будила в нем музыка, и это опьянение ритмом духа мало чем отличалось от религиозных чувств, которые охватывали его в другие моменты. Точно так же мой отец не отделял религии от радости; его экзальтация часто возникала из наслаждений самого временного рода, и когда другим он казался неуклюжим или странным, он ощущал в своей душе непреодолимую веселость, почти неотличимую от страсти молитвы»20.

Любовь Распутина к спиртному широко известна. Но мало кто знает о его участии в русском движении трезвости. Распутин не раз говорил об опасности водки и о необходимости бороться с вековой страстью русских к пьянству^21. В 1907 году Распутин поддержал создание «Общества трезвости» в Покровском. В мае 1914 года газета «Новь» сообщала, что Распутин и Русский монархический союз решили провести крупную кампанию трезвости, в рамках которой планировалось выпускать собственную ежедневную газету и создать общества трезвости по всей России^22. В конце мая Распутин выступил в прессе: «А что касается насчет слухов, о которых ты говоришь, так на это скажу вот что: нет дыма без огня»23. Крестьянин с востока России Иван Чуриков (Братец Иванушка), начавший борьбу за трезвость в среде петербургской бедноты еще в конце XIX века, высоко оценил усилия Распутина на страницах «Петербургского курьера»24. Интересно, что Чуриков, как и Распутин, частенько становился предметом скандалов. На него не раз ополчались в прессе, в Думе его называли опасным сектантом, скорее всего, хлыстом, а за проповедью трезвости и здорового образа жизни видели желание склонить простой народ к опасной ереси^25.

Распутин в течение всего вечера не оставлял Тэффи в покое. Он продолжал настаивать, чтобы она пришла к нему, одна, без Розанова и прочих. Он обещал построить ей «палаты каменные».

«Это я могу. Палаты каменные. Увидишь. Я много могу. Только приходи ты, ради Бога, скорее. Помолимся вместе. Чего ждать-то! Вот меня все убить хотят. Как на улицу выхожу, так и смотрю во все стороны, не видать ли где рожи. Да. Хотят убить. Ну, что ж! Не понимают, дураки, кто я таков. Колдун? А может, и колдун. Колдунов жгут. Так и пусть сожгут. Одного не понимают: меня убьют, и России конец. Помни, умница: убьют Распутина – России конец. Вместе нас с ней и похоронят».

Тэффи отправилась домой с Розановым. Постепенно Тэффи стало ясно, что Распутин совсем не глуп, а напротив, очень умен и даже хитер. Она окончательно уверилась, что он звал ее к себе не для секса (по крайней мере, не только для секса). Он хотел сделать ее своей «новой женой-мироносицей». Она могла стать его рупором. Распутин мог продиктовать ей то, что хотел сказать миру, и она могла бы это опубликовать. Тэффи признавалась, что подобная идея ей нравилась. Но если у Распутина и были подобные мысли, больше он о них не говорил. Более они не виделись^26.

43. Религиозные лики Распутина

ХЛЫСТ. Именно так, по словам Тэффи, назвал Распутина Розанов, увидев его пляску и кружение. Возможно, он действительно так сказал, но если Распутин и был хлыстом, то вовсе не в том смысле, какой вкладывали в это слово Тэффи и большинство русских. Розанов сказал это с изумлением.

О том вечере у Филиппова он написал 17 апреля. Розанов описал, как все сидели и слушали французского актера Дезари, который пел и играл на гитаре. Все были глубоко тронуты, но более всех Распутин. Он воскликнул: «Дайте бумаги!» А потом стал диктовать соседу записку для француза: «Твой талант утешил нас всех… Твой талант – от Бога, но ты этого не понимаешь, и он тебя к Богу не приведет». Все закричали: «Гриша, танцуй!» И он начал плясать «русскую, – с художеством, как я не видал ни у кого, ни в одном театре […] Он был глубоко свободен, не смотрел никому в глаза». К Распутину присоединилась тихая, скромная молодая женщина в черном, они начали плясать вместе. Все хлопали и подбадривали их. Она улыбалась. Измайлов шепнул Розанову, что ночью она ему отдастся и что это будет «трагедия». Розанов подумал: «Э, какие трагедии… Кто смеет судить, когда она хочет и он хочет».

«Гриша – гениальный мужик, – записал Розанов через два дня. – Он нисколько не хлыст». Теперь уже не хлыст. Розанов видел в Распутине современного Илью Муромца, древнего богатыря, мифического героя, в котором огромная физическая сила и храбрость сочетались с глубокой духовностью. Этот защитник земель русских позже был канонизирован Церковью. Распутин был воплощением Древней Руси, допетровской России, которой неизвестны были европейские идеи, привычки, техника. Эту новую Россию, созданную Петром Первым в начале XVIII века, Розанов называл «штунда» от немецкого слова Stunde: «час» – абсолютная дисциплина, самоконтроль, ранний подъем, работа целый день, чистые полы, воспитанные дети, все чисто, аккуратно, скучно и мертво. Воплощением «штунды» была русская бюрократия и граф Сергей Витте.

«В сущности, Русь разделяется и заключает внутренне в себе борьбу между:

– Витте

– и старцем Гришею, полным художества, интереса и мудрости, но безграмотным.

Витте совсем тупой человек, но гениально и бурно делает. Не может не делать. Нельзя остановить. Спит и видит во сне дела.

Гриша гениален и живописен. Но воловодится с девицами и чужими женами, ничего “совершить” не хочет и не может, полон “памятью о Божественном”, понимает зорьки, понимает пляс, понимает красоту мира – сам красив.

Но гений Витте не достает ему и до колена. Гриша – вся Русь»1.

Как пишет один историк, Розанов был, пожалуй, первым «Распутиным русской литературы, ее enfant terrible». Как и поэт Николай Клюев, он был единственным великим писателем Серебряного века, который пошел против общественного мнения и принял Распутина. Анна Ахматова чувствовала, что они родственные души. О знаменитом петербургском кафе «Бродячая собака» она писала так: «И я не поручусь, что там, в углу, не поблескивают очки Розанова и не клубится борода Распутина»2.

После ужина у Филиппова Розанов постоянно думал о Распутине. Он возвращался к нему снова и снова. В конце апреля он написал отцу Павлу Флоренскому, богослову и человеку энциклопедических знаний: «Григория Расп[утина] два раза видел […] Удивительное впечатление, и “все ясно”. Никакого хлыста, полная темнота, но вполне гениальный мужик, и, конечно, при дворе гораздо интереснее говорить с ним, чем с вылощенным камергером. Он мне во всех отношениях понравился»3.

Розанов какое-то время изучал Распутина. В очерке для книги «Апокалиптическая секта (хлысты и скопцы)»4, опубликованной в 1914 году, Розанов, описывая недавнее общение с Распутиным, назвал его основателем новой религии. Глядя на Распутина, сидящего за столом в окружении своих преданных последователей, Розанов вспоминал цадиков, праведников у хасидов. Цадик – это не раввин, но глубоко духовный человек, имеющий преданных сторонников. Это тот редкий человек, имеющий особую связь с Божеством, молитвы которого чрезвычайно сильны и эффективны. От цадика исходит святость. Последователи его подбирают крошки с его тарелки, полагая их святыми. Некоторые даже собирают обрывки его одежды, чтобы благодать снизошла на дом. Люди обращаются к цадикам за исцелением или духовным советом, а также с более светскими просьбами, всегда принося с собой «искупление души» – какую-то сумму денег^5.

Наблюдая за Распутиным, Розанов уверился в том, что является свидетелем мистического рождения святости: «Мы, собственно, имеем возникновение момента святости. Но этого мало, – начало момента, с которого начинается религия. […] Суть «религии», таинственное «электричество», из коего она рождается и которое она манифестирует собою, и есть именно святое: и в “хасидах”, “цадиках” […] и вот в этом “петербургском чудодее” мы, собственно, имеем “на ладонь положенное” начало религии и всех религий…»

Распутин был истинно «религиозной личностью», в отличие от большинства русских священников. Как и в великих пророках, в нем проявились «признаки» близости к Богу (его молитвы, его исцеления), и это, как пишет Розанов, в сочетании с явным неприятием «европейского типа религии» и ужасало окружающих. Даже в вопросе о любовницах Распутина Розанов видит параллели с ветхозаветными пророками. Разве Авраам не спал с Агарью, рабыней Сары? Разве его внук Иаков не имел одновременно двух жен – Рахиль и Лию? Разве не занимался он сексом и не имел детей от их служанок? Розанов пишет, что все это совершенно «невообразимо» для русского ума.

В Распутине воплотилось эпохальное реформирование русской религии:

«Можно объективно заметить в Сибирском Страннике, заметить “научно” и не проникая в корни дела, – это что он поворачивает все “благочестие Руси”, искони, но безотчетно и недоказуемо державшееся на корне аскетизма, “воздержания”, “некасания к женщине” и вообще разобщения полов, – к типу или, вернее, к музыке азиатской мудрости (Авраам, Исаак, Давид и его “псалмы”, Соломон и “Песнь песней”, Магомет), – не только не разобщающей полы, но в высшей степени их соединяющей. […]

Но это “исцелился” – личная сторона дела. Но есть еще “история”… В истории Странник явно совершает переворот, показывая нам свою и азиатскую веру, где “все другое”… Потому что его “нравы” перешагнули через край “нашего”. […] Серьезность вовлекаемых “в вихрь” лиц, увлекаемых “в трубу”, – необыкновенна: “тяга” не оставляет ни малейшего сомнения в том, что мы не стоим перед явлением “маленьким и смешным”, что перед глазами России происходит не “анекдот”, а история страшной серьезности…»6

Конечно, Розанов, характеризуя Распутина, заходит слишком далеко, но его мнение разделял еще один человек. Прочитав «Апокалиптические секты», архиерей Александр Устинский из Новгорода написал автору письмо: «В своей книге вы совершенно правильно и точно поняли и определили миссию Григ. Распутина. Это действительно искренний протест против односторонности нашего аскетического видения и живой голос в пользу древних библейских отношений между полами. Я совершенно согласен с вашими взглядами. Как прекрасны последние три страницы вашей книги! Да поможет вам Бог бороться и победить!»7

Императрица тоже видела в Распутине ветхозаветного пророка. Лили Ден она говорила: «Бог наш не выбрал в ученики высокопоставленных членов еврейского общества»8. Элита еврейского народа осуждала и преследовала Иисуса.

Но подобные взгляды были крайне редкими. Возмущенный иеромонах Серапион из Ново-Нямецкого монастыря в Тирасполе (Херсонская губерния) написал Розанову 4 марта 1914 года, чтобы сказать, что считает его книгу «просто скотской». Рассуждая о религии, Розанов не знает самого главного – и он ничего не знает о Распутине. Серапион отсылает Розанова к Феофану и Михаилу Новоселову.

«Первый обладал информацией из первых рук (он даже открыл ее царю, но alas! – безумие уже воцарилось во дворце) о том, что этот распущенный странник много раз целовал женщин, и не только верхние губы, но и нижние тоже. Он распространяет свою “священную энергию” через свой член. Два года назад Новоселов опубликовал письма бывших “духовных” дочерей этого “старца”, где во всех деталях описаны все его похождения в банях; но, к несчастью для русской церкви, брошюра была конфискована в типографии. И если вы действительно любите церковь, ваш долг защищать ее от всех мошенников, чтобы такие “святые люди” никогда не являлись ее частью».

На письме Серапиона Розанов написал: «Разве Давид и особенно Соломон не делали с женщинами того же, что Серапион приписывает Распутину? […] Распутин фактически нарушает аскетизм. И неважно (для Серапиона), что он распущенный, – то, что его возмущает, является тем же самым, о чем он молится»9.

Поэт Николай Клюев пошел еще дальше Розанова. Он не только восхвалял Распутина, но и сам хотел быть им. Клюев, как и Сергей Есенин, относился к числу так называемых «крестьянских поэтов». У него были связи с хлыстами и скопцами. Он любил ходить в крестьянской одежде, сознательно подчеркивал сельский говор, написал странную автобиографическую книгу, в которой рассказал о своей жизни «от крестьянской хижины до дворца» – почти как у Распутина. Клюев никогда не встречался с Распутиным, хотя давал понять, что такие встречи были. Современники отмечали их сходство – от крестьянских корней и связей (реальных или вымышленных) с тайными сектами до явной театральности и фантастического умения сочетания эротики и религии^10. Сравнения эти не всегда были в пользу Распутина. «Клюев – это неудавшийся Распутин», – говорил поэт Михаил Кузмин. Писатель Алексей Ремизов замечал: «По распутинской дороге хочет Клюев пробраться к царю». Но цели этой ему так и не удалось достичь^11.

Клюев был не единственным литератором, утверждавшим, что у него есть связи с Распутиным, хотя делал он это ярче всех. Поскольку Распутин целиком и полностью занимал воображение публики, каждый уважающий себя писатель должен был показать свою причастность к этой всемогущей личности. Анна Ахматова, к примеру, утверждала, что однажды видела Распутина в поезде, едущем из Петербурга в Царское Село: «Он был похож на нарядного деревенского старосту, близко поставленные глаза гипнотизера проникали сквозь череп. Кто-то сказал: «Нарядился из-за Сашенькиных именин»12. Лиля Брик, муза поэта Владимира Маяковского, также говорила, что видела Распутина в поезде на Царское Село. Он сел рядом с ней и начал задавать личные вопросы – так она писала в своих воспоминаниях: «Кто ты такая? есть ли муж? где живешь? что делаешь? Ты ко мне приходи обязательно, чайку попьем». Брик страшно хотелось пойти, но муж ей не позволил^13. Возможно, и Ахматова, и Брик говорят правду. Впрочем, обе они умели хорошо сочинять.

Хлыст, странник, старец, богатырь, пророк, цадик – и юродивый. «Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе – пишет апостол Павел в Первом послании к Коринфянам (4:10–13). – Мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии. Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим; мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне». Юродивым – этим культурно-религиозным фигурам, унаследованным от Византии – нет религиозных эквивалентов на Западе. Юродивые сознательно маскировались под маской безумия и абсолютного аскетизма. Они жили как изгои, шокировали окружающих безумным, богохульным поведением, призванным провоцировать нападки, порой даже физические. Так юродивые подражали Христу, смиряли свою гордыню и в то же время заставляли своих мучителей признавать собственные духовные недостатки, проявляющиеся через преследование Божьих людей. Босые, в рванье, а то и голые, юродивые говорили загадками. Язык их был темен и непонятен. Они пророчествовали, оскорбляли церковные службы, жили с проститутками, были склонны к сексуальным отклонениям, испражнялись публично и клеймили гордыню и суету^14.

Юродивый – это двойственная фигура. Некоторые из них действительно были святыми, другие – мошенниками. Хотя некоторые древнерусские юродивые были канонизированы после смерти, после правления Петра Великого юродивые и юродство были официально запрещены. Государство начало арестовывать юродивых, изгонять и пытать их, а некоторых даже приговаривали к смерти. Но юродство выжило, особенно в простом народе. Юродивые жили в больших монастырях и святых местах, где в молодости часто бывал Распутин. Надо сказать, что они произвели на него глубокое впечатление.

Александра была уверена, что Распутин – юродивый, и доказательство этого она нашла в книге иеромонаха Алексия (Кузнецова) «Юродство и столпничество. Религиозно-психологическое исследование», опубликованное в 1913 году. Александра тщательно изучила эту книгу, подчеркивая цветными карандашами то, что произвело на нее наиболее глубокое впечатление, – в частности рассуждения автора о том, как юродство некоторых святых проявлялось через сексуальное распутство. Императрица дарила экземпляры этой книги другим, и они сразу же понимали, что именно им следует почерпнуть из нее. Современники называли автора «распутинцем» и считали книгу неудачной (эту точку зрения некоторые историки разделяют и сегодня). Тем не менее текст ее стал диссертацией Алексия, и в 2000 году она была переиздана в Троице-Сергиевом монастыре, самом почитаемом монастыре России^15. Это показывает, как Александра изо всех сил пыталась объяснить действия Распутина имеющимися прецедентами. Когда ей говорили о том, что он постоянно целует женщин, она отвечала, что «в былые времена все целовали друг друга. Почитайте апостолов – они целовали всех в знак приветствия»16.

Вопрос о том, был ли Распутин юродивым, очень сложен, как, впрочем, и любой вопрос, с ним связанный. Александра и князь Жевахов считали его юродивым, хотя они были исключением среди современников. Сегодня лишь некоторые ученые разделяют эту точку зрения и относят Распутина к числу современных юродивых или хоты бы признают, что он действовал в рамках этой древней традиции^17. Большинство современников Распутина видели в его юродстве всего лишь мошенничество и игру. «В Распутине, конечно, настоящего «юродства» никогда не было, – замечала Зинаида Гиппиус, – но юродствовал он постоянно, и с большой сметкой: соображал, где сколько положить»18.

Отчасти такие разногласия объясняются тем, что юродивый по определению был фигурой парадоксальной и загадочной. Очень важен тот факт, что Распутин опирался на разнообразные религиозные источники и традиции. Он не учился в семинарии, не изучал религию, никогда не интересовался чистотой доктрины. Он был знаком с разными формами религиозной жизни и черпал изо всех. Распутина вполне можно назвать экуменистом. Против его юродства говорит тот факт, что Распутин всегда любил удобства и комфорт. К моменту приезда в Петербург он позабыл об аскетической жизни. У него был дом, он заботился о жене и детях, он хорошо одевался – не в драную рубаху, которая считалась обязательным символом юродивого, но в рубашки из тонкого шелка, собственноручно сшитые императрицей. Он посещал проституток, у него были любовницы, и все это делалось не из желания шокировать окружающих, но из откровенного желания секса.

В конце концов, одно не вызывает сомнения: вера Распутина в Бога. Всю жизнь Распутин оставался глубоко верующим человеком. Его дочь Матрена вспоминала:

«Он часто беседовал с нами о Боге. Он говорил, что Бог – это утешение в жизни, но что нужно уметь молиться для того, чтобы получить это утешение. Чтобы молитва могла дойти до Бога, нужно во время молитвы всецело отдаваться вере в Бога и гнать от себя все другие мысли. Он говорил, что молиться не каждый может и что это трудно Он часто постился и заставлял поститься нас. В посты он ел одни сухари и строго соблюдал их. Он говорил, что посты установлены вовсе не для здоровья, как говорят учёные люди, а для спасения души»19.

44. Тяжелое лето

Большую часть апреля и мая 1915 года Николай провел вне Царского Села, и страдающая от одиночества Александра все чаще обращалась к Распутину за утешением. По ее письмам супругу того времени заметно, насколько усилилось его влияние за короткое время. Александра постоянно беспокоилась о Николае. Она считала, что молитвы Распутина уберегут его от беды. Когда 17 апреля Николай уехал в Ставку без подаренной ему Распутиным иконы святого Иоанна Воина, Александра на следующий же день послала ему эту икону. Распутин дарил царской чете иконы и другие талисманы. Александра просила его постоянно молиться за императора в его странствиях. В том месяце Николай побывал на отвоеванных территориях близ Львова и Перемышля, но просил, чтобы Александра никому об этом не говорила. Но императрица не сдержалась. Она обо всем рассказала Вырубовой, чтобы та попросила Распутина благословить поездку императора «особыми молитвами». И такое случалось не раз. В ноябре 1915 года Николай отправился в очередную тайную поездку, и снова Александра пренебрегла его просьбами и рассказала обо всем Распутину, чтобы он «мог охранять тебя повсюду». Николая это не злило – напротив, он лично отправил телеграмму Распутину с благодарностью за молитвы и благословения.

Распутин давал императрице не только благословение и духовную защиту. Он высказывал свое мнение о разумности подобных поездок. Когда Вырубова рассказала ему о поездке царя в Львов и Перемышль, он ответил, что ему это не нравится – царь поехал слишком рано, лучше было бы дождаться конца войны. Распутин оказался прав. Буквально через несколько дней после поездки императора эти территории были вновь отвоеваны врагом, а русские армии понесли тяжелые потери. После этого триумфальная поездка Николая выглядела довольно странно. Распутину не нравилось и то, что царь ездил вместе с великим князем Николаем Николаевичем, и своего мнения он не скрывал. Распутину и Александре Николаша никогда не нравился. Они считали, что он слишком уж стремится к власти. Будучи главнокомандующим, он явно узурпирует власть царя^1. Человек, который свел Распутина с царской четой, теперь оказался их главным врагом^2. 7 июля Александра напоминала Николаю, что император – он, а не Николаша, поэтому он может действовать так, как считает нужным. Главное – Николай должен слушать только ее и «нашего друга». Он не обязан сообщать Николаше о своих перемещениях на фронте. Александра писала, что в Ставке Николаша окружен немецкими шпионами. Она была уверена, что эти шпионы передают информацию немцам, и те готовы разбомбить автомобиль императора со своих «аэропланов». На следующий день она просила Николая вернуться из Ставки во дворец, чтобы не попасть под вредное влияние великого князя: «Помни, что наш Друг просил тебя не оставаться там слишком долго. Он знает и видит Н. насквозь, а также твое слишком доброе и мягкое сердце»3.

В начале июня императрица часто писала Николаю в Ставку, давая ему множество советов. Она говорила, что министры «должны научиться дрожать перед тобой. Помнишь, m-r Ph. [месье Филипп] и Гр. говорили то же самое. Ты должен просто приказать, чтобы то или иное было выполнено, не спрашивая, исполнимо это или нет. […]Ты знаешь, как даровит наш народ… Двинь их на работу, и они все смогут сделать, – только не проси, а приказывай, будь энергичен, на благо твоей родины». Александра продолжала:

«Поэтому наш Друг боится твоего пребывания в Ставке, так как там тебе навязывают свои объяснения, и ты невольно уступаешь, хотя бы твое собственное чувство подсказывало тебе правду, для них неприемлемую. Помни, что ты долго царствовал и имеешь гораздо больше опыта, чем они. На Н. лежит только забота об армии и победе – ты же несешь внутреннюю ответственность и за будущее, и если он наделает ошибок, тебе придется все исправлять (после войны он будет никто). Нет, слушайся нашего Друга, верь ему, его сердцу дороги интересы России и твои. Бог недаром его нам послал, только мы должны обращать больше внимания на его слова – они не говорятся на ветер. Как важно для нас иметь не только его молитвы, но и советы!»

Это письмо связано с конкретным событием. К весне 1915 года Россия потеряла 3 800 000 человек убитыми, ранеными и взятыми в плен. Николай собирался объявить призыв второго разряда – людей в возрасте от двадцати одного до сорока трех лет. Такого не делалось даже во времена вторжения Наполеона в 1812 году, что говорило о крайней серьезности положения. Кроме того, столь массовый призыв лишил бы рабочей силы поля и заводы^4. Вечером 27 июня Александра встретилась с Распутиным у Вырубовой. Они проговорили полтора часа. Вернувшись в Александровский дворец, императрица тут же написала Николаю: Распутин считает, что спасение России в том, чтобы не объявлять новый призыв. Распутин также считал, что недостаток боеприпасов можно преодолеть, приказав российским заводам увеличить их выпуск и прекратив обсуждение этой проблемы с министрами. Распутин подарил Александре новый талисман для Николая: «Посылаю тебе его палку (рыба, держащая птицу), которую ему прислали с Нов. Афона, чтобы передать тебе. Он употреблял ее, а теперь посылает тебе как благословение, – если можешь, то употребляй ее иногда; мне так приятно, что она будет в твоем купе рядом с палкой, которой касался m-r Philip». Александра советует Николаю обращаться к Распутину каждый раз, когда он не будет знать, что делать: «Если у тебя есть какие-нибудь вопросы для нашего Друга, напиши мне немедленно. Осыпаю тебя нежными поцелуями. Навсегда твоя старая женушка».

Более всего Распутина и Александру в том месяце беспокоили задуманные Николаем министерские перестановки. Чувствуя растущее недовольство народа военными неудачами и слыша критические голоса в Ставке под руководством Николаши, Николай отправил в отставку нескольких наиболее реакционных министров. Тем самым он надеялся обеспечить себе общественную поддержку. В июне своих постов лишились министр внутренних дел Николай Маклаков (его сменил князь Николай Щербатов), военный министр Владимир Сухомлинов (его место занял генерал Алексей Поливанов), обер-прокурором Синода вместо Владимира Саблера стал Александр Самарин, а на посту министра юстиции Ивана Щегловитова сменил Александр Хвостов. Распутин опасался, что новые министры отнесутся к нему с меньшим почтением. Узнав известия, он лишился сна на пять ночей. 28 июня Распутин собирался выехать из Петрограда в Сибирь. Александра написала Николаю, что ее беспокоит враждебность новых министров по отношению к Распутину. Она писала: «Наш Друг […] с нетерпением ожидает узнать правду об этом», а далее передавала советы от Распутина:

«Он просит тебе передать, чтобы ты обращал меньше внимания на слова окружающих тебя, не поддавался бы их влиянию, а руководствовался бы собственным инстинктом. Будь более уверенным в себе и не слушайся других, и не уступай тем, которые знают меньше твоего. […] Он очень жалеет, что ты не поговорил с ним обо всем, что ты думаешь, о чем совещался с министрами и какие намерен произвести перемены. Он так горячо молится за тебя и за Россию, и может больше помочь, если ты с ним будешь говорить открыто».

Это удивительное письмо: Распутин дает советы царю, чтобы тот не обращал внимания на министров и верил только собственному инстинкту, инстинкту, который находился под полным влиянием Распутина. То есть царю следовало действовать таким образом, какой Распутин и Александра полагали наилучшим.

Первый шаг был сделан 18 июня: Маклаков отправился в отставку, а его место занял князь Щербатов. Очень важно время этой перестановки – всего через несколько недель после того, как Джунковский начал фальшивую кампанию против Распутина после событий в «Яре». Возможно, Джунковский нашел в Щербатове союзника, поскольку Маклаков относился к Распутину довольно доброжелательно. Джунковский мог рассказать новому министру о своем плане, и тот вполне мог согласиться с его продолжением^5. Перестановки в министерствах серьезно обеспокоили Александру и Распутина, и более всего им не понравилось назначение Александра Самарина, человека, тесно связанного с Эллой и Софией Тютчевой. Александра писала Николаю: «Теперь московская клика опутает нас, как паутиной. Враги нашего друга – наши враги». Она сообщала мужу, что, узнав об этом решении, Распутин пришел в ярость и находился в «полном отчаянии». Она тоже была «несчастна» и писала, что ей понятно, почему Распутин выступал против отъезда царя в Ставку: если бы он остался с ней, она помогла бы ему принять правильное решение, но люди из Ставки опасаются ее влияния, поэтому и удерживают царя там. Александра советовала Николаю поговорить с Самариным «энергично: […] скажи строго, твердым и решительным голосом, что ты запрещаешь всякие интриги или сплетни против нашего друга, иначе ты его не будешь держать. Преданный слуга не смеет идти против человека, которого его государь уважает и ценит». Императрица предостерегала Николая: «На России не будет благословения, если ее государь позволит подвергать преследованиям Божьего человека».

От отчаяния Александра заболела. Решение Николая вызвало у нее сердечную боль. Она страшно скучала по мужу и желала бы, чтобы он чаще обращался к ней за советами. Она писала, что без него и Распутина единственным спасением для нее является икона, подаренная несколько лет назад «нашим первым Другом» (месье Филиппом), и колокольчик, который звенит при приближении врагов. Бог хотел, чтобы она стала поддержкой для своего супруга, в этом Александра была уверена, поскольку об этом же говорили и Филипп, и Распутин. Нужно слушать слова Распутина: «Думай больше о Григ., мой дорогой, перед каждым трудным решением проси его ходатайствовать за тебя перед Богом, чтобы Он тебя наставил на правый путь. […] Помнишь, в книге «Les amis de Dieu» сказано, что та страна, государь которой направляется Божьим человеком, не может погибнуть. О, отдай себя больше под его руководство!»6

Распутин советовал не смещать Саблера, пока не появится подходящий кандидат (тот, который не будет противником Распутина). Но Николай поступил по-своему. Он хорошо знал и уважал Самарина. Царь был уверен, что Самарин поможет положить конец проблемам Церкви. Самарин был сыном известного славянофила, получил прекрасное образование, пользовался уважением, и репутация его была безукоризненной. Он был коренным москвичом, в городе его любили, и все знали, что он настроен против Распутина^7.

Самарин приехал в Ставку, чтобы обсудить назначение. 3 июля он сообщил императору, что совесть не позволяет ему принять назначение, пока «вблизи Вас, вблизи Вашего семейства находится человек недостойный»8. Император спросил, считает ли Самарин его самого и Александру истинно православными. На это Самарин отвечал, что не сомневается в истинной вере царственной четы, но добавил: «Государь, это человек хитрый, несомненно, он при вас является не таким, каким знает его вся Россия». По словам Самарина, на глазах Николая выступили слезы. Николай сказал Самарину, что Распутина можно будет удалить из Петрограда, на что тот ответил, что если император действительно хочет это сделать, то придется предпринять решительные меры, чтобы убедить всех в окончательном прекращении пагубного вмешательства Распутина в дела Церкви. Царь немного помолчал, а затем сказал Самарину, что все решено и он хочет, чтобы Самарин принял пост обер-прокурора. Самарин решил, что царь принял его условие, и согласился. Вскоре выяснилось, что он ошибался.

В Ставке распространились слухи о близком конце Распутина. Все были в восторге. Когда Николаша услышал об этом от протопресвитера Шавельского, он буквально подпрыгнул и стал целовать свои иконы. «Хочется перекувырнуться от радости!» – со смехом воскликнул он. Самарин посетил Николашу в его вагоне. «Сегодня вы самый счастливый человек в России! Вы спасли царя. Вы спасли Россию!» – сказал ему Николаша и продолжал:

«Вы знаете, это человек действительно удивительный. Я сам находился под его влиянием, я изучил все его учение и мог бы в Синоде разъяснить это хлыстовство. Особенно сильна в этом моя belle soeur (т. е. Милица Николаевна). Она может очень скоро познакомить вас с этим учением. Но я раскусил, что это за человек, и от него отвернулся. Тогда он мне стал угрожать, что поссорит меня с государем. И действительно поссорил так, что мы одно время не виделись. Нет, вы действительно самый счастливый человек в России»9.

Отец Владимир Востоков, который был законоучителем детей Самарина, писал графу Сергею Шереметьеву, считавшемуся главным оплотом русского консерватизма, о том, что в результате этой перемены «в церковной жизни начнут рассеиваться те сумерки, в которых развратного хлыста почитают “святым старцем” с чуть ли неограниченным влиянием на церковные дела»10. Отец Александр Васильев тоже выражал надежду на то, что церковь теперь окажется под управлением «человека с чистою независимою душой».

Распутину ничего не оставалось, как смириться с назначением Самарина. Как вспоминала дочь Самарина, он пытался встретиться с новым обер-прокурором в Петрограде в конце июля. Распутин вместе со своим старым союзником, епископом Тобольска Варнавой, приехал в гостиницу «Европа», где остановился Самарин. Из уважения к Варнаве Самарин согласился их принять. Он вышел поприветствовать епископа, но, заметив за его спиной Распутина, остановился и убрал руку, сказав: «А вас я не знаю и вам руки не подам»11. Правда это или нет, но подобный рассказ очень точно передает истинное отношение Самарина к Распутину.

Назначение Самарина было ясной и бесспорной победой врагов Распутина. Тем не менее миф о всемогуществе Распутина уже настолько укрепился, что любые перестановки на высшем уровне приписывали ему – даже самые необъяснимые. 21 июля начальник охранки Тобольской губернии сообщал Джунковскому, что Распутин несколькими днями ранее похвалялся, что Самарин был выбран только благодаря его, Распутина, влиянию^12. Конечно, подобные истории были чрезвычайно далеки от истины.

Распутин прибыл в Покровское 4 июля. Его сопровождали агенты охранки Даниил Терехов и Петр Свистунов. Через три дня к Распутину приехали гости. Агенты докладывали, что Распутин пил, плясал под фонограф и рассказывал о том, как спас триста русских баптистов, отказавшихся идти в армию, за что рассчитывает получить от каждого из них по пять тысяч рублей. Он также похвалялся тем, что убедил императора отказаться от призыва второго разряда до конца лета, чтобы крестьяне успели собрать урожай. В последний день июня к Распутину приехали епископ Варнава и отец Мартемьян, настоятель монастыря. В подарок они привезли две бочки вина^13.

Терехов и Свистунов были не столько полицейскими, сколько телохранителями Распутина – после покушения Гусевой ему необходима была защита. Хотя они отправляли донесения о времяпрепровождении Распутина, но собирать информацию о нем не пытались. Джунковского подобное положение дел не устраивало. Он не сумел избавиться от Распутина после событий в «Яре», но сдаваться не собирался. 14 июля начальник петроградской охранки, действуя по поручению Джунковского, направил начальнику тобольских жандармов, полковнику Владимиру Добродееву, приказ об установлению тайной слежки за Распутиным. Все донесения следовало пересылать непосредственно ему для передачи Джунковскому. Добродеев передал приказ своему подчиненному, ротмистру Калмыкову из Тюмени. Он сообщил, что желает знать, с кем Распутин встречается и какие отношения связывают его с этими людьми. Добродеев добавил, что особо его интересует то, «что он проповедует, и говорит ли что-нибудь против войны в Европе». Калмыков, в свою очередь, приказал исправнику Алексею Прелину отправиться в Покровское и приступить к сбору информации^14. Джунковский был твердо намерен, несмотря ни на что, найти компромат на Распутина.

В июле Распутина посетил еврейский торговец Вольф Бергер. Когда об этом сообщили Добродееву, он приказал Калмыкову выяснить личность этого человека и цель его приезда. «Каков точный характер отношений “старца” Распутина с этим жидом?» – спрашивал он. На расследование ушло время, но Калмыков проследил Бергера до Минска. Он написал местным властям, нет ли какой-то информации о Бергере, которая могла бы бросить тень на Распутина. Но из Минска ответили, что Бергер – истинный патриот и политически лояльный гражданин^15. В июле у Распутина были и другие гости, в том числе жена Григория Патушинского из Ялуторовска. Полиция считала, что она пыталась установить связь с Распутиным, чтобы он помог ее мужу продвинуться по службе. Агенты видели Распутина с Патушинской в обществе некоей Елизаветы Соловьевой, тридцатилетней супругой чиновника Синода. Они вместе прогуливались по деревне, пили вино и слушали музыку на фонографе. При отъезде Патушинская «чувственно» целовала Распутина в губы, щеки и даже в нос и руки. В другой раз агенты сообщали о том, что Распутин посетил жену пономаря Ермолаева и пробыл у нее около получаса для «интимной встречи»16.

Впрочем, вся эта информация не была достаточно компрометирующей. Было решено усилить слежку и установить круглосуточное наблюдение. Прелин предложил нанять тридцатисемилетнюю Татьяну Сергееву. Четыре года назад она уже помогала полиции следить за Распутиным и все еще жила в Покровском и работала в лавке. Она согласилась помочь полиции за скромное вознаграждение. Прелин считал, что она идеально подходит для этой работы. Он отметил, что Распутин и его жена перестали регистрировать своих гостей, как этого требовал закон, заявив: «К нам не приезжают всякие бродяги». Сергеевой было удобно следить за Распутиными и наблюдать за тем, что происходит в их доме. План Прелина одобрили, и с 1 августа Сергеева приступила к работе.

Примерно в то же время Добродеев навестил Джунковского в столице. В письме к Калмыкову Добродеев писал, что Джунковский требует усилить слежку за Распутиным и записывать все упоминания об императоре и царской семье. Джунковский надеялся, что удастся найти какую-то компрометирующую информацию, которую можно будет использовать не только для того, чтобы держать Распутина подальше от столицы, но и выслать его еще дальше на восток Сибири^17. Сибирская полиция отнеслась к заданию серьезно и использовала для сбора информации все возможные способы. Так, в конце июля Прелин познакомился с некоей Параскевой Кряжевой, которая заявила, что на пароходе слышала, как Распутин говорил другому пассажиру (по-видимому, крестьянину), что для того, чтобы остановить войну, ему достаточно сказать пару слов императору. Прелину было приказано разыскать эту Кряжеву и записать ее показания. Полиция обнаружила ее в Томске. На допросе она повторила услышанное и сообщила, что все это произошло во время поездки из Тюмени в Тобольск на пароходе «Комета» 23 или 24 июля. Впрочем, ничего более добавить она не могла. Калмыков этим не удовлетворился. Он отправил письмо в Томск с требованием допросить Кряжеву еще раз. К письму он приложил список вопросов: 1. Когда именно Распутин это говорил? 2. Где на пароходе происходил разговор? 3. При каких обстоятельствах? 4. Что именно сказал Распутин? 5. Кто еще это слышал? 6. Кому еще Кряжева об этом рассказывала? 7. Может ли она назвать человека, которому Распутин это говорил? Вопросы Кряжевой задали, но она ответила, что уже сообщила полиции все, что знала, и не может более ничего добавить. На этом дело и закончилось, хотя полиция не сдавалась и продолжала следствие до октября.

В августе полиция начала расследовать сходное дело. На сей раз в нем участвовал крестьянин из Покровского Василий Распопов. Он якобы слышал, как в прошлом месяце Распутин на пароходе «публично и бесстыдно заявлял, что ему хорошо известно, что война плохо для нас кончится». Как только эти слова дошли до полицейских, началось новое расследование. Но и оно закончилось ничем. Выяснилось, что Распопов в действительности ничего не слышал и просто пересказал сплетню^18. После нескольких месяцев активной работы полиции так и не удалось ничего накопать на Распутина.

У Распутина же были собственные, чисто личные проблемы. В конце июня он получил телеграмму о том, что его сына Дмитрия призывают в армию. Распутин был в ужасе. «Я сказал в сердце, – писал он Александре, – неужели я Авраам, реки прошли, один сын и кормилец, надеюсь, пущай он владычествует при мне, как при древних царях». Распутин искренне переживал, и не только за себя и свою семью. Еще в начале июня он выступил против призыва второго разряда, считая это губительным для внутреннего мира в России. Александра просила Николая сделать что-нибудь для мальчика, но тот отказал, и Дмитрия призвали в армию^19. 9 августа Распутин и Дмитрий в сопровождении Терехова и Свистунова выехали из Покровского на лошадях в Тюмень, а оттуда – поездом в столицу. В Петроград они приехали в последний день месяца. Вечером они у Вырубовой встретились с Николаем и Александрой^20.

Распутин надеялся, что сына все же не заберут. Он отвел Дмитрия к врачу, чтобы тот объявил его негодным к службе. Но, как он узнал в следующем месяце, его сын оказался абсолютно здоровым^21. В августе Дмитрия призвали в 7-й взвод 35-го пехотного запасного батальона. Родители сходили с ума от беспокойства. Прасковья боялась, что больше никогда не увидит сына. Александра писала Николаю: «Наш Друг в отчаянии, что его сына призывают, – это его единственный сын, который в отсутствие отца ведет все хозяйство»22. В конце концов определенные силы были приведены в действие, и Дмитрий не попал на фронт. В октябре он был приписан к санитарному поезду в Царском Селе – к величайшему облегчению родителей^23.

Но на этом все не закончилось. Летом 1915 года в прессе началась новая, беспрецедентная кампания против Распутина. Никогда прежде о нем не писали так много, а обвинения не были столь бесцеремонными.

Все началось в июне. «Сибирская торговая газета» написала, что в молодости Распутин был конокрадом. Такое обвинение впервые было выдвинуто публично. Разъяренный Распутин отправил в редакцию письмо, которое и было опубликовано 11 августа под заголовком «Гнев старца»: «Тюмень, редактору Крылову. Немедленно докажи, где, когда, у кого я воровал лошадей, как напечатано в твоей газете; ты очень осведомлен; жду ответа три дня; если не ответишь, я знаю, кому жаловаться и с кем говорить. Распутин»24. В то же время Распутин написал об этой статье товарищу губернатора Тобольска. В письме он требовал либо предъявить ему обвинения, либо наказать Крылова «по всей строгости». Если это не будет сделано, то Распутин грозил «жаловаться наверх»25. Ни Крылов, ни вице-губернатор не восприняли угрозы Распутина всерьез, а он своих угроз не исполнил.

Эта статья стала началом серьезной кампании против Распутина. Через пять дней, в середине августа, «Биржевые ведомости» опубликовали две большие статьи о якобы достоверном и тщательном расследовании жизни Распутина. Первая статья некоего Лукиана начиналась с заявления о том, что цензоры не позволили ему рассказать всю историю Распутина из-за «порнографии» – журналисту якобы запретили писать о его женщинах, его гареме и сексуальных похождениях. Лукиан обрушивался на правительство за попытки запретить писать что-либо о Распутине, «совершенно частной персоне, не занимающей никакого официального поста. […] И поскольку прессе было сказано, намеками ли или по телефону, не упоминать Распутина, пресса понимает, что игнорирование этого приказа чревато рядом суровых репрессивных мер». Но, как писал Лукиан, пресса готова пойти на риск и высказаться, поскольку хранят молчание те, кто должен был сделать это в первую очередь – Щегловитов, Маклаков или Саблер. А делают они это из низкопоклонства или из желания отвлечь внимание общества своими нападками на евреев и других нехристиан^26.

Хотя статья Лукиана была довольно раздраженной, в сравнении со следующей ее можно назвать весьма сдержанной. В статье под названием «Житие старца Распутина» некий Вениамин Борисов (скорее всего, под этим псевдонимом скрывался враг Распутина, Давидсон^27) писал, что вся семья Распутиных – это «преступники», что отца Распутина постоянно избивали «за воровство и озорство», в молодости Распутина и самого частенько поколачивали за пьянство и воровство. Борисов утверждал, что в возрасте двадцати лет Распутин изнасиловал семидесятилетнюю вдову Леконидушку, а также нескольких девочек-подростков. Покинув дом и начав посещать монастыри, Распутин сохранил свои дикие наклонности и изнасиловал нескольких монахинь и послушниц. Когда Распутин посещал женские монастыри, матушки-настоятельницы, зная, чего от них ожидают, предоставляли ему отдельную келью и присылали самых красивых монахинь для «душеспасительных бесед». Распутин якобы организовывал хлыстовские оргии, на которых отцы занимались сексом с дочерьми, а матери – с сыновьями. Борисов утверждал, что в тобольских архивах сохранились документы о конокрадстве и лжесвидетельстве Распутина^28.

Статью Борисова тут же перепечатали другие газеты, в том числе «Саратовский вестник», «Сибирская торговая газета» и «Ермак»29. Ряд статей под названием «Гришка Распутин» в течение четырех дней печатала газета «Петроградский листок». Аналогичные статьи появились и в «Вечернем времени»30. В «Ермаке» утверждалось, что «этот темный человек» является сообщником «германской партии», и его задача – убедить руководство страны в необходимости заключения мира с Германией. Распутина впервые обвинили в том, что он предатель и иностранный шпион. В следующем году все стали считать это абсолютной истиной, и это обвинение сыграло главную роль в заговоре с целью его убийства. Газета «Вечернее время» назвала Распутина немецким шпионом и потребовала его ареста. Прочитав статью, великий князь Андрей Владимирович 17 августа записал в дневнике:

«Где тут правда, конечно, сказать трудно. Но все это создает благоприятную почву для всяких нападок […] Это крайне опасно. Он может принять такие размеры, учесть которые теперь трудно. Но что опасность не за горами, то это вполне ясно.

Но кто же станет писать опровержения? Единственный способ теперь – это обелить себя решительным действием, покончить с Распутиным, виновен ли он или нет. Все равно, что он делал и кто он такой. Важно лишь одно, что благодаря ему есть лицо, которое подвержено публичным нападкам весьма гадкого свойства, и этого вполне уже достаточно, чтобы быть осторожным и не возбуждать народного негодования, когда и без того в стране не все очень благополучно»31.

Валентина Чеботарева была в ужасе от этой кампании. В дневнике она записала: «Все это так ужасно и печально»32. Александр Спиридович, начальник дворцовой охранной агентуры, согласен с этим мнением, хотя и частично. Статью в «Вечернем времени» он назвал «полной и злонамеренной клеветой», а статьи Борисова в «Биржевых ведомостях» – «совершенно достойной биографией». Стоит отметить, указывал Спиридович, что две газеты имеют совершенно разную ориентацию: «Ведомости» выпускает еврей Михаил Гаккебуш-Горелов, а «Вечернее время» – русский националист Борис Суворин, который вместе с Александром Гучковым распустил и опубликовал слух о том, что Распутин – германский шпион. На Распутина набросились сторонники самых разных политических убеждений. Николай, Александра и Распутин винили во всем нового министра внутренних дел Щербатова, считая, что он слишком уж мягок с прессой^33.

Раздраженный Распутин слал телеграммы влиятельным друзьям, требуя предпринять меры к прекращению кампании^34. Он писал Вырубовой, чтобы та попросила Воейкова запретить «Биржевым ведомостям» печатать эту «грязь, они сеют раздор»35. 15 сентября он писал ей: «Сделали по всей земле праздник, а сатана газету и посеял страх, добро у него не пропадет»36. Официально в защиту Распутина выступил лишь губернатор Тобольска Андрей Станкевич. Он написал в редакцию, что в статьях Борисова содержится множество ошибок, что ни он, ни его вице-губернатор никогда не устраивали приемов для Распутина, что он никогда не получал жалоб на Распутина от его односельчан из Покровского^37. Но этот одинокий голос не был услышан.

В кампанию включился давний враг Распутина, отец Востоков. Он обрушился на него, выступая перед паломниками в Коломне 29 августа. Он призвал всех, кто верит в Бога и любит Родину, подписать его петицию о немедленном аресте Распутина, виновного в «соблазнении русского народа и литье воды на мельницу международной революции, угрожающей России». Собравшимся Востоков заявил, что в военное время, когда мир и спокойствие страны важнее, чем когда бы то ни было, циничное влияние Распутина вреднее действий сотни самых отъявленных агитаторов за революцию. Безнаказанность этого преступника – «тяжкий грех перед Богом, способный лишить нашу страну Божьей милости и благодати». Более впечатляющей гиперболы было трудно придумать. Петицию подписали пятьсот человек. Документ был отправлен министру внутренних дел Щербатову. Распутин серьезно отнесся к словам Востокова. Он направил жалобу в министерство и потребовал расследования в отношении Востокова за клевету. Но министр предпочел пойти другим путем и оставил обе просьбы без внимания^38. В конце концов с «этим ужасным Востоковым» разобралась Александра. С помощью митрополита Московского Макария она добилась высылки его из Коломны в более отдаленный приход Московской губернии^39.

45. «Товарпар»

17 августа после ожесточенных сражений русская армия отступила от литовского Каунаса, города, жизненно важного для обороны западных рубежей России. Русские потеряли около 20 тысяч погибшими и большое количество артиллерии. Комендант крепости, генерал Владимир Григорьев, был освобожден от своих обязанностей, отдан под суд и приговорен к 15 годам каторги. Вечером к расстроенным Николаю и Александре во дворец приехал Распутин. Они поговорили, и Распутин благословил царя иконой. На следующий день он написал Николаю, чтобы поднять его дух: «Мир и благословение, с нами Бог – будь тверд»1. В тот же день Распутин вместе с сыном Дмитрием выехали из Петрограда домой. Позже Распутин писал Вырубовой, что губернатор Петрограда телеграфировал Джунковскому и начальнику департамента полиции, чтобы ему помешали уехать, но по какой-то причине на вокзале их никто не задержал. «Бог всегда добр», – писал Распутин^2.

Тюменская полиция зафиксировала приезд Распутина: поезд № 4 из Петрограда доставил Распутина, его сына Дмитрия и агентов охранки Терехова и Свистунова в Тюмень 22 августа в пять утра. Распутин и Дмитрий взяли экипаж и отправились к старому другу Распутина, Дмитрию Стряпчеву. Терехов и Свистунов отправились на причал ждать парохода в Покровское. Стряпчев и Распутин (Дмитрий остался в Тюмени) прибыли на причал в восемь утра. Стряпчев купил Распутину билет в одноместную каюту первого класса на пароход «Товарпар». В одиннадцать утра пароход отплыл в Тобольск с запланированной остановкой в Покровском. До отплытия полиция сообщала, что «ни на станции, ни на причале Распутин не сказал ничего, заслуживающего внимания»3. Вечером Распутин добрался до дома. В десять утра, согласно полицейским донесениям, он вышел из дома и стал ходить по двору, постоянно вздыхая и жалуясь. Он недоумевал, как ему накануне удалось выпить три бутылки вина и так сильно опьянеть. «Ребята, – сказал он Терехову и Свистунову, – это нехорошо»4.

Поездка Распутина действительно сложилась нехорошо. 26 августа губернатор Тобольска Станкевич приказал начальнику полиции Хрущеву расспросить одного из пассажиров «Товарпара» о том, что произошло на пароходе. Пассажира этого звали Вильгельмом Гартвельдом, ему было пятьдесят семь лет от роду. Шведский композитор и пианист жил в России с 1882 года. Они с женой плыли на «Товарпаре», и там они увидели Распутина, который пил чай в салоне первого класса. На нем была розовая рубашка, военного покроя брюки, шелковые носки и тапочки. Вид у него был довольно расхристанный: рубашка была грязной, а из-под брюк виднелось нижнее белье. Казалось, что он сильно нервничает, но все же в тот момент он вел себя пристойно.

Распутин подошел к Гартвельду, который сидел за столом с женой и несколькими знакомыми, и предложил им свою книгу «Мои мысли и размышления». Он сделал для них надпись: «Любовь выше гор». Судя по всему, внимание его привлекла жена Гартвельда, поскольку он говорил преимущественно о любви. Но и к спутникам ее он тоже обращался, через какое-то время сказав им: «Все говорят, что я целую только женщин, но тот человек меня заинтересовал, поэтому я хочу его тоже поцеловать». Распутин отошел от стола Гартвельдов и ушел в свою каюту. Потом он появился снова, значительно более пьяный, чем ранее. К двум часам он был уже совершенно пьян и начал вести себя как хулиган: мешал людям играть в карты, угрожал вышвырнуть их из салона и т. п.

Затем Распутин привел в салон пятнадцать солдат и усадил их за свой стол. Солдаты явно нервничали, поскольку знали, что им не позволено находиться в салоне первого класса – здесь могли находиться только офицеры. Распутин их успокоил и заявил, что он может делать все, что ему захочется. Он велел солдатам петь для него, и в этот момент несколько дам поднялись и покинули салон. В благодарность за песни Распутин достал 125 рублей и раздал их солдатам. Пришел капитан парохода, М. К. Матвеев, и приказал солдатам покинуть салон. Они поднялись и вышли. Между Распутиным и Матвеевым началась ссора, а потом Распутин без видимых причин обвинил одного из официантов в том, что он украл у него три тысячи рублей из каюты. И тут же настроение его изменилось, он дал тому же официанту 10 рублей и попытался обнять и поцеловать его.

Распутин вернулся в свою каюту и лег отдыхать. Слышно было громкое пение. Распутин то смеялся, то рыдал. Настроение его менялось каждую минуту. Он забыл закрыть ставни, и возле окна его каюты собралась большая толпа, наблюдавшая за ним. Некоторые смеялись, другие злились и ругались. Распутин ни на кого не обращал внимания. Он вышел, его вырвало, он вернулся в каюту и заснул. В восемь утра пароход прибыл в Покровское. Матросы помогли Распутину сойти с парохода. За этим со смехом наблюдали другие пассажиры «Товарпара»5.

После революции Гартвельд покинул Россию и вернулся в Швецию. Там он снова вернулся к этой истории. По его воспоминаниям, песни Распутина являли собой странную смесь религиозных песнопений и непристойных частушек. Запомнилось ему, что Распутин часто повторял слова: «Хочу играть с тобой всю ночь / Хочу ласкать твою нагую грудь / Приди же в мои объятия!» В книге Гартвельд поместил и записку Распутина «Моему просвещенному брату В. Гартвельду», в которой содержалась простая библейская мудрость: «Не судите, да не судимы будете».

События на «Товарпаре» произошли почти сразу же после фальшивого скандала в «Яре», в разгар ожесточенной антираспутинской кампании. Мы вполне можем предположить, что этот скандал тоже был сфальсифицирован. Возможно, это было попыткой полиции еще больше скомпрометировать Распутина. Где донесения Терехова и Свистунова? Мы знаем, что в тот день они находились на пароходе вместе с Распутиным. Неужели они не пытались его остановить? Или хотя бы задернуть шторы в его каюте? Ситуация кажется чрезмерно драматичной, чрезмерно простой и понятной. Но Гартвельд настаивал на том, что обратиться к властям было исключительно его собственной идеей. И сделал он это через несколько дней после поездки, а не спустя несколько месяцев. Гартвельд также утверждал, что губернатору Станкевичу услышанное очень не понравилось, и он даже просил забрать заявление, по-видимому, надеясь спустить происшествие на тормозах^6. Терехов и Свистунов были приставлены к Распутину в качестве телохранителей. В их обязанности не входило писать донесения – они должны были просто следить, чтобы на него никто не напал. Если Распутин хочет выставлять себя напоказ, их это не касается.

27 августа, через день после обращения Гартвельда к Хрущеву, исправник Скатов отправил губернатору Станкевичу «совершенно секретный» доклад, в котором уведомлял, что офицер Пешков собрал информацию об этой поездке, которая подтверждает рассказ Гартвельда о пьяных бесчинствах Распутина. Через два дня Скатов написал снова, на сей раз приложив доклад Пешкова. Удивительно, но в архиве Тобольска, где хранится эта корреспонденция, доклад Пешкова не сохранился^7. 3 сентября Пешков допросил двух пассажиров парохода: жителя Екатеринбурга Николая Шелехова и крестьянина из деревни Сазоновское Александра Климшина. Оба описали происходившее точно так же, как и Гартвельд^8. Были получены также показания еще трех пассажиров, и все они сказали примерно то же самое. 5 сентября Пешков направил свой доклад полковнику Добродееву, начальнику тобольского жандармского корпуса^9.

Получив доклад, Добродеев пришел в ярость. Еще в начале июля он приказал ротмистру Калмыкову пристально следить за Распутиным, когда тот находится в Сибири, и докладывать обо всем, что представляет интерес, – таким было распоряжение Джунковского. Но об инциденте на пароходе он узнал лишь спустя две недели, и не от Калмыкова, а от другого чиновника^10. Напуганный Калмыков начал действовать и отправил своему начальнику в Тобольске собственное подробное описание событий, которое Добродеев 9 сентября переслал Джунковскому. Следует отметить, что Добродеев не намеревался описывать ситуацию такой, какой она была на самом деле, а добавил ряд вымышленных пикантных подробностей, которые должны были прийтись Джунковскому по вкусу. Распутин якобы мешал капитану Матвееву управлять пароходом, и капитан был вынужден пригрозить ему тем, что пароход остановят, а Распутина ссадят. Распутин якобы домогался жены чиновника по особым поручениям при губернаторе Тобольска и отказывался оставить ее в покое. Распутин якобы не просто вышел из каюты, но еще и помочился в присутствии пассажиров, не сознавая своих действий в состоянии опьянения^11. Джунковский был доволен, но ему нужны были еще более компрометирующие детали. Добродеев нажал на подчиненных и даже пригрозил им дисциплинарными взысканиями, если они не предоставят ему нужные материалы^12.

9 сентября губернатор Станкевич получил несколько донесений и переслал их министру внутренних дел Щербатову. В сопроводительном письме он упоминал о «немыслимо непристойном поведении» Распутина и об общей «картине неприемлемого публичного беспорядка». Кроме того, Станкевич писал о том, что «виновная сторона похвалялась своим положением в Петрограде». Основываясь на неопровержимых доказательствах, министр, как надеялся Станкевич, предъявит Распутину обвиненения по статье 7 закона о публичном пьянстве от 10 июля. Эта статья предусматривала тюремное заключение на срок от 7 до 14 дней или штраф до 50 тысяч рублей. Но Щербатов не спешил действовать, он сообщил о произошедшем премьер-министру Горемыкину, чтобы узнать его мнение. Горемыкин был стар, и ему не хотелось раскачивать лодку. 23 сентября он сообщил Щербатову, что не видит «в этих событиях ничего такого, что поднимало бы их на уровень жизни государства», не собирается предпринимать никаких действий и предоставляет губернским или городским властям разобраться с ним в соответствии с законом^13. 1 сентября был уволен Джунковский, который рискнул своей карьерой ради уничтожения Распутина, – и это событие не могло не повлиять на решение, принятое министрами. Короче говоря, ни Щербатов, ни Горемыкин не осмелились затронуть эту тему, поскольку хорошо понимали, чем это может для них кончиться. Более об этом не вспоминали.

Однако, как и многое в жизни Распутина, эта история всплыла впоследствии – и обросла совершенно фантастическими подробностями. В том же году газета «Отклики на жизнь» опубликовала статью о «Похождениях “старца” Распутина». В ней утверждалось, что разъяренный купец чуть было не избил Распутина, а оскорбленный официант собирался подать на него в суд, но потом стороннику Распутина удалось подкупить его сотней рублей^14. Депутат Думы Алексей Суханов писал в «Биржевых ведомостях», что Распутин бегал по пароходу голым. Пассажиры были настолько оскорблены, что потребовали сообщить о происшествии полиции, но дело быстро замяли, и на свет оно вышло только благодаря твердости Гартвельда^15.

Распутин тоже не забыл этого происшествия. В том же месяце он говорил Александре о том, что губернатор Станкевич настроен против него, и императрица написала Николаю письмо с просьбой о замене тобольского губернатора. Распутин хотел видеть на этом посту Николая Ордовского-Танаевского, того самого, кого ранее отправили в Сибирь собирать информацию о Распутине. Говорили, что Ордовский обращался к Распутину за помощью в карьерном росте. В конце 1915 года Александре пришлось несколько раз напоминать Николаю о своей просьбе, и в конце концов Распутин своего добился. В середине ноября Станкевича перевели в Самарскую губернию, а тобольским губернатором стал Ордовский^16.

46. Николай берет командование на себя

В первые дни августа 1915 года Николай принял, пожалуй, самое судьбоносное решение в истории своего правления: он освободил Николашу от командования войсками и сам стал главнокомандующим русской армией. Вот как писал об этом в воспоминаниях князь Юсупов:

«Общество встретило известие, в общем, враждебно. Ни для кого не было секретом, что сделалось все под давлением “старца”. Распутин, уговаривая царя, то интриговал, то, наконец, взывал к его христианской совести. Государь ему как ни слабая помеха, а все ж лучше бы с глаз долой. Нет Николая – руки развязаны. С отъездом государя в армию Распутин стал бывать в Царском чуть не каждый день. Советы и мнения его приобретали силу закона и тотчас передавались в Ставку. Не спросясь “старца”, не принимали ни одно военное решение. Царица доверяла ему слепо, и он сплеча решал насущные, а порой и секретные государственные вопросы. Через государыню Распутин правил государством»1.

Такая точка зрения существовала уже давно. Даже сегодня историки часто пишут о махинациях Распутина и Александры, из-за которых Николай и совершил этот неожиданный и катастрофический шаг: намереваясь управлять страной без вмешательства царя, они убедили его сместить Николашу, уехать из столицы в Ставку и гарантировать себе «карт-бланш» на любые действия – как об этом и писал Юсупов^2.

На самом же деле все было совсем не так. Как красноречиво показывает переписка Николая и Александры первой половины 1915 года, и императрица, и Распутин страшились поездок Николая в Ставку, поскольку им было известно, насколько он слаб и подвержен чужому влиянию. Они хотели если не контролировать Николая, то, по крайней мере, подталкивать его в направлении, которое казалось им правильным, и не удерживать от неприятных для них решений. Оба они очень хорошо знали Николая и понимали, что единственный способ добиться этой цели – удерживать царя поблизости, в Царском Селе, вдали от чужих влияний. В Ставке Николай оказывался вне их досягаемости, в окружении свиты и офицеров – «врагов» из придворной камарильи, которые будут настраивать царя против них. Степан Белецкий отлично это понимал. Он писал, что Распутин даже говорил ему, что Александра пишет Николаю каждый день (а порой даже чаще) именно по этой причине. Она хотела, чтобы он постоянно слышал ее (и Распутина) голос. И по этой причине Распутин советовал Александре поехать в Ставку и даже хотел поехать сам, но от этого его отговорили Белецкий и Вырубова^3.

Но Белецкий был одним из немногих, кто понимал ситуацию правильно. Французский посол Морис Палеолог писал в дневнике, что Распутин и Александра постоянно твердят Николаю: «Когда трон и Отечество в опасности, место самодержца – во главе его войск. Предоставить это место другому – значит нарушить волю божью»4. Зинаида Гиппиус утверждала, что Распутин настраивал царя подобным образом, чтобы отомстить Николаше – некогда своему покровителю, а теперь злейшему врагу. В дневнике она писала, что реакция на известие была настолько сильна, что даже кучера говорили об этом как о признаке невероятной силы Распутина^5. «Все в унынии, – писала в середине августа в дневнике княгиня Екатерина Святополк-Мирская (урожденная Бобринская), вдова министра внутренних дел Петра Святополк-Мирского. – Вчера никто не говорил ни о чем другом, кроме отставки Ник. Ник. и о том, что имп. принял командование на себя. Настоящая катастрофа. […] Все говорят, что это результат влияния Распутина и Александры, и даже если это неправда, все будут говорить, что это победа так называемой германской партии и что будет революция или Бог знает что […]»6.

Княгиня затронула очень важный вопрос. Даже если Распутин и Александра не давали Николаю подобных советов, все были уверены в обратном, и правда никого не интересовала. Министр внутренних дел Щербатов говорил о том же на тайном совещании совета министров 4 августа. Он говорил, что революционеры и антиправительственные агитаторы не упустят возможности для раздувания скандала^7. В действительности же Николай давно собирался принять командование на себя. 1 августа 1914 года он писал в дневнике: «После завтрака вызвал Николашу и объявил ему о его назначении Верховным главнокомандующим впредь до моего приезда в армию»8. Два года спустя, когда прошел год с момента принятия командования, Николай писал Александре, что решение заменить Николашу пришло ему, когда он стоял перед большим образом Христа в Федоровском соборе в Царском Селе: «Я так хорошо помню, что, когда я стоял против большого образа Спасителя, наверху в большой церкви, какой-то внутренний голос, казалось, убеждал меня прийти к определенному решению и немедленно написать о моем решении Ник., независимо от того, что мне говорил наш Друг»9.

Семья Романовых была против этого решения. Великий князь Дмитрий отправился в Царское Село, чтобы попытаться отговорить Николая. Разговор был долгим и трудным, но Дмитрию показалось, что ему удалось добиться успеха. Оба были тронуты этой беседой, обнялись при расставании и были почти в слезах. Но через два дня потрясенный Дмитрий прочел в газетах, что Николай принял решение, не удосужившись сообщить об этом ему. Великая княгиня Мария Павловна, сестра Дмитрия, вспоминала, что к тому времени пытаться образумить Николая и Александру было равносильно «попытке спорить с тенями». А сам император становился «более, чем когда-либо, психологической загадкой»10. Вдовствующая императрица умоляла сына не принимать этого решения. Когда она сказала ему, что все считают этот шаг делом рук Распутина, император покраснел: мать была потрясена его опасной наивностью. Два часа она умоляла Николая, но он отказался, сказав, что «его долг – спасти Россию»11. Правительство тоже пыталось действовать. На заседании совета министров 29 августа обер-прокурор Самарин сказал, что их «священный долг» – уговорить императора отказаться от этого «губительного решения». Самарин был твердо уверен, что решающую роль в этой ситуации сыграли некие «тайные влияния» (Распутина). Если министры не согласятся действовать, он готов лично обсудить этот вопрос с императором. Самарин сообщил министрам, что император дал ему слово, что до принятия бразд правления он положит конец влиянию Распутина, но теперь ему ясно, что все не так. Он хотел в последний раз говорить с императором, и если ничего не удастся, то подать в отставку. «Я готов до последней капли крови, – заявил он, – служить своему законному царю, но не…»12. Премьер-министр Горемыкин возразил, сказав, что решение было принято лично царем и основывалось на его внутренних убеждениях. Николай лично говорил ему, что никогда не простит себе то, что он не возглавил армию во время Русско-японской войны. И теперь он не хотел повторить ту же ошибку. Но Самарин не согласился: «Нет, это не личное дело. Этот вопрос касается всей России и монархии»13. Восемь министров подписали коллективное письмо с выражением своей обеспокоенности, но царь остался тверд. Те, кто отправился лично беседовать с царем, например министр иностранных дел Сазонов, понимали, что, решившись на такой шаг, они положили конец своей карьере^14.

Агент Александр Гельфанд (он же Парвус), социалист русско-немецкого происхождения и союзник Ленина, в то время сотрудничал с германским правительством по развалу русской монархии. Германской разведке он сообщал, что решение Николая было воспринято офицерами и солдатами «с насмешками и презрением», и все надежды на победу теперь потеряны. Он добавлял, что императрица сказала личному доктору: «Царю было видение Богоматери с крестом в одной руке и мечом в другой. И это внушило ему твердую уверенность в своей победе»15.

Великого князя Николая Николаевича освободили от обязанностей Верховного главнокомандующего и назначили главнокомандующим на Кавказском фронте и наместником на Кавказе. Ставку покинул не только он. За ним вскоре последовал князь Владимир Николаевич Орлов, начальник военно-походной канцелярии. Орлов и Николай были очень близки, их дружба продолжалась десятилетиями. Орлов был одним из первых в Петербурге, у кого появился автомобиль, и Николай обожал кататься с ним по городу. Но в последнее время Орлов большую часть вечеров проводил в вагоне Николаши. Он по-прежнему катался в автомобиле, но теперь с Николашей. Они ездили по ночам вдвоем, чтобы их разговоров никто не слышал. Подозрительные их действия привлекли внимание многих, в том числе генерала Воейкова. Среди офицеров Ставки пошли слухи, что зреет заговор с целью отправки императрицы Александры в монастырь. Орлов говорил даже, что хотел бы иметь доказательства того, что Распутин спит с императрицей, но с сожалением признавался, что ничего подобного у него нет. Николаша возлагал всю вину за тяжелое положение России на Александру. Он заявлял, что «она ведет нас всех к гибели». Жена Николаши, Анастасия, говорила в Ставке то же самое^16. «Толстый Орлов», как называла князя Александра, был еще более несдержан в высказываниях. Со временем вся свита императора и его личные слуги уже знала, что императрицу ожидает изгнание. Спиридович вспоминал, что слухи эти дошли даже до детей. Императорский хирург Федоров как-то раз увидел во дворце рыдающую великую княгиню Марию. Он спросил, что случилось, и девочка со слезами ответила, что «дядя Николаша» хочет отправить маму в монастырь. Врач мог лишь заверить ее в том, что это все пустые разговоры^17.

5 сентября вдовствующая императрица узнала о переводе Орлова. Это известие повергло ее в печаль. В дневнике она записала: «Это какое-то сумасшествие: удалить такого верного и преданного из друзей, как он. Невероятно. Так мало друзей, и тех выкидывают»18. Двумя днями позже княгиня Екатерина Святополк-Мирская записала в дневнике: «Орлов переведен, и это, скорее всего, дело рук Ани и Воейкова, на их душах много грехов. Орлов – единственный, кто говорил и[мператору] правду, он – преданный человек»19. Имя Распутина не раз всплывало в связи с ситуацией. Агенты охранки в Казани сообщали о ходящих в городе слухах о том, что Орлов был переведен, потому что он был единственным при дворе, кто отказался целовать Распутину руку^20.

В 1914 году Распутин умолял Николая не вступать в войну, но, когда решение было принято, безоговорочно поддержал его. Так и теперь, когда стало ясно, что Николая не переубедить, Распутин полностью принял его решение. Возможно, именно об этом они говорили вечером 17 августа, когда Распутин благословил царя иконой. Уезжая в Покровское, Распутин посылал Николаю телеграммы, восхваляя его силу и решимость. 30 августа он писал: «Никола Чудотворец благословит твердыню престола, дом твой нерушим, решение и твердость духа и вера в Бога – победа твоя». Через несколько дней он послал новую телеграмму, в которой сравнивал Николая с царем-воином Давидом и заверял царя в том, что икона святого Николая, подаренная Распутиным, вселит в царя «геройство и смелость», необходимые для «чуда»21.

Александра вторила Распутину. 4 сентября она писала Николаю в Ставку:

«Дружок, я здесь, не смейся над своей глупой, старой женушкой, но на мне надеты невидимые “брюки”. […]

Молитвы нашего Друга денно и нощно возносятся за тебя к небесам, и Господь их услышит.

Те, которые боятся и не могут понять твоих поступков, убедятся позднее в твоей мудрости. Это начало славы твоего царствования. Он это сказал – и я глубоко этому верю. Твое солнце восходит, и сегодня оно так ярко светит.

[…] Все к лучшему, как говорит наш Друг, худшее позади»22.

Распутин и Прасковья с дочерями вернулись в Петроград в конце августа, чтобы проводить Дмитрия в армию. Вечером 10 сентября они собрались у Вырубовой. Приехали Александра и ее дочь Ольга. Ольга писала отцу, что жена Распутина ей понравилась, «с ней так легко и мило»23. Вечером Александра писала Николаю, чтобы передать «любовь» Прасковьи и сообщить, что она молится архангелу Михаилу за его благополучие. Прасковья сказала императрице, что муж ее «не мог успокоиться и страшно волновался», пока Николай не уехал в Ставку^24. Вернувшись в Покровское, Распутин через несколько дней написал Николаю о своих чувствах из-за призыва Дмитрия: «Сейчас проводил и благословил сына хлебом-солью по-христиански на защиту всего и вся. Слезы текут, в душе радость, сияние. Бог мира помазует елеем в нить жизни России»25.

Важно, когда была отправлена эта телеграмма: 22 сентября. В тот же день агенты сообщали из Покровского, что Распутин страшно поссорился со своим отцом в доме Николая Распутина, двоюродного брата Григория. Провожать Дмитрия собралась вся семья, и тут пришел Ефим, который поносил своего сына последними словами. Все почувствовали, что Ефим Григория ни в грош не ставит. Он орал, что Григорий «только и может, что Дуню [Печеркину] за мягкое место лапать». Распутин накинулся на отца. Оба они были пьяны, завязалась драка. Когда их растащили, у Ефима заплыл кровью глаз, а Распутин повредил ногу и потом несколько дней хромал^26. После этой ссоры отношения между отцом и сыном окончательно испортились. В следующем году Ефим умер, и Распутин даже не вернулся в Покровское на похороны^27.

Если события 9 сентября действительно были такими, какими их описывают, то понять поведение Распутина можно, только зная контекст. Хотя Распутин старался держать себя в руках, его очень печалил и беспокоил призыв сына. Дмитрий уходил в армию, и Распутин не знал, увидит ли его снова. Стресс этого дня дал о себе знать – отсюда и пьянство, и эмоциональный выплеск, и вспышка насилия. Что бы ни стояло за этой безобразной сценой, нельзя отрицать, что Распутин был очень несдержан.

Распутина беспокоила не только разлука с сыном. Когда стало известно, что царь принял на себя командование армией, пресса вновь ополчилась на Распутина, и это его очень беспокоило. Он чувствовал себя загнанным, словно зверь. Через несколько дней он говорил своим телохранителям из охранки, что у него «душа страдает» от этих грязных историй. Все это неправильно и плохо для страны. Он даже говорил, что ему нужно судиться^28. В письме к Николаю Александра высказала свое отвращение: «А газеты все критикуют – черт бы их побрал!» Страх был очень силен, и Александра даже писала Николаю, что Прасковья «так опасается за жизнь Гр.»29.

Николай начал действовать. 16 сентября граф Фредерикс написал из Ставки генералу Александру Морозову в Москву, чтобы тот предпринял все меры к прекращению появления статей против Распутина в прессе. Дело было настолько серьезным, что 5 сентября в Ставку приехал министр внутренних дел Щербатов. В разговоре с императором было решено следить за каждой статьей о Распутине. При появлении негативной информации публикацию следовало приостанавливать и давить на редакторов с тем, чтобы впредь подобных статей не появлялось. Стратегия сработала в Петрограде, но положение в Москве было иным. Здесь антираспутинские настроения были настолько сильны, что власти опасались, что будет невозможно остановить серьезную кампанию в прессе^30.

Цензоры и сами не знали, как действовать. В октябре чиновник военной цензуры писал своему начальнику Дмитрию Струкову о только что полученной рукописи «Правда о старце-крестьянине из Тобольска Григории Ефимовиче Распутине». Цензоры недоумевали, что делать: ведь текст был направлен в защиту Распутина, но делалось это так, что читатель понимал: Распутин пользуется огромной властью, хотя и использует ее не в свою пользу, а ради крестьянства. Цензоров беспокоило, что любое упоминание о Распутине и его власти может привести к новым преследованиям. Более того, цензоры вообще не понимали, какова официальная политика. Отмечая, что им было получено «указание о недопущении в печать никаких подробностей или статей о Г. Е. Распутине», чиновник спрашивал, распространяется ли оно на рукописи или только на газетные статьи 31.

Военные цензоры следили и за иностранной прессой тоже. Все статьи с упоминаниями о Распутине вырезались, переводились и подшивались. Вырезки эти показывают, насколько неточна была информация о Распутине. Типичным примером может служить статья «Распутин, один из царских советников» из английского журнала «Summer Reading». В ней утверждалось, что Распутин был монахом монастыря Святого Иннокентия в Иркутске, а затем стал придворным священником и личным духовником царя^32. Цензоры просматривали сотни европейских газет и журналов, выискивая любое упоминание о Распутине, и из-за этого в России начали говорить, что власть Распутина настолько возросла, что даже во Франции и Англии запрещено писать о нем^33.

В России власти изо всех сил боролись с тем общественным кошмаром, который творился вокруг Распутина. В октябре царь был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Николай был искренне тронут наградой, но чиновники не знали, как сообщить об этом народу. Имена «Георгий» и «Григорий» были настолько близки, что давали возможность для каламбуров. Поэтому в столице было принято решение не позволять показывать кинохронику награждения царя орденом, чтобы зрители не стали говорить: «Царь с Георгием, а царица с Григорием!»34.

47. Распутин-фаворит

Матрена так писала об отношениях отца с Николаем и Александрой:

«Отец любил царскую семью и был предан ей. Он всегда хорошо и задушевно отзывался о них. Но он ставил государю в недостаток его доброту и говорил про государя, что он «больно добр и прост». Про государыню отец говорил, что она «много тверже государя». Он нисколько не менял своего обращения с государем и с государыней в сравнении с другими людьми. Он называл и государя, и государыню на «ты», как и всех вообще людей: слова «вы» он совсем не знал. Горячий от природы, отец позволял себе иногда и кричать на государя, а в горячности иногда даже топал на него ногами. Был один случай, когда отец, накричав на государя, ушел, не простившись с ним. Все эти его ссоры с ними происходили из-за того, что государь не всегда слушал советов отца. […] Отец упорно говорил государю, что он должен быть как можно ближе к народу, что царь – отец народа, что народ должен его видеть как можно чаще, должен любить царя как отца, а между тем государь держит себя так, что его народ не видит и лишь боится его имени; что если бы народ его видел и знал, что он бы его не боялся, а любил. Государь говорил отцу, что если будет жить так, как хочет мой отец, то его убьют мужики. Отец говорил государю, что мужики никогда не убьют царя, а убьет его интеллигент»1.

Матрена очень точно охарактеризовала отношения отца с Николаем и Александрой. Распутин действительно любил царя, но отчетливо видел его слабости и недостатки. Однажды он сказал: «Думаешь о нем одно, но не можешь рассчитывать на него, потому что он может измениться в любую минуту, он несчастный человек, в нем нет внутренней силы»2. Есть бесспорные доказательства того, что Николай находил у Распутина утешение. Коменданту дворца Дедюлину, когда тот негативно отозвался о Распутине, Николай сказал: «Напрасно вы так думаете. Он хороший, простой религиозный русский человек. В минуты сомнений и душевной тревоги я люблю с ним беседовать, и после такой беседы мне всегда на душе становится легко и спокойно»3. Белецкий отмечает различия в характерах этих людей: «Я хотел сказать о страшно сильной его воле, которую он в себе воспитывал, о том, как он действовал на государя; я знаю, что он иногда даже кулаком стучал. Вот что я хочу сказать: это была борьба слабой воли с сильной волей. Этот человек ходил по гостиным лучше, чем другой царедворец, любого придворного он понимал и учитывал все людские слабости, на которых мог играть. Это был очень умный человек»4.

Эту тему в России в то время очень активно обсуждали. Некоторые, как Белецкий, утверждали, что Распутин – редкая сильная личность, наделенная истинными интеллектуальными, духовными и психологическими талантами. Вера Жуковская согласна с Белецким: «Вообще надо иметь мужество признать, что Р.[аспутин] была натура во всяком случае исключительная, и обладал он огромной силой». Другим же Распутин казался пустышкой. Николай Соколов, расследовавший убийство семьи Романовых, считал, что он не имел ни власти, ни силы воли. Единственной отличительной его чертой он считал «колоссальное невежество»5. Зинаида Гиппиус придерживалась того же мнения: «Распутин как личность ничтожен и зауряден. […] Он был крайне обыкновенный, незамечательный, дюжинный мужик»6. Мысль о том, что у Распутина могли быть какие-то политические идеи, вызывала у нее смех. Он был слишком прост, чтобы подняться на такой уровень. Однажды Гиппиус поделилась своими мыслями о Распутине с писателем, будущим лауреатом Нобелевской премии Иваном Буниным и его женой Верой Муромцевой. Вера ушам своим не поверила. Гиппиус, по мнению Веры, была хорошим писателем, но «она ничего не понимает в людях. Мужик он недюжинный и совсем не юрод»7.

Вера была права. Стоит отметить, что те, кто не видел в Распутине ничего особенного, вовсе не знали его и не имели опыта общения с ним – как Соколов и Гиппиус. Распутин был личностью незаурядной. И Николай не был настолько слаб, каким считали его критики. В истории сохранилось немало случаев, когда царь предпочитал не прислушиваться к советам Распутина. У Распутина было свое мнение о том, что лучше для царя и России, и он не стеснялся говорить об этом. Но он не был неким зловещим Свенгали, старающимся манипулировать царем, как марионеткой. Такой взгляд на фигуру Распутина характерен для прежнего политического дискурса, когда в нем видели царского фаворита. Такой «серый кардинал» был близок к правителю, но при этом часто был чужаком, не имеющим связей с политико-социальной элитой, и не занимал официальных постов. Подобные фигуры в истории не редкость. В Европе апогеем фаворитизма стал XVII век. Типичными примерами могут быть граф-герцог Оливарес при испанском короле Филиппе IV и кардинал Ришелье при Людовике XIII. Фаворитов считали людьми хитрыми, склонными к манипулированию, злонамеренными, двуличными, лживыми, амбициозными и готовыми на все в борьбе за власть. Оливарес демонстративно целовал ночной горшок короля, чтобы доказать свою безмерную любовь и преданность. Ришелье умел проливать слезы, зная, что это понравится королю. Приближенные монархов считали возвышение фаворитов узурпированием чужой власти. Но при этом все считали их власть безграничной и любой промах и ошибку правительства сразу же приписывали им^8.

В России культ фаворитов пришелся на XVIII век. Дочь Петра Первого, императрица Елизавета (годы правления 1741–1761), имела двух фаворитов. Родоначальник князей Разумовских начал жизнь простым украинским пастухом по имени Олексий Розум. Елизавета заметила молодого красавца, когда он стал петь в придворном хоре. Она приблизила его к себе, осыпала деньгами и подарками. Он получил дворцы и крепостных, стал фельдмаршалом Алексеем Разумовским, графом Священной Римской империи. И все же за спиной современники графа презрительно называли его «ночным императором». Затем в жизни Елизаветы появился Иван Шувалов, сын армейского капитана, придворный паж. В последние годы правления императрицы Шувалов стал фактическим главным министром. Он обладал безграничной властью. Так появилась русская поговорка: «Из грязи в князи».

Наиболее известна (печально известна) своими фаворитами Екатерина Великая, которая правила Россией с 1762 по 1796 год. Ее история неотделима от истории мужчин, побывавших в ее постели и помогавших ей управлять страной. Граф Григорий Орлов, князь Григорий Потемкин, князь Платон Зубов были не просто любовниками и друзьями (говорят, что Потемкин был тайным супругом Екатерины). Они помогли Екатерине взойти на трон и оставаться на русском престоле тридцать четыре года – и это в один из самых политически и культурно нестабильных периодов русской истории. Их служение было вознаграждено огромными богатствами. Такое положение, естественно, вызывало зависть при дворе, а люди эти становились объектами злонамеренной клеветы, хотя более всего пострадала репутация Екатерины, которую историки незаслуженно считали сексуально озабоченной ведьмой.

Распутина следует считать еще одним из длинной череды русских фаворитов. Но изменившаяся природа монархии и необычная личность выделяют его из этого ряда. Распутин вышел из грязи в самом прямом смысле слова, но, в отличие от своих предшественников, так никогда из нее и не вышел. Он не стал настоящим придворным, нервно пытающимся отмыться от прошлого и энергично утвердиться в аристократических кругах, коллекционируя титулы, ордена, земли и деньги. Совсем наоборот. Распутин не стал богатым, не получил ни земель, ни титулов. Он сохранил связи со своей семьей, своим классом и родным домом. Но именно этого от него и ожидали. Его царственные покровители и столичные светские дамы искали в нем нечто такое, что соединит их со скромным народом-богоносцем. Если бы он порвал с корнями и стал князем, то утратил бы именно то, что делало его столь привлекательным. Распутин был слишком умен, чтобы не понимать этого. Впрочем, у него действительно не было желания рвать со своими корнями. Он никогда не стремился к социальному возвышению. Он искренне почитал царя и царицу, но у него не было времени для аристократов. Менее всего он хотел присоединиться к их кругу, и этот факт лишь усиливал их ненависть к нему. Несмотря ни на что Распутина считали фаворитом, и современники были уверены, что он действует точно так же, как до него действовали Разумовские, Орловы и Потемкины: спит с императрицей, опустошает государственную казну и сосредоточивает в своих руках всю власть. Я не хочу сказать, что Распутин был совершенно равнодушен к власти. Он знал, что близость к царственной чете отбрасывает на него отблеск славы престола, и это ему очень нравилось. Распутин оказался в паутине власти, интриг и влияний, чего не мог избежать ни один из тех, кто оказался при дворе. На протяжении ряда лет ему удавалось переигрывать других участников этой игры. У него были поражения, ему приходилось отступать, но он так никогда и не потерял доверия императора и императрицы.

Часто говорят о том, что Распутин снимал и назначал русских министров. Типичную историю в своем дневнике описала Надежда Платонова в 1916 году. Распутин позвонил военному министру Дмитрию Шуваеву и сказал, что ему нужно немедленно его видеть. Шуваев через адъютанта передал, что Распутин может приехать к нему в приемные часы, и он сразу же его примет. Но Распутина это не устроило, и он якобы ответил: «Пусть ваш министр знает, что нам с Мамой не нужны такие министры»9.

Однако Шуваев оставался на своем посту и после убийства Распутина, так что история о том, как злонамеренный фаворит назначал и увольнял министров, кажется чистым вымыслом. Власть Распутина существовала преимущественно в умах других людей – и с каждым годом укреплялась. В пьесе «Распутин» Илья Сургучев описывает разговор вымышленного министра внутренних дел, князя Джуницкого, с женой. Речь, естественно идет только о Распутине. «Снова этот Распутин! Это уже чересчур! Словно больше не о чем поговорить. […] Постоянно говоришь о нем, надуваешь его, а потом поражаешься, сколько силы он забрал»10. Сургучев очень убедительно передал общественное восприятие положения Распутина. Однажды Шульгин спросил товарища министра внутренних дел, действительно ли «каракули» Распутина «имеют силу наравне с высочайшим рескриптом». Министр рассмеялся и ответил, что внимание на подобные записки обращают лишь такие же «прохвосты», как и сам Распутин. А потом он сказал Шульгину: «Нет Распутина, а есть распутство. Дрянь мы, вот и все»11. Так воспринимался Распутин – всемогущий фаворит: фантом, мираж.

«Что есть Распутин? – летом 1914 года задавалась вопросом газета “Астраханский листок”. – Распутин – это ничто. Распутин – пустое место. Дыра! Крах! Крах всего – веры, мысли, политики, государства. Распутин – это всего лишь ужасное, фатальное слово. Если бы этого имени не существовало, его следовало бы придумать как символ, эмблему, программу и платформу текущего момента»12.

Власть фаворита воспринималась как единство противоположностей: все или ничего. Столь же противоречивой была и его натура. Царский фаворит по определению двуличен – царственным покровителям он показывает фальшивую, тщательно поддерживаемую мину, а истинную, злонамеренную и хитрую его натуру видит окружающий мир. То же самое можно сказать и о Распутине. «Царской семье он обернул свое лицо “старца”, глядя в которое, Царице кажется, что дух Божий почивает на святом человеке, – писал Шульгин. – А России он повернул свою развратную рожу, пьяную и похотливую, рожу лешего-сатира из тобольской тайги. […] Так этот посланец смерти встал между троном и Россией… Он убивает, потому что он двуликий»13. Илиодор тоже заметил эту двойственность Распутина, назвав свою книгу о нем «Святой черт». Но этот прочно укоренившийся в общественном воображении образ возник не у него. В 1910 году газета «Речь» опубликовала слова женщины, которая якобы полгода жила в доме Распутина. «Теперь я не знаю, кто он такой, – говорила она, – святой или величайший в мире грешник»14. Гурко писал, что в душе Распутина борются две противоположности: одна стремится в монастырь, а другая готова сжечь деревню. Коковцов говорил, что Распутин мог перекреститься и тут же удавить своего соседа с улыбкой на лице^15.

Как всегда это делали противники и защитники Распутина, Коковцов и Гурко слишком далеко заходят в своих обобщениях. Распутин никогда не стал бы жечь деревню или душить ближнего своего. Сколь бы ни был популярен дьявольский образ Распутина, поддерживать его было трудно. Даже Илиодору тяжело было поддерживать им же самим созданный миф о Распутине. В своей книге он вынужден был признать, что Распутин – всего лишь «обычный рябой крестьянин»16. О том же (кроме оспин) говорила и Матрена: «Он как был простым мужиком от рождения, таким и остался до самой смерти»17.

Хотя образ Распутина – поджигателя и душителя кажется чрезмерным, вопрос о его искренности более сложен. Искренен ли он был в своей вере? Обладал ли истинными духовными талантами? Или это была всего лишь игра и часть сознательной стратегии? Даже если образ, который он демонстрировал царской семье, был совсем не тем, какой он показывал остальной России, означает ли это, что один из них истинный, а другой ложный? Отвечая на этот вопрос, современники Распутина расходятся. У его последователей, конечно же, нет никаких сомнений, но мнения большинства русских расходятся. Белецкий выразил мнение большинства, когда называл Распутина «скрытным, подозрительным и неискренним», движимым только личными интересами, а не какими-то большими идеями или ценностями^18. Лишь немногие были готовы согласиться с оценкой Распутина, данной французским послом Морисом Палеологом: «Я не сомневаюсь в его полной искренности. Он не обладал бы таким обаянием, если бы не был лично убежден в своих исключительных способностях. Его вера в собственное мистическое могущество является главным фактором его влияния»19.

Несомненно, Палеолог гораздо ближе к истине, чем Белецкий. Но это не означает, что Распутин не был порой скрытным и подозрительным, особенно при общении с таким человеком, как Белецкий. В 1915 году у Распутина было немало причин не доверять полиции и министерству внутренних дел: он знал о том, что службы безопасности стараются его уничтожить, а не защитить, и это осознание стало основной причиной, по которой Распутин в последние годы жизни начал более активно участвовать в выборе государственных министров – и церковных чиновников. Враги его росли и множились, росло и их стремление сокрушить его. И Распутину приходилось искать союзников в высших эшелонах власти. И это трагический парадокс. Враги Распутина сами толкали его на место царского фаворита, играя ту самую тайную роль, в которой его же и обвиняли. И в то же время усилия врагов усиливали связь между Распутиным и царской четой.

С самого начала откровенность и честность Распутина приносила Александре большое утешение. Однажды она сказала отцу Шавельскому, что русские священники ее раздражают: «Спросишь их совета, а они в ответ: “Как угодно будет вашему величеству!” Ужель я их спрашиваю затем, чтобы узнать, что мне угодно? А Григорий Ефимович всегда свое скажет, настойчиво, повелительно». И так думала не только Александра. В 1916 году Николай писал о том же генералу Михаилу Алексееву, начальнику штаба Верховного главнокомандующего. В золотой клетке дворца Распутин был гласом народа. Но царская чета знала, что за принятие Распутина придется платить. Услышав нелестный отзыв о простом, необразованном крестьянине от своей фрейлины Марии Тутельберг, Александра ответила: «Спаситель набирал себе учеников не из ученых и теологов, а из простых рыбаков и плотников. В Евангелии сказано, что вера может двигать горами. Этот Бог и теперь жив. […] Я знаю, что меня считают за мою веру сумасшедшей. Но ведь все веровавшие были мучениками»20. В своих мемуарах адъютант императора Семен Фабрицкий писал, что Александра однажды сказала ему, что они с Николаем знают, что все их приближенные обречены на безжалостную клевету за эту близость^21.

Фаворит давал утешение, но его аура неизбежно распространялась и на монархов. Людовик XIV говорил, что фаворит лишает монарха части его славы, но в то же время берет на себя самые тяжкие его заботы^22. Последнего из Романовых фаворит лишил всей его славы. И все же зачастую от таких отношений страдал не только сам правитель. Фаворитов часто ожидал весьма грустный конец. Список этот велик и печален. Простой солдат Сеян стал близким другом и верным советником римского императора Тиберия, получил огромную власть и нажил немало врагов. Он лишился царской милости, был удавлен, а тело его – разорвано на куски в 31 году н. э. Фаворит английского короля Эдуарда II Пирс Гавестон был убит – пронзен мечом, а затем обезглавлен. Группа аристократов убила его в 1312 году. Фаворит короля Кастилии Иоанна II Альваро де Луна лишился королевской милости и был обезглавлен в 1453 году по настоянию второй супруги короля, Изабеллы Португальской. Оливье ле Дэн, цирюльник короля Франции Людовика XI, пользовался его полным доверием, получил титулы, состояние и власть, но после смерти монарха мстительные французские дворяне казнили его в 1484 году. К 1915 году Распутин отлично сознавал, какую опасность таит в себе близость к трону.

48. Новый скандал

Новый церковный скандал разразился в сентябре 1915 года. Вечером 9 сентября зазвонили колокола тобольского Софийского собора. Епископ Варнава прославлял мощи Иоанна Максимовича Максимовича, митрополита Тобольского начала XVIII века, игравшего важную роль в истории русского православия в Сибири. Летом Варнава вместе со своим другом Распутиным обратился к царю с просьбой канонизировать Максимовича, и в конце августа было получено разрешение на беатификацию – первый шаг на пути к канонизации. Огромные толпы верующих с радостью стекались к собору в Тобольский кремль^1.

Информация о событиях в Тобольске шокировала членов Синода. Обер-прокурор Самарин пришел в ярость, поскольку Синод не одобрил канонизации Максимовича, а без санкции Синода царь не мог принять такого решения. Варнаве был послан вызов явиться в Петроград и объяснить свои действия. Варнава прибыл 20 сентября. Встреча прошла неважно. Самарин и другие члены Синода сидели за большим столом, а Варнаве пришлось все время стоять – такая демонстрация силы и власти привела его в бешенство. Самарин хотел знать, по какому праву он начал процесс канонизации Максимовича, зная, что такое решение может принять только Синод. Варнава ответил, что его действия получили высшую санкцию – разрешение царя. Он получил от Николая письмо с разрешением начать процесс беатификации. Члены Синода были поражены. Они и подумать не могли, что царь будет действовать, не получив их согласия. Когда все закончилось, Варнаве велели не покидать города до еще одного заседания. Он проигнорировал это указание и уехал. В конце концов Синод решил, что канонизация митрополита будет признана неправомерной, а Варнаву следует сместить с поста главы епархии^2.

На этом Самарин не остановился. Он упрекал Варнаву за связи с Распутиным и требовал, чтобы тот рассказал царю о беспутной жизни своего друга. Вопрос канонизации Максимовича Самарин рассматривал сквозь призму своей войны с Распутиным. Он считал, что, подчиняясь воле сибирского крестьянина, церковь деградирует^3. И он был не одинок. Тобольские жандармы в апреле 1915 года обнаружили в города разбросанные листовки против Варнавы. Листовки были расклеены на заборах и дверях домов. В начале сентября на Варнаву обрушилась газета «Новое время» – слишком уж активно он поносил Думу в своих проповедях. Полиция начала следить за действиями Варнавы^4. Самарин обратился к губернатору Тобольска Станкевичу с просьбой перехватывать письма Распутина и Варнавы и пересылать их в Петроград^5.

Варнава не пользовался популярностью в Синоде с того времени, когда члены Синода в 1911 году были вынуждены сделать его епископом Каргопольским. Будучи викарием Олонецкой епархии, Варнава разозлил своего начальника, епископа Никандра, поскольку не обращал никакого внимания на его указания и всячески унижал более образованных священников. У Варнавы был настолько тяжелый и непокорный характер, что Никандр обратился к Синоду за помощью. Эта история для журналистов стала еще одним доказательством того, что Распутин сознательно разрушает Церковь. Грубое отношение Варнавы к другим священникам продолжалось и после того, как в ноябре 1913 года его назначили епископом Тобольским – епископа Антония перевели на Кавказ. Работая в Тобольске, Варнава взлелеял новые карьерные планы. Он мечтал занять место Распутина при дворе – Распутин об этом узнал, поэтому в начале 1916 года их отношения испортились^6.

Все русское общество разделяло точку зрения Синода на канонизацию Максимовича. Московский археолог Алексей Орешников, к примеру, 19 сентября записал в дневнике, что Варнаву вызвали в Синод на своеобразный суд, но, поскольку его защищал Распутин, дело было спущено на тормозах благодаря вмешательству царя. «Какое беззаконие и произвольное использование власти!»7 Орешников отреагировал на короткие заметки, напечатанные в «Московском листке» 14 и 19 сентября. В этих заметках прямо говорилось, что распутинский ставленник Варнава превысил свои полномочия, и Самарин должен призвать его к порядку^8. Зинаида Гиппиус писала о том, как Варнава, «прожженный мужичонка распутинского типа», осмелился выступить против Синода и, пользуясь заступничеством Распутина, «потребовал» канонизации какого-то мелкого служителя церкви. Все это дело казалось ей страшной «дерзостью».

История канонизации Иоанна Максимовича была более сложной, чем казалось Самарину, Гиппиус и другим. Во-первых, эта идея принадлежала не Варнаве, но епископу Тобольска с 1910 по 1912 год, Евсевию, который не имел никакого отношения к Распутину. Преемник Евсевия, Антоний (Каржавин), также высоко оценивал Максимовича и значительно улучшил его гробницу в соборе. В 1913 году комиссия местных священнослужителей направила в Синод и царю прошение о канонизации Максимовича в связи с приближением двухсотлетия со дня его смерти – в июне 1915 года. Синод первоначально одобрил прошение, но затем по какой-то неизвестной причине так и не вынес официального решения. Именно поэтому Варнава и Распутин летом обратились прямо к императору в надежде на то, что он благословит канонизацию, которая уже два года находилась в подвешенном состоянии^9. Но после церковных скандалов, связанных с Гермогеном и имяславцами, все это не имело никакого значения. Над всем нависла темная тень Распутина. Самарин и остальные члены Синода либо не знали о том, что прошение уже было удовлетворено ранее, либо сознательно проигнорировали этот факт, чтобы раздуть скандал, который мог бы повредить Распутину.

Перед возвращением в Тобольск Варнава посетил Александру и Вырубову. 21 сентября Александра в письме к Николаю высоко отозвалась о Варнаве и о том, как героически он выступил в Синоде «за нас и Гр.». Она писала, что за этим делом явно стоят Николаша и «черные принцессы», а также архиепископ Финляндский Сергий, бывший архиепископ Вологодский Никон (Рождественский) и даже Гермоген и отец Востоков. Императрица откровенно требовала: «Надо дать Синоду хороший урок и строгий реприманд за его поведение». Сергия и Никона следует выгнать из Синода, а друга Распутина Питирима (Павла Окнова), экзарха Грузии, напротив, ввести в состав Совета. Самарина, по мнению Александры, также следовало отправить в отставку.

22 сентября Александра написала еще более подробное письмо. Самарин «так гадко» отзывался о Распутине, утверждал, что царь – всего лишь «раб» Синода. Александре стало известно, что тобольский губернатор Станкевич также поддержал позицию Синода. Он перехватывал личные телеграммы Распутина и даже осмелился сказать Варнаве, что императрица – «сумасшедшая баба, а Аня мерзавка – и т. д. Как он может после этого оставаться? Ты не должен допускать таких вещей. – Это последние козни диавола, чтобы посеять всюду смуты, но это ему не удастся». (В тот же день, 9 сентября, Станкевич написал министру внутренних дел Щербатову просьбу арестовать Распутина за бесчинства на пароходе «Товарпар». Переход в стан врагов Распутина и в особенности грубые слова об императрице решили его судьбу. Через два месяца Станкевич был смещен со своего поста.)

Александра не без оснований чувствовала измену. И все же она уговаривала Николая не волноваться, поскольку в ее распоряжении есть сильное оружие:

«Моя икона с колокольчиком (1911 г.) действительно научила меня распознавать людей. Сначала я не обращала достаточного внимания, не доверяла своему собственному мнению, но теперь убедилась, что эта икона и наш Друг помогли мне лучше распознавать людей. Колокольчик зазвенел бы, если б они подошли ко мне с дурными намерениями; он помешал бы им подойти ко мне – всем этим Орловым, Джунковским и Дрентельнам, которые имеют этот “странный страх” передо мною. За ними надо усиленно наблюдать. А ты, дружок, слушайся моих слов, – это не моя мудрость, а особый инстинкт, данный мне Богом помимо меня, чтобы помогать тебе».

24 и 25 сентября Александра уговаривала Николая уволить Самарина. Теперь в ее список попал и министр внутренних дел Щербатов. Императрица ужасно волновалась, что муж не исполнит ее желаний. Поскольку саму ее в это трудное время поддерживала икона с колокольчиком, она напоминала мужу об иконе и гребешке, подаренных Распутиным. «Не забудь перед заседанием министров подержать в руке образок и несколько раз расчесать волосы его гребнем». Распутин не мог находиться рядом с царем, но Александра была убеждена, что через гребешок Николаю передастся его сила. (Хотя она искренне верила в силу подобных талисманов, но дошедший до нее слух о том, что она отправляет офицеров на фронт с распутинскими «молитвенными поясками» для безопасности, ее разозлил. «Какая чепуха!» – писала она Николаю^10.)

30 сентября Распутин написал царю: «Твое намерение Господь благословил, твое слово для всех мир и благоволение, а рука твоя гром и молния покорит вся»11.

Александру все более беспокоило то, что Николай никак не хочет действовать, что из его руки не исходит никаких «громов и молний». И она написала ему снова, еле сдерживая гнев: «Другие, как С.[амарин] и Щ.[ербатов], просто нас продают – такие трусы!» А потом еще раз: «С. и Щ. клевещут так много на Григ. Щербатов показывал телеграммы твои, нашего Друга и Варнавы многим лицам. Подумай, какая гадость (про Иоанна Макс.)! Это были частные телеграммы!»

В том же месяце к царю обращались и другие. На съезде земского и городского союза Владимир Гурко заявил: «Нам нужна власть с хлыстом, а не власть, которая сама под хлыстом»12. Слова Гурко прозвучали как выстрел. Они были напечатаны в московских газетах, и Александра отправила вырезки Николаю. «Это – клеветническая двусмыслица, направленная против тебя и нашего Друга. Бог их за это накажет. Конечно, это не по-христиански так писать – пусть Господь их лучше простит и даст им покаяться!»13

Другие же были далеки от восторгов. 2 октября Распутин в Покровском получил анонимное письмо:

«Григорий, наше отечество разрушается, хотят заключить позорный мир. Так как ты получаешь из царской ставки шифрованные телеграммы, значит, имеешь большое влияние. Потому мы, выборные, просим тебя сделать, чтобы министры были ответственными перед народом, чтобы Государственная Дума была собрана к 23 сентября сего года для спасения нашего отечества, и если ты этого не исполнишь, то тебя убьем, пощады не будет, – рука у нас не дрогнет, как у Гусевой. Где бы ты ни был, это будет выполнено. На нас, десять человек, пал жребий»14.

Распутин не обратил на письмо никакого внимания, а вот Прасковья пришла в ужас. Безопасность мужа очень ее тревожила^15.

Спустя несколько дней Александра тоже получила анонимное письмо, озаглавленное «Vox Populi к вашему императорскому величеству». Письмо было написано под влиянием чтения «Моих мыслей и размышлений» Распутина, увидевших свет в этом году. Фотография автора на фронтисписе поразила автора письма: «Портрет Григория Распутина неудачный: его лицо не внушает доверия. Выражение скрытное, глаза горят фосфорическим огнем – сила гипнотизера, свидетельство хитрости – великой зависти, у него нос хищника, брови показывают, что он обладает материальной мудростью и вообще злой человек, что подтверждается также его тонкими, плотно сжатыми губами на портрете». Далее в письме говорилось, что это, несомненно, портрет «ложного пророка […] не ждите добра от этого джинна, добро следует искать в народе. Паук, перед которым вы молитесь, никогда не сделал ничего доброго и никогда не сделает, но вы должны бояться его. Знайте, что он – зло и неспособен к самопожертвованию во имя добра». Если бы он был царем, продолжал автор письма, то разрушил бы всю Россию, но он не питает иллюзий – царь уже сделал это, поскольку продал свою страну иностранцам и неспособен сохранить наследие великих государей России прошлого^16.

Такие письма были посланы не только императрице, но и многим влиятельным государственным деятелям^17. Охранка немедленно начала расследование, и в январе 1916 года автор был установлен. Им оказался некий Алексей Беляев, гравер тридцати восьми лет, проживающий в доме 22–24 на Невском проспекте. Как сообщали полицейские, подозреваемый отличается «повышенной нервозностью, и все его поступки производят впечатление человека, психологически ненормального». В середине марта Беляева выслали из столицы в город Луга^18.

Николай вернулся в Царское Село 23 сентября. Через три дня Самарин и Щербатов были отправлены в отставку^19. Пребывание Самарина на посту обер-прокурора Святейшего синода продлилось менее двух с половиной месяцев, Щербатов возглавлял министерство внутренних дел менее четырех месяцев. «Страшно становится за Церковь, – писал Никон (Рождественский) – Хлыст руководит всем»20. Лев Тихомиров записал в дневнике:

«Самарин прогнан […] ходят слухи, что не только Самарин уволен, но что будет целое передвижение высшей иерархии: Владимира в Киев, Флавиана в Москву, Макария в Петербург. Дальнейшие слухи гласят, будто впоследствии пророчат Варнаву в Петербургские митрополиты и что Григорий Распутин уже развелся с женой, чтобы принять монашество и получить дальнейшую иерархическую карьеру. […] Кредит государя подрывается страшно. А он – поддерживая этих Распутиных и Варнав – отталкивает от себя даже и дворянство, и духовенство. […] Не знаю, чем кончится война, но после нее революция кажется совершенно неизбежной. Дело идет быстрыми шагами к тому, что преданными династии остаются только личные заинтересованные люди, но эти продажные лица сделаются первыми изменниками в случае наступления грозного часа […] страшно жалко Государя. Но жалко и Россию, и Церковь, которые страдают от этой драмы».

Увольнение Самарина подтолкнуло философа Николая Бердяева к написанию большой статьи «Темное вино», которая была опубликована в октябре. Бердяев видел в произошедшем нечто более грандиозное, глубокое и опасное, чем считали многие. Россия оказалась во власти «темного, иррационального начала», воплощением которого является Григорий Распутин. Не только государство, но и Церковь оказались под «господством темных сил». Самарину пришлось столкнуться «со скрытой силой, безумной и опьяненной, с темным вином русской земли». Культура подчинилась «иррациональной, непросветленной и не поддающейся просветлению стихии» жизни русского народа. Те, кто испил этого темного вина, уже не могут освободиться от оргиастического опьянения. Темное вино захлестывает Россию, поглощая все слои общества. «Темная иррациональность в низах народной жизни соблазняет и засасывает вершину. Старая Россия проваливается в бездну»21.

15 октября княгиня Зинаида Юсупова в ярости писала своему сыну Феликсу:

«Я должна сказать, что то, что происходит в Ц[арском] С[еле], меня возмущает до такой степени, что я бы желала уйти куда-нибудь далеко, далеко и никогда больше не вернуться! Гр[игорий] опять вернулся. Варнава, говорят, получает повышение! А Самарина прямо прижали из-за этих мерзавцев по приказанию сумасшедшей В[алиде][23], которая также свела с ума своего супруга. Я прямо задыхаюсь от возмущения и нахожу, что дальше терпеть этого нельзя. Презираю всех тех, которые все это терпят и молчат!»22

Последнее предложение стоит повторить: «Презираю всех тех, которые все это терпят и молчат!» Не под влиянием ли этих слов обожаемой матери, которой Феликс всегда старался угодить, в его мозгу возникла идея убийства Григория Распутина?

49. «Тройка»

Еще до отставки министра внутренних дел Щербатова Александра уже подыскала ему замену. Богатый помещик Алексей Хвостов, член Черной сотни, занимал различные административные посты. В 1910 году он стал нижегородским губернатором, а через два года был избран в Четвертую Думу. Тщеславный и честолюбивый, он выделялся в Думе своей яростной антигерманской позицией и любовью к демонстрации своих крайне правых убеждений и показного патриотизма. Он любил называть себя «человеком без задерживающих центров»1. Толстый (он вполне мог соперничать с Родзянко за звание самого толстого человека России), с толстыми, мясистыми руками и горящими глазами, Хвостов был очень высокого мнения о своем интеллекте. Остальных министров он называл просто – «этот дурак»2. Мнения современников о нем были весьма нелестными. Граф Витте назвал Хвостова «одним из самых больших безобразников, […] для него никаких законов не существует»3. Начальник петроградской охранки Глобачев назвал его «натурой преступной»4. Распутин называл его «Хвостом» и «Толстопузым», что приводило Хвостова в ярость^5. В следующем году Распутин назовет Хвостова «убийцей» – и небезосновательно^6.

В сентябре Александра несколько раз писала Николаю, уговаривая его назначить Хвостова, настаивая на том, что Хвостов лучше всех сможет защитить их и Распутина от происков врагов^7. Впрочем, она признавала, что эта идея принадлежит не ей, а была предложена Вырубовой, которой, в свою очередь, это подсказал князь Андроников^8. Михаил Андроников родился в 1875 году. Матерью его была дворянка из прибалтийских немцев, а отцом – грузинский князь. Князь Андроников был одним из величайших авантюристов своего времени. «Маленький, полненький, чистенький, с круглым розовым лицом и острыми, всегда смеющимися глазками, с тоненьким голоском, всегда с портфелем и всегда против кого-то интригующий, князь Андроников умел проникать если не в гостиную, то в приемную каждого министра», – писал о нем начальник дворцовой охраны Александр Спиридович. До 1914 года он имел непонятную синекуру в министерстве внутренних дел, когда Маклаков уволил его за хронический невыход на работу. В следующем году Андроникову удалось уговорить Саблера принять его на работу в качестве «чиновника особых поручений при обер-прокуроре Синода». Специальностью Андроникова была информация. С помощью лести, роскошных подарков и хитрости Андроников собирал всевозможные сплетни, слухи и клевету в коридорах разных русских министерств, дворца, Думы и петроградских салонов. Все эти тайные знания, как говорили, хранились в желтом портфеле, с которым он не расставался. Впрочем, на самом деле там лежали всего лишь старые газеты. Умение собирать чужие секреты и искусно ими пользоваться делали князя уникальным и невероятно могущественным. Он посещал и элитный Пажеский корпус, но так никогда его и не окончил – одни говорили, что из-за болезни, другие – из-за гомосексуализма. В своем доме 54 на Фонтанке он устроил большую «спальню-молельню»: стены были увешаны иконами, и взгляды святых были устремлены на постель, где князь развлекался с молодыми мужчинами. Похоже, что перед обаянием Андроникова не устоял и Феликс Юсупов. В доме князя устраивались дикие оргии. Позже к своей коллекции икон Андроников добавил и большую фотографию Распутина^9.

Андроников познакомился с Распутиным летом 1914 года. Он пригласил Распутина в свою квартиру и показал его фотографию. Распутин был польщен. «Умный мужик, о-о-очень умный, – говорил Андроников о своем новом знакомом. – И хитрый. Ах, какой хитрый. Но дела с ним можно делать. И его можно забрать в руки, и мы, мы это пробуем»10. Именно это Андроников и пытался сделать в конце лета 1915 года. Если Распутина не удается победить, то почему бы с ним не поработать? Или через него? Почему бы не сделать его союзником в борьбе за власть, влияние и деньги? Но князь знал, что в одиночку ему это не удастся. Ему нужна была помощь, и он обратился к Хвостову и Степану Белецкому.

Через Вырубову Андроникову удалось зародить эту идею в воображении Александры. В письме без даты (скорее всего, оно относится к началу сентября) он предлагал Вырубовой походатайствовать за Хвостова. Чтобы доказать свою преданность Распутину, в начале письма Андроников нападал на Востокова, человека, которого мало «вверх ногами повесить». Но тут же князь добавлял, что, хотя Востоков и одиозная личность, действовать он может только при поддержке Самарина и Щербатова. Никто из них не верит тому, что они пишут о Распутине, «простом, бесхитростном русском сибиряке, беззаветно преданном нашей ЦАРСТВЕННОЙ семье», но истинное их намерение заключается в том, чтобы «поколебать престол, авторитет власти и посеять в стране смуту». Царю нужны люди, способные остановить этих «злых и развратных предателей нашего Отечества» – и тут он добавил имена Джунковского, Гучкова и великого князя Николая Николаевича. И способен на это один лишь Алексей Хвостов, «крепкий русский человек, опытный государственный деятель, энергичный и ловкий политик. Это единственный, быть может, в настоящее время человек, который сумеет заговорить к народу, который успокоит разбушевавшиеся страсти и который разорвет те плотины, которые не дают прорваться потоку народной любви к своему ГОСУДАРЮ – защитнику родины».

Поскольку Андроников был большим мастером подобных дел, письмо он закончил просто блестяще. Он приложил к нему экземпляр востоковской газеты «Отлики на жизнь», но попросил, чтобы Вырубова не передавала императрице его слов о Хвостове^11. Пусть это останется между ними, истинными верноподданными его величества. Андроников прекрасно знал, что Вырубова поступит наоборот – и она его не разочаровала. Она начала расхваливать Хвостова Александре: «Он так умен, энергичен, он так любит их величеств. И он любит Григория Ефимовича». Вырубова была очарована «его наивными и ужасно добрыми яркими глазами», а также внешностью этого «доброго и достойного толстяка»12.

Склонить на свою сторону честолюбивого Хвостова оказалось нетрудно. Он и сам хотел продвинуться и метил на место премьер-министра, но тут его опередил семидесятишестилетний Горемыкин («глухарь», как любовно называл его Распутин). Сам Хвостов говорил, что без двух постов он станет «котом без яиц»13. Белецкий же был другим человеком. Андроников позвонил Белецкому, сообщил, что грядут серьезные перемены, и он, будучи другом Распутина и Вырубовой, может помочь Белецкому оживить свою карьеру, которая замерла после января 1914 года, когда его уволили из-за разногласий с товарищем министра внутренних дел Джунковским. Но Белецкий считал себя неподходящей кандидатурой, поскольку в бытность главой полиции он не только отказывался встречаться с Распутиным, но и передавал компрометирующую информацию его врагам, в том числе министру Коковцову, генералу Богдановичу и великому князю Николаю Николаевичу. Андроников знал, что Белецкий ему необходим, несмотря на его нежелание. Белецкий был умным, опытным, прекрасно знал организацию и работу полиции. Александр Блок, который допрашивал Белецкого в Комиссии, называл его «человеком практики, услужливым и искательным, который умел «всюду втереться. […] Верит ли он в Бога? Нет, ни во что не верит»14. Если Белецкий во что-то и верил, так это в свою работу. Даже его критики, включая Джунковского, вынуждены были признать, что никто не работал больше, чем Степан Белецкий.

Поэтому Андроников устроил ряд тайных встреч между Белецким и Распутиным, чтобы познакомить их и дать возможность составить мнение друг о друге^15. Распутин отнесся к бывшему начальнику полицейского департамента с подозрением – он хорошо помнил, какой была его жизнь при Джунковском: Гусева чуть не убила его, потом случился фальшивый скандал в «Яре» и много другого. Но Белецкий был врагом Джунковского и был очень недоволен его работой на посту товарища министра внутренних дел. Белецкий считал его врагом правых и союзником левых, тех самых людей, которые были противниками Распутина. Об этом он написал небольшую брошюру, издал ее самостоятельно и передал несколько экземпляров Распутину и Вырубовой^16. В конце концов Распутин убедился, что бояться Белецкого не нужно. «Степа – хороший человек»17, – сказал он о Белецком. После этого Белецкий встретился с Вырубовой и убедил ее, что только он сможет защитить Распутина, о чем она сразу же сообщила императрице.

Александра встретилась с Хвостовым 30 сентября. Целый час он рассказывал ей, как собирается руководить правительством, не забывая при этом критически высказываться в адрес Самарина, Щербатова и Гучкова и выставляя себя сторонником Распутина. По воспоминаниям Хвостова, императрица пообещала поддержать его кандидатуру при трех условиях: 1) он назначит Белецкого своим заместителем; 2) всеми вопросами безопасности царской семьи и Распутина будет заниматься исключительно Белецкий; 3) он пообещает никогда не касаться вопросов, связанных с личными делами царской семьи. Хвостов согласился. Императрица победила^18. Когда Хвостов ушел, императрица написала Николаю, что постоянно думает о Хвостове: «это человек, а не баба, и такой, который не позволит никому нас затронуть и сделает все, что в его силах, чтобы остановить нападки на нашего Друга»19. 6 октября Николай вернулся в Царское Село и встретился с Хвостовым^20. Через три дня Щербатов был уволен, а на его место назначен Хвостов, Белецкий стал новым товарищем министра внутренних дел, и в его распоряжении оказалась почти вся полиция.

Хвостов утверждал, что 17 сентября Александра сообщила ему, что получила от Распутина телеграмму, в которой он благословил его назначение. Найти эту телеграмму не удалось, и роль Распутина в этих перестановках весьма туманна. Нет никаких свидетельств того, что именно ему пришла в голову подобная идея. Скорее всего, это был план Андроникова, который хотел продвинуться и заручиться поддержкой влиятельных защитников – весьма необходимая вещь для человека, занимающегося темными финансовыми делишками. Глобачев считал, что Хвостова продвинули правые, что, учитывая его политику и ярый антисемитизм Андроникова (своих врагов в письмах он всегда именовал «жидами»), вполне возможно. Глобачев слышал (хотя и не был в этом уверен), что Хвостов просил у Распутина поддержки – и лично, и через Белецкого^21. План «тройки» заключался в том, чтобы поддерживать связь с Распутиным через Андроникова. Андроников получал бы через него просьбы и прошения, а Хвостов и Белецкий были бы свободны от обвинений в прямом сотрудничестве с Распутиным. Андроников платил бы Распутину 1500 рублей в месяц из министерского бюджета, что избавило бы Распутина от необходимости брать деньги у просителей. Кроме того, Андроников получал возможность часто встречаться с Распутиным, что позволяло держать его под контролем и укреплять отношения с ним. Было решено внедрить в приближенный круг Распутина доверенного человека, который наблюдал бы за ним и старался бы предотвратить более вредоносное влияние. На эту роль выбрали Наталию Червинскую. Пожилая дама не обратила бы на себя внимания Распутина. Кроме того, она была знакома с Вырубовой и супругой военного министра Сухомлинова и могла служить источником ценной информации. Распутин прозвал ее «воблой»22.

Распутин вернулся в Петроград 10 октября. На следующий день он обедал у Андроникова вместе с «тройкой»23. Белецкий впоследствии вспоминал, как все, включая Червинскую, были поражены произошедшей с ним переменой: в Распутине появился невероятный апломб и страшная самоуверенность. Он сразу же сказал, что недоволен тем, что перестановки произошли без его участия – в основном он обращался к Андроникову. Затем он повернулся к Хвостову и напомнил ему об их встрече в Нижнем Новгороде в 1911 году. Распутин приехал в Нижний с Георгием Сазоновым с поручением от императора. Они должны были встретиться с губернатором Хвостовым и оценить, способен ли он заменить недавно убитого министра внутренних дел Столыпина. Рассказы о том, что сообщил Распутин Николаю, разнятся. Хвостов утверждал, что его люди перехватили его телеграмму Вырубовой для царя: «Милость Божия с ним». Но из этого плана ничего не вышло. На этой же встрече, по словам Белецкого, Распутин весьма резко отозвался о Хвостове, о том, как он приехал в Нижний с тремя рублями в кармане, а губернатор принял его бесцеремонно и даже почти не накормил^24.

«Тройка» объяснила Распутину, что они будут защищать его всеми силами и поддерживать перед царем, зная, что он – верноподданный и Божий человек, желающий блага царской семье и Отечеству. Они будут регулярно давать ему деньги и обязательно проследят, чтобы на пост обер-прокурора Синода был избран человек по его желанию. Общаться с ними можно будет через Андроникова, и он будет передавать слова Распутина всем остальным^25.

Воодушевленный пышными комплиментами Андроникова и общей покорностью, а также тем, что Хвостов на иконе поклялся защищать его, Распутин уступил и забыл обо всех своих обидах и недовольстве. Глобачев замечал, что Распутин не умел оценивать людей. Для него существовали только две категории – «наши» и «не наши», друзья и враги. (Такой же была и Александра.) Чтобы стать «нашим», нужна была рекомендация кого-то из друзей Распутина. Со временем численность «наших» значительно увеличилась. В этот круг входили чиновники, банкиры, финансисты, авантюристы, светские дамы, проститутки и священники. Почти все обращались к Распутину с личными просьбами. Хотя внешне эти люди казались его друзьями, многие поносили его за спиной^26. Двое таких «друзей» пытались убить его, а третьему это удалось.

Все пошло плохо с самого начала. Распутин отказался играть по предложенным правилам. Он не собирался обращаться к Андроникову, а обращался непосредственно к Хвостову и Белецкому, отправлял прошения в их канцелярии и даже их женам. Белецкий увеличил выплаты Распутину, не сообщив об этом Андроникову. Он просил Андроникова и Червинскую, чтобы они отговорили Распутина от отправки просителей прямо в министерство, но это помогло лишь на короткое время^27. Белецкий приказал Глобачеву усилить наблюдение за Распутиным и ежедневно присылать ему донесения агентов. Слежка велась двумя способами, внешним и внутренним. Агенты пристально следили за всеми перемещениями Распутина. Кроме того, агентами полиции были телохранители и слуги. Они фиксировали все действия Распутина и записывали, с кем он встречался^28. За Распутиным одновременно следили пять или шесть агентов: два «телохранителя» и два-три на улице у дома. Охранка выделила Распутину автомобиль с шофером (Яков Григорьев) для поездок в Царское Село и прогулок по столице^29. Агенты часто стояли на лестнице жилого дома, а один находился возле двери или, когда Распутин позволял, прямо в квартире. Впрочем, и эта система вскоре рухнула, поскольку Распутин стал более подозрительным. Он решил, что эти люди не охраняют его, а шпионят за ним. В целом слежкой, охраной и сбором информации о Распутине и о сотнях тех, с кем он встречался, было занято около пяти тысяч агентов полиции. Даже швейцар дома и его жена находились на жалованье охранки.

Сколь бы мимолетным ни был контакт человека с Распутиным, агенты должны были «тайными средствами собрать сведения об их занятиях, образе жизни, финансовом положении, личных связях, поведении и моральных качествах»30. Тщательно исследовалась политическая надежность всех, кто общался с Распутиным, сколь бы поверхностными ни были эти отношения. Всего за два месяца, с середины апреля до середины июня 1916 года, агенты охранки собрали 760 страниц информации о Распутине. Почти все они написаны коричневыми чернилами на тонкой нелинованной бумаге форматом 7х5 дюймов. Все, кому Распутин писал или от кого получал письма, немедленно подвергались тщательному изучению. Сеть была настолько частой, что, когда инженер-железнодорожник, живший на востоке Сибири, получил из Австралии письмо с несколькими негативными замечаниями в адрес Распутина, этим делом занималась полиция Владивостока, Иркутска и Петрограда. Слежка за Распутиным требовала огромного сосредоточения ресурсов^31.

Но, несмотря на столь пристальную слежку, Распутину все же удавалось ускользать. «Сегодня утром Темный вышел из дома, и неизвестно, где был, но вернулся в десять часов того же утра», – докладывал один из агентов. «Неизвестно, когда Темный вернулся домой после вчерашней поездки», – писал другой^32. Распутин жаловался Вырубовой и императрице, насколько неприятна для него эта слежка. Александра обратилась к Хвостову, чтобы тот приказал Глобачеву отозвать своих агентов. Распутин ускользал из дома по черной лестнице или просто врал агентам, что собирается всю ночь провести дома, и дожидался, когда они отправятся по домам^33. Именно так и случилось ночью 29 декабря 1916 года, когда он отправился в дом князя Юсупова.

«Тройка» не доверяла Распутину и активно собирала на него «компромат». Белецкий сохранил все документы по инциденту на «Товарпаре», а также донесения о другом происшествии, когда пьяный Распутин (якобы) оскорблял одну из великих княгинь. У Хвостова был специальный блокнот, в который он записывал всевозможные выходы Распутина^34. 25 ноября после встречи с Хвостовым Распутин сказал Александре, что он «очень доволен» новым министром^35. Через два дня Хвостов отправил генерал-губернатору Москвы, а также всем остальным губернаторам и генерал-губернаторам приказ следить за тем, чтобы имя Распутина не появлялось в местных газетах и журналах^36. Белецкий тоже пытался приструнить прессу. После ряда нападок на Распутина в «Биржевых ведомостях» он пригласил к себе редактора газеты, Михаила Гаккебуш-Горелова, и попросил его прекратить подобные статьи. Редактор сообщил Белецкому, что автором всех статей является Давидсон, тот самый репортер, который находился в Покровском во время покушения Гусевой. Белецкий уже знал Давидсона. Он встречался с ним до попытки покушения, а позже выдал ему 600 рублей из средств полиции, пытаясь купить его молчание и удержать от нападок на Распутина – впрочем, из этого ничего не вышло. Теперь же Белецкий направил своих агентов на сбор информации о темных делишках Давидсона. Вооружившись компроматом, он сумел убедить Давидсона передать ему «архив» по Распутину за 1200 рублей, что тот и сделал. После этого статьи о Распутине прекратились.

Хвостов и Белецкий встретились также с основными думскими деятелями и попытались убедить их оставить Распутина в покое, объяснив, что своими действиями они лишь упрочивают положение Распутина при Александре^37. Хвостову пришла в голову идея: император мог бы наградить Родзянко каким-нибудь орденом, чтобы подорвать его репутацию в глазах левых депутатов Думы. Он уговорил Вырубову рассказать об этом предложении императрице, подчеркнув, что он обсудил эту идею с Распутиным, и старец ее одобрил. (В действительности после этого случая Распутину пришла в голову другая идея: можно торговать орденами по высокой цене, чтобы пополнить государственную казну^38.)

26 ноября 1915 года Иван Смирнов, помощник начальника полицейского департамента, написал начальнику московской охранки Александру Мартынову совершенно секретное письмо с просьбой расследовать действия Самарина против Распутина. Мартынов ответил, что Самарин выступал с лекциями против Распутина и придворной камарильи на собраниях «дворянской интеллигенции Москвы» в частных домах, в том числе и в доме князя Владимира Голицына, бывшего градоначальника, пользовавшегося большой популярностью. Одним из присутствовавших на таких собраниях был профессор московской духовной академии Николай Кузнецов. Полиции стало известно, что Кузнецов вместе с тридцатью четырьмя прогрессивными священниками собирался сделать публичное заявление против Распутина. В октябре Кузнецов опубликовал статьи в газете «Пензенский край», в которых обличал Распутина и даже обвинял его в изнасиловании женщин. Узнав об этом, Белецкий написал редактору письмо с требованием немедленно прекратить публикацию чего бы то ни было о Распутине. Кузнецов часто бывал в доме Михаила Новоселова, где обсуждали влияние Распутина на дела Церкви. Когда мать Новоселова узнала, чем занимается ее сын, она сразу же поняла, что Распутин все узнает и постарается его уничтожить. У нее случился нервный срыв, и ее пришлось поместить в психиатрическую больницу^39. Аналогичные собрания, посвященные обсуждению проблемы Распутина, проходили и в других московских домах, в том числе в доме Варвары Морозовой, вдовы богатого купца Абрама Морозова. Здесь часто бывали князь Евгений Трубецкой (религиозный мыслитель и писатель), Сергей Булгаков и Николай Бердяев^40.

Полиции стало известно, что у Морозовой Трубецкой зачитывал синопсис и ряд провокационных выдержек из недавно законченной рукописи Илиодора. Илиодор связался с издателем и историком Сергеем Мельгуновым и предложил ему рукопись за две тысячи рублей. Мельгунов обратился к своему другу Пругавину, чтобы собрать деньги, но это ему не удалось, даже после обращений к ряду депутатов Думы. В конце концов деньги дал некто «С. В. Петерсон». Через Лондон деньги перевез в Христианию доверенный курьер. По-видимому, рукопись тайно привез в Москву коллега Мельгунова, Василий Семевский. Надо сказать, что он подвергал себя значительному риску. Пругавин подтвердил получение рукописи, отправив Илиодору шифрованную телеграмму: «Дорогая матушка прибыла благополучно». Прочитав рукопись, Мельгунов пришел в ужас. Полиция разыскивала рукопись по всей Москве, не останавливаясь ни перед какими расходами. Хвостов преисполнился решимости найти книгу, что окончательно упрочило бы его положение в министерстве. Однажды полиция пришла к Мельгунову, когда он читал рукопись, но ему удалось спрятать ее под грудой бумаг. Мельгунов не собирался хранить ее в своем кабинете. Он сделал несколько копий текста на случай, если один из них будет найден. Мельгунов собирался напечатать книгу Илиодора в своем журнале «Голос минувшего», как только подойдет время^41.

Но Пругавин его опередил. В журнале «Отклики на жизнь» он опубликовал подробное обсуждение рукописи с многочисленными выдержками. Статья называлась «Книга Илиодора»42. Именно эту статью Трубецкой читал в доме Морозовой той осенью. Московская охранка взялась за работу. Выяснилось, что статья была перепечатана «Московскими ведомостями», и некоторые сотрудники тайно скопировали ее «на копировальном аппарате». В конце ноября полиция попыталась конфисковать все экземпляры газеты, но, несмотря на все усилия, перепечатанная статья Пругавина появилась в «Киевской мысли» и «Камско-Волжской речи»43. 11 декабря Хвостов телеграфировал губернатору Тобольска с тем, чтобы он максимально пристально следил за прессой. Нельзя было допустить, чтобы статью Пругавина перепечатало еще какое-то издание. Хвостов считал, что подобные публикации настраивают население «против существующего политического порядка»44.

А тем временем Пругавин стал писать и публиковаться. В том же году он напечатал короткую статью «Старец Григорий Распутин и его поклонницы», которая появилась в журнале «Иллюстрированная Россия» (под названием «Рядом со старцем»), а в следующем году из-под его пера вышла неопределенная и (неубедительно) разоблачительная статья «Леонтий Егорович и его поклонницы». На сей раз он использовал информацию, предоставленную ему его племянницей Верой Жуковской. Полиция конфисковала оба издания, но большинство экземпляров были тайно спрятаны в издательстве Мельгунова и распроданы прежде, чем полиция их обнаружила^45.

Хвостов был прав. Подобные статьи настраивали население против режима. Медсестра из Царского Села, Валентина Чеботарева, 21 октября записала в дневнике, что соседи ее только что вернулись из провинции, где все говорят только о Распутине. «Ненависть, оскорбления сыпались на бедную семью, и всё доказывает, что даже в самых отдаленных деревнях известно о Распутине: “Пусть живет как хочет, но зачем он развращает своих дочерей?” Боже, как ужасно!»46 Чеботарева не преувеличивала: полиция также сообщала, что даже в самых отдаленных уголках империи все знали о Распутине и вели о нем самые опасные разговоры^47.

Илиодор в это время вел переговоры с Мельгуновым. Одновременно он написал германскому правительству. Он описывал историю своего возвышения и падения в России, преследования со стороны царя и полиции, борьбы с Распутиным. Он утверждал, что его объявили политическим преступником и приговорили к длительной ссылке в Сибирь, но ему удалось бежать. Подвергаясь смертельному риску, он сумел добраться до Швеции. Теперь он – враг царя. Он написал книгу, в которой рассказал всю правду о русском дворе, царской семье и Распутине. В качестве «тизера» Илиодор добавил, что в своей книге пишет, что именно Распутин был истинным царем Алексея, что он втянул страну в войну против Германии, что Распутин – «единственный самодержец всея Руси и глава русской Церкви». Он предлагал продать свою книгу германскому правительству, чтобы ее можно было распространить среди русских солдат и военнопленных, после чего им станет ясно, «за что они сражаются». Поскольку немецкого языка он не знал, Илиодор просил найти русскоговорящего посредника для переговоров с ним. Он утверждал, что его сведения представляют большой интерес для «кайзера Вильгельма». В конце письма он приписал: «Ja Nicht». («Да Нет») Чтобы дать ответ, достаточно было вычеркнуть одно из слов и вернуть письмо отправителю. Он ожидает ответа^48.

Немцы вычеркнули «Nicht» и стали тайно следить за Илиодором. Агенты отметили, что «он производит весьма подозрительное впечатление», но через какое-то время была устроена встреча между Илиодором и неким герром Оберндорфом, свободно владевшим русским языком. Встреча состоялась 13 февраля 1915 года. Через два дня Оберндорф описал свою встречу в тайной шифровке, отправленной рейхсканцлеру Теобальду фон Бетман Хольвегу. Оберндорф сообщал, что семья Илиодора живет в небольшой комнатке, жена его – «небольшая усталая» женщина. У самого Илиодора «вполне приятная, симпатичная внешность», «интеллигентное лицо и живые маленькие черные глаза». Руки и ногти у него чистые – большая редкость для русского, особенно для русского в бегах. Он поразил Оберндорфа глубокой любовью к своей стране, к угнетаемым соотечественникам, которых он надеялся спасти своей книгой. Оберндорф отметил, что у Илиодора есть все документы, тайно собранные им за время жизни в России и общения с Распутиным в течение четырех лет (так заявил Илиодор), в том числе и письменное свидетельство того, что Распутин является отцом наследника и что у него были «сексуальные отношения» со старшей дочерью, великой княгиней Ольгой. «Леденящие кровь откровения содержатся в его книге, – писал Оберндорф, – и они, несомненно, произведут немедленную революцию в России». Илиодор просил бесплатно распространить его книгу среди всех русских военнопленных. Сам же он готов был приехать в Берлин и подготовить книгу к публикации. За свою работу он не просил вознаграждения – только сумму, необходимую для того, чтобы после издания он мог скрыться где-либо и прожить там какое-то время^49.

В конце ноября германская разведка сообщила, что, по данным источников в России, сила Распутина нарастает. Слышали, как он якобы говорил: «Я сделал Хвостова министром, и юноша хорошо потрудится для меня»50. Хвостова же отношения с Распутиным стали угнетать. Он не мог переломить мощную волю Распутина. «Он преследует меня даже во сне», – стонал Хвостов^51. Он говорил градоначальнику Москвы Михаилу Челнокову: «У меня было два месяца, за которые я должен был стать его любимцем, два месяца, когда он подозревал меня, и два месяца, когда он мог вышвырнуть меня. Крайний срок был 1 января. Я должен был действовать быстро»52.

50. Гороховая, 64

На Гороховой есть дом,

Место власти и зла,

И если вам не слишком скучно,

То послушайте меня:

У входа, в мирной позе,

Внимательный и жестокий,

Полицейский шпик Вечно

мерзнет на морозе.

Он поставлен здесь,

Чтобы помешать народному гневу —

Ибо не все восхищаются

Старцем, чудом наших дней…

Чтобы получить высокий ранг

И избавиться от неприятностей,

Весь модный Петроград

Стремится к старцу на обед.

Экипажей череда везет

Важных личностей на рандеву.

Фавориты Ани спешат

Склониться перед своим божеством…

Старец, спокойный и уверенный,

Цепко держит в своих когтях

Не только здравие наследника,

Но и всех продажных министров.

Под звуки распутинской трубы

Весь модный Петроград,

Стремясь, чтобы все шло гладко,

Пляшет безумно и ужасно…

Гунны еще не освободили нас

От распутинских тенет,

И господа Пуришкевичи-Милюковы тоже

Своими речами с трибуны…

И честные придворные,

Которые отказываются лгать,

Оказываются неподходящими

И вынуждены бежать…

И нужно как можно быстрее,

Как это делалось в старину,

Поскольку этот вдохновенный старец

Может разрушить всю страну^1.

Это анонимное стихотворение называется «Как живет Россия». В нем упоминается конкретный петроградский жилой дом – дом 64 по Гороховой улице. Распутин переехал туда с Английского проспекта весной 1914 года. Это была его первая собственная квартира в столице, и здесь он жил до самой смерти. Распутин снимал у хозяйки дома, графини Анны де Лесс, квартиру № 20 на третьем этаже за 120 рублей в месяц. Арендную плату, судя по всему, оплачивала царская семья^2. Соседом Распутина был чиновник Синода, Павел Благовещенский. Напротив, в квартире № 17, жили Мария и Стефан Гапоновы^3. Квартал считался не самым престижным, скорее, наоборот, и располагался между Фонтанкой и Обводным каналом.

Квартира была столь же простой, как и весь квартал. Пять скромно обставленных комнат: столовая с деревянным столом и несколькими венскими стульями; прихожая с несколькими самыми простыми стульями; кабинет Распутина с недорогим письменным столом, тяжелым креслом и кожаным диваном; спальня, где стояла железная кровать, стол, шкаф и умывальник. Красиво и комфортно была обставлена только комната дочерей. Вместе с Матреной и Варварой жила еще племянница Распутина, шестнадцатилетняя Анна Распутина. Кроме того, в квартире поочередно жили сестры Печеркины (Дуня и Катя), которые помогали вести хозяйство^4. Домоправительницей считалась Акилина Лаптинская. Она готовила, следила за порядком и подавала чай гостьям Распутина – впрочем, посуду светские дамы должны были убирать сами. Некоторые – в том числе Аарон Симанович и Александр Спиридович – считали Акилину шпионкой Гучкова. Они полагали, что она передает ему информацию о Распутине. Но доказательств подобной точки зрения нет^5.

Распорядок дня был довольно стандартным. Распутин поднимался рано и шел в церковь, а потом завтракал. Судя по всем заслуживающим доверия источникам, питался Распутин скромно и одинаково. Обед его обычно состоял из ухи с черным хлебом, редьки, огурцов и лука. Распутин очень любил квас, а вот мясо и молочные продукты недолюбливал. Чай он пил с черными сухарями или кренделями. Но журналисты любили рассказывать, что стол его ломится от дорогих деликатесов – лучшая икра, изысканные закуски, редкая рыба^6. Если приглашений не было, то вечера Распутин проводил дома, но в последние два года приглашений становилось все больше. Вне дома Распутин пьянствовал, плясал и предавался чувственным удовольствиям^7.

Ночные развлечения помогали Распутину отключиться от своей напряженной жизни. Он более не принадлежал себе, его осаждали просители, стекавшиеся на Гороховую. Матрена вспоминала:

«С восьми утра в прихожую начинали стекаться люди. Сидя или стоя, они ожидали, когда отец сможет их принять. Эта процессия продолжалась все утро, а порой даже днем. Отец принимал всех по очереди либо в столовой, либо в своем небольшом кабинете. Он очень внимательно расспрашивал и выслушивал своих посетителей. […] В этом множестве людей были представлены все классы общества. Все обращались к старцу за решением своих духовных проблем или материальных затруднений. […] Он не терпел несправедливости, никогда не отдавал предпочтения богатым перед бедными. Напротив, в общении с крупными спекулянтами, которые просили его вмешательства, он всегда был груб, высокомерен и даже жесток. Он принимал их подарки как должное, часто заставлял их часами ожидать в вестибюле, пока спокойно и внимательно выслушивал жалобы обычной старухи, у которой забирали в армию единственного сына, отнимая его у больной невестки. Он обещал делегации крестьян поторопить власти с принятием решения о ремонте моста. Деньги, которые он получал от императора, он спокойно раздавал другим. Он помогал крестьянам в Покровском – кому-то он подарил корову, кому-то пару свиней или жеребенка. […] Он внимательно слушал, переходил из столовой в кабинет, кого-то хлопал по плечу, кого-то с пылом обнимал, звал Катю[24], чтобы та отнесла оставленные на ее столе корзины с провизией и винами на кухню, кого-то ругал, кого-то утешал и всем обещал помощь и поддержку»8.

Вот как один репортер описывал день Распутина: «У подъезда был целый съезд авто, собственных экипажей и извозчиков. Уже у самой парадной, почти при входе стояла очередь “хвоста”, не уступавшего по длине нынешним продовольственным “хвостам”». В прихожей толпились почитатели: «Светские дамы в шикарных платьях, уважаемый генерал и полковники, множество чиновников в сюртуках и даже фраках. Можно было подумать, что это некий аристократический салон». А потом из спальни появлялся Распутин: «Он в ночных туфлях, в белой чесучовой длинной рубахе, подпоясанной малиновым кушаком. При его появлении все просители почтительно поднимаются и встраиваются в очередь, чтобы по одному подойти к нему и поцеловать. Многие действительно целуют его руки, другие – рукава, а третьи почтительно касаются подола его рубахи»9. В этом причудливом описании скромная квартира представляется настоящим Версалем, а Распутин – Королем-Солнце.

Матрене лучше всех было известно, что происходило в квартире, и ее поддерживают и другие источники. Белецкий и Глобачев также подтверждают, что большую часть времени Распутин принимал просителей. По большей части это были женщины. Обычно они приходили по ряду причин: кто-то пытался добиться, чтобы родственников, оказавшихся в армии, перевели с фронта в тыл, кто-то хотел получить должность, а кому-то нужна была материальная поддержка. Светские дамы приходили от скуки или из любопытства. Им нужно было утешение или внимание такого человека, как Распутин. Иметь такого любовника было любопытно и престижно. Были среди посетителей и люди истинно верующие, почитавшие Распутина, как святого. Они ели крошки, падавшие с его стола и покорно принимали его грубости, видя в них признак истинной святости^10.

Сосед Распутина, Благовещенский, так вспоминал жизнь на Гороховой:

«В доме…находится постоянно наряд агентов сыскной полиции, в доме определенный и разделенный наряд на две смены, так что постоянно дежурят четыре агента, три из них на парадной лестнице дома, а один у ворот. При этом постоянно дежурит швейцариха в подъезде, дворник и другой швейцар у ворот. В подъезде агенты играют все время в карты от безделья. […] Посетителей очень много с утра и до позднего вечера и самого разнообразного типа, возраста и положения. Преимущественно дамы, девицы, сестры милосердия, мужчин меньше, но все-таки прием очень большой и мужчин. […] Сидят дамы, кстати сказать, все очень элегантно одеты, последний крик моды, не совсем хотя молодые, так, в бальзаковском возрасте, но есть очень много свеженьких миловидных барышень, очень молоденьких, вид которых меня всегда поражал тем, что они слишком серьезны, когда идут к “нему” по двору или поднимаются по лестнице, как будто они идут на что-то серьезное, что-то обдумывают, очень сосредоточены на чем-то»11.

Белецкий и другие писали, что Распутин пользовался своей властью над просительницами. Так, например, он упоминает одну молодую женщину, пытавшуюся добиться возвращения мужа из ссылки. Она пришла к Белецкому с запиской от Распутина, в которой тот просил его помочь, чего сделать было невозможно, поскольку человек тот был сослан военными, а не полицией, поэтому дело находилось вне его юрисдикции. Бедная женщина истерически разрыдалась. Она сказала Белецкому, что продала все свои украшения и отдала Распутину все сбережения, но этого оказалось недостаточно. Он заигрывал с ней, предлагал грязные вещи, но она сопротивлялась. А потом она и понять не успела, как оказалась в его маленьком кабинете, и Распутин овладел ею. После этого он продолжал приходить в ее гостиницу и обещал помочь – поговорить о ее муже с их величествами. Но из этого так ничего и не вышло.

Многие говорят о том, что Распутин заводил женщин из столовой в свой кабинет, где ставил им ультиматум: или они ему отдаются, и он им помогает, или они уходят и никогда больше не возвращаются. Белецкий утверждает, что у Распутина было правило: когда он уединялся с кем-то в кабинете, входить туда не мог никто, даже члены семьи. Агенты иногда слышали доносящиеся оттуда крики и видели напуганных женщин, выбегавших из квартиры со слезами на глазах. Другие же рассказывали совершенно иные истории: по их словам, все физические контакты инициировались не Распутиным, но самими женщинами. Говорили, что кожаные подушки на его диване совершенно истерлись от «неумеренного использования»12. Благовещенский сообщил Комиссии, что как-то ночью в июле 1916 года он и еще несколько человек из двора видели, как Распутин положил Лаптинскую (к тому времени находившуюся уже в солидном возрасте) на кухонный стол, «поднял все, что мешало, и, не стесняясь смотрящих из окон, дал волю своим страстям и, насладившись известным актом, подошел к окну, открыл его и смотрел, улыбаясь, на двор»13. Пошлая и довольно маловероятная история.

Просители-мужчины были избавлены от нежелательного внимания старца. Начальник охранки Глобачев делил их на две категории: те, кто часто бывал в доме Распутина и не делал из этого секрета, и те, кто просил помощи, но пытался скрыть этот факт. Многие мужчины искали помощи Распутина для продвижения по карьерной лестнице – на гражданской или военной службе или при дворе. Кому-то нужна была его помощь в делах, чаще всего весьма сомнительных, а то и незаконных. Все это превращало квартиру на Гороховой в некое подобие правительственной конторы, где решались судьбы людей, развивались карьеры, распределялись повышения и услуги, заключались союзы.

В российских архивах сохранилось много писем от обычных людей, которые обращались к Распутину за помощью. Так Александра Фракман, жена рабочего с Путиловского завода в Петрограде, видела в Распутине свою последнюю надежду. Ее мужа выслали из города, и она просила его вернуть. Распутин сделал для ее мужа все, что мог. Хотя судьба этого человека неизвестна, действия Распутина показывают, что он пытался помогать людям, даже если они ничем не могли отплатить ему за помощь^14. Надворный советник Давид Щучкин из Новочеркасска писал Распутину 30 августа 1914 года: «Дорогой благодетель Григорий Ефимович, Бог сохранил вашу жизнь от руки безумной убийцы в Своих Божественных Промыслах для того, чтобы вы приносили пользу всем, прибегающим чрез ваше посредство к МОНАРШЕЙ милости и правде, до которой не допускает наша высшая сановная бюрократия». После тридцати двух лет службы Щучкина уволили с должности мирового судьи, и все его прошения об исправлении этой несправедливости были тщетны. Более десяти лет его семья выживала без регулярного дохода. Теперь же они оказались на грани голода. Спасти их может только «батюшка царь», но министры отказываются передать царю его прошение. Щучкин умолял Распутина рассказать царю о его бедственном положении и исправить несправедливость. «Если это будет сделано, и я получу содержание, – писал Щучкин, – то я сочту нужным лично приехать к вам, где бы вы ни были, и сделать вам мой земной поклон, и в благодарность отчислить из полученного содержания 500 руб. на благотворительные цели по вашему усмотрению».

Подобных просьб и обращений к царю Распутин получал огромное множество и относился к ним серьезно, что доказывает это письмо:

«Глубокочтимый отец Григорий!

С душевным трепетом, с чувством невыразимой преданности к доброй вашей душе шлю вам свою и своей жены благодарность за то добро, которое вы нам сделали. Вы – наш спаситель, вы окрылили нашу жизнь, вы избавили нас от того кошмара, который преподнесла нам судьба.

Святая, незримая сила направила мою больную жену в Ялту к вам, Богом посланному человеку. Вы, с присущим вам добрым сердцем, откликнулись на вопль просящей женщины, простерли ей свою мощную руку помощи и совершили доброе дело.

Я 30 Июля помилован царем. Благодарю вас, добрый человек, низко с женой кланяемся вам, целуем Вашу святую руку; до гроба будем помнить принесенное вами нам спасение и чтить имя ваше, прославленное необъятной Русью.

Благодарные и преданные Ваши почитатели

Капитан Ник. Петр. Агапьев с женой.

Августа 25 дня 1914 г.

Петроград»15.

Распутин отправил дворцовому коменданту, генералу Воейкову, в Ставку такую просьбу: «Милой, дорогой, надоело как, напиши Рухлову, пусть даст билеты бедные. Дорогой, и не раз извиняюсь, но куда я денусь – плачут. Григорий Распутин»16. Ему не все удавалось, но даже и тогда просители писали ему письма с благодарностью за его внимание и усилия^17. Некоторые просили помолиться о них: «29 июня 1914. Распутину в Покровское. Ваша молитва подарила мне великую радость, все несчастия прошли. Да спасет Вас Христос, дорогой мой, бесценный отец. Красавица».

Некая Росинка писала Распутину трижды:

«Распутину в Покровское из Петербурга. Алеша разлюбил меня. Я в отчаянии. Я рыдаю, помолись обо мне, помоги, благослови его любовь ко мне. Я страдаю. Росинка».

«Дорогой отец […] Мой Алеша теперь пойдет в бой, но я покойна, ибо знаю, что твоя молитва спасет его. Сохрани и благослови его. Я хожу в церковь и молюсь за тебя, за него, за Душку и за Анну Александровну. За вас, моих дорогих и любимых. Сплю с образом, который ты подарил мне, и тогда мне на сердце легче.

Помни о твоей Росинке. Мысль о тебе всегда со мной».

Росинка любила своего Алешу, но и «дорогого отца» она любила тоже. В декабре 1914 года, когда он был в Покровском, она писала ему: «Ты обижаешь меня, ты забыл меня, ты не пишешь. Я страдаю, я скучаю, я люблю тебя. Пиши. Росинка»18.

Конечно, не все были довольны Распутиным. Некая Матусевич прислала ему из Курска раздраженное письмо 14 января 1916 года:

«Вы просили меня написать и прислать вам письмо или прошение к императору, которое хотели передать в тот же день. Я не стала писать, потому что сердита на вас, и вы знаете, почему. Я уже давала вам прошение к императору, и вы сказали, что переслали его в Ставку, но я обратилась в канцелярию, и у них его нет. Целый месяц я сидела в Петрограде, веря, что если вы дали обещание, то, несомненно, выполните его. Вы даже клялись, что позаботитесь о моем прошении и что мой муж будет освобожден к Рождеству. Мне отлично известно, что вы помогали всем сердцем другим, кто обращался к вам с подобной просьбой. Я прошу вас, дорогой Григорий Ефимович, исполнить ваше обещание»19.

Когда письма к Распутину оставались без ответа, люди обращались к Матрене или Дмитрию, прося походатайствовать за них перед отцом^20. Не зная точного адреса, сестра милосердия из Иркутска адресовала свое письмо так: «Григорию Ефимовичу Распутину, царский дворец, Петроград»21. Вырубова видела, как Распутин приходит во дворец с карманами, набитыми письмами со всех концов России. Эти письма раздражали Николая и Александру, но Распутина это не волновало. Их величества неохотно принимали прошения и складывали их в особый конверт для графа Якова Ростовцева, начальника личной канцелярии императрицы. Ростовцев их читал и решал, заслуживают ли они внимания^22.

Многих своих посетителей Распутин отправлял прямо к министрам и другим чиновникам с записками. В архивах сохранилось огромное множество «каракуль» Распутина^23. 14 июня 1914 года Распутин написал записку начальнику полиции с просьбой помочь Екатерине Смирновой, жене отставного гусара. Она оказалась в столице без денег и друзей, и ей нужен был билет на поезд, чтобы вернуться домой в Чернигов: «Милай, дорогой, извиняюсь за странное дело и за беспокойство, но что я сделаю, эта страдалица ко мне пришла, успокой старуху и дай ей уехать. Григорий Распутин». Эта просьба осталась без ответа^24. Московский градоначальник Михаил Челноков вспоминал просительницу с запиской от Распутина, в которой он просил освободить ее сына от военной службы. Оскорбленный Челноков сделал вид, что никогда не слышал ни о каком Распутине, и прогнал женщину из своего кабинета^25. Подобным образом на записки Распутина реагировали многие.

Нуждающиеся редко уходили с Гороховой без денег. Матрена вспоминала, что отец никогда не отказывал просителям в нескольких рублях. Сам он был равнодушен к деньгам и щедро раздавал пачки банкнот тем, кто в этом нуждался. Деньги не привлекали его, писала Матрена, и «он всегда раздавал их, чтобы облегчить судьбу множества несчастных, которым удалось тронуть его сердце»26. Глобачев и великая княгиня Ольга, сестра Николая, говорили о щедрости Распутина то же самое^27. Одно в Распутине не вызывает сомнения – он никогда не стремился к материальной выгоде. Алчность ему была не свойственна. Источники доходов Распутина неясны. Последний начальник царской полиции Алексей Васильев писал, что Александра давала ему 10 тысяч рублей в год – по-видимому, это были ее личные, а не государственные деньги^28. Молва же утверждала, что Распутин с помощью Вырубовой получает от императрицы огромные суммы^29. Журналисты писали, что Распутин ведет роскошный образ жизни в Петрограде, а семья его в Покровском бедствует, не имея ни копейки^30. Но Распутин постоянно жаловался на скупость императрицы – об этом говорила и золовка Александры. Александра дарила Распутину одежду, вещи для дома в Покровском, но не собиралась оплачивать его постоянные странствия и повседневные расходы. Сестра царя, Ольга, писала, что никогда не слышала, чтобы Распутин о чем-либо просил Николая и Александру для себя лично – только за других^31. Судя по всему, он жил на деньги своих богатых друзей, благотворителей и поклонников. Они делали ему дорогие подарки, приносили продукты и вино. Он часто брал деньги взаймы у друзей, например у Алексея Филиппова, но всегда быстро возвращал долги. Дверь его всегда была открыта. Многие люди ели и пили за его счет – и дома, и в ресторанах и клубах. Те, кто знал его, говорили о его щедрости. Распутин всегда гордился репутацией хорошего хозяина и благотворителя^32.

Жизнь на Гороховой была неспокойной. Матрена вспоминала, что телефон не умолкал – постоянно сыпались приглашения в театр, или на «Виллу Родэ», или в другие места. И Распутин редко отказывался^33. В последние два года жизни телефонный номер Распутина – 646-46 – знали многие. Рядом с телефоном лежал лист бумаги, на котором Распутин записал номера тех, кому он звонил чаще всего: Саблера, военного министра Сухомлинова, Муни Головиной^34. И еще на листе был номер «Красавицы» (69–51) – по-видимому, это был телефон массажистки, которая часто бывала у Распутина (именно она благодарила его за молитвы в письме, приведенном выше)35. Иногда звонила Вырубова. Александра звонила редко и только с просьбой приехать. После таких звонков у дома сразу же появлялась присланная машина.

Днем Распутин пил чай дома в обществе друзей. «Отец мой разговаривал, смеялся, веселился, рассеянно вдавался в непонятные религиозные рассуждения, – вспоминала Матрена. – Голос его смягчался, когда он говорил о Сибири. Он с восторгом и радостью говорил, что хочет вернуться, что сыт по горло Санкт-Петербургом и шпионами, которые его окружают. А потом он успокаивался и долго молчал, погрузившись в свои мысли». Ему нравилось слушать граммофон или пение своего друга Деревенского. Чаще всего он возвращался домой очень поздно, дочери его давно уже спали. Иногда они ждали его и, заслышав его шаги на лестнице, прыгали в постель и притворялись спящими. Он никогда не ложился спать, не зайдя к ним в комнату и не перекрестив их^36. Иногда вечеринки устраивались прямо на квартире. Благовещенский вспоминал, как летней ночью его разбудил страшный шум^37. Из своего кабинета он слышал смех, опереточную музыку и грузинские песни. Раздавалось громкое пьяное пение. В квартире танцевали. Благовещенскому казалось, что это веселье никогда не кончится.

51. «Темные силы» и безумные шоферы

Владимир Пуришкевич назвал это «министерской чехардой». С июня по ноябрь 1915 года уйти пришлось восьми министрам и ключевым фигурам в армии и Церкви. Уволены были Маклаков, Сухомлинов, Саблер, Щегловитов, великий князь Николай Николаевич, Самарин, Щербатов и Кривошеин (Главноуправляющий землеустройством и земледелием). Смена министров продолжалась в последние месяцы режима. К моменту отречения Николая в марте 1917 года в России сменилось четыре премьера, пять министров внутренних дел и четыре министра сельского хозяйства. Бесконечная чехарда не имела никакого смысла. Министров назначали, увольняли и переставляли без явной логики или резона. Более того, многие из этих людей не обладали ни нужными для такой работы качествами, ни квалификацией^1.

«Министры летели, как осенние листья с дерев, по манию Распутина, – писала Зинаида Гиппиус. – По его же манию назначались новые»2. Все были уверены, что министерская чехарда происходит по желанию одного человека. А как еще это можно объяснить? Кто, если не Распутин, может осуществить такие перестановки? Глобачев писал, что каждый новый министр знал, что первая его обязанность – определить отношение к Распутину. Друг он ему или враг? Этот выбор следовало сделать всем – нейтральным остаться было нельзя^3. Здравый смысл подсказывал, что удержаться на должности долго могут только друзья Распутина. Министерская чехарда происходила у ног Распутина, и к осени 1915 года большинство русских было уверено, что именно Распутин и есть настоящий царь. В действительности же Распутин практически не играл никакой роли в министерских перестановках. Все это было результатом разрушения политико-бюрократической машины царской России, которая в условиях войны рушилась с еще большей скоростью^4.

Распутин не назначал и не увольнял министров, но это не означало, что у него не было мнения по этому вопросу. Он имел свое мнение и не скрывал его. В начале мая 1915 года Распутин встретился с министром финансов Петром Барком, беседовал с ним два часа и вышел полностью удовлетворенным^5. Но через несколько месяцев Распутин попытался добиться его увольнения и назначения на его пост графа Владимира Татищева, богатого дворянина, министерского чиновника, председателя правления Соединенного банка в Москве. Татищев также возглавлял общество «Богатырь» по производству и торговле резиновыми изделиями. Общество это было создано в Москве в 1910 году с использованием капиталов банка Татищева. Среди акционеров «Богатыря» были императрица, бывший премьер и министр финансов Коковцов и Распутин. Благодаря таким связям «Богатырь» получал множество заказов на поставки для императорского двора в 1912 году. Звание «поставщика императорского двора» давало компании большие преимущества на рынке^6. Князь Андроников той осенью тоже пытался сместить Барка. В письмах к премьеру Горемыкину и графу Фредериксу он намекал на сомнительные финансовые сделки Барка и называл его «помесью германского колониалиста и еврея». (В глазах Андроникова величайшим грехом была принадлежность к еврейскому народу^7.) Мы не знаем, были ли действия Распутина и Андроникова скоординированы, или они действовали по отдельности.

26 ноября 1915 года Александра написала Николаю о том, что можно заменить Барка Татищевым, который искренне предан Николаю, любит Распутина и не одобряет действия московского дворянства. Татищев говорил Вырубовой, что Барк совершил много ошибок, и он был бы рад помочь ему советом. «Наш Друг говорит, что Татищеву можно доверять, – он богат и хорошо знаком с банковским миром. Было бы хорошо, если бы ты повидал его и выслушал его мнение. Она говорит, что он очень симпатичен». Александра писала Николаю, что хотела бы их познакомить^8. Но советы Распутина и Андроникова остались без внимания: Барк оставался на своем посту до конца февраля 1917 года.

Проигнорированы были и другие советы Распутина относительно назначений министров. В январе 1916 года он предложил на пост военного министра генерала Николая Иванова, а в ноябре – некоего Валуева (начальника русских железных дорог в северо-западном регионе) на должность министра транспорта. Люди эти не были утверждены, а Николай вел себя так, словно никогда не слышал этих имен – таким был его обычный пассивно-агрессивный способ сказать Александре и Распутину «нет». Следует вспомнить, что в июне 1915 года Распутин был против назначения Самарина, но Николай настоял на своем выборе. И таких случаев можно припомнить множество^9.

Переписка Александры и Николая является лучшим свидетельством политической роли Распутина в последние два года его жизни. Судя по этим письмам, Распутин активно участвовал в разных делах, он постоянно давал советы и порой настаивал на их исполнении. В конце августа 1915 года он предложил освободить заключенных, отбывающих срок за незначительные преступления, и отправить их на фронт. Эта идея была реализована только в феврале. 19 ноября Александра написала Николаю, что Распутина беспокоят разговоры об отправке войск в Румынию. Ему кажется, что, если численность войск будет недостаточной, они попадут в ловушку. Не будучи уверенным в том, что Александра передаст его слова Николаю, он сам послал царю телеграмму. 28 ноября Александра передала Николаю слова Распутина о том, что русским войскам нужно немедленно атаковать немцев под Ригой, поскольку в прошлом месяце их продвижение на этом участке удалось остановить. Александра изо всех сил старалась убедить царя в правильности предложения Распутина: «Он говорит, что именно теперь это самое важное, и настоятельно просит тебя, чтоб ты приказал нашим наступать. Он говорит, что мы можем и должны это сделать, и просил меня немедленно тебе об этом написать». Особо примечательным этот совет делает то, что он продиктован «ночным видением» Распутина. Получается, что военная стратегия России находилась под влиянием снов Распутина. Распутин говорил о своих идеях не только Николаю. Он писал начальнику штаба генералу Михаилу Алексееву. Ни Николай, ни Алексеев на его письма не реагировали: русские армии не пошли в наступление под Ригой, и город оставался в составе России до падения монархии.

Распутина часто беспокоило ведение войны, но он оставался оптимистом. В ноябре он говорил Александре, что война закончится через несколько месяцев, и с энтузиазмом рассказывал о том, как русские войска войдут в Константинополь^10. Когда 18 октября Николай объявил войну Болгарии, Распутин принял его решение всем сердцем: «Сила могущества исходит из сердца твоего, покров Матери Божией помогает тебе и невидимым покровом помогает всей армии твоей […] С нами Бог – никого не страшно»11. 22 октября он встречался с Александрой и Вырубовой. Им он сказал, что исход войны волнует его меньше, но ему был ужасный сон – и два часа Распутин рассказывал о своем видении. Александра сообщила о его тревоге Николаю: «Ты должен приказать, чтобы непременно пропускали вагоны с мукой, маслом и сахаром. Ему ночью было вроде видения, – все города, железные дороги и т. д. – трудно передать его рассказ, но он говорит, что это все очень серьезно, – и тогда не будет забастовок. […] Он хочет, чтобы я обо всем этом поговорила с тобою очень серьезно, даже строго […]».

Распутин говорил Александре, что в течение трех дней следует пропускать только те поезда, которые перевозят муку, масло и сахар^12. Русский народ голодал, и Распутин, который жил среди народа и своими глазами видел происходящее в стране, прекрасно знал, о чем говорил. Его совет был совершенно правильным – но, к сожалению, к нему не прислушались. Жизнь в стране становилась все тяжелее. Высокие заработки рабочих съедала инфляция. Неквалифицированным работникам приходилось работать сверхурочно. Женщины и дети часто работали по ночам, потребительских товаров не хватало, арендная плата росла, огромные очереди выстраивались за топливом. Крестьяне устремлялись в города на военные заводы, из-за чего в рабочих кварталах возникала ужасная скученность. Условия жизни были чудовищными.

Распутин справедливо беспокоился из-за продовольственного кризиса и других проблем, с которыми сталкивались простые русские люди. Но он был совершенно слеп, говоря о неминуемом поражении великих держав. Удивительно, что он говорил об этом даже осенью 1915 года. Под натиском великих держав русские армии отступали вплоть до сентября. Россия лишилась всех завоеваний прошлого года (Галиция и Буковина) и была вытеснена из Польши, Литвы и значительной части Белоруссии. Во время так называемого великого отступления 1915 года Россия потеряла около миллиона человек убитыми и ранеными, и еще миллион оказался в плену. За три года войны Россия потеряла почти семи миллионов человек – убитыми, ранеными и пленными. Это была почти половина тех 15 миллионов, что служили в русской армии. У таких огромных потерь было множество причин – плохая боевая подготовка и логистика, некомпетентность командования, недостаток боеприпасов и оружия, провалы в организации транспортной сети. Положение было настолько тяжелым, что в 1915 году каждый четвертый солдат отправлялся на фронт без оружия – получить оружие можно было только у убитых товарищей. Кроме того, западные территории империи захлестнул поток беженцев. К концу года количество беженцев достигло трех миллионов человек^13.

На тайном совещании совета министров в июле 1915 года министр сельского хозяйства Александр Кривошеин говорил, что страна переживает период «бесконечных отступлений и непостижимых поражений». Непостижимых… Кривошеин слишком хорошо знал реальное положение дел в России, чтобы не понимать, почему страна терпит одно поражение за другим. Это не было загадкой ни для кого из министров, и все же он стенал: «Почему несчастная Россия обречена переживать такую трагедию?»14

Тот же вопрос задавала себе вся страна. Что происходит с Россией? И первая мысль, которая приходила в голову практически всем, была проста – предательство! Честный ответ требовал глубокого анализа самой сути проблем царского режима – неэффективность, коррупция, неразвитость и устаревшая политическая система блокировала все усилия образованных классов по созданию гражданского общества, способного выстоять в войне. Русским было гораздо проще видеть себя жертвами предательского удара в спину, преданными и проданными. Как точно заметил один историк, «предательство было главным и самым убедительным оправданием для всего».

Русские были убеждены в том, что они стали жертвами колоссального заговора. В сложившейся ситуации были виновны некие тайные фигуры, о которых никто не знал: темные силы. Разные люди понимали под «темными силами» разное: евреев, немцев, масонов, Александру, Распутина, придворную камарилью. Но все были твердо уверены, что именно эти «темные силы» и есть истинные хозяева России^15. Одержимость «темными силами» во время войны достигла своего пика, но зародилась она гораздо раньше. В июле 1914 года Митрофан Лодыженский опубликовал роман «Темная сила» – часть своей «Мистической трилогии». В этой книге он исследовал темную сторону человеческого существования – от страсти и извращений до оккультизма и Антихриста. Лодыженский был дворянином, он учился в Санкт-Петербурге, сделал успешную карьеру на гражданской службе в провинции. Но в то же время он был теософом, увлекался различными мистическими учениями и традициями. Он разделял увлеченность своего поколения оккультизмом, тайным знанием и тайными силами истории^16. Очень важно понять «дух времени» России на рубеже веков. Только так можно понять, почему множество русских, особенно хорошо образованных интеллектуалов, оказалось столь восприимчивым к массовой истерии, связанной с «темными силами», захватившими Россию в последние годы правления династии Романовых.

Страх перед «темными силами» питал антисемитизм и германофобию, всплеск которых пришелся на 1915 год. И власть сыграла в этом важную роль. Военное командование не приняло на себя ответственность за поражения России, утверждая, что во всем виноваты предатели и шпионы. Правительство обрушилось на этнических немцев в Российской империи, назвав их злодейской «пятой колонной», атакующей Россию изнутри. Министры не принимали на себя никакой ответственности за ухудшение положения дел в стране. Режим стремился использовать антигерманские настроения для объединения народа вокруг престола и поддержки войны, но это вело лишь к тому, что многие начинали считать, что государство недостаточно активно борется с внутренними врагами. Масла в огонь подливала пресса. Журналисты писали статьи, которые должны были показать населению преступную некомпетентность правительства. Неожиданным последствием подобных маневров стало ослабление веры в монархию, распространение цинизма и паранойи. Практически все русские уверились в том, что предательство укоренилось в среде имперской элиты, и страна продана врагам^17.

В феврале 1915 года был арестован полковник Сергей Мясоедов, протеже военного министра Владимира Сухомлинова. Его обвинили в предательстве и казнили как шпиона. Расследование продолжалось всего несколько дней. Мясоедова подозревали и ранее, хотя все доказательства его вины были, мягко говоря, шаткими. Сухомлинов пытался защитить Мясоедова, но к началу 1915 года, когда разгорелись скандалы, связанные с отсутствием снарядов и военными поражениями, требования крови предателей стали слишком сильны. Среди тех, кто торжествовал при известии о казни Мясоедова, был Александр Гучков. Гучков уже не раз называл Мясоедова шпионом, теперь же он чувствовал себя отмщенным и принимал поздравления – но при этом Гучкову было прекрасно известно, что обвинения были беспочвенными, и казнен был невиновный. Для политика это не имело значения. Важно было подорвать существующий режим, и жизнь какого-то офицера была всего лишь разменной монетой. Но дело Мясоедова не успокоило общественность. Охота на предателей развернулась с новой силой. Охранка стала обыскивать квартиры всех, кто был связан с Мясоедовым, в разных городах России. К концу апреля было арестовано тридцать человек. Нескольких приговорили к каторжным работам, а четверых повесили. Все казненные, скорее всего, были совершенно невиновны^18. Следующей весной по обвинению в предательстве арестовали самого Сухомлинова. В 1915 году Брюс Локхарт записал в дневнике анекдот, ходивший в то время по Москве: «Цесаревич плачет. Няня спрашивает: “Почему ты плачешь, малыш?” «Когда бьют наших солдат, плачет папа. Когда бьют немцев, плачет мама. Когда же мне плакать?»19 Многие русские считали, что императрица действует в интересах своих немецких соотечественников.

В мае 1915 года в Москве вспыхнули антигерманские волнения. Под крики «Бей немцев!» толпы громили магазины, фабрики и частные дома. Семидесятидвухлетнюю женщину забили до смерти в ее квартире за немецкую фамилию. Покончив с ней, убийцы вытащили на улицу двух других женщин и утопили их в соседнем канале. Толпы швыряли камни в экипаж великой княгини Эллы, немки по рождению. Князь Феликс Юсупов-старший, отец будущего убийцы Распутина, занимал пост военного губернатора Москвы. Он явно сочувствовал бунтовщикам и не спешил наводить порядок с помощью войск. Когда все кончилось, оказалось, что убито более пятнадцати человек и сожжено несколько сотен фабрик, магазинов и домов. Из Москвы антигерманские настроения распространились и на другие города. Людей с немецкими и просто иностранными фамилиями стали увольнять из государственных учреждений, частных фирм, даже из оркестров и театров. Государство поддерживало эти действия: насильственно перемещены были более миллиона российских граждан немецкого происхождения, а также евреи и мусульмане. Их собственность была национализирована и передана в руки так называемых «привилегированных групп»20.

Все были твердо уверены, что в центре «темных сил» стоит Распутин. «Царь, умоляю тебя: распусти непокорную Думу, заключи мир с Вильгельмом, и будешь править спокойно». Это фальшивое письмо, написанное якобы Распутиным, распространялось по всей России^21. Полковник Александр Резанов, который входил в комиссию по расследованию шпионажа, утверждал, что Распутин часто говорил: «Довольно уже проливать кровь-то. Теперь ужо немец не опасен: он ужо ослаб»22. Неудивительно, что великие державы очень серьезно относились к подобным слухам. 29 июня 1915 года газета Wiener Allgemeine Zeitung опубликовала статью, в которой говорилось, что «мужик Распутин» является сторонником мира и делает все, что в его силах, чтобы убедить правительство принять его сторону. Николай не осмеливается действовать против Распутина, потому что верит пророчеству старца о том, что династии Романовых придет конец, как только что-то случится с ним. В следующем месяце News Wiener Journal сообщал, что, по данным из достоверных источников, Николай и руководство министерства иностранных дел считают, что союзники вынуждают Россию нести слишком тяжкий груз войны и подумывают о заключении сепаратного мира^23.

Множество документов из политического архива германского министерства иностранных дел в Берлине показывает, как нравилась правительству позиция Распутина по вопросам войны и его влияние на царя. В начале сентября 1915 года в Женеве немецкий чиновник Айнзидель встретился с неким «русским стариком», путешествовавшим по Швейцарии. Неизвестный источник, который утверждал, что имеет тесные контакты при русском дворе, сказал Айнзиделю, что Николай все более обижен на английское правительство, и к продолжению войны его подталкивает только личная дружба с кузеном, королем Георгом V. «Царь отчаянно желает мира, – сказал старик своему германскому знакомцу. – Он готов даже смириться с потерей Польши и Курляндии […]». Он посоветовал, чтобы граф Эйленбург написал своему старому другу графу Фредериксу и, не говоря о заключении мира, сказал ему, что германский кайзер не питает враждебности по отношению к царю, как царь, очевидно, думает. Шифровку Айнзиделя передали министру иностранных дел Готлибу фон Ягову, а затем – кайзеру Вильгельму. Кайзеру идея понравилась, но в архиве не сохранилось документов касательно дальнейшего ее развития^24.

Еще один отчет о ситуации в России был представлен в сентябре. По-видимому, его автором был тот же Айнзидель, имевший новые беседы с «русским стариком». В нем говорилось, что «партия мира» в России вновь поднимает голову, и теперь уже даже царь пытается найти способ заключить мир. В Петрограде ходят слухи о том, что царь готов отказаться от трона и стать регентом, что позволит заключить мир, не компрометируя Николая перед союзниками. «Распутин изо всех сил продвигает это иезуитское предложение», – писал Айнзидель. Русский старик направляется домой, где собирается собрать вместе депутатов Думы и представителей «придворной партии» (т. е. барона Фредерикса, российского посла в Великобритании графа Александра Бенкендорфа, Александру, Распутина) и убедить их в необходимости срочных действий по заключению сеапартного мира^25.

Судя по переписке Распутина с их величествами, он никогда не предлагал сепаратного мира. Он прекрасно понимал, какие материальные и человеческие потери несет война, но с момента ее начала он постоянно ее поддерживал. В сентябре 1915 года Александра писала Николаю: «Бог мой, какие потери, сердце кровью обливается! Но наш Друг говорит, что они – светильники, горящие перед Престолом Господа Бога, а это восхитительно!» 26 Но департамент полиции смотрел на ситуацию иначе. В феврале 1915 года полиция сообщала, что немцы, имеющие связи с русским двором, объединились с Распутиным с тем, чтобы убедить правые силы в Думе признать необходимость окончания войны. Среди депутатов, сотрудничавших с Распутиным и немцами, был, как утверждали полицейские источники, сам Владимир Пуришкевич. Члены этой группы планировали создать некую новую политическую организацию, члены которой пропагандировали бы необходимость заключения мира среди раненых офицеров в военных госпиталях, а затем – среди солдат в действующей армии^27.

Связь Распутина с одним из своих убийц неправдоподобна. Скорее всего, ее не существовало вовсе. Распутин и Пуришкевич к 1915 году стали заклятыми врагами, а вовсе не друзьями. Поразительно само предположение о том, что Распутин мог сотрудничать с членами Думы. Четвертая Дума работала с ноября 1912 по октябрь 1917 года. В 1915 году ее возглавлял Михаил Родзянко, который с конца 1914 года был на ножах с николаевским правительством из-за его роли в мобилизации и направлении усилий нации по борьбе с врагом. Николай никогда не доверял Думе. Он жалел, что согласился на ее создание. Царь пытался держать Думу на расстоянии вытянутой руки и ограничивать ее полномочия. Он постоянно отвергал искренние попытки депутатов быть полезными в управлении страной. Война шла, и отношения между престолом и Думой с каждым днем становились все хуже^28.

Отношение Распутина к Думе было сложным и неровным. Так, например, в июне 1915 года он сказал Александре, что выступает против плана Думы вновь собраться в августе. Распутин считал, что это лишь усугубит проблемы России. Он говорил Николаю, что если уж Дума должна собраться, то следует оттягивать ее открытие максимально долго^29. Николай снова не обратил внимания на слова Распутина. На новую сессию Дума собралась в середине июля. В следующем месяце все депутаты, за исключением крайне правых и крайне левых, объединились в Прогрессивный блок. Такой союз родился из страданий Великого отступления и растущей одержимости «темными силами». Блок объявил о своей готовности сотрудничать с правительством, если Николай назначит министрами тех, кто пользуется истинной поддержкой народа. Прогрессивный блок объединяла мысль о том, что победить в войне можно, только если престол будет сотрудничать с Думой и мобилизует продуктивные усилия общества посредством нового правительства, которое вселит уверенность во всех россиян.

Но Николай отверг блок и его скромную программу сотрудничества. Правительство и Дума продолжали сражаться. Родзянко сообщил министру юстиции Александру Хвостову, дяде Алексея Хвостова, что, если Дума будет распущена раньше времени, некоторые депутаты готовы начать расследование относительно Распутина. И единственный способ остановить их – начать собственное уголовное расследование, арестовать и осудить Распутина. Впрочем, премьер Горемыкин был уверен, что Родзянко блефует, и Дума никогда на такое не пойдет^30. Надо сказать, что угрозы Думы были направлены в первую очередь против Горемыкина, этой «старой нафталиновой шубы», как называла его княгиня Юсупова. Основным требованием блока была его отставка, поэтому он убедил Николая 16 сентября объявить перерыв в работе Думы^31.

Депутат от кадетской партии Василий Маклаков, выведенный из себя положением в стране, 10 октября выступил в «Московских ведомостях» с провокационной статьей «Трагическое положение». Он просил читателей представить такую ситуацию: они катят вниз в автомобиле по крутой, опасной дороге. Машину ведет безумный шофер, который отказывается уступить руль или прислушаться к советам пассажиров, умеющих водить машину. Пассажиры недоумевают: почему он так себя ведет? Что им делать? Следует ли перехватить руль? Или это приведет к катастрофе, в которой погибнут все, в том числе и мать пассажира, которая едет вместе с ними? Шофер только смеется, насмехается над их нерешительностью. Он твердо уверен, что они не посмеют действовать. Аллегория Маклакова была совершенно понятна: безумный шофер – это Николай, мать пассажира – Россия, а пассажиры – это просвещенные, образованные силы российского общества, воплощением которых является Прогрессивный блок^32.

Горемыкин продолжал возражать против созыва Думы на осеннюю сессию^33. Но к этому времени Распутин уже изменил мнение. Через Александру он пытался убедить Николая, что Думе нужно позволить собраться в ноябре, даже если это породит проблемы для Горемыкина. В защиту своей позиции он сказал: «Когда русский мужик кричит, значит, он не задумывает ничего плохого, но когда он молчит, когда у него что-то на уме, то берегись!»34 Александра не понимала, что делать. 28 ноября она писала Николаю, что Думе нечего делать. «Если же они будут заседать без дела, то начнут разговоры про Варнаву и нашего Друга, будут вмешиваться в правительственные дела, на что не имеют права […]». Александра добавляла, что она бы сначала обсудила все с Распутиным и спросила бы, «благословит ли Он». Но, прежде чем отправить письмо, Александра узнала от Вырубовой, что Распутин очень опечален попытками Горемыкина блокировать работу Думы. Теперь Распутин считал, что Думу следует созвать, пусть даже и на короткое время, и Николаю следует выступить перед депутатами без предварительного объявления, что произведет благотворное действие. Распутин также сказал Вырубовой, что Алексей Хвостов и Степан Белецкий сообщили ему, что его имя затрагиваться не будет. Это было важнее всего. Распутин чувствовал, что правительство и Дума готовы работать вместе, и царь должен был продемонстрировать им свою уверенность. Обо всем этом Александра и написала Николаю.

Николай снова принял сторону Горемыкина и не стал прислушиваться к советам жены и Распутина. Александра писала Николаю, что Распутин «почитает старика» и понимает, что созыв Думы означает отставку Горемыкина, но, несмотря на теплые чувства по отношению к нему, Распутин считает, что его время прошло и ему нужно уйти. Но сначала он просил, чтобы царь подождал и повременил с отставкой Горемыкина, пока Распутин не найдет ему достойного преемника^35. Горемыкин оставался на своем посту до 2 февраля 1916 года, хотя мы не можем сказать, было ли это связано с влиянием Распутина. Дума была созвана вновь лишь 22 февраля 1916 года. К тому времени Прогрессивный блок отказался от поддержки правительства и превратился в абсолютную оппозицию. Николай не послушался совета Распутина, чем нанес непоправимый ущерб отношениям престола с Думой. Нам остается только гадать, что произошло бы, послушайся император Распутина и прими он предложение Прогрессивного блока о сотрудничестве.

52. Еще одно чудо

Днем 16 декабря император и Алексей выехали из Ставки на поезде инспектировать войска. Цесаревич был болен – он простудился, и у него начался сильный кашель и насморк. Вскоре открылось носовое кровотечение. Императорский хирург Сергей Федоров счел состояние мальчика серьезным. Вечером он посоветовал императору вернуться в Ставку. Отправили телеграмму Александре, чтобы она приехала. На следующее утро императорский поезд вернулся в Могилев. Алексей страшно ослабел, поднялась температура. В 10.35 Александра прислала телеграмму, чтобы врачи попытались прижечь рану в носу мальчика, как в таких случаях рекомендовал доктор Поляков. Но при этом она писала Николаю, что не тревожится, потому что наш «Друг говорит, что все это от усталости и скоро пройдет»1.

Но состояние Алексея ухудшалось. По совету Федорова было решено вернуться в Царское Село. В дороге Алексей вроде бы ожил, но лишь ненадолго. Кровотечение продолжалось, и температура повышалась. Мальчик быстро терял силы. Поезд приходилось несколько раз останавливать, чтобы врач мог поменять тампоны в ноздрях. Ночью Алексей дважды терял сознание. Те, кто был рядом с ним, опасались, что он может умереть. Николай дал Александре телеграмму, чтобы на вокзале их никто не встречал.

Поезд прибыл в Царское Село в 11 утра 18 декабря. Александра уже ждала. Николай сказал, что Алексею лучше, и кровотечение прекратилось. Она повернулась к наставнику мальчика Пьеру Жильяру и спросила, когда это случилось. Он ответил, что в 6.20 утра. «Я знала это», – сказала императрица. Именно в это время Распутин прислал ей телеграмму: «Бог поможет, будет здоров». Алексея осторожно перенесли из поезда в Александровский дворец. От движения рана в носу мальчика снова открылась, и началось кровотечение. Врачи прижгли рану, но безуспешно. Кровотечение продолжалось. Теперь уже Александра была вне себя от беспокойства^2.

В воспоминаниях Вырубова пишет, что в тот день, когда Алексей вернулся из Ставки, она тоже была во дворце. Она видела, как врачи беспомощно суетились вокруг мальчика. Александра стояла на коленях у постели сына, не зная, что еще сделать. Вернувшись домой, Вырубова получила записку от императрицы с просьбой сразу же вызвать Распутина. Он тут же приехал. Николай и Александра проводили его к мальчику. Он подошел к постели и перекрестил цесаревича, а потом сказал, что причин для волнений нет, ничего серьезного, Алексей поправится. С этими словами он повернулся и вышел. Вскоре кровотечение остановилось, как это было в Спале три года назад. И врачи снова не смогли объяснить, что произошло. Алексей почувствовал себя настолько хорошо, что Николай, как пишет Вырубова, смог на следующий день вернуться в Ставку^3.

Однако оказалось, что воспоминаниям Вырубовой доверять нельзя. Николай выехал в Ставку только 25 декабря, через неделю после приезда в Царское Село. Кроме того, похоже, что Распутин не приезжал во дворец 5 декабря – в критический день возвращения цесаревича. К Алексею он приехал лишь на следующий день. В дневнике Николай записал, что 19 декабря вся семья собралась за завтраком, а потом они навестили Алексея. Он чувствовал себя лучше, температура спала, и, самое главное, «кровотечение прекратилось после второго прижигания». Распутин приехал гораздо позже, уже после обеда. И вот тогда он пришел навестить Алексея^4. Белецкий сказал Комиссии, что Распутин не приехал 5 декабря, когда его вызывали, а ждал следующего дня^5. Не помогают выяснить истину и полицейские донесения, поскольку, судя по ним, Распутин посещал дворец только 11, 26 и 29 декабря.

Однако сохранилась перехваченная полицией телеграмма Распутина императору, отправленная 19 декабря в 1.20 ночи: «Чтимый твой день прославлен творениями чудес, многотерпением пример с великого чудотворца – Он нас утешит и с нами вовек. Некого страшиться»6. 6 декабря был день именин императора, и Распутин отправил ему поздравление. В жизни Алексея вновь произошло чудо – он вновь спасся от, казалось бы, неминуемой смерти. Для Распутина это было чудо, сотворенное Богом, а не врачами. Неясно, как оценивал выздоровление сына Николай, но Александре этот случай в очередной раз доказал безграничную силу Друга.

Часть шестая

Последний год. 1916

53. Революция в воздухе

«Я вернулась в 1916 году, – писала принцесса Люсьен Мюрат после трехлетнего отсутствия в России, – и оказалось, что мужик процветает. Все думают только о Распутине, он занимает все мысли. В поездах, в трамваях, в Думе, на улицах, у великих князей – повсюду, как рефрен, бесконечно повторяют имя этого человека, и на него, этого козла отпущения, взваливают все промахи прогнившего режима»1.

Французский дипломат, прибывший в Россию в январе 1916 года, писал то же самое. Он заметил, что каждый разговор «всегда обязательно возвращается к Распутину». Свой доклад он закончил пророческими словами «La revolution est dans l’air» («Революция витает в воздухе^2).

Все русские не просто говорили о Распутине – они говорили о нем ужасные вещи. В начале января московская охранка выяснила, что несколько газетных редакторов распространяли по почте грязный пасквиль на Распутина, размноженный на гектографе под названием «Досуг в лазарете: Кто правит Россией»:

Матрос говорит солдату:

Брат, что бы ты ни сказал,

Россией сегодня правит член.

Член назначает министров,

Член делает политику,

Он назначает архиепископов

И раздает медали и посты.

Член командует армией,

Он управляет кораблями,

Продал нашу родину жидам,

Член повысил все цены,

Теперь член силен и всемогущ, богат талантами.

Конечно, это не обычный член,

Говорят, он длиной четырнадцать дюймов. […]

И член весьма занят.

Крестьянкам нравился член

И горожанкам тоже,

Когда его испробовали купчихи,

То рассказали о нем и благородным дамам.

И член святого обрел такую власть,

Что смог стать фельдмаршалом.

И скоро он добрался до царского дворца,

Где трахнул всех фрейлин,

И юную царскую дочь,

Но больше всего член трахал царицу. […]

Авторы, которые называли себя «Забытыми», обращались к читателям с просьбой скопировать их слова и распространить по всей России^3.

Член Распутина фигурировал и в других сатирических произведениях. В начале 1916 года среди офицеров большой популярностью пользовалась иностранная карикатура, на которой с одной стороны Вильгельм мерил метром немецкое орудие, а с другой Николай, стоя на коленях, измерял аршином могучий пенис Распутина. Весной немцы разбросали с цеппелинов листовки с этой карикатурой над линией фронта. К тому времени русские офицеры уже открыто делились этими листовками друг с другом и, не боясь, смеялись над ними^4. Большой популярностью пользовалась также карикатура с пенисом Распутина и подписью «Руль, который правит Россией»5. Солдаты говорили, что именно большой член и обеспечил Распутину место при дворе. Говорили, что во всем виновата вдовствующая императрица, которая говорила, что «ей нужен большой член»6. Некоторые солдаты считали совершенно нормальным, что Распутин спит с императрицей. Солдат-крестьянин по фамилии Ларкин объяснил это так: «Говорят, что способный был мужик до баб, а царица, вестимо, тоже баба, чай, и ей надо, муж-то на фронте. Ведь и наши бабы в деревне, смотри, как балуются с австрийцами»7.

В январе пошел слух, что Распутин был назначен царским лампадником, возжигателем лампад перед иконами в Федоровском соборе в Царском Селе. Никого не волновало, что подобной должности нет. Очень уж эта идея совпадала с представлением народа о том, что Распутин постоянно находится при царской семье. Некоторые утверждали, что, получив такую должность, он получил свободный доступ во дворец и, следовательно, к императрице. Депутат Василий Маклаков, автор «Трагического положения», упомянул об этом в выступлении перед Думой. Он сказал, что не знает, справедливы ли слухи, или они являются всего лишь шуткой. Из зала раздался голос: «Правда!»8 Александра упомянула об этом слухе и о стоящих за ним мрачных предположениях в письме к Николаю 20 января. Слухи она называла «идиотски-глупыми» и писала, что посмеялась над ними, как любой «разумный человек». Тем не менее она писала, что хотя и очень хочет видеть Распутина, не будет вызывать его, пока Николай в отъезде, «так как люди очень злоязычны»9.

Александра даже не представляла, насколько люди злоязычны. В том же месяце в столице пошли слухи о том, что некоторые правые политики обсуждают исторические прецеденты царского развода. Говорили, что Александра согласилась на развод, но потом взяла свое слово назад, когда узнала, что ей придется уйти в монастырь. По слухам, Николай пришел от этого в настоящую ярость. Повсюду открыто говорили о том, что настало время отправить царицу в монастырь. Даже Валентина Чеботарева, которая знала императрицу по работе в дворцовом госпитале и относилась к ней с глубоким уважением, считала, что это будет правильно: «А ведь какой был бы красивый жест – уйти в монастырь, – писала она в дневнике 9 февраля. – Сразу бы все обвинения в германофильстве отпали, замолкли бы все некрасивые толки о Григории, и, может быть, и дети, и самый трон были бы спасены от большой опасности»10. Ходили слухи о том, что сослать нужно Николая, а не Александру, а она может стать регентом и править с Распутиным^11. Простой народ начал говорить, что Николай уже ушел в монастырь и «дал Гришке запись на царство»12.

Все считали, что Распутин проводит во дворце каждый день, но агенты полиции, следившие за ним, в первые три месяца года отметили лишь восемь посещений, а с апреля до начала октября Распутин побывал в Царском Селе всего шесть раз^13. Вырубова же часто бывала в квартире Распутина на Гороховой в январе и начале февраля. Судя по всему, она служила посредницей между Распутиным и Александрой^14. В полицейских донесениях отмечено, что, в отличие от прежних времен, Распутин стал редко бывать в церквях, примерно раз в месяц, а то и реже. Большую часть времени он проводил в пьянстве и развлечениях^15.

23 января он устроил большую вечеринку в честь своих именин. Александра прислала наилучшие пожелания от всей царской семьи. «Невысказанно обрадован, – ответил ей Распутин. – Свет Божий светит над вами, не убоимся ничтожества»16. Хвостов и Белецкий на деньги из тайного фонда купили дорогие подарки не только Распутину, но и всем членам его семьи, которые приехали отметить праздник. Никто не знал, что это будет его последний день рождения. Праздник длился весь день и всю ночь, гости приходили один за другим поздравить Распутина и вручить подарки – серебряные и золотые изделия, мебель, ковры, картины, предметы искусства. Все это впоследствии Прасковьей и Дмитрием было отправлено в семейный дом в Покровское. Муня Головина была поражена количеством гостей, подарков, корзин с фруктами и пирожными. Она подарила Распутину белую шелковую рубашку, расшитую серебряной нитью. Секретарь Синода Петр Мудролюбов произнес длинный тост в честь Распутина, в котором отметил его значимость для государства – «простого человека, который принес боли и нужды народа к подножию престола».

Распутин слишком много выпил. Днем он прилег отдохнуть, а потом присоединился к гостям. Наконец осталась лишь небольшая группа близких друзей. Все пили и плясали под небольшой цыганский хор. В конце концов все перепились. Муня не любила толпу. Эти люди заставляли Распутина петь и плясать ради собственного развлечения. А он был слишком добр и прост, чтобы понять это. Кто-то из гостей заснул – в таком состоянии они не могли вернуться домой. По донесениям полиции, на следующий день появились два ревнивых мужа с револьверами. Они разыскивали своих жен. Агенты сумели задержать их, чтобы женщины успели собраться и выскользнуть через черный ход. А потом уже полиция впустила их мужей. Распутин оправдывался и обещал никогда больше не позволять замужним женщинам оставаться у него на ночь. Впрочем, он очень быстро забыл о своих обещаниях^17.

В середине февраля пошел слух, что группа офицеров во главе с графом Орловым-Давыдовым чуть было не убила Распутина после оргии в пригородном ресторане «Вилла Родэ». Распутина так избили, что он две недели провел в больнице. Другие говорили, что его убили^18. Все это было неправдой. Распутин весь февраль спокойно жил в своем доме на Гороховой. Но, возможно, именно эта история подтолкнула Пуришкевича 16 февраля распространить в Думе фотографию Распутина в окружении своих поклонниц. Под фотографией Пуришкевич написал: «Григорий Распутин в окружении великосветских б…дей»19. Его выходка пользовалась огромной популярностью.

54. Министры задумывают убийство

Уже в конце 1915 года Хвостов начал строить планы убийства Распутина. Человек, которому доверили его охрану, теперь собирался использовать свое положение. «Тройка» собиралась управлять Распутиным по своему усмотрению, но планы эти рухнули с самого начала. Деньги, которые князь Андроников должен был передавать Распутину, частенько оседали в карманах самого князя. Хвостов и Белецкий поняли, что этого человека из своих планов нужно исключить. Так «тройка» превратилась в «двойку». Белецкий и Хвостов поняли, насколько велико влияние Распутина и насколько широка сеть его связей. Им стало ясно, какими мощными способностями обладает этот человек. Они недооценивали его ранее, но теперь стало ясно, что им, как и многим до них, не удастся его нейтрализовать. Более того, Хвостов надеялся, что Распутин предложит его кандидатуру на пост премьера, но Горемыкин, к вящему неудовольствию Хвостова, продолжал занимать желанный пост. Хвостов устал от бесконечных записок Распутина в пользу разнообразных просителей. Не нравилась ему и фамильярность, с какой тот с ним обращался^1.

Но, в отличие от своих предшественников, Хвостов не собирался признавать поражение. Он был готов выложить на стол все карты. «Мне решительно все равно, – говорил он Александру Спиридовичу, – ехать ли с Гришкой в публичный дом или его с буфера под поезд сбросить…» Спиридович ушам своим не верил. «Казалось, что этот упитанный, розовый с задорными веселыми глазами толстяк был не министр, а какой-то бандит с большой дороги»2. Когда при допросе в Комиссии его спросили, были ли в его распоряжении другие средства борьбы с Распутиным, кроме убийства, Хвостов ответил: «Исключительно. Я видел, когда докладывал, как сильно его влияние. Я начал пробовать открывать глаза на него, но натолкнулся на такое противодействие, что перестал и пришел к убеждению, что единственное средство – это устранение убийством»3. Товарищ министра Белецкий был полностью согласен со своим начальником.

В декабре Хвостов и Белецкий решили отправить Распутина в паломничество в северные монастыри России. Сопровождать его должен был его знакомый, отец Мартемьян. Хвостов выдал Распутину пять тысяч рублей на эту поездку, и они с отцом Мартемьяном начали готовиться. Поначалу Распутину эта идея понравилась. Но он не знал, что Мартемьяну были даны инструкции сбросить Распутина с поезда в каком-нибудь отдаленном месте. В последнюю минуту поездка сорвалась. Возможно, Распутин изменил свои планы и отказался ехать. Позже Белецкий писал, что у него возникли подозрения – уж слишком сильно нервничали министры. А может быть, в последний момент отказался Мартемьян: священнику не пристало заниматься убийствами^4.

Убийство Распутина стало для Хвостова навязчивой идеей, и он начал искать другие варианты. Проблема заключалась в том, что Распутина слишком хорошо охраняли. За ним следили три самостоятельные группы: агенты Спиридовича – своего рода дворцовая тайная полиция, которая обеспечивала безопасность царской семьи, группа агентов министерства внутренних дел и специальная группа агентов самого Хвостова^5. Никто из этих агентов не доверял друг другу, и каждая группа действовала самостоятельно. Гиппиус отметила абсурдность охраны Распутина в своем дневнике 7 декабря 1915 года: «Хвостов, стиснув зубы, “охраняет” Гришку. Впрочем, черт их разберет, кто кого охраняет. У Гришки охрана, у Хвостова своя, хвостовские наблюдатели наблюдают за Гришкиными, Гришкины – за хвостовскими»6.

Во главе агентов Хвостова стоял полковник Михаил Комиссаров, бывший начальник жандармского отделения в Перми. Белецкий специально рекомендовал его для подобной работы за редкую искусность в «тайных заданиях». Комиссаров собрал собственную группу агентов и получил в свое распоряжение автомобиль и водителя. Официально в задачи Комиссарова входило удерживать Распутина от пьянства и охранять его от дурных влияний. В действительности же он поил Распутина при любой возможности и с удовольствием знакомил его с весьма сомнительными личностями. Он начал посещать Распутина, часто по несколько раз в день, а затем докладывал Хвостову и Белецкому обо всем, что видел. Глобачев считал Комиссарова довольно интеллигентным и способным человеком, но «большим интриганом, готовым вступить с кем угодно в сношения ради своих личных выгод»7.

Вместе с Комиссаровым Хвостов и Белецкий начали обдумывать планы убийства Распутина. Для такого человека, как Комиссаров, убийство Распутина было не менее сложным делом, чем его защита. Он был готов сделать то, чего хотели от него его начальники, если бы понял, что это будет способствовать развитию его карьеры. Однажды на даче доктора Бадмаева, снимая шкуру с копченого сига, он спокойно сказал: «Так я буду сдирать шкуру с Гришки»8. Обсуждались самые разные планы. Один заключался в том, чтобы заманить Распутина на свидание с некоей дамой, а затем удавить его в автомобиле в безлюдной части города. Потом тело можно было выбросить в полынью на Неве, откуда труп унесло бы в море. Распутина могли убить люди Комиссарова, которых можно было бы выдать за ревнивых мужей, стремящихся к мести. На одном совещании Хвостов сказал, что мог бы сам убить Распутина, и даже вытащил свой пистолет «браунинг» в доказательство серьезности своих слов.

У Белецкого зародились сомнения. Одержимость Хвостова убийством Распутина и полная его беспринципность, которая стала ему окончательно ясна, заставили его изменить мнение^9. Комиссии он заявил: «Правительство не может становиться на путь мафии»10. Белецкий прекрасно понимал тщетность убийства Распутина, поскольку ему было ясно: место Распутина быстро займут другие, и ничего не изменится. Но в тот момент он предпочитал держать свои сомнения при себе. Хвостов же начал сомневаться в преданности Белецкого их плану. Он начал встречаться с Комиссаровым наедине и однажды даже предложил ему 200 тысяч рублей из тайного фонда за самостоятельную организацию убийства. Во время одного разговора Хвостов вытащил из сейфа несколько толстых пачек банкнот и положил на стол, чтобы Комиссаров понял, что он говорит серьезно. Хвостов сказал, что ему не о чем беспокоиться, что он дает слово царского министра, что защитит Комиссарова и с ним ничего не случится. Но Комиссаров хорошо знал Хвостова и понимал, что доверять такому человеку нельзя. Обо всем он рассказал Белецкому, который, в свою очередь, передал его слова Распутину. На этом все и закончилось, поскольку Распутину не пришлось ничего делать^11.

Комиссаров и Белецкий объединили усилия и решили опередить Хвостова. Белецкий предложил отравить Распутина. Хвостову идея понравилась, и Комиссарова отправили купить какой-нибудь яд. Вскоре заговорщики встретились в кабинете Хвостова, где Комиссаров показал им приобретенные яды и рассказал, как они действуют. Одно вещество он испытал на кошке и с явным удовольствием рассказывал, как несчастное животное корчилось и извивалось перед смертью. Ядовитый порошок было решено подмешать в любимую мадеру Распутина. Хвостову идея страшно понравилась. Но он не знал, что порошок этот был совершенно безвредным. Комиссаров выдумал всю историю про кошку, а о составе и действии яда рассказал по прочитанному фармацевтическому справочнику^12. Вещество растворили в воде, а затем с помощью шприца ввели в бутылки мадеры и отправили Распутину под видом подарка от его друга, банкира Дмитрия Рубинштейна. Заговорщики стали ждать. Конечно, ничего не произошло. Хвостов почувствовал, что дело нечисто. Ему стало казаться, что Белецкий и Комиссаров его обманывают^12. Тогда Хвостов решил найти нового исполнителя для своего плана. И для этой цели он сразу же выбрал главного врага Распутина, который уже пытался его убить: Илиодора. Поскольку монах-расстрига бежал из страны, Хвостову пришлось искать посредника, которого можно было бы послать к Илиодору для организации убийства.

Борис Ржевский служил у Хвостова в Нижнем Новгороде чиновником по особым поручениям. Позже он помогал своему начальнику победить на выборах в Думу. В последнее время Ржевский стал репортером таких газет, как «Голос Москвы» и «Вечернее время». Когда Илиодора отправили во Флорищеву пустынь, Ржевский загримировался и пробрался в его келью, чтобы взять интервью. Мелкий, худой, с хитрым лицом, Борис, по словам его гражданской жены Зинаиды Ржевской (урожденной Зозулиной), был человеком, «готовым на любую авантюру»14. Глобачев называл его «неуравновешенной, истерической и совершенно беспринципной личностью»15.

Ржевский появился в Петрограде в декабре. Он работал на Красный Крест и неплохо жил: у него была роскошная квартира, автомобиль, лошади, а жена его ходила в бриллиантах и мехах^16. Он разыскал своего прежнего начальника, и Хвостов решил, что он может быть ему полезен. Он приказал Белецкому взять Ржевского на работу и выдать ему деньги на организацию журналистского клуба, где собирались бы репортеры левого толка. Белецкий поговорил с Ржевским и нашел его «крайне несимпатичным», «пустым высокомерным бахвалом», но нарушить приказ он не мог. Белецкий взял Ржевского на работу, положив ему жалованье 500 рублей в месяц. Зная, что Ржевский – человек Хвостова, Белецкий как человек опытный послал своих агентов следить за ним. Агенты сообщили Белецкому, что никакая зарплата в Красном Кресте и деньги, полученные от министерства, не позволяют вести столь роскошный образ жизни. Тогда Белецкий приказал копнуть глубже, чтобы разобраться, откуда же поступают деньги. Выяснилось, что Ржевский использует свое положение в Красном Кресте для вымогательства и рэкета^17. Теперь у Белецкого имелся компромат на Ржевского, но он решил пока его не использовать и дождаться подходящего момента.

Белецкий не знал, что у Хвостова уже есть грандиозные планы на Ржевского. Хвостов рассказал Ржевскому о своем плане убить Распутина с помощью Илиодора и спросил, готов ли он сотрудничать с ними в этом крайне важном и совершенно секретном предприятии. Ржевский согласился – за пять тысяч рублей он был готов на все^18. 8 января Ржевский с Зинаидой выехали из Петербурга в Христианию, но до отъезда Борис позаботился обеспечить себе определенное прикрытие на случай, если Хвостов попытается его обмануть. Он написал письмо, в котором подробно описал план Хвостова и то, для чего он его нанял. Письмо он оставил у друга по журналистскому клубу, инженера Владимира Гейне, с тем чтобы он в случае чего передал его императрице. Довольно предусмотрительно, но неосторожно: Гейне запаниковал и отправился с полученной информацией прямиком в полицию. (Согласно другой версии, Зинаида рассказала Гейне о заговоре после серьезной ссоры с Борисом.) Таким образом, не успели Ржевские уехать, как Белецкий уже был в курсе событий^19.

Ржевские прибыли в Христианию 12 января и поселились в отеле «Скандинавия» под именем Артемьевых. В тот же день Борис отправился к Илиодору. Он нашел его дома, где тот жил с женой и еще одной русской. Ржевский представился реальным именем, заявил, что он – личный секретарь министра внутренних дел Хвостова и отправлен в Норвегию с особым заданием. Подозрительный Илиодор потребовал подтверждений. Удовлетворившись документами, он пригласил Ржевского в дом. Илиодор спросил, что ему нужно. «Вместе мы можем исполнить великое дело, которое войдет в историю, – сказал ему Ржевский. – Меня прислал Хвостов, чтобы попросить вас убить Распутина»20.

Илиодор не знал, что и думать. Он спросил Ржевского, почему Хвостов, министр царского правительства, задумал убийство. Ржевский объяснил, что Распутин продался евреям и пытается устроить закулисный сепаратный мир с Германией. Его власть стала безграничной, и он мешает важной работе Хвостова. «Он играет министрами, как шахматными фигурами, – сказал Ржевский. – Он сделал жизнь членов правительства невыносимой». У Хвостова, по словам Ржевского, нет достаточно надежного человека для подобной работы, поэтому он обратился к Илиодору. Позже в интервью шведской газете Илиодор утверждал, что играл с Ржевским, чтобы выяснить серьезность его намерений. Он пообещал помочь, обратившись к своим людям в Царицыне. За свои услуги Илиодор хотел получить 60 тысяч рублей. Ржевский знал, что Хвостов выделил на заговор 100 тысяч. «Это мелочи», – ответил он. Илиодор достал ручку и бумагу и написал: «Согласен. Нужно 60 тысяч. Илиодор»21.

Ржевский рассказал о своем плане. Фрейлина, сотрудничающая с ними, позвонит Распутину и скажет, что он может появиться при дворе. За Распутиным приедет машина. Ржевский, одетый шофером, привезет Распутина в заранее уговоренное место в пригороде Петрограда, где верные люди его убьют. Когда Распутин будет мертв, Хвостов устроит Илиодору амнистию, и он сможет вернуться в Россию, не боясь ареста. Затем Ржевский и Илиодор обсудили организацию операции: как будут выплачены деньги, как подручные – пять человек из Царицына, нанятые Илиодором, – получат паспорта, чтобы приехать в Христианию для дальнейших инструкций. Скандинавская пресса не могла не заметить, что в рассказе Илиодора есть все элементы «настоящего детективного романа». Многие писали о том, что этот сюжет говорит о восточном соседе Норвегии: «Вся история кажется слишком безумной, чтобы быть возможной, даже в России»22.

Проведя два дня в Христиании, Борис и Зинаида уехали в Петроград, а там их уже ждал Белецкий. Он приказал пограничникам задержать пару и устроить им небольшой инцидент, когда те будут возвращаться в страну. Пограничники заставили Бориса открыть свое истинное имя, составили отчет о подстроенном инциденте и сообщили Ржевскому, что по приезде в столицу он должен немедленно явиться к Белецкому для дальнейшего допроса^23. Встревоженный Ржевский пришел в кабинет Белецкого. Товарищ министра не стал сразу же говорить о заговоре с целью убийства. Он спросил, как чиновник Красного Креста, получающий всего 500 рублей в месяц, может позволить себе жить на широкую ногу. Ржевский пытался убедить Белецкого, что тот ошибается, но Белецкий оборвал его, сказал, что ему все известно о темных делишках Ржевского, и пригрозил сослать его в Сибирь. Ржевский задрожал. Белецкий сказал, что спасти Ржевского может лишь одно: он должен написать все, что ему известно о заговоре с целью убийства Распутина, уделив особое внимание роли Хвостова^24. Теперь у Белецкого было все, чтобы держать начальника в своих руках. При удачном стечении обстоятельств он сам мог стать министром внутренних дел.

Ржевский обратился за советом к Владимиру Гейне. События развивались со страшной скоростью. 17 февраля Гейне сообщил о заговоре секретарю Распутина, Аарону Симановичу. В тот же день они вместе отправились к Распутину. Распутин ничего не сделал, но попросил, чтобы Гейне держал Симановича в курсе событий, если ему станут известны какие-то новости. На следующий день Распутин пригласил Симановича и Вырубову к себе домой. Он рассказал Вырубовой все, что ему было известно о заговоре, и вручил ей письмо к императрице с описанием всех деталей. Судя по всему, Распутин отнесся к событиям серьезно, но не был слишком уж встревожен. Поняв, что игра окончена и нужно менять курс, Хвостов обратился к Распутину и предложил ему покинуть город. Министр сказал, что ему стало известно о том, что жизнь Распутина в опасности. Распутин предупреждение проигнорировал и сохранил спокойствие. Но 6 февраля редактор «Колокола» Скворцов позвонил на Гороховую и спросил, действительно ли Распутина убили. Это по-настоящему встревожило Распутина. Матрена записала в своем дневнике: «Все в ужасном настроении, все ждут, что случится что-то ужасное». «Темная туча» сгустилась над семьей. Матрена отправилась в церковь помолиться и поставить свечку за жизнь отца. Он посматривал на всех мрачно, но отказывался трусить и сократить посещения. «Как он бесстрашен… Господи, помоги нам»25.

Распутин обратился за помощью к Вырубовой. Его письмо ей отнес Симанович. Вырубова велела Симановичу немедленно отправиться к генералу Михаилу Беляеву, помощнику военного министра Алексея Поливанова, и рассказать ему обо всем. Вечером 19 февраля Александра встретилась с Вырубовой и Беляевым, и они рассказали ей об угрозах Распутину. Александра пришла в ужас и решила, что убить Распутина хотят те самые агенты охранки, которые должны охранять его. Императрица спросила генерала, не может ли он сделать что-нибудь, но он ответил, что этот вопрос вне сферы его компетенции, и отказался^26. Ржевский в тот день вернулся в Петроград поздно ночью. Ему сообщили, что полиция уже едет к нему с обыском. Он быстро написал другое письмо Распутину, в котором рассказал все, что ему было известно о заговоре. Письмо он передал Гейне. Если Ржевского арестуют и Хвостов ему не поможет, Гейне должен будет передать письмо Распутину. Полиция не нашла никаких писем Илиодора – у Ржевского было достаточно времени, чтобы все спрятать. Но были найдены пять револьверов и расписка на 60 тысяч рублей, полученных в министерстве внутренних дел для Илиодора. Ржевского взяли под стражу^27.

Гейне и Симанович отправились к генералу Беляеву, и он заверил их, что уже занимается этим делом. Оттуда они поехали к Распутину, чтобы передать ему письмо Ржевского:

«Настоящим сообщаю, что один высокопоставленный человек заказал мне организацию убийства Г. Е. Распутина, и в настоящее время я не могу быть уверенным в том, что это злодеяние не будет исполнено.

Детали я могу сообщить только Г. Е. Распутину лично. Мой арест произошел из-за того, что организаторы убийства, видя мое неодобрение и боясь, что я раскрою все Г. Е. Распутину, исказили факты для того, чтобы сделать меня безвредным.

Борис Ржевский

7 февраля 1916

P.S. Я располагаю всеми документами, доказывающими вышеизложенное».

Несмотря на это письмо, Ржевский все еще не разуверился в своем начальнике. Он отправил телеграмму Хвостову, которую тот получил 8 февраля: «Срочно. Петроград. Министру внутренних дел. Я арестован. Порученное мне дело должно быть ликвидировано. Люди наняты. Они ждут и недовольны. Они не получили обещанных ежедневных выплат. Вышлите инструкции. Ржевский». Кто-то написал на этой телеграмме синим карандашом: «Шантаж начинается или продолжается». В этом и заключался смысл общения Ржевского с Хвостовым: если хотите, чтобы я молчал, придется заплатить, иначе я все расскажу полиции.

Хвостов пытался добраться до письма Ржевского Распутину, но было слишком поздно. Распутин уже отправил его императрице. 21 февраля из Ставки вернулся Николай, и Александра все ему рассказала так, как ей это представлялось. В тот же день император встретился с новым премьером Борисом Штюрмером (он сменил Горемыкина на этом посту в конце января), приказал ему во всем разобраться и доложить. Штюрмеру было приказано известить об угрозах Распутину Хвостову и Белецкому, чтобы они предприняли все меры к защите его жизни^28. Естественно, царь, как и Александра, даже не догадывался, кто стоит за заговором.

10 февраля примерно в час ночи агенты охранки прибыли в квартиру Симановича и потребовали, чтобы он выдал все имеющиеся у него документы касательно этого дела. Затем его арестовали по вымышленному обвинению и отвезли на допрос^29. 10(23) февраля Хвостов явился к императору и заявил о своей невиновности. Он сказал, что готов во всем разобраться. С этим Николай и уехал в Ставку^30. Распутин был в панике. 11 февраля он получил телеграмму от Илиодора: «Имею убедительные доказательства покушения высоких лиц твою жизнь. Пришли доверенное лицо»31. Предупредив Распутина, Илиодор, один из самых бесчестных людей, встречавшихся в жизни Распутина, сразу же отправил телеграмму Ржевскому об изменении ситуации с предполагаемыми убийцами: «братья говорят “да”», – писал он, намекая на согласие принять участие в заговоре, затем «братья наняты» и, наконец, «братья прибыли»32.

Это были те самые люди, которые выражали недовольство из-за невыплаты обещанных денег. О них Ржевский писал Хвостову. Петроградская охранка перехватила пять человек – четырех мужчин и одну женщину из Царицына. Все они имели связи с Илиодором. Их допросили 20 февраля. Руководителем группы был сорокадвухлетний крестьянин Романенко. В январе он договорился с остальными о том, чтобы посетить Илиодора, который приглашал их в Христианию, чтобы обсудить важное дело. Нужно было доехать до Петрограда, где некий «брат Михаил» встретит их и передаст им дальнейшие инструкции и деньги^33. В архивах нет информации о том, что случилось с помощниками Илиодора.

24 февраля Александра писала Николаю: «Вторник был очень хорош – и вдруг эта скверная история с нашим Другом. Она [Вырубова] постарается держать себя с ним как можно лучше, хотя в своем теперешнем состоянии он кричит на нее и ужасно раздражителен. Но сегодня солнце, поэтому надеюсь, что он опять стал таким, каким был всегда. Он боится уезжать, говоря, что его убьют. Ну, посмотрим, какой оборот Бог даст всему этому!»34

Зинаида Ржевская была доставлена в полицию, где ее допросили 13 и 14 февраля. Она рассказала, что Хвостов дважды предлагал ее мужу убить Распутина, и подтвердила все детали касательно их поездки в Христианию. Зинаида рассказала полиции, что Илиодор действительно организовал приезд пятерых своих сторонников из Царицына, чтобы обсудить с ними детали убийства. На первом допросе Борис сказал полиции, что Хвостов предлагал ему убить Распутина еще два года назад, в петербургском ресторане Палкина, но он отказался. Хвостов вновь обратился к нему в конце октября 1915 года, и Ржевский вновь отклонил предложение. Но Хвостов не отставал. В конце концов Ржевский согласился, но, как он сказал следователям, только для того, чтобы получить какую-то часть от предназначенных Илиодору 60 тысяч благодаря хитроумной схеме обмена валюты. Допрос был настолько интенсивным, что у Ржевского случился нервный припадок, и допрос пришлось прекратить.

На следующий день следователи вернулись. К их изумлению, Ржевский взял все свои слова назад. Никакого заговора не было, Хвостов никогда не говорил с ним об убийстве Распутина. На самом деле Хвостов послал его к Илиодору, чтобы Ржевский попытался добыть его рукопись, и двигало им искреннее желание защитить престол и Распутина. Когда его спросили об отправленном им Распутину письме с предупреждением об угрозах его жизни, он ответил, что это была ложь, и он просто пытался завоевать доверие Распутина^35. Совершенно ясно, что ночью Ржевского в камере посетил Хвостов. Достаточно было предложить ему деньги, чтобы он тут же отказался от своих показаний.

Пытаясь спастись, Хвостов придумал историю о том, что пытался не убить Распутина, но спасти его, купив опасную книгу Илиодора. С этой историей он пришел к императрице и рассказал, что заговор с целью убийства Распутина на самом деле придумали Белецкий и Ржевский, а он ни о чем не догадывался. Премьеру Штюрмеру Хвостов заявил, что Белецкий не просто хотел убить Распутина, но еще и интриговал против императора^36. Удивительно, но, когда выяснилось, что он загнан в угол, Хвостову удалось переиграть Белецкого. 26 февраля Белецкого уволили с должности товарища министра внутренних дел. Он стал сенатором с годовым жалованьем 18 тысяч рублей и был назначен губернатором Иркутска – своеобразная министерская ссылка^37. Наказание для высокопоставленного чиновника, заподозренного в попытке убийства ближайшего друга царской семьи, оказалось на удивление мягким. Но при дворе Николая это было нормой – неудивительно, что преступность расцвела в годы его правления махровым цветом. В атмосфере морального разложения даже потенциальные убийцы могли стать уважаемыми сенаторами и губернаторами.

В конце февраля Симановича выслали в Тверь на два года, а Ржевского сослали в Сибирь^38. Хвостов провел полную зачистку. Вечером 12 марта Штюрмер встретился с Распутиным и Иваном Манасевич-Мануйловым в Александро-Невской лавре. Премьер пытался уговорить Распутина уехать из города на какое-то время – ради собственной безопасности. События последнего времени вывели Распутина из себя, и он закричал: «Вот ты каков! Вот ты каков! Мне Папа и Мама приказали здесь оставаться, сами приказали, а ты меня гонишь. Ты заодно с убийцами… Не поеду, слышь, не поеду…» Распутин бегал по комнате как бешеный. «Убить меня хотите по дороге. Как тогда. Всех моих друзей арестовать хотите… Не поеду. Папа, Мама приказали остаться, и останусь. Останусь… А ты, старый, слышь – смотри, сам к весне полетишь… Я тебе, старому, покажу!»39

И тут, в момент своего триумфа, Хвостов пал. Правда о заговоре и роли в нем Хвостова дошла до Александры в первые дни марта. 15 марта она писала Николаю: «Я в отчаянии, что мы через Гр. рекомендовали тебе Хв. Мысль об этом не дает мне покоя, ты был против этого, а я сделала по их настоянию. […] Им овладел сам дьявол, нельзя это иначе назвать. […] Пока Хв. у власти и имеет деньги и полицию в своих руках, я серьезно беспокоюсь за Гр. и Аню[25]. Дорогой мой, как я устала!»40 На следующий день Хвостова отправили в отставку. Белецкий заказал в модной кондитерской торт с надписью: «Не рой другому яму!»41 Хвостов всем подряд рассказывал, что его уволили за то, что он осмелился сказать императору правду о германских шпионах, окружающих Распутина, и о том, что Распутин передает врагу секретную информацию^42. Когда слухи об этом дошли до Распутина, он сказал Александре, что таких людей нужно наказывать. Белецкого Распутин простил и никогда не упрекал его за участие в этом деле 43. Он также постарался помочь Симановичу. Когда его друга выслали, он писал Вырубовой: «Надеюсь, никому не придется страдать из-за меня»44. Комиссарова еще в январе назначили губернатором Ростова-на-Дону, но спустя шесть месяцев уволили по приказу императора. В отличие от Белецкого, пенсии он не получил, и его лишили права носить военную форму^45.

Распутин обратился за помощью к Спиридовичу. «Они все убийцы, – бормотал он, – все убийцы». Про Хвостова он говорил так: «Нехороший человек. Обманщик. Все взял, что надо было, и обманул. Совести нет. Жулик. Просто жулик. Ну и капут ему. Капут!» Спиридович пытался успокоить Распутина, твердил, что он в безопасности, что петроградская охранка никогда больше ничего подобного не допустит^46.

Увольнение Хвостова не успокоило Александру. Вырубова и ее отец стали получать анонимные угрозы. Императрица была убеждена, что это дело рук Хвостова, желающего отомстить Вырубовой за то, что она открыла Александре глаза на его преступления. Александра запретила Вырубовой посещать Распутина в городе, боясь за ее безопасность. Это привело Распутина в настоящую ярость. Но Александра стояла на своем. В письме к Николаю она писала, что Распутин тоже «предсказывает, что с ней что-то случится»47.

Белецкий подлил масла в огонь, поделившись деталями заговора со своим знакомым, Михаилом Гаккебуш-Гореловым, главным редактором «Биржевых ведомостей». Белецкий считал, что их разговор не записывают, но 6 и 7 марта он был опубликован на страницах газеты. Имя Распутина не упоминалось, но все знали, о ком идет речь. Поведение Белецкого вывело Николая из себя, и он уволил его с поста иркутского губернатора. После этого государственная карьера Белецкого закончилась, и он стал заниматься поставкой одежды для армейских офицеров низшего ранга^48. «Сенсация была полная, – писал Спиридович, – так как публике преподносился весь скандал с организацией предполагавшегося убийства как занятный бульварный роман. […] Дальше идти было некуда. Все дело Хвостова и Ко. было выброшено на улицу. Толпа ликовала»49.

«Нужен был Шерлок Холмс, чтобы докопаться до истины», – записал в дневнике Лев Тихомиров. Он не был уверен в истинности того, что прочел в прессе. Милюков утверждал, что Хвостов был уволен, потому что хотел заменить Распутина кем-то другим. Говорили, что, узнав истину, начальник департамента полиции Евгений Климович в середине февраля 1916 года ослеп и в одну ночь поседел^50. Впрочем, все произошедшее не должно было удивить Климовича. В конце 1915 года он сам говорил отцу Востокову, что Хвостов «хочет избавиться от Распутина» и, возможно, Распутин будет убит. Востоков был приятно удивлен, поскольку сам искренне на это надеялся. Вскоре после этого он говорил Сергею Мельгунову, что России необходим заговор, подобный тем, в результате которых были свергнуты Петр III и Павел I – оба царя были убиты. Мельгунов ушам своим не верил: православный священник предлагает цареубийство^51. Распутин был глубоко потрясен этим заговором. Он знал, что его обязательно убьют. «Я еще раз… вытолкал смерть… Но она придет снова… Как голодная девка, пристает…» – говорил он^52.

В середине марта Распутин уехал домой. Зинаида Ржевская, которая ехала к мужу в Сибирь, оказалась в том же поезде. Когда Бориса отправили в ссылку, Зинаида ходила к Распутину и умоляла его помочь ей. Он дал ей записку к Штюрмеру, в которой просил помочь вернуть ее мужа (довольно щедрый поступок, учитывая, что Ржевский собирался убить Распутина), но более всего ему хотелось заняться ней сексом – если, конечно, верить ее мемуарам. В поезде он вел себя отстраненно и формально, хотя и пригласил пообедать с ним в его купе. Зинаида пришла и постучала в дверь. Не слыша ответа из-за шума колес, она открыла дверь и увидела, что Распутин занимается сексом с юной княгиней Татьяной Шаховской. Они не заметили Зинаиду, она быстро закрыла дверь и удалилась^53.

Подобная встреча в поезде была маловероятна, но, как и многое, что писали о Распутине, эта история кажется чистым вымыслом. Могла ли Ржевская оказаться в одном поезде с Распутиным? Удивительно, но в российских архивах сохранилось письмо, которое доказывает, что Ржевская могла говорить правду. Тридцатилетний чиновник министерства сельского хозяйства Алексей Татищев написал матери из Сибири письмо, где рассказывал, что ехал в одном вагоне с Распутиным и с женой чиновника, которого Хвостов посылал к Илиодору. «Эта самая дама, как распорядилась судьба, оказалась одной из поклонниц Р., и она заверяет нас, что он очень милый, добрый и интеллигентный человек, хотя и использует свое положение для финансовой выгоды, – писал Татищев. – Как и, если верить ей, Аня Выр.»54. Общение Зинаиды с Распутиным на этой поездке не закончилось. Петроградская охранка зафиксировала еще две встречи в августе, в гостинице «Селект»55. Но об этих встречах она предпочла в мемуарах не рассказывать.

Провал министерского заговора с целью убийства Распутина откликнулся весной 1916 года. В середине мая Дума направила запрос премьеру и министру юстиции с требованием полного доклада по скандалу. Подобное дело давало депутатам возможность вновь вывести Распутина на первые страницы газет – и вновь нападать на престол. И недостатка в статьях не было. 28 апреля в газете «Эхо России» появилась статья «Византийская сказка на берегах Невы»:

«Дело Ржевского уже было названо романом в фельетонах. По нашему мнению, это слишком слабо сказано. Перед нашими глазами, словно в калейдоскопе, стремительно сменяли друг друга мошенники, чиновники, частные лица, авантюристы и их любовницы, инженеры и т. п. Действие переходило из одних декораций в другие с поразительной скоростью. Мы неожиданно переносились из Петрограда в Норвегию, из квартиры любовницы авантюриста на встречу с неким высокопоставленным персонажем, из правительственного кабинета в тюремную камеру. Политика превратилась в роман, а роман превратился в политику. […] Остается только содрогнуться, когда сталкиваешься с этой печальной картиной, когда думаешь обо всех колоссальных исторических задачах и трудностях, с которыми сталкивается наше правительство»56.

55. Илиодор в Америке

Был один человек, которому дело Хвостова доставило истинную радость. Сергей Мельгунов уже объявил в своем журнале «Голос прошлого» о публикации книги Илиодора. Разгоревшийся скандал еще больше подогрел интерес к этой публикации – а вместе с интересом выросли и продажи. Издатель планировал неплохо заработать на откровениях Илиодора^1. Но если Мельгунов считал, что, раз уж он купил копию рукописи, Илиодор будет спокойно сидеть и ждать публикации и все доходы достанутся издателю, то он ошибался. Илиодор прекрасно понимал, что скандал пошел ему на пользу, и он сделал все, чтобы наилучшим образом разыграть эту карту.

В начале 1916 года Илиодор начал переговоры о продаже рукописи репортеру «Русского слова». Кроме того, его книгой заинтересовались в Германии^2. Судя по отчетам русской полиции, Илиодор регулярно принимал гостей из германского рейхстага, которые предлагали за его книгу 10 тысяч рублей. Заинтересовались книгой Илиодора и американцы. 4 декабря 1915 года (по новому стилю) из Хобокена, штат Нью-Джерси, на пароходе «Оскар II» прибыла мирная экспедиция Генри Форда. Целью экспедиции было объединение пацифистов США и стран Европы, не участвующих в войне. Вместе с делегатами прибыло множество журналистов, в том числе и Герман Бернштейн. Бернштейн родился в Германии, переводил на английский язык книги Толстого и Чехова, боролся за права евреев. В конце декабря корабль прибыл в Христианию. Бернштейн встретился с Илиодором, чтобы обсудить с ним ситуацию в России и возможность приобретения его рукописи, которая казалась журналисту полезным орудием в борьбе с жестоким антисемитским царским режимом. Главный российский антисемит и американский борец за свободу и равенство для евреев быстро нашли общий язык, несмотря на то что один считал, что царь слишком уж снисходителен по отношению к евреям, а другой – что евреев в России страшно угнетают. Бернштейн предложил Илиодору восемь тысяч долларов и пообещал опубликовать книгу в Америке. Но, как вспоминает жена Илиодора, он получил отказ. Илиодор сказал, что может продать свою книгу не меньше, чем за 15 тысяч долларов, и Бернштейн уехал без книги. Но общение на этом не закончилось^3. В марте Илиодор сообщил журналисту газеты Aftenposten, что он уже продал права на свою книгу американскому издателю – этим человеком мог быть только Бернштейн^4. Примерно в то же время Илиодор общался с русскими эмигрантами в Англии и обсуждал с ними возможность печати его книги в Великобритании.

Охранка знала о действиях Бернштейна, поскольку ее агенты тоже пытались приобрести книгу. По приказу Белецкого вице-директор департамента полиции Иван Смирнов написал во все русские посольства и консульства, чтобы выяснить, кто владеет рукописью, и попытаться приобрести ее под видом заинтересованного издателя. Следовало использовать «все конспиративные методы и действовать с особой осторожностью». Особый агент Красильников из Парижа рекомендовал послать в Христианию агента, действующего под личиной французского издателя. Но, прежде чем что-то было предпринято, Смирнов 24 марта свернул кампанию, заявив, что необходимость в покупке рукописи отпала^5.

Возможно, охранка отступила, поскольку в переговоры с Илиодором вступила более мощная сила – сама императрица. 1 марта (по старому стилю) Илиодор отправил свою жену, Надежду, в Петроград. Надежда везла письма к императрице, в которых Илиодор рассказывал о визите Ржевского и о заговоре с целью убийства Распутина. Позже он утверждал, что никогда не собирался участвовать в заговоре, а просто играл с заговорщиками, чтобы в подходящий момент вывести их на чистую воду. Как всегда, он лгал, доказательством чему служит дата отъезда его жены. Надежда отправилась в Петроград через несколько недель после ареста Ржевского, когда полиции уже все было известно о заговоре^6. Илиодор сообщал императрице о том, что она и без него прекрасно знала. Тем не менее Александра была рада получить эти письма, которые показались ей «правдивыми». Она передала их Штюрмеру для дальнейшего расследования^7.

Содержание писем Илиодора неизвестно, но, судя по всему, Илиодор не только сообщал о визите Ржевского, но и предлагал императрице свою рукопись. В середине апреля в квартире Илиодора появился некий незнакомец. Он представился Романом Ивановичем Петровым и сказал, что работает на русское правительство. Он приехал в Христианию вместе с неким Сергеем Чичериным, который ожидает его в номере 345 «Гранд-отеля». На самом деле это были Ричард Перанг, подполковник жандармского корпуса, занимавшийся расследованием убийства Столыпина, и граф Борис Борх, действительный статский советник и давний помощник премьера Штюрмера. По словам Хвостова, Борх не раз предоставлял свою квартиру для тайных встреч Распутина и Штюрмера. Хвостов считал его «темной лошадкой»8. Перанг сообщил Илиодору, что императрица послала их купить рукопись и другие документы, доставить их в Россию и уничтожить. За это Илиодор получит 100 тысяч рублей и полную амнистию. Но Илиодор почуял неладное и решил, что это ловушка, чтобы заманить его в Россию. Предложение он отклонил^9. По крайней мере, так он описывал это сам. Другие источники утверждают, что это Илиодор обратился к Александре и пытался продать ей свою книгу, но она ему отказала. «Невозможно сделать белое черным, и вам никогда не очернить чистого человека», – якобы сказала она^10.

Тем не менее Илиодор не сдавался. Агент Красильников 8 июня сообщал начальнику департамента полиции Климовичу, что Илиодор уже продал американскому покупателю за 30 тысяч долларов письма «очень высокопоставленного человека» (т. е. Александры), адресованные Распутину[26]11. Вполне возможно, что именно поэтому Илиодор в июне сел на пароход «Бергенсфьорд» и отправился в Америку^12. Он прибыл в Нью-Йорк 18 июня и поселился в Бронксе. Основная его задача заключалась в том, чтобы найти издателя для своей книги. Это удалось ему довольно быстро. Он подписал контракт на пять тысяч долларов с журналом «Метрополитен», где его книга должна была печататься в нескольких выпусках начиная с октября^13. Русский посол Георгий Бахметьев приказал генеральному консулу в Нью-Йорке Михаилу Устинову и архиепископу Евдокиму связаться с Илиодором и попытаться заключить с ним сделку. Премьер Штюрмер из Петрограда выслал Бахметьеву 50 тысяч рублей на покупку рукописи и документов. Посол Бахметьев связался с британскими агентами в Нью-Йорке, чтобы организовать слежку за Илиодором и убедить редакторов «Метрополитена» не печатать его книгу. Вскоре жена Илиодора встретилась с отцом Евдокимом и сообщила, что муж ее готов продать все, но ему нужно 50 тысяч. Хотя у Бахметьева деньги были, Евдоким сказал Надежде, что это слишком много. Правительство готово предложить 25 тысяч и гарантию амнистии – но не больше. Илиодор уже готов был согласиться, но тут подоспело весьма щедрое предложение от американского издателя: 50 тысяч долларов за пять статей и рекламный лекционный тур по десяти американским городам. Кроме того, издатель обещал организовать съемку фильма и способствовать театральной постановке пьесы о жизни семьи Романовых.

В России Александра, Вырубова и фрейлина Лидия Никитина, отец которой получил от Штюрмера серьезное повышение и которая обеспечивала связь между премьером и Распутиным, продолжали обсуждать, сколько можно заплатить Илиодору. 31 августа Никитина сообщила Вырубовой, что этот вопрос следует решить в течение двадцати четырех часов. На следующий день Вырубова из Ставки прислала Никитиной телеграмму о том, что Александра решила отказаться от идеи заплатить Илиодору^14. Императрица не поддалась шантажу. 6 сентября Штюрмер телеграфировал Бахметьеву с тем, чтобы все переговоры с Илиодором были прекращены. Посол сообщил Штюрмеру, что подобный приказ неактуален, поскольку рукопись уже попала «в руки местных евреев», а именно «жида» Германа Бернштейна. Учитывая «совершенно неограниченную» свободу прессы в Америке, помешать публикации абсолютно невозможно. Когда это произойдет, единственным выходом останутся публичные опровержения слов Илиодора как «бессмысленной фальсификации и бреда»15.

Илиодор быстро прижился в Америке. Когда «Метрополитен» расторг контракт с ним, он подал на журнал в Верховный суд Нью-Йорка и выиграл дело^16. В конце декабря Илиодор созвал небольшую пресс-конференцию в Карнеги-холл. Помимо прочего, он сообщил репортеру «Нью-Йорк Таймс», что в Норвегии на него было совершено покушение – генералы Петров и Чичерин пытались заманить его в Россию, украсть рукопись и убить его. Он повторял все ту же старую ложь: он якобы был придворным священником и личным духовником Николая и Александры, а Распутин являлся истинным отцом Алексея. Но было и нечто новое. Илиодор утверждал, что находился вместе с царем в Крыму, когда был убит эрцгерцог Франц Фердинанд. Николай просил Илиодора благословить армию, и оба они надеялись, что это означает войну между Россией и Германией. Распутин же, со своей стороны, действовал за их спиной, пытаясь склонить царя к сепаратному миру с Германией. Илиодор сообщил репортерам, что обо всем этом и многом другом расскажет в своей книге. В рамках маркетинговой кампании он планировал совершить большое турне по Америке^17. В свободное от судебных исков время Илиодор развивал свою артистическую карьеру. В начале следующего года он начал консультировать и даже играть в спектакле Герберта Бренона «Падение Романовых». Премьера состоялась в бродвейском театре в конце сентября 1917 года. Илиодор получил ангажемент на две недели. Кроме того, он участвовал в спектакле Мориса Б. Блюменталя «Тирания Романовых»18. Огни рампы Форта Ли, первого Голливуда Америки, буквально ослепили Илиодора.

Книга «Безумный монах России. Илиодор. Жизнеописание, воспоминания и признания Сергея Михайловича Труфанова» была опубликована в Нью-Йорке в 1918 году. Годом ранее Мельгунов опубликовал оригинальную рукопись Илиодора в России под названием «Святой черт». Илиодор посвятил свою книгу «своему дорогому другу» Герберту Бренону, своему новому покровителю в мире шоу-бизнеса. На протяжении многих лет его книга была главным источником информации о Распутине и его жизни. Наряду с воспоминаниями убийцы Распутина, Феликса Юсупова, она сформировала представление общества о Распутине. Однако книга Илиодора, по словам Александра Блока, которого трудно назвать поклонником Распутина, была просто «мерзостью». От чтения его тошнило. Комиссия сочла, что книга представляет собой «полет воображения»19. Матрена Распутина же называла книгу Илиодора «сплетением самой отъявленной клеветы, какую только можно придумать»20. Очень справедливая оценка.

56. С нами или с ними

Скандал с Хвостовым заставил Думу вновь обратить внимание на проблемы в Церкви. В конце февраля депутат Матвей Скобелев с трибуны спрашивал, почему ни правительство, ни Синод не ответили на запрос, направленный им четыре года назад после скандала с Михаилом Новоселовым. Затем депутат зачитал большой фрагмент из статьи Новоселова «Quous que tandem abutere patientia nostra», которая была опубликована в «Голосе Москвы» в январе 1912 года. Скобелев повторил слова Гучкова, сказанные им в Думе в то время: «Тяжелые и жуткие дни переживает Россия. […] Опасность грозит нашим народным святыням. А где же они, охранители этих святынь?.. Почему безмолвствует голос иерархов, почему бездействует государственная власть?..»1

Возвращение Думы к церковным вопросам было связано с рядом событий. За чрезвычайно непопулярным увольнением обер-прокурора Самарина последовало прохладное неприятие его преемника Александра Волжина, человека плоского и неглубокого, дворянина из провинции, гофмейстера и бывшего губернатора. Все были уверены, что за назначением Волжина стоит Распутин, хотя Белецкий говорил Комиссии, что сторонниками этого назначения были Хвостов и князь Николай Жевахов^2. Похоже, Волжин знал, что его назначение припишут Распутину, поэтому еще до публичного объявления написал короткое заявление, в котором подчеркивал, что понимает положение Распутина при дворе, но сам является абсолютно независимым человеком. Это заявление он разослал редакторам крупных газет Петрограда и Москвы. Он писал, что Николай уже готов избавиться от Распутина, хоть это и нелегко, поскольку «магнетические силы, которыми обладает Распутин, весьма благотворны для императрицы, страдающей заболеванием позвоночника». Таким образом, избавиться от него немедленно невозможно, сначала нужно найти «подходящего массажиста или массажистку», после чего Распутин исчезнет навсегда. По словам Волжина, именно желание ограничить влияние Распутина на Алексея заставило царя взять наследника с собой в Ставку. Как только Распутин исчезнет, мальчик вновь вернется во дворец^3.

Волжин пытался пройти по грани – он не желал ни отталкивать Распутина, ни потакать всем его желаниям. Он ничего не сделал, чтобы остановить канонизацию Иоанна Максимовича летом 1916 года, и допустил повышение Варнавы до архиепископа. Но один шаг он не мог одобрить – он не собирался делать князя Жевахова своим помощником. Жевахов был мелким чиновником в Государственном совете, и Распутин предложил его на пост заместителя Волжина, о чем Александра писала Николаю в ноябре 1915 года, требуя навязать Жевахова Волжину^4. Когда стало ясно, что Волжин отступать не собирается, Распутин и Александра решили создать новую должность второго товарища обер-прокурора специально для Жевахова. Это вызвало всеобщее возмущение. Дело привлекло внимание Думы. После изучения законности предложения поднялся Василий Маклаков, который объявил это решение «актом беззакония» и «преступлением против одного из столпов нашей конституции». Маклаков заявил, что предложение является не только пренебрежением ко всем законам, но и откровенным неуважением по отношению к Думе. Он пошел дальше:

«Мы знаем автора этого предложения по его деяниям: это воплощение тех же самых темных и тайных сил, против которых недавно восстала вся Россия. […] Господа, ужасно не то, что человек, представляющий эти темные силы, пресловутый Григорий Распутин, может устраивать подобные дела в собственных интересах и в интересах своих приближенных и сторонников; важно не то, что в пьяном виде он ездит по московским трактирам, выставляя себя напоказ и постоянно похваляясь своим влиянием; важно не то, что его сторонники используют миф о его всемогуществе для получения огромных денег – ужасно и важно то, что все это – не ложь, что он действительно влияет на государственные дела».

Свое выступление Маклаков завершил вопросом к правительству: «Где ваше место в борьбе России с темными силами? С нами вы или с ними? Понимают ли они, что неприемлемо назначать какого-то странного, неизвестного товарища обер-прокурора? Понимают ли они, что это постыдно, что это скандал?»5 В конце концов Волжин и Дума победили. Специальная должность для Жевахова так и не была создана^6.

Были и другие проблемы. Главная была связана с архиепископом Питиримом. Павел Окнов родился в 1858 году, имя Питирим он принял в 1883 году, когда стал монахом. В 1891 году он стал ректором Санкт-Петербургской духовной семинарии, а в 1909 году – архиепископом. Возвышение Питирима в церковной иерархии довольно удивительно, поскольку в бытность свою епископом Тулы он откровенно жил со своим любовником и, не стесняясь, пользовался церковной казной в личных интересах. Впервые Распутин узнал о Питириме, когда тот защищал группу еретиков. Это произвело глубокое впечатление на Распутина, и он рассказал о Питириме императрице^7. И Распутин был не единственным. В молодости Питирим был очень красив, хорошо воспитан. Службы он вел довольно театрально. Все это обратило на себя внимание обер-прокурора Саблера, который весьма поспособствовал развитию карьеры Питирима. Вырубова пишет, что Николай впервые встретился с Питиримом на Кавказе в 1914 году. В то время Питирим был членом Синода и экзархом Грузии. Николай был просто очарован и решил при первой же возможности повысить его^8.

Такая возможность представилась осенью 1915 года, когда умер митрополит Киевский Флавиан. В ноябре Александра писала Николаю, что хочет, чтобы он перевел митрополита Петроградского Владимира (Богоявленского) в Киев, а на его место назначил Питирима. Она знала, что это станет настоящей пощечиной для Владимира, поэтому настаивала, чтобы Николай не позволял Волжину повлиять на себя, и призывала царя «быть твердым», как советует Распутин. Она хвалила Питирима, писала, что Распутин называет его «настоящим молитвенником» и «единственно подходящим человеком». Касательно того, кто должен занять место Питирима в Грузии, Александра писала, что Распутин еще не подобрал кандидата, но Николай ни в коем случае не должен назначать архиепископа Сергия (Старогородского), митрополита Антония (Храповицкого) или Гермогена, поскольку все они – враги Распутина. В конце концов Николай выбрал архиепископа Платона (Рождественского). Платон не был другом Распутина и выступал против него в деле имяславцев^9..

Смещение Владимира стало скандалом. Так еще никогда не поступали с митрополитами. Волжин пытался остановить Николая – направил ему письмо о недопустимом поведении Питирима, но царь не обратил на это внимания. Он даже пошел против Синода – назначил Питирима без одобрения церковного совета^10. Николай смело нарушил традиции, чем вызвал гнев тех самых людей, которые поддерживали святость его правления. Всеобщий гнев был настолько велик, что среди петроградских и московских священников начались разговоры о выходе из-под власти Синода и о создании так называемой «Свободной православной церкви». Среди сторонников этой идеи был и Самарин, который считал подобный шаг трагическим, но необходимым^11.

Действия Питирима вызвали ярость у большинства священнослужителей. Он назначил некоего Филарета настоятелем Александро-Невской лавры в Петрограде. Филарет открыто жил со своей любовницей и сразу же начал требовать взятки за использование монастыря. Питирим устраивал в монастыре настоящие оргии, причем на некоторых присутствовал Распутин. Говорили, что через черный ход в монастырь тайно проводят женщин для священников и монахов. Предпочтения Питирима повергли жителей столицы в ужас. В Петроград Питирим приехал с красивым молодым священником Антонием Гурийским, таким же открытым гомосексуалистом, как и митрополит. Питирим окружил себя гомосексуалистами, среди которых были Мельхиседек (Михаил Паевский), ректор Тифлисской семинарии и будущий епископ Кронштадтский, и Иван Осипенко, любовник и личный секретарь Питирима. Ходили разговоры и о финансовых злоупотреблениях. Говорили, что Питирим кладет в свой карман деньги за погребение и платит Распутину за поддержку. Насколько эти слухи были правдивы, сегодня судить трудно^12.

Трудно поверить в то, что Распутин не знал о гомосексуальности Питирима и других мужчин. Хорошо известно, что он поддерживал сердечные отношения с епископом Саратова Палладием (Николаем Добронравовым), открытым гомосексуалистом, и епископом Исидором (Петром Колоколовым), которого даже Церковь наказала за сексуальные отношения с мужчинами. Тем не менее Распутин способствовал повышению Исидора, и епископ стал одним из его собутыльников^13. Распутин все знал, но ему не было до этого дела. Это было для него не важно, и такое безразличие отражает его колоссальную терпимость к людям – гомосексуалистам, евреям, проституткам, отступникам, сектантам, – что было большой редкостью для России того времени. Распутин делил мир на «друзей и врагов», но эти категории не делились по традиционным российским принципам. Его друзьями с равной вероятностью могли быть богатые аристократы и бедные крестьяне. То же относилось и к врагам. И среди его врагов было гораздо больше богатых и влиятельных. Такой взгляд на мир позволял ему критиковать своих единоверцев – православных – и высоко оценивать мусульман. Надо сказать, что в 1910 году за это он подвергся осуждению в газете «Царицынская мысль», где его назвали «светочем ислама и правой рукой Мохаммеда»14.

За перестановкой Владимира и Питирима началась министерская чехарда, которая в 1915 году породила серьезные конфликты. Эта проблема еще более усугубилась 2 февраля 1916 года, когда в отставку был отправлен премьер Горемыкин. Горемыкин не пользовался популярностью, но замену достойного пожилого политика Борисом Штюрмером никто не счел улучшением. Шульгин называл его «полным ничтожеством». «Когда все монархии Европы мобилизуют лучшие свои силы, мы назначаем председателем Совета министров “святочного деда”»15. Штюрмер любил считать себя железным кулаком в бархатной перчатке, но все считали его пустышкой. «Второразрядный человек», «слишком старый, слишком эгоистичный и слишком глупый для высокого поста» – так современники оценивали нового премьера^16. Слышали, как Распутин говорил, что Штюрмера нужно держать на привязи, иначе он шею себе сломает^17.

Другой конец веревочки держал Распутин. Александра вынудила Николая назначить Штюрмера, всячески расхваливая главное его качество – абсолютное уважение к Распутину^18. В свое время Штюрмер обратился к Питириму и попросил познакомить его с Распутиным. Они встречались не менее двух раз и обсуждали будущую деятельность Штюрмера. Кухарка Штюрмера, Анна Нечаева, говорила, что видела, как Распутин приходил в их дом обедать незадолго до назначения^19. «Штритер», как он его называл, не произвел особого впечатления на Распутина. «Хотя он старый, но ничего! – справится…» – сказал он. И Штюрмер немедленно начал доказывать ему свою благодарность и преданность. Сразу же после назначения он тайно посетил Распутина и пообещал выполнять все его просьбы^20.

Как пишет Глобачев, ни один министр так не заботился о благополучии Распутина, как Штюрмер, – но только до тех пор, пока он понимал, что его положение целиком и полностью зависит от распутинского расположения. Штюрмер потребовал, чтобы Глобачев предоставлял ему подробнейшие донесения о времяпрепровождении Распутина. Он видел угрозы жизни Распутина даже там, где их и в помине не было. Он постоянно требовал от Глобачева, чтобы тот больше заботился о его безопасности. Агенты Глобачева отметили регулярные встречи Штюрмера с Распутиным в кабинете Питирима в Александро-Невской лавре, а также в квартире графа Бориса Борха в доме 18 на Фонтанке. Штюрмера беспокоило то, что Распутин может встречаться с кем-то втайне от него. Он боялся конкуренции со стороны других кандидатов на его пост. Более всего Штюрмера волновало то, что Распутин предлагает на пост министра внутренних дел Сергея Крыжановского. Но беспокойство это оказалось безосновательным. После падения Хвостова в самом начале марта этот пост остался за Штюрмером. Он сосредоточил в своих руках огромную власть – к чему стремился и Хвостов, но безуспешно^21. С течением времени уверенность Штюрмера в себе росла, и он начал вести себя более независимо, пытаясь вырвать «веревочку» из рук Распутина. Распутин эту перемену заметил. В августе он посоветовал Штюрмеру чаще бывать у Александры и сообщать ей (и ему!) обо всех своих планах.

27 марта Александра писала Николаю в Ставку:

«Мое милое сокровище!

Посылаю тебе яблоко и цветок от нашего Друга, – мы все получили фрукты как прощальный подарок. Он уехал сегодня вечером спокойно, говоря, что наступают лучшие времена и что он оставляет нам весеннюю погоду. Он сказал ей [Вырубовой], что считает Иванова подходящим на пост военного министра благодаря его огромной популярности не только в армии, но и во всей стране. В этом он безусловно прав, но ты поступи так, как найдешь лучшим. Я только просила его молитв о том, чтоб твой выбор оказался удачным, и вот так он ответил»22.

Отъезд тревожил Распутина. Он боялся, что его попытаются убить по дороге. До отъезда он отправил Николаю письмо: «Благословение Божие на нас и успехом с нами успех Божий, с нами и горы повинуются, и у врагов наших безумие в сердцах, в очах туман – без сомнения, радость, победа. Обижаюсь о маленьком неудовольствии, небольшом недоразумении. Что-то строят на мне, создают – не надо»23.

Несмотря на плохое настроение, Распутин снова попытался повлиять на состав правительства. Генерал Алексей Поливанов было гораздо лучшим военным министром, чем отправленный в отставку в июне 1915 и арестованный в конце апреля следующего года Сухомлинов. К весне 1916 года русская армия находилась в гораздо лучшем положении, чем после Великого отступления. Но Поливанов вызвал неудовольствие Александры своей готовностью сотрудничать с Прогрессивным блоком и общественными группами, желающими способствовать военным действиям. Неясно, кто именно предложил генерала Николая Иванова на пост военного министра, Александра или Распутин. Иванов до 17 марта 1916 года был главнокомандующим Юго-Западным фронтом, где впоследствии его сменил Брусилов. Но хотя в середине марта Николай хотел снять Поливанова, к советам жены и Распутина он не прислушался, выбрав на пост военного министра исполнительного, хотя и не самого компетентного генерала Дмитрия Шуваева^24. Все это не мешало Александре и дальше диктовать Николаю, что делать. 30 марта она вновь написала ему письмо с важнейшими инструкциями: «Мой любимый! […]. Ради Бэби мы должны быть твердыми, иначе его наследие будет ужасным, а он с его характером не будет подчиняться другим, но будет сам господином, как и должно быть в России, пока народ еще не образован, – m-r Филипп и Гр. того же мнения».

В тот же день Николай в Ставке принял протопресвитера русской армии и флота, отца Григория Шавельского. Шавельский уже давно добивался аудиенции. Он обсуждал необходимость поговорить с императором о Распутине с генералами Воейковым и Алексеевым. Воейков весной уже пробовал поднимать эту тему, но безуспешно. Впрочем, он посоветовал Шавельскому попробовать, думая, что у священника это получится лучше. Алексеев тоже считал это разумным. Он сказал, что и сам поговорит об этом с царем после Шавельского. Вечером Шавельский пришел в кабинет императора. Он напомнил Николаю, что еще на их первой встрече в 1911 году он поклялся всегда говорить императору правду, несмотря ни на что. А затем Шавельский рассказал императору о том, что говорят о Распутине в армии: что он ведет порочную жизнь, что он пьянствует с «евреями и всякими темными личностями», что он погряз в коррупции и взяточничестве, что он продает военные тайны врагу. Шавельский пересказал Николаю все, что он слышал от офицеров и солдат, ничего не утаив.

Николай слушал его спокойно. Когда Шавельский закончил, царь спросил, не боялся ли он говорить с ним на эту тему, на что священник ответил, что хотя говорить столь неприятные истины ему было тяжело, но страха он никогда не испытывал. Что бы император ни решил, он знает, что выполнил свой долг. Но в последующие дни и недели Шавельский с изумлением заметил, что царь не только не отдалил его от себя, но и стал к нему более внимательным. Он всегда садился рядом с ним за обедом и даже предлагал наполнить его тарелку. Хотя Николай рассказал об этом разговоре Александре, а она передала все Питириму, Шавельский продолжал пользоваться доверием их величеств^25.

Хотя Александра была хорошо расположена к Шавельскому, его слова о Распутине ее расстроили. Через несколько недель, во время пасхальных праздников, она писала Николаю:

Дорогое мое сокровище!

[…]

Испорченность мира все возрастает. Во время вечернего Евангелия я много думала о нашем Друге, как книжники и фарисеи преследовали Христа, утверждая, что на их стороне истина (как они теперь далеки от этого!). Действительно, пророк никогда не бывает признан в своем отечестве. А сколько у нас причин быть благодарными, сколько его молитв было услышано. А там, где есть такой слуга Господа, – лукавый искушает его и старается делать зло и совратить его с пути истины. Если б они знали все зло, которое они причиняют! Он живет для своего государя и России и выносит все поношения ради нас. Как я рада, что мы все были у св. причастия вместе с ним на первой неделе поста! […]

Наш Друг пишет с большой грустью, что, так как его удалили из П.[етрограда], там будет много голодных на Пасху. Он столько раздает бедным – каждая получаемая им копейка идет на них, и это приносит благодать также и тем, кто дал ему деньги. […]

Если Шав. заговорит о нашем Друге или митрополите, будь тверд и дай ему понять, что ты их ценишь и что ты желаешь, чтоб он, услышав истории о нашем Друге, энергично заступился бы за него против всех и запретил говорить об этом. Они не смеют говорить, что у него есть что-либо общее с немцами. Он великодушен и добр ко всем, каким был Христос, независимо от религии, каким и должен быть истинный христианин. И раз ты находишь, что его молитвы помогают переносить испытания, – а у нас было довольно примеров, – они не смеют говорить против него, – будь тверд и заступись за нашего Друга»26.

Но они посмели говорить против него. Весной отец Шавельский присутствовал на торжественном обеде для нескольких сотен солдат и офицеров Западного фронта. Разговор за обедом, естественно, зашел о Распутине. Шавельский был потрясен, когда генерал Александр Гернгросс громко, чтобы все слышали, сказал: «Я согласился бы шесть месяцев отсидеть в Петропавловской крепости, если бы мне позволили выдрать Распутина. Уж и выдрал бы я этого мерзавца!» Слова его вызвали смех всех собравшихся. Шавельский ушам своим не верил – ведь рядом с Гернгроссом сидел генерал Александр Рагоза, командующий Четвертой армией^27.

Николай вернулся в Царское Село 26 апреля, примерно в то же время, когда Распутин приехал в столицу из Сибири. 6 мая, в день именин императрицы, Распутин встретился с их величествами во дворце. На следующий день Николай вернулся в Ставку^28. В течение последующих пяти месяцев Распутин редко бывал во дворце: с конца апреля до начала октября – всего шесть раз^29.

Распутин вернулся в столицу, чтобы решить проблемы Матрены. Матрене в марте исполнилось восемнадцать. Она была высокой девушкой с пшеничными волосами, яркими голубыми глазами, отличной фигурой – портили впечатление только, по выражению одного из современников, «неправильные черты лица»30. В ее жизни появились мальчики. Она уже не была девственницей – провела ночь с юным лейтенантом, память о чем наполнила ее «страстным желанием жить более полной жизнью». В то время в ее жизни появился некий Симонико Пхакадзе, грузин, «от которого загорелось мое сердце». Симеона Пхакадзе в дом Распутина привел один из князей Эристовых. Он был «гибким, мужественным и сильным». Матрена вспоминала, что с первого же взгляда «почувствовала себя в его власти»31. Пхакадзе был кавалерийским офицером, бравым и красивым. За боевые заслуги он был награжден крестом ордена Святого Георгия. Но сердце Матрены покорили его глаза, наполненные «неописуемым огнем и силой, всем пылом любви, всем головокружением опьянения». Распутин часто встречался с ним и однажды даже ездил куда-то с Пхакадзе и Эристовыми. В полицейском донесении 7 июня его описывают так: двадцати пяти – двадцати семи лет от роду, высокий, среднего телосложения, с темно-русыми волосами, прямым носом и небольшими темными усами. Он носил высокие сапоги со шпорами и слегка прихрамывал – боевое ранение лишь усиливало его опасное обаяние^32. Распутин способствовал переводу Пхакадзе в резервные войска в Петроград. Вырубова сообщила Комиссии, что он был «дезертиром, не хотевшим ехать в армию»33.

Матрена и Пхакадзе обручились, но Распутину этот союз не нравился. Отец и дочь начали ссориться, Распутин пригрозил отправить Матрену назад в Покровское, подальше от жениха. Матрене казалось, что Распутин уверен: Пхакадзе использует ее, чтобы подобраться к нему, и его ревнивая натура сделает ее жизнь несчастной^34. Распутин изо всех сил старался удержать дочь от свиданий с этим человеком. Ей не позволяли выходить без сопровождения сестры или Дуни Печеркиной. В доме постоянно находилась учительница французского, и Распутин следил, чтобы она всегда присутствовала на всех чаепитиях. В то же время Распутин и сам подыскивал дочери мужа. Его старый друг по Казани, Николай Соловьев, ставший казначеем Святейшего синода, со своей женой Елизаветой теперь жил на Гороховой улице в доме 69. Распутин решил свести Матрену с их сыном Борисом. Борису было двадцать три года, и он служил подпоручиком.

Борис жил в Симбирске и готовился поступить в семинарию, но в 1914 году его призвали в армию. Во время отступления в Карпатах в 1915 году он был ранен. Поскольку участвовать в боевых действиях он уже не мог, его вернули в Петроград. В том же году он познакомился с Распутиным и стал бывать в его доме – чаще всего он приходил к Марии и Варваре. Девушек он считал очень милыми и добрыми. У него было несколько разговоров с Распутиным, он советовался с ним о своем будущем. Распутин внимательно его выслушал, сказал, чтобы юноша не волновался, молился Богу, слушал свое сердце – и все будет хорошо. Борис видел, что нравится Распутину. Распутин был ему симпатичен. Они встречались всего несколько раз, но Борис преисполнился глубокого уважения к этому человеку. Следователю Николаю Соколову в Чите в 1919 году он говорил: «Столько любви и доброты было в этом человеке, и так ярко эти качества в нем проявились, что он, к стыду моему, стал значить для меня больше, чем собственный отец»35.

Судя по мемуарам Матрены, Борис влюбился в нее с первого взгляда. Он был представлен императрице, и она одобрила этот союз. Пхакадзе безумно ревновал и даже угрожал похитить Матрену и бежать с ней на Кавказ^36. Ходили слухи, что Пхакадзе пытался даже покончить с собой. После нескольких месяцев переживаний и страданий Матрена порвала помолвку, но выходить замуж за Бориса отказалась^37.

Пока Распутин занимался любовной жизнью дочери, Россия готовилась к крупнейшей военной кампании. Бывший военный министр Поливанов сумел восстановить армию после катастрофических поражений 1915 года. Весной 1916 года строились планы мощного и неожиданного наступления на Юго-Западном фронте под руководством генерала Алексея Брусилова. Брусиловский прорыв стал величайшей победой войны. Армия Франца-Иосифа была практически уничтожена. Серьезная подготовка к этой операции шла несколько месяцев. Для успеха кампании жизненно важен был элемент неожиданности, поэтому Николай старался не рассказывать об этом Александре. 22 марта он все же написал ей детали военного плана, добавив: «Прошу тебя, никому об этом не говори». Александре было совершенно ясно, кого он имеет в виду. Но Распутин уже знал обо всем. Он даже подарил Николаю икону в знак «благословения» кампании^38.

Наступление началось 22 мая (по старому стилю) с мощного артобстрела. Затем 650 тысяч солдат двинулись в наступление на вражеские окопы под густой дымовой завесой. Австрийцы были смяты. Всего за неделю русские взяли в плен половину австрийской армии на Восточном фронте. Франц Конрад фон Хотцендорф, начальник штаба армии Габсбургов, быстро понял опасность ситуации. Ему было ясно, что вскоре придется просить мира, – иначе армия будет полностью разгромлена. Успеху брусиловской кампании могло способствовать мощное наступление на немцев армий генералов Алексея Эверта и Алексея Куропаткина, командующих Северо-Западным и Северным фронтами. Но оба генерала мешкали, что дало немцам возможность послать австрийцам подкрепление. И это не позволило добиться полной победы^39.

17 июня Александра писала Николаю: «[…] наш Друг шлет благословение всему православному воинству. Он просит, чтобы мы не слишком сильно продвигались на севере, потому что, по его словам, если наши успехи на юге будут продолжаться, то они сами станут на севере отступать, либо наступать, и тогда их потери будут очень велики, если же мы начнем там, то понесем большой урон. […]». В конце июля, когда Распутин вернулся из Сибири, Александра написала Николаю, чтобы поделиться с ним его размышлениями по поводу войны: «Он находит, что, во избежание больших потерь, не следует так упорно наступать, – надо быть терпеливым, не форсируя событий, так как в конечном счете победа будет на нашей стороне, – можно бешено наступать и в два месяца закончить войну, но тогда придется пожертвовать тысячами жизней, – а при большей терпеливости будет та же победа, зато прольется значительно меньше крови». Хотя забота о человеческой жизни вызывает уважение, стратег из Распутина вышел плохой. Он не имел представления о военной стратегии, но его слова никак не повлияли на решение Эверта и Куропаткина отказаться от наступления. Брусиловская кампания провалилась и стоила жизни тысячам русских солдат.

Распутин продолжал давать военные советы Николаю и в сентябре. 21 сентября Николай писал Александре, что ситуация «безнадежна», поэтому он велел Алексееву приказать Брусилову прекратить наступление. На следующий день Николай изменил свое мнение и согласился позволить Брусилову продолжить кампанию. Изумленная Александра отправила ему телеграмму: «Он [Распутин] одобрил твой начальный план прекратить и начать в другом месте. Теперь ты пишешь иное. Да поможет нам Бог». 24 сентября она снова написала о том, что Распутин изменил мнение и «очень доволен» новым планом. Николай счел себя обязанным ответить на слова Распутина. Он написал, почему решил возобновить нападение, и описал детали кампании, но затем добавил: «Эти подробности только для тебя одной – прошу тебя, дорогая! Передай ему только: папа приказал принять разумные меры!» Но Распутина это не удовлетворило. 26 сентября Александра писала: «Наш Друг скорбит о том, что тебя не послушали (Брусилов), так как твоя первая мысль была верной, – такая жалость, что ты уступил! Твой дух был прав, желая перемены. Он приподнял образ Богоматери и благословил тебя издали, сказав: “Да воссияет солнце там”». На следующий день Николай снова написал, чтобы подтвердить свое решение позволить Брусилову продолжить наступление. Но Александра и Распутин его не слушали. 11 октября императрица писала: «Наш Друг сказал, что дело не пойдет на лад, пока твой план [прекращение Брусиловского прорыва] не будет приведен в исполнение»40.

Сегодня историки сходятся во мнении, что неудача Брусиловского прорыва явилась результатом действий (или, скорее, бездействия) русских генералов, в особенности Алексеева и Эверта^41. И все же многие винят в этом Распутина, который якобы использовал свое влияние для того, чтобы остановить самое успешное наступление и спасти тем самым своих германских хозяев от неминуемого поражения. И снова все говорили, что России был нанесен удар в спину.

57. Распутин – шпион?

5 июня (по новому стилю) фельдмаршал Китченер, граф Хартумский, британский военный министр, на Оркнейских островах сел на военный корабль «Хэмпшир» и отправился в тайный вояж. Через несколько часов корабль взорвался и за несколько минут затонул. Из 655 человек, находившихся на борту, спастись удалось лишь 12. Китченера среди них не было. Его тело не удалось обнаружить. Китченер направлялся в Россию, чтобы заверить царя в том, что Британия поставит все необходимые боеприпасы, несмотря на существующие сомнения в том, что Россия намерена продолжать войну.

Смерть Китченера стала национальной трагедией и породила разнообразные слухи. С самого начала пошли разговоры о заговоре. Пресса писала о том, что за взрывом стоят тайные германские агенты. Ходили слухи о саботаже, организованном то ли большевиками, то ли ирландскими националистами, то ли таинственным агентом буров, замаскировавшимся под русского дворянина, то ли предателями в британской секретной службе. Любовник Оскара Уайльда, лорд Альфред Дуглас, считал, что убийство организовал Уинстон Черчилль и международная еврейская каббала. (Черчилль подал в суд, и Дуглас провел шесть месяцев в тюрьме за клевету.) Были и те, кто утверждал, что Китченер выжил, добрался до России и теперь командует царской армией. Истина была гораздо более банальна. Миссия Китченера не представляла секрета, и германской разведке не составило труда узнать о ней. Незадолго до отплытия «Хэмпшира» немецкая подводная лодка U‑75 заминировала проход, по которому шел корабль. Корабль наткнулся на мину и взорвался^1.

В России во всем, естественно, винили Распутина и Александру. Люди говорили, что у императрицы во дворце есть особая «радиотелеграфная машина», по которой она передает информацию о действиях русской армии в Берлин. Посредством этой машины она сообщила врагу о времени и маршруте корабля Китченера^2. Феликс Юсупов был уверен, что информацию немцам передал Распутин. Убежденный в том, что в свите Распутина полным-полно немецких шпионов, он утверждал, что они его напоили, и он рассказал им о дате отплытия Китченера^3. Надо сказать, что Распутин на гибель Китченера отреагировал странно. Александра писала Николаю: «Какой ужас с Китченером! Сущий кошмар, и какая это утрата для англичан!» Распутин же сказал Вырубовой, что это хорошо, что Китченер погиб, иначе «позже он мог бы причинить вред России, и нет беды в том, что вместе с ним погибли его бумаги», о чем императрица написала Николаю 5 июня (по старому стилю)4.

Упоминание о неких «бумагах» вновь дало пищу для слухов о заговоре. В 2004 году историк Олег Шишкин заявил, что истинная цель вояжа Китченера заключалась в том, чтобы доставить Николаю документы, собранные британскими агентами в России, а также другими разведывательными службами по всей Европе. Документы эти доказывали, что Александра, Распутин и другие тайно ведут переговоры с немцами. Задача Китченера заключалась в том, чтобы убедить Николая в реальности этих обвинений и склонить к продолжению войны. Когда Распутин и его союзники узнали о миссии Китченера, они сообщили о его вояже немцам. Китченер был убит, а германская клика при дворе была спасена^5. Мнение о том, что Распутин был германским шпионом, сохранилось до наших дней.

Истории о шпионаже Распутина порой превращаются в настоящую комедию. Говорили, что Распутин сделал огромное состояние в золоте, продавая русские военные тайны немцам. Ходили слухи о том, что во время войны он даже инкогнито путешествовал в Берлин, чтобы встретиться с благодарным кайзером^6. В биографии Распутина, опубликованной в 1917 году, плодовитый писатель Уильям ле Кэ зашел так далеко, что заявил, что он обнаружил «массу документов», которые Распутин хранил в сейфе в подвале дома на Гороховой, и документы эти однозначно подтверждают, что он был шпионом. Ле Кэ собирался опубликовать факсимиле этих документов, но ему помешала «острая нехватка бумаги в настоящее время», о чем он с сожалением сообщал своим читателям. В фантастической биографии Ле Кэ утверждал, что Распутин был частью германского заговора по распространению холеры в России посредством отравленных яблок, импортированных из Канады^7. Другие говорили, что Александра дала Распутину тайный пароль от сейфа с драгоценностями короны, и Распутин их украл и переслал в Германию^8.

Шишкин совершенно справедливо отмечает, что европейские разведки изо всех сил пытались понять позицию Распутина относительно войны. Но удивительно, что ни один из его биографов не удосужился изучить, что же было установлено. В берлинских архивах сохранилась ценная информация о том, как отчаянно немцы пытались выяснить взгляды Распутина и как мало они узнали. Доклады, которые поступали в министерство иностранных дел, были противоречивыми. В германском секретном коммюнике от 6 февраля 1916 года (по новому стилю) говорилось, что Распутин выступает за мир, но считает, что еще слишком рано^9. Через три недели Гельмут Люциус фон Штедтен, бывший германский посол в России и германский посланник в Стокгольме, сообщал рейхсканцлеру фон Бетман-Гольвегу, что «Распутин все еще обладает влиянием, и теперь его купила Англия»10.

12 мая 1916 года (по новому стилю) барон Фридрих фон дер Ропп, прибалтийский немец из Литвы, генеральный секретарь Лиги нерусских народов России (группа эмигрантов, сотрудничавших с Германией во время войны), послал в министерство иностранных дел секретный документ «О русском теневом правительстве и его деяниях по надежным источникам». В документе утверждалось, что Россией тайно управляет неофициальная группа – теневое правительство, которое сотрудничает с так называемой «германской партией», возглавляемой Распутиным. В нее входят Питирим, Вырубова и Андроников. Сегодня Распутин контролирует все основные решения правительства и ход ведения войны. Группа не имеет политической программы и руководствуется исключительно алчностью и честолюбием. Распутин вымогает огромные взятки, требуя с каждого, кто хочет с ним встретиться, не меньше тысячи рублей. Официальный девиз теневого правительства – «Избавить Российское государство от германского влияния». Во всех проблемах страны группа винит этнических немцев и евреев. Но было бы ошибочно думать, что Распутин и его клика хотят окончания войны. Как раз наоборот. Война дает им неограниченные возможности осуществлять различные махинации и культивировать коррупцию в огромных масштабах, что позволяет им обогащаться. Именно это, по оценке Роппа, и было их главным мотивом. Он советовал Германии не искать мира с Россией, поскольку никто не поддержит эту идею. Кроме того, в России скоро произойдет революция, и наступит полный хаос. Русская монархия обречена. Доклад Роппа прочел сам кайзер Вильгельм. Копию документа отослали королю Болгарии Фердинанду I, который в октябре 1915 года был союзником Германии^11.

Некий герр Юнгхаус, богатый бизнесмен из Парижа, имевший широкие торговые связи с Россией, в августе сообщил германскому чиновнику в Базеле, что «Распутин снова в фаворе, и он друг Англии»12. Через несколько месяцев министерство в Берлине получило донесения, в которых утверждалось обратное: Распутину надоела война, и они с императрицей едины в желании заключить сепаратный мир с Германией. Подобная противоречивая информация поступала в Берлин вплоть до смерти Распутина – до декабря 1916 года. Герр Р. А. Зисе из германского посольства в Стокгольме писал Т. фон Бетман-Гольвегу, что у него есть полученная из надежного источника информация о том, что «…о Распутине мало что известно. Говорят, что он миролюбив и честен настолько, что любые попытки обратиться к нему с деньгами ни к чему не приведут. (Такие действия могут лишь навредить.)»13. Даже после смерти Распутина немцы все еще пытались понять, на чьей же стороне он был. В докладе о ситуации в России от 6 января 1917 года (по новому стилю) говорилось, что, хотя Распутин мог когда-то быть сторонником мира, в последнее время он принадлежал к тем, кто выступал за продолжение войны, «потому что он боялся за собственную жизнь»14.

Распутин выступал за мир. Распутин выступал за войну. Распутина купили англичане. Распутин хотел заключить сепаратный мир с немцами. Распутин был алчным и продажным. Распутин был честным и неподкупным. Распутин передавал германскому правительству военные секреты. Одно можно сказать с уверенностью: германским шпионом он не был.

Британцы тоже пребывали в недоумении. В анонимном письме некоего английского чиновника от 4 ноября 1916 года о ситуации в России утверждалось, что «правящая клика – наш враг». Она настроена прогермански и распространяет разнообразные слухи, направленные против Англии. «В одном из великокняжеских дворцов (Константиновском дворце) устраиваются тайные встречи, на которых присутствуют дамы Распутина, два-три реакционных чиновника и один из Гессен-Дармштадтских князей, вроде бы военнопленный. Ситуация опасна. Эта банда явно собирается предать нас и предать Россию»15.

Британцы явно боялись, что Распутин убедит Николая предать Англию. А Распутин был очень плохого мнения о союзнике России. «Англия всегда была предательницей, – говорил он губернатору Ордовскому-Танаевскому. – Они и сейчас нас продадут»16. Распутин не любил Англию и испытывал серьезные сомнения относительно того, как сложатся отношения с этой страной после войны. Именно поэтому он так равнодушно отнесся к гибели Китченера – вовсе не потому, что был шпионом.

Даже если Распутин не был шпионом, он, несомненно, был орудием в чужих руках – по крайней мере, многие так считали. Список этот очень велик. Князь Жевахов, тот самый, что пытался получить высокий пост в Синоде с помощью Распутина, писал в мемуарах, что бывший его покровитель в действительности был невольным оружием против монархии в руках еврейского «Интернационала». Интернационал завербовал Распутина еще до того, как он стал известен. Эта организация распустила слухи о его невероятной духовной силе и подготовила почву к его появлению в Петербурге. Мировое еврейство проложило ему путь во дворец, а потом решило уничтожить свое творение – и вместе с ним династию Романовых^17. Отец Владимир Востоков придерживался того же мнения, хотя он был убежден в том, что Распутин – не невольное орудие, а реальный агент Интернационала, избранный для уничтожения не только «Святой Руси», но и самого христианства^18.

Стоило завести речь о евреях, как тут же вспоминались масоны. И дело Распутина – не исключение. Среди первых, кто связал Распутина с масонами, был Михаил Родзянко. В мемуарах он рассказывает, что, готовя доклад царю о Распутине, он наткнулся на статью из иностранной газеты, в которой говорилось, что на международном конгрессе масонов в Брюсселе в 1909 или 1910 году (точно он не был уверен) Распутина избрали как идеальный инструмент для проведения «лозунгов партии» в России, чтобы дестабилизировать и погубить династию не более чем за два года^19. История Родзянко перекликается со статьей, опубликованной 6 марта 1912 года в газете «Голос Москвы». В статье утверждалось, что Распутин отправился в Брюссель на встречу с «некой известной титулованной личностью», которая собирается использовать его для борьбы против России^20. Родзянко был прав: в 1910 году в Брюсселе действительно проходил международный съезд масонов, но такие же съезды проходили в 1894 году в Антверпене, в 1900 году в Париже, а в 1902 году в Женеве, и ни на одном из них имя Распутина даже не упоминалось. Впрочем, для сторонников теории тайной руки как движущей силы истории это не имело никакого значения^21.

Современные историки-националисты имеют слегка измененное представление о масонском заговоре. Они считают, что российские масоны создали миф о Распутине – алкоголике, распутнике, хлысте, предателе, поскольку такой миф являлся самым эффективным средством в борьбе с существующим режимом. Лидерами этого заговора были либеральные депутаты Думы, лидер партии кадетов, Павел Милюков, и лидер центристской партии октябристов, Александр Гучков^22. Эти аргументы имеют целый ряд серьезных недостатков. Ни Милюков, ни Гучков не были масонами. Первые нападки на Распутина исходили не от левых, а от правых. Более того, правые никогда не переставали нападать на Распутина и буквально соревновались с либералами и крайне левыми в том, кто нанесет самый губительный удар^23. Правые считали подобные действия необходимыми для спасения России путем спасения монархии. Левые же стремились спасти Россию иначе – либо путем реформирования монархии, либо путем ее свержения. И левые и правые усердно трудились над созданием мифа о Распутине. Распутин, сам не желая того, объединил против себя всю Россию – но не только против себя, а и против существующего режима.

Его критики проецировали на его образ образы своих врагов. В июле 1914 года тифлисская «Новая Рабочая Газета» назвала Распутина символом реакции: «За ним скрывались те тайные силы, которые у нас, при отсутствии настоящей европейской свободы, при отсутствии настоящей конституции невидимо ведут свою работу, невидимо направляют правительство и министров, сменяют и заменяют их другими, готовят стране те или другие реакционные сюрпризы»24. Немецкая газета «Фольксфройнд» (Volksfreund) тем летом писала, что Распутин – орудие Церкви, что он сотрудничает с небольшой, но очень влиятельной группой консерваторов, а польская газета «Курьер Познаньский» (Kurjer Poznanski) утверждала, что он является членом тайного общества «старцев-чудотворцев», власть которого распространяется на всю Российскую империю^25. Ленин считал, что Распутин вместе с Николаем заключил союз с английскими и французскими миллиардерами, а Сергей Мельгунов не сомневался, что Распутина вслепую использует группа придворных фаворитов и придворных, преследующих личные цели^26. Лили Ден писала, что Распутин был орудием в руках революционеров. Поначалу они хотели использовать Иоанна Кронштадтского, но он умер, и тогда они обратились к Распутину. Хозяйкой его, по утверждению Лили Ден, была Акилина Лаптинская, которая под видом домохозяйки тайно сотрудничала с революционерами и искусно манипулировала Распутиным^27. Британский журналист Роберт Уилтон называл Распутина агентом Фердинанда Болгарского^28. Алексей Хвостов же считал, что он – орудие графа Сергея Витте^29.

Самые странные идеи бродили в голове Феликса Юсупова. В мемуарах он писал, что Распутин был орудием группы «зеленых», которые управляли им со стороны (судя по всему, из Швеции), и он даже не понимал, кто они такие и как именно они его используют. Как им удалось обрести такой невероятный контроль над разумом человека, Юсупов не объяснял, но утверждал, что прекрасно понимал их главную цель – использовать Распутина для того, чтобы убедить Николая заключить сепаратный мир с Германией. Юсупов утверждал, что в конце 1916 года видел в квартире Распутина четырех людей «характерной еврейской внешности» и еще трех таких же возле дома – не «зеленые» ли они, подумал он. Следователь Николай Соколов также упоминал о неких таинственных «зеленых» людях. Он писал, что центр этой группы находился в Стокгольме, и они использовали Распутина для управления действиями правительства.

Юсупов и Соколов хотели сказать, что Распутина использовали германские агенты^30. В то время эта точка зрения была очень распространена. В это верили Алексей Хвостов и другие государственные чиновники. Квартиру Распутина на Гороховой считали местом, где шпионы собирают информацию для передачи в Германию^31. Одним из самых подозрительных людей, часто бывавших на Гороховой, был Артур Гюллинг. Сорокалетний Гюллинг, сын финского сенатора, познакомился с Распутиным в июле 1916 года и регулярно встречался с ним до самой смерти. Точный характер их отношений нам неясен, хотя не вызывает сомнений то, что Гюллинг пытался использовать Распутина для заключения выгодных сделок, в частности для продажи кораблей, за что Распутин мог получить комиссионные в размере миллиона рублей. Охранка подозревала Гюллинга в шпионаже: в его квартире в доме 54 на Фонтанке жили и собирались офицеры русской армии; он утверждал, что имеет состояние в 600 тысяч финских марок, из которых он спокойно может платить 600 рублей в месяц за аренду квартиры и 300 рублей в месяц своему личному секретарю, Леонтию Воронину, который являлся главным политическим репортером консервативно-православной газеты Скворцова «Колокол». Он сообщил охранке, что вложил деньги в ряд предприятий, но ни одно не принесло ему дохода. Но у охранки имелись сомнения. В записной книжке Воронина они обнаружили ряд имен лиц, уже заподозренных в шпионаже. Более того, Воронин был женат на австрийской гражданке. А Гюллинг, по словам Воронина, был родственником шведского министра иностранных дел Кнута Валленберга^32.

Вечером 1 января 1917 года петроградская охранка арестовала Гюллинга и еще шесть человек, среди которых были бывший жених Матрены Распутиной Пхакадзе, князь Нестор Эристов и Воронин. Охранка полагала, что эти люди готовились устроить некую «демонстрацию» на похоронах Распутина. Воронин сообщил, что его хозяин Гюллинг встречался с Распутиным только для того, чтобы направить его действия «на добрые дела», а встречи в квартире Гюллинга носили чисто светский характер – и ничего более. Воронин утверждал, что ничего незаконного и предательского в деятельности Гюллинга и его отношениях с Распутиным не было. Главной целью Гюллинга, по словам Воронина, было создание антигерманской коалиции скандинавских стран. Воронина и Гюллинга продержали два дня и отпустили. Никаких доказательств шпионажа в пользу Германии найти не удалось^33.

Затем было странное дело Чарльза Перрена. Никто не знает, кем он был на самом деле. Он прибыл в Петроград до войны с американским паспортом и назвался врачом. На страницах местных газет он рекламировал свои таланты гипнотизера, медиума и предсказателя судьбы. Демонстрации он устраивал в дворцовом театре. Перрен подружился с Распутиным, надеясь с его помощью установить связи с видными государственными чиновниками, что ему и удалось. Особенно тесными были его отношения с последним министром внутренних дел Александром Протопоповым. Русская контрразведка обратила внимание на Перрена во время войны. Выяснилось, что на самом деле зовут его не Чарльзом, а Карлом, что он не американец, а австриец. 4 июля 1916 года Перрена выслали из России по подозрению в шпионаже в пользу врага. Он обосновался в Стокгольме. После убийства Распутина Протопопов пытался вернуть Перрена в Петроград, чтобы воспользоваться его мистическими силами. По крайней мере, так утверждали, но последний начальник царской полиции, Алексей Васильев, заявил Комиссии, что Перрен дважды писал Протопопову с просьбой вернуться в Россию, но Протопопов вежливо ему отказал^34.

Вряд ли Гюллинг, Воронин или Перрен были германскими шпионами. Вряд ли германским шпионом был новый американский посол Дэвид Роуленд Фрэнсис, прибывший в Россию весной 1916 года. Однако именно это утверждала одна из великих княгинь. Она утверждала также, что американская столица находится под полным влиянием Германии^35. Однако не только русские считали, что Распутина окружают шпионы. В начале 1918 года американская военная разведка следила за баронессой Идой Леони фон Зейдлиц; известной венгерской портретисткой, долго жившей в Германии, княгиней Вильмой Львофф-Парлаги; и Дмитрием Флоринским, бывшим русским вице-консулом в Нью-Йорке. Этих людей считали «тайными агентами русской царицы, монаха Распутина и бывшего русского премьера Штюрмера». Они якобы проводили тайные встречи в «апартаментах некоей миссис Голдсмит в Нью-Йорке», на которых присутствовали бывший посол Германии Иоганн Генрих фон Бернсторф и Якоб Шифф, известный миллионер, филантроп, банкир еврейского происхождения из Германии. Военная разведка была убеждена, что эти люди прибыли в США с целью организации сепаратного мира, и все они подозревались в связях с «русским большевистским движением» – еще один новый элемент в мифе о Распутине. К ноябрю 1918 года баронессу фон Зейдлиц арестовали и интернировали в Форт-Оглторпе, штат Джорджия^36.

Одна из задач, стоявших перед Комиссией в 1917 году, заключалась в раскрытии истинного лица «темных сил» старого режима, а также в установлении, являлись ли Распутин, Вырубова и императрица шпионами или орудиями в руках Германии. Надо сказать, что найти доказательства, подтверждающие подобные обвинения в адрес всех троих, так и не удалось. Комиссия так и не пришла к какому-то выводу^37. Различные ученые сто лет изучали этот вопрос – с тем же результатом.

58. Распутин и евреи

Юсупов увидел людей «характерной еврейской внешности» у Распутина в Петрограде и сразу же заподозрил его в каких-то нечистоплотных делишках. Отец Шавельский жаловался царю на то, что Распутин пьянствует с «евреями и разными темными личностями». Полиция зафиксировала, что Распутина в Покровском посещал еврей-торговец из Минска – и вся жизнь этого человека подверглась тщательному изучению. Общение с евреями было неприемлемо для русских из высшего класса. Это считалось признаком дурного вкуса, а то и чем-то похуже.

Большую часть жизни Распутин разделял такую точку зрения. На протяжении многих лет он был близок к видным священникам-антисемитам – например, к Гермогену и Илиодору. Во время дела Бейлиса он жестко писал о евреях, поддерживал деятельность черносотенцев, к которым, по слухам, принадлежал. Но после разрыва с Гермогеном и Илиодором отношение Распутина к евреям стало меняться. От безобразных предубеждений он перешел к полному принятию евреев в качестве друзей и деловых партнеров. Он даже стал сторонником либерализации государственной политики в отношении русских евреев, в чем значительно опередил русское общество. Отчасти это было связано с тем, что русские националисты сами отвернулись от Распутина. Но важна была и сама личность этого человека – его терпимость к другим национальностям и вероисповеданиям. Распутин всегда жил по принципу «живи и давай жить другим».

Художник Александр Раевский вспоминал один из сеансов работы над портретом Распутина в 1912 году. Кто-то из присутствовавших в студии начал проклинать евреев. Распутин резко оборвал говорившего. «Это неправда! – воскликнул он. – Все люди равны перед Богом… Я из Иерусалима ехал с евреем. Он был добрым человеком, благочестивым. Как среди христиан, так и среди них есть люди разные»1. Именно подобные заявления заставили черносотенцев отвернуться от Распутина. В том же году появилась сатира, в которой Распутина представляли разрушителем православной России для «жидов»2.

Из всех евреев, близких Распутину, наиболее известен его секретарь, Аарон Симанович. Он жил в Киеве и держал небольшой ювелирный магазин. В Петербург он приехал в начале века и быстро сделал состояние, поставляя бриллианты состоятельным жителям столицы. Он держал также ряд игорных заведений – Аарон и сам был страстным игроком, умел выигрывать и проигрывать и часто делал большие ставки. Рассказы о нем очень различны. В одном из донесений агентов охранки его называли «человеком весьма вредным, большим пронырой, обладающим вкрадчивыми манерами, способным пойти на любую аферу и спекуляцию»3. Начальник петроградской охранки Глобачев считал Симановича честным игроком, человеком малообразованным, плохо умеющим говорить и читать по-русски, но достаточно ярким и обладающим уличной смекалкой. Белецкий называл Симановича прекрасным семьянином и отцом, стремящимся дать детям воспитание и образование. Симанович сумел заработать деньги и стать купцом первой гильдии – такой статус позволил еврею постоянно жить в столице. Он жил в просторной квартире с женой и шестью детьми. Многие знали, что он – человек щедрый, способный делать подарки и одолжить деньги нуждающимся (впрочем, многие жаловались на назначаемые им высокие проценты)4. После революции Симанович написал (вернее, продиктовал) книгу «Распутин и евреи», которая оказала сильное влияние на восприятие этого человека. К сожалению, книга Симановича изобилует ошибками и безумными утверждениями (например, он пишет, что Распутин излечил царя от алкоголизма, что истинным отцом цесаревича был генерал Орлов и т. п.)5.

До убийства Распутина Симанович говорил, что познакомился с ним случайно, в 1900 году на вокзале в Казани. Возобновили они знакомство уже в 1911 году^6. Возможно, в этом сыграла роль азартная натура Симановича и его пристрастие к азартным играм? В 1914 году петербургские газеты писали, что, когда одно из крупнейших игорных заведений города оказалось на грани банкротства, вмешался Распутин и помог получить большой заем, который позволил заведению остаться на плаву. По утверждению журналистов, клуб этот был печально известен всякого рода незаконными увеселениями и пороками, но это Распутина не беспокоило. Хотя он сам никогда за столами не играл, но любил бывать в подобных заведениях и наблюдать за игрой^7. Как всегда, нам трудно с уверенностью сказать, что в этих утверждениях правда, – если она вообще в них есть.

До Симановича у Распутина были и другие секретари. Сначала этим занималась Лаптинская, женщина интеллигентная, честная и трудолюбивая. Затем секретарем стал некий Волынский, о котором почти ничего не известно, а после него – Иван Добровольский. Они не были секретарями в прямом смысле слова – скорее, регуляторами потока просителей. Они собирали подарки, деньги и все, что предназначалось для их хозяина. Бывший инспектор народных училищ Добровольский и его жена Мария, «накрашенная и сомнительная особа», по словам Вырубовой, начали присваивать подарки и деньги, которые проходили через их руки. Благодаря нежданному богатству они стали вести роскошный образ жизни. Узнав об этом, Распутин Добровольского уволил. По словам последнего министра внутренних дел Александра Протопопова, летом 1916 года Добровольского арестовали. Его место занял Симанович^8.

В последние два года жизни Распутина Симанович большую часть времени проводил в квартире на Гороховой. Он очень сблизился со всей семьей Распутина. Матрена любовно называла его «Симочкой». Симанович помог спасти жизнь Распутина во время дела Хвостова – и поплатился за это. Распутин ничего не забыл. Он приложил все усилия к тому, чтобы Симановичу позволили вернуться из ссылки. Симанович не раз был свидетелем того, как уважительно Распутин относился к евреям. «Если среди просителей находились генералы, – вспоминал он, – то он насмешливо говорил им: «Дорогие генералы, вы привыкли быть принимаемыми всегда первыми. Но здесь находятся бесправные евреи, и я еще их сперва должен отпустить. Евреи, подходите. Я хочу для вас все сделать»9.

Возможно, Симанович открыл Распутину глаза на жалкое положение евреев в Российской империи и познакомил его с другими евреями, жившими в городе^10. Одним из этих людей был Генрих Слиозберг, известный адвокат, один из главных защитников прав евреев в России. Впервые они познакомились в 1914 году, когда Распутин пришел к нему просить деньги на богадельню в Покровском. Потом Распутин пригласил Слиозберга на обед, словно они были старыми знакомыми. Распутин произвел на Слиозберга большое впечатление. «В его глазах было что-то притягательное, – вспоминал он. – Конечно, отсутствие культуры сквозило в каждом жесте и каждом слове. Но не слушать его было невозможно. Каждая фраза была настолько живой, и каждая доказывала, что это человек чрезвычайно умный»11.

Разговор зашел о еврейском вопросе. Распутин сказал Слиозбергу, что, благодаря его разговору с царем, на месте обнаружения тела мальчика Ющинского (убийство этого подростка стало причиной дела Бейлиса) в Киеве не была построена часовня. Распутин сказал царю, что тем самым мальчика превратят в мученика, а это недопустимо, поскольку никаких доказательств ритуального убийства найдено не было. Примерно в то же время, когда состоялся обед со Слиозбергом, Распутин стал высказывать свои взгляды публично. Он говорил журналистам, что дело Бейлиса – это всего лишь происки смутьянов^12. Распутин говорил Слиозбергу о своей роли в «деле дантистов» – еще одном скандале, разразившемся в России. Евреям было запрещено жить в Москве – исключение делалось для дантистов. Когда появилось множество евреев с дипломами стоматологического института в Пскове, началось расследование, которое выявило настоящий конвейер фальшивых документов на продажу. Некоторые виновники предстали перед судом, а дантистов-евреев выслали из Москвы. Распутин, как он сам говорил Слиозбергу, помог многим из этих людей и избавил несколько сотен от необходимости покидать город. По-видимому, Распутин говорил правду. Другие источники также подтверждают, что Распутин помог евреям-дантистам остаться в Москве. Хвостов говорил, что это правда и что за свои старания Распутин получил лишь «меховую шапку и шубу», хотя для улаживания дела пришлось раздать взяток на 30 тысяч рублей. Распутин помогал не только дантистам. Он помог многим евреям избежать военной службы во время войны^13. В конце обеда Распутин дал Слиозбергу важное обещание, сказав, что попытается добиться отмены «черты оседлости»[27]. «Не будь я Распутин, если я не добьюсь этого», – сказал он Слиозбергу^14. О том же Распутин говорил и Вере Жуковской, но добавил, что, хотя он и хотел бы, чтобы евреи могли жить в любом месте Российской империи, они не должны пользоваться теми же правами, что и русские. Жуковская полагала, что Распутин помогал евреям не бескорыстно, а за деньги – впрочем, это утверждение противоречит хорошо известному и многими подтверждаемому равнодушию Распутина к богатству и роскоши^15. Если Распутин и говорил об этом с царем, то дальше беспредметных разговоров дело не пошло. Николай, как и Александра, был убежденным антисемитом и, как многие русские того времени, не был сторонником идеи отмены черты оседлости и дарования евреям полных прав. Черта оседлости пережила Распутина и династию Романовых и была отменена указом Временного правительства в марте 1917 года.

Дмитрий Рубинштейн родился в Харькове (в черте оседлости) в бедной еврейской семье. В конце XIX века в этом регионе сложилось богатое и очень живое еврейское сообщество. Дмитрий был одаренным ребенком, он учился в лицее в Ярославле, получил ученую степень по юриспруденции и занялся банкирским делом. Со временем он стал купцом первой гильдии, директором и председателем совета Франко-Русского банка в Петербурге. Рубинштейн, которого звали просто «Митькой», разбогател, обзавелся полезными связями. Несмотря на презрение со стороны элиты общества, он вместе со своей женой Стеллой уверенно поднимался по социальной лестнице. Неудивительно, что он занялся благотворительностью, – это был самый верный путь в столичную элиту. Рубинштейны много жертвовали на военный госпиталь императрицы в Царском Селе, а также на лазарет Вырубовой. В 1914 году они пожертвовали 20 тысяч рублей на благотворительный фонд вдовствующей императрицы, за что Дмитрий был удостоен ордена Святого Владимира четвертой степени. Но казалось, что выше еврею уже не подняться. Многие возможности были для него закрыты. У Рубинштейна была мечта: он хотел стать действительным статским советником. Однако все пути к ее достижению были закрыты, сколько бы он ни старался. Все его просьбы неуклонно отклоняли^16.

В какой-то момент Рубинштейну стало ясно, что без помощи Распутина ему не обойтись. И он стал часто бывать на Гороховой. Осенью 1915 года он попал в донесения агентов охранки. В ноябре агент докладывал, что Рубинштейн живет в доме, принадлежащем княгине Софии Игнатьевой на Царицынской улице, который хочет перекупить с помощью Распутина, за что обещал ему 20 процентов комиссионных. В донесении говорилось также, что Рубинштейн на собственные деньги создал лазарет для солдат в арендованном на Васильевском острове доме – благодаря этому широкому жесту Распутин сумел добиться для него аудиенции у императрицы^17.

Впервые Александра упоминает о Рубинштейне в письме к Николаю в сентябре 1915 года. Ей стало известно – то ли от самого Рубинштейна, то ли от Распутина – что он пожертвовал из собственных средств тысячу рублей на постройку аэропланов для русской военной авиации. Он был готов пожертвовать еще 500 тысяч, если станет действительным статским советником. Александре эта просьба была отвратительна: «Как некрасивы эти просьбы в такое время, – благотворительность должна покупаться – как гадко!» Распутин, будучи реалистом, сказал Александре, что, хотя ей это и не нравится, в такие времена, когда государство отчаянно нуждается в деньгах, подобные просьбы следовало бы удовлетворять^18. И Рубинштейн был не одинок. Некий Игнатий Манус, крещеный еврей, богатый банкир и промышленник, тоже много жертвовал на благотворительность. В 1915 году он стал действительным статским советником. Как и Рубинштейн, Манус поддерживал отношения с Распутиным по той же причине, что и многие русские: Распутин был единственным в России человеком, имеющим доступ к царице, а через нее – к царю. Влиятельные люди и те, кто стремился сделать карьеру, не могли игнорировать Распутина, сколь бы неприятен он им ни был. Рубинштейн и Манус не знали друг друга, но состязались за благосклонность Распутина. Как вспоминал Глобачев, оба устраивали для него большие банкеты и с его помощью заключали выгодные сделки и получали важные контракты. Со всех сделок Распутин получал свою долю. Иногда эти суммы его удовлетворяли, иногда нет, и тогда он устраивал скандал и требовал больше. Деньги шли на содержание его квартиры на Гороховой и жизнь семьи в Покровском, хотя большую часть средств он просто раздавал^19. Такие отношения устраивали обе стороны. Они использовали Распутина, Распутин использовал их, и все добивались своих целей.

В параноидальной атмосфере того времени отношения Распутина с такими людьми, как Манус и Рубинштейн, привлекали внимание. Докопаться до их сути особо пытались два человека: генерал Михаил Бонч-Бруевич, брат большевика Владимира Бонч-Бруевича, начальник генерального штаба Северного фронта, и его подчиненный, полковник (позже генерал) Николай Батюшин. Генерал буквально помешался на выявлении шпионов. После дела Мясоедова он был убежден, что армия, двор, гражданские службы и фронты кишат шпионами. Он поставил своей задачей избавить Россию от германских шпионов и страшно злился, что никто не относится к этому так же серьезно, как он. Батюшин разделял страсть своего начальника. Весной 1916 года по приказу генерала Михаила Алексеева он возглавил комиссию по выявлению военного шпионажа. Первым заданием «Комиссии по расследованию деятельности, угрожающей внутреннему фронту» стало расследование финансовых операций банкира Дмитрия Рубинштейна. Алексеев поставил одно условие: Распутин не должен знать о расследовании, поскольку он может его просто прекратить. Еще до начала следствия Батюшин был уверен в виновности Рубинштейна, а его благотворительные пожертвования считал всего лишь дымовой завесой, скрывающей шпионскую деятельность. Батюшин полагал, что Распутин является слепым орудием в руках шпионов, подобных Дмитрию Рубинштейну. Он был уверен, что Рубинштейн подбрасывает ему германскую дезинформацию, чтобы тот передавал ее Александре и Николаю и тем самым подрывал русскую военную мощь: русская армия действовала по указке Берлина. Батюшин был уверен, что Распутин получает огромные деньги от Рубинштейна. Его план заключался в том, чтобы осудить Рубинштейна и попутно уничтожить Распутина^20.

За встречами Распутина с богатыми евреями следили и другие. В феврале 1916 года охранка установила, что Распутин часто бывает на вечеринках, которые в европейской гостинице устраивает некий Абрам Боберман, еврейский торговец из Самары. Полиция установила, что Боберман занимается «крупномасштабными финансовыми операциями; большинство предприятий Бобермана осуществляется с помощью Г. Распутина». Боберман часто бывал в квартире на Гороховой^21. В газетах постоянно писали об участии Распутина в разнообразных сделках, устраиваемых самыми разными фигурами, чаще всего неприглядными и порой иностранцами. Некоторые сделки были связаны с государственными военными контрактами, но не все. Так, например, Распутин хлопотал о разрешении на открытие крупного кинотеатра в Петрограде, где можно было показывать «Кинотофон» – новейшее изобретение Томаса Эдисона. Впрочем, авторы статей сходились в одном: все эти сделки связаны со взятками, и Распутин получает с них значительные суммы^22.

21 октября 1916 года доктор Бадмаев написал Распутину письмо, из которого понятна вся схема:

«Мой дорогой Григорий Ефимович!

«До неба высоко, до царя далеко» – так до сих пор говорят людям, которым необходимо его внимание к их серьезным жизненным проблемам. Министры по-прежнему остаются трусами и не хотят делать что-нибудь полезное, а делают это только после того, как им пригрозит палкой Государственная дума. Не у всех есть возможность заставить их заняться делами, которые требуют немедленного внимания. А тогда в действие вступают разнообразные посредники, требующие значительных денежных сумм за влияние на министров. Но не всем посредникам можно доверять, потому что они берут деньги, а делом не занимаются. Есть одно такое дело, по которому человеку уже пришлось немало заплатить, и я хочу представить его вам, чтобы вы обратили на него внимание нашего дорого государя, который один может продвинуть его в Совет министров. […] Человек этот, чье смиреннейшее прошение я вам направляю, верит мне и генералу Курлову, и предлагает нам 50 тысяч рублей, если дело будет успешно завершено. Мы отказались брать какие-то деньги за нашу помощь в этом деле, но сказали, что мы можем попросить вас передать эту просьбу по обычным каналам, поскольку это совершенно честное и справедливое дело, и необходимо, чтобы министры знали, что взгляд императора следит за ним. […]

С искренней любовью, Петр Бадмаев»23.

Бадмаев, конечно же, врал, что отказался брать деньги за свою помощь. Передавая прошение Распутину, он явно намекал, что тот тоже получит свою долю от этих 50 тысяч рублей.

Чтобы проникнуть в тайный мир шпионажа, Бонч-Бруевич и Батюшин решили найти информатора в контрразведке, имеющего связи с ключевыми фигурами. И таким человеком стал Иван Манасевич-Мануйлов, русский Рокамболь. Его сомнительная репутация была хорошо известна. После того, как он стал особым секретарем премьера Штюрмера, многие стали считать его союзником Распутина. Бонч-Бруевич и Батюшин не были уверены, работает ли Мануйлов на них или против них, но были готовы пойти на этот риск^24.

Поначалу путь привел не к Рубинштейну, а к Манусу. Военный писатель генерал Дмитрий Дубенский входил в царскую свиту. Он утверждал, что из надежного источника в банковском мире слышал, что Манус является одним из тех, кто контролирует поток средств для помощи немцам. 14 марта Мануса вызвали на допрос, но он категорически отрицал свою причастность к шпионажу в пользу Германии и членство в какой бы то ни было «германской партии». Его отпустили^25.

А тем временем Мануйлов начал поставлять комиссии информацию, которая, казалось бы, доказывала подозрения Батюшина относительно Рубинштейна. 23 июля Рубинштейн был арестован по обвинению в шпионаже и государственной измене и выслан в Псков. Когда на квартиру Рубинштейна пришли с обыском, чтобы обнаружить документы, которые подтвердили бы информацию, переданную Мануйловым, ничего обнаружить не удалось. Вместо того, чтобы признать очевидное – что никаких документов и не было, – Батюшин решил, что кто-то предупредил Рубинштейна. Скорее всего, этим «кем-то» был министр внутренних дел Протопопов или назначенный в марте этого года начальник департамента полиции Евгений Климович. И Рубинштейн успел все уничтожить^26.

Вести дело против Рубинштейна поручили прокурору Сергею Завадскому. Отсутствие доказательств его удивило, а переданную Батюшиным информацию он назвал «детскими шалостями, одними лишь слухами и сплетнями». Если Рубинштейн действительно виновен, то лучших защитников, чем Батюшин и его комиссия, ему не найти. Если же он невиновен, то все это настоящий «ужас». Другие пошли дальше. Павел Курлов, которого в конце 1916 года назначили товарищем министра внутренних дел, весьма критически относился к работе комиссии Батюшина. Он считал, что они вышли за пределы своих полномочий и творили настоящий произвол. Курлов говорил, что контрразведка под руководством Батюшина превратилась в некую форму «белого террора»27.

Работа Батюшина еще более осложнилась, когда в конце августа арестовали его главного информатора, Мануйлова. В шантаже и вымогательстве его обвинил начальник полиции Климович. Полиция утверждала, что у нее есть доказательства того, что Мануйлов пытался получить 26 тысяч рублей от Соединенного банка (этот банк возглавлял Татищев, тот самый человек, которого Распутин рекомендовал на пост министра финансов), а также незаконно получил средства от Франко-русского банка, председателем совета которого был не кто иной, как Рубинштейн. Арест считали выпадом в адрес Распутина, и инспирирован он был одним из его влиятельных врагов. Климович был креатурой и другом смещенного министра внутренних дел Алексея Хвостова. Кроме того, он был дружен с дядей Хвостова, Александром Хвостовым, который занимал пост министра внутренних дел с начала июля до середины сентября 1916 года – как раз тогда, когда был арестован Мануйлов^28. Климович был человеком безжалостным. Судя по документу, сохранившемуся в архивах министерства внутренних дел, Климович в бытность свою главой московской охранки в 1907 году был замешан в покушении на еврея Григория Иоллоса, депутата Думы от партии кадетов^29. Все это не ускользнуло от внимания Распутина и Александры.

Арест Мануйлова поставил Батюшина в сложное положение: без его помощи он не мог продолжать свою работу, но не мог и выступить в его защиту, учитывая характер и тяжесть предъявленных ему обвинений. Вполне возможно, что Климович арестовал Мануйлова именно поэтому, а не из-за нападок на Распутина и его круг^30. Как бы то ни было, результат бы тот же. Батюшин понял, что его попытки добраться до Распутина провалились. Если верить Симановичу (а источник это довольно сомнительный), Батюшин смирил гордость и пошел на поклон к Вырубовой. Николай вызвал Батюшина в Ставку и пригрозил увольнением, но с помощью генерала Алексеева ему удалось сохранить место. Тем не менее в дальнейшем Батюшин изменил отношение к Распутину и даже пытался добиться его благосклонности^31. Возможно, поэтому Комиссия включила имя Батюшина в список шестидесяти семи сторонников Распутина^32.

В мае 1916 года в комиссию Батюшина по приказу генерала Алексеева был включен полковник Александр Резанов. Резанов был чиновником министерства юстиции и давно занимался расследованием случаев шпионажа. Как и Бонч-Бруевич и Батюшин, он был убежден, что большинство евреев-промышленников является германскими шпионами. В 1921 году в Париже он рассказал следователю Николаю Соколову о том, как работала эта схема. Крупные страховые компании перестраховывали иностранные риски, что являлось хитроумной схемой передачи врагу военных секретов, связанных с военной промышленностью России и перемещением русских кораблей. По мнению Резанова, в этой схеме участвовали все крупные фирмы. А одним из главных действующих лиц был не кто иной, как Александр Гучков. Комиссия собрала убедительные доказательства преступлений Гучкова, но тут произошла революция, и арестовать Гучкова не удалось.

Другой крупной фигурой был Рубинштейн. Резанов утверждал, что в его квартире были конфискованы зашифрованные письма, подтверждающие его шпионскую деятельность. Резанов несколько раз встречался с Распутиным. Соколову он сказал, что не считает Распутина шпионом, но он был окружен шпионами и находился под влиянием Мануйлова, который использовал его в личных целях. Человеком, который организовал шпионскую сеть в России, по мнению Резанова, был Гельмут Люциус фон Штедтен. Он руководил своими агентами из Швеции. В политическом архиве министерства иностранных дел в Берлине сохранились письма Люциуса, которые убедительно доказывают, что он вовсе не управлял шпионской сетью в России. И этот факт бросает тень на обвинения Резанова в адрес тех, о ком он говорил Соколову^33.

Судьба Рубинштейна и Мануйлова была небезразлична Распутину и Александре. 9 октября императрица писала Николаю о том, что Протопопов согласен с ней и Распутиным в том, что расследование и арест Рубинштейна имели своей целью повредить «нашему Другу», и за всем этим стоит Гучков. Александра не считала Рубинштейна образцом честности и достоинства («Конечно, за ним водятся грязные денежные дела, – но не за ним же одним», – писала она), но действия против него были незаконными с самого начала. И Александра хотела, чтобы его либо освободили, либо тихо перевели куда-нибудь в Сибирь, «его не следует оставлять здесь, чтоб не раздражать евреев»34. И Александра, и Распутин писали царю с тем, чтобы облегчить положение Рубинштейна. Его освободили 19 декабря, но обвинения не сняли и арестовали во второй раз. Из тюрьмы его и многих других заключенных столичных тюрем освободила толпа в дни Февральской революции^35.

23 декабря Александра вновь писала Николаю, умоляя его остановить суд над Мануйловым, назначенный на 28 декабря. Она говорила, что Распутин приходил к Вырубовой и сказал, что суда нельзя допустить, поскольку дело против Мануйлова было сфабриковано, чтобы навредить ему, Распутину. За всем этим, по словам Батюшина, стоял Алексей Хвостов, который публично говорил, что жалеет, что «Чику» – так Александра (а, возможно, Хвостов) называла Бориса Ржевского – не удалось убить Распутина[28]. В ходе суда стали бы известны все подробности покушения на Распутина, задуманного Хвостовым. Александра велела Николаю написать на деле Мануйлова «прекратить дело» и отправить его министру юстиции Александру Макарову – и сделать это немедленно, пока не стало слишком поздно. В то же время она советовала Николаю уволить Макарова, которого считала врагом Распутина, и заменить его заместителем, Николаем Добровольским. Царь подчинился. Через десять дней Макаров был уволен, министром юстиции стал Николай Добровольский, а Мануйлова на время освободили и суд над ним отложили до февраля^36. (Говорили, что Добровольский – оккультист и пользуется благосклонностью императрицы; отсюда и его повышение^37.) 28 декабря Александра писала Николаю: «Очень благодарю тебя (также от имени Гр.) за Мануйлова» 38. Решение царя привело общество в ярость. В середине февраля на суде Мануйлова признали виновным, лишили всей собственности и приговорили к тюремному заключению. Впрочем, в тюрьме он пробыл недолго и был освобожден той же толпой, которая в революционной эйфории освободила и Рубинштейна.

Протопопов сообщил Комиссии, что после освобождения Рубинштейн в благодарность купил букет за 500 рублей и отправил на квартиру Распутину. По мнению Протопопова, со стороны Рубинштейна было большой глупостью подчеркивать роль Распутина в его деле 39. Распутин действительно помог Рубинштейну, но тот, несмотря на все букеты, отвернулся от Распутина, когда перестал в нем нуждаться. После падения Романовых он дал интервью польской газете, в котором утверждал, что Распутин был его «заклятым врагом», но уж никак не другом. Он заявил, что это не он обращался к Распутину, а совсем наоборот: это Распутин и Вырубова по поручению трона и при поддержке министра финансов вынуждали его жертвовать деньги, угрожая в ином случае лишить его всех государственных контрактов. Он признал, что Распутин помог ему заключить несколько сделок, но сотрудничество продлилось недолго – Распутин начал строить ему козни. Тем не менее именно Распутин, тронутый слезами жены Рубинштейна, помог ему выйти за свободу и спас его от «неминуемой смерти»40.

«Все люди созданы Богом, и никого нельзя угнетать», – эти слова Распутина относительно евреев были приведены в газете «Одесское время» в 1916 году^41. Трудно сказать, действительно ли Распутин это говорил, но ему всегда были свойственны чувства, стоящие за этими словами. Даже если Распутин и не был большим другом евреев, в последние годы жизни он стал достаточно зрелым человеком, чтобы отвергнуть уродливые взгляды своего прошлого.

59. «Просветится солнце…»

В середине июня Распутин уехал из Петрограда в Тобольск, чтобы присутствовать на церемонии канонизации Иоанна Максимовича. Губернатор Ордовский-Танаевский встретился с Распутиным в столице накануне отъезда и попытался отговорить его от поездки. Он говорил, что толпы будут слишком большими и полиция не сможет их контролировать. Его жизнь может оказаться в опасности. Распутин на предостережения губернатора внимания не обратил. Из Тобольска Распутин прислал Николаю телеграмму: «Святитель Иоанн Максимович благословляет сильной, святительской своей могучей рукой и ослепляет неверие и [вражескую] рать, нечистую силу. Просветится солнце над войсками нашими, [победит] благочестие»1. 15 июля он писал Вырубовой: «Причастились Святых Тайн у мощей [в Тобольске]. Все народ и простота, ни единого аристократа нет, и народ в Боге и с Богом беседует. Отправляемся к Верхотурскому»2. Вырубова ответила, что погода на фронте неважная (холодно и дождливо), и просила помолиться, чтобы «Бог благословил фронт солнечным светом». Распутин помолился, но это не помогло. Солнце так и не вышло. К концу июля Распутин вернулся в Петроград.

Этим летом Распутину было о чем подумать. До отъезда в Тобольск он просил Александру написать Николаю письмо с вопросами и советами. Он интересовался, как следует общаться с Думой, не следует ли сменить генерал-губернатора Петрограда Александра Оболенского, что делать с длинными очередями за продуктами в столице, не следует ли поручить решение кризиса с продуктами и топливом министерству внутренних дел, а не министерству сельского хозяйства. Распутина особо тревожил рост цен на билеты на трамваях, вместо пяти копеек проезд стал стоить десять. Он просил Александру сообщить Николаю, что такое повышение «несправедливо по отношению к бедному народу – пусть облагают богатых, но не тех, которым приходится ежедневно, притом неоднократно, ездить в трамвае». Беспокоил Распутина и закон, который запрещал солдатам ездить на трамваях и конках в столице во время войны. Он просил Вырубову сообщить об этом Александре и Николаю. Он считал этот закон бессмысленным, несправедливым и порождающим в сердцах обычных солдат гнев и обиду на офицеров, которым это было позволено. По мнению Распутина, такую политику следовало прекратить. И в этом он был прав: бессмысленный унижающий закон стал важным фактором, повлиявшим на настроение общества в преддверии Февральской революции. Александра просила Николая все передать Штюрмеру и передавала ему совет Распутина: быть твердым с министрами. Распутин сообщил, что ему хотелось бы, чтобы Николай в ближайшие дни вернулся в Царское Село, чтобы обсудить с ним важные вопросы до отъезда в Тобольск^3. Николай просьбу Распутина проигнорировал и остался в Ставке.

20 июля император снова перетасовал своих министров – министерская чехарда продолжалась. Штюрмер сохранил пост премьера, но министром внутренних дел стал Александр Хвостов, бывший министр юстиции и дядя неудавшегося убийцы Алексея Хвостова. Александр Макаров стал новым министром юстиции, а министр иностранных дел Сергей Сазонов отправился в отставку, уступив свой портфель премьеру Штюрмеру^4. Выбор Макарова не порадовал ни Распутина, ни Александру. Оба были недовольны его действиями во время скандала с письмами, связанного с Илиодором, в 1912 году. Оба считали, что он не сделал всего необходимого для защиты императрицы. Тем не менее обоих утешало то, что Макаров не стал министром внутренних дел, о чем Николай думал в мае. Пост министра юстиции был менее влиятелен – и менее опасен^5.

Но похоже, что Распутин уже начал интриговать против новых министров. 15 августа князь Андроников написал «совершенно секретное» письмо дворцовому коменданту Владимиру Воейкову. В нем он рассказывал о визите к нему Мануйлова и полковника Александра Резанова, помощника Батюшина. По словам Андроникова, Мануйлов сообщил ему, что занят разными делами по дискредитации Хвостова, Макарова и Штюрмера. «Гр. Еф. Распутин играет главную роль во всем этом, он гипнотизирует против Хвостова, говоря, что он точно как Алексей Николаевич Хвостов». На Макарова он начал нападать, когда тот не проявил по отношению к Распутину должного уважения.

«Мануйлов громко и цинично заявляет, что императрица сильнее всех и позаботится о “слабовольном царе”. Это конец пути! Если темная банда господ Мануйлова и Ко правит Россией, то мы все должны бежать из России как можно быстрее, ибо последствия этого будут ужасны!

Несмотря ни на что, мы сейчас должна поддержать Хвостова и Макарова и дать твердый отпор этим мошенникам и интриганам, для которых личная выгода гораздо более важна, чем интересы династии и Родины!

Это крик души, и, я надеюсь, он вызовет отклик в вашем благородном сердце!»6

Чего хотел добиться Андроников этим письмом? Правду ли он говорил о своей встрече с Мануйловым? Действительно ли это было? И именно ли так, как он описал в своем письме? А может быть, это был хитрый план Андроникова, чтобы добиться благосклонности Воейкова и новых министров? И не сыграло ли это письмо свою роль в аресте Мануйлова в том же месяце? Не был ли арест ответным ударом министра внутренних дел Хвостова, упомянутого в этом письме?

Андроников писал также, что «банда» ополчилась на обер-прокурора Волжина, главным образом потому, что он неуважительно относился к Вырубовой и даже отказывался бывать у нее. Волжин устал от бесконечных интриг. Андроников явно не знал, что за день до его письма, 14 августа, Волжин уже просил об отставке. Его предложения о преемнике были проигнорированы, и обер-прокурором назначили Николая Раева. Выбор оказался неудачным. Раев не был ничтожеством, но не был и воцерковленным. Он изучал восточные языки, затем долгое время служил в министерстве просвещения. За это время он создал Высшие женские курсы. Позже Шавельский отмечал его тривиальный ум и комичную внешность: нарумяненные щеки, блестящий черный парик, крашеные усы и борода. «Он производил впечатление молодящегося старика неприличного тона», – писал Шавельский^7. Главное его достоинство заключалось в том, что он был сыном Павла Раева, бывшего митрополита Санкт-Петербургского, более известного как Палладий (умер в 1898 году). Именно Палладий назначил Питирима ректором Санкт-Петербургской духовной семинарии. Распутин встретился с Раевым и говорил с ним больше часа. После он сказал Александре, что этот человек «истинный дар Божий»8. Раев знал, кому он обязан своим повышением и что от него требуется: в качестве своего помощника он тут же выбрал князя Жевахова^9. Теперь сомнений не оставалось. Распутин получил контроль над церковью. Поражение его противников было полным и безоговорочным.

28 июля Александра с дочерьми покинула Царское Село и отправилась в Ставку, чтобы быть рядом с Алексеем в день его рождения. Распутин прислал поздравления: «День славы от света сей колокол звучно позвонил, и звон его с нами вовек пребывает, что Бог дал, враги не отнимут»10. Распутин сам посоветовал Александре поехать в Ставку, убедив, что Господь это одобрит и тем самым «пошлет свое Благословение армии»11. В Ставке Александра поговорила о Распутине с генералом Алексеевым. Она подарила генералу икону «нашего Друга» и позже говорила Николаю, что надеется, что генерал принял подарок «с подобающим настроением», поскольку это станет настоящим благословением для армии. Позже Алексеев передал слова Александры капитану Дмитрию Тихобразову: «Он такой святой и чудесный человек, несправедливо оклеветанный. Он так предан нашей семье, он страстно молится за нас. Поверьте, генерал, если бы он мог побывать в Ставке, то принес бы всем истинное счастье».

Алексеев нахмурился и сухо ответил: «Ваше Императорское Величество, я давно уже составил мнение по этому вопросу, и ничто не сможет его изменить. Я должен добавить, что как только он появится в Ставке, я сложу с себя занимаемую должность».

«Это ваше последнее слово, генерал?»

«Без малейшего сомнения».

На этом разговор закончился. Тихобразов отметил, что, несмотря на честность, Алексеев не пострадал из-за того, что открыто выступил против Распутина. Он сохранил не только свой пост, но и уважение царя – хотя и не Александры^12.

Когда императрица с девочками вернулась домой, Александра написала Николаю с просьбой поговорить с Алексеевым о Распутине: «благодаря ему ты сохранил решимость и взял на себя командование год тому назад, когда все были против тебя, скажи ему это, и он тогда постигнет всю мудрость и многие случаи чудесного избавления на войне тех, за кого он молится и кому он известен, не говоря уже о Бэби и об Ане». В ноябре Алексеев перенес сердечный приступ и был отправлен в Крым на лечение. Александра сочла это Божьей карой^13. Униженный Алексеев говорил Шавельскому: «Знаете, отец Георгий, я хочу уйти со службы. Нет смысла служить: ничего нельзя сделать, ничем нельзя помочь делу. Ну что можно сделать с этим ребенком! Пляшет над пропастью и… спокоен. Государством же правит безумная женщина, а около нее клубок грязных червей: Распутин, Вырубова, Штюрмер, Раев, Питирим…»14.

22 августа Распутин с дочерьми, Вырубовой, Лили Ден, Зинаидой Ржевской, двумя камердинерами и жандармом покинул столицу и отправился в Сибирь. До отъезда он подарил Александре две розы для Алексея. Все они отправились в Сибирь помолиться перед мощами нового святого Иоанна Максимовича в Тобольске по поручению императрицы. Вырубова была печальна и подавлена. Ей не хотелось ехать. Двигаться на костылях было трудно и больно. Распутин же настаивал, чтобы она поехала, поэтому ей пришлось подчиниться^15. В Тобольске они остановились в большом белом доме губернатора в нижней части города – в том же доме, где с конца лета 1917 до весны 1918 года пленниками будут жить Романовы. Приехавшие два дня провели в городе, поклонились мощам нового святого и на пароходе отправились в Покровское^16. Распутин пригласил их в гости, и Прасковья тепло их встретила. Они целый день ловили рыбу и навещали друзей Распутина. Лили Ден Распутин сказал, что надеется когда-нибудь принять здесь и их величеств. Когда она сказала, что это слишком далекое путешествие, Распутин очень серьезно произнес: «Они должны приехать»17.

Из Покровского все отправились в Верхотурье. Вместе с ними поехала Тамара Шишкина, дочь директрисы местной школы для девочек:

«В соборе невероятная давка. Распутин и его сопровождающие стоят посредине церкви. Публика все больше нарядная, важная, много приехавших со всего Екатеринбургского уезда, а может быть, и дальше. В церкви все сияет. […]

Григорий Ефимович Распутин стоит на самом почетном месте во главе свиты на разостланном ковре. Он в русской светло-желтой рубашке, опоясан русским кушаком с кистями, в бархатных шароварах и лаковых сапогах. Причесан как Христос на иконах, посредине пробор в каштановых волосах, которые подстрижены до плеч. Молится истово, осеняя себя широким крестом. С ним вместе молится и его свита: генералы в орденах, важные дамы, говорят, даже великокняжеского происхождения. Лицо у него благообразное, спокойное, сосредоточенное, приятное.

В конце обедни, когда из алтаря выносят крест и кладут его на аналой посредине церкви, чтобы каждый мог приложиться к нему, первым поцеловать крест подходит Распутин, за ним его свита. И вот после них началась страшная давка среди молящихся. Все богомольцы бросились толпой ко кресту, чтобы оказаться около Распутина, лучше разглядеть “старца”, прикоснуться к нему. И вот тогда эта толпа вытолкнула меня к самому “старцу”, прямо под его правую руку. И он, широко крестясь, задел меня локтем по голове, как бы “смазал” по щеке. Я онемела. Дедушка, увидев это, выхватил меня из толпы и увел всех нас из собора.

Три дня провели мы в Верхотурье, и все эти дни здесь творилось то же самое, что и в первый день пребывания Григория Ефимовича в Николаевском мужском монастыре. Везде шумные сборища людей, обсуждающих свои встречи со “старцем”, торжественные богослужения в церквях. Из самых дальних келий и скитов в церкви приходили глубокие старцы и старушки, монахи и монашки и тут же выясняли свои взаимоотношения»18.

Распутин и его сопровождающие все это время постились и молились перед мощами святого Симеона. Распутин отправил телеграмму Николаю: «Исполнили желание у раки праведника. Он уврачует, даст нашим полководцам разума святыни. Разум всему победа»19. Он также написал поздравление императору в годовщину принятия им командования армией. Похоже, поездка и была предпринята для того, чтобы отметить это событие и испросить заступничества святого для помощи в войне. Затем все отправились к старцу Макарию в его скромный скит, расположенный в лесу в нескольких километрах от монастыря. Вырубова села и внимательно слушала разговор Распутина с Макарием^20. Макарий знал Распутина много лет – они познакомились, когда он был еще простым странником. Эта встреча стала для них последней. Из Верхотурья Вырубова и Ден вернулись в Петроград, а Распутин поехал домой.

60. Апофеоз

Вечером 18 сентября Распутин наедине встретился с Александрой во дворце. Он подарил ей два цветка для царя с запиской «После бури теплота, воссияет солнце и обрадует благочестивых героев, свет с ними и благословение»1. На следующий день Александра написала Николаю, чтобы поделиться с ним мудростью Распутина: «Он говорит, что начиная с сегодняшнего дня вести будут лучше. Икона в монастыре, куда я часто ездила (он знает этот монастырь, много лет тому назад во время своих странствований по всей России он там молился), по его словам, творит великие чудеса, и ей суждено спасти Россию. Пойди же туда как-нибудь, это так близко от дома – у Пречистой Девы такой дивный лик!»2 Николай ответил: «Целую вас нежно, также А.[ню] и нашего Друга»3.

Возможно, иконе Богоматери и было суждено спасти Россию, но до этого нужно было провести новые министерские перестановки. Дело Рубинштейна и арест Мануйлова показали, насколько опасны для Распутина министр внутренних дел Александр Хвостов и его помощник генерал Климович. Перемены были произведены, хотя министр провел на своем посту всего два месяца. 20 сентября Александра написала Николаю о выборе Распутина – Александре Протопопове: «Мне кажется, что ты не мог бы ничего сделать лучше, как назначив его. Бедный Орлов был его большим другом, – я думаю, что Максимович должен хорошо его знать. Уже по крайней мере четыре года, как он знает и любит нашего друга, а это многое говорит в пользу человека. […] Слушай его – он желает тебе лишь добра, и Бог дал ему больше предвиденья, мудрости и проницательности, нежели всем военным вместе. Его любовь к тебе и к России беспредельна. Бог послал его к тебе в помощники и в руководители, и он так горячо молится за тебя»4.

22 сентября Николай поблагодарил жену за «поручения от нашего Друга» и пообещал рассмотреть кандидатуру Протопопова. «Я должен обдумать этот вопрос, – писал он, – так как он застигает меня совершенно врасплох. Мнения нашего Друга о людях бывают иногда очень странными, как ты сама это знаешь, – поэтому нужно быть осторожным, особенно при назначениях на высокие должности»5.

Протопопов родился в 1866 году в Симбирске (в этом же городе родились Ленин и Хиония Гусева) в дворянской семье. Распутин почему-то называл его «Калининым». Он был яркой и одаренной личностью, уже в детстве говорил на нескольких языках, учился играть на рояле у Жюля Массне, служил в императорской гвардии, а затем стал управлять семейной фабрикой. В политику он пришел после революции 1905 года и занял видное положение в партии октябристов. В Четвертой Думе при Родзянко он занимал пост товарища председателя. Протопопов отличался достойной внешностью и изысканными манерами. Придворный конюший Василий Базилевский вспоминал: «Протопопов умел очаровывать всех, с кем он общался, располагая их к себе искренней и сердечной манерой поведения»6.

Но не все было так, как казалось. В Протопопове было нечто странное. Иногда он вел себя необычно – например, в присутствии других беседовал с иконой, стоявшей на его столе. Отчасти это объяснялось сифилитическим безумием, вызванным венерическим заболеванием, которое возникло у него еще во время службы в гвардии. Отчасти – пристрастием к наркотикам. Протопопов начал посещать доктора Бадмаева и пристрастился к его тайным порошкам. Он корчился, рыдал, слышал голоса, с которыми разговаривал вслух. В какой-то момент с ним случился нервный срыв, и он полгода провел в санатории Бадмаева, расположенном на роскошной вилле к югу от столицы. Говорили, что он был пациентом известного психиатра Владимира Бехтерева, но даже такой специалист ничем не смог ему помочь^7. Александр Блок так писал о нем: «Этот зоркий в мелочах, близорукий, в общем талантливый, но неустроенный вольнолюбивый раб был действительно “роковым” человеком в том смысле, что судьба бросила его в последнюю минуту, как мячик, под ноги истуканам самодержавия и бюрократии»8. Одно можно сказать определенно: он любил Романовых, особенно императрицу, и твердо верил, что судьба призвала его спасти Россию^9.

В санатории Бадмаева Протопопов познакомился с Распутиным. Скорее всего, это произошло в 1913 году. Распутин с самого начала Протопопова покорил^10. В 1916 году, когда было решено заменить Александра Хвостова, Бадмаев организовал в своей квартире на Литейном проспекте несколько встреч, чтобы Распутин и Протопопов могли присмотреться друг к другу и Распутин мог предложить его кандидатуру. Главным сторонником Протопопова был сам Бадмаев. Ему нравилась идея контролировать своего пациента, а, заняв такой пост, Протопопов мог бы быть весьма полезен Бадмаеву в осуществлении разнообразных схем. Убедив Распутина, Бадмаев был уверен, что тот рекомендует Протопопова Вырубовой, а она – императрице. В качестве помощника Протопопова Бадмаев предложил своего делового партнера и бывшего начальника полиции, генерала Павла Курлова^11. Бадмаев не заблуждался насчет того, с кем имеет дело. Распутина он называл «хлыстом, обманщиком и лжецом», хотя прилагал все усилия, чтобы тот этого не услышал^12.

План поставить на пост министра внутренних дел своего человека, Протопопова, принадлежал новой «тройке»: Бадмаеву, Курлову и Распутину. Распутина такая кандидатура вполне устраивала. Он точно знал, что Протопопов не будет пытаться убить его, как это сделал Алексей Хвостов, не будет интриговать против него и его союзников, как Александр Хвостов и его помощник, генерал Климович. Думский опыт Протопопова означал, что он сможет защитить Распутина и на этом фронте. В рамках плана Бадмаев написал императрице письмо, в котором объяснял, что Распутину и Вырубовой (и даже самим их величествам) угрожает огромная опасность. Их окружают «сторонники Азефа» – печально известный двойной агент Евно Азеф одновременно работал и на эсеров, и на охранку, и в 1905 году участвовал в организации убийства дяди царя, великого князя Сергея Александровича. «Сторонники Азефа – коварные, хитрые и умные люди, но их цели зачастую очень опасны. И нам напоминали об этом много раз. По моему мнению, цари должны быть окружены чистыми тружениками». Одновременно с этим Распутин написал Николаю письмо, в котором рекомендовал Протопопова, называя его «ревнивцем» в своей любви к Родине и «простым» сердцем». Александре Распутин писал, что совершенно уверен в Распутине. Он станет «твоим солнцем и моей радостью». Бедный Протопопов не знал, что и думать. У него не было никаких шансов сохранить самостоятельность. Брат называл его «младенцем, похищенным чертями».

16 сентября Александра Хвостова отправили в отставку, а министром внутренних дел стал Протопопов. Распутин был доволен, но теперь нужно было показать «Калинину» его место. 5 октября Александра писала Николаю: «его следует держать в руках, говорит наш Друг, чтоб он не возгордился и не испортил всего»13. Когда стало известно о назначении, Пуришкевич сказал другим депутатам Думы, что Протопопов наверняка заплатил Распутину за этот пост^14. Французский посол Морис Палеолог замечал, что, хотя выбор Протопопова стал для всех неожиданностью, «в Берлине об этом уже было известно некоторое время»15.

Назначение Протопопова традиционно считали делом рук Распутина, но в действительности ситуация была более сложной. Летом 1916 года министр иностранных дел Сергей Сазонов рекомендовал Протопопова царю на высшую государственную должность. Он организовал им встречу 1 августа, и Протопопов произвел на Николая глубокое впечатление. Вскоре идея выдвижения Протопопова стала казаться ему совершенно логичной, поскольку у того сложились хорошие отношения с Думой, и поначалу известие о его назначении радостно приняли не только либералы, но и настоящие радикалы. Социалистического толка газета «День» назвала выбор Протопопова «началом новой эры воссоединения правительства и общества». Торжествующий Александр Гучков говорил о «колоссальной победе общества»16. Биржа также отметила назначение Протопопова ростом. Но этот медовый месяц продлился недолго.

Вечером 21 сентября Распутин, Прасковья и их дочь Матрена встретились с императрицей в доме Вырубовой в Царском Селе. По-видимому, именно на этой встрече Распутин дал Александре ряд советов, чтобы та передала их Николаю, что она и сделала через несколько дней:

«Держи мою записку перед собой. Наш Друг просил тебя переговорить по поводу всех этих вопросов с Протопоповым, и будет очень хорошо, если ты поговоришь с ним о нашем Друге и скажешь ему, что он должен слушать его и доверять его советам – пусть он почувствует, что ты не избегаешь его имени. Я очень спокойно говорила о нем – он обращался к нему несколько лет тому назад, когда был болен. Бадмаев назвал его.

Скажи ему, чтоб он остерегался визитов Андроникова и держал его подальше.

Прости, что опять беспокою тебя, дорогой, так как ты постоянно ужасно занят. Но я всегда боюсь, что ты забудешь что-нибудь, и действую так, как если б я была твоей записной книжкой.

Солнышко!

Поговори с Протопоповым о следующем:

1. Сух. – вели найти способ освободить его.

2. Рубинштейн – выслать.

3. Градоначальник.

4. Увеличить жалованье чиновникам в виде твоей личной милости к ним, чтоб это исходило не от министров.

5. Относительно продовольствия скажи ему решительно, строго, что все усилия должны быть приложены к тому, чтоб это дело было налажено, – ты это приказываешь.

6. Вели ему слушаться советов нашего Друга, это принесет ему счастье, поможет ему в его трудах и в твоих, – пожалуйста, скажи это, пусть он видит, что ты ему доверяешь; он знает его уже несколько лет.

Держи эту бумагу перед собой»17.

Император и министр подчинились.

24 октября бывший военный министр Владимир Сухомлинов был выпущен из Петропавловской крепости. Его освобождение вызвало возмущение в Петрограде, где все были уверены в том, что он, как и его казненный протеже Мясоедов, был предателем, и породило массу спекуляций, причем везде фигурировала красавица-жена Сухомлинова, Екатерина Бутович. Бутович была третьей женой Сухомлинова. Популярная певичка на тридцать четыре года его моложе успешно продвигалась по социальной лестнице. Екатерина знала, как вызволить мужа из тюрьмы. Сухомлинов был врагом Распутина, но у Екатерины был план по завоеванию его сердца. Она посетила Распутина, и тот возжелал ее с первого же взгляда. Мануйлову он якобы сказал: «Только две женщины на земле смогли украсть мое сердце, Вырубова и Сухомлинова». Сухомлинова же постаралась сделать все, чтобы Распутин ее не забыл. Когда он позировал художнице Краруп, она постоянно звонила в студию, спрашивая, когда он освободится и сможет к ней приехать^18.

За лето Распутин побывал у Екатерины шестьдесят пять раз. Ее внимание к его потребностям, а также значительные суммы помогли ей добиться желаемого результата. Сначала Распутин познакомил ее с Вырубовой, а затем с императрицей, которой она и рассказала о невиновности своего мужа. Распутин тоже поучаствовал в этом деле: он посоветовал Александре и Николаю освободить больного генерала в летах: «Любой, даже самый дурной, испытывает мгновения, когда его душа восстает и очищается путем страшных мук – в такой момент надо протянуть ему руку, чтобы спасти его, прежде чем он будет потерян для нас в горе и отчаянии». Каковы бы ни были мотивы, подтолкнувшие Распутина помочь Сухомлинову, результат был справедлив. Сухомлинов не был виновен в том, в чем его обвиняли. После этого Распутин предложил отменить и предстоящий суд над Сухомлиновым^19. Александра согласилась и упросила Николая сделать это до заседания Думы 1 ноября – она была уверена, что депутаты используют его как повод для нападок на Распутина.

13 ноября она писала Николаю: «Я чувствую, что поступаю жестоко, терзая тебя, мой нежный, терпеливый ангел, но я всецело полагаюсь на нашего Друга, который думает исключительно о тебе, о Бэби[29] и о России; благодаря его руководству мы перенесем эти тяжелые времена. Это будет жестокая борьба, но Божий человек находится вблизи, чтобы благополучно провести твой челн через рифы, а маленькое Солнышко стоит, подобно скале, позади тебя, твердая и непоколебимая, с решимостью, верностью и любовью, готовая к борьбе за своих любимых и за нашу страну». Николай внял ее словам. Он также увеличил и жалованье чиновникам, как она просила его ранее.

«Градоначальником», о котором писала Александра, был князь Александр Оболенский, петроградский генерал-губернатор, которого Распутин хотел заменить. Главным его недостатком была неспособность справиться с серьезным продовольственным кризисом в столице. В начале января 1916 года Распутина уже стали беспокоить растущие очереди за хлебом, отсутствие продуктов и высокие цены – он прекрасно понимал, что эти проблемы не просто ухудшают жизнь бедного городского населения, но могут привести к волнениям и подорвать авторитет государства^20. Распутин искренне переживал за жизнь простого народа. Его дочь Матрена совершенно точно вспоминает:

«Более всего его возмущение вызывали задержки с поставками, которые угрожали усилением голода, который уже возник в столице.

“Люди должны есть, – восклицал он. – Ты должен вернуть свое зерно, Папочка. Мы должны перевозить больше зерна и меньше солдат и орудий. Бог создал зерно не для того, чтобы оно гнило на складах и в амбарах. Когда зерно прибудет, ты дашь его голодным”»21.

У Распутина даже был план на Александру: она должна была возглавить организацию, которая раздавала бы хлеб и муку столичной бедноте. Он обсудил этот план с императрицей, и она его одобрила. Распутин хотел, чтобы императрица реально раздавала хлеб на улицах, чтобы продемонстрировать свою искреннюю обеспокоенность жизнью простого народа. Но из этого ничего не вышло^22.

Осенью Распутин бомбардировал министра сельского хозяйства, графа Алексея Бобринского, слезными просьбами:

Милый, дорогой, извиняюсь, прости меня, много мяса нужно, дай Питеру[30] есть.

Послушай, помоги Распутину, милый, дорогой, извиняюсь за странную просьбу, дорогой, дай им есть, не голодать, они просят есть у Распутина, милый, дорогой, извиняюсь, дай овса, много горя в Заленбургской губернии[31].

Много овса, петроградские возчики волнуются, это нехорошо, в Сибири много сала, пожалуйста, накорми Петроград и Москву^23.

О продовольственном кризисе Распутин писал не только Бобринскому. Своей тревогой в то время он делился со многими^24.

Оболенский хотел встретиться с Распутиным. Он отправил за ним свой лучший автомобиль, чтобы Распутина доставили в его кабинет. Взяв себя в руки, Оболенский принял Распутина и целый час оправдывался перед ним, утверждая, что делает все, что в его силах. Он пообещал в будущем обращаться к Распутину за советами относительно того, как исполнять свои обязанности. Он вытащил большой пакет с письмами и прошениями, которые Распутин направлял ему, и сказал, что всегда старается удовлетворить каждую такую просьбу. Распутин спросил Оболенского, берет ли он взятки, что тот категорически отрицал, но вот помощник его может быть грешен. Когда Распутин уехал, генерал-губернатор разрыдался от напряжения.

Удивительная сцена. Оболенский был не просто высокопоставленным чиновником, он принадлежал к одной из древнейших аристократических семейств России, был камергером и членом свиты его величества – но он унижался перед сибирским мужиком, боясь потерять свою должность и милость императора. Немногие эпизоды из жизни Распутина так ясно показывают, насколько велика была его власть и влияние. Это был его апофеоз. Унижение Оболенского его не спасло. В октябре его уволили и отправили на фронт в качестве командующего бригадой.

У Распутина были собственные соображения относительно того, как следует паковать и продавать продукты, что могло бы сократить длинные очереди, которые порождали недовольство. И он высказывал свои идеи, но ничего не было сделано^25. Он предлагал также забрать вопросы распределения продовольствия у министерства сельского хозяйства и передать министерству внутренних дел. Но Протопопов тянул время, что страшно злило Распутина. Впоследствии новую систему начал саботировать недовольный министр Бобринский, который разослал по всей России циркуляр с приказом чиновникам игнорировать указания Протопопова^26. Предложение Распутина было интересным, но оно вряд ли сработало бы даже без махинаций Бобринского. К осени 1916 года количество неразрешимых проблем достигло максимума. Одной из главных был крах транспортной системы. В России попросту не хватало работоспособных локомотивов и вагонов, чтобы доставлять продовольствие в голодающие города^27. Тем не менее беспокойство Распутина относительно продовольственного кризиса было весьма своевременным. Если бы в январе к нему прислушались, ситуация могла бы развиваться совершенно по-другому. В конце концов, именно хлебные бунты в Петрограде и привели к Февральской революции.

Когда Распутин понял, что к его мнению о продовольственном кризисе не прислушались, он стал предлагать способы решения проблем с зарождающейся русской авиацией (у него были идеи касательно авиационных двигателей). Распутин высказывался также о польской автономии (он был противником этой идеи, поскольку считал, что царь должен оставить наследнику целую империю). У него было собственное мнение о договорах России с союзниками (он настаивал на том, чтобы Британия и Франция предали огласке тайное соглашение о передаче России Константинополя после войны). Он предлагал привлечь членов методистской церкви в Российской империи в армию – они могли бы рыть окопы и служить в госпиталях^28. Ничто не ускользало от внимания Распутина – ни большое, ни малое.

«Да, вред, нанесенный Распутиным, огромный, – писал Гурко, – но старался он работать на пользу России и династии, а не в ущерб им. Внимательное чтение писем императрицы, заключающих множество преподанных Распутиным советов, приводит к убеждению, что среди этих советов, в большинстве случаев азбучных и наивных, не было ни одного, в котором можно усмотреть что-либо мало-мальски вредное для России»29. И с этой оценкой трудно не согласиться.

61. Глупость или измена

«Как бы я хотела, чтоб ты приехал хотя бы только на два дня, только чтоб получить благословение нашего Друга! – писала Александра Николаю 25 октября. – Это придало бы тебе сил. Я знаю, что ты храбр, терпелив, но все же ты человек, и его прикосновение к твоей груди очень бы утишило твои горести и даровало бы тебе новую мудрость и энергию свыше. Это не пустые слова, но глубочайшее мое убеждение»1.

Александра черпала силу из одного лишь прикосновения Распутина. Но собственная его жизнь явно выходила из-под контроля. Из показаний Марии Головиной:

«В последнее время он сильно пил, и это возбуждало во мне к нему жалость. Пьянство не отразилось на его умственных способностях. Он говорил еще более интересно… В разговоре со мной Протопопов жаловался, что он очень устал, что ему тяжело, что ему только Бог поможет… и он уйдет куда-нибудь в скит, и как ему это хотелось бы, но он не может этого сделать из любви к «ним» – как я поняла, к Государю и Государыне…»

Это же замечали и другие. Издатель Филиппов отмечал, что, приходя к нему, Распутин сразу же стремился как можно быстрее напиться, а потом требовал цыган и развлечений. Георгий Сазонов заявил Комиссии:

«Помню, за полгода до своей смерти он приехал ко мне пьяный и, горько рыдая, рассказывал о том, что он целую ночь кутил у цыган и прокутил две тысячи, а в 6 часов ему нужно быть у царицы. Я увел его в комнату дочери, где Распутин среди рыданий говорил: “Я дьявол… я – черт… я – грешный, а раньше был святым… я недостоин оставаться в этой чистой комнате…” Я видел, что его горе неподдельно…»2

Сазонов говорил, что Распутин пил от угрызений совести, пытаясь избавиться от боли, связанной с осознанием глубины своего падения. Матрена приписывала пьянство тяжелым предчувствиям: «В конце 1916 года какая-то черная туча сгустилась над разумом моего отца. Начал ли он сознавать враждебность, которая окружала его и целью которой он был? Или у него было тайное предчувствие близкой смерти?»3

Другие полагали, что к осени 1916 года Распутин точно знал, что находится в опасности. Он ощущал угрозу и просил, чтобы охрана его была усилена. Однажды на Гороховую пришла какая-то дама. Распутин почувствовал опасность и сказал, чтобы она показала ему, что у нее в правой руке. Дама наставила на Распутина револьвер, сказав, что пришла убить его, но, увидев его глаза, поняла свою ошибку^4. Возможно, Распутин уже смирился с тем, что скоро умрет. Через год после убийства Матрена записала в дневнике, что он часто говорил: «Смерть – мой дружочек»5.

25 октября (по новому стилю) в Париже умер Жерар Анкосс (Папюс). В 1905 году он предсказал Николаю, что использует всю свою силу, чтобы предотвратить революцию в России, но после смерти его сила иссякнет. Некая мадам Т. сказала послу Палеологу, что она видела в руках мадам Головиной письмо от Папюса к Александре касательно Распутина, которое заканчивалось словами: «С каббалистической точки зрения, Распутин подобен сосуду в ящике Пандоры, содержащему в себе все пороки, преступления и грязные вожделения русского народа. В том случае, если этот сосуд разобьется, мы сразу же увидим, как его ужасное содержимое разольется по всей России…» По-видимому, императрица показала это письмо Распутину. «Когда императрица прочитала это письмо Распутину, он просто ответил ей: “Но я же говорил тебе это много раз. Когда я умру, Россия погибнет”»6.

Группа депутатов Думы вызвала Протопопова в квартиру Родзянко 1 ноября. Они были в ярости от того, что один из них согласился служить с таким человеком, как Штюрмер. Не понравилось депутатам и освобождение Сухомлинова. Они хотели, чтобы Протопопов объяснил свои отношения с Распутиным. Им казалось, что он предал их, стакнувшись с врагом. Депутаты потребовали, чтобы Протопопов немедленно подал в отставку. Он оказался в западне. Он думал, что его пригласили для разговора, а не для допроса и осуждения. Протопопов объяснил, что Сухомлинов не был освобожден, а просто выпущен из тюрьмы и теперь находится под домашним арестом. Касательно Штюрмера Протопопов сказал, что для него главное – это любовь к царю, и он чувствует своим долгом служить, не обращая внимания на других членов правительства. Отвечать же на вопросы о Распутине он отказался, особенно на вопрос, действительно ли Распутин сыграл какую-то роль в его назначении. «Это секрет», – сказал он Милюкову. Депутаты заявили Протопопову, что он позорит Думу и октябристов. Когда Протопопов уходил, Милюков оскорбил его перед всеми, заявив: «Вы ведете на гибель Россию». А Шульгин назвал его «Иудой»7.

Протопопов рассказал о своих отношениях с Распутиным Комиссии так:

«Я к нему относился так – вся та мерзость, что была там, весь тот вред, который этот человек сделал, я не мог приписывать лично ему. Это – паршивый кружок, который его окружал, безобразных, безнравственных людей, которые искали личных выгод, которые проталкивали через него грязные дела […] Я ничего подобного не делал. Моя цель была ликвидировать, чтобы не было скандала, пьянства, чтобы кутежей было меньше, и, если хотите, это было до известной степени достигнуто»8.

Депутаты Думы подозревали Протопопова еще и из-за слухов о его поездке за границу в июне. Он путешествовал по Европе с делегацией членов Думы и Государственного Совета, встречался с английским королем Георгом V и королем Италии Виктором Эммануилом. Во время возвращения через Швецию Протопопов и еще два члена делегации, граф Дмитрий Олсуфьев и Александр Васильев, встретились с Фрицем Варбургом, советником германского посольства и братом влиятельного гамбургского банкира Макса Варбурга. Характер этой встречи долгое время оставался предметом слухов и сплетен. Говорили, что Протопопов встретился с Варбургом, чтобы проверить готовность Германии к идее сепаратного мира; другие утверждали, что, хотя это и было целью их беседы, Протопопов действовал не по собственной инициативе, а по инструкциям русского посла Анатолия Неклюдова. Оба слуха были неверны. Как вспоминал Неклюдов, идея встречи принадлежала Протопопову, хотя он не собирался говорить о сепаратном мире, а хотел получить общее представление о настроениях в Германии – такую же информацию он собирал во Франции и Англии. Когда слухи о этой встрече – что неудивительно, в искаженной форме (якобы Протопопов встречался не с Варбургом, а с немецким послом) – дошли до России, против Протопопова возникло всеобщее возмущение. Люди не могли представить, как человек, сделавший карьеру в Думе на поддержке войны, может стать шпионом и предателем на службе темных сил. Статьи в прессе вызывали гнев читателей. Вернувшись домой, Протопопов еще более усугубил ситуацию, весьма противоречиво рассказав о том, что происходило в Швеции^9.

Шифрованная телеграмма из германских архивов показывает, что враги России развернули хитроумную кампанию дезинформации. Довольный чиновник посольства докладывал в министерство иностранных дел о том, что в результате этой встречи Протопопов и Олсуфьев «были ошибочно обвинены в участии в мирных переговорах», и описывал, как вся эта история освещалась в русской прессе. Немцы искусно подбрасывали информацию о том, что Штюрмер хочет передать Польшу Германии и считает, что Англия хочет погубить Россию. Это был заговор германской пропаганды^10.

Представители Франции и Англии в Петрограде относились к возможности сепаратного мира очень серьезно. «Опасность реальна, – писал чиновник французского посольства, – и очень велика». Друзья при русском дворе и в министерстве иностранных дел говорили французам: «Готовьтесь, на днях вас ждет сюрприз. Вы предприняли меры предосторожности? Вы со всем разобрались?»11

В конце октября Николай и Алексей приехали к вдовствующей императрице в Киев. Два дня мать Николая вместе с великими князьями Павлом и Александром Михайловичем (Сандро), а также сестра Николая, Ольга, уговаривали царя избавиться от Распутина и Штюрмера. Он бесстрастно выслушал, ничего не сказал и вернулся в Ставку^12. Через несколько дней в Киев приехал Николаша. Когда об этом узнала Александра, она пришла в ярость. Она обвинила Николашу и собственную свекровь в заговоре против себя. Она назвала их «партией революционеров» и написала Николаю, что они толкают страну в бездну. Императрица советовала супругу быть осторожнее: «Помни, что Гр. спас тебя от него и его дурных приближенных»13. Странная пассивность Николая породила слухи о том, что Александра и Распутин подмешивают ему порошки доктора Бадмаева, лишая его силы воли, и правят страной за него. Об этом говорили даже на съезде уполномоченных губернских Дворянских собраний в ноябре. Мысль о том, что Николай одурманен наркотиками, не так безумна, как может показаться. Во время войны он действительно был на кокаине, хотя в то время это не считалось опасным и неприемлемым. Врач прописывал барбитураты, опиум и кокаин и Александре тоже^14. Мы не можем с точностью утверждать, в какой мере наркотики (и злоупотребление ими) влияли на мышление и поведение царской четы.

Дума собралась вновь 14 ноября. На трибуну поднялся Милюков. Он произнес гневную обличительную речь, которая позже получила название «штурмового сигнала революции». Он обрушился на политику Штюрмера и Протопопова и открыто назвал имена Питирима, Мануйлова и Распутина. Тактика была опасной, поскольку Думе не было позволено делать какие-то заявления, которые можно было расценить как сомнение в репутации царской семьи. Но Милюков нашел способ обойти этот запрет. Он принес с собой экземпляр газеты «Нойе Фрайе Прессе» (Neue Freie Presse) и заявил, что просто читает текст немецкого журналиста. Он затеял опасную игру. Говоря о назначении Штюрмера, Милюков продолжал читать газету: «Победа придворной партии, которая группируется вокруг молодой царицы». Перечисляя ошибки правительства, он продолжал повторять один и тот же вопрос: «Это глупость или измена?» Завершил свое выступление Милюков ответом на свой вопрос: «Нет, господа, воля ваша, уж слишком много глупости. Как будто трудно объяснить все это только одною глупостью». Зал разразился аплодисментами, но один из крайне правых депутатов закричал с места: «Клевета! Клевета!»15 Он был прав, но на его слова никто не обратил внимания.

У Милюкова не было никаких доказательств измены, и он это прекрасно знал. Он лгал намеренно. Главной его целью было не выявление грехов правительства, но желание сделать дальнейшее сотрудничество между Думой и престолом невозможным^16. Он хотел спровоцировать реакцию, и ему это удалось. Хотя в официальных документах его слова были цензурированы, текст речи распространился по всей стране. Сам Пуришкевич сделал на гектографе множество копий и распространял их в своем санитарном поезде среди офицеров и солдат на фронте. Хотя Милюков отлично знал, что лжет, те, кто читал его речь, этого не знали и принимали его слова за чистую правду^17. В первые дни после выступления Милюкова текст его речи продавали за 25 рублей. Те, кто купил текст, давали его почитать за 10 рублей. Русские были без ума от Милюкова. Княгиня Мария Тенишева благодарила его за то, что он наконец сказал «давно желанную правду», а выступление его назвала «подвигом мужества»18. Только когда бывшие союзники по Думе ополчились на Протопопова, пошли слухи о его сифилитическом безумии – так началась широкая кампания по устранению его любой ценой^19.

Удивительно, но Милюкова даже не наказали за обвинение правительства и императрицы в измене. Никто не выступил в их защиту. Пошел слух о том, что Распутин организует заговор с целью убийства Милюкова. Говорили, что редактор «Русского знамени» нанял ему подходящего человека. Впрочем, все это были пустые разговоры^20.

В день выступления Милюкова великий князь Николай Михайлович встретился с Николаем и передал ему письмо. Он предупредил, что царь находится в руках темных сил. Они скармливают Александре свою ложь, а он воспринимает ее слова как истину. Страна становится неуправляемой. «Ты находишься накануне эры новых волнений, скажу больше – накануне эры покушений». Царь должен освободиться от этих сил, пока не стало слишком поздно^21. Николай показал письмо Александре. Она написала едкий ответ, в котором называла великого князя «воплощением всего злого» и выговаривала мужу за то, что он не защитил ее. «Я не обращаю внимания на личные нападки, но так как я твоя жена, они не смеют этого делать. Милый мой, ты должен поддержать меня ради блага твоего и Бэби. Не имей мы Его, все давно было бы кончено». Александра дала Распутину прочесть письмо великого князя. «Не проглянуло нигде милости Божией, ни в одной черте письма, а одно зло, – сказал он. – Как брат Милюкова, как все братья зла. […] Человек он ничтожный». Распутин сказал Александре, что видел сон, в котором Бог сказал ему, что весь этот конфликт “ничтожен”»22.

Похоже, что один член семьи уже задумал перейти от разговоров к делам. В субботу 5 ноября 1916 года полковник барон Николай Врангель приехал в Гатчину к младшему брату царя, великому князю Михаилу Александровичу, чтобы сообщить ему последние столичные новости. Разговор зашел о недавних скандалах с Распутиным и правительством. Великий князь сказал, что Распутина следует «устранить». Он предложил Врангелю немедленно поехать на его автомобиле и убить Распутина. В дневнике Врангель записал, что Михаил сделал вид, что шутит, но в его словах чувствовалось искреннее желание убийства^23. Отец Шавельский записал в мемуарах, что 22 ноября в Ставке бывший министр просвещения Петр Кауфман напрямую спросил царя, дает ли он ему разрешение убить Распутина. Царь прослезился, обнял и поцеловал Кауфмана, но не ответил на его вопрос^24.

В тот же день, когда барон Врангель приезжал в Гатчину, в Царском Селе был заложен первый камень в фундамент новой церкви. Вырубова решила построить ее в благодарность за свое чудесное спасение в железнодорожной катастрофе в прошлом году. Среди присутствовавших были Распутин, епископ Исидор, Мельхиседек, отец Александр Васильев и полковник Дмитрий Ломан. После церемонии состоялся небольшой прием в лазарете Вырубовой. Распутин, как писала Александра, «был очень весел после ужина в ризнице – но не пьян». Кто-то сделал фотографию этого события: Распутин с несколькими сестрами сидит за столом, уставленным едой и вином. Если посмотреть под определенным углом, может показаться, что это какая-то оргия. Позже кто-то отретушировал фотографию так, чтобы казалось, что старец весьма вольно обнимает одну из сестер. Пуришкевич взял фотографию, ручкой подписал всех присутствующих и добавил оскорбительную надпись. Он напечатал девять тысяч копий и распространил их в Думе и среди редакторов газет^25. Фотография начала собственную жизнь. Скоро стали говорить, что на фотографии изображены оргия Распутина, на которой присутствовали Вырубова, княгиня Шаховская и графиня Игнатьева^26.

Через четыре дня после церемонии Николай уволил Штюрмера, несмотря на возражения Александры. Его сменил Александр Трепов, министр транспорта, человек ничем не примечательный, консерватор и ярый монархист. Даже он понимал необходимость реформ. «Наш Друг очень огорчен его назначением, – писала Александра Николаю, – поскольку ему известно, что он настроен против него… и ему грустно, что ты не спросил его совета». Николай явно дал Трепову благословение на борьбу с темными силами, и новый премьер не делал секрета из своего желания уволить Протопопова с поста министра внутренних дел. Было совершенно ясно, что его основной целью является Распутин. Александра помчалась в Ставку, чтобы отговорить Николая от этого шага, а Распутин отправил императору четыре телеграммы, призывая его передумать^27. В нескольких письмах Александра твердила Николаю, что они не выживут без Распутина:

«Еще раз вспомни, что для тебя, для твоего царствования, и Бэби, и для нас тебе необходимы прозорливость, молитвы и советы нашего Друга. Вспомни, как в прошлом году все были против тебя и за Н., а наш Друг оказал тебе помощь и придал тебе решимости, ты все взял в свои руки и спас Россию, мы перестали отступать. […]Ах, милый, я так горячо молю Бога, чтобы он просветил тебя, что в нем наше спасение: не будь его здесь, не знаю, что было бы с нами. Он спасает нас своими молитвами, мудрыми советами, он – наша опора и помощь»28.

Александра твердила, что Николаю необходимо «еще немного терпенья и глубочайшей веры в молитвы и помощь нашего Друга, и все пойдет хорошо!»29

Николай изменил решение: Протопопов остался. Но Трепов не собирался признавать поражение. Он велел своему шурину, генералу Александру Мосолову, предложить Распутину две тысячи рублей, дом в столице, ежемесячное содержание и надежных телохранителей, если он перестанет вмешиваться в министерские распоряжения. Распутин был вне себя от гнева. «Ты думаешь, Мама и Папа это позволят? Мне денег не нужно, любой купец мне довольно даст, чтобы раздавать бедным и неимущим. Да и дурацкой охраны не нужно. А он, значит, – гонит!»30

62. «Ваня приехал»

Не желая уступать Милюкову, Владимир Пуришкевич выступал перед Думой 2 декабря 1916 года. Он произнес самую яростную речь, направленную против Распутина.

«Позволю себе сказать здесь, с этой трибуны Государственной думы, что все зло исходит от этих темных сил, […] возглавляемых Гришкой Распутиным. […] Я обращаюсь к Совету министров. Если у министров долг выше карьеры – а я думаю, что в данный момент долг выше карьеры, – если вы действительно объединенный кабинет, то идите к царю и скажите, что дальше так быть нельзя. Это не бойкот власти, господа, это долг ваш перед государем. […] Ступайте туда, в царскую Ставку, киньтесь в ноги государю и просите царя позволить раскрыть глаза на ужасную действительность, просите избавить Россию от Распутина и распутинцев – больших и малых. […] Верьте мне, господа, я знаю, что вы думаете так же, как и я, я это чувствую, что моими словами говорит вам здесь вся Россия без различия партий. […] Да не будет Гришка Распутин руководителем русской внутренней, общественной жизни!»1

Зал взорвался аплодисментами и криками «Браво!». На галерее за заседанием Думы наблюдал князь Феликс Юсупов. Один из свидетелей утверждал, что во время речи он побледнел и задрожал, словно его охватили «неконтролируемые чувства»2.

Неудивительно, что подобную речь произнес именно Пуришкевич. Он давно уже славился своей экстравагантностью. Потомок богатых помещиков из Бессарабии, он начал общественную жизнь в качестве члена специальной комиссии министерства внутренних дел при Вячеславе фон Плеве в первые годы века. Он продолжал служить в Думе, хотя главным образом для того, чтобы иметь возможность оскорблять этот институт и мешать его деятельности. Архиреакционер, Пуришкевич выступал против русского парламента в принципе. Он нападал на депутатов, даже на председателя. Излюбленная его тактика заключалась в том, чтобы корчить рожи своим противникам. Шульгин замечал, что Пуришкевич имел обыкновение «нервно дергаться», и от этого подергивания звенела «браслетка, которую он всегда носил на руке^3. Однажды он появился с гвоздикой в ширинке брюк. Его выходки были настолько дикими, что несколько раз его попросту изгоняли из Думы. Маклаков называл его «смутьяном». После начала войны он стал поставлять медикаменты в русскую армию на Румынском и Южном фронтах, работая преимущественно через Красный Крест^4. В июне 1914 года репортер спросил у Распутина, что он думает о Пуришкевиче. «Пуришкевич искренен, – ответил Распутин, – работает он правдиво, только вот одно у него, что вредит, – язык его. Потому и сказано: “Язык мой – зло мое”»5. Редактор его воспоминаний оказался менее благосклонным к Пуришкевичу, назвав его «клоуном, карьера которого одновременно и подозрительна, и комично-отвратительна»6.

Пуришкевич был основателем Союза русского народа и еще одной крайне правой антисемитской организации, Союза Михаила Архангела. В июне 1914 года газета «Петербургский курьер» напечатала статью, в которой говорилось, что Пуришкевич как председатель союза решил сделать Распутина почетным членом, когда тот сказал, что собирается пожертвовать несколько тысяч рублей на его деятельность. Статья была провокационной, она вывела Пуришкевича из себя, и он назвал ее «клеветой». Распутин сказал репортеру, что Пуришкевич возненавидел его, когда он выступил в защиту евреев – например, когда добился для евреев разрешения участвовать в Нижегородской ярмарке. «Он не может простить мне того, что я помог многим бедным евреям в Сибири, – сказал Распутин, – и не пытается этого скрыть»7.

Распутин узнал о выступлении Пуришкевича в тот же день. Судя по тому, что он написал императору, речь его особо не встревожила: «Пуришкевич ругался дерзко, но не больно. Мой покой остался не нарушен. Бог укрепит вас. Ваша победа и ваш корабль. Никто не имеет власти на него сесть»8. Но Распутин не сказал всего, что думал, он явно пытался сохранить перед царем хорошую мину. Но в то же время он писал коменданту дворца Воейкову о том, что ему нужны союзники:

«Вот, дорогой, без привычки даже каша, и та не сладка, а не только Пуришкевич с бранными устами, теперь таких ос расплодились миллионы. Так вот и поверь, как касается душа, а надо быть сплоченными друзьями, хоть маленькой кружок, да единомышленники, а их много да разбросаны, сила не возьмет, в них злоба, а в нас дух правды, посмотри на Аннушкино лицо, для тебя она лучшее успокоение. Григорий Новый»9.

3 декабря телефон в доме Пуришкевича звонил не переставая. Друзья и знакомые спешили поздравить его с успехом. И одним из них был князь Юсупов. Он спросил, могут ли они встретиться, чтобы лично обсудить кое-что о Распутине и его роли при дворе. Делать же это по телефону «неловко». Юсупов встретился с Пуришкевичем в девять утра на следующий день, и говорили они больше двух часов. Феликс сказал Пуришкевичу, что одни лишь его слова не решат проблему Распутина, что нужно действовать. «Но что можно сделать?» – спросил Пуришкевич. Юсупов пристально посмотрел на него: «Избавиться от него». Когда Пуришкевич усомнился, что удастся найти людей для такой работы, Юсупов решительно ответил: «Все уже сделано! Один из этих людей стоит перед вами»10.

Идея убить Распутина принадлежала Юсупову^11. Эта мысль поселилась в его разуме в конце октября. Судя по его мемуарам (документу весьма ненадежному, о чем мы еще поговорим), сначала он обсудил необходимость убийства Распутина со своей женой, Ириной, и она «полностью с ним согласилась». Затем он рассказывал о своих планах разным «влиятельным людям», но оказалось, что ни один из них не обладает должной смелостью. Среди этих людей был председатель Думы Родзянко, женатый на родственнице матери Феликса. Родзянко сказал ему: «Да, выход один: убить негодяя. Но в России нет на то ни одного смельчака. Не будь я так стар, я бы сам его прикончил». И этого для Юсупова было достаточно. Он начал «сознательно готовиться к хладнокровному убийству»12.

3 ноября Василий Маклаков произнес в Думе страстную речь против правительства: «Либо мы, либо они: вместе наша жизнь невозможна». И этот мощный рефрен привел заговор в действие^13. Вскоре после выступления Маклакова посетил Юсупов. Цель его вызвала у Маклакова отвращение. «Вы думаете, я содержу убийц?» Маклаков объяснил Юсупову, что Распутин даже полезен для Думы: его влияние подрывает режим и ведет к его неизбежному падению и рождению демократической России. Кроме того, если Распутин будет убит, Александра найдет на его место другого. Юсупов эту идею отверг. Он сказал Маклакову, что он просто не представляет себе «сверхъестественной силы» Распутина. «Я занимаюсь оккультизмом давно и могу вас уверить, что такие люди, как Распутин, с такой магнетической силой, являются раз в несколько столетий. <…> Никто Распутина не может заменить, поэтому устранение Распутина будет иметь хорошие последствия. Если Распутин будет убит, Императрицу придется через несколько же дней посадить в дом для душевнобольных; Ее душевная жизнь поддерживается только Распутиным; она вся рассыплется, когда его уберут, а если императрица будет сидеть в больнице и не сможет влиять на Государя, то по своему характеру Он будет очень недурным конституционным Государем». По мнению Юсупова, убийство было единственным выходом.

Но была одна проблема: по своему статусу он не мог сделать это сам, поскольку это было бы равносильно революционному акту. Он собирался нанять кого-то, кто сделает это за него. Маклаков предостерег, что любой, кто согласится убить Распутина за деньги, с легкостью может продать Юсупова за большую сумму. Нет, это слишком рискованно. На этом разговор и закончился^14.

Юсупов начал искать людей. Сначала он переговорил с капитаном Сергеем Сухотиным, крепким офицером из лейб-гвардейского полка. Они были ровесниками – обоим было по двадцать девять лет. Возможно, они познакомились и сблизились, когда Сухотин лечился от полученных ран в санитарном поезде в Царском Селе, организованном Юсуповыми. Насколько было известно Юсупову, Сухотин разделял его мнение о Распутине. Он сразу же согласился. Великий князь Дмитрий Павлович в это время находился в Ставке, поэтому Феликсу пришлось ждать, чтобы обсудить это с ним. Поговорить им удалось в середине ноября. Дмитрий сказал Юсупову, что тоже думал об убийстве Распутина и готов присоединиться к заговору^15.

Четвертым участником заговора была мать Юсупова, Зинаида, которая в то время находилась в Крыму. Поскольку они не доверяли почте, письма передавал брат Сухотина. Для вящей безопасности заговорщики разработали кодовые имена: император был «Дядей», императрица – «Тетей» или «Валиде», Родзянко – «Медведевым», Протопопов – «l’Interieur». Распутина в письмах называли то «Понтиным», то «книгой», то «управляющим». По письмам Зинаиды понятно, что она не просто поддерживала заговор, но и поощряла его. 1 декабря она писала Феликсу: «Скажи дяде Мише [Родзянко], что ничего нельзя сделать до тех пор, пока “книга” не будет уничтожена, а Валиде приведена к смирению. […] Это необходимо». 3 декабря она снова писала Феликсу, что убийство Распутина «необходимо, и крайне срочно»16.

20 ноября возбужденный Юсупов писал Ирине в Крым:

«Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Р[аспутина]. Это теперь прямо необходимо, а то все будет кончено. […] Ты должна тоже в том участвовать. Дмитрий Павлович обо всем знает и помогает. Все это произойдет в середине декабря. […] Как я ни хочу тебя поскорее видеть, но лучше если бы ты раньше не приезжала, т. к. комнаты будут готовы 15-го декабря, и то не все, а наверху все расстроено, т. ч. тебе негде будет остановиться. Ни слова никому о том, что я пишу, т. е. о наших занятиях. […] Скажи моей матери, прочитай мое письмо»17.

Шокированная Ирина отвечала: «Спасибо за твое безумное письмо. Я не поняла и половины из него, но понимаю, что ты готовишься к какому-то дикому поступку. Пожалуйста, будь осторожен и не вмешивайся в дурное дело». Поначалу Ирина вообще не поняла, о чем писал ей Феликс, но потом написала: «Я только что поняла, что означают эти слова и кто эти люди. Это самое меньшее, что я могу написать. Словом, будь осторожен!»18

На встрече с Пуришкевичем 4 декабря Юсупов завербовал пятого участника заговора. Услышав выступление, Феликс был твердо уверен, что Пуришкевич к ним присоединится, и он хотел завербовать политика. В мемуарах он писал, что считал очень «важным, чтобы в этом историческом событии приняли участие представители всех классов». Дмитрий был представителем правящей семьи, сам Феликс и его мать – аристократами, Сухотин – офицером, а Пуришкевич – политиком. Именно политик окончательно дополнил картину. Удивительно, но он не счел нужным пригласить ни представителя крестьянства – самого большого класса России, – ни кого-нибудь из растущего среднего и рабочего класса^19.

Юсупов пригласил Пуришкевича в свой дворец на Мойке к восьми часам. Здесь он познакомился с лейтенантом Сухотиным и Дмитрием, и они стали обсуждать планы убийства. Все согласились, что лучше всего воспользоваться ядом, поскольку выстрелы могут услышать, что вызовет подозрения. Пуришкевич предложил пригласить доктора Станислава Лазоверта, польского врача, который два года служил у него на фронте. Медицинские знания могут пригодиться при выборе яда. Кроме того, Лазоверт – смелый человек: он был трижды ранен и удостоен нескольких наград^20. Обсуждение преступления началось в середине декабря. Еще до завершения встречи все четверо согласились с одним: они никогда и никому не расскажут о своем участии в убийстве Распутина. Торжественная клятва просуществовала всего несколько дней^21.

Убийцы Распутина были уверены в том, что готовятся свершить благородное, патриотическое деяние, но у них имелись и другие мотивы. Пуришкевичем двигало безумное честолюбие и тщеславие. Он хотел доказать всем, что он – человек действия. Мотивы Юсупова были более сложными, чем те, о которых он говорил Маклакову. Немаловажную роль играло желание угодить своей властной матери. Кроме того, он хотел обрести какой-то смысл своей бесцельной жизни. Участие в убийстве Распутина дало ему цель и выход энергии – всю осень он занимался лишь переделкой семейного дворца на Мойке. Участие в заговоре Дмитрия можно отчасти объяснить желанием угодить Элле. Она была для него второй матерью, и только после продолжительного разговора с ней Дмитрий согласился с тем, что убийство – это правильный поступок^22. Тщеславие было движущей силой Пуришкевича и Юсупова. Они хотели войти в историю, сыграв свою роль в спасении России. Никто из убийц не понимал, что они воспринимали Распутина и его роль в жизни России точно так же, как Александра: они видели его так же, как и она, только с противоположным знаком. Все верили, что Распутин вершит судьбу России – ради ее спасения или уничтожения. Юсупов и его сообщники упрощали спасение России точно так же, как и императрица.

После встречи 4 декабря Юсупов вернулся к Маклакову, чтобы узнать, не изменил ли он свое мнение. Маклаков уже был готов обсуждать убийство, но сказал Юсупову, что в декабре он уезжает в Москву и принять участие в заговоре не сможет. Маклаков предложил подстроить Распутину автомобильную аварию, но Юсупов ответил, что они выбрали яд. Тело должны были найти – иначе Александра никогда не признает, что Распутина больше нет. Маклаков еще несколько раз встречался с Юсуповым, чтобы обсудить детали. На последней встрече Маклаков дал Юсупову двухфунтовую «резиновую палку», сказав, что она может пригодиться, и, по утверждению Юсупова, коробочку с кристаллами цианистого калия – сам Маклаков впоследствии это отрицал^23.

Вечером 7 декабря пятеро заговорщиков собрались на квартире у Пуришкевича возле Варшавского вокзала. Юсупов показал цианистый калий, полученный от Маклакова. Было решено убить Распутина, угостив его отравленными пирожными и вином. Когда он будет мертв, Сухотин, загримированный под Распутина, вместе с Дмитрием и Лазовертом в качестве шофера отправится на Варшавский вокзал, и жена Пуришкевича сожжет одежду Распутина в топке паровоза. Затем, бросив машину у вокзала, заговорщики на такси вернутся во дворец Дмитрия на Невском проспекте, а оттуда на машине Дмитрия – в дом Юсупова. Тело Распутина, закутанное, «словно мумия», отвезут в пустынное место на реке, привяжут к ногам груз и бросят в прорубь. Пуришкевич обещал купить на Александровском рынке цепи и грузы. Все согласились с предложенным планом и около полуночи разошлись. Утром 12 декабря Пуришкевич купил на рынке все необходимое, и после обеда заговорщики на двух машинах несколько часов ездили вдоль реки, выискивая подходящее место, чтобы выбросить тело. Они нашли только две подходящие проруби – более удобная находилась за пределами города на Малой Невке у Большого Петровского моста. Ночью 13 декабря заговорщики собрались в последний раз. Убийство было назначено на 29 декабря^24.

В Думе Пуришкевич наткнулся на Шульгина и сказал ему: «Послушайте, Шульгин. Вы уезжаете, но я хочу, чтобы вы знали… Запомните 16 декабря…» Шульгин изумленно посмотрел на него. «Я вам скажу… Вам можно… шестнадцатого мы его убьем», – пробормотал Пуришкевич, Шульгин попытался его отговорить, сказав, что убийство – это «противно». Он пытался объяснить, что убийство бессмысленно, что оно ничего не изменит. Пуришкевич его не слушал. Нервы его были на пределе. Он сказал, что знает: все истории о Распутине и императрице – это ложь, но это не имеет значения. «Так сидеть нельзя. Все равно. Мы идем к концу. Хуже не будет. Убью его, как собаку»25. 6 декабря Пуришкевич побывал у историка Сергея Платонова и в завуалированной форме рассказал ему и его жене, что должно произойти^26. Вскоре в кабинет Маклакова пришла некая журналистка М. И. Бекер. Она сказала, что Пуришкевич, поссорившись с журналистами в Думе, объявил, что 17 декабря он вместе с князем Юсуповым и великим князем Дмитрием Павловичем собирается убить Распутина. Все подумали, что это шутка, и Маклаков заверил в этом журналистку. Но потом он позвонил Юсупову и сообщил ему о болтовне Пуришкевича. Юсупов пришел в ужас. Он пожаловался, что заговорщики все свалили на него^27. В начале декабря Пуришкевич организовал встречу с неким Сэмюэлем Хором, руководителем британской разведывательной миссии в Петрограде. В кабинете Хора Пуришкевич откровенно сказал ему, что «он и его друзья намерены ликвидировать дело Распутина», и посвятил англичанина в детали своего плана. Впрочем, Хор ему не поверил. Он уже не раз слышал об убийстве Распутина, а поведение Пуришкевича убедило его в том, что это всего лишь пустые разговоры^28. Пуришкевич просто не мог держать рот на замке. Желая сообщить всему миру, что убийцей Распутина будет именно он, он продолжал рассказывать об этом даже в ночь убийства, и это решило судьбу заговорщиков.

Ключевым элементом заговора была Ирина. Распутин давно хотел познакомиться с красавицей-женой Юсупова. Именно она и должна была заманить его в дом Юсуповых. 9 декабря Феликс, измученный до полной бессонницы, писал ей: «Вся моя голова прямо разрывается на части от всяких мыслей, планов и т. д.». Чтобы план сработал, Ирине обязательно нужно приехать в Петроград в середине декабря: «План, про который я тебе пишу, разработан детально, уже ¾ сделано, остался финальный аккорд, и для этого ждут твоего приезда. Это единственный и верный способ еще спасти положение, которое почти безвыходно. Конечно, ни слова никому. Маланья тоже участвует. Ты тоже будешь служить приманкой. Понимаешь? Поэтому, чем раньше ты приедешь, тем лучше»29.

«Маланья» – это, скорее всего, Марианна Дерфельден (урожденная Пистолькорс), сводная сестра и, возможно, любовница великого князя Дмитрия. Феликс явно упомянул ее, чтобы убедить Ирину присоединиться к заговору. Но Ирина план мужа не одобрила. Она отказалась приехать, пыталась отговорить Феликса и уговаривала его приехать к ней в Крым. 3 декабря она писала ему: «Я не могу жить без тебя. Приезжай ко мне»30. Но Феликс уже все решил. Он остался в столице.

Теперь Феликсу нужно было связаться с самим Распутиным. Они не встречались с января 1915 года, поэтому за помощью он обратился к Муне Головиной. Рассказал ли он Муне, почему просит ее помочь ему? Это интересный вопрос. Скорее всего, он не был с ней честен, поскольку она ни за что не согласилась бы сделать то, что ему было нужно. Муня и ее мать были верными поклонницами Распутина. Они верили в него. И нет никаких оснований полагать, что Муня могла бы способствовать его убийству. Поэтому Юсупову нужно было ее обмануть. Он сказал, что болен, что его мучает необъяснимая усталость и боль в груди и ему нужна помощь Распутина^31. По словам Муни, Юсупов просил организовать им встречу, и такая встреча состоялась 30 ноября на ее квартире на Зимней канавке. После этой встречи Муня организовала и вторую, а потом проводила Феликса на квартиру Распутина^32. Они были очень осторожны, и им удалось скрыть свои визиты от глаз агентов охранки^33. Распутин пообещал излечить Феликса, и тот стал посещать его квартиру.

Именно здесь, в небольшом кабинете Распутина на Гороховой, состоялся первый сеанс «лечения», Распутин велел Юсупову лечь на диван, а потом начал производить «месмерические пассы» над его грудью, шеей и головой, тихо бормоча молитву. Позже Феликс писал, что почувствовал «огромную гипнотическую силу» Распутина.

«Я чувствовал, как эта сила охватывает меня и разливается теплотой по всему моему телу. Вместе с тем я весь был точно в оцепенении, тело мое онемело. Я попытался говорить, но язык мне не повиновался, и я медленно погружался в сон, как будто под влиянием сильного наркотического средства. Лишь одни глаза Распутина светились передо мною каким-то фосфорическим светом, увеличиваясь и сливаясь в один яркий круг. Этот круг то удалялся от меня, то приближался, и, когда он приближался, мне казалось, что я начинаю различать и видеть глаза Распутина, но в эту самую минуту они снова исчезали в светящемся кругу, который постепенно отодвигался. […] Только мысль моя еще была свободна, и я сознавал, что постепенно подчиняюсь власти этого загадочного и страшного человека. Но вскоре я почувствовал, что во мне, помимо моей воли, сама собой пробуждается моя собственная внутренняя сила, которая противодействует гипнозу. Она нарастала во мне, закрывая все мое существо невидимой броней. В сознании моем смутно всплывала мысль о том, что между мною и Распутиным происходит напряженная борьба и что в этой борьбе я могу оказать ему сопротивление, потому что моя душевная сила, сталкиваясь с силой Распутина, не дает ему возможности всецело овладеть мною»34.

Феликс стал проводить много времени с Муней и Распутиным. Он писал Ирине, что они «прямо влюбились в меня». Муня называла Феликса «своим дружочком», а Распутин начал называть его «Маленьким», Юсупов очаровал мужика, которому нравилось унижать аристократов. Распутин стал приглашать Феликса к цыганам^35. Юсупов сказал, что хотел бы пригласить Распутина к себе и познакомить с женой. Договорились, что такая встреча произойдет вечером 16 декабря. Утром 26 декабря Юсупов позвонил Пуришкевичу и произнес условленную фразу: «Ваня приехал»36. Заговор вступил в действие.

63. «Мой час скоро пробьет»

В декабре 1916 года в России царило уныние. Отчаяние витало в необычно морозном воздухе. В городах не хватало продовольствия, зрело недовольство рабочих, но, если раньше полиция жестоко подавляла выступления рабочих, то теперь ситуация изменилась. Солдаты более не стреляли в бастующих, а присоединялись к ним, шли под плакатами с надписями «Долой войну» и пели «Марсельезу»1. Мрачным днем последней зимы династии Романовых группа мальчишек бежала за автомобилем сестры царя Ксении по улицам Петрограда, забрасывая машину снежками с криками «Долой грязную буржуазию!»2. Когда в конце 1916 года в Петроград приехал князь Андрей Лобанов-Ростовский, город напомнил ему «сумасшедший дом» с «отравленной» атмосферой «глубокого уныния и страха»3. Посол России в Стокгольме Неклюдов получил письмо от друга: «Мы более не живем, мы горим. Сахар и сенсационные новости – panes et circenses – вот крик, который слышится со всех сторон»4.

Из донесения петроградской охранки в департамент полиции с пометкой «Совершенно секретно» возникает пугающая картина России на пороге катастрофы. Хроническая нехватка продовольствия и всего необходимого в сочетании с инфляцией в 300 процентов делала опасные волнения низших классов неизбежными. По всему городу шли разговоры о том, что «Россия стоит на грани революции». Теперь эти слова более не считаются результатом действия германских агентов – это реальность. Страна стояла на пороге «голодных бунтов», после которых могут последовать «самые дикие события»5.

Уважения к престолу более не было. Еще один друг Неклюдова ехал из своего поместья в провинции в Петроград в вагоне третьего класса. В дороге он подслушал разговор мельников (довольно зажиточных крестьян) с купцами. Он был поражен тем, как вольно эти люди говорили об императорском дворе, открыто смеялись над Александрой и Распутиным и бесконечно сыпали «совершенно грязными замечаниями и непристойными шутками»6.

Элла приехала в Царское Село, чтобы в последний раз попытаться убедить сестру в необходимости отказаться от встреч с Распутиным. Ей казалось, что она должна открыть Александре глаза на опасность ситуации и необходимость срочных действий. Но Александра приняла ее холодно и не захотела слушать. При расставании Элла сказала: «Вспомни судьбу Людовика XVI и Марии-Антуанетты». На следующий день Александра отправила Элле записку с приказом вернуться в Москву. Элла пыталась поговорить с Николаем, но он отказался встречаться с ней. До отъезда Элла повидалась с Юсуповым. «Сестра выгнала меня, как собаку! – со слезами сказала она. – Бедный Ники, бедная Россия!» Более Элла никогда не видела свою сестру^7.

15 декабря, через день после отъезда Эллы, Николай, Александра и их дочь Ольга провели вечер у Вырубовой с Распутиным. Вырубова вспоминала, что Распутин в тот вечер вел себя странно. Когда император поднялся, чтобы уйти, он попросил Распутина, как обычно, благословить их. Но Распутин ответил: «Сегодня ты благослови меня». И император сделал это^8. Это была их последняя встреча.

В тот же день XII съезд уполномоченных губернских Дворянских собраний принял резолюцию, в которой говорилось об опасности «темных сил», которые захватили контроль над высшим руководством государства и Церкви. Съезд призвал устранить эти силы раз и навсегда. В резолюции говорилось, что Россия переживает «грозный исторический час». Стране необходимо сильное единое правительство, которое вселит в народ уверенность и будет трудиться совместно со всеми законодательными органами, сохраняя при этом свою ответственность перед императором^9. Резолюция имела большое значение, поскольку была принята одним из главных столпов режима Романовых. Критика со стороны Думы и прессы не удивляла, но теперь против «темных сил» выступило даже дворянство, один из самых традиционных и преданных оплотов власти. Престол окончательно потерял всякую поддержку. Трудно было представить, сколько еще сможет просуществовать монархия.

Лев Тихомиров очень точно зафиксировал в дневнике значимость переживаемого момента:

«Эта резолюция дворянского съезда производит гораздо более сильное впечатление, чем соответственные заявления Гос[ударственной] думы и Госуд[арственного] совета. Страшно подумать, из-за какой ничтожной и гнусной личности поднимаются все эти черные тучи над монархией. Ведь, собственно, что это за “темные силы”? В основе всего только Григорий Распутин. Тут, которые около него налипают – мелочь и не важны. И вот только из-за этого ничтожного и гнусного человека потрясаются самые основы монархии. Беспримерно в истории. Готовы жертвовать Штюрмерами, Курловыми, кем угодно – но Григорий, от которого и идет гибель, остается незыблем. Нечто роковое и мистическое».

Еще более пессимистично Тихомиров был настроен 9 декабря:

«Да, революция назревает и надвигается. Теперь ее проводят в жизнь высшие классы и чины, а потом – поведут уже на свой лад рабочие и крестьяне. Кто тут останется в живых, один Господь ведает. Но можно весьма думать, что сама виновница зла, «темная сила», в лице Гришки Распутина, благополучно удерет в критический момент куда-нибудь за границу»10.

Примерно в это же время Александра получила письмо, автор которого умолял ее избавить двор от «темных сил». Письмо написала княгиня Софья Васильчикова, фрейлина, жена князя Бориса Васильчикова, члена Государственного совета и бывшего министра сельского хозяйства. «Вы многого не знаете, и многое не достигает вас, – писала Васильчикова, – но я вращаюсь в разных кругах и вижу, насколько велика опасность. Я умоляю, спасите себя и свою семью». Княгиня писала об услышанных разговорах: светские люди хотели видеть императрицу мертвой. Александра пришла в ярость и решила не уступать. В царскосельском госпитале она рассказала Чеботаревой об этом письме и о том, что император ее защитит. Она показала письмо Вырубовой, отметив, что Васильчикова не позаботилась даже о том, чтобы написать его на хорошей бумаге, а взяла два листка, вырванных из блокнота. Такое пренебрежение нормами этикета беспокоило царицу не менее сильно, чем само содержание письма^11. Васильчиковой пришлось покинуть столицу и уехать в свое поместье в Новгород. Скандал попал в газеты, и все подчеркивали, что перед отъездом княгиню посетило множество гостей, в том числе члены императорского Совета. Кроме того, она получила множество писем и телеграмм поддержки^12.

Александра до самого конца отказывалась видеть реальность такой, какова она есть. 4 декабря Николай и Алексей вернулись в Ставку.

«Прощай, бесценный и ненаглядный мой! – писала императрица. – Как нестерпимо больно отпускать тебя – более, чем когда-либо – после тех тяжелых дней, которые мы провели в борьбе! Но Господь, который весь любовь и милосердие, помог, и наступил уже поворот к лучшему. Еще немного терпенья и глубочайшей веры в молитвы и помощь нашего Друга, и все пойдет хорошо!

Я глубоко убеждена, что близятся великие и прекрасные дни твоего царствования и существования России. […] Покажи всем, что ты властелин и твоя воля будет исполнена. Миновало время великой снисходительности и мягкости, – теперь наступает твое царство воли и мощи! Они будут принуждены склониться перед тобой и слушаться твоих приказов, и работать так, как и с кем ты назначишь. Их следует научить повиновению. Смысл этого слова им чужд: ты их избаловал своей добротой и всепрощением.

Почему меня ненавидят? Потому что им известно, что у меня сильная воля и что когда я убеждена в правоте чего-нибудь (и если меня благословил Гр.), то я не меняю мнения, и это невыносимо для них. […]

Вспомни слова m-r Филиппа, когда он подарил мне икону с колокольчиком. Так как ты очень снисходителен, доверчив и мягок, то мне надлежит исполнять роль твоего колокола, чтобы люди с дурными намерениями не могли ко мне приблизиться, а я предостерегала бы тебя. Кто боится меня, не глядит мне в глаза, и кто замышляет недоброе, те не любят меня.

[…]

Спи спокойно, душой и сердцем я с тобой, мои молитвы витают над тобой. Бог и Святая Дева никогда не покинут тебя!

Навеки всецело,

Твоя».

Казалось, что Александра еще более привязалась к Распутину и впитывала каждое его слово. 18 декабря она писала Николаю:

«Милый, верь мне, тебе следует слушаться советов нашего Друга. Он так горячо денно и нощно молится за тебя. Он охранял тебя там, где ты был, только он, – как я в том глубоко убеждена и в чем мне удалось убедить Эллу, – и так будет и впредь – и тогда все будет хорошо. В “Les Amis de Dieux” один из Божьих старцев говорит, что страна, где Божий человек помогает государю, никогда не погибнет. Это верно – только нужно слушаться, доверять и спрашивать совета – не думать, что он чего-нибудь не знает. Бог все ему открывает. Вот почему люди, которые не постигают его души, так восхищаются его удивительным умом, способным все понять. И когда он благословляет какое-нибудь начинание, оно удается, и если он рекомендует людей, то можно быть уверенным, что они хорошие люди. Если же они впоследствии меняются, то это уж не его вина – но он меньше ошибается в людях, нежели мы – у него жизн. опыт, благословенный Богом».

Слабость Николая раздражала ее. Она посылала ему грозные письма, требуя, чтобы он «ударил кулаком по столу» и вел себя как царь: «Покажи властную руку, вот что надо русским». Она передавала мужу совет Распутина быть сильным: «Он умоляет тебя быть твердым и властным и не уступать во всем Тр[епову]. Ты знаешь гораздо больше, чем этот человек, и все-таки позволяешь ему руководить тобой, – а почему не нашему Другу, который руководит при помощи Бога?..» и признается, что «сохранять тебя непреклонным тяжелее, чем переломить ненависть других, которая оставляет меня равнодушной». В отчаянии она восклицает: «Как бы я желала влить свою волю в твои жилы!»13 Но это было невозможно. Александра считала, что главная угроза монархии – это безволие ее мужа. В Распутине она надеялась обрести силу, чтобы поддержать Николая и его правление. Ее вера в Распутина была непоколебимой, но надежды на успех своей миссии по поддержке Николая с каждым днем угасали.

24 декабря Александра с девочками посетила Новгород. Они молились в Знаменском соборе, где их встречал архиепископ Арсений. Он подарил Александре икону Богоматери, и она отдала ее Вырубовой в качестве подарка для Распутина. С этой иконой его и похоронили через несколько дней^14. Они встретились также в Десятинном монастыре со старицей Марией Михайловной, которой было якобы 107 лет. Как только они вошли в ее темную келью, Мария произнесла: «Вот идет мученица – Царица Александра!» Александра этих слов не слышала, но все остальные слышали и были глубоко потрясены ими^15.

Вечером 25 декабря Распутин ужинал у Вырубовой с Александрой и ее дочерьми, Ольгой и Марией. Это была их последняя встреча^16. Александра писала Николаю, что Распутин был в хорошем и веселом настроении^17. Другие же утверждали совершенно обратное – возможно, Распутин старался в присутствии императрицы вести себя соответственно. Его секретарь Аарон Симанович (еще раз заметим, что это не самый надежный источник) вскоре после убийства утверждал, что накануне Распутин получал много предупреждений, что против него готовится заговор. Распутин относился к этому серьезно. Он передал информацию в министерство внутренних дел и во дворец^18. Позже Симанович говорил Вырубовой, что в последние дни Распутин был в «печальном» и «подавленном настроении»19. Муня Головина говорила Распутину за два дня до убийства, что Юсупов вступил в некое тайное английское общество, на что Распутин ответил: «Теперь он меня убьет»20. Василий Скворцов вторил Симановичу и Головиной. Он видел Распутина за несколько дней до убийства и заметил, что тот подавлен. Лицо его было болезненно-зеленоватым, «печать смерти» уже просматривалась на нем. А вот Белецкий, который тоже видел его примерно в то же время, нашел Распутина оживленным, энергичным и уверенным в себе. Врага его Александра Макарова на посту министра юстиции заменили Николаем Добровольским, и Распутин считал это своей победой. В воспоминаниях Белецкий утверждает, что он предупредил Распутина об опасности посещения «домов, которых он не знает хорошо»21.

Подруга Распутина, художница Теодора Краруп, писала, что в конце ноября ее студию посетили «два иностранных офицера». Они предложили ей крупную сумму, чтобы она тайно известила их, когда Распутин будет у нее, и они могли убить его. Краруп отправилась прямо на Гороховую, чтобы предупредить Распутина, но он остался спокоен. «Ты не должна бояться, Теодора, – сказал он. – Бог укрывает меня своей рукой»22. Через несколько недель, всего за пару дней до убийства, в резиденцию коменданта дворца Воейкова пришел молодой офицер лейб-гвардии гусарского полка. Перед отъездом в Ставку он сказал жене: «Я знаю, что от старика собираются избавиться, его убьют». Тон не оставлял сомнений в серьезности сказанного. Эти слова тут же передали Вырубовой, которая не обратила на них внимания, сказав: «Убить человека не так-то просто»23. Возможно, это и непросто, но, судя по рассказам, Распутин стал необычно осторожен. 28 декабря Александра писала Николаю, что Распутин «давным-давно не выходит из дома, ходит только сюда». Накануне Распутин с Муней побывал в Казанском и Исаакиевском соборах, и Александра с радостью писала, что не было «ни одного неприятного взгляда, все спокойны». Распутин передал Александре сообщение, которое в свете случившегося звучало удивительно пророчески: «Узкая дорога, но надо прямо по ней идти – по-Божьему, а не по-человеческому»24.

Полицейские донесения, составленные в ноябре и декабре, показывают, что Распутин стал осторожнее. 23 ноября он побывал у Головиных, но по большей части сидел дома. 30 ноября он выбрался в винный магазин Макаева в доме № 23 по Невскому проспекту. Первые одиннадцать дней декабря прошли очень спокойно. 7 декабря он съездил к Артуру Гюллингу, в дом № 54 по Фонтанке, и к Александру Кону, тридцативосьмилетнему надворному советнику, члену Петроградского комитета по делам прессы. 10 декабря Распутин ездил к Симановичу на Николаевскую. И все. Ни вечеринок, ни гостей. Все было тихо. Последнее полицейское донесение составлено 11 декабря. Отчеты за последние пять дней жизни Распутина исчезли^25.

Главным текстом в мифе о Распутине остается его так называемое «завещание», опубликованное Симановичем в его воспоминаниях. Он утверждает, что Распутин продиктовал его своему адвокату Аронсону однажды вечером. В «завещании» Распутин предсказывал, что умрет еще до конца года, и если убьют его русские крестьяне, то царю нечего страшиться, и монархия будет процветать еще много веков. Но если убьют его дворяне, то Россию ожидает кровопролитие и братоубийственная война на двадцать пять лет. Более того, если колокола известят, что смерть он принял от руки царского родственника, то вся семья Николая погибнет в течение двух лет. Симанович писал, что после смерти Распутина передал это письмо Александре^26. Естественно, что после революции такого письма в бумагах императрицы не нашли – по одной простой причине: Распутин никогда не писал ничего подобного. Но он написал не менее непонятное письмо своей семье, и это письмо в его бумагах нашла Матрена.

«Мои дорогие! Нам грозит катастрофа. Приближаются великие несчастья. Лик Богоматери стал темен, и дух возмущен в тишине ночи. Эта тишина долго не продлится. Ужасен будет гнев. И куда нам бежать? В Писании сказано: “О дне же том и часе никто не знает”. Для нашей страны этот день настал. Будут литься слезы и кровь. Во мраке страданий я ничего не могу различить. Мой же час скоро пробьет. Я не страшусь, но знаю, что расставание будет горьким. Одному Богу известны пути вашего страдания. Погибнет бесчисленное множество людей. Многие станут мучениками. Земля содрогнется. Голод и болезни будут косить людей. Явлены им будут знамения. Молитесь о своем спасении. Милостью Господа нашего и милостью заступников наших утешьтесь.

Григорий»27.

Предсказания грядущей катастрофы – не пророчество. К декабрю 1916 года многие русские отчетливо видели, что кровавая революция смотрит им в лицо. Но предчувствие приближающейся смерти поразительно, и отрицать его невозможно. Похоже, Распутин действительно чувствовал, что жестокая смерть поджидает его за углом.

64. Последний день

Все, кто видел Распутина 16 декабря, заметили, что он нервничал и был возбужден. Все началось с утреннего телефонного звонка. Распутин поднял трубку. Неизвестный голос угрожал убить его^1. После звонка принесли несколько анонимных писем с теми же угрозами^2. Затем сообщили, что Симеон Пхакадзе пытался совершить самоубийство, выстрелив себе в грудь, но лишь ранил себя. Обстоятельства были неясными, и Распутин решил, что это связано с Матреной^3.

В тот день гостей у Распутина почти не было. Примерно в 11 утра приехали Симанович и епископ Исидор. Они пробыли три часа. Приезжала Муня – она провела на Гороховой весь день и начало вечера. Кроме того, на чай приехали княгиня Татьяна Шаховская, Екатерина Сухомлинова и Вырубова. Вырубова привезла икону, полученную императрицей в Новгороде. Распутин сказал, что вечером собирается к Юсупову – познакомиться с его женой. Вырубова удивилась. Ей было странно, что Распутин собрался к Юсупову на ночь глядя, но Распутин сказал, что все устроено, и родители Феликса не узнают о его визите. Вырубова и Муня пытались отговорить Распутина. Они твердили, что ходят страшные слухи, что ему нужно быть осторожнее. Но он никого не слушал. «Никто не помешает мне делать то, что я хочу. Я хочу поехать, и я поеду». Вырубова собралась уходить, и Распутин сказал ей: «Что тебе еще нужно от меня? Ты уже все получила…»4 Вырубовой это показалось странным, но она не знала, что ответить. Тем же вечером у императрицы она рассказала об этом визите. «Но это какая-то ошибка, – сказала императрица. – Ирина в Крыму, и в городе нет никого из старших Юсуповых». Александра задумалась, удивленная словами Вырубовой. «Это явно какая-то ошибка», – сказала она, и разговор перешел на другие темы^5.

К одиннадцати вечера все разошлись. Родные стали укладываться спать. Матрена увидела, что отец надел голубую расшитую шелковую рубашку, бархатные брюки и начищенные черные сапоги. «Ты куда-то собираешься?» – спросила она. Матрена видела, что отец проявляет нетерпение. Он был рассеян и несколько минут ей не отвечал. Потом он посмотрел на дочерей, улыбнулся, погладил Варвару по лбу. «Да, я снова ухожу, мои голубки. Не тревожьтесь. Меня пригласили к князю Юсупову, и он заедет за мной после двенадцати». Он попросил девочек не рассказывать об этом Муне. Распутин проводил дочерей в спальню и перекрестил их на сон грядущий. Матрене его поведение показалось странным. И это был последний раз, когда они видели его живым^6. Мария Журавлева, смотрительница дома, заперла тяжелые кованые ворота на ночь^7.

Распутин лег в постель, но потом поднялся и пошел на кухню. Ему было трудно расстегнуть воротник, и он попросил Катю Печеркину помочь ему. И тут раздался звонок к черного хода. Был час ночи, 17 декабря. Распутин открыл. Вошел Юсупов. «Никого нет?» – спросил он. Распутин ответил, что все ушли, а дети спят. «Пошли, Маленький», – сказал он, и они вошли в его спальню. Когда они проходили через кухню, из-за занавески выглянула Катя. Она узнала Юсупова^8.

Весь день заговорщики готовили место убийства в подвале дворца Юсуповых на Мойке. Они постелили ковры, повесили занавеси, поставили дубовые кресла и столы, принесли множество разных любопытных вещей. Слуги Юсупова, Григорий и Иван, помогали хозяину расставлять мебель, а затем приготовили бисквиты, пирожные, чай и вино. Юсупов провел несколько часов со своим наставником, полковником Фогелем. На следующий день ему предстоял экзамен. После ужина он ненадолго зашел в Казанский собор. Вернувшись домой, Юсупов еще раз осмотрел подготовленный подвал. «На столе стоял самовар и много разных печений и сластей, до которых Распутин был большой охотник», – писал Юсупов в своих воспоминаниях.

На шкафу стояли бутылки и рюмки. Комнату освещали старинные лампы цветного стекла, свисавшие с потолка. Тяжелые портьеры из красного штофа были опущены. В большом гранитном камине потрескивали поленья, рассыпая искры. Комната казалась изолированной от остального мира. Казалось, что бы ни случилось, события этой ночи навсегда останутся погребенными в тишине, царящей за этими толстыми стенами.

Скоро приехал Дмитрий, за ним остальные. Все собрались в подвале, чтобы осмотреться. Никто не произнес ни слова. Феликс достал коробочку с ядом из шкафа черного дерева. Натянув резиновые перчатки, Сухотин истолок кристаллы в порошок, а затем посыпал ими пирожные. По словам доктора, этого количества было достаточно, чтобы мгновенно убить нескольких человек. На столе стояли две тарелки с птифурами. Лазоверт взял все розовые пирожные (пирожные были розовыми и шоколадными), снял верхнюю часть, посыпал начинку цианидом и снова закрыл. Розовые пирожные он выложил на тарелку вместе с шоколадными. Перчатки Лазоверт бросил в огонь. Комната наполнилась дымом, поэтому пришлось открыть окна, чтобы проветрить. Заговорщики поднялись наверх. В гостиной Юсупов вытащил флаконы с растворенным ядом и передал один Дмитрию, а второй Пуришкевичу. Они должны были влить это вещество в две из четырех рюмок, стоявших за бутылками в столовой внизу, через двадцать минут после отъезда Юсупова. Все было готово. Юсупов надел тяжелую доху и большую меховую шапку, скрывавшую лицо. Доктор Лазоверт переоделся шофером, завел автомобиль, и они поехали на Гороховую.

Когда они уехали, оставшиеся заговорщики проверили граммофон, чтобы убедиться, что он работает. Музыка создала бы веселое настроение, и Распутин подумал бы, что веселье в полном разгаре. Пуришкевич достал из кармана тяжелый револьвер и положил его на стол Юсупова. Было пятнадцать минут первого. Через десять минут Пуришкевич и Дмитрий спустились вниз и влили содержимое флаконов в рюмки. Они надеялись, что Юсупов не ошибется, несмотря на всю нервозность.

Юсупов приехал на Гороховую в большом автомобиле Пуришкевича. Фонари были погашены, а номер прикрыт. Юсупов вышел из машины, подошел к смотрителю, сказал, что он к Распутину, и поднялся по черной лестнице. Было очень темно – или ему так показалось. Он позвонил, и его впустили. Проходя через кухню, он заметил, что на него смотрят. Он поднял воротник шубы и сдвинул шапку на глаза. «Ты чего так закрываешься?» – спросил Распутин. Он сказал, что никому не рассказывал об их договоренности и на ночь отослал агентов охранки. Юсупов помог ему надеть шубу. И тут у него проснулась совесть: «Мне сделалось стыдно и гадко при мысли о том, каким подлым способом, при помощи какого подлого обмана я завлекаю его к себе. Он – моя жертва; он стоит передо мною, ничего не подозревая, он верит мне… […] В эту минуту я был полон глубочайшего презрения к себе; я задавал себе вопрос: как мог я решиться на такое кошмарное преступление». Перед ним стоял Распутин, спокойный и ничего не подозревающий^9. Он не знал, что перед ним стоит его убийца.

65. Трусливое преступление

Распутина убили рано утром 17 декабря в доме Феликса Юсупова, а его тело бросили в приток Невы. Это мы знаем точно. Что происходило в последние часы жизни Распутина, вызывает жгучий интерес и домыслы даже спустя сто лет после его смерти.

Вот как рассказывают эту историю чаще всего.

Вскоре после полуночи автомобиль с Распутиным и Юсуповым въехал во двор дома № 92 на Мойке – дома соседа Юсуповых, князя Орлова, который позволял входить во дворец Юсуповых через боковую дверь. Когда Распутин и Юсупов вошли, «весело звучала американская песенка». Доносились голоса. Распутин спросил, не вечеринка ли у него, но Юсупов заверил, что это друзья его жены, и скоро они уходят. Они спустились в подвал, сняли шубы и уселись за стол. Начались разговоры. Юсупов предложил Распутину отравленные пирожные, но он поначалу отказался. Потом начал есть одно за другим. Юсупов глазам своим не верил: Распутину ничего не делалось, яд не оказывал на него никакого действия. Потом Распутин попросил любимой мадеры, и Юсупов налил вина в отравленную рюмку. Юсупов стоял и ждал, что Распутин вот-вот упадет, но и отравленное вино не произвело на Распутина никакого действия. Он выпил три рюмки – и ничего. Юсупов начал нервничать. Они сидели за столом, глядя друг на друга. Юсупову казалось, что взгляд Распутина говорит: «Вот видишь, как ты ни стараешься, а ничего со мной не можешь поделать». Юсупов чувствовал, что Распутин знает, зачем его позвали. Неожиданно Распутин поднялся и, увидев на кресле гитару, попросил, чтобы Юсупов спел ему. Юсупов подчинился и спел пару русских песен.

Время шло. Была уже половина третьего. Беспокоясь о том, что подумают Пуришкевич и Дмитрий наверху, Юсупов извинился, сказал, что ему нужно проведать жену и ее гостей. Было невероятно, что яд не подействовал. Юсупов взял револьвер Дмитрия и вернулся в подвал, чтобы закончить дело. Голова Распутина была опущена, он тяжело дышал, но после очередной рюмки мадеры оживился и заговорил, что нужно поехать к цыганам. Юсупов сменил тему. Глядя на большой итальянский крест из горного хрусталя, стоявший на шкафу черного дерева, он сказал: «Григорий Ефимович, вы бы лучше на распятие посмотрели да помолились бы перед ним». С этими словами Юсупов поднял револьвер и выстрелил в Распутина. Тот вскрикнул и повалился на медвежью шкуру. Услышав звук выстрела, сверху прибежали Пуришкевич с Дмитрием. Распутин лежал без движения, из раны на груди лилась кровь. Лазоверт осмотрел тело и объявил Распутина мертвым. Они выключили свет и поднялись наверх. Дмитрий, Сухотин и Лазоверт вернулись на квартиру Распутина. Сухотин в шубе и шапке изображал Распутина. Если бы полиция наблюдала за домом, то они решили бы, что Распутин благополучно вернулся домой. Затем они вернулись на Мойку. Юсупов и Пуришкевич ждали их. Заговорщики поздравили друг друга со спасением России и династии от «разрушения и бесчестия». И вдруг Юсуповым овладело странное чувство. Он спустился в подвал, чтобы убедиться, что Распутин действительно мертв. Он пощупал пульс – ничего. Но, уже собираясь уходить, он боковым зрением заметил, что у Распутина подергивается веко. Лицо начало морщиться, левый глаз открылся, затем правый… «Оба глаза Распутина, какие-то зеленые, змеиные, – вспоминал Юсупов, – с выражением дьявольской злобы впились в меня». Пораженный ужасом Юсупов замер на месте.

«Неистовым резким движением Распутин вскочил на ноги; изо рта его шла пена. Он был ужасен. Комната огласилась диким ревом, и я увидел, как мелькнули в воздухе сведенные судорогой пальцы… Вот они, точно раскаленное железо, впились в мое плечо и старались схватить меня за горло. […]

В этом умирающем, отравленном и простреленном трупе, поднятом темными силами для отмщения своей гибели, было что-то до того страшное, чудовищное, что я до сих пор вспоминаю об этой минуте с непередаваемым ужасом.

Я тогда еще яснее понял и глубже почувствовал, что такое был Распутин: казалось, сам дьявол, воплотившийся в этого мужика, был передо мной и держал меня своими цепкими пальцами, чтобы никогда уже не выпустить».

«Нечеловеческим усилием» Юсупову удалось освободиться из дьявольской хватки. Он рванулся наверх, призывая на помощь Пуришкевича. Они не поняли, что случилось, как дверь на лестницу, ведущую на двор, распахнулась, и появился окровавленный Распутин: «Распутин на четвереньках быстро поднимался из нижнего помещения по ступенькам лестницы, рыча и хрипя, как раненый зверь». Распутин вырвался во двор. Они бросились за ним с пистолетами. Пуришкевич выстрелил дважды, потом еще два раза. Распутин уже выбежал на Мойку. Он покачнулся и упал на заснеженный берег. Юсупов подошел к телу. Наконец-то он окончательно мертв. Слуги внесли тело в дом и положили на лестнице у бокового выхода.

По возвращении Дмитрий, Сухотин и Лазоверт взяли тело Распутина, завернутое в плотную ткань, погрузили его в автомобиль и поехали в направлении Большого Петровского моста. Улицы были пусты. Через десять минут они были на месте. Они остановились у парапета моста, подняли тело Распутина и бросили его в ледяную воду. Юсупов еще до возвращения заговорщиков упал в обморок, увидев Распутина на лестнице. Пуришкевич и слуга Иван уложили его в постель. Он проспал несколько часов. Придя в сознание, он с помощью слуги отмыл всю кровь, навел порядок в подвале и проверил, не осталось ли каких улик во дворе. В пять утра Юсупов отправился к своему тестю (великому князю Александру «Сандро») на Мойку. «Мысль, что сделан первый шаг для спасения России, наполняла меня бодростью и светлой верой в будущее», – писал Юсупов в воспоминаниях^1.

История смерти Распутина – самый широко известный факт его биографии. Даже те, кто ничего не знает об этом человеке, слышали о том, как он умер. Его странная смерть давно стала частью глобальной поп-культуры. Источником информации являются воспоминания Юсупова, впервые опубликованные в 1927 году под названием «Конец Распутина»2. Позже он выпустил переработанное издание той же книги под названием «Утраченное величие» – уже в 1953 году. Авторство мемуаров Юсупова остается под вопросом. В эмигрантских кругах после выхода книги многие утверждали, что он ее не писал, что это работа какого-то «литературного негра», хотя никто и не знал этого человека. Сходство описания сверхъестественного сопротивления Распутина смерти со сценой из готической новеллы Достоевского «Хозяйка» 1847 года сразу бросается в глаза^3. Но кто бы ни написал книгу, сила ее воздействия на восприятие обществом смерти Распутина просто поразительна, особенно если учесть, что мемуары Юсупова не являются ни честным рассказом о собственной жизни, ни биографией убитого им человека, а простым самооправданием и самопрославлением.

Убийцы – неважные рассказчики (вспомните хотя бы Гумберта Гумберта). Но отношение Юсупова к собственному тексту осталось неисследованным. Очень важен контекст этого сочинения. После революции Юсуповы потеряли все. В Европу они бежали только с тем, что смогли унести. Колоссальное состояние было потеряно. Феликсу Юсупову пришлось зарабатывать на жизнь себе и своей семье. Денег не было. Единственное, что он мог продать, была печальная известность человека, убившего Распутина. Поэтому-то он и написал эту книгу. Ему нужно было заработать деньги. Чтобы книга продавалась, она должна была быть драматичной – и она такой стала. Второе издание также было написано ради заработка. Но Юсупов знал, что мало будет просто пересказать ту же историю, поскольку она уже устарела. Ему нужно было сделать книгу свежей и новой. И он многое приукрасил, сделав свое творение еще более драматичным. Приведу только один пример. В мемуарах 1927 года Юсупов описывал Распутина сущим дьяволом. В «Утраченном величии» он уже не просто черт, но «воплощение самого Сатаны»4.

Но книгу Юсупова сформировали не только денежные соображения. Хотя он никогда не высказывал сожаления о сделанном, не следует забывать, что Юсупов обманом заманил в свой дом безоружного человека и хладнокровно его убил. Такой поступок трудно назвать благородным. Поэтому ему нужно было придумать другую историю. Судя по его книге, он убил не человека, но самого Сатану. Когда сестра императрицы, великая княгиня Ольга, прочла мемуары Юсупова, она заметила, что «Убийство было обставлено таким образом, чтобы превратить Распутина в исчадие ада, а его убийц – в героев из волшебной сказки»5. Раздувая демоническую силу злого гения Распутина до сверхчеловеческого уровня, Юсупов не только пытался оправдать убийство и то, как оно было совершено, но еще и преувеличивал собственную праведную смелость и силу воли. В его варианте сам он предстает этаким архангелом Михаилом, поражающим Сатану, словно в Откровении Иоанна Богослова. Его не проклинать следует, а восхвалять.

Два других участника убийства рассказали об этом еще до Юсупова. В сентябре 1918 года Лазоверт свидетельствовал репортеру «Нью-Йорк Таймс», что они застрелили Распутина на улице возле дворца великого князя Дмитрия, когда он ехал на встречу к императрице. Лазоверт также сказал, что после убийства за его голову была назначена награда, поэтому ему пришлось бежать из России^6. С истиной Лазоверт обращался так же вольно, как и Юсупов.

В 1918 году Пуришкевич опубликовал свой «дневник» в Киеве. В нем он подробно рассказал об убийстве^7. Дневником этот опус не являлся, он был написан намного позже описываемых событий. Маклаков назвал опус Пуришкевича «чепухой», а один из недавних биографов Распутина охарактеризовал его как «пустые фразы и демагогия». Дневник Пуришкевича мало что добавляет к рассказу Юсупова, хотя порой оба участника заговора расходятся в мелких деталях (чей револьвер был использован для убийства Распутина в подвале, сколько раз Юсупов поднимался и спускался и т. п.). Оба автора сходятся, что последние выстрелы сделал Пуришкевич, а не Дмитрий. Пуришкевич более подробно описывает то, как они поступили с телом. Дмитрий был за рулем автомобиля. Они подъехали к заснеженному мосту. Там они вытащили тело и перебросили его через парапет в темные воды. Но только после этого они поняли, что забыли привязать к трупу цепи и гири, купленные Пуришкевичем. После минутного замешательства они решили просто бросить их в воду. Уже уезжая, кто-то заметил, что с Распутина свалился сапог. Его тоже бросили с моста, но не попали в воду, и он остался лежать на льду. В конце концов они отправились во дворец Дмитрия у Аничкова моста на Невском проспекте. Времени ушло больше, чем они рассчитывали, поскольку у машины заглох мотор, и пришлось повозиться^8.

Матрена Распутина назвала рассказ Юсупова «игрой воображения и вымыслом»9. Мысль о том, что отец мог съесть все пирожные – и это человек, который не любил сладкое! – показалась ей наиболее маловероятной. Возможно, Распутин не ел пирожных, но, может быть, он и съел их. Ничего не случилось, потому что они не были отравлены. В 1923 году Маклаков писал издателю мемуаров Пуришкевича, что он никогда не давал Юсупову цианистого калия – в собственных мемуарах он пишет, что это был безвредный порошок. Один из источников утверждает, что это был порошок аспирина^10. Возможно, у Маклакова просто заговорила совесть. Но даже если он и дал заговорщикам цианистый калий, яд мог не коснуться губ Распутина. Незадолго до смерти Лазоверт признался, что он передумал убивать Распутина, вспомнив о клятве Гиппократа, и подменил яд безвредным веществом^11.

Цианистый калий выделяет цианид водорода. Этот газ парализует центральную нервную систему, лишая ее кислорода. Воздействие яда проявляется через считаные секунды. Дыхание учащается, наступает головокружение, сопровождаемое чувством испуга и тревоги. Начинается тошнота и рвота. Шея напрягается, горло сжимается. Человек задыхается. Иногда выгибается спина, начинаются мышечные спазмы, зрачки расширяются и фиксируются в одной точке. Наступает кома или смерть – обычно в течение нескольких минут. Выжить после употребления цианистого калия, как об этом пишет Юсупов, невозможно^12.

Матрена тоже не верит, что отец мог так долго пробыть в подвале с Юсуповым, учитывая его «необычное ясновидение и острую интуицию – он умел читать мысли людей, с которыми общался»13. Это интересное мнение. Многие утверждали, что Распутин действительно обладал ясновидением, но в последние годы жизни этот его дар угасал. Он ходатайствовал за Алексея Хвостова перед Александрой и часто с ним встречался, а ведь этот человек замышлял убить его, чего Распутин просто не замечал. Нет, в последний год жизни шестое чувство явно изменило Распутину.

Мы никогда не узнаем, что именно произошло в доме Юсупова 17 декабря. Можно сказать лишь то, что Распутин был убит тремя выстрелами, причем один был сделан прямо в лоб с близкого расстояния. Ему было сорок семь лет.

Юсуповская версия событий обладает неоспоримой привлекательностью, поскольку поднимает вульгарное убийство до высот эпохальной борьбы добра со злом. Такая повествовательная стратегия объясняет большой успех книги. Миф оказался настолько стойким, что его подхватили современные историки-националисты, стремящиеся создать новую легенду. Для них те усилия, которые Юсупов приложил к убийству Распутина (причем появляются все новые и еще более ужасные подробности), доказывают не то, что он пытался убить Антихриста, а совсем наоборот. Бисексуал, западник, Юсупов не мог убить Распутина, потому что этого истинно православного человека защищал сам Бог^14. По такой версии событий, Распутин был мучеником, погибшим от руки развращенного предателя за веру и монархию, – точно так же, как в 1917 году Святая Русь погибла от рук большевиков-атеистов.

Невозможно отрицать, что трагическая гибель Распутина предвосхитила судьбу Романовых: ранним утром их отвели в подвал, они не догадывались, что произойдет, затем последовали выстрелы и кровавое убийство, после чего тела под прикрытием ночной темноты спешно погрузили в машины, вывезли в пустынное место и быстро от них избавились. Николай и Александра не могли этого знать, но смерть их Друга стала предвестником их собственной ужасной кончины.

66. Расследование

17 декабря еще не успело встать солнце, а слухи об убийстве уже распространились. И неудивительно – Пуришкевич никогда не умел держать язык за зубами. Как только тело было сброшено в реку, он подошел к солдатам, стоявшим у главного входа дворца Юсуповых, и сообщил им, что только что убил Распутина. Один из солдат поцеловал его, а другой сказал: «Слава Богу, наконец-то!» Прежде чем войти в дом, Пуришкевич сказал, чтобы они никому об этом не рассказывали^1. Вскоре Пуришкевич сам расскажет полиции о том, что совершил.

Выстрелы были слышны на улице близ Юсуповского дворца. Примерно в половине третьего утра городовой второго участка Адмиралтейской части Флор Ефимов услышал четыре выстрела, а примерно через полчаса увидел автомобиль, едущий вдоль Мойки, о чем он доложил городовому Степану Власюку третьего участка Казанской части. Один из этих выстрелов был произведен денщиком Юсупова, Иваном Нефедовым. Все еще живой, но обессилевший от сильного кровотечения Распутин смог выбраться во дворе через боковую дверь, поднявшись по нескольким ступеням. Он попытался скрыться, но был застрелен третьим, смертельным выстрелом. На снегу остался длинный кровавый след. Юсупов увидел кровь и тут же придумал план. Он велел Нефедову застрелить свою собаку, которую держали на дворе, а затем протащил ее тело по следу, оставленному Распутиным. Так он избавил себя от неприятных расспросов о кровавых пятнах. Когда он закончил, Нефедов унес труп собаки в сад и вернулся в дом.

Примерно в четыре утра городовой Власюк пришел во двор дома № 92 по Мойке, чтобы проверить донесение Ефимова. Он разговаривал с дворником соседнего дома князя Орлова, и тут во двор вышли Юсупов со своим домоправителем Бужинским. Власюк спросил их о выстрелах, на что оба ответили, что ничего не слышали. Удовлетворившись их ответом и в темноте не заметив кровавых следов, Власюк вернулся на свой пост на углу Прачечного и Максимилиановского переулков. Через какое-то время появился Бужинский и сказал, что князь хочет поговорить с ним в своем дворце. Власюк вошел. В доме было тихо. В кабинете его ждал Юсупов и еще какой-то незнакомый человек.

– Ты человек православный? – спросил этот человек.

– Так точно.

– Русский ты человек?

– Так точно.

– Любишь государя и родину?

– Так точно.

– Ты меня знаешь?

– Нет, не знаю.

– А про Пуришкевича слышал что-либо?

Власюк ответил, что он с ним не знаком, но слышал эту фамилию. Пуришкевич продолжал:

– Вот он [то есть Распутин] погиб, и если ты любишь царя и родину, то должен об этом молчать и никому ничего не говорить.

– Слушаю.

– Теперь можешь идти.

Власюк повернулся, вышел из дворца и пошел на свой пост. Он не знал, что делать. Никаких следов убийства он не видел, Юсупов и Пуришкевич были совершенно спокойны. Они не выглядели пьяными, хотя позже Юсупов говорил, что Пуришкевич напился. Он решил, что это какое-то испытание: может быть, они хотели посмотреть, что он будет делать с подобной информацией. Власюк долго думать не стал и доложил обо всем своему начальнику в участке^2. Слухи быстро распространились по всей петроградской полиции.

Прокурору апелляционного суда Сергею Завадскому позвонили рано утром из министерства юстиции и сообщили, что, по-видимому, Распутин был убит ночью во дворце Юсупова. Надо начинать следствие^3. К девяти утра Завадский, следователь по особым делам Виктор Середа и полицейский фотограф были на месте. Они увидели на снегу кровавый след, который шел от ступеней у боковой двери через двор. Было видно, что через двор тащили окровавленное тело, – по-видимому, труп. Середа хотел войти в дом и за боковой дверью посмотреть, куда ведет кровавый след, но его не впустили. Следователь только собрал окровавленный снег в банку для анализа. Вскоре из лаборатории пришел ответ: кровь человеческая^4. Несмотря на сделанные находки, Завадскому и Середе было приказано остановить расследование. Распутин наверняка где-то пьянствует и скоро обнаружится. Министр юстиции Макаров никогда не принадлежал к числу друзей Распутина и не собирался копать глубже.

Утром полиция пришла в квартиру Распутина на Гороховой. Полицейские спросили у его дочерей, где их отец, но они не знали и не понимали, почему его нет дома. В тревоге они позвонили Муне, но она сказала, что если он ночью ушел с князем Юсуповым, то, наверное, где-то спит, и беспокоиться не о чем. Муня приехала на Гороховую в одиннадцать утра. К этому времени она уже встревожилась. Они позвонили домой Юсупову, но его не было дома. Симанович начал разыскивать Распутина. На Гороховую он приехал с дурными известиями: говорили, что Распутин убит в Юсуповском дворце, а тело его куда-то вывезено. В полдень зазвонил телефон. Юсупов хотел поговорить с Муней. Они немного поговорили по-английски. После этого расстроенная Муня уехала, сказав, что едет домой ждать Юсупова. Через час Матрена и Варвара приехали к Муне, и она сказала им, что говорила с Юсуповым, и он поклялся, что не приходил за их отцом, и Распутин никогда не был в его доме^5.

Юсупов покинул семейный дворец и приехал к своему тестю Сандро, где жил во время ремонта. Приехал он в пять утра 17 декабря. Там его возвращения с тревогой ожидал его шурин Федор. Феликс рассказывал ему о своих планах. «Распутин мертв», – сказал он Федору. В десять утра к Сандро прибыл генерал Георгий Григорьев, полицмейстер второго отделения. Он хотел допросить Юсупова относительно выстрелов. Он спросил, был ли среди его гостей Распутин. Юсупов это отрицал. Он сказал, что Распутин никогда не был в его доме, рассказал историю о мертвой собаке. Феликс пояснил, что, разговаривая с полицией, Пуришкевич имел в виду собаку, которую пришлось застрелить^6. Григорьев этим объяснением удовлетворился и ушел.

Затем Юсупов поехал к министру юстиции Макарову. Он рассказал ему то же, что и Григорьеву. Макаров удовлетворился его показаниями и приказал Завадскому и Середе остановить расследование. А тем временем министр внутренних дел Протопопов решил начать собственное дознание, которое он доверил генералу Петру Попову, офицеру по особым поручениям при министерстве^7. Днем генерал-губернатор Александр Балк вызвал Юсупова, и тот в третий раз за день заявил, что был дома с друзьями и не видел Распутина. Кровь на дворе – кровь собаки, которую великий князь Дмитрий застрелил рано утром. Он сообщил Балку, что, хотя никакого отношения он к этому делу не имеет, люди почему-то связывают его имя с исчезновением Распутина. Балка, как и Григорьева, слова Юсупова удовлетворили, и он его отпустил^8. Юсупов излагал свою версию ночных событий трем разным чиновникам, и все ему поверили. Он уже думал, что им удастся выйти сухими из воды. Ближе к вечеру он отправился к Дмитрию, в его дворец на Невском проспекте^9.

Пуришкевича вообще никто не допрашивал. Он отправился к матери, которой ничего не рассказал, а днем пошел к Юсупову. Юсупов писал длинное письмо императрице, заявляя о своей невиновности. Судя по мемуарам, Юсупов и Дмитрий все еще тревожились, но Пуришкевич их успокоил. От Юсупова он отправился в свой санитарный поезд на Варшавском вокзале и вместе с женой и двумя сыновьями уехал на Румынский фронт. Позже он утверждал, что записал в дневнике в поезде по дороге из Петрограда: «Судьбе угодно было, чтобы я, а не кто иной, избавил от него Царя и Россию, чтобы он пал от моей руки»10.

В тот же день двое рабочих, проходивших по Большому Петровскому мосту, заметили на парапете кровь и сообщили об этом постовому Федору Кузьмину. Он отправился на место и увидел не только кровь, но и резиновый сапог на льду возле опоры моста. Он спустился и подобрал его – мужской сапог, коричневый, десятого размера, произведенный фабрикой «Треугольник». Кузьмин сообщил обо всем городовому, а тот – своему начальству. Вскоре прибыл генерал-лейтенант Александр Наумов, начальник речной полиции. Он приказал осмотреть окрестности^11. Начались серьезные поиски тела Распутина.

Полиция допросила пятнадцать человек, по большей части 18 и 19 декабря^12. Юсупова допрашивали 31 декабря. Он снова рассказал историю о вечеринке с друзьями, среди которых был Дмитрий и несколько дам. По его словам, в какой-то момент ему позвонил Распутин, чтобы пригласить его к цыганам, но он отказался. Да, Феликс помнил, что Пуришкевич что-то сказал городовому, но не помнил, что именно. Кроме того, по его словам, Пуришкевич был мертвецки пьян. Полиция сообщила, что кровь была подвергнута анализу и оказалась человеческой, а не собачьей. Юсупов в смятении сказал, что ему об этом ничего не известно. Потом он заявил, что истинные убийцы могли специально это сделать, чтобы подозрения пали на него. Полицию его слова не убедили. Они знали, что Пуришкевич – трезвенник, поэтому он никак не мог говорить что-то под влиянием алкоголя. Но Юсупов стоял на своем. Если Распутин действительно был убит, то убийцы все хорошо спланировали, чтобы бросить подозрения на него^13.

А вот далее ситуация Юсупову не нравилась. Вечером 18 декабря он отправился на вокзал, чтобы уехать в Крым, но был остановлен полицмейстером. Ему приказали вернуться домой. Он не может покидать город до окончания расследования^14.

67. Тело в воде

Все в России ждали реакции двора. «Судьба династии и всей страны зависела от этого», – вспоминала великая княгиня Мария, сестра Дмитрия^1.

Ночью 16 декабря Александра спала хорошо. Она проснулась от необычного холода. Утром 17 декабря шел снег^2. Утром одна из дочерей Распутина позвонила Вырубовой и сказала, что отец ночью домой не вернулся. Вырубова сразу же помчалась во дворец и сообщила это императрице. Александра удивилась. Примерно через час ей позвонил Протопопов. Он сказал, что городовой слышал ночью выстрелы возле Юсуповского дворца, а пьяный Пуришкевич сказал ему, что они убили Распутина. Вырубова и императрица стали ждать новостей. «Ужасно тяжело, – записала в дневнике дочь Александры, Ольга. – Отец Григорий с ночи пропал, ищут везде»3.

Александра написала Николаю: «Мы сидим все вместе – ты можешь себе представить наши чувства, мысли – наш Друг исчез. Вчера А. видела его, и он ей сказал, что Феликс просил его приехать к нему ночью, что за ним заедет автомобиль, чтоб он мог повидать Ирину». Далее она писала, что слышала, что его забрал военный автомобиль с двумя штатскими, после чего был большой скандал в доме Юсуповых. Там были Дмитрий и Пуришкевич, напились и стреляли. Пуришкевич выбежал и заявил, что Распутин убит. Она уже велела Протопопову не отпускать Феликса в Крым. Александра добавляла: «Наш Друг эти дни был в хорошем настроении, но нервен, а также озабочен из-зa Ани, так как Батюшин старается собрать улики против Ани». Александра боялась за всех. Она просила Николая послать Воейкова. Она уже перевезла Аню к ним, беспокоясь за ее жизнь. «Я не могу и не хочу верить, что его убили. Да смилуется над нами Бог! Такая отчаянная тревога (я спокойна – не могу этому поверить). […] Приезжай немедленно – никто не посмеет ее тронуть или что-либо ей сделать, когда ты будешь здесь. Феликс последнее время часто ездил к нему…»4

В тот же день Дмитрий позвонил и попросил разрешения встретиться с Александрой, но она ему отказала. Затем позвонил Феликс. Он сказал, что хочет все объяснить ей или Вырубовой, но Александра велела ему оставаться дома и изложить все в письме, что Феликс немедленно и сделал: «Ваше Императорское величество, спешу исполнить ваше приказание и сообщить вам все то, что произошло у меня вчера вечером, дабы пролить свет на то ужасное обвинение, которое на меня возложено».

Феликс сообщил императрице, что у него дома была небольшая вечеринка, на которой присутствовал великий князь Дмитрий и несколько дам. Тут позвонил Распутин и пригласил ехать с ним к цыганам. Феликс слышал голоса на том конце провода, но Распутин не сказал, откуда звонит. Друзья начали расходиться около трех часов ночи, и тут раздался выстрел. Они вышли узнать, в чем дело, но никто ничего не знал. Затем Феликс позвонил Дмитрию, и тот сказал, что застрелил собаку, которая набросилась на одну из дам, когда они уходили. Феликс вышел во двор и увидел застреленную собаку. К четырем утра гости окончательно разъехались, а он пошел к своему свекру, где проживал в настоящее время. Феликс отрицал свою причастность к исчезновению Распутина, что назвал «сущей ложью», заявил, что ночью не покидал дома и не видел Распутина. «Я не нахожу слов, ваше величество, чтобы сказать вам, как я потрясен всем случившимся и до какой степени мне кажутся дикими обвинения, которые на меня возводятся. Остаюсь глубоко преданный вашему величеству. Феликс»5.

Это постыдное письмо (практически каждое слово в нем – ложь) показывает, насколько бесчестным трусом был Юсупов. Достойный человек, уверенный в праведности своих действий, рассказал бы Александре правду и принял ответственность. Юсупов же не стеснялся лгать. 30 декабря он виделся с Муней Головиной и прямо в лицо ей сказал, что не видел Распутина накануне вечером. Она ему не поверила и терзалась чувством вины за ту роль, которую невольно сыграла в убийстве Распутина. Более она никогда не осмеливалась навестить его осиротевшую семью^6.

Александра отправила письмо министру юстиции, но Юсупову не отвечала несколько дней – такое отвращение к нему испытывала. «Ни у кого нет права убивать, – написала она ему позже. – Я очень хорошо знаю, что многие терзаются муками раскаяния, и не только Дмитрий Павлович, который замешан в этом деле. Ваше письмо привело меня в чрезвычайное изумление»7.

Около пяти вечера Александра позвонила Лили Ден, чтобы сообщить ей новости. Она попросила срочно приехать во дворец. Лили приехала сразу же. Императрицу она нашла в лиловом будуаре. Комната благоухала цветами. Чувствовался запах свежих поленьев, принесенных для камина. Александра лежала на диване, дочери собрались возле нее. Вырубова сидела рядом на небольшой скамеечке. Бледная Александра была вся в слезах. Лили видела, что и Анна тоже плакала. Императрица была крайне встревожена, но отказывалась признавать, что Распутин может быть мертв. Она попросила Лили провести ночь у Анны ради безопасности. Лили отправилась в дом Анны – к ее изумлению, в доме было полно агентов тайной полиции. Они сообщили ей, что недавно был раскрыт заговор с целью убийства Александры и Вырубовой, и они прибыли сюда для охраны. Лили Ден уснула в спальне Вырубовой. Ночью со стены упала икона и разбила портрет Распутина^8. Лили сочла это дурным предзнаменованием.

Днем, невзирая на риск огромных штрафов за упоминание имени Распутина, газета «Биржевые ведомости» опубликовала короткую статью под огромным заголовком «СМЕРТЬ ГРИГОРИЯ РАСПУТИНА». В ней говорилось: «Сегодня в шестом часу утра в одном из аристократических особняков центра столицы после раута внезапно окончил жизнь Григорий Распутин-Новых». Через несколько часов заметку перепечатала газета «Вечерний Петроград». Говорили, что «Биржевые ведомости» оштрафовали на три тысячи рублей^9.

Утром 17 сентября император пребывал в особенно хорошем настроении. На утреннем совещании он шутил, о чем вспоминал капитан Дмитрий Тихобразов. В полдень всех отпустили и пригласили отобедать вместе с царем. В 12.30 офицеры, согласно статусу, выстроились в очередь вдоль стены между личными апартаментами императора и столовой. Но Николай, который никогда не заставлял никого ждать, в назначенное время не появился. Офицеры начали беспокоиться, не случилось ли чего. Наконец двери распахнулись. Николай вышел и направился к столовой. Он подошел к столу с закусками, положил себе немного, налил рюмку водки и отошел, чтобы пропустить остальных. Генерал Морис Жанен, глава французской военной миссии в России, сделал то же самое, поднес рюмку к губами, обвел глазами собравшихся офицеров и тихо сказал: «Он был убит». Все офицеры сразу же поняли, о ком идет речь. Не говоря ни слова, все опустили рюмки на стол – известие вызвало сходные чувства у всех. Когда все расселись за столом, Тихобразов поднял глаза на царя. Николай вел себя как обычно: «Ни его глаза, ни голос, ни жесты ни малейшим образом не показывали, что император потрясен произошедшим».

Но днем Николай повел себя иначе. Он был очень напряжен. За стол он сел, не сказал ни слова. Он смотрел куда-то поверх голов офицеров, избегая визуального контакта. Казалось, он никого не слушает. Когда генерал Николай Рузский сухим, монотонным голосом заговорил о плохом моральном состоянии войск, Николай уже не смог сдерживаться. «Извините меня, генерал», – произнес он. Рузский умолк. «Господа, в жизни каждого человека бывают моменты, когда обстоятельства его личной жизни оказываются выше всего остального. Пожалуйста, продолжайте совещание без меня. Я должен уехать».

Все офицеры поднялись. Николай обошел стол, пожимая всем руки перед отъездом. В воздухе витала некая неловкость. Когда Николай вышел, Рузский продолжил с того момента, на котором остановился. Никто не стал спрашивать, что случилось и что хотел сказать царь, хотя новости дошли еще не до всех. Совещание было очень важным. На нем планировалось обсудить перспективы кампании 1917 года. Но без императора никто не знал, что делать и как действовать. Совещание завершилось без принятия каких-то решений. Каждый командующий на своем фронте стал действовать так, как считал нужным и как позволяли обстоятельства^10. В четыре часа дня 17 декабря поезд императора выехал из Могилева в Царское Село.

Утро 18 декабря выдалось ярким, солнечным и морозным. Александра, ее дочери, Вырубова и Лили провели этот день вместе, ожидая известий. Александра все еще отказывалась верить в то, что произошло нечто ужасное. Она утверждала, что Распутин, скорее всего, уехал за город и скоро вернется. И все же все подозревали Феликса и Дмитрия и боялись самого страшного, Дмитрий еще раз просил императрицу принять его, она снова отказалась. Александра от имени царя приказала генерал-адъютанту Константину Максимовичу поместить Дмитрия под домашний арест. Вырубова получала анонимные угрозы, и Александра настояла на том, чтобы она осталась во дворце^11. Примерно в половине седьмого вечера Николай прислал Александре телеграмму из Орши: «Только сейчас прочел твое письмо. Возмущен и потрясен. В молитвах и мыслях весте с вами. Приеду завтра в пять»12. По Петрограду поползли слухи о том, что Александра предложила огромное вознаграждение за информацию о местонахождении Распутина^13.

В понедельник, 19 декабря, четыре дочери Романовых отправились на работу в царский госпиталь, но им было трудно сосредоточиться. Александра, Вырубова и Ден оставались во дворце. В тот же день к ним приехала Акилина Лаптинская. Днем им сообщили, что найдено тело Распутина. В 13.50 Александра дала Николаю телеграмму со страшным известием: «Нашли в воде»14. Лили Ден вспоминала, что известие глубоко потрясло Александру, но она сумела взять себя в руки и не поддаться истерике^15.

Примерно в одиннадцать утра 18 декабря к Большому Петровскому мосту прибыли водолазы, чтобы обследовать Малую Невку. К этому времени резиновый сапог уже показали дочерям Распутина, и они подтвердили, что сапог принадлежит их отцу. Водолазы проделали несколько прорубей и целый день обследовали дно реки, но безуспешно. Поиски завершились 19 декабря, когда представитель речной полиции по фамилии Андреев заметил кусок ткани, примерзшей ко льду примерно в двухстах метрах ниже по течению. Туда отправили водолазов. Дно прочесали крюками. Так было обнаружено тело. Тело Распутина примерзло ко льду, и его пришлось вырубать, чтобы поднять на поверхность. Весь процесс фиксировал полицейский фотограф.

Следователь Середа прибыл к мосту в девять утра. Его сопровождали генералы Курлов и Попов, прокурор Завадский, генерал-губернатор Балк и другие. К этому времени труп уже достали из реки. Собралась большая толпа, но полиция оцепила весь район и удалила всех с моста, кроме официальных лиц. Середа зафиксировал следы шин на снегу, отметил, что они приближаются к парапету. Стало ясно, что тело вытащили из машины, прислонили к парапету, а затем кто-то поднял ноги трупа и перебросил через парапет. Силы для броска не хватило, и тело ударилось головой об опору моста – на ней были обнаружены следы крови.

Тело было завернуто в меховую доху. Ноги убийцы обмотали мешком из тонкой синей ткани. В мешке было что-то тяжелое, но намокшая ткань порвалась, груз высыпался, и тело Распутина всплыло. Этот материал и связал Юсупова с преступлением, поскольку вскоре привел к его дому. Течение понесло тело Распутина подо льдом. В ледяной воде доха изогнулась и послужила своеобразным спасательным жилетом. Тело медленно скользило по поверхности воды, где и примерзло ко льду. Веревка, которой были связаны руки, развязалась, и руки Распутина странным образом окоченели над головой. Сначала труп был доставлен в морг на Выборгской стороне. Туда пригласили дочерей Распутина на опознание^16.

Матрена вспоминала:

«Я подошла близко. Это был, безусловно, он. Один висок вдавлен от удара. Грязь и водоросли покрывали лицо. Самым ужасным зрелищем – так как худшие увечья были скрыты грубым одеялом – был правый глаз, висящий на тонкой ниточке. На запястьях виднелись глубокие кровавые борозды – он боролся, стараясь освободиться от пут, когда пришел в себя подо льдом. Закоченевшая правая рука лежала на груди, пальцы были сложены щепотью, как для крестного знамения. Помню, что открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука»17.

Матрена явно поддалась стремлению к мифотворчеству. Странное предположение, что Распутин умер, творя знак креста, появилось почти сразу же после убийства, и Матрена повторила его в своих воспоминаниях. Эта часть мифа о Распутине жива и в наши дни^18.

Был доставлен гроб, но труп, руки которого окоченели над головой, туда не помещался, поэтому было решено наспех сколотить деревянный ящик. В течение дня труп видели разные чиновники и журналисты, а также Симанович. Толпа на берегу реки росла. Некоторые начали наполнять водой из реки сосуды. Люди были уверены, что вода исполнена той же чудотворной силой, какой обладал Распутин.

Никто не знал, что делать с телом. Макаров хотел отправить его в анатомический театр Военно-медицинской академии в Петрограде, но Протопопов и слышать об этом не хотел. Он считал, что тело Распутина может послужить поводом для гражданских беспорядков в городе. Он велел погрузить тело на грузовик Красного Креста и в пять вечера отправить его из города в богадельню при Чесменском дворце на дороге к Царскому Селу. Повсюду были установлены полицейские кордоны^19.

Через час после того, как тело Распутина было отправлено из города, в Царское Село приехали Николай и Алексей. Вся семья уже собралась встречать их на вокзале. Супруги были счастливы встрече. По возвращении Николай сказал: «Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью мужика»20. В десять вечера к охваченной горем царской семье во дворец приехал Протопопов^21.

В тот день заголовки газет сознательно были весьма уклончивыми (хотя и никого не обманывали): «Таинственная находка», «Секретное дело», «Загадочное преступление». Имя Распутина ни в одной статье не упоминалось, речь шла только о «трупе» и «жертве убийства». Но конкретные детали упоминались – журналисты писали о выстрелах, прозвучавших ранним утром 17 декабря на Мойке, о людях в масках, которые выносили из дома что-то большое и тяжелое и несли к автомобилю, об окровавленном сапоге, найденном на Большом Петровском мосту, о том, что князь Феликс Юсупов и Владимир Пуришкевич каким-то образом связаны со всеми этими событиями^22.

Вскрытие было назначено на среду, 21 декабря, на 11 часов утра. Производить вскрытие должен был профессор И. П. Петров. Он получил строгое предписание никого к трупу не подпускать. В морге температуру подняли до 23 градусов Цельсия, чтобы тело оттаяло^23.

Но вечером 19 декабря царь позвонил министру юстиции Макарову и приказал начать вскрытие немедленно, чтобы вернуть тело семье на следующий же день. Середа приказом был озадачен, но подчинился желанию императора. Вскрытие поручили старшему судебному хирургу Дмитрию Косоротову, но никто не знал, где он находится и как его найти. Полиция нашла его в местном ресторане, и его тут же доставили в морг. Электричества в морге не было, поэтому полицейские отправились за керосиновыми лампами к тем, кто жил по соседству. Тело было еще замерзшим. Лампы светили тускло. Косоротов и его помощники приступили к вскрытию в десять вечера. Позже Косоротов так вспоминал этот процесс: «Мне часто приходилось производить различные трудные и неприятные вскрытия. Я – человек с крепкими нервами и, что называется, видал виды. Но редко мне приходилось переживать такие неприятные минуты, как в эту жуткую ночь. Труп производил на меня неприятное впечатление. Это козлиное выражение лица, эта громадная рана на голове были тяжелы даже для моего испытанного глаза»24.

Голубая рубашка Распутина с золотой вышивкой была заляпана кровью. (Убийцы отказались от плана сжечь всю его одежду: многие предметы были слишком велики, чтобы поместиться в топку поезда Пуришкевича^25.) На шее у него осталась цепочка с большим крестом. На обороте креста были слова «Спаси и сохрани». На запястье – браслет из золота и платины с застежкой, на которой были буква «Н» с короной и двуглавым орлом. Рубашка Распутина впоследствии стала предметом различных мифов. Утверждали, что Александра подкладывала ее под подушки раненых солдат, считая, что она обладает целительными свойствами^26. Британский разведчик Сэмюэль Хор слышал, что вскоре после убийства Распутина хирург, оперировавший ногу цесаревича, заметил, что Александра тайком положила рубашку под операционный стол как целительный талисман^27.

Спустя несколько лет официальный протокол вскрытия, составленный Косоротовым, из ленинградских архивов исчез, и с тех пор его никто не видел. Возможно, протокол был вывезен из страны и продан. В 1929 году лейпцигский книготорговец Карл В. Хиршман предлагал за 20 тысяч германских марок продать «оригинальные документы расследования убийства Распутина, проведенного русским правительством». В описании документов говорилось так: «Аутентичные юридические документы одного из самых судьбоносных событий в современной истории России, представляющие одновременно чрезвычайный исторический интерес». Как Хиршман получил эти документы и был ли среди них оригинал протокола вскрытия, нам неизвестно^28.

В 1998 году французский писатель Ален Руйе опубликовал, по его утверждению, копию протокола Косоротова. Этот текст приводится в нескольких книгах, хотя протокол, несомненно, сфальсифицирован^29. Однако в 1916 году Косоротов дал большое интервью относительно вскрытия газете «Русская воля». Кроме того, он обсуждал результаты со следователем Середой, и эти два документа остаются единственными надежными источниками информации о том, что было обнаружено во время исследования тела Распутина^30.

Тело было в ужасном состоянии. На лице и голове имелись серьезные травмы. Правая сторона головы была раздроблена. Нос разбит, правый глаз почернел, а правое ухо практически оторвано. Левая сторона корпуса была разрублена – саблей или ножом. Косоротов сделал вывод о том, что многие раны были нанесены уже посмертно – от ударов об опоры моста, острые льдины, а также во время вытаскивания трупа из воды с помощью крючьев. Гениталии Распутина были целыми и повреждений не имели – хотя впоследствии утверждалось обратное.

В Распутина стреляли трижды. Одна пуля прошла через левую сторону груди, чуть ниже сердца. Она повредила желудок и правую почку, а затем вышла с правой стороны. Второй выстрел был сделан в спину. Пуля попала в правую почку и застряла в позвоночнике. Косоротов отметил, что любой из этих выстрелов должен был немедленно лишить Распутина сил и привести к смерти в течение двадцати минут. Третий выстрел был сделан прямо в лоб. Судя по следам пороха на рубашке Распутина, первый выстрел был сделан с малого расстояния. То же относилось и к последнему выстрелу: он был сделан с расстояния восьми дюймов. Хотя Косоротов не был уверен в том, в какой последовательности производились выстрелы, он считал, что сначала в Распутина выстрелили слева, а затем, когда он пытался бежать, ему стреляли в спину, после чего, когда он лежал на спине, был сделан «контрольный выстрел» в лоб. Однако Александр Пистолькорс говорил Матрене, что ему об убийстве рассказывал великий князь Дмитрий: он сказал, что сначала Юсупов выстрелил Распутину в спину, а потом его прикончили все остальные^31.

Пули, извлеченные из тела, были сильно деформированными. Косоротов утверждал, что установить, из какого оружия они были выпущены, не представлялось возможным. Следов яда Косоротов не обнаружил, что говорит о том, что либо яд расщепился до состояния, когда обнаружить его было невозможно, либо, что более вероятно, никакого яда не было^32.

Детали вскрытия сразу же попали в прессу. Газета «Биржевые ведомости», которая, как и другие газеты, еще в предыдущий день начала упоминать имя Распутина, опубликовала большую статью 21 декабря. Газета излагала подробности совершенно правильно: Распутин был убит пулей, выпущенной ему прямо в лоб; никаких следов яда в его теле не обнаружено; в легких нет воды^33. Рассказ о том, что Распутин был сброшен в Малую Невку еще живым и умер от утопления (то есть в его легких имелась вода), имеет долгую и причудливую историю. Косоротов следов воды в легких Распутина не обнаружил, но через несколько дней после убийства появился слух о том, что он был сброшен в воду еще живым. В это верила Вырубова, а также Матрена и посол Джордж Бьюкенен^34. К сожалению, эта история повторяется и во многих книгах о Распутине, даже в тех, что принадлежат перу уважаемых историков^35.

Когда Косоротов и его помощники закончили вскрытие, 20 декабря тело было передано Акилине Лаптинской. Она обмыла и одела тело. По приказу петроградского генерал-губернатора в ритуальной контроле Мартынова за 500 рублей был приобретен цинковый гроб. (Мартынов любезно предложил сделать скидку в 10 процентов.) Лаптинская положила в гроб сухие цветы и икону, подписанную членами царской семьи и Вырубовой. Крест и браслет Распутина она взяла с собой, чтобы передать их императрице^36.

События в Чесменской богадельне в ночь с 20 на 21 декабря связаны с одной тайной. И Середа, и Завадский утверждали, что несколько часов рядом с телом сидела женщина в одежде сестры милосердия. Ее никто не рассмотрел, и кто она, так и осталось неизвестным. Но оба не могли избавиться от мысли о том, что это была Александра^37. Предположение, конечно, интересное, но маловероятное.

Начались споры о том, где хоронить Распутина. Александра спросила мнения Воейкова, и он сказал, что однажды слышал, что Распутин хотел быть похороненным на церковном кладбище в Покровском. Протопопов же возражал против отправки тела в Сибирь, боясь, что это может вызвать беспорядки и демонстрации. Александра хотела похоронить Распутина в Царском Селе, чтобы он был рядом со своими поклонниками, но Воейков ответил, что трудно будет обеспечить безопасность захоронения. В конце концов Александра победила^38. После бесед с Вырубовой и Ден было решено похоронить Распутина в церкви Вырубовой, расположенной рядом с Александровским парком в Царском Селе – всего месяц назад Распутин участвовал в церемонии закладки этой церкви. Это было сделано по предложению Вырубовой: если бы Распутин был похоронен на территории царского парка, мог бы возникнуть скандал^39. Интересно, хотя и неудивительно, что никто не удосужился спросить мнения родных покойного и узнать, что они думают.

На полицейской машине гроб был перевезен из Чесменской богадельни к месту захоронения – около восьми утра 21 декабря. В основании фундамента церкви была вырыта неглубокая могила, и гроб опустили в нее еще до прибытия родных и близких. На мерзлой земле были уложены доски, чтобы люди могли подойти к могиле^40. Утро выдалось холодным и пасмурным. В Александровский дворец подали два автомобиля, чтобы доставить царскую семью к месту захоронения. Они приехали около девяти утра. Народу было немного – Николай, Александра, четыре великие княгини, Вырубова (ее поддерживал медик Аким Жук), Лили Ден, Лаптинская, полковник Владимир Мальцев, командующий противовоздушной обороной Царского Села, и еще пара человек. Цесаревич не присутствовал на похоронах – он плохо себя чувствовал. Короткую службу провел отец Александр Васильев. Александра была очень бледной, но держала себя в руках, пока не увидела гроб. Тогда она заплакала. Она принесла букет белых цветов, дала по цветку каждой из дочерей, а также Вырубовой и Ден. Все женщины бросили цветы в могилу. После нескольких молитв служба закончилась. К десяти часам царская семья вернулась во дворец^41.

Сплетники стали говорить, что дочь Николая и Александры, Ольга, отказалась присутствовать на похоронах, потому что не любила Распутина. Это были лишь слухи, хотя 5 февраля 1917 года Ольга сказала Валентине Чеботаревой: «Может быть, его и следовало убить, но не так жестоко. […] Стыдно знать, что это были наши родственники»42.

Верный себе Николай не позволил печальным событиям нарушить его распорядок. Он вышел на прогулку в парк, выслушал доклады двух министров, затем снова отправился на прогулку, на этот раз с дочерьми^43. Позже все собрались у Вырубовой, куда приехали и дочери Распутина, которых на похороны их отца не пригласили. В восемь вечера во дворце Николая и Александру посетил Сандро^44.

По столице ходили слухи. Утверждали, что тело Распутина тайно отправили в Сибирь – либо в Тобольск, либо в Покровское. Другие говорили, что его похоронили в Федоровском соборе в Царском Селе или где-то поблизости. Говорили, что охрана Федоровского собора отказалась хоронить Распутина, и царица велела всех арестовать. Ходили слухи и о том, что трудно было найти могильщиков, чтобы выкопать могилу, что с Александрой случилась настоящая истерика. Говорили, что Александра заказала медальоны с портретом Распутина и вручила их всем своим детям. Вот этот слух, как выяснилось, был правдой^45.

Великая княгиня Ольга 22 декабря записала в дневнике: «Папа и Мама все принимают. Боже, как стараются и Им тяжело. Помоги же Им Боже и благослови»46. Смущенный Алексей спросил отца: «Неужели, папа, ты их хорошенько не накажешь? Ведь убийцу Столыпина повесили!» Николай сыну не ответил^47. Протопопов передал Николаю и Александре письмо матери Юсупова к великой княгине Ольге, сестре царя. В нем княгиня Юсупова выражала сожаление от того, что ее сын и другие заговорщики не сумели довести свое дело до конца и «не убрали всех, кого следует», в том числе и Александру, которую следовало бы запереть в монастыре^48.

Накануне Нового года из дворца отправили автомобиль за дочерьми Распутина. Матрена и Варвара встретились с Александрой в ее спальне. Там же присутствовала и Вырубова. Николай и Александра поговорили с девочками, сказали, что поддержат и защитят их. Теперь они могут считать Николая своим отцом – он никогда их не оставит. Александра и Протопопов выделили семье 40 тысяч рублей^49. Снова все собрались на Рождество – в воскресенье 25 декабря – в доме Вырубовой. Приехали вдова и сын Распутина. Через два дня они вернулись в Покровское^50.

После революции в бумагах Александры были обнаружены такие стихи, написанные ее собственной рукой:

Преследуемый дикой и вульгарной толпой,

Алчными гончими, толпящимися вокруг трона,

Его седеющая голова навечно склонена

Оружием в руках какого-то масона.

Убит. Что толку в оплакиваниях,

В сочувствии явно неискреннем.

Над трупом или смех, или проклятия,

Или одинокая, жгучая слеза.

Почему он направил свой праведный взгляд

Из мирных селений Сибири,

Где низкие грехи казнятся,

А истина слышит вердикт Пилата.

Где процветает торговля душами,

Где тела открыто продаются без всякого стыда,

И демон зависти витает, как дух,

И гимны золоту искренне поются.

Он отправился в путь в дальний мир навечно,

Простив своих врагов на пути страдания,

Герой со спокойным взглядом в своей блестящей жизни,

С высокой, детской и наивной душой.

Пусть душа его обретет покой и небесный рай,

И вечную память, и поцелуи ангелов,

За его честный и искренний земной путь.

А над его могилой прольются горькие слезы тех, кого он оставил^51.

Неясно, сама ли императрица сочинила эти стихи об убийстве Распутина или просто переписала чужие слова. Но они очень точно отражают и ее горе, и то, как она понимала это убийство. Распутин – простой человек, Божий праведник – был убит низкими людьми, завидующими его талантам. И даже если она не считала, что это дело рук масонов, она думала, что тайное общество готовит революцию, которая свергнет Романовых с трона. Возможно, Александра, пусть даже и гораздо позже, в заточении, поняла, что убийство ее друга было частью широкой масонской кампании против христианских монархий Европы^52. Как бы велико ни было горе Александры, она не позволила себе поддаться своим чувствам, на что рассчитывали Юсупов и другие заговорщики. Она оказалась сильнее, чем они думали, и это полностью нарушило их планы.

68. Драма семьи Романовых

Реакция на смерть Распутина у разных членов большой семьи Романовых была разной. Большинство восприняло это известие с чувством торжествующего облегчения. Сестра царя, Ксения, находилась в Киеве. В дневнике 21 декабря она записала: «Одно можно сказать определенно. Слава Богу, что его убили»1. Сестра великого князя Дмитрия, Мария, находилась в Пскове. Позже она вспоминала, какая радость царила на улицах. Люди обнимались, словно на Пасху. Князь Шаховской приехал из Петрограда и сообщил ей подробности убийства. «Можете не сомневаться, смелый поступок вашего брата вызывает всеобщее восхищение. Уничтожение Распутина – величайшее благо для России», – сказал он. Мария почувствовала гордость, но в то же время ей было больно, что брат не доверился ей. Окружающие смотрели на Марию с «затаенным волнением и скрытым восхищением»2. Вдовствующая императрица возблагодарила Бога за избавление от Распутина, но была очень расстроена тем, что в его убийстве принимали участие члены семьи^3. А сестра Николая, Ольга, в воспоминаниях написала так: «В убийстве Распутина не было ничего героического… Это было заранее обдуманное и невероятно подлое убийство». Ей было странно, что из всех окружающих она была согласна только с Троцким, который сказал, что убийство «было совершено по сценарию, предназначенному для людей с дурным вкусом»4.

Вечером 17 декабря великий князь Николай Михайлович приехал в Императорский яхт-клуб, чтобы узнать, что слышно об исчезновении Распутина. В клубе было полно народу, все говорили только об одном. Премьер-министр Трепов твердил, что слухи об убийстве – это просто «чепуха», очередная провокация Протопопова. Великий князь следил за Дмитрием, сидевшим за соседним столом. Он отметил, что Дмитрий был «бледен как смерть». Тем вечером они не разговаривали, но великий князь слышал, что Дмитрий сказал: «Распутин или исчез, или был убит». Вскоре после этого Дмитрий уехал из клуба в Михайловский театр^5.

Элла вернулась из Сарова в Москву вечером 17 декабря. В Сарове она неделю молилась за «дорогих» Дмитрия и Феликса – прямо накануне их преступления. На следующее утро она отправила две телеграммы: первую Зинаиде Юсуповой – в ней она благословляла действия ее сына и говорила, что молится за него и всю семью. Вторую она отправила Дмитрию, прося, чтобы он написал ей обо всех подробностях своего «патриотического акта»6. Обе телеграммы были перехвачены полицией, и Протопопов проследил, чтобы они были доставлены в императорский дворец. В декабре Элла встретилась с сестрой Дмитрия в Москве и сказала ей, как она рада убийству Распутина и тому, что провидение избрало для этого деяния ее брата и Феликса^7.

Мария сразу же выехала из Пскова в Петроград. Брат ее сидел в своем дворце. После убийства он боялся, что сторонники Распутина попытаются отомстить за его убийство. Дорогу к его дворцу расспрашивали подозрительные личности, но полиции удавалось сдерживать их. Ходили слухи, что Дмитрий уже убит. Полицейские агенты в штатском оцепили дворец, чтобы обеспечить его безопасность. «Хорошо правительство, где министр-президент принимает меры против министра внутренних дел», – писал в дневнике великий князь Андрей Владимирович^8. Дмитрий был очень напряжен, «лицо у него было осунувшееся, а под глазами черные круги. Несмотря на свою молодость, он выглядел старым», – отметила Мария. Он стоял возле камина и непрерывно курил. Брат с сестрой проговорили до следующего утра. Дмитрий не рассказывал подробностей, но поклялся, что на его руках нет крови, и Мария ему поверила. Он говорил, что надеялся не просто избавить Россию от монстра, но еще и побудить других к действиям, чтобы прекратить бесконечное сползание страны к катастрофе. Несмотря на столь возвышенные рассуждения, Мария чувствовала, что брат глубоко раскаивается в совершенном убийстве^9.

Генерал-адъютант Максимович сообщил Дмитрию, что по приказу императрицы он находится под домашним арестом, хотя и признал, что он не имеет права делать этого без прямого приказа императора. Дмитрий телеграфировал великому князь Андрею Владимировичу, при этом категорически отрицая, что имеет какое-то отношение к исчезновению Распутина^10.

Феликс тоже продолжал лгать. Вечером 18 декабря он попытался покинуть Петроград, но был задержан полицией на вокзале. Тогда Юсупов бросился к Дмитрию^11. 19 декабря Андрей Владимирович вместе с двумя великими князьями приехали к Дмитрию и Феликсу. Они сказали, что хотят знать правду. Несмотря ни на что, они на их стороне. Дмитрий снова настаивал на своей невиновности. Он провел ночь у Феликса с дамами и ушел около трех часов ночи. Во дворе на них набросилась собака, и он застрелил ее из своего браунинга, а потом расстался с дамами на Караванной улице. Домой он вернулся в четыре часа утра. Юсупов подтвердил рассказ Дмитрия^12. Мария заметила, что брат ее переживает из-за совершенного, а вот Феликс буквально опьянен этим – в особенности своей ролью в преступлении. Он сказал, что предвидит для себя «великое политическое будущее»13. Когда же приехал великий князь Николай, он с удовольствием обратился к молодым людям: «Les messieurs assasins!» («Господа убийцы!»)14.

Великий князь Павел вскоре после убийства спросил сына, может ли он поклясться именем умершей матери, что на его руках нет крови. Дмитрий поклялся. Павел не понимал, что ему делать, но точно знал, что на это его сына подбил Феликс Юсупов. Он понимал, что произошедшее заставит Александру действовать^15. Поговорив с Дмитрием, Павел в одиннадцать вечера 19 декабря отправился к Николаю. Он спросил, по какому праву Александра приказала Максимовичу арестовать Дмитрия. Николай ответил, что это было сделано по его приказу, но Павел понимал, что император лишь прикрывает супругу. Он попросил Николая освободить его сына. Николай сказал, что не готов дать ответ. Царь ответил на следующий день письмом: он писал, что не может освободить Дмитрия, пока идет предварительное расследование: «Молю Бога, чтобы Дмитрий очислился от этого дела, в какое он был втянут в силу своего горячего нрава»16.

Ранним вечером 21 декабря члены семьи Романовых собрались в доме великого князя Андрея Владимировича, чтобы обсудить, что делать, – в частности с Дмитрием. Павел сказал собравшимся, что сын поклялся «на иконе и портрете матери, что он не замарал руки кровью этого человека». Было решено, что, если Дмитрия не освободят, Павел отправится к Николаю и скажет, что под арестом Дмитрий превращается в героя. Учитывая отношение народа к смерти Распутина, преследование Дмитрия возводит его в статус национального освободителя, вокруг которого против престола будут готовы сплотиться все, включая армию^17.

В конце концов, 4 января 1917 года к Николаю отправился не Павел, а Сандро. Он попытался уговорить Николая прекратить расследование и освободить Дмитрия и Юсупова – и привел те же доводы. «Дело следует замять и никого не трогать», – сказал он царю. Возможно, Романовы решили поручить этот разговор Сандро, поскольку он был одним из немногих в семье, кто считал убийство неправильным – если не в моральном отношении, то хотя бы в тактическом. Он понимал, что убийство превратило Распутина в мученика, но не поколебало воли Александры. Сандро вспоминал, что он просил Николая немедленно позвонить и отдать приказ о прекращении расследования, но Николай отказался, сказав, что это невозможно. Царь намекнул, что если он так поступит, то не сможет справиться с гневом Александры^18.

«Я просил государя не смотреть на Феликса и Дмитрия Павловича как на обыкновенных убийц, а как на патриотов, пошедших по ложному пути и вдохновленных желанием спасти родину.

– Ты очень хорошо говоришь, – сказал государь, помолчав, – но ведь ты согласишься с тем, что никто – будь он великий князь или же простой мужик – не имеет права убивать».

Тем не менее царь пообещал «быть милостивым». Уйдя из дворца, Сандро телеграфировал вдовствующей императрице и попросил ее повлиять на Николая, чтобы тот прекратил расследование, что она и сделала^19. Сандро никогда не простил Юсупова. «Я хотел тогда, как желаю этого и теперь, чтобы Феликс раскаялся бы в своем поступке и понял, что никакие громкие слова, никакое одобрение толп не могут оправдать убийство в глазах истинного христианина»20.

Как и Сандро, великий князь Андрей Владимирович хотел, чтобы расследование прекратилось. Он был уверен, что за этим стоит Протопопов, который хочет выслужиться перед Александрой. Трепов же не поддерживал Протопопова и был на стороне великих князей. Андрей Владимирович чувствовал, что, если Дмитрия отдадут под суд, все закончится «открытым бунтом». Нет смысла поднимать такой шум из-за убийства простого мужика. «Война, враг грозит, а мы такой бранью заняты. Как не стыдно было подымать шум из-за убийства такого грязного негодяя. Срам на всю Россию»21.

Хотя Сандро и не удалось добиться успеха, на царя стали давить и другие. В министерствах внутренних дел и юстиции началась борьба фракций касательно того, насколько далеко может зайти расследование. 19 декабря начальник департамента полиции Алексей Васильев приказал генералу Попову прекратить расследование, что Попов и сделал. Собранный материал он отправил Васильеву 23 декабря. Но Попов обманул Васильева – через несколько дней он продолжил расследование и допросил еще нескольких человек^22. Попов был человеком Протопопова, и, похоже, он просто играл с Васильевым, продолжая исполнять приказы министра внутренних дел. Следователь Середа чувствовал, что Трепов мешает ему на каждом шагу. И тогда он сказался больным и отправился на воды в Кисловодск, на Северный Кавказ. На этом его участие в расследовании убийства прекратилось^23.

23 декабря Дмитрий провел дома вместе с сестрой Марией, Феликсом, великим князем Николаем Михайловичем, Сандро и его сыновьями, Андреем и Федором. Они сидели, пили чай, разговаривали. Сандро твердил, что следствие будет закрыто, и Николай позволит Дмитрию присоединиться к отцу. Тут зазвонил телефон. Генерал Максимович сообщил, что по приказу царя Дмитрий должен немедленно к нему явиться. Дмитрий поспешил к генералу, где узнал свою судьбу: Николай приказал Дмитрию немедленно покинуть город и отправиться в Персию, на Кавказский фронт, к генералу Николаю Баратову. Для великого князя уже был приготовлен специальный поезд. Вернувшись домой, Дмитрий рассказал обо всем. Кто-то разрыдался, другие же пришли в ярость. Около полуночи приехал генерал-губернатор Балк. Он сообщил, что специальный поезд отправится с Николаевского вокзала в два часа ночи. Никто не знает об этом, чтобы не провоцировать беспорядков. Генерал говорил тихо и сбивчиво. Дмитрий понял, что это дело было нелегким. Дмитрий и Феликс уединились для последнего разговора. Через год Дмитрий записал в дневнике:

«Мы говорили о том, следует ли мне подчиниться приказу императора или остаться в столице, нам вместе пойти в казармы полка и организовать дворцовый заговор. И после этого я часто – даже сейчас – спрашиваю себя, не лучше ли было так и поступить? Может быть, тогда не было бы революции. Кто знает, но, конечно же, я не мог принять подобного решения, поскольку я только что участвовал в убийстве, чтобы дать бедному Ники последний шанс – чтобы он мог изменить политический курс. Чтобы он мог открыто выступить против друзей погибшего Распутина. Из этого явственно следует, что я принял участие в этом деле из желания помочь императору, из преданности ему, а не ради собственной популярности. Но тогда многие придерживались мнения, что я был кандидатом на престол. Говорили, что дело Распутина было трамплином или пружиной, которая вознесет меня на трон».

Когда Дмитрий отправился на вокзал, все в доме были в слезах. На вокзале, несмотря на мороз, его ожидали Николай Михайлович и Сандро с сыновьями. Мария, приехавшая проводить брата, горько рыдала. Рыдал и Николай. Дмитрий сел на поезд. Великий князь возбужденно крикнул: «Дай Бог тебе скорого и триумфального возвращения!»24 Дмитрия сопровождали граф Константин Кутайсов и генерал Георги Лайминг, любимый наставник и бывший телохранитель Дмитрия. Кутайсов, боевой офицер и бывший адъютант царя, испытывал глубокое отвращение к полученному приказу. Он откровенно говорил Дмитрию, что он на его стороне и стыдится быть его стражником. Почти всю дорогу он рыдал. В какой-то момент Кутайсов чуть было не совершил самоубийство – так он стыдился полученного приказа^25.

Семья Дмитрия в Петрограде пребывала в волнении. Ходили разговоры о том, что поклонники Распутина отправились вслед за Дмитрием, чтобы убить его в дороге. Говорили, что этих людей удалось поймать^26. Беспокоились и власти: если бы стало известно, кто едет в поезде, то могли бы возникнуть волнения. Дмитрий был вынужден всю дорогу прятаться в вагоне. Поезд специально ехал мимо Москвы – оплота противников Распутина и Романовых. Поездка была для Дмитрия мучительной. Он всю дорогу плакал и находился на грани нервного срыва. Генерал Лайминг изо всех сил пытался успокоить своих спутников^27. К генералу Баратову они прибыли 31 декабря. Генерал был счастлив встретить «героя всея Руси», как он назвал Дмитрия в своем дневнике. К этому времени настроение Дмитрия изменилось. Баратов был тронут его скромностью, обаянием и искренностью. Дмитрий сообщил генералу, что гордится своим поступком – этот факт был очевиден для Баратова. Дмитрий сказал, что револьвер, который он взял с собой, является историческим, хотя «руки его не обагрены кровью»28. Возможно, это было то самое оружие, из которого был сделан смертельный выстрел, хотя курок спустил не Дмитрий. В честь Дмитрия и его спутников был устроен грандиозный банкет, во время которого великий князь мертвецки упился.

Вернувшись с вокзала, великий князь Николай Михайлович записал в дневнике:

«Не могу еще разобраться в психике молодых людей. Безусловно, они невропаты, какие-то эстеты, и все, что они совершили – хотя очистили воздух – полумера, так как надо обязательно покончить и с Александрой Федоровной, и с Протопоповым. Только подумайте, у меня снова мелькают замыслы убийств, не вполне еще определенные, но логически необходимые, иначе может быть еще хуже, чем было. Голова идет кругом, а графиня Н. А. Бобринская, Миша Шаховской меня пугают, возбуждают, умоляют действовать, но как, с кем – ведь одному немыслимо. С Протопоповым еще возможно поладить, но каким образом обезвредить Александру Федоровну? Задача почти невыполнимая. Между тем время идет, а с их отъездом и Пуришкевича я других исполнителей не вижу и не знаю. Но, ей-ей, я не из породы эстетов и еще менее – убийц, надо выбраться на чистый воздух. Скорее бы на охоту в леса, а здесь, живя в этом возбуждении, я натворю и наговорю глупости»29.

Удивительная запись, которая показывает, насколько велика была пропасть между царем и правящей элитой. Николай Михайлович, великий князь из семьи Романовых, двоюродный брат Александра III, был одержим мыслями об убийстве русского императора, и к этому его подстрекала графиня Надежда Бобринская, жена графа Алексея Бобринского, министра сельского хозяйства, члена Императорского совета, главы петербургского дворянства.

Сестра Дмитрия, Мария, все Рождество грустила из-за отъезда брата. Она находилась в Царском Селе, во дворце отца, великого князя Павла, и мачехи, княгини Ольги Палей (урожденной Карнович). Все они, включая сына княгини, князя Владимира Палея, были не только ярыми противниками Распутина, но еще и родственниками одного из его убийц. Кроме них, в доме находились дети княгини Палей от первого брака с Эриком Пистолькорсом: Марианна Дерфельден и ее брат, Александр Пистолькорс, зять Анны Вырубовой. Ситуацию осложняло еще и то, что за праздничным столом присутствовала старшая сестра княгини Палей, Любовь Головина, и ее дочь Муня. Часть присутствовавших плакала из-за отъезда Дмитрия, другие оплакивали страшную смерть возлюбленного духовного отца от его руки. Атмосфера была мрачной и напряженной. Княгиня Палей пыталась поддерживать разговор, старясь никак не затрагивать опасной темы, но ей это плохо удавалось. Напряженность стала невыносимой, и в конце концов великий князь поднялся и пошел зажигать свечи на елке^30.

11 января 1917 года члены семьи Романовых собрались у Марии Павловны – старшей («тети Михень», матери великого князя Андрея Владимировича), чтобы обсудить положение Дмитрия. Все они считали подобное наказание неприемлемым. Было решено написать коллективное письмо Николаю с просьбой отменить приказ и вернуть Дмитрия в одно из его поместий. Все считали, что отправка в Персию означает для него «полную гибель». Письмо подписали шестнадцать членов семьи. Через два дня Николай вернул его с собственноручной надписью: «Никому не дано право заниматься убийством, знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне»31.

Ответ потряс семью. Однако своей твердостью Николай спас жизнь Дмитрия. Если бы он приказал ему вернуться в Россию, он наверняка был бы убит большевиками – такая судьба постигла многих членов семьи.

Ходили слухи, что, когда Николай отказался казнить убийц Распутина, как требовала Александра, она дала ему пощечину^32. Интересно, что подумал цесаревич, когда отец отказался повесить убийц, чего ожидал Алексей. Никто не был повешен, и наказания оказались поразительно легкими. Феликса выслали в его поместье Ракитное под Курском. Ни Пуришкевич, ни Лазоверт, ни Сухотин вообще не были наказаны. Единственным, кто еще пострадал, оказался великий князь Николай Михайлович. Николай на два месяца выслал его в поместье Грушевка. И это человека, который не делал секрета из своего желания убить жену Николая!33 Узнав о своей ссылке в последний день 1916 года, раздраженный великий князь написал в дневнике: «Александра Федоровна торжествует, но надолго ли, стерва, удержит власть? А он, что это за человек, он мне противен, а я его все-таки люблю, так как он души не дурной […]»34.

Великий князь мог быть в ярости от того, как царь обошелся с ним и другими родственниками, но ведь никто не был признан виновным и никто не был наказан. Убийство сошло убийцам Распутина с рук. И каждый русский извлек из этого простой урок: государство не собирается наказывать преступников.

Феликс и Ирина наслаждались своей ссылкой в Ракитном. 26 февраля 1917 года приехал Сандро. Супругов он нашел весьма «бодрыми»35. Протопопов установил надзор за поместьем, и, судя по донесениям его агентов, жизнь в Ракитном была спокойной и беззаботной. В середине января на охоту приехала большая группа аристократов, среди которых были и два великих князя. Этот визит стал явным знаком поддержки Феликсу и вызовом престолу. Юсуповы жили в прежней роскоши. Феликс организовал особую группу из десяти телохранителей в казачьей форме. Эти люди получили приказ не подпускать никого постороннего к дому на несколько километров^36. Неясно, от кого хотел защититься Феликс. Большинство русских считало его героем. В начале января он получил письмо с подписью «Vox populi» («Глас народа»), в котором говорилось, что, если царь посмеет наказать убийц Распутина, вся Россия поднимется и убьет его^37.

Когда Феликс не слушал граммофон и не принимал гостей, он продолжал строить планы заговоров. Из Ракитного он писал великому князю Николаю Михайловичу, что, поскольку убийство Распутина не довело Александру до нервного срыва, как все надеялись, нужен другой план. Он предлагал, чтобы, как только император в конце февраля уедет в Ставку, вдовствующая императрица и ее приближенные приехали в столицу и вместе с генералами Алексеевым и Гурко потребовали, чтобы Протопопов, Щегловитов и Вырубова были арестованы, а императрица выслана в Ливадию. Если еще не поздно, писал он, это последняя надежда^38.

69. Оргии, гомосексуальная любовь и тайная рука Британии

С самого начала события в Юсуповском дворце были окружены слухами. Говорили, что после приезда Распутину вручили пистолет и велели покончить с собой. Другие утверждали, что у него был выбор – либо выпить отравленное вино, либо пустить пулю в голову. Но он отказался, и говорили даже, что Распутин обратил оружие против убийц, но они оказались быстрее и застрелили его. Какое-то время никто не знал, кто именно был во дворце той ночью и кто сделал смертельный выстрел. По слухам, кроме Юсупова, Пуришкевича и Дмитрия, присутствовал также брат царя, Михаил, сводный брат Дмитрия, князь Владимир Палей и несколько великих князей^1. Говорили даже, что той ночью во дворце был юродивый Митя Козельский. (Он говорил журналистам, что его дядя был поваром в доме Юсуповых^2.)

Министр иностранных дел Николай Покровский в приватной обстановке сказал Морису Палеологу, что Распутина убили в доме Юсуповых во время «оргии», и этот слух в телеграмме, отправленной в Лондон, повторил Сэмюэль Хор^3. Если это была оргия, то там должны были присуствовать женщины, но были ли они там или нет, остается неизвестным. Жена Юсупова, Ирина, которая послужила приманкой для Распутина, находилась в Крыму и никак не могла находиться во дворце. Газета «Русское утро» вскоре после убийства утверждала, что у Юсупова той ночью было несколько женщин, в том числе известная авантюристка княгиня Екатерина Радзивилл, графиня Ольга Кройц и мадам фон Дрентельн, а также балерина Каралли^4.

Полиция изучала связь балерины с убийством. Двадцатисемилетняя танцовщица из Московского императорского балета Вера Каралли приехала в Петроград из Москвы 12 декабря. Ее сопровождала служанка, Вероника Кухто. Они остановились в гостинице «Медведь». Из города они уехали 17 декабря в 19.20, хотя, судя по другому полицейскому донесению, оставались в Петрограде до 19 декабря. В гостинице Веру посещал великий князь Дмитрий, но балерина заверила полицию, что в тот день она весь вечер провела в своем номере^5. Генерал Петр Попов изучил показания Каралли и решил, что ее с убийством ничего не связывает^6. Однако вскоре выяснилось, что Попов поторопился: 18 декабря Каралли посещала Дмитрия в его дворце – этот малоизвестный факт отражен в дневнике Попова^7. Его слова отражают симпатию к Каралли, возможно, они даже были любовниками. Но в дневнике ничего не говорится о том, присутствовала ли балерина во дворце Юсуповых в ночь убийства.

Ни одна из женщин, упоминаемых в прессе, не была допрошена полицией. Однако полиция допросила другую женщину. Охранка установила тайную слежку за Марианной Дерфельден (кодовое имя «Актриса») с начала декабря^8. Сводная сестра великого князя Дмитрия и, как говорили, одна из его любовниц, Марианна рассказывала друзьям, что об убийстве узнала из «Биржевых ведомостей», как и все остальные. Она категорически отрицала свою причастность к убийству^9. Но у полиции оставались подозрения. Вечером 25 декабря генерал Попов и десять офицеров полиции произвели обыск в ее квартире, изъяли всю корреспонденцию и передали ее начальнику департаменты полиции. Дерфельден допросили, но она заявила, что ей известно только то, о чем писали газеты^10. Полиция изучила ее корреспонденцию, пытаясь найти хоть какие-то намеки, связывающие ее с заговором. Марианну поместили под домашний арест. Два офицера оставались в квартире, чтобы записывать имена всех, кто будет ей звонить. К ней постоянно приходили гости, в том числе сестра Дмитрия, Мария, и депутаты Думы, с которыми она даже не была знакома. Арест превратил Марианну в героиню. 26 декабря Протопопов вызвал ее в свой кабинет на допрос. «К сожалению, я не участвовала, – сказала она министру внутренних дел, – и глубоко об этом сожалею. Я только не понимаю, отчего из-за убийства этого мужика делают такое grand cas («раздувают такую историю»). Ведь если бы я убила моего старшего дворника, на это бы никто не обратил даже внимания». Протопопов ответил, что она молода и должна быть более осторожна в словах. (По словам Марианны, после этого допроса Протопопов влюбился в нее и не скрывал этого. Марианна действительно была молода, красива и элегантна, хотя и оставалась страшной снобкой и с презрением относилась к тем, кто по положению был ниже ее.)

В конце концов Протопопову не удалось найти доказательств, связывающих Марианну с убийством, и ее освободили. Министр, может быть, и хотел надавить на нее, чтобы узнать больше, но императрица дала ему понять, что она против этого. Александра встретилась с братом Марианны, Александром Пистолькорсом, и он заверил ее, что сестра не имеет никакого отношения к смерти Распутина. Александра отправила его к Протопопову, а сама позвонила министру, чтобы он его принял и выслушал. Протопопов понял, что нужно делать, и после встречи с ее братом отпустил Марианну^11. По-видимому, поэтому не допрашивали графиню Ольгу Кройц: красавица Ольга, бывшая жена графа Александра Кройца, была сестрой Марианны и Александра. Протопопов отлично понял, что императрица не хочет, чтобы кого-то из Пистолькорсов связывали с убийством^12.

Даже если оргии у Юсуповых не было, то не имелось ли иного сексуального подтекста в событиях той ночи? Через несколько месяцев после убийства великий князь Николай Михайлович попытался понять, почему Распутин, так боявшийся убийц, позволил заманить себя в Юсуповский дворец. Великий князь нашел свое объяснение. Распутин был влюблен в Феликса, и эта страсть стала причиной его смерти. Николай Михайлович был убежден, что, оставшись наедине в подвале, Феликс и Распутин не просто пили вино и беседовали: они ласкали друг друга, целовались и, возможно, занимались чем-то еще. Но он не был полностью уверен, поскольку Распутин унес истину касательно этих отношений с собой в могилу^13. Убийство как сексуальная психодрама увлекло многих^14. Но в этих теориях была одна простая проблема. О Распутине при жизни распространяли много лжи, но его никогда не обвиняли в гомосексуализме. Сексуальные его подвиги вошли в легенду, но легенда была иной. Нет, Распутин всегда был исключительно гетеросексуальным, и это не являлось секретом для Феликса. Той ночью он хотел познакомиться с его женой: она была наживкой, а не ее муж.

Кроме того, интерес представляют показания Юсупова полиции 18 декабря. Он признал, что в ноябре сказал Распутину, что просит его помощи ради избавления от своих «неестественных» склонностей. Поначалу он сказал Распутину, что страдает от болей в груди, но на одной из последних их встреч Распутин сказал ему: «Мы тебя совсем поправим, только нужно еще съездить к цыганам, там ты увидишь хороших женщин и болезнь совсем пройдет»15. Было ли это признанием того, что болезнь проистекает от пристрастия к мужчинам? Или это была простая импотенция? Как бы то ни было, понятно, что Распутин не склонял Юсупова к физическим отношениям, а пытался использовать своего рода «альтернативную терапию», чтобы излечить его от влечения к мужчинам.

Со временем сексуальные теории стали расти и шириться. Говорили, что Дмитрий, Каралли и Дерфельден были любовниками (что вполне возможно), что любовниками были Феликс и великий князь Николай Михайлович, Феликс и Дмитрий, Феликс, Дмитрий и Сухотин (что маловероятно). Говорили, что Распутина убили, потому что он узнал правду об отношениях Феликса и Дмитрия и сообщил об этом царю^16. Говорили, что синяки на теле Распутина – это удары резиновой дубинкой, подаренной Юсупову Маклаковым. Юсупов якобы отбивался от нежеланного домогательства Распутина. Впрочем, ходили и противоположные слухи: Юсупов жестоко избил Распутина за то, что он ему отказал. Пошли слухи, что Юсупов якобы отрезал Распутину член, но один из его слуг, тайный поклонник старца, его выкрал и спрятал в секретном месте. На этом слухи не остановились: говорили, что отрезанный пенис Распутина оказался в Париже, где вместе с другими «ценностями» хранился в ящике со льдом и использовался для тайных ритуалов. После долгих перипетий он оказался в коллекции первого эротического музея России в Петербурге – странный кусок посеревшей плоти, залитый формалином^17.

Даже если великий князь Николай Михайлович и не был любовником Юсупова, многие называли его организатором убийства. Как доказывает его дневник, великий князь давно задумывал убить Распутина (и императрицу), но в то время подобные фантазии были у многих. Судя по дневнику, ему не хватило бы мужества для подобного. Биограф великого князя считает мысль о его причастности к убийству абсурдной. Николай Михайлович жаждал всеобщего внимания. Невозможно представить, что он смог бы сохранить в секрете план заговора^18. Прокурор Завадский говорил то же самое. Великий князь всегда был страшно болтлив и не мог держать язык за зубами. Вскоре после убийства Завадский виделся с великим князем Николаем Михайловичем и быстро убедился, что он ничего не знает об этом деле 19. Дневник великого князя Дмитрия, в котором он называет Николая Михайловича «трагикомической фигурой», также доказывает, что он не имел отношения к заговору^20.

Существует еще и английская проблема. Почти сразу же после убийства пошли слухи о том, что Распутина убил агент британской разведывательной миссии. Подобные разговоры были столь же распространены в России, как и в воюющей с ней Германии. Германские агенты в Стокгольме телеграфировали в Берлин, что, по сведениям из надежного источника, в Юсуповском дворце в ту ночь был «молодой англичанин». Еще одна тайная депеша была отправлена королю Болгарии. В ней говорилось, что тот же англичанин был в автомобиле, в котором вывезли труп^21. Донесения были вполне убедительными, но в них не учитывался контекст слухов того времени. В этом свете они кажутся лишь очередным, ничем не подтвержденным слухом. Подобные донесения крайне ненадежны. Тем не менее истории о таинственных англичанах продолжали появляться в русской и иностранной прессе. Шведская газета «Афтонбладет» (Aftonbladet) в начале 1917 года писала, что Англия «следила и управляла всем» в России. В доказательство этого в статье утверждалось, что одним из заговорщиков, участвовавших в убийстве Распутина, был англичанин. Неизвестный англичанин участвовал во всем с самого начала и находился во дворце, чтобы убедиться, что все пройдет «ровно и гладко». Он даже помогал сбрасывать тело в реку^22.

Вполне вероятно, что немцы и болгары хотели обвинить англичан в убийстве. Но и многие русские были убеждены в том, что Распутин был убит из-за своего желания заключить сепаратный мир. Англия отчаянно желала удержать Россию в войне, и это был весьма убедительный мотив. В августе 1916 года бывший сотрудник российского министерства иностранных дел, служивший в Персии, заметил сомнительные махинации британцев. Он сообщил Александре, что сэр Джордж Бьюкенен и англичане собираются убить Распутина. Императрица не обратила на его слова никакого внимания^23. Бьюкенена обвиняли и другие, в том числе Спиридович, который считал, что посол и сотрудники британского посольства сыграли важную роль в склонении Юсупова к убийству^24.

Служебные записки Бьюкенена, хранящиеся в Британском национальном архиве, показывают, что посол узнал о заговоре незадолго до убийства. В секретной депеше от 18 декабря он сообщал: «Примерно неделю назад друг, который довольно близок с некоторыми из младших великих князей, сообщил мне, что ряд молодых офицеров поклялись убить его до конца года»25. Были ли это те же самые люди, что убили Распутина, или другая группа? Это единственное доказательство того, что Бьюкенен заранее знал об убийстве. Никакие другие документы не доказывают, что он имел какое-то отношение к заговору.

Тем не менее многие в России хотели обвинить во всем англичан. 20 декабря в «Русском слове» появилась статья «Рассказы английских сыщиков». Автор, некто «Романов», писал, что незадолго до смерти Распутин нанял нескольких агентов Скотланд-Ярда, которые охраняли его вместе с охранкой. Но он не знал, что три иностранных агента были подкуплены Юсуповым. Они находились рядом с дворцом, когда Распутина убивали. Англичане в Петрограде отреагировали на эту статью немедленно. Англо-российская комиссия связалась с газетой и потребовала, чтобы автор статьи раскрыл свои источники. Романов ответил, что «некоторые люди, замешанные в этом деле, носили английские имена, и дело будет расследоваться». Комиссия постановила: «Сэр Джордж Бьюкенен приказывает: если статья не будет опровергнута Романовым в течение ближайших нескольких дней, мы сами опровергнем ее официально»26. В тот же день, когда эта статья увидела свет, Сэмюэль Хор отправил телеграмму главе отдела контршпионажа и разведки за пределами Британской империи (позже получившего названия «МИ‑6») Мэнсфилду Каммингу. Хор сообщал информацию и интересовался, есть ли под ней какие-то основания. Если да, то каковы имена агентов?27 Никаких списков агентов Скотланд-Ярда, работавших в России, не поступило, поскольку их и не было.

Впоследствии Хор понял, что после убийства русские правые пытались связать преступление с британцами и, в частности, с ним самим. Слухи о его роли распространились так широко и быстро, что послу Бьюкенену пришлось просить аудиенции у Николая II, чтобы их опровергнуть^28. Бьюкенен беседовал на эту тему с царем в Царском Селе 14 января 1917 года. Об этом он писал в секретной телеграмме:

«На сегодняшнем новогоднем приеме император беседовал со мной милостиво и любезно. Поскольку распространились слухи (по-видимому, германскими агентами) о том, что английские детективы не только были привлечены к расследованию убийства Распутина, но и участвовали в нем, я сказал его величеству, что был бы глубоко опечален, если бы он или императрица поверили подобным грязным измышлениям. Я был готов дать ему самые официальные заверения, что в подобных слухах нет ни слова правды».

Николай в разговоре с послом был предельно конкретен. Он упомянул имя британского агента, о котором шли слухи. Но это был не Хор, а некий Освальд Рейнер. Бьюкенен дал императору следующие объяснения. Он писал, что, скорее всего, все связано с тем, что Рейнер, «который временно здесь работал», учился в Оксфорде вместе с Юсуповым, и в Петрограде они часто встречались. «Рейнер твердо заверил меня в том, что князь ни слова не говорил ему о заговоре, и я столь же твердо заверил его величество в том, что убийство – это преступление, которое вызывает у британского народа абсолютное отвращение. Император, который явно слышал что-то о Рейнере, ответил, что он очень рад тому, что я рассказал, и искренне меня поблагодарил»29. Бьюкенен считал, что дело с императором улажено, но у Николая и спустя несколько месяцев оставались сомнения относительно Бьюкенена и британцев, работавших в России^30.

Освальд Рейнер родился в 1888 году в небогатой семье. Он с детства отличался ярким умом и редкой склонностью к языкам. В 1907 году он поступил в Оксфорд, где через два года познакомился и сдружился с другим молодым студентом, князем Феликсом Юсуповым. Они никогда не забывали друг друга. Когда в ноябре 1915 года лейтенант Рейнер приехал в Петроград в Британскую разведывательную миссию, он разыскал университетского друга. Молодые люди часто встречались осенью 1916 года^31. В российских архивах сохранилось письмо Рейнера к Юсупову от 9(22) ноября 1916 года. Рейнер писал Юсупову, который в то время находился вдали от столицы, о том, что он переехал на новую квартиру (Мойка, 14–56), и просил позвонить ему сразу же по возвращении, чтобы повидаться до отъезда в Англию^32. Похоже, что к тому времени Рейнер уже не служил в британской разведывательной миссии, что явствует и из слов Бьюкенена на новогоднем приеме. В списке активных агентов миссии от 24 декабря 1916 года (по новому стилю) его имя не числится^33.

Юсупов рассказал Рейнеру о заговоре. В своих мемуарах Юсупов пишет, что Рейнер пришел повидаться с ним во дворец Сандро вечером 17 декабря, чтобы узнать, как продвигаются дела. «Он знал обо всем и очень за меня волновался. Я его успокоил, сказав, что все пока обстоит благополучно»34. Другими словами, Юсупов рассказал британцу о своем плане, но то же самое сделал и Пуришкевич на встрече с Сэмюэлем Хором в начале декабря. Британские агенты все знали о заговоре с целью убийства Распутина. Но означает ли это, что они высказали эту идею, разработали план и помогли его осуществить? Этому неопровержимых доказательств нет. Но есть одно интересное письмо от 25 декабря 1916 (7 января 1917) года от некоего капитана Стивена Алли, служившего тогда в департаменте Британского военного контроля в Петрограде, капитану Джону Скейлу, офицеру Британской разведывательной миссии, находившемуся с тайной миссией в Румынии:

«Дорогой Скейл,

[…]

Хотя не все пошло по плану, наша цель явно достигнута. Реакция на происки “темных сил” была воспринята хорошо, хотя относительно более широкого участия уже было задано несколько неудобных вопросов.

Рейнер подчищает недоработки и, без сомнения, доложит тебе после твоего возвращения»35.

Если это письмо достоверно (а мы в этом не уверены)36, то оно является убедительным доказательством участия британцев в убийстве Распутина. Но в какой степени британцы участвовали в заговоре, неясно. Поскольку Хор и Рейнер – и, следовательно, все другие члены миссии – знали о заговоре и, скорее всего, одобряли его, кажется вероятным, что они давали советы относительно того, как убить Распутина. Но это не означает, что они участвовали в заговоре или присутствовали в доме Юсупова в ночь убийства.

Хотя убедительных доказательств того, что британцы присутствовали на месте преступления, нет, это не мешает тем, кто продолжает утверждать, что Распутин был убит британцами и, в частности, Рейнером^37. Последняя такая попытка была связана с оружием, из которого был сделан смертельный выстрел в голову Распутина. Ни Косоротов, проводивший вскрытие, ни главный прозектор Петрограда, ни следователь, присутствовавшие при вскрытии, ни доктор Владимир Жаров, русский судебно-медицинский эксперт, который в 1993 году изучал сохранившиеся свидетельства, не могли точно определить калибр и марку оружия, использованного убийцей^38. Однако два недавних исследования дали поразительные выводы. Основываясь на (предположительно) характерных следах вокруг пулевого отверстия в голове Распутина на фотографиях вскрытия, специалисты заявили, что Распутин был убит пулей калибра.455 из револьвера «уэбли». Такие револьверы производились фирмой «Уэбли и Скотт» в лондонском округе Энфилд. Они являлись стандартным оружием всех британских войск во время Первой мировой войны (русские использовали револьверы «наган»), следовательно, Распутина убил англичанин^39.

Однако в этой теории немало белых пятен. Во-первых, фотографии 1916 года отличаются плохим качеством, и на них невозможно рассмотреть характерные следы, оставленные револьвером «уэбли» калибра.455. Во-вторых, убийцы говорили о разных видах оружия и разных калибрах. Приведем только один пример. В сентябре 1916 года Лазоверт сообщил репортеру «Нью-Йорк Таймс», что Пуришкевич сделал два смертельных выстрела в Распутина во дворе дворца из «автоматического американского револьвера»40. В-третьих, что наиболее важно, во время войны револьверами «уэбли» пользовались не только англичане. В полицейских документах на Распутина, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации, есть расписка от 27 января 1916 года, выданная неким подполковником Поляковым, в получении револьвера «уэбли-скотт» за номером 26313^41. Возможно, это и был тот ствол калибра.455, который Распутин увидел в последние мгновения жизни. Но только он сам и его убийцы могли сказать, чей палец спустил курок.

В архивах британской разведки (МИ‑6) не сохранилось ни одного документа, связывающего Рейнера, Хора или иного британского агента или дипломата с убийством^42. Но это не помешало некоторым англичанам заявлять, что определенную роль они сыграли. В 1934 году командор Оливер Локер-Лэмпсон, член британского правительства, служивший во время войны в России, сообщил журналистам, что Пуришкевич просил его убить Распутина. Его слова вызвали только смех. Газета «Черч Таймс» писала, что командор – «настоящий гений по придумыванию новостей»43.

Убийство было задумано и исполнено по-любительски и довольно глупо, что также говорит против участия в заговоре профессиональных разведчиков. Трудно представить, чтобы британские агенты все испортили подобной некомпетентностью с начала и до конца. Прокурор Середа в начале 1917 года говорил великому князю Андрею Владимировичу, что «он много видел преступлений умных и глупых, но такого бестолкового поведения соучастников, как в данном деле, он не видел за всю свою практику»44. Но стране, которая была склонна воспринимать своих союзников с подозрением, это было не важно. Многие русские, устав от войны, разделяли мнение, высказанное в дневнике полкового врача Василия Кравкова: «Англичане, ухватив нас за горло, заставят нас вести войну до самого конца»45. Общеизвестно, что британцы диктовали России политику и давили на царя, чтобы тот продолжал войну, не считаясь с потерями.

Эта ситуация напоминает атмосферу, окружавшую другое политическое убийство из истории России. В марте 1801 года император Павел I, сын Екатерины Великой, был задушен в спальне группой аристократов и офицеров императорской гвардии. Павел разорвал союз России с Британией, склонившись к наполеоновской Франции. Он отказался от бывшего союзника с целью оспорить первенство Британии на морях и начал захватывать английские корабли в российских водах и брать в плен моряков. Император даже приказал русским армиям атаковать британцев в Индии. Британцы дали отпор. За несколько дней до убийства Павла британский флот вошел в Балтийское море и направился к Санкт-Петербургу. И только узнав о цареубийстве и о предложении дружбы и союза со стороны нового царя Александра, корабли повернули назад. Наполеон и многие русские были уверены, что в убийстве Павла виновно английское правительство. В Петербурге говорили, что британский посол в России Чарльз Уитворт приложил руку к заговору. Все это были пустые сплетни, и участие Британии в убийстве царя было лишь миражом^46. Об этом важно помнить, обсуждая убийство Распутина. Да, действительно, определенные исторические параллели (предполагаемые) прослеживаются. В России говорили, что Юсупов и остальные никак не связаны с убийством. Это английские агенты хитроумно подставили их, а спланировали и исполнили убийство они сами в интересах собственной страны – как и веком ранее^47.

В конце концов, была ли смертельная пуля выпущена Владимиром Пуришкевичем или неким британским агентом, уже не важно. Распутина убила массовая истерия, захлестнувшая Россию к концу 1916 года. Почти все русские совершенно ошибочно представляли то, что происходило в их стране, кто в этом виноват и как спасти Россию. Итальянская газета «Ла Стампа» очень точно отразила менталитет того времени: «Для всего русского народа Распутин стал символом всемогущего и безответственного правительства, которое вело Россию к гибели. Слепая, смертельная ненависть к Распутину охватила весь русский народ. […] Символ инертной власти, которая блокировала русскому народу к обновлению, наконец-то исчез со сцены»48. Большинство народа считало, что Распутин должен умереть, чтобы Россия жила. Но скоро люди поняли, как ошибались.

70. Конец тобольского ига

Россия встретила известие об убийстве Распутина с почти всеобщим ликованием. Сэмюэл Хор писал 1 января 1917 года: «Атмосфера в Петрограде замечательнейшая. Все классы разговаривают и ведут себя так, словно тяжкий груз упал с их плеч. Слуги, извозчики, рабочие – все свободно обсуждают произошедшее. Многие говорят, что это событие лучше, чем самая грандиозная победа России на полях сражений»1.

Все говорили только об одном. Всех волновало только одно. Жена известного историка Надежда Платонова 4 января с изумлением записала в дневнике, что даже торговка на местном рыбном рынке открыто высказывала свое мнение о случившемся и без боязни осуждала царя за его роль в странной и безумной карьере Распутина^2. Когда новости стали известны в Москве, публика в Императорском театре потребовала остановить представление и исполнить государственный гимн. Все зрители встали и пропели «Боже, царя храни»3. То же самое происходило и в других городах империи.

Убийц превозносили как героев. Лондонская газета «Таймс» сообщала, что во время вечеринки в доме богатого банкира Юсупова встретили настоящей овацией, а затем осыпали цветами и внесли в зал на руках^4. Всероссийский земский союз создал фонд имени Юсупова для помощи раненым солдатам. Пожертвования в этот фонд лились рекой^5. Феликса засыпали благодарственными письмами, которые приходили со всех уголков России^6. Съезд врачей в Москве, на котором присутствовали 300 человек, проголосовал за увенчание Дмитрия лавровым венком от благодарного Отечества^7. Английский военный корреспондент Генри Гамильтон Файф писал, что будущие поколения русских воздвигнут памятник убийцам Распутина^8.

Никто не говорил о мести. Но петроградская охранка 19 декабря все же арестовала семерых человек, имевших тесные связи с Распутиным. Полиция опасалась возможных беспорядков. Среди этих людей были Пхакадзе, князь Нестор Эристов и купец Сергей Виткун. Виткун сообщил властям, что собирался удавить убийц собственными руками. Он винил Муню Головину в том, что она продала Распутина убийцам. Говорили, что Пхакадзе не успокоится, пока не отомстит за убийство Распутина^9. Но подобные настроения были крайне редки.

Большинство населения считало, что Россия проснулась от долгого ночного кошмара. Яркий свет нового дня наполнял всех надеждой и ощущением новых возможностей. Глубокий оптимизм, порожденный убийством Распутина, нашел отражение в статье, опубликованной 20 декабря в газете «Утро России»:

«И хочется верить, что эта «темная» смерть темного человека не пройдет бесследно для России, что очищающая сила смерти именно в этот момент проявится, как никогда, что эта смерть откроет, наконец, глаза тем, у кого они все еще упорно сомкнуты. […] Пусть эта темная кровь, омытая мертвой водой исторического искупления, приблизит страну к светлым далям. Пусть темные силы России этою кровью искупят свой смертный грех перед родной страной»10.

Газета «Русское слово» объявила, что смерть Распутина знаменует конец «тобольского ига» – намек на «татаро-монгольское иго» Средних веков. Эпоха Распутина настолько унизила страну, что смерть его объединила всех русских в единое и неделимое «гражданское общество»11. Жизнь Распутина сыграла поистине историческую роль – она знаменовала собой рождение российской гражданственности. Но в прессе раздавались и иные голоса, которые задавали неудобные и непопулярные вопросы.

Та же газета «Утро России», которая восхваляла убийство, опубликовала статью, автор которой задавался вопросом, что можно сказать о стране, которая радуется смерти человека. Эта странная реакция знаменует «истинный дух русской истории», страны, в которой «все радостное для народа требовало смертей и каждый шаг вперед совершался через трупы». Убийство Распутина – повод не для радости, но для отчаяния при мысли о том, что жизнь становится лучше только благодаря убийству. Это знак того, насколько отсталой является политическая и культурная жизнь России. Россия словно гордится тем, что в своем развитии достигла этапа, который вся остальная Европа прошла еще в Средневековье. Люди реагировали на известия так, словно выиграли в лотерею. Удача, судьба – вот что определяет жизнь в России, а вовсе не сами люди своим упорным трудом, инициативой и ответственностью. Нет, они ничем не отличаются от «римских рабов», с печалью заключал автор статьи. Они надеются на то, что боги сжалятся над ними и улыбнутся им. Убийство Распутина не изменит ничего, поскольку он никогда не был источником проблем России – он был всего лишь одним из симптомов. Причина же кроется в вечной российской «темноте, рожденной из безответственности и политического произвола».

Газета «День» писала о том же: «“Темные силы” – это стало псевдонимом Распутина. Но в действительности среди темных сил Распутин был величиной ничтожной, и темные силы как были, так и остались. Распутин давал возможность не замечать их. Вот почему не вздохнет свободно Россия со смертью Распутина, и ничто не изменится. Увеличится только развал»12. Газета «Русская воля» писала, что убийство Распутина – это отсечение «головы гидры». Распутин ушел, но система, его породившая, жива, и наверняка создаст нового, кто займет то же место. Убийство Распутина ничего не значит^13.

Шульгин в «Киевлянине» 23 декабря писал, что, хотя мотивы «добровольных палачей» были «чисты», они все же пошли по «ложному пути, который принесет нам массу проблем». Позже он довольно точно сравнил убийство с «тайным насилием» XVIII – начала XIX веков, когда небольшие группы вольнолюбцев свергали и убивали царей самым безжалостным образом – Петр III в 1762 году и Павел I в 1801 году являлись тому самыми печально известными примерами^14.

Губернатор Тобольска Ордовский-Танаевский был, пожалуй, единственным царским чиновником, который публично осудил убийство. Губернатор знал Распутина более всех остальных. Еще в 1909 году он ночевал в доме Распутина в Покровском. Он хорошо знал всю его семью. Не закрывая глаза на его пороки, он видел его таким, каким он был, а не таким, каким он представал в мифе, созданном другими людьми. Перед большим собранием в Тобольске Ордовский-Танаевский поднялся и объявил, что «Крестьянин нашей губернии из села Покровское, Григорий Ефимович Распутин, погиб мученической смертью. Я говорю “мученической”, потому что он был затравлен, как кролик. […] Великий Боже, прости рабу Божию, мученику Григорию, все его прегрешения, вольные и невольные, и прости нам наши прегрешения по имени его, ибо никто не без греха, и услышь наши молитвы, ибо умер он без покаяния»15.

О состоянии России в 1916 году можно судить по тому, что многие священники Русской православной церкви не только одобряли убийство, но даже и благословили его. В момент убийства Распутина Сергей Булгаков находился в паломничестве в Зосимовой пустыни близ Москвы. Булгаков был поражен тем, что все монахи радовались известию об убийстве^16. Митрополит Евлогий записал, что испустил «вздох облегчения», прочитав об убийстве в газетах. Даже спустя годы этот видный иерарх Русской православной церкви не испытывал ни печали, ни сожаления, ни малейшего смущения от радости при убийстве человека. Православный христианин, друг царя, человек, не повинный в преступлениях, которые ему приписывали, был хладнокровно убит, а единственным чувством, которое испытал митрополит, было облегчение^17.

Гермоген утверждал, что через минуту после получения известия о смерти Распутина он услышал за спиной его громкий голос. «Чему радовался? – спросил знакомый голос. – Не радоваться надо, а плакать надо! Посмотри, что надвигается!» Гермоген ушам своим не верил. Голос был абсолютно реальным. Гермоген боялся оглянуться. Застыв на месте, он перекрестился. В конце концов он набрался смелости и оглянулся: в келье никого не было. Гермоген открыл дверь, но и в коридоре тоже было пусто^18.

Павел Заварзин читал новости, сидя с другими пассажирами в вагоне-ресторане поезда, ехавшего по Центральной России. И тут молчание нарушил сибирский купец средних лет: «Слава богу, что покончили с этой сволочью!» Все остальные пассажиры заговорили разом. Мнения были разными. Одни бормотали: «Собаке – собачья смерть!» Другие же считали убийство поступком неправедным. Один пассажир сказал, что истинный дворянин никогда не пригласил бы человека в свой дом, чтобы убить его. Другой заявил, что убийство, совершенное людьми, столь близкими к трону, это нож в спину русской монархии. «Признак развала и неминуемой революции», – сказал какой-то сибиряк в очках, с бороденкой и, резко встав, ушел»19.

Тот факт, что убийцы Распутина были аристократами, не ускользнул от внимания простого народа. Светская дама из Петрограда слышала, как раненые солдаты в госпитале говорили: «Только один мужик смог добраться до царя, и то хозяева его убили». Такое мнение было широко распространено и подогревало ненависть к высшим классам, которая вскоре переросла в жаркую ненависть^20. Сергей Марков путешествовал по России в 1918 году. Он оказался в селе Покровское, и один из мужиков сказал ему, что «буржуи» убили Распутина, потому что он защищал перед царем интересы простого народа^21.

Конечно же, убийство стало жестоким ударом по поклонникам Распутина. Когда в доме Головиных стало известно об убийстве, с Муней и ее матерью случилась истерика^22. Но Любовь Головина справилась с собой довольно быстро. Белецкий писал, что видел ее весной у Вырубовой, и она сказала ему, что сама смерть Распутина доказала ей, что он не был пророком, иначе он сказал бы им о надвигающейся трагедии. Белецкий с ней согласился. Он сам слышал, как в июне 1916 года в своей квартире на Гороховой Распутин говорил, что будет со своими поклонниками еще пять лет, а затем покинет их, свою семью и мир и удалится жить так, как жили древние святые^23.

Юсупов и другие заговорщики надеялись освободить Николая от влияния Распутина и Александры и спасти монархию. Они не только не смогли спасти монархию, но еще и ускорили ее крах. По знаменитому и абсолютно справедливому выражению Александра Блока, пуля, прикончившая Распутина, «попала в самое сердце династии»24.

Хотя пуля поразила свою цель, власти продолжали сохранять бдительность. Московская охранка в конце декабря с изумлением отмечала, что разговоры о Распутине не прекратились. Его убийство лишь подхлестнуло слухи. Приходилось прилагать огромные усилия, чтобы пресекать публикацию нежелательных материалов. Стало ясно, что наибольший интерес представляет не Распутин, но те круги, которые находились под его влиянием, и вражеский удар по-прежнему был направлен на них. Александр Пругавин читал в Москве лекции, полные «сенсационных материалов», дискредитирующих множество высокопоставленных персонажей. Большую часть таких материалов он почерпнул из книги Илиодора, выдержки из которой он уже опубликовал в «Русских ведомостях». Он обсуждал продажу прав на книгу Илиодора с издателями Англии, Франции и Германии. Сергей Мельгунов собирался опубликовать ее в России. Александр Керенский, адвокат, думский политик и будущий глава Временного правительства, готовил труд, в котором обещал раскрыть новую сенсационную информацию о Распутине. Он писал самым простым языком, чтобы его труд был доступен максимальному количеству читателей.

Василий Маклаков также выступал перед московским обществом. Он говорил, что темное влияние Распутина было гораздо сильнее, чем всем казалось. Если бы об этом было известно только в мировых столицах, то все было бы не так плохо. Но это влияние охватило всю Россию, даже самые скромные крестьянские хижины! Если бы правители страны слышали, что говорят в этих бедных хижинах, восклицал Маклаков, они ужаснулись бы. Но отступать слишком поздно. Революция уже началась в умах и душах русского народа – революция, подобной которой еще не знала история. Вековая вера народа в царя и его богоизбранность рухнула. Россия стоит на пороге не просто революции, а настоящей катастрофы. Узнав об убийстве Распутина, Маклаков написал: «Россия стала куполом без креста»25. Сандро попытался открыть Николаю и Александре глаза на эту революцию. В Рождество он сказал, что они переживают самый опасный момент в истории России^26. Его слова были сочтены беспочвенной паранойей.

31 декабря Джордж Бьюкенен имел аудиенцию у Николая в Царском Селе. Это была чрезвычайно тяжелая встреча. Царь был очень холоден. Было ясно, что он не хочет, чтобы Бьюкенен затрагивал неудобные вопросы, но у посла не было выбора. Он подчеркнул опасность ситуации и «необходимость возвращения доверия народу», на что Николай ответил: «Вы мне говорите, господин посол, что я должен заслужить доверие моего народа. Не следует ли скорее народу заслужить мое доверие?..» Бьюкенен продолжал. Он пытался донести до Николая свой страх перед опасностью, нависшей над императором и его семьей. Бьюкенен покинул Царское Село без малейшей надежды. «Невозможно предсказать, как разрешится этот кризис, – писал он, – но император и императрица одержимы безумием и безудержно заигрывают с катастрофой»27.

Когда Бьюкенен ушел, Николай отправился на прогулку, а в полночь присутствовал на службе. «Горячо помолились, чтобы Господь умилостивился над Россией!» – записал он в дневнике^28.

Часть седьмая

Отголоски. 1917–1918

71. Время домино

В начале января 1917 года германский представитель в Стокгольме, Гельмут Люциус фон Штедтен, встретился со шведским дипломатом, недавно вернувшимся из России, где он присутствовал на новогоднем приеме во дворце. Дипломат сказал Люциусу, что лицо царя было очень красным, говорили, что к концу он сильно напился. Никто не говорил об убийстве Распутина. Все считали, что в этом преступлении участвовали великие князья из всех ветвей семьи. Говорили, что было совершено покушение на жизнь императрицы, но убийцу схватили, прежде чем он смог совершить злодеяние, и немедленно повесили в обстановке строжайшей тайны. Но новые убийства наверняка последуют. Следующей в очереди является Вырубова, за ней – Протопопов, князь Андроников и генерал Воейков^1.

В конце декабря Вырубова получила угрожающее письмо:

«Наконец-то это чудовище, этот злодей Распутин стерт с лица земли. Не надейся, что его сгнившее тело принесет тебе и Александре Федоровне какую-то радость – вы предатели, они еще до вас доберутся, и императорский Федоровский собор будет взорван, чтобы останки этого мерзавца, который дурачил всю Россию и Европу, не оскорбляли святой алтарь, под которым ты и эта гессенская дура решили его похоронить. Плачь, вой вместе с этой правящей истеричкой, несчастьем России. Мы ликуем от того, что великие сыны России положили этому конец в должный час!»2

Бьюкенен отсылал сходные депеши об убийстве в Лондон. Еще до начала 1917 года он сообщал, что в ходе беседы с великим князем Николаем Михайловичем узнал, что в России наверняка последуют и другие убийства – все начнется с Протопопова^3. Премьер Трепов настолько напуган, что даже подумывает об отставке. Ходят слухи и о грядущем убийстве императрицы^4. 3 января Бьюкенен писал, что в Петрограде все считают, что «если государь не уступит, то в течение ближайших недель что-нибудь произойдет или в форме дворцового переворота, или в форме убийства. Убийства все считают более вероятными. Хотя все эти разговоры могут быть простым преувеличением, я слышал, как бывшие министры и высокопоставленные чиновники обсуждали вопрос о том, будет ли убит император и императрица»5.

Военный врач Василий Кравков в январе описывал в дневнике свой приезд с фронта в Петроград. Он был поражен революционной атмосферой, царящей в городе. Все ожидали дворцового переворота, постоянно велись разговоры о политических убийствах. Кравков слышал даже, что генерал Брусилов пытался застрелить императора^6. В начале февраля министр иностранных дел Германии получил депешу из Копенгагена, в которой сообщалось, что гвардейский офицер, близкий к князю Юсупову, стрелял в императора, но промахнулся. Судьба офицера неизвестна^7. Секретный доклад об обстановке в России 24 января (по новому стилю) получил начальник германского генерального штаба, маршал Пауль фон Гинденбург. В докладе сообщалось, что в стране царят революционные настроения. Девяносто гвардейских офицеров поклялись убить Протопопова и Вырубову, а затем императора и императрицу. Гинденбург переслал доклад кайзеру Вильгельму, который в нижней части листа записал свои мысли по этому поводу:

«Если царь хочет выжить, он должен повесить великих князей, этих убийц, включая, естественно, Николая. И он должен как можно быстрее нейтрализовать леди Бьюкенен – эту демоницу – иначе он погиб, и Англия отвернется от него, как от царя Павла, Поллиона, Жореса, Кейсмента, Витте и Распутина! Тот, кому он дорог, должен сказать ему это прямо в лицо»8.

В январе германское правительство получило информацию о том, что у русского правительства есть по меньшей мере один план: династия попытается обратить ненависть, направленную на нее, против евреев и пойдет по пути еврейских погромов. Идея заключалась в том, что евреи должны заплатить за убийство Распутина. «Евреи заплатят за кровь Распутина собственной кровью»9.

Конечно, были те, кто пытался открыть Николаю глаза на сложившуюся в стране ситуацию, но он отказывался признавать это. В конце января Сандро писал ему, что страна переживает самый опасный момент в истории и движется к неизбежной гибели. Царь должен действовать, должен прислушаться к голосу народа, перекинуть мост через все расширяющуюся пропасть между престолом и подданными. Сандро приехал к Николаю и Александре, чтобы лично предупредить их об опасности. Александра приняла его холодно. Николай спокойно курил, поправлял складки на своей черкеске и ничего не говорил. «Я отказываюсь продолжать этот спор, – холодно сказала Александра. – Вы преувеличиваете опасность. Когда вы будете менее возбуждены, вы осознаете, что я была права»10. Это была их последняя встреча. Примерно в то же время Александре приснился сон: Распутин с небес простирает руки, благословляя Россию^11. Все будет хорошо. Друг сказал ей это из загробного мира.

За месяц до встречи Сандро с царской четой аналогичный разговор с царем состоялся у Бьюкенена. «Я спросил императора, осознает ли он тяжесть ситуации и революционную атмосферу, которая царит уже не только в Петрограде, – писал он в секретной депеше, – но и во всей России. Его величество сказал, что он прекрасно знает, что люди ведут подобные разговоры, но мне не следует воспринимать их слишком серьезно. Я ответил, что за неделю до убийства Распутина мне говорили, что будет совершено покушение на его жизнь, но я не обратил на это внимания. Я не могу игнорировать информацию о других задуманных убийствах, которые поступают со всех сторон. И никто не говорит, когда это прекратится. […]

В заключение я просил его величество простить мою откровенность, продиктованную исключительно теплым чувством преданности его величеству и императрице и страхом, что без примирения монарха со своим народом война будет проиграна. Его величество стоит на развилке. Одна дорога ведет к победе и славному миру, другая – к революции и катастрофе».

Николай поблагодарил Бьюкенена за откровенность и сказал, что он с этим согласен. Но посол покинул дворец в твердом убеждении, что царь проигнорирует его советы и ничего не сделает^12.

Судя по всему, в тот период Николай и Александра слушали только Протопопова, а его действия были просто безумными. 29 января американский посол Дэвид Фрэнсис писал в Госдепартамент о том, что Протопопов во время разговора с императрицей впал в транс, а затем сказал ей, что беседовал с Иисусом Христом, и он велел ему следовать учению «святого Распутина»13. Ходили слухи, что Протопопов вместе с Николаем и Александрой проводил спиритические сеансы, где они вызывали дух Распутина и спрашивали его советов. Другие утверждали, что Протопопов сказал их величествам, что душа Распутина покинула его мертвое тело и теперь живет в нем. Один русский дипломат утверждал даже, что Протопопов старается подражать манере речи Распутина^14. Германское министерство иностранных дел от источника в Швеции получило информацию о том, что Протопопов часто молится с Александрой у могилы Распутина и что министр отчаянно нуждается в деньгах, а это открывает возможность для переговоров о сепаратном мире^15.

Хотя все считали, что место фаворита теперь занял Протопопов, были и другие претенденты. Бывший соперник Распутина, Митя Гугнивый, вернулся и был не прочь занять освободившееся место^16. Еще одним кандидатом был монах Мардарий. Отец Мардарий (Ускокович), впоследствии епископ, родился в Черногории и учился в Петербургской духовной академии. С начала 1916 года его считали возможной заменой Распутина. Он славился вдохновенными проповедями, обладал даром пророчества и такими же горящими глазами, как и Распутин. Он был молод – всего двадцать семь лет – и красив^17. Вскоре после смерти Распутина журналисты стали писать, что он боялся, что Мардарий вытеснит его, и три года добивался высылки черногорца из России. Растущая популярность красивого монаха в петербургских салонах Распутина раздражала^18. Как вспоминал Родзянко, Хвостов собирался заменить Распутина Мардарием и использовать его при дворе в собственных интересах^19.

Мардарий и сам был не прочь повысить свой статус. Он хотел выступить в Думе 22 декабря с речью «Тайна России» и высказать свои соображения об убийстве Распутина^20. Он действительно выступил в тот день в Петрограде, но не перед Думой. На его проповедь собралось огромное множество народа. Приехавшие поклонники Распутина предлагали ему четыре тысячи рублей, чтобы он не упоминал его имени, но он не взял денег. Впрочем, тут же появился товарищ министра внутренних дел и весьма настоятельно посоветовал ему не упоминать имени Распутина – иначе его выступление будет немедленно прекращено. Этому совету монах внял. Мардария осаждали молодые женщины, желавшие узнать номер его телефона и адрес. Один из его поклонников в тот вечер записал в дневнике, что Мардарий совершенно не похож на Распутина и духовно выше его: «Мардарий – человек совершенно иного рода: истинный патриот России и борец за славянское единство. Он из Черногории – очень красивый, темноволосый, похожий на Христа. Если бы он был блондином, то сходство было бы еще более поразительным»21.

Но никто не мог заменить Распутина цесаревичу Алексею. В феврале он заболел. Когда матрос Деревенько, присматривавший за царевичем, посоветовал ему молиться святым, чтобы поправиться, мальчик и слышать об этом не захотел. «Нет теперь больше святых!.. Был святой – Григорий Ефимович, но его убили. Теперь и лечат меня, и молятся, а пользы нет. А он, бывало, принесет мне яблоко, погладит меня по больному месту, и мне сразу становится легче»22.

7 марта Александра писала Николаю из Царского Села:

«Мой драгоценный!

С тоской и глубокой тревогой я отпустила тебя одного без нашего милого, нежного Бэби[32]. Какое ужасное время мы теперь переживаем! Еще тяжелее переносить его в разлуке. […] Что я могу сделать? Только молиться и молиться! Наш дорогой Друг в ином мире тоже молится за тебя – так он еще ближе к нам. Но все же как хочется услышать его утешающий и ободряющий голос! […] Да хранят тебя светлые ангелы, Христос да будет с тобой, и Пречистая Дева да не оставит тебя! Наш Друг поручил нас ее знамени»23.

На следующий день она отправила Николаю крест, который был на Распутине в момент убийства. Императрица просила мужа носить его – он поможет принимать трудные решения^24. Николай не чувствовал потребности в подобном, поскольку не собирался принимать никаких трудных решений. Из поезда по пути в Ставку он писал, что собирается приняться за домино, поскольку для него здесь «нет работы».

Александра часто ходила молиться у могилы Распутина. 26 февраля она пришла вместе с дочерью Марией. Ей нравилось, что строительство церкви идет полным ходом, и стены скрывают ее от посторонних глаз, когда она преклоняет колени для молитвы. В этом месте она ощущала глубокий покой. «Он умер, чтобы спасти нас», – писала она Николаю в тот день^25. На следующий день, 12 марта, императрица вновь пришла на могилу с Вырубовой и Лили Ден^26. Это было в последний раз. За два дня до этого в Петрограде начались волнения. Так началась Февральская революция.

Утром 8 марта тысячи женщин вышли на улицы, требуя хлеба. К демонстрации присоединились рабочие с городских фабрик и заводов. К полудню на улицах было уже более 50 тысяч человек, а к ночи количество протестующих выросло до 90 тысяч. Демонстранты уже не просто требовали хлеба, а кричали: «Долой войну!» и «Долой царя!». Люди били окна, разбивали витрины магазинов. Все городские пекарни были разграблены. Власти пытались восстановить порядок, но на следующий день количество демонстрантов выросло вдвое – до 200 тысяч человек. Бастующие рабочие прошли маршем по центральной улице столицы, Невскому проспекту. Полиция не знала, что делать. 24 февраля ключевые министры, председатель Думы Родзянко и градоначальник Петрограда собрались, чтобы обсудить кризис. Отсутствовал только Протопопов. Палеолог 10 февраля записал в дневнике, что во время кризиса он, «несомненно, консультировался с духом Распутина»27. К 25 февраля количество протестующих достигло 300 тысяч – такого Россия не видела со времен революции 1905 года. На разгон демонстрантов бросили солдат, но те начали присоединяться к бастующим. Крики «Долой войну!» сменились на «Да здравствует революция!». Ситуация стремительно выходила из-под контроля. 26 февраля десятки протестующих были застрелены, но это не остановило демонстрантов, а наоборот, придало им сил. Солдаты повернули оружие против собственных командиров. Революционные настроения охватили все гарнизоны. Власти полностью потеряли контроль над столицей. 27 февраля рабочие и солдаты открыли двери городской тюрьмы, захватили полицейские участки, суды, министерство внутренних дел и Охранное отделение. Демонстранты сожгли все документы. Беспорядки ширились. Полицейских выслеживали и убивали прямо на улицах. Хорошо одетых людей избивали. Город опустел. Вечером министры собрались в Мариинском дворце, чтобы подать в отставку, а затем растворились в темноте, надеясь добраться до дома живыми. Над Зимним дворцом подняли красный флаг.

Рано утром 28 февраля Николай выехал из Ставки в Царское Село, но поезд его остановили примерно в ста километрах от города – было получено известие о бунте в армии. Императорский поезд направился в Псков, центр Северного фронта. Царь прибыл в Псков вечером 1 марта. «Вот что вы наделали, – сказал Воейкову генерал Рузский, командующий Северным фронтом, – вся ваша распутинская клика… До чего теперь довели Россию?»28 Александра с ума сходила от беспокойства. Она не знала, что происходит с Николаем. 15 марта она послала ему письмо, умоляя надеть крест Распутина, даже если ему неудобно, хотя бы ради ее спокойствия^29.

События развивались стремительно. Два дня Николай провел в поезде. В Петрограде группа депутатов Думы создала Временный комитет, который вскоре стал Временным правительством. Временное правительство (номинально) управляло Россией восемь месяцев. Временный комитет пытался восстановить порядок в городе и сдержать растущее влияние другой организации – Совета рабочих и солдатских депутатов. Под давлением Родзянко, Рузского и других генералов, которым не хотелось подавлять восстание силами собственных армий (этот шаг мог бы принести плоды, но был чреват развязыванием гражданской войны), Николай решил, что у него остался единственный выход – отречение. Вечером 15 марта 1917 года правление Николая II подошло к концу, а вместе с ним и три века правления династии Романовых. Николай оставил в дневнике такую запись: «Кругом измена и трусость, и обман!»30 В Царское Село он прибыл 22 марта. Вся царская семья находилась в Александровском дворце под домашним арестом.

Известие об отречении царя было встречено обществом с радостью. У людей зародилась надежда, что кошмар правления Николая и династии Романовых закончился. Наступила новая эра свободы. Кто-то слышал, как какой-то мужик сказал: «Народная душа сможет принять что угодно, кроме Гришки на троне». Люди смеялись и говорили, что над императорским дворцом развевается не царский флаг, а распутинские штаны^31.

72. Здесь зарыта собака

Могила Распутина была найдена буквально через несколько дней после падения монархии. Обстоятельства находки противоречивы и неясны. В начале марта министр юстиции нового Временного правительства, Александр Керенский, встретился с журналистами в Таврическом дворце, чтобы обсудить «самый деликатный вопрос». Он сообщил, что необходимо найти место последнего упокоения Григория Распутина, прежде чем он превратится в святилище убитого святого – и, возможно, место сбора сторонников старого режима. В то время никто не знал, где именно похоронили Распутина. Говорили, что его отправили в Сибирь или тайно похоронили на одном из столичных кладбищ. Керенский заявил, что, где бы ни был похоронен Распутин, его тело «нужно во что бы то ни стало тихо, без шума найти и уничтожить»1.

По разным версиям, начальник противовоздушной батареи Царского Села, капитан Климов, слышал о том, что Распутина похоронили где-то поблизости. Он решил отправить своих людей на поиски могилы еще 1 марта. Он пытался найти могильщиков, но ему сказали, что всех их сразу после похорон отправили в Сибирь, не полагаясь на их молчание. Местные жители говорили о том, что в конце декабря поблизости от строящейся церкви Вырубовой в лесу была служба. Климов выследил Александру и Ольгу, которые не раз ходили в этом направлении. Он слышал, что люди собирают снег и опилки на строительстве церкви, утверждая, что они обладают уникальными целительными свойствами. Климов изучил церковь и приказал своим людям раскопать часовню. Там, где должен был находиться алтарь, они обнаружили металлический гроб, похороненный на глубине около трех метров.

Сообщения о находке появились в газетах 22 марта. Голова Распутина, лежавшая на подушке из белого шелкового кружева, почернела, смертельная рана на лбу была закрыта ватой. Глаза его ввалились. Гроб достали из могилы, поставили на грузовик и отправили в местную ратушу. Комендант Царского Села позвонил лидерам нового правительства в Петроград, чтобы узнать, что делать дальше^2.

Когда местные власти осмотрели тело, гроб Распутина вновь погрузили на грузовик и отправили на царскосельский вокзал. Здесь гроб поместили в деревянный ящик, поставили ящик в товарный вагон. Вагон опечатали и установили охрану. Все ждали указаний Временного правительства^3. Глава Временного правительства, князь Георгий Львов, уже решил, что тело Распутина должно исчезнуть бесследно. Он связался с журналистом Филиппом Купчинским и поручил это дело ему. Они обсудили, как следует поступить с останками Распутина, и решили, что лучше всего будет их сжечь. Отправляя Купчинского в Царское Село, Львов сказал: «Конечно, если оно [тело Распутина] будет уничтожено, то все эти поклонения и вся эта возня с его трупом кончатся к общему благополучию России. Поручаю вам, делайте, как находите нужным, но помните: осторожность».

К тому времени, когда Купчинский ночью 9 марта приехал на вокзал, там уже собралась большая толпа, возбужденная слухами о том, что найдено тело Распутина. Не желая привлекать внимание к процессу перемещения гроба, Купчинский приказал отправить поезд на юго-восток, к Павловску. Там на пустом вокзале его с грузовиком ожидал Купчинский, чтобы перевезти тело в Петроград. Они выехали в полной темноте, под снегом. 10 марта около часа ночи гроб доставили в помещение старых императорских конюшен на Конюшенной площади. Грузовик остановили, двери конюшен заперли, и все ушли. Позже говорили, что грузовик стоял рядом с царской свадебной каретой. Купчинский вернулся утром. Он открыл гроб: перед ним лежало тело Распутина. Затем Купчинский встретился со Львовым и сообщил, что тело уже в городе. Львов приказал закончить дело той же ночью. Поздно вечером Купчинский с несколькими доверенными людьми наполнил бак грузовика бензином и приказал водителю готовиться. Незадолго до полуночи грузовик выехал из конюшен и медленно двинулся по пустым улицам к окраине. Водитель получил специальный пропуск, чтобы его не задержала милиция. Выехав из города, грузовик двинулся на северо-восток в направлении Лесного.

Куда грузовик поехал дальше, сто лет оставалось тайной. По словам Купчинского, перед Лесным грузовик попал в сильную метель и не мог двигаться дальше. Обсудив все, было решено сжечь тело Распутина там же. Цинковый гроб достали из деревянного ящика и потащили в лес. Гроб был тяжелый. Ноги вязли в снегу, идти было трудно. Гроб оттащили подальше от дороги. Было уже утро 11 марта.

Несколько человек разожгли костер, облив поленья бензином. Другие открыли гроб и сняли крышку. Несмотря на сильный мороз, запах разлагающейся плоти был невыносим. Купчинский заглянул в открытый гроб: «В лучах огня занимавшегося костра я увидел теперь совершенно открытым и ясным сохранившееся лицо Григория Распутина. Выхоленная жиденькая борода, выбитый глаз, проломленная у затылка голова. Все остальное сохранилось. Руки, как у живого. Шелковая рубашка в тканых цветах казалась совсем свежей».

Они вытащили тело из гроба и с помощью нескольких палок поместили его на костер. Затем тело облили бензином. Тело Распутина было охвачено пламенем. Во все стороны летели голубовато-зеленые искры. Купчинский вспоминал:

«Удушливый дым и неповторимый смрад, кошмарный и необычайный.

Мы стояли тесной толпой вокруг костра и не спускали глаз с мертвого лица. Бороды Распутина давно уже не было, набальзамированные щеки лица его долго, упорно не поддавались огню. С шипением и свистом струи смрадного желтоватого дыма вырывались из трупа»4.

Среди тех, кто стоял вокруг костра был Михаил Шебалин. Он вспоминал, что тело горело несколько часов. Начало светать, и их могли обнаружить. Проходившие по дороге заметили костер, поэтому пришлось послать нескольких человек в военной форме с тем, чтобы они никого не пускали в лес. К семи утра осталась только грудная клетка Распутина, которая почему-то никак не сгорала. Неожиданно кто-то из присутствовавших схватил лопату и несколькими ударами превратил ее в сплошную массу плоти и костей. Удары наносились снова и снова. Грудная клетка медленно развалилась на части, распространяя вокруг удушающий запах. «Прости нас, Григорий Ефимович», – прошептал кто-то^5. Костер затушили, пепел и обломки костей разбросали по поляне и засыпали сверху ветками и снегом. В город грузовик вернулся около полудня. Вскоре после этого Купчинский вернулся на это место. Он увидел на большой березе надпись: «Здесь зарыта собака»6.

Известия о кремации сразу же попали в газеты. «Пепел рассеян по полю и засыпан снегом, – писала газета «Биржевые ведомости». – Когда придет настоящая весна – вешние воды смоют и пепел, и грязь, и, может быть, буйные всходы новой жизни вытеснят из нашей памяти и самое имя Распутина». Николай и Александра узнали о миссии Купчинского из газет. Кто-то из них подчеркнул самые ужасные фрагменты истории красным карандашом. Прочитав статью, Зинаида Гиппиус записала в дневнике: «Психологически понятно, однако что-то здесь по-русски грязное»7.

Да, грязное… Но так ли это было на самом деле?

Купчинский опубликовал свой рассказ в мае 1917 года, после чего все стали считать, что с телом Распутина поступили именно так. Но недавно эту историю изучили заново. Похоже, Купчинский не рассказал правды о том, что произошло тем ранним утром.

В своем рассказе Купчинский упоминает о том, что они останавливались в Петроградском политехническом институте в Лесном и до и после сжигания тела Распутина. Официальный документ об уничтожении тела Распутина, составленный сразу после сжигания, был подписан шестью студентами института, которые помогали Купчинскому. Как выяснилось, Купчинский был не просто журналистом. За несколько лет до революции он занимался созданием первого крематория в Петрограде. В рамках этого проекта он посетил Политехнический институт, чтобы проконсультироваться со специалистами. Он прекрасно знал, какой мощный огонь нужен, чтобы полностью сжечь труп человека. Поэтому он должен был понимать, что сжечь тело Распутина на наспех организованном костре в заснеженном лесу просто невозможно. Во время посещения института ему наверняка показывали огромную бойлерную, в огромных котлах которой тело Распутина могло исчезнуть в обстановке полной секретности. Львов приказал Купчинскому избавиться от тела, потому что ему были известны его познания в области человеческой кремации. Скорее всего, не было никакого грузовика, завязшего в снегу, и импровизированного костра. По-видимому, Купчинский привез тело прямо в институт в Лесном, где труп поместили в котел и сожгли. Спустя несколько лет два бывших студента, в том числе известный советский химик Иван Башилов, подтвердили, что ночью 10 марта Купчинский приехал в институт, чтобы сжечь тело Григория Распутина^8.

Скорее всего, Купчинский солгал, чтобы удовлетворить Временное правительство. Придумав историю о том, что тело Распутина было сожжено в каком-то непонятном лесу, Купчинский исполнил приказ – труп исчез бесследно. Он скрыл все следы. Никто не смог бы найти место последнего упокоения Распутина.

73. Миф

Крах монархии привел к всплеску антираспутинской пропаганды. Именно тогда миф о Распутине приобрел свою окончательную форму. Процесс этот начался за два месяца, сразу после убийства. Но теперь, когда правительство более не ограничивало свободу слова, памфлеты, статьи, пьесы, фильмы, карикатуры и сатиры на Распутина стали появляться в огромном количестве. После десяти лет игры в кошки-мышки все получили возможность сказать все, что хотели. И все это сделали.

Альманах «Свобода» весь первый выпуск посвятил Распутину. «Целая эпоха русской жизни была связана с этим именем, – начиналась статья. – Позорная эпоха, эпоха слухов, передаваемых шепотком, эпоха рабского молчания и всеобщего трепета перед всемогущим фаворитом, любовником царицы и хозяином других придворных дам». В журнале рассказывалась история всей жизни Распутина, какой ее представляли в первые недели свободы: Распутин – хищный сатанинский сексуальный маньяк, злой колдун, германский шпион. Это был не портрет реального человека, но карикатура. Распутин заманивал в свой гарем юных девушек и удерживал их там против воли. Даже если им удавалось убежать за тысячи километров, Распутин все равно управлял ими и оставался их господином. Исхода не было. Он не просто пьянствовал, а устраивал настоящие вакханалии, длившиеся по несколько дней на «Вилле Родэ». Он называл себя «царем Григорием I», похвалялся своей властью над «Сашкой» и демонстрировал свои «паспорта» – порнографические фотографии обнаженной Александры в его похотливых объятиях и разнообразных позах, – утверждая, что они являются гарантией его безопасности. Распутин-колдун заставил царя испить волшебного вина, которое полностью подчинило монарха его воле. Его сексуальные аппетиты не знали границ. Он брал одну женщину за другой часами, и все они падали в безумном экстазе, а он переходил к следующим^1.

Во втором выпуске журнала Распутин представал «полным хозяином России, который делал все, что хотел»2. В прессе появлялись сообщения о том, что Распутин был членом «Черного кабинета», своего рода теневого правительства, составленного из членов министерства внутренних дел, осуществлявших слежку за высокопоставленными фигурами^3. «Петроградский листок» называл Распутина «истинным царем и патриархом всея Руси»4.

История семьи и биография Распутина были искажены до неузнаваемости. «Русская воля» сообщала своим читателям, что все Распутины на протяжении нескольких поколений были горькими пьяницами, что Распутина судили за конокрадство и лжесвидетельство, что его за его преступления жестоко избивали односельчане. Многие газеты писали о фальшивом скандале в «Яре» в 1915 году. Говорили, что благодаря воровству и коррупции Распутин сделал огромное состояние, что ему принадлежит крупное предприятие рыбной промышленности и резиновый концерн «Богатырь» в Москве^5. «Денег, водки, пищи и женщин – вот чего надо было тобольскому конокраду», – писал некто П. Ковалевский в памфлете «Гришка Распутин»6.

На страницах газет Распутин становился уже не человеком. Лондонская «Таймс» утверждала, что Распутин обладал «колоссальной животной силой», что «в его облике было нечто от гориллы»7. Все это и являлось источником его сверхъестественной власти. В 1917 году биографию Распутина написал Уильям ле Кэ. Он писал, что этот «дьявольский сатир» обладал такой властью, что «по одному его слову люди, занимавшие высокое положение, мгновенно снимали свои сверкающие мундиры и ордена и умерщвляли свою плоть». Его «гипнотическому влиянию было невозможно сопротивляться, и ни одна женщина, сколь бы высокородной или религиозной она ни была, не могла чувствовать себя в безопасности»8. Американский посол Фрэнсис повторил то же самое в письме в Вашингтон в феврале 1917 года. Он писал: «Он был человеком выдающихся, хотя и не беспрецедентных сексуальных способностей. Говорили, что ни одна женщина не может устоять перед ним»9.

В статье «Секрет смертельного взгляда Распутина» медицинский корреспондент лондонской газеты «Дейли Экспресс» (Daily Express), изучив фотографии Распутина, заявлял, что раскрыл источник поразительной силы этого человека. Все дело в особом прищуре глаз. Эта особенность позволяла гипнотизеру «фиксировать взгляд гипнотизируемого на косящем глазе с тем упорством, какое необходимо для введения человека в гипнотическое состояние»10.

Другие приписывали силу Распутина его анатомии. В статье «Почему Распутин должен был появиться» писатель и адвокат (и будущий офицер СС в нацистской Германии) Григорий Бостунич писал, что «Распутин представлял собой человека, который делал себе карьеру в жизни исключительно своей половой аномалией, тем, что врачи называют приапизмом, а в просторечии “волчьей болезнью”». По мнению Бостунича, Распутин обладал той же сексуальной выносливостью, что и крымские татары, и это позволяло ему удовлетворять самых ненасытных своих поклонниц, включая и императрицу^11. В английской биографии, опубликованной в 1920 году, утверждалось, что Распутин «явно страдал тем, что называют препотентностью, приапизмом или сатириазисом, и мог доставлять женщине наслаждение бесконечно, не испытывая удовлетворения сам»12. Количество покоренных им женщин исчислялось тысячами^13.

В одной русской брошюре того времени утверждалось, что Распутин излечил Александру от всех ее болезней сексуальными сеансами^14. Другой источник сообщает, что любовницей Распутина были не только императрица и ее старшая дочь Ольга, но и все остальные девочки, даже Анастасия, которой в момент его убийства было всего пятнадцать лет^15. Говорили, что Александра была в таком отчаянии после его смерти, что приказала перенести его тело в свою спальню и рухнула на него. Она настояла на том, чтобы он был похоронен в Царском Селе. Когда все участники похорон ушли, она легла на могилу и приложила ухо к могильному холмику – из глубины гроба она слышала голос Распутина. Могила была засыпана цветами. На следующее утро все они исчезли, таинственным образом превратившись в толстый слой зловонной желтой слизи. Могилу очистили и возложили свежие цветы, но на следующее утро повторилось то же самое. Так продолжалось несколько дней, пока не было решено выкопать тело и отправить его в Покровское. Говорили, что то же самое повторялось и там, и никто не мог этого ни объяснить, ни остановить^16.

Весной и летом на столичных сценах шло множество пьес о Распутине: «Счастливые дни Распутина», «Ночные оргии Распутина», «Гришкин гарем». В 1917 году состоялась премьера пьесы «Чай у Вырубовой», в числе персонажей которой были все звезды старого режима, в том числе и Распутин, невероятные «мужские признаки» которого помогли ему завоевать Александру и убедить ее сделать его своим истинным мужем. В «Ночных оргиях Распутина» Александра и Вырубова стояли на коленях перед Распутиным и целовали ему руки. «Ты чувствуешь меня?» – спрашивал Распутин, и Александра «в экстазе» стонала: «О, папа, я чувствую тебя… Как же я чувствую тебя». В другой сцене Распутин изгонял демонов из императрицы в одном из отдельных кабинетов «Виллы Родэ»:

Протопопов (пьяно): Это талант… Огромный талант… Ты знаешь, что у него огромный талант?

Вырубова (похотливо): О, знаю, у него огромный, огромный талант…17

Можно представить, какие взрывы смеха и свиста вызывал подобный пошлый юмор. Спрос на билеты был столь велик, что пьесу давали дважды в день в течение целого месяца. Афиши висели по всему городу: «Сенсационная пьеса: Распутин и Александра в интимных отношениях». Пьесу смотрела не только чернь. Ее посмотрел даже Александр Блок, который признал, что в ней, несмотря на преувеличения, есть «элемент истины»18.

Через две недели после отречения царя в кинотеатрах пошли первые кинофильмы типа «Люди греха и крови», «Святой черт», «Таинственное убийство в Петрограде 16 декабря», «Фирма “Романов, Распутин, Сухомлинов, Мясоедов, Протопопов и Ко”», «Похороны Распутина». Фильмы пользовались безумной популярностью. Первым и самым успешным стал фильм «Темные силы: Григорий Распутин и его помощники» – он рекламировался как «сенсационная драма в двух частях». Сенсационными в нем были сцены, которые даже по сегодняшним стандартам считались бы порнографическими^19. В конце марта на экран тюменского кинотеатра «Гигант» вышел фильм «Жизнь Григория Распутина». В местных газетах писали, что возле кинотеатра собралась огромная толпа, люди буквально дрались за билеты. Сцена убийства Распутина в подвале Юсуповского дворца была встречена бурными аплодисментами^20.

Плакаты, памфлеты, почтовые открытки – все обещало раскрыть прогнившую суть старого режима. Все это печаталось огромными тиражами и рассылалось по всей России^21. Фотографии Распутина за чаем со своими поклонниками печатали все фотостудии страны. Русские любили коллекционировать такие фотографии и гадать, что за женщины изображены на них. Многие ошибочно принимали Вырубову или Муню Головину за императрицу^22. Появлялись сатирические императорские манифесты от имени Распутина: «Мы, Григорий Первый и Последний, конокрад и бывший самодержец всероссийский, […] пребываем ныне в аду»23. Особой популярностью пользовались богохульные акафисты – гимны Восточной православной церкви, посвященные разным святым и членам Святой Троицы:

АКАФИСТ

Новопреставленному святому Григорию «Конокраду» Новому.

О, Григорий Новый, сатанинский святой, тебе, хулителю христианской веры, разрушителю русской земли, осквернителю женщин и девушек, за которых ты принял смерть, мы взываем […]24

Такие пародии продавались прямо на улицах и у простого народа шли нарасхват. Экземпляры этого акафиста были обнаружены у солдат московского гарнизона в январе 1917 года, а в феврале полиция нашла такие же листки у человека, который расклеивал их на заборах в сибирском городе Ново-Николаевске^25.

Распутиниана была настолько востребована, что издатели, гонящиеся за быстрым рублем, буквально наводнили рынок подобными материалами^26. Со временем русским это надоело. Один журналист записал такой разговор с солдатом в петербургском трамвае:

– Нравится тебе то, о чем сейчас пишут? – спросил я.

– Конечно, нравится. Сейчас они пишут о народе. О свободе. Мне только не нравится, как они пишут об этом Распутине. О том, что он делал при императорском дворе. Это бесполезно.

– Правда?

– А в чем смысл? Все разговоры сейчас о республике. Кажется, можно взять газету, прочитать, как это работает в других местах, в других странах, ну, знаешь, об иностранцах, поучиться у них. А тут какую бы газету ни взял, везде только про Гришку. Хватит уже его!27

74. После убийства

Временное правительство не собиралось наказывать убийц Распутина, и падение монархии сделало Юсупова свободным человеком. Пресса освещала его возвращение в Петроград 25 марта 1917 года. Через два дня он дал интервью «Новому времени». Он рассказал о том, как Распутин и доктор Бадмаев давали царю особые восточные средства, которые превратили его в бесполезного идиота, покорного чужой воле. А императрица долгое время страдала «манией величия», считала себя второй Екатериной Великой, присланной из Германии, чтобы спасти Россию. Вырубова, Распутин и Протопопов поддерживали этот самообман. Придворная клика вела страну к гибели, и выхода не было. Юсупов постарался сделать так, чтобы все поверили в то, что он подверг себя огромной опасности, причем добровольно. Он рассказал журналисту, что, вернувшись к себе после убийства, увидел таинственную женщину в черном, которая предупредила его, что двадцать сторонников Распутина уже сговариваются убить его^1.

Теперь Юсупов превратился в убийцу Распутина. Его жизнь приобрела смысл. Он начал устраивать ужины в знаменитом подвале, где сохранилась та же обстановка, что и в ночь убийства. Он с удовольствием рассказывал мрачную историю юным девушкам и наблюдал, как они дрожат, когда он показывал им белую медвежью шкуру, некогда запятнанную кровью Распутина. На одном из таких вечеров присутствовала сестра Дмитрия, великая княгиня Мария Павловна. Она тщательно осмотрела шкуру, но не обнаружила на ней ни пятнышка крови^2.

Весной Юсупов навестил в Москве Эллу и рассказал ей обо всем лично. «Убийство Распутина – не преступление, – сказала будущая святая Русской православной церкви. – Ты уничтожил воплощение зла»3. Слова эти Феликсу понравились, и угрызения совести его более не терзали. Когда дантист Сергей Кострицкий, отправившийся в Тобольск лечить царскую семью, спросил его, чувствовал ли он какую-то вину за то, что отнял жизнь у другого человека, Феликс с улыбкой ответил: «Никогда. Я убил собаку». Кострицкий испытал отвращение – не только от его слов, но и от того холодного, циничного тона, каким Юсупов их произнес^4. «Я никогда не испытывал ни малейших угрызений совести, – беззаботно признавался Феликс в своих мемуарах. – Мысль о Распутине никогда не тревожила мой сон»5.

А вот о великом князе Дмитрии такого сказать было нельзя. Из штаба русской армии в Персии он писал отцу в январе, что последние дни выдались «ужасно трудными», и потребовалась вся его сила воли, чтобы не сломаться и не разрыдаться в поезде, словно ребенку. Возможно, эти слова предназначались Николаю и Александре. В том же письме Дмитрий писал, что не знает, кто убил Распутина, но кто бы это ни был, это были люди, которые «искренно, горячо, страстно любят Россию, свою родину […] и горячо преданы своему государю». Дмитрий знал, что охранка читает его почту, и надеялся, что эти слова дойдут до императора. В конце апреля Дмитрий описал все произошедшее более честно. Он признался, что после долгих раздумий решил принять участие в убийстве, хотя теперь ему ясно, что убийство Распутина только ухудшило ситуацию. Керенский уже дал понять, что Дмитрия не арестуют, поскольку он сыграл важную роль в борьбе со старым режимом. Но Дмитрий уже колебался, стоит ли возвращаться в Россию. Отцу он писал, что если бы вернулся сразу же после отречения, то это было бы «ужасной грубостью» по отношению к «бедному Ники». Более того, Дмитрий опасался возвращаться, поскольку считал, что слова Керенского могут и не спасти его от тюрьмы. Ведь он был Романовым – какова бы ни была его роль в убийстве Распутина^6. В сентябре он все еще раздумывал о возвращении, но оставался в Персии из-за, как он писал в дневнике, «категорического и не раз повторяемого приказа Юсуповых». В конце концов Дмитрий решил остаться в Персии, и это решение, скорее всего, спасло ему жизнь.

В первую годовщину убийства Дмитрий, который жил в британской миссии в Тегеране, проснулся и увидел, что город засыпало снегом. Неожиданное зрелище вернуло его в мыслях в Петроград, к событиям прошлого года.

«Сегодня шестнадцатое декабря. Год прошел с того незабываемого дня. И здесь, на страницах моего дневника, где отражена моя душа, я должен открыто заявить, что я бы многое отдал, чтобы избавиться от этих воспоминаний. Неужели я действительно принимал участие, в прямом смысле слова, в убийстве другого человека? Конечно, для других, для народа в целом, я сделал это из высочайших патриотических чувств. И все же я не могу принять рыцарскую позу на этих страницах. Я должен недвусмысленно сказать, что душа моя постоянно страдает от тяжкого груза. Какое счастье, что Господь не позволил мне действительно убить. На моих руках нет крови, и память моей матери не омрачена клятвой, которую я дал отцу. […]

Одно лишь будет вечно терзать меня – это чувства бедного Ники. Я постоянно думаю, что он, наверное, все еще ненавидит меня и считает простым преступником и убийцей! И, возможно, он даже думает, что смерть Распутина – это главная причина того, что происходит сейчас в России. Аликс! Пожалуй, она думает то же самое и поддерживает своего мужа в этом! […]

Бедный Ники. Сколько бы я сейчас отдал, чтобы поговорить с ним. Разубедить его в мысли о том, что я всего лишь простой убийца. […] Я никогда не поверю, что Аликс сознательно проводила свою политику, настраивая общество против себя и Ники. Этого не может быть. Я твердо убежден, что она фатально заблуждалась. Она все время думала, что только такая политика поможет Ники удержать власть и порядок в стране. И она была не так уж далека от истины»7.

Анну Вырубову арестовали в Царском Селе 3 апреля 1917 года и поместили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, в камеру № 70. С одной стороны находилась камера Екатерины Сухомлиновой (камера № 71), с другой – Ивана Манасевича-Мануйлова (камера № 68). Временное правительство заполняло тюрьму ключевыми фигурами старого режима. В Петропавловке оказались генерал Воейков, генерал Сухомлинов, Борис Штюрмер, Иван Щегловитов, Степан Белецкий. Была арестована даже Ольга Лохтина. Белецкий находился на грани нервного срыва. Он был слаб, напуган и болен. Он почти не спал – во сне ему являлся Распутин^8. Всех допрашивала специально созданная Чрезвычайная следственная комиссия. Комиссия стремилась доказать, что Вырубова вместе с императрицей, Распутиным и другими устраивали тайные встречи в ее доме и планировали предательство России^9. Обращались с Вырубовой крайне грубо. Охранники плевали на нее, били по лицу, раздевали донага. Иногда они угрожали убить ее. Но она никогда не жаловалась. Члену Комиссии она сказала: «Они не виноваты. Они не ведают, что творят»10. Самым унизительным для нее моментом заточения стал осмотр тюремного доктора. Следователи не верили, когда она утверждала, что не была любовницей Распутина, и потребовали абсолютных доказательств. Анну положили на стол, раздвинули ей ноги. После тщательного осмотра врач подтвердил ее слова. Анна была девственницей^11.

Вырубова защищала Распутина и царскую чету изо всех сил. Протопопов вел себя по-другому. После ареста он заявил, что у него есть доказательства измены на самом высоком уровне. Он утверждал, что Распутин не передавал денег, полученных от Мануйлова или Симановича, императрице. Он называл предателями Алексея Хвостова, Мануйлова, Штюрмера и Андроникова. Разумеется, Протопопов пытался спасти собственную шкуру. Александр Блок называл его «двуликим Янусом». Симанович вел себя не лучше. Он заявил Комиссии, что никогда не знал Распутина и не имел с ним ничего общего^12.

Комиссию не волновали вопросы, связанные с Церковью, которая и сама могла в них разобраться. Ни Святейший Синод, ни Русская православная церковь не осудили убийство Распутина и осквернение его могилы. Они занимались реабилитацией тех клириков, которые пострадали в последние годы, и чисткой всех, кто был реальными или предполагаемыми сторонниками Распутина. Отец Востоков вернулся в Москву, где 21 марта потребовал, чтобы все, кто запятнал себя общением с Распутиным, были смещены со своих постов. Избранный обер-прокурор Синода Владимир Львов, бывший депутат Думы и злейший враг Распутина, начал настоящую войну против его сторонников. Одним из первых его решений было исключение из Синода Питирима и Макария, митрополита Московского. В апреле он создал и возглавил следственную комиссию по изучению роли Распутина в церковной администрации. Как писала газета «Новое время», этот комитет должен был «предпринять все возможные меры к устранению этого влияния»13. В статье о борьбе с распутинщиной в Церкви газета «Петроградский листок» писала, что епископ Екатеринбургский и Ирбитский Серафим (Сергей Голубятников) был смещен с поста и отправлен в отставку из-за его отношений с Распутиным. Главный его грех заключался в том, что он принимал Распутина в Тюмени после покушения Гусевой и следил за его лечением^14.

Епископ Варнава, страшась расправы со стороны толпы, бежал из Тобольска и укрылся в Абалакском монастыре. Власти провели обыск в его резиденции, изъяли его переписку с Распутиным, Николаем и Александрой и другими и отправили все Временному правительству как доказательство его преступлений^15. Питирима схватили, вытащили из резиденции, усадили на трон и пронесли по Невскому проспекту, а толпа насмехалась над ним^16.

Иерархи Церкви, как и члены Комиссии, были убеждены в злонамеренном влиянии Распутина, но ни одно расследование не нашло убедительных доказательств против Распутина и его сторонников. Собрать им удалось только ложь, слухи и рассказы о массовой истерии. Изучив объемные тома вырезок из газет о Распутине, тщательно собранных и подшитых охранкой, Комиссия отметила, насколько мало общественное восприятие Распутина соответствовало реалиям его жизни. Распутин, который жил в воображении русских, был лишь «фантазией», но фантазией опасной, губительной и смертоносной для престола.

«Если военный бунт в Петрограде стал началом русской революции, если ни один человек в армии или в народе не выступил на защиту бывшего императора, то дело тут не только в пролетариате и революционной армии, но и в тюменском крестьянине Григории Ефимовиче Распутине, святом последних дней монархии, чьи “деяния” разрушили веру народа в божественную власть самодержавия и в последнего носителя царской власти. Неизвестно, не воздвигнет ли благодарная Россия памятник Распутину, но есть мистическая игра провидения в том, что русский мужик спас первого Романова, а потом другой мужик через триста лет погубил последнего представителя этой династии»17.

Первым мужиком был Иван Сусанин, герой оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя» 1836 года. В начале XVII века, в так называемое Смутное время, Сусанина схватили и замучили поляки, когда он отказался выдать им место, где скрывался Михаил Романов. Героическое самопожертвование Сусанина во имя царя окутано тайной, но романтики XIX века превратили эту легенду в истину. Миф о Сусанине был создан, чтобы укрепить священную связь между царем и народом. Миф о Распутине был создан, чтобы эту связь разрушить.

Весной Вырубова заболела корью. Ей приснился сон. Она идет по улице Тобольска и встречает Распутина. Он сердит, вид его пугает ее. Он говорит: «Пойди и скажи Папе и Маме, что я пришел с ними проститься». Она пытается сказать ему, что они далеко, в Царском Селе, но он перебивает и говорит: «Они в Тобольске», и указывает на синий царский поезд^18.

14 августа Романовых вместе с тридцатью девятью слугами и приближенными под большой вооруженной охраной посадили на поезд в Царском Селе. Ради их безопасности поезд замаскировали под санитарный и установили на нем японский флаг. Семье не сказали, куда их отправляют, но у Александры было предчувствие. Она писала Вырубовой: «Нам не говорят, куда мы едем (узнаем только в поезде) и на какой срок, но мы думаем, что туда, куда ты недавно ездила, – святой зовет нас туда и наш Друг»19. В Тюмени Романовы сошли с поезда. Их доставили на причал на реку Туру и пароходом отправили в Тобольск. 18 августа после полудня они прибыли в Покровское. Пароход остановился, и Алексей и Татьяна сошли на дальний берег реки, чтобы собрать цветов. Все остальные, кроме Александры, которая лежала в постели, вышли на палубу посмотреть на дом Распутина^20. Императрица сказала своему камердинеру Алексею Волкову: «Григорий Ефимович жил здесь. Он ловил рыбу в этой реке и привозил ее нам в Царское Село». Волков заметил на глазах ее слезы^21. Все сочли эту остановку в Покровском за добрый знак. «Распутин предсказывал, что так и будет, – вспоминал учитель Пьер Жильяр, – и судьба снова подтвердила его пророческие слова». Вечером 19 августа царская семья прибыла в Тобольск^22.

В тот день, когда Романовы проплывали мимо Покровского, семья Распутина была дома. Это было трудное для них время. Матрена и Варвара продолжали посещать Александру и Вырубову дважды в неделю, пока вспышка насилия в конце февраля не положила конец этим визитам. После революции оставаться на Гороховой стало слишком опасно – новые власти постоянно обыскивали квартиру. И семья перебралась к Симановичу, в дом 8 на Николаевской улице. Детей Распутина арестовали в Петрограде в середине марта и доставили в Таврический дворец для допроса. Впрочем, вскоре их освободили. Прасковья уехала в Покровское незадолго до этого, поэтому ей удалось избежать ареста^23. Весну и лето вся семья провела в Покровском. В начале сентября Матрена и Варвара вернулись в Петроград и поселились у своей учительницы французского, еврейки Татьяны Шак^24.

Распутин не оставил завещания. Опись его имущества, составленная 24 марта 1917 года, показывает, что он был не беден, но и не настолько богат, как считали очень многие. У него был дом в Покровском, четыре конюшни, три амбара и одна баня (оцененные в 10 тысяч рублей), домашний скот (бык, две коровы, восемь лошадей и жеребят и столько же овец), мебель (включая двадцать венских стульев, граммофон и пятьдесят пластинок и пианино «Оффенбах» – оценено в 900 рублей), серебро и украшения (включая мужские золотые часы с цепочкой знаменитой фирмы Павел Буре стоимостью в 700 рублей), а также одежда (одно серое пальто, одна шуба с бобровым воротником, пара кожаных сапог и несколько отрезов черной ткани)25. В целом имущество Распутина оценили в 18 415 рублей. Кроме того, у него были деньги и сбережения на сумму 5092 рубля 66 копеек в тюменском филиале Государственного банка. Учитывая гиперинфляцию того времени, все это ничего не стоило. Почти все его имущество отошло его дочерям в декабре 1917 года, небольшие суммы получили вдова и сын^26.

Матрена была рада вернуться в Покровское весной и летом 1917 года. «Как здесь хорошо, – писала она в дневнике. – Каждая мелочь напоминает о дорогом отце»27. Но жизнь дома была непростой. 5 мая мимо Покровского проплывал пароход с солдатами. Узнав, что в Покровском жил Распутин, солдаты спустились на берег, чтобы осмотреть деревню. Во главе с офицером одного из сибирских стрелковых полков Сергеем Кочуровым солдаты с гармошкой пошли к дому Распутина. Они стали колотить в дверь, требуя, чтобы их впустили. Солдаты уверяли, что никого не тронут, только посмотрят. В то время дома были Матрена и Варвара, их двоюродная сестра Анна Распутина и Катя Печеркина. Напуганные женщины отказались открывать. Солдаты грозили выломать дверь и поджечь дом, если их не впустят. Женщины дверь открыли. Ворвавшиеся солдаты буквально разграбили дом. Они сорвали со стен фотографии Распутина, украли золотые часы и другие памятные вещи. Они переворачивали столы, опрокидывали шкафы, рвали одежду. Увидев сотни открыток с изображением Распутина, солдаты стали рвать их на глазах у женщин. А потом они схватили два портрета – один работы Краруп, второй – Раевского, с выставки 1912 года. Кочуров вырезал портрет Раевского из рамы, скатал и зажал под мышкой. Матрена умоляла его не забирать картину. Уходя, Кочуров крикнул ей: «Привет Гришке Распутину!» На пароходе они раздали открытки другим солдатам и похвалялись перед ними своими выходками. Кочуров повесил портрет Краруп на дверь и написал под ним: «Григорий Распутин, святой из Покровского». Портрет провисел недолго. Кто-то сорвал его, порвал в клочья и выбросил в реку. Кочуров сохранил портрет Раевского, но дальнейшая судьба картины неизвестна^28.

Летом Матрена получала письма от Бориса Соловьева. Он уговаривал ее выйти за него замуж. Душа у нее к этому браку не лежала, но Прасковья убедила ее, что, учитывая их положение, это будет правильное решение. В конце концов Матрена сдалась – ведь она знала, что отец этого хотел. Они поженились в Петрограде 5 октября. Роль посаженного отца исполнял Александр Пистолькорс. Медовый месяц молодые провели в Покровском и Симбирске, где когда-то жила семья Бориса. Затем они вернулись в Петроград^29. В конце октября Ленин и большевики свергли Временное правительство. В стране началась гражданская война. Из Тобольска Александра писала Вырубовой, что Россия страдает из-за убийства Распутина^30. В первую годовщину гибели Распутина Александра написала Вырубовой, что, несмотря на разделяющее их огромное расстояние, мысли об этом ужасном дне соединяют их: «17-го все молитвы и мысли вместе, переживаем опять все». Вечером вся семья молилась за душу Распутина перед подаренным им крестом^31.

Вернувшись в Петроград, Мария и Борис поселились на окраине города. Вырубова тайно навещала их, подвергая себя огромной опасности^32. А тем временем Александра слала Вырубовой панические письма, умоляя прислать денег, одежду и другие вещи. Было решено, что все это в Сибирь повезет Соловьев. Впервые он отправился в Тобольск в октябре, затем в январе 1918 года. Во время второй поездки Борис связался с небольшой группой монархистов и решил примкнуть к их заговору с целью спасения Романовых^33. Он приехал в Тобольск в конце января, замаскировавшись под торговца рыбой. Он привез деньги и небольшие подарки – шоколад для Алексея, книги и одеколон для девочек. Все это он передал через камердинера Александры, Волкова, и ее горничную, Анну Романову. Из окна губернаторского дома царская семья смотрела на Бориса, который ожидал на безопасном расстоянии. Увидев их, он перекрестился и поклонился до земли. Александра написала ему благодарственное письмо и благословила его брак с Матреной. Его приезд она сочла чудом Божиим^34. Борис вселил в царскую семью беспочвенную надежду на спасение. Он внушил им, что старания монархистов более энергичны, чем они были на самом деле. Александра преисполнилась уверенности, что они скоро окажутся на свободе^35.

Борис провел в Тобольске две недели. Здесь он встретился с давним врагом Распутина, Гермогеном. В марте Гермогена назначили епископом Тобольским.

«Я его любил и верил в него, вернее в его миссию внести что-то новое в жизнь России, что должно было укрепить ослабевшие связи между царем и народом на пользу и благо последнего. Но его самовольное отступление от нашей программы, противоположный моему путь, по которому он пошел, его нападки на аристократию и на таких людей, как великий князь Николай Николаевич, которых я всегда считал опорою трона, заставило вначале меня отвернуться от него, а затем, видя его усилившееся влияние при дворе и учитывая, что при этом условии его идеи будут еще вредоноснее, я начал энергичную кампанию против него».

Гермоген сказал, что в то время не понимал, насколько его борьба против Распутина идет на руку противникам династии в Думе. Он не понимал, что истинный дьявол – это Илиодор, а не Распутин^36. Перед отъездом Бориса Гермоген благословил его брак с Матреной. «Великий крест ты на себя взял, женившись на дочери Григория в такое время». Он пожелал им обоим здоровья и счастья^37.

В дневнике Матрены описан 1918 год – год страданий и душевных терзаний. Денег постоянно не хватало, не хватало всего необходимого. Она любила Бориса, но он относился к ней плохо. Он бесстыдно флиртовал с другими женщинами, смеялся над ее внешностью, обижал, а порой даже бил ее. Она разрывалась между любовью к нему и желанием бежать от такой жестокости. Но она чувствовала себя не просто беззащитной сиротой, но дочерью человека, которого ненавидела вся Россия. Ей нужна была защита. Она не решилась бежать. «Такой мне крест от Бога дан – страдать», – писала она в дневнике 11 января. Она постоянно вспоминала слова отца: «Ну, Матрешка, ты у меня злосчастная!» Матрена оставалась в Петрограде, проводила время с Вырубовой, Ольгой Лохтиной и Муней Головиной. Она бывала в студии Краруп, где всегда тепло встречали ее отца. В начале марта ей явился дух отца: «Дивны дела твои, Господи… Первый раз чувствовали так близко нашего дорогого тятеньку, так было хорошо и вместе с тем горько и обидно, что не могли слышать папиных слов из его уст, но умы ясно чувствовали, что он был с нами». Распутин стал являться Матрене во сне: «Видела во сне опять папу, я так счастлива, так счастлива, он с нами последнее время, это я чувствую». Лохтина сказала ей, что была на Гороховой и долго стояла во дворе. Она точно почувствовала дух Распутина рядом с собой^38.

В марте в Покровское вошли солдаты Красной армии. Они разгромили семейный дом и арестовали Бориса. Его увезли в Тюмень. Матрена поспешила в Сибирь, чтобы быть рядом с ним^39. Раздав на взятки две тысячи рублей, Матрена устроила Борису побег в конце апреля, за два дня до Пасхи. Праздник вновь напомнил ей об отце. «Зачем Ты, Господи, взял его от нас так рано? Мы остались как листья без дерев. Папа, милый папа, будь с нами в разговенье именно с нами: с Борей и со мной; я грешная, и ты, может быть, не хочешь быть со мной, но прости меня»40.

Пока Матрена добивалась освобождения Бориса в Тюмени, Красная армия захватила Тобольск. Теперь Романовы оказались в руках большевиков. Рано утром 26 апреля Николая, Александру, их дочь Марию и нескольких их приближенных увезли из Тобольска. Алексей был болен, поэтому его с девочками оставили в губернаторском доме. На реке было слишком много льда, чтобы плыть пароходом, поэтому обоз двинулся в Тюмень по суше. Александра и Мария ехали в крытом тарантасе, Николай – в повозке. 27 апреля около полудня они остановились напротив дома Распутина в Покровском, чтобы сменить лошадей. «Долго стояли как раз против дома Григория и видели всю его семью, глядевшую в окна», – записал Николай в своем дневнике^41. Мария достала карандаш и бумагу и зарисовала дом Распутина. Один из охранников заметил, что Александра делает жесты в направлении верхнего окна. «Отойти от окна! – закричал он, наставив на Распутиных ружье. – Или я стреляю!» Прасковья и все остальные скрылись из виду^42. Из Тюмени Романовых отвезли на Урал, в Екатеринбург, куда они прибыли 30 апреля. Их разместили в Ипатьевском дворе, или Доме особого назначения^43.

20 мая из Тобольска выехал цесаревич и его сестры. Через два дня Матрена Распутина вышла на тюменский причал, чтобы купить билеты до Абалакского монастыря. И тут она увидела пароход, на палубе которого стояла многочисленная охрана. Людей оттеснили, но Матрене удалось протиснуться поближе. В одном из окошек она увидела Алексея и Анастасию Гендрикову, фрейлину императрицы. Они тоже ее заметили и «страшно были рады. Это устроил Николай Чудотворец […] Как жаль, что не могла им сказать ни слова. Они были как ангелы», – писала Матрена в своем дневнике^44. На следующий день царская семья воссоединилась в Екатеринбурге. Настроение в городе было враждебным. Советская власть наводнила город антираспутинской пропагандой – непристойные памфлеты и плакаты с изображением Распутина и императрицы продавались на каждом углу. В кинотеатре шел фильм, в котором Распутин занимался сексом с Александрой и ее дочерями^45.

Романовы взяли памятные вещи, напоминавшие о Распутине, с собой в изгнание. С ними были четыре иконы, которые он дарил им в разное время, и небольшая шкатулка с его письмами – «самое ценное для нас», по словам Николая^46. Перед отъездом из Царского Села девочки и их мать зашили в свои платья и белье одиннадцать топазов, подаренных Распутиным. Эти камни были на них и в момент их убийства^47.

Охрана Дома специального назначения тоже не давала царской семье забыть о Распутине. В тех местах, которых пленники не могли миновать, они разрисовали стены непристойными рисунками. Главной темой были занятия Распутина сексом с императрицей в непристойных позах. Николая обычно изображали рядом с рюмкой. Эти непристойные рисунки сопровождались надписями «Гришка и Сашура». Солдаты не упускали случая подчеркнуть особые размеры распутинского пениса^48. Мимо этих порнографических карикатур царской семье пришлось пройти в последний раз 17 июля 1918 года, когда они по двадцати трем деревянным ступеням спустились в подвал Ипатьевского дома навстречу своей гибели.

Эпилог

Тем, кому повезло, удалось из России уехать. Оставшимся пришлось плохо. Лишь немногим из оставшихся удалось избежать страшной смерти. Среди таких счастливцев были доктор Бадмаев, Александр Самарин, Пуришкевич, Питирим, Варнава и Саблер. Но это было исключение. От рук большевиков погибли Белецкий, Протопопов, Щегловитов, Джунковский, Меньшиков, Новоселов, Манасевич-Мануйлов, князь Андроников, Николай Маклаков, Александр Макаров, Алексей Хвостов, Екатерина Сухомлинова, великие князья Павел и Николай Михайлович, Элла, епископ Исидор, отец Александр Васильев, Иоанн Восторгов… К смерти был приговорен даже юродивый Митя Козельский. И список этот можно продолжать бесконечно^1.

Борис Ржевский вступил в ЧК – политическую полицию большевиков. За нечеловеческую жестокость в Москве его считали садистом. Но и новых хозяев он ухитрялся обманывать. Украв большую сумму денег, он вместе с Зазулиной добрался до Одессы, где зажил на широкую ногу, устраивая темные делишки с местными уголовниками. Одним февральским утром 1919 года его тело было обнаружено на улице возле артистического клуба. Точная причина смерти неизвестна. Зазулина говорила, что в него дважды стреляли и нанесли одиннадцать ножевых ранений. Судя по другим источникам, в него сделали пятнадцать выстрелов^2. Как бы то ни было, жизнь Бориса завершилась страшно и кроваво.

Мученическую смерть принял и Гермоген. Большевики арестовали его в марте 1918 года. Он находился в тюрьме в Екатеринбурге, затем его перевезли в Тюмень, а в июне – пароходом в Тобольск. Когда пароход приблизился к Покровскому, Гермогена в одном белье вывели на верхнюю палубу. Ему связали руки за спиной, привязали к поясу тяжелый камень и бросили в реку. Крестьяне нашли его тело спустя несколько недель. На теле сохранились следы пыток. Гермогена похоронили на деревенском кладбище в Покровском. Позже останки перевезли в Тобольск и похоронили рядом со святым Иоанном Максимовичем. В 1991 году Церковь канонизировала Гермогена^3.

Матрена и остальные члены семьи в момент обнаружения тела Гермогена находились в Покровском. Прасковья, Дмитрий и его новая жена Феоктиста жили в семейном доме. В 1920 году, лишившись последнего имущества, семье пришлось выехать из дома, где был устроен госпиталь. Распутины скитались из одного дома в другой, пока не построили маленький домик на окраине, где и прожили до 1930 года. В мае 1930 года их объявили кулаками – классовыми врагами Советской власти – и выслали на север. В устье Оби в тяжелейших условиях они работали на строительстве консервного завода. 5 сентября 1933 года Феоктиста умерла от туберкулеза, через несколько дней скончалась шестилетняя внучка Распутина Елизавета. Через три месяца от дизентерии умер Дмитрий, а через четыре дня после него, 30 декабря, перестало биться сердце Прасковьи^4.

Варвара осела в Тюмени. Она работала стенографисткой в государственном учреждении. Она была одинокой, бедной и несчастной. Местные мужчины были готовы ей помочь – но только за секс, и она отклоняла эти предложения. «Господи, как же все это тяжело, душа разрывается на части, зачем я родилась?» – писала она сестре. Где-то после февраля 1924 года она уехала в Москву, надеясь покинуть Россию и встретиться с Матреной, которая сумела добраться до Европы. Вскоре после приезда в столицу Варвара умерла от тифа. Матрена была уверена, что ее сестру отравили советские власти. Она была похоронена на Новодевичьем кладбище, но в 1927 году, когда правительство решило сделать кладбище элитным, ее гроб был выкопан, и его дальнейшая судьба неизвестна^5.

В начале декабря 1919 года во Владивостоке по подозрению в шпионаже арестовали Бориса Соловьева. Под охраной его отправили в Читу, где его допросил Николай Соколов, занимавшийся расследованием дела об убийстве Романовых. Матрена последовала за мужем, и ее тоже арестовали. Соколов был уверен в том, что Соловьев – агент большевиков, а его уверения в том, что он участвовал в монархическом заговоре по спасению царской семьи, это ложь. Обвинения преследовали Бориса всю его жизнь. Многие эмигранты считали, что он тайно сотрудничает то ли с коммунистами, то ли с немцами. Все эти подозрения были абсолютно беспочвенными. Сегодня все сходятся в том, что зять Распутина был именно тем, кем он себя и называл. Попытки Соколова и Феликса Юсупова обвинить его в трагической судьбе Романовых – это всего лишь очередная попытка возложить вину за несчастья России на Распутина и всех, кто был с ним связан. Если Распутин стал козлом отпущения, виновным в падении монархии, то Борису выпала та же роль в убийстве царской семьи^6. Соколов долго допрашивал Бориса и Матрену. Он был убежден в том, что Борис украл царские драгоценности и деньги, предназначавшиеся для царской семьи в заточении. Соколов обещал отпустить Соловьевых, если они признаются. Но они не могли признаться в том, чего не было. В конце концов вмешалась Мария Михайловна Шарабан, великолепная артистка кабаре. Она убедила Соколова отпустить Бориса и Матрену в самом начале 1920 года^7.

Во Владивостоке супруги расстались. Матрена отправилась в Берлин через Триест и Прагу. У нее были две маленькие дочери, Татьяна и Мария. Девочек она назвала в честь царских дочерей. Какое-то время они жили у Аарона Симановича, а затем переехали в Париж, где воссоединились с Борисом. Они вели непростую жизнь в маленькой квартирке на Монмартре. Борис зарабатывал несколько франков мытьем машин. Они открыли ресторан, но успеха не добились. В 1926 году Борис умер от туберкулеза. Оставшись с двумя детьми на руках, Матрена использовала свое знаменитое имя, чтобы найти работу в кабаре – от отца она унаследовала талант к танцам. В 1932 году она выступала с казачьим хором и своим дрессированным пони в парижском «Зимнем цирке» – так она начала свою новую карьеру. По настоянию Симановича Матрена приехала в Берлин^8. Ей удалось добиться успеха. В следующем году она выступала с цирком в Латвии, а в декабре 1934 года в качестве укротительницы львов оказалась в Англии, в городе Ислингтон^9. Через три месяца Матрена пересекла Атлантику вместе с цирком Гагенбека – Уоллеса. Теперь она уже была «самой сенсационной звездой европейской арены». Она стала звездой сезона 1935 года, но в городе Перу, штат Индиана, ее чуть не убил дрессированный медведь. Проведя пять недель в больнице, в ноябре 1935 года Матрена вернулась в Европу и занялась более безопасной работой – теперь она выступала с лошадьми. В 1937 году она вернулась в цирк братьев Ринглинг и выступала в Мэдисон-сквер-гарден.

В 1940 году в Майами она вышла замуж за Грегори Берна. В прессе его называли другом ее детства из России. Через шесть лет она подала на развод, указав в качестве причины невыносимую жестокость мужа^10. В конце концов Матрена поселилась в Лос-Анджелесе, в районе Сильвер-Лейк, давала уроки языка, писала мемуары. Она жила в окружении фотографий, напоминавших о жизни в России. Умерла Матрена Распутина в сентябре 1977 года в возрасте семидесяти девяти лет и была похоронена под пальмами на кладбище Анджелес-Роуздейл, рядом с бульваром Венис^11.

Симанович тоже перебрался из Берлина в Америку. На жизнь он попытался зарабатывать продажей своих, как он говорил, «секретов» о Распутине, но ему не удалось получить никаких предложений. Он уехал во Францию, где был арестован за фальшивомонетничество и провел какое-то время в тюрьме. Выйдя из тюрьмы, больной туберкулезом Симанович поселился в парижском отеле, откуда писал своему знакомому еврею просьбы о деньгах. Он утверждал, что он – единственный еврей в России, который «держал в своих руках всю царскую семью» и обладал «неограниченной властью». Симанович утверждал, что в качестве секретаря Распутина всячески помогал еврейскому народу, подвергая риску себя и свою семью. Никто не сделал для русских евреев столько, сколько он. Но денег получить так и не удалось. Симанович попал в нацистский концлагерь, но каким-то чудом сумел выжить. После войны он оказался в Либерии и открыл ресторан «Распутин»12.

После большевистской революции великий князь Дмитрий уехал в Тегеран, где ему помог британский посол, сэр Чарльз Марлинг. У Марлинга он прожил почти два года, а затем отправился в Лондон. Здесь он встретился со своей сестрой Марией. Дмитрий кочевал по континенту, проводя больше всего времени во Франции. Он вел жизнь светского бездельника, играл в гольф, встречался с друзьями в клубе, пьянствовал и был завсегдатаем казино, хотя денег для игры у него не было. Он женился на богатой американке из Цинциннати, у них родился сын, они перебрались в Америку. Но брак распался, и Дмитрий вернулся в Европу. Он участвовал в политических играх русских эмигрантов, стал любовником Коко Шанель, но все это не приносило ему удовлетворения. Дмитрий умер от туберкулеза в давосском санатории в 1942 году в возрасте пятидесяти лет^13.

Дмитрий был верен своему слову – в отличие от своего друга Феликса, он никогда не говорил об убийстве Распутина. С Феликсом он встретился в Лондоне, но старался с ним не общаться. Ему не нравилось, как свободно его «сообщник» говорил о том, о чем они поклялись никогда не упоминать. Мария писала, что ее брату было отвратительно легкомысленное отношение Феликса к убийству. Он не мог ему простить постоянных разговоров об этом преступлении^14. 27 февраля 1920 года Дмитрий написал Феликсу письмо. Он писал, что разные взгляды на убийство Распутина грозят разрушить их дружбу. Это преступление навсегда осталось для Дмитрия «пятном на совести». «Убийство всегда убийством и останется, как бы там не стараться этому фату придавать мистического значения!» – писал он^15. Мария разделяла мнение брата о Феликсе. Она с жалостью и отвращением наблюдала за тем, как он равняет свою печальную известность с популярностью и считает себя человеком, сыгравшим важную роль в истории^16.

В 1927 году Феликс оказался на мели, и тогда он опубликовал книгу об убийстве, которая не понравилась многим русским эмигрантам. Но Феликс не собирался раскаиваться. «Даже сегодня я не испытываю ни малейшего сожаления из-за этого убийства», – заявил он журналистам. Скандалы сопровождали Феликса всю жизнь. Во французской прессе и в эмигрантской газете «Дни», выпускаемой Александром Керенским, писали, что в начале 1928 года Юсупову пришлось покинуть Францию, поскольку он соблазнил ребенка – сына известного французского политика. Отец застал их в недвусмысленном положении и избил обоих – сына так сильно, что тот попал в больницу. Отец решил не доводить дело до суда, а Юсупов предложил ему деньги, чтобы замять дело. Когда статья об этом появилась в «Днях», Юсупов подал на газету в суд. Он заявил, что уже восемь лет является объектом сплетен, слухов и клеветы. Юсупов выиграл, хотя французский суд не удовлетворил его требование в 500 тысяч франков. Газете пришлось выплатить ему символический штраф в размере одного франка^17.

Это был не последний суд в жизни Юсупова. В 1932 году он подал в суд на создателей немецкого фильма о Распутине – ему не понравилось, как кинематографисты изобразили его роль. Он потребовал либо вырезать сцены с участием его персонажа (это было невозможно, поскольку фильм уже вышел на экраны), либо выплатить ему 50 тысяч марок^18. Через два года он подал в суд на студию «Метро-Голдвин-Майер» за клевету в фильме «Распутин – безумный монах», где снимались Этель, Джон и Лайонел Бэрримор. Главной претензией было изображение соблазнения Распутиным Ирины, что Юсупов счел клеветой. Юсуповы получили на удивление большое возмещение морального ущерба – 25 тысяч долларов. Торжествующий Феликс после объявления приговора заявил журналистам:

«Вы представить не можете, какие муки я испытываю, вспоминая убийство Распутина. […] Этот случай особенно мучителен для меня, поскольку я считаю, что мое искреннее намерение спасти свою страну, уничтожив монаха, лишь освободило живших в нем демонов. Они вырвались и совершили революцию, что привело к падению императорской России. А потом защита имела наглость заявить, что я, князь Юсупов, не убивал Распутина, хотя я много лет страдал из-за того, что сделал это. Никто не может оценить понесенный мной ущерб»19.

Юсупов еще раз испытал удачу в 1965 году – он подал в суд Нью-Йорка на Колумбийскую вещательную систему (CBS) и потребовал выплатить ему полтора миллиона долларов за изображение его роли в убийстве Распутина. Он утверждал, что телевизионная программа нарушила его право на личную жизнь, заявив, что он использовал собственную жену в качестве приманки, чтобы заманить Распутина в свой дом. Он шокировал суд, заявив, что не имел политических мотивов для убийства Распутина, а совершил преступление только из отвращения к его развратному образу жизни. Суд длился несколько недель. В конце концов Верховный суд Нью-Йорка иск отверг^20. Феликс умер в Париже в 1967 году, Ирина – тремя годами позже.

Следы других убийц после революции затерялись. Сухотин женился на внучке Толстого Софии в 1921 году, но брак продлился недолго. В 1926 году он заболел. Юсупову удалось вывезти его в Париж, где он вскоре и умер^21. Лазоверт оказался в Париже летом 1918 года. Славу одного из убийц Распутина он использовал, чтобы получить транзитную визу Великобритании, заявив, что хочет вернуться на Дальний Восток и присоединиться к Белой армии, воюющей с большевиками^22. 22 сентября он прибыл в Нью-Йорк, где заявил, что он хочет встретиться с президентом Вудро Вильсоном и рассказать ему о положении в России. Через два дня он дал небольшое интервью газете «Нью-Йорк Таймс». В нем он подтвердил, что смертельный выстрел во дворе Юсуповского дворца сделал Пуришкевич, а не Юсупов. В заговоре против Распутина не участвовал никто, кроме него, Юсупова, великого князя Дмитрия, Сухотина и Пуришкевича^23.

Гучков, Коковцов, Милюков и Родзянко покинули Россию после революции и умерли в эмиграции. Феофан окончил свою жизнь в Софии. В 1931 году он сошел с ума и был помещен в психиатрическую больницу. Одержимый чувством вины за то, что познакомил Распутина с царской семьей, он считал себя виновником крушения монархии. Это стало его навязчивой идеей. Он долгими ночами лежал перед алтарем Невского собора в Софии, пытаясь замолить свою вину. Феофан умер во Франции в 1940 году^24. Отец Востоков переехал в Соединенные Штаты и сорок лет пытался убедить мир в опасности «жидов и масонов» для христианской цивилизации^25. Его союзником стал князь Жевахов. Князь неустанно рекламировал и распространял антисемитскую фальшивку «Протоколы сионских мудрецов», приветствовал возвышение Муссолини и Гитлера^26.

Жизнь Илиодора после революции оказалась самой колоритной, что и неудивительно. В мае 1918 года он вернулся в Царицын, рассказал всем, что в Соединенных Штатах страшно разбогател, и одарил своих сторонников подарками из универмага «Мейсиз»27. В 1921 году в качестве патриарха Живой христовой церкви он написал письмо Ленину, предлагая ему помощь в строительстве коммунизма. Ленин не ответил. В следующем году, когда все попытки возродить свою общину в Царицыне провалились, Илиодор вернулся в Нью-Йорк. О времени, проведенном в большевистской России, он рассказывал дикие истории. Илиодор утверждал, что на Пасху 1918 года посетил Романовых в Ипатьевском доме, что его принимал Ленин и другие лидеры большевиков, что во время прогулки по Кремлю он видел голову Николая II, привезенную в Москву в чемодане не кем иным, как Хионией Гусевой. Голова находилась в большой стеклянной банке. Левый глаз был широко раскрыт. Воображение Илиодора не знало границ^28.

Илиодор занимался самыми разными проектами. Он пытался сотрудничать с советским правительством в розыске царского золота. Он посылал свои сценарии режиссерам в Форт Ли. Один из них, рассказывающий о его жизни, Илиодор назвал «Пять лет в аду». Он собирался сам сниматься в картине. После переговоров со студией «Райзинг Сан Продакшнз» он подал в суд за мошенничество и создал собственную студию. Он придумывал новые схемы быстрого обогащения и строил планы использования своих миллионов для строительства огромного собора Вечной истины, где он стал бы проповедовать новое Евангелие. Все свои небольшие деньги Илиодор потерял во время Великой депрессии в 1929 году. Жена бросила его и ушла, забрав детей^29. В 1936 году он предъявил иск о клевете к издательству «Викинг Пресс» и «Гарден Сити Паблишинг Компани» на 100 тысяч долларов. Поводом стала книга Рене Фюлоп-Миллера «Распутин, святой черт», в которой Илиодор представал антисемитом и организатором заговора с целью убийства Распутина. Присяжным показали перевод вульгарных антисемитских трудов Илиодора и его проповедей, произнесенных в России. Те за сорок минут вынесли вердикт против Илиодора^30. Потерпев неудачу в Америке, Илиодор в 1947 году написал Сталину письмо с просьбой разрешить ему вернуться в Советский Союз. Неизвестно, ответили ли ему советские власти^31. Илиодор умер в больнице Бельвью на Манхэттене 28 января 1952 года в возрасте семидесяти двух лет. Последние годы жизни он работал портье в офисе страховой компании на Мэдисон Авеню^32.

Временное правительство освободило Хионию Гусеву из психиатрической больницы в Томске 9 апреля 1917 года. Несмотря на массу проблем, новый режим нашел время освободить несостоявшуюся убийцу Распутина. Гусева на два года исчезла, а затем объявилась в Москве. 29 июня 1919 года, ровно через пять лет после своего покушения на Распутина, она пыталась убить патриарха Тихона на ступенях московского собора Христа Спасителя. И снова ей это не удалось. Советское правительство объявило ее невиновной в силу психического заболевания. Учитывая ее прошлое покушение на Распутина, к ней отнеслись весьма снисходительно. После этого следы Гусевой теряются^33.

Ольгу Лохтину Временное правительство арестовало. Она находилась в Петропавловской крепости и была освобождена большевиками. В 1923 году ее видели на петроградском вокзале, где она просила милостыню. Более о ней ничего не известно^34. О других поклонницах Распутина также ничего не известно. Зинаида Манчтет поддерживала контакт с Александрой, писала ей письма и даже отправила ей экземпляр «Протоколов сионских мудрецов». Ее схватили с письмами бывшей императрицы и расстреляли вместе с мужем^35. Вырубова осталась в Петрограде. Ее несколько раз арестовывали, угрожали расстрелять. Лишившись всего, ей вместе с матерью в декабре 1920 года удалось бежать в Финляндию, где она в 1923 году приняла постриг в Валаамском монастыре под именем сестры Марии. Вырубова умерла в июле 1964 года в возрасте восьмидесяти лет. Другая подруга Александры, Лили Ден, из России уехала в Англию, оттуда в Польшу и Венесуэлу. В 1957 году она вернулась в Европу, где познакомилась с некоей Анной Андерсон, утверждавшей, что она – Анастасия, младшая дочь последнего царя. Они провели вместе неделю, после чего Лили в суде Гамбурга поклялась, что это действительно дочь Николая и Александры. Она утверждала, что эта женщина рассказала ей такие подробности, которые могли знать только члены семьи. (Она ошибалась. Эта женщина оказалась психически больной полькой из бедной семьи, и звали ее Франциской Шанцковской.) Лили Ден умерла в Риме в 1963 году в возрасте семидесяти восьми лет^36.

Теодора Краруп оставалась в России до 1938 года, а затем вернулась в родную Данию. Более двадцати лет она хранила у себя многое, что напоминало о ее отношениях с Распутиным, – предметы мебели, прядь волос, несколько портретов. Незадолго до гибели Распутин побывал в ее студии и подарил ей большой альбом с фотографиями и рукопись своих высказываний и размышлений о состоянии России. Эти заметки он несколько лет диктовал Муне Головиной. Распутин просил Краруп когда-нибудь опубликовать их и обещал, что они помогут бедной художнице разбогатеть. Но после революции опубликовать рукопись в России было невозможно, и она хранилась в ящике стола. При отъезде из России Краруп не позволили многое взять с собой, поэтому она с чувством глубокой скорби сожгла рукопись, альбом и свои портреты^37.

Немногим Романовым удалось бежать из России во время гражданской войны. В Европе они вели очень скромную жизнь. Вдовствующая императрица Мария Федоровна умерла в Копенгагене в 1928 году. Сандро, тесть Феликса Юсупова, умер во Франции в 1933 году. Николаша умер в Антибе на французской Ривьере в 1929 году – в том же месте, где спустя два года окончил свои дни его брат, великий князь Петр. В 1935 году там же скончалась вдова Николаши, Стана. Ее сестра, старшая из «черных принцесс», Милица, пережила своего мужа на двадцать лет. Она умерла в Александрии в 1951 году. Две сестры Николая, Ольга и Ксения, умерли в 1960 году в Канаде и Англии соответственно.

После того, когда комендант Дома особого назначения Яков Юровский и его люди расстреляли семью Романовых и тех немногих, кто оставался с ними, они погрузили трупы в грузовик и в темноте вывезли из Екатеринбурга. Проехав около двадцати километров к северу, грузовик остановился у заброшенных угольных шахт в урочище Четыре брата возле деревни Коптяки. Здесь на опушке трупы перегрузили на повозки и повезли в глубь леса. В урочище тела сгрузили на землю и развели два костра. Юровский приказал раздеть тела. Раздевая Александру и ее дочерей, солдаты обнаружили в их одежде бриллианты и украшения, в том числе и подаренные Распутиным топазы. Юровский вынужден был призвать солдат к порядку – найденные драгоценности и вид обнаженных тел сильно на них подействовал. Один из солдат надругался над телом императрицы. Они сожгли одежду, а тела сбросили в грязную шахту «Ганина яма» глубиной около трех метров. Юровский бросил в шахту несколько гранат, чтобы обвалившаяся земля скрыла тела.

К десяти утра 17 июля 1918 года Юровский и его люди закончили свое черное дело. Вернувшись к грузовику, они сложили найденные драгоценности в мешок. Кроме бриллиантов и жемчуга, там было четыре медальона с портретом Распутина и словами из его молитвы^38. Эти медальоны в момент казни были на великих княжнах. Романовы до самого конца не теряли веры в своего Друга.

Библиография

Примечание по источникам

Литературы о Распутине огромное множество, но труды эти весьма различаются по надежности, полезности и намерениям авторов. Следует отметить, что самые ранние и самые известные труды о Распутине были написаны не для того, чтобы пролить свет на сложную натуру и жизнь этого человека, а чтобы публично унизить его, что явственно чувствуется в книгах Илиодора и князя Феликса Юсупова.

За сто лет, прошедших со дня смерти Распутина, свет увидели десятки биографий. Каждый биограф стремился найти собственный путь к пониманию этой загадочной фигуры. Я опирался на столетний опыт исследований, изучения и размышлений других авторов. Самым честным и надежным трудом о Распутине на русском языке стала книга Алексея Варламова «Григорий Распутин-Новый» (2008). Я многое почерпнул из книг Олега Платонова и Сергея Фомина, труды которого содержат много новой и очень важной информации. Но при этом я старался не поддаться их антисемитизму и увлеченности автора теориями русофобских заговоров. Лучшие биографии Распутина на английском языке принадлежат перу Джозефа Фурмана «Распутин: Жизнеописание» (1990) и «Распутин: Нерассказанная история» (2013). Я также тщательно изучил магистерскую диссертацию Фермана «Полное собрание переписки царя Николая II и императрицы Александры военного времени» (1999). Хотя в книге Эдварда Радзинского «Распутин: Жизнь и смерть» содержится немало ценной информации, к ней следует относиться с осторожностью.

С жизнью Распутина связано немало литературных фальшивок. Пожалуй, самой известной из них является дневник Анны Вырубовой, написанный Алексеем Толстым и Павлом Щеголевым, историком и членом Чрезвычайной комиссии Временного правительства. Этот дневник не раз публиковался в России. Изучив текст, я пришел к выводу, что это фальшивка, что признавали и редакторы этой книги. Воспоминания Матрены Распутиной («Распутин: Почему. Воспоминания дочери») были опубликованы в России в 2000 году. Эта книга тоже не кажется мне подлинной, поэтому я старался не использовать ее в своей книге. Матрена опубликовала немало книг о своем отце, и с каждым новым изданием достоверность их снижалась. Поэтому я не стал использовать книгу «Распутин: Человек за мифом» (1977) и ограничился лишь первыми двумя ее книгами.

Мемуарной литературы, связанной с Распутиным, огромное множество, но надежность этих книг также различна. Я старался относиться к мемуарам скептически и использовать их, трезво сознавая определенные настроения авторов. Но полностью игнорировать подобные книги невозможно, поскольку в них содержится богатейшая информация, и они дают представление о мире и временах Распутина.

За шесть лет работы над этой книгой я постарался изучить все доступные документальные источники, а вторичные источники использовать как можно меньше. Не желая фетишизировать архивы, должен сказать, что недоступность документов о Распутине из российских архивов на протяжении многих десятилетий не позволяла нам понять этого человека и в то же время способствовала распространению лжи, искажений и ошибок, которые долгое время заслоняли истину.

Сокращения

AD: Archives diplomatique (La Courneuve)

BA: Архив Бахметьева, Колумбийский университет

BV: «Биржевые ведомости»

Комиссия: Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так и военного и морского ведомств

CUL: Библиотека Кембриджского университета, отдел рукописей

FA: С. В. Фомин «А кругом широкая Россия…»

FB: С. В. Фомин «Боже! Храни своих»

FDNO: С. В. Фомин «Дорогой наш отец»

FN: С. В. Фомин «Наказание правдой»

FR: Joseph T. Fuhrmann, Rasputin: The Untold Story

FSA: С. В. Фомин «Скорбный ангел»

FStr: С. В. Фомин «Страсть как больно, а выживу»

FSu: С. В. Фомин «Судья же мне Господь!»

ГАРФ: Государственный архив Российской Федерации

ГАТО: Государственный архив Тюменской области

ГАУКТО/ТИАМЗ: Государственное автономное учреждение культуры Тюменской области: Тобольский историко-архитектурный музей-заповедник

ГБУТО/ГАГТ: Государственное бюджетное учреждение Тюменской области «Государственный архив в г. Тобольск»

GRS: Крюков «Григорий Распутин: Сборник исторических материалов»

HHStA: Haus-, Hof– und Staatsarchiv

HIA: Архивы института Гувера, Стэнфордский университет

HL/DiaryDP: Библиотека Хоутона, Дневники великого князя Дмитрия Павловича

HL/Sokolov: Библиотека Хоутона, Документы, связанные с расследованием смерти Николая II, 1918–1920 (Расследование Николая Соколова)

IMM: Илиодор (Труфанов)«Безумный монах»

KVD: Рассулин и др. «Хроника великой дружбы»

LP: Мейлунас и Мироненко «Николай и Александра: Любовь и жизнь»

NA: National Archives (Kew)

NA/US: National Archives (College Park, MD)

НИОР/РГБ: Российская государственная библиотека, научно-исследовательский отдел рукописей

ОПИ/ГИМ: Отдел письменных источников Государственного исторического музея

ОР/РНБ: Российская национальная библиотека, отдел рукописей

PA: Parliamentary Archives

PAAA: Das Politische Archiv des Auswartigen Amts

PK: «Петербургский [Петроградский] курьер»

PZ: Олег Платонов «Жизнь за царя»

РГАДА: Российский государственный архив древних актов

РГАЛИ: Российский государственный архив литературы и искусства

РГИА: Российский государственный исторический архив

RR: Эдвард Радзинский «Распутин: Жизнь и смерть»

RRR: Матрена Распутина «Настоящий Распутин»

SML: Мемориальная библиотека Стерлинга, Йельский университет

TsM: «Царицынская мысль»

TsV: «Царицынский вестник»

VR: Алексей Варламов «Григорий Распутин-Новый»

VV: «Вечернее время»

WC: Fuhrmann, ed., The Complete Wartime Correspondence

YLS: Феликс Юсупов «Утраченное величие»

Архивы

Австрия

Haus-, Hof– und Staatsarchiv (Vienna)

Франция

Archives diplomatiques, Ministere des Affaires etrangeres et europeennes (La Courneuve)

Германия

Das Politische Archiv des Auswartigen Amts (Berlin)

Россия

Государственное автономное учреждение культуры Тюменской области, Тобольский историко-архитектурный музей-заповедник (Тобольск)

Государственное бюджетное учреждение Тюменской области «Государственный архив в г. Тобольск» (Тобольск)

Государственный архив Российской Федерации (Москва)

Государственный архив Тюменской области (Тюмень)

Государственный музей политической истории России (Санкт-Петербург)

Российская государственная библиотека, научно-исследовательский отдел рукописей (Москва)

Российская национальная библиотека, отдел рукописей (Санкт-Петербург)

Российский государственный архив древних актов (Москва)

Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург)

Швеция

Riksarkivet (Stockholm)

Великобритания

Cambridge University Library, Department of Manuscripts (Cambridge)

National Archives (Kew)

Parliamentary Archives (London)

Соединенные Штаты Америки

Bakhmeteff Archive, Columbia University (New York)

Beinecke Rare Book and Manuscript Library and Sterling Memorial Library, Yale University (New Haven, CT)

Holy Trinity Orthodox Seminary, Archives and Library (Jordanville, NY)

Hoover Institution Archives (Stanford, CA)

Houghton Library, Harvard University (Cambridge, MA)

National Archives (College Park, MD)

Газеты и журналы (современные)

Aftenposten

Aftonbladet

Avanti!

Badische Landes-Zeitung

Berliner Allgemeine Zeitung

Berliner Morgenpost

Berliner Tageblatt

Berliner Zeit

Church Times

Dagens Nyheter

Daily Express

Daily Mail

Daily Mirror

Depeche de Toulouse

Deutsche Warte

Dsihwe

Dsihwes Spehks

Dym otechestva

Dziennik Polski

L’Echo de Russie

L’Eclair

Frankfurter Zeitung

Gazette de Lausanne

La Guerre Sociale

Hamburger Fremdenblatt

L’Homme libre

L’Humanite

Jama Dienas Lapa

Le Journal

Journal de Geneve

Kolnische Volks-Zeitung

Koslinger Zeitung

Kurjer Poznanski

La Lanterne

Le Matin

Morning Post

Nationalzeitung

Neue Freie Presse

Neues Wiener Journal

New Statesman

New York Times

Norske Intelligenz-Seddeler

Nу a Dagligt Allehanda

Petit Parisien

Post-och Inrikes Tidningar

Przeglad Codzienny

Reichspost

Rheinisch-Westfdlische Zeitung

La Stampa

Le Temps

The Times (London)

Volksfruend

Vossische Zeitung

Wiener Allgemeine Zeitung

Yorkshire Post

«Астраханский листок»

Альманах «Свобода»

«Бич»

«Биржевые ведомости»

«Былое»

«Вестник Западной Сибири»

«Вечернее время»

«Вечерние известия»

«Вечерний Петроград» «Волжский вестник»

«Волжско-Донской край»

«Воскресная вечерняя газета»

«Газета-копейка»

«Голос минувшего»

«Голос Москвы»

«Голос народа»

«Голос России»

«Голос Руси»

«Гроза»

«День»

«Дни»

«Донецкая жизнь»

«Друг»

«Екатеринбургские епархиальные ведомости»

«Ермак»

«Жемчужина»

«Живое слово»

«Журнал журналов»

«За народ!»

«Зауральский край»

«Земщина»

«Искры»

«Камско-волжская речь»

«Киевляне»

«Колокол»

«Московские ведомости»

«Московский листок»

«Наша рабочая газета»

«Новая воскресная вечерняя газета»

«Новое время»

«Новости дня»

«Новый сатирикон» «Новь»

«Объединение»

«Одесские новости»

«Одесский листок»

«Оренбургская газета»

«Отклики на жизнь»

«Пензенский край»

«Петербургская газета»

«Петербургский курьер»

«Петербургский листок»

«Петроградская газета»

«Петроградская листовка»

«Петроградский весельчак»

«Петроградский листок»

«Приазовский край»

«Приднепровский край»

«Раннее утро»

«Ревельский вестник»

«Речь»

«Ростовский листок»

«Рудин»

«Руль»

«Русская воля»

«Русская правда»

«Русская ривьера»

«Русские ведомости»

«Русские новости»

«Русское слово»

«Санкт-Петербургский вестник»

«Саратовский листок»

«Саратовский вестник»

«Свет»

«Сибирская новь» «Сибирская торговая газета»

«Сибирские вопросы»

«Смех для всех»

«Солнце России»

«Современное слово»

«Современный мир»

«Степь»

«Столичная молва»

«Странник»

«Тобол»

«Трепач»

«Уральская жизнь»

«Утро России»

«Утро юга»

«Уфимский вестник»

«Царицынская мысль»

«Царицынский вестник»

«Церковь»

«Чертенок»

«Южная заря»

«Южные ведомости»

«Южный край»

Основные источники

Alexander, Grand Duke of Russia. Once a Grand Duke. New York, 1932.

Bashkiroff, Z. The Sickle and the Harvest. London, 1960.

Basily, Nicholas de. Nicolas de Basily, Diplomat of Russia, 1903–1917: Memoirs. Stanford, 1973.

Benckendorff, Count Paul. Last Days at Tsarskoe Selo. London, 1927.

Botkin, Gleb. The Real Romanovs. New York, 1931.

Bricaud, Joanny. «Un mage a la Cour de Russie». La Revue 16–17 (1918): 437–442.

Buchanan, Sir George William. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. 2 Vols. London, 1923.

Buchanan, Muriel. The Dissolution of Russia. London, 1932.

Buxhoevden, Sophie. Before the Storm. London, 1938.

Cantacuzene, Julia, Princess. Revolutionary Days; Recollections of Romanoffs and Bolsheviki, 1914–1917. Boston, (1919).

Cockfield, Jamie H, ed. Dollars and Diplomacy. Ambassador David Rowland Francis and the Fall of Tsarism, 1916–1917. Durham, NC, 1981.

Collection du Prince et de la Princesse Felix Youssoupoff. Auction Catalogue. Olivier Coutau-Begarie. Paris, 2014.

Dorr, Rheta Childe. Inside the Russian Revolution. New York, 1918; 1970 reprint.

Eager, M. Six Years at the Russian Court. London, 1906.

Francis, David. Russia from the American Embassy, April 1916 – November 1918. New York, 1921.

Francis, David. Russia in Transition. The Diplomatic Papers of David R. Francis, Ambassador to Russia. Frederick, MD, 1985.

Fuhrmann, Joseph Т., Ed., The Complete Wartime Correspondence of Tsar Nicholas II and the Empress Alexandra. April 1914 – March 1917. Greenwood, CT, 1999.

Gibbs, Philip. The Russian Diary of An Englishman, Petrograd, 1915–1917. New York, 1919.

Gilliard, Pierre. Thirteen Years at the Russian Court. Translated by F. Appleby Holt. London, 1921.

Golder, Frank. War, Revolution, and Peace in Russia. The Passages of Frank Golder, 1914–1927. Stanford, 1992.

Graham, Stephen. With the Russian Pilgrims to Jerusalem. London, 1914.

Iakhontov, A. N. Prologue to Revolution. Notes o f A. N. Iakhontov on the Secret Meetings of the Council of Ministers, 1915. Edited by Michael Cherniavsky. Englewood Cliffs, NJ. 1967

Iliodor. «The Mad Monk of Russia, Iliodor. Life, Memoirs, and Confessions of Sergei Michailovich Trufanoff». New York, 1918.

Iliodor. «The Mystery of the Head in the Kremlin». Liberty, 18 February 1933.

Kalpaschikoff, Andrew. A Prisoner of Trotsky’s. Garden City, NY, 1920.

Kerensky, Alexander. The Catastrophe; Kerensky’s Own Story of the Russian Revolution. New York, 1927.

Kerensky, Alexander. Russia and Histoty’s Turning Point. New York, [1965].

Kleinpennig, Petra H., ed. The Correspondence of Empress Alexandra of Russia with Ernst Ludwig and Eleonore, Grand Duke and Grand Duchess of Hesse, 1878–1916. Norderstedt, Germany, 2010.

Kokovtsov, V. Out of My Past: The Memoirs of Count Kokovtsov. Edited by H. H. Fisher. Translated by Laura Matveev. Stanford, 1935.

Korostovetz, Vladimir. Seed and Harvest. Translated by Dorothy Lumby. London, 1931.

Krarup, Theodora. 42 Aar i Czarriget og Sovjet. Copenhagen, 1941.

Lazovert, Stanislaus. «An Account of the Rasputin’s Assassination». In Charles F. Horne and Walter F. Austin, eds. Source Records of the Great War. Vol. 5. Alabama, 1923.

The Letters of Tsar Nicholas and Empress Marie, Being the Confidential Correspondence Between Nicholas II, the Last of the Tsars, and His Mother, Dowager Empress Maria Feodorovna. Edited by Edward]. Bing. London, 1937.

Lettres des Grand-Ducs a Nicolas II. Translated by M. Lichnevsky. Paris, 1926.

Liberman, Anatoly. On the Heights of Creation. The Lyrics of Fedor Tyutchev. Greenwich, CT, 1992.

Lockhart, Sir Robert Bruce. The Diaries of Sir Robert Bruce Lockhart. Vol. 1: 1915–1938. Edited by Kenneth Young. London, 1973.

Lockhart, Sir Robert Bruce. Memoirs of a British Agent. London, 1932.

Marie, Grand Duchess of Russia. Education of a Princess. A Memoir. New York, 1931.

Marie, Grand Duchess of Russia. A Princess in Exile. New York, 1931.

Marie, Queen of Romania. The Story of My Life. New York, 1934.

Maylunas, Andrei, and Sergei Mironenko. A Lifelong Passion: Nicholas and Alexandra, Their Own Story. Translated by Darya Galy. New York, 1997.

Markow, Sergey von. Wie ich die Zarin befreien wollte. Zurich, 1929.

Maud, Renee Elton. One Year at the Russian Court: 1904–1905. London, 1918.

Miliukov, P. N. Political Memoirs, 1905–1917. Edited by Arthur P. Mendel. Translated by Carl Goldberg. Ann Arbor, MI, 1967.

Moe, Ronald C. Prelude to Revolution: The Murder of Rasputin. Chula Vista, CA, 2011.

Naryshkin-Kurakin, Elizabeth. Under Three Tsars. Edited by Rene Füllӧp-Miller. Translated by Julia E. Loesser. New York, 1931.

Nekludoff, A. V. Diplomatic Reminiscences, Before and During the World War, 1911–1917. Translated by Alexandra Paget. London, 1920.

New York Times Current History, The. Vol. 17. New York, 1919.

Nicolas II, emperor of Russia (Nikolai II). Letters of the Tsar to the Tsaritsa, 1914–1917. Translated by A. L. Hynes. Commentary by С. E. Vulliamy. London, 1929.

The Secret Letters of the Last Tsar. Edited by Edward J. Bing. New York, 1938.

Originalakten zum Mord an Rasputin. (Original Legal Documents Concerning the Murder of Rasputine.) With a Description in English. Offered for Sale by Karl W. Hiersemann. Leipzig, [1929].

Paleologue, Maurice. An Ambassador’s Memoirs. Translated by F. A. Holt. 3 Vols. London. 1923—25.

Pourtales, Friedrich. Am Scheidewege zwischen Krieg und Frieden. Meine Letzten Verhandlungen in St. Petersburg, Ende Juli 1914: Tagesaufzeichnung und Dokumente. Berlin, 1927.

Preston, Thomas. Before the Curtain. London, 1950.

Purishkevich, V. M. The Murder of Rasputin. Edited by М. E. Shaw. Translated by Bella Costello. Ann Arbor, Ml, 1980.

«Rasputin as Known to the Secret Police (Ochrana)». In С. E. Vulliamy, Ed. The Red Archives: Russian State Papers and Other Documents Relating to the Years 1915–1918. London, 1929.

Rasputin, Marie. [Solovieff-Raspoutine, Marie], Mon pere Grigory Raspoutine. Paris, 1925.

Rasputin, Marie. My Father. London, 1934.

Rasputin, Marie. The Real Rasputin. Translated by Arthur Chambers. London, 1929.

Rasputin, Marie, and Patte Barham. Rasputin: The Man Behind the Myth: A Personal Memoir. Englewood Cliffs, NJ, 1977.

Rodzianko, М. V. The Reign of Rasputin: An Empire’s Collapse. Introductions by Sir Bernard Pares and David R. Jones. Translated by Catherine Zvegintzoff. Gulf Breeze, FL, 1973.

Rudnev, V. [V. M. Roudnieff]. La vérité sur la Famille lmpériale Russe et les Influences occultes. Paris, 1920.

Sazonov, S. D. Fateful Years, 1909–1916: The Reminiscences of Serge Sazonov, Russia’s Minister for Foreign Affairs. London, 1928.

Schelking, Eugene de. Recollections of a Russian Diplomat. New York, 1918.

Shelley, Gerard. The Blue Steppes. Adventures Among the Russians. London, [1925].

Shelley, Gerard. The Speckled Domes: Episodes of an Englishman’s Life in Russia. New York, 1925.

Shul’gin, V. V. The Years. Memoirs of a Member of the Russian Duma, 1906–1917. Edited by Jonathan E. Sanders. Translated by Tanya Davis. New York, 1984.

Simanowitsch, Aron. Rasputin, der allmächtige Bauer. Munich, 1928.

Sotheby’s, Auction Catalogue, 2 June 2006.

Spiridovich, Alexander. Last Years o f the Court at Tsarboe Selo. Vol. 1, trans. Emily Plank. Fremantle, Western Australia, 2009.

Spiridovich, Alexander. Les demieres annees de la corn de Tzarskoie-Selo. Paris, 1928.

Stoeckl, Baroness de. Not All Vanity. Edited by George Kinnaird. London, 1950.

Stopford, Albert. The Russian Diary of an Englishman, 1915–1917. London, 1919

Sukhomlinov, V. A. Erinnerungen. Berlin, 1924.

Templewood, Samuel John Gurney Hoare. The Fourth Seal. The End of a Russian Chapter. London, [1930].

Trewin, J. C. House of Special Purpose: An Intimate Portrait of the Last Days of the Imperial Russian Family Compiled from the Papers of their English Tutor. Charles Sydney Gibbes. New York, 1975.

Trotsky, Leon. History of the Russian Revolution. Vol. 1. Translated by Max Eastman. Chicago, 2008.

Vasil’ev, A. T. The Ochrana, the Russian Secret Police. Edited and with an Introduction by Rene Fulop-Miller. Philadelphia, 1930.

Vecchi, Joseph. The Tavern is My Drum. My Autobiography. London, 1948.

Vinogradov, Igor. «Nicholas II, Stolypin and Rasputin: Letter of 16 October 1916». Oxford Slavonic Papers 12 (1965), pp. 115–116.

Vulliamy, С. E., and A. L. Hynes, eds. The Red Archives: Russian State Papers and Other Documents Relating to the Years 1915–1918. London, 1929.

Woytinskii, W. S. Stormy Passage. New York, 1961.

Yusupov, Felix. Lost Splendor The Amazing Memoirs of the Man Who Killed Rasputin. Translated by Ann Green and Nicholas Katkoff. New York, 2003.

Youssoupoff, Prince Felix. Rasputin. NY, 1927.

Zancke, H. Th. v. Rasputin. Russische Sittenbilder nach den Erinnerungen eines Okhrana Agenten. Berlin, 1917.

Zhevakhov, N. D. La Verità su Rasputin. Bari, 1930.

Письмо вел. кн. Александра Михайловича к Николаю II от 25 декабря 1916 – 4 февраля 1917 г.г. http://istmat.info/files/uploads/33587/arhiv_russkoy_revolyucii_t._5_1922.pdf, Архив русской революции, 5 (1922)

Алексин, С. «Святой черт (Благодать Гришки Распутина)». Москва, 1917.

Алферьев, Е. Е. «Письма царской семьи из заточения», Jordanville, NY, 1974.

Альбионов. «Житие неподобного старца Григория Распутина», Смех для всех, Петроград, 1917.

Андрей Владимирович, великий князь. «Из дневника великого князя Андрея Владимировича за 1916–1917 гг.», Красный архив, 26 (1928)

Арбатский, Ф. П. «Царствование Николая II». Москва, 1917.

Бадмаев, П. «За кулисами царизма». (Архив тибетского врача Бадмаева.) Ленинград, 1925.

Белая, С. («Маркиза Дляоконь».) «Распутинская благодать». Театральные новинки (1917).

Белецкий, С. П. «Воспоминания». Архив русской революции, т. 12. Берлин, 1923.

Белецкий, С. П. «Григорий Распутин (Из записок)». Петроград, 1923.

Беллинг, А. А. «Из недавнего прошлого: Встречи с Григорием Распутиным». Петроград, 1917.

Бельгард, А. В. «Печать и Распутин». Мосты, 9 (1962).

Беляев, А. И. «Дневник протоиерея А. И. Беляева, настоятеля Федоровского собора в Царском Селе». Дворянское собрание, 5 (1996).

Берберова, Н. «Курсив мой». Москва, 1999.

Блок, А. А. «Записные книжки, 1901–1920». Москва, 1965.

Блок, А. А. «Последние дни императорской власти». Москва, 2005.

Блок, А. А. «Собрание сочинений». Москва – Ленинград, 1965.

Бобринский, А. А. «Дневник А. А. Бобринского (1910–1911)». Красный архив, 1 (26) (1928).

Богданович, А. В. «Три последних самодержца: Дневник». Москва – Ленинград, 1924.

Богословский, Михаил, «Дневники (1913–1919)». Под редакцией Татьяны Тимаковой. Москва, 2011.

Бок, М. П. (Столыпина). «Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине». Москва, 1992.

Бонч-Бруевич, М. Д. «Вся власть Советам. Воспоминания». Москва, 1958.

Буланов, Л. П. «Сколько стоил народу царь и его семья». Петроград, 1917

Булгаков, М. А. «Дневник. Письма. 1914–1940». Москва, 1997.

Булгаков, С. Н. «Автобиографические заметки», 2-е издание. Париж, 1991.

Булгаков, С. Н. «На пиру богов». В «Из глубины», Москва, 1991.

Булгаков, С. Н. «Христианский социализм». Новосибирск, 1991.

Буранов, Ю., сост. «Странник из села Покровского». Родина, 3 (1992).

Бурцев, В. Л. «Дело об убийстве Распутина. Распутин в 1916 году», «Иллюстрированная Россия» 17 (363) (23 апреля 1932).

«В церковных кругах перед революцией. Из писем архиепископа Антония Волынского к митрополиту Киевскому Флавиану». «Красный архив» 6 (31) (1928).

«Всеподданнейшие записки Б. В. Штюрмера. 1916 г.». «Исторический архив», 6 (1994).

«Встреча в Ставке. Николай II и А. Д. Самарин». «Исторический архив», 2 (1996).

Василевский, И. М. «Белые мемуары». Петроград, 1923.

Васильчикова, Л. Л. «Исчезнувшая Россия. Воспоминания княгини Лидии Леонидовны Васильчиковой. 1886–1919». Санкт-Петербург, 1995

Ватала, Эльвира. «Григорий Распутин без мифов и легенд. Роман в документах». Москва, 2000.

Вениамин (Федченков), митрополит. «На рубеже двух эпох». Под ред. А. К. Светозарского. Москва, 1994.

Вершинин, А. П. «Святой черт (Григорий Распутин). Пьеса в 1-м действии (репертуара моск. и петрогр. театров)». Вятка, 1917.

Ветухов, А. «Микробы зла». (Заметки по поводу книги М. Лодыженского «Темная сила»). Харьков, 1916.

Винберг, Ф. «Крестный путь. Часть 1: Корни зла». Мюнхен, 1922.

Витте, С. Ю. «Воспоминания», 3 тома. Москва, 1994.

Витте, С. Ю. «Из архива С. Ю. Витте: Воспоминания». Под ред. Б. Б. Ананьич и др. 2 тома. Санкт-Петербург, 2003.

Владыкин, Аким. «Тайна рождения б. наследника и придворная камарилья». Петроград, 1917.

Воейков, В. Н. «С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта государя Николая II». Москва, 1995.

Волков, А. А. «Около царской семьи». Париж, 1928 (Москва, 1993).

Вонлярлярский, В. «Мои воспоминания». Берлин.

Врангель, Н. Н. «Дни скорби. Дневник 1914–1915 годов». Санкт-Петербург, 2001.

Вырубова (Танеева), А. А. «Дневник А. А. Вырубовой». «Минувшие дни» 1, 2 (1927); 3 (1928).

Вырубова (Танеева), А. А. «Неизвестные фрагменты «Воспоминаний Анны Вырубовой». «Родина», 2 (1988).

Вырубова (Танеева), А. А. «Распутин». Москва, 1990.

Вырубова (Танеева), А. А. «Страницы моей жизни» в книге «Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна Танеева (Вырубова) – монахиня Мария». Ред. и сост. Юрий Рассулин. Санкт-Петербург, 2005.

«Горький и русская журналистика начала ХХ века. Переписка». «Литературное наследство», 95 (1988).

«Григорий Распутин. Из его жизни и похождений». Киев, 1917.

«Григорий Распутин. Из его жизни и похождений. Илиодор и В. М. Пуришкевич о Распутине». Киев, 1917.

«Григорий Распутин в воспоминаниях участников и очевидцев. (Из материалов Чрезвычайной комиссии Временного правительства)». Москва, 1990.

«Г. Е. Распутин глазами официальных властей». Вводная статья, подг. текста и коммент. С. Л. Фирсова, «Русское прошлое», 6 (1996).

Гавриил Константинович. «В мраморном дворце. Из хроники нашей семьи». Санкт-Петербург – Дюссельдорф, 1993.

Гавриил Константинович. «Великий князь Гавриил Константинович в Мраморном дворце». Москва, 2001.

Гайдерова, З. Н. «Царствование Николая II. (Очерк общественного и революционного движения)». Москва, 1917.

Гиппиус, З. Н. «Дмитрий Мережковский. Воспоминания». Москва, 1991.

Гиппиус, З. Н. «Дневники». Москва, 1999.

Гиппиус, З. Н. «Воспоминания». Москва, 2001.

Глинка, Я. В. «Одиннадцать лет в Государственной думе». Москва, 2001.

Глобачев, К. Н. «Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения». «Вопросы истории» 7–8 (2002).

Глобачев, К. Н. «Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения». Москва, 2009.

Городцов, П. А. «Письма к брату Василию. Из бумаг П. А. Городцова, судебного следователя, адвоката и собирателя сибирского фольклора». Приложение к журналу «Искатели приключений». Доступно в Интернете на 28 января 2015: http://magru.net/pubs/1819/Pisma_bratu_Vasiliyu?view_mode=slider#l

Государственная Дума. «Стенографические отчеты. 1912–1916». Т. 4. Москва, 1995.

Граббе, П. «Окна на Неву. (Мои юные годы в России.)» Санкт-Петербург, 1995.

Гуль, Р. Б. «Я унес Россию», 3 тома. Москва, 2001.

Гумилев, Н. С. «Избранное».

Гурко, В. И. «Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в воспоминаниях современника». Под ред. Н. П. Соколова. Москва, 2008.

Гурко, В. И. «Царь и царица. О царствовании Николая II». Москва, 2008.

Гучков, А. И. «Гучков рассказывает». Москва, 1993.

«Дневник Андрея Владимировича за 1916–1917 гг.». «Источник», 3 (1998).

«Дневник крестьянина А. А. Замараева, 1906–1922». Подг. В. В. Морозов, Н. И. Решетников. Москва, 1995.

Дамер, Александр, «Распутин во дворце». «Иллюстрированная Россия», 16 (362) (16 апреля 1932).

Ден, Юлия. «Подлинная царица: Воспоминания». Москва, 1998.

Джанумова, Е. Ф. «Мои встречи с Распутиным». Петроград – Москва, 1923.

Джунковский, В. «Воспоминания». Москва, 1997.

Дитерихс, М. «Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале». Ч. 1. Владивосток, 1922. Репринт, Москва, 1991.

Долгова, С. Р. «Накануне свадьбы». Москва, 2012.

Достоевский, Ф. М. «Братья Карамазовы».

Дурново, А. «Кто этот крестьянин Григорий Распутин». «Отклики на жизнь» 11–12 (1917).

Евлогий, митрополит (Георгиевский). «Путь моей жизни: воспоминания». Москва, 1994.

Елизавета Федоровна, великая княгиня. «Письма к императрице Марии Федоровне, 1883–1916 гг.». Российский архив, 11 (2001).

Епанчин, Н. А. «На службе императоров. Воспоминания». Под ред. А. Кавтарадзе. Москва, 1996.

«Жизнь и похождения Григория Распутина». Киев, 1917.

Жданов, Лев. «Николай «Романов». Последний царь: Исторические наброски». Петроград, 1917.

Жданов, Лев. «Суд над Николаем II. Страницы истории прошлых и наших дней». Петроград.

Жевахов, Н. Д. «Воспоминания товарища обер-прокурора Священного Синода», 2 тома. Москва, 1993.

Жуковская, В. А. «Мои воспоминания о Григории Ефимовиче Распутине 1914–1916 гг.». «Российский архив», 2–3 (1992).

Заварзин, П. П. «Жандармы и революция». Париж, 1930.

Зотов, М. «Гришка Распутин (мужик всероссийский). Пьеса в 1-м действии». Петроград, 1917.

«Из дневника А. В. Романова за 1916–1917 гг.». Красный архив 26 (1928).

«Из семейной переписки Юсуповых». «Река времен» 2 (1995).

«История царствования Николая II». Тома 1–2. Москва, 1917–1918.

Ивнев, Р. «Несчастный ангел». Петроград, 1917.

Иларион (Алфеев), епископ, сост. «Споры об имени Божием. Архивные документы 1912–1938 годов». Санкт-Петербург, 2007.

Илиодор (Труфанов, Сергей). «Когда же конец?» Москва, 1906.

Илиодор (Труфанов, Сергей). «Памятка о вечной истине». Нью-Йорк, 1947.

Илиодор (Труфанов, Сергей). «Письмо иеромонаха Илиодора В. И. Ленину». «Отечественные архивы», 4 (2005).

Илиодор (Труфанов, Сергей). «Святой черт. (Записки о Распутине)». «Голос минувшего», 3 (1917).

Илиодор (Труфанов, Сергей). «Святой черт. (Записки о Распутине)». Вступление С. П. Мельгунова. Москва, 1917.

Илиодор (Труфанов, Сергей). «Тайны дома Романовых». Москва, 1917.

Илиодор (Труфанов, Сергей). «Великая сталинградская Марфа». Нью-Йорк, 1943.

Ильина, Ольга. «Двор и я». Неопубликованная рукопись.

Иоффе, Г. З. «“Распутиниада”, большая политическая игра». «Отечественная история», 3 (1998).

Истратова, С. П., сост. «Житие блудного старца Гришки Распутина». Москва, 1990.

«К истории последних дней царского режима (1916–1917). «Красный архив» 1 (14), 1926.

«К истории убийства Григория Распутина». «Красный архив» 4 (1923).

«Казнь Гришки Распутина». Сост. Е. Сно. Петроград, 1917.

«Как хоронили Распутина. За великокняжескими кулисами».

Какурин, Н. «Из дневника генерала В. И. Селивачева». «Красный архив» 2 (9), 1925.

Каррик, В. «Война и революция: Записки, 1914–1917 гг.». «Голос минувшего» 7/9, 1918.

Кафафов, К. Д. «Воспоминания о внутренних делах Российской империи». «Вопросы истории» 7 (2005).

Киреев, А. А. «Дневник, 1905–1910». Под ред. К. А. Соловьева. Москва, 2010.

Кирьянов, Ю. И., сост. «Правые в 1915-м – феврале 1917-го. (По перлюстрированным департаментом полиции письмам.)». «Минувшее», 14 (1993).

Клавинг, В. В., сост. «Я сжег Григория Распутина». Санкт-Петербург, 2001.

Клюев, Н. «Словесное древо». Санкт-Петербург, 2003.

Клячко, И. М. «За кулисами старого режима. (Воспоминания журналиста)». Том. 1. Ленинград, 1926.

Ковалевский, П. «Гришка Распутин». Москва, 1917.

Ковыль-Бобыль, И. И. «Царица и Распутин». Петроград, [1917].

Ковыль-Бобыль, И. И. «Вся правда о Распутине». Петроград, 1917.

Коковцов, В. «Из моего прошлого». Москва, 1991.

Кони, А. Ф. «Николай II. Воспоминания», том 2. Москва, 1966.

Коровин, Константин. «Святая Русь. Воспоминания». «Иллюстрированная Россия» (2 апреля 1932).

Крюков, В., сост. «Григорий Распутин: сборник исторических материалов», 4 тома. Москва, 1997.

Кузмин, М. А. «Дневник, 1908–1915». Под ред. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. Санкт-Петербург, 2009.

Куликов. С. В., ред. «Успокоения нечего ожидать»: письма князя М. М. Андроникова Николаю II, Александре Федоровне, А. А. Вырубовой и В. И. Воейкову». «Источник» 1 (1999).

Купчинский, Ф. П. «Как я сжигал Григория Распутина». «Солнце России» 369 (1917).

Курлов, П. Г. «Конец русского царизма: Воспоминания бывшего командира корпуса жандармов». Москва – Петроград, 1923.

Кшесинская, М. «Воспоминания». Москва, 1992.

Кшесинский, С. «Святой черт. (Императрица Александра и Григорий Распутин): Исторический роман в двух частях». Москва, 1917.

«Личность Николая II и Александры Федоровны по свидетельствам их родных и близких (газетные материалы)». «Исторический архив» (апрель 1917).

Лаганский, Е. «Как сжигали Распутина». «Огонек» 52 (1926), 1 (1927).

Ламсдорф, В. Н. «Дневник» Москва. 1926, 1934, 1991.

Левин, К. Н. «Последний русский царь Николай II». Москва, 1918.

Лемке, М. К. «250 дней в царской ставке, 1914–1916», 2 тома. Минск, 2003.

Лодыженский, М. В. «Мистическая трилогия. Темная сила». Москва, 1998.

Лопухин, В. Б. «Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел». Санкт-Петербург, 2008.

Лукомский, А. С. «Воспоминания», 2 тома. Берлин, 1922.

Лунин, С. «Распутин. Пьеса в 4 действиях». Ленинград, 1927.

Львов, Л. «За кулисами старого режима. (Воспоминания журналиста)», т. 1. Ленинград, 1926.

«Материалы к житию преподобномученицы великой княгини Елизаветы Федоровны. Письма, дневники, воспоминания, документы». Москва, 1996.

«Монархия перед крушением (1914–1917 гг.): Бумаги Николая II и другие документы». Под ред. В. П. Семенникова. Москва – Ленинград, 1927.

Маклаков, В. А. «Некоторые дополнения к воспоминаниям Пуришкевича и князя Юсупова об убийстве Распутина». «Современные записки», 34 (Париж, 1928).

Мария Федоровна, императрица России. «Дневники». Москва, 2006.

Мария Федоровна. «Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 гг.)». Москва, 2005.

Мартынов, А. П. «Моя служба в отдельном корпусе жандармов. Воспоминания». Под ред. Ричарда Враги. Стэнфорд, 1972.

Махетов, А., ред. «Старец» Гришка Распутин в воспоминаниях современников». «Православный христианин», 3 (2003).

Мельгунов, С. П. «Воспоминания и дневники», в двух частях. Париж, 1964.

Мельгунов, С. П. «Последний самодержец. Черты для характеристики Николая II». Москва, 1917.

Мельник (Боткина), Т. «Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции». Москва, 1993.

Меньшиков, М. О. «Дневник 1918 года». «Российский архив», 4 (1993).

Меч (Менделев), Р. «Голос с того света, или Гришка Распутин в гостях у сатаны». Москва, 1917.

Милюков, П. Н. «Воспоминания». Москва, 1991.

Михаил Александрович, великий князь. «Дневник и переписка, 1915–1918». Под ред. В. М. Хрусталева. Москва, 2012.

Михайлов, А. «Темные силы». Москва, 1917.

Миуле-Васильев, В. К. «Гришка Распутин и цыган. Быль в лицах с пением в 1-м действии». Петроград, 1917.

Мордвинов, А. А. «Последний император, воспоминания флигель-адъютанта А. Мордвинова». «Отечественные архивы» 3–4 (1993).

Мосолов, А. А. «При дворе последнего императора: записки начальника канцелярии министра двора». Санкт-Петербург, 1992.

«Николай II Романов: его жизнь и “деятельность”, 1894–1917 гг. По иностранным и русским источникам». Петроград, 1917.

«Николай II. Материалы для характеристики личности и царствования». Москва, 1917.

«Николай II. Семейный альбом. Каталог выставки». Москва, 1998.

«Николай II и великие князья: Родственные письма к последнему царю». Москва – Ленинград, 1924.

«Николай и Александра: Двор последних русских императоров. Каталог выставки». Санкт-Петербург, 1994.

«Новая книжка об святом черте Гришке, об Николае безголовом, глупом и бестолковом, об Алисе-немке, что снимала с русских пенки, о министрах-предателях и обо всех придворных обирателях». Москва, 1917.

Наумов, А. Н. «Из уцелевших воспоминаний, 1868–1917», в двух томах. Нью-Йорк, 1954–1955.

Николай II, император России. «Дневники императора Николая II (1894–1918)». Под ред. С. В. Мироненко. Том 1, Москва, 2011; том 2, часть 2 (1914–1918), Москва, 2013.

Николай Михайлович, великий князь. «Записки Н. М. Романова». «Красный архив», 47–49 (1931).

Никольский, Б. В. «Выдержки из дневника». «Красный архив», 1 (1935).

Никон (Рклицкий), архиепископ. «Жизнеописание блаженнейшего Антония, митрополита Киевскаго и Галицкаго». 10 томов. Нью-Йорк, 1956–1963.

Никулин, Л. В. «О старце Григории и русской истории…: Сказка наших дней». Москва, 1917.

Новоселов, М. А. «Григорий Распутин и мистическое распутство». Москва, 1917.

Обнинский, В. П. «Последний самодержец: Очерк жизни и царствования императора России Николая II». Москва, 1992 (ориг. 1917).

Ольга Александровна, великая княгиня. «Мемуары». Москва, 2003.

Ордовский-Танаевский, Н. А. «Воспоминания». Каракас, Санкт-Петербург, Москва, 1993.

Орешников, А. В. «Дневник, 1915–1933», книга 1. Под ред. П. Г. Гайдукова. Москва, 2010.

«Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства», 7 томов. Под ред. П. Е. Щеголева. Москва – Ленинград, 1924–1927.

«Переписка священника Павла Флоренского и Михаила Александровича Новоселова». Томск, 1998.

«Подробности убийства Распутина». «Красный архив» 6 (1931).

«Последние дневники императрицы Александры Федоровны Романовой. Февраль 1917 г. – 16 июля 1918 г. Сборник документов». Под ред. В. А. Козлова и В. М. Хрусталева. Новосибирск, 1999.

«Последние дни Распутина». Архангельск, 1917.

«Последний временщик последнего царя». «Вопросы истории» 10, 12 (1964); 1–3 (1965).

«Протокол допроса М. Г. Соловьевой (Распутиной) следователем по особо важным делам Н. А. Соколовым 26–27 декабря 1919 г. в Чите. (Из архива Соколова.)». «Родина», 3 (1992).

«Протокол допроса адмирала Колчака чрезвычайной следственной комиссией в Иркутске в янв. – февр. 1920 г.». «Архив русской революции», 10 (1991).

Перегудова, З. И… ред. «Охранка»: воспоминания руководителей политического сыска», 2 том. Москва, 2004.

Покровский, М., ред. «Политическое положение России накануне Февральской революции в жандармском освещении». «Красный архив» 17 (1926).

Поливанов, А. А. «Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника, 1906–1916». Москва, 1924.

Половцев, А. А. «Дневник». «Красный архив» 3–4 (1923).

Португалов, В. В. «Царствование последнего Романова». Петроград, 1917.

Прядилов, А. Н. «Крах Российской империи: Свидетельства и суждения участников и очевидцев». Москва, 2005.

Пришвин, М. М. «Дневники, 1914–1917». Санкт-Петербург, 2007.

Пришвин, М. М. «Дневники, 1918–1919». Санкт-Петербург, 1991.

Пругавин, А. С. «Леонтий Егорович и его поклонницы». Москва, 1916.

«Распутин в воспоминаниях современников». Москва, 1990.

«Распутин в освещении “охранки”». «Красный архив» 5 (1924).

«Расследование цареубийства. Секретные документы». Москва, 1993.

Райтблат, А. И., ред. «Охранка»: Воспоминания руководителей политического сыска», 1 том. Москва, 2004.

Распутин, Григорий. «Благочестивые размышления». Санкт-Петербург, 1912.

Распутин, Григорий. «Дневник Распутина». Под ред. Д. А. Коцюбинского и И. В. Лукьянова. Москва, 2008.

Распутин, Григорий. «Духовное наследие. Избранные статьи, беседы, мысли и изречения». 1994.

Распутин, Григорий. «Мои мысли и размышления». Москва, 1991.

Распутин, Григорий. «Мои мысли и размышления. Житие опытного странника. Письма». Москва, 2001.

Распутин, Григорий. «Великие торжества в Киеве. Посещение высочайшей семьи. Ангельский привет». Санкт-Петербург, 1911.

Распутин, Григорий. «Житие опытного странника» в книге О. Платонов «Жизнь за царя».

Распутина, Матрена (М. Г. Распутина). «Дневник Матрены Григорьевны Распутиной». Под ред. Л. А. Лыковой. «Российский архив» 11 (2001).

Распутина, Матрена. «Распутин: Почему?: Воспоминания дочери». Москва, 2000.

Рассулин Юрий, Сергей Астахов и Елена Душенова, сост. «Хроника великой дружбы. Царственные мученики и человек Божий Григорий Распутин-Новый». Санкт-Петербург, 2007.

Раупах, Р. Р., фон. «Facies Hippocratica (Лик умирающего): Воспоминания члена Чрезвычайной следственной комиссии 1917 года». Под ред. С. А. Манькова. Санкт-Петербург, 2007.

Ремизов, А. М. «Дневник, 1917–1921». «Минувшее», 16 (1994).

Ром-Лебедев, Иван. «Записки московского цыгана». «Театр», 3–6 (1985).

Романов, А. В. «Дневник великого князя Андрея Владимировича». Ленинград, 1925.

Романов, А. В. «Позорное время переживаем». Из дневника великого князя Андрея Владимировича Романова». «Источник», 3 (34) (1998).

Романов, А. В. «Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917)». Ред. и сост. В. М. Осин и В. М. Хрусталев. Москва, 2008.

Романов, Д. П. «Письма к отцу». «Красный архив», 30 (1928).

Романов, К. К. «Дневники. Воспоминания. Стихи. Письма». Под ред. Е. Матониной. Москва, 1998.

Романов, Н. М. «Дневник великого князя Николая Михайловича». «Красный архив», 4, 6, 9 (1931).

Романов, Н. М. «Записки» в книге «Гибель монархии». Москва, 2000.

Романова, А. Ф. (императрица Александра Федоровна). «Дивный свет. Дневниковые записи, переписка, жизнеописание». Москва, 1999.

Розанов, В. В. «Апокалиптическая секта (хлысты и скопцы)». Санкт-Петербург, 1914.

Розанов, В. В. «Листва. Из рукописного наследия». Москва, 2001.

Розанов, В. В. «Мимолетное». Москва, 1994.

Розанов, В. В. «О себе и жизни своей». Москва, 1990.

Розанов, В. В. «В нашей смуте. Статьи 1908 г. Письма к Е. Ф. Голлербаху». Москва, 2004.

Розанов, В. В. «Возрождающийся Египет». Москва, 2002.

Розанова, Татьяна. «Будьте светлы духом» (Воспоминания о В. В. Розанове)». Москва, 1999.

Руднев, В. «Правда о царской семье и темных силах». Екатеринодар, 1919.

Руднев, В. «Воспоминания». «Русская летопись», выпуск 2. Париж, 1922.

«Свидание должно быть обставлено тайной (новые материалы об убийстве Распутина)». «Источник», 3 (1993).

«Святой черт». Распутин Гришка, злой гений дома Романовых». Москва, 1917.

«Семья Романовых – Николай и Александра: Свидетельствуют родные и близкие». «Нева», 8 (1997).

«Стенографические отчеты заседаний Государственной Думы». Санкт-Петербург, 1906–1917.

Саблин, Н. В. «Десять лет на императорской яхте “Штандарт”». Санкт-Петербург, 2008.

Савич, Н. В. «Воспоминания». Санкт-Петербург, 1993.

Садовский, Б. «Записки (1881–1916)». «Российский архив», 1 (1991).

Сафьянова, А. О. «О старце Григории и русской истории… Сказка наших дней». Москва, 1917.

Семенников, В. П. «Монархия перед крушением. 1914–1917 гг. Бумаги Николая II и другие документы». Москва – Ленинград, 1927.

Симанович, Арон. «Распутин и евреи». Москва, [1991?]

Слиозберг, Г. Б. «Дела минувших дней, записки русского еврея». 3 тома. Париж, 1934.

Смиттен, Б. Н. «Последний временщик последнего царя. (Материалы Чрезвычайной следственной комиссии о Распутине и разложении самодержавия)». Под ред. А. Л. Сидорова. «Вопросы истории», 10, 12 (1964); 1, 2 (1965).

Соколов, В. «Темные силы Российской империи». Москва, 1917.

Соколов, Н. А. «Предварительное следствие. 1919–1922 гг.». Сост. Л. А. Лыков. «Российский архив», 8 (1998).

Соколов, Н. А. «Убийство царской семьи». Берлин, 1922; репринт Москва, 1990.

Спиридович, Александр. «Записки жандарма». Москва, 1991.

Столыпин, П. А. «Из переписки П. А. Столыпина с Николаем II». «Красный архив» 5 (301) (1928).

Стремоухов, П. П. «Моя борьба с епископом Гермогеном и Илиодором. Из воспоминаний сенатора П. П. Стремоухова». «Архив русской революции», 16. Берлин, 1925.

Сыроечковский, Б. Е. «Николай II и его царствование». Москва, 1917.

«Тайна влияния Гришки Распутина. Гришка и женщины. Гришка-политик. Гришка и “Сашка”. Гришка-спирит». Петроград, 1917.

«Тайна дома Романовых». Том 1. Петроград, 1917.

«Тайна дома Романовых, или Похождения Григория Распутина». Киев, 1917.

«Тайны Царскосельского дворца. Тайны картины и граммофонной пластинки». Петроград, 1917.

«Темные силы. Тайны распутного двора. Распутин». Петроград, 1917.

Теляковский, В. А. «Дневники директора императорских театров». Том 4. Под ред. М. Г. Светаевой. Москва, 2001.

Теляковский, В. А. «Воспоминания». Москва – Ленинград, 1965.

Тенишева, М. К. «Впечатления моей жизни». Ленинград, 1991.

Тихомиров, Л. А. «Дневник Л. А. Тихомирова. 1915–1917 гг». Под ред. А. В. Репникова. Москва, 2008.

Тихомиров, Л. А. «Из дневника». «Красный архив», 3 (1930); 6 (1935); 1 (1936).

Тихомиров, Л. А. «Воспоминания». Москва – Ленинград, 1927.

Тихомиров, Л. А. «25 лет назад. (Из дневников Л. Тихомирова)». «Красный архив», 1–5 (1930)1.

Тихорецкий, И. И. «Последний Петербург: Воспоминания камергера». Санкт-Петербург, 1999.

Толстой, А. и П. Щеголев. «Заговор императрицы» (пьеса). Москва, 1926.

Томский, О. «Сказка о Гришке Распутине, глупых министрах и дворе высочайшем» (в стихах). Петроград, 1917.

Туманский, А. «Злободневные пьесы». «Театр и искусство», 20, 21 (1917).

Успенский, К. «Очерк царствования Николая II». «Голос минувшего», 4 (1917).

Фабрицкий, С. С. «Из прошлого. Воспоминания флигель-адъютанта государя императора Николая II». Берлин, 1926.

Феоктистов, Е. М., В. Новицкий, Ф. Лир, Ф. и М. Клейнмихель. «За кулисами политики. 1848–1914». Москва, 2001.

Фетисенко, О. «Из дневника “петербургского мистика” (Евгений Иванов и его эсхатологические воззрения». «Эсхатологический сборник». Санкт-Петербург, 2006.

Хвостов, А. Н. «Из воспоминаний». «Голос минувшего», 2 (1923).

Херсонский. «Акафист Гришке Распутину». Петроград, 1917.

Херсонский. «Сказка о царе-дураке, царице-блуднице и о Гришке Распутине-шишке». Петроград, 1917.

«Цесаревич. Документы. Воспоминания. Фотографии». Москва, 1998.

Чеботарева, Валентина. «В дворцовом лазарете в Царском Селе: Дневник 14 июля 1915—5 января 1918». «Новый журнал», 181, 182 (1990).

Чернышев, А. В. и Н. С. Половинкин, ред. и сост. «Григорий Распутин в воспоминаниях современников: сборник». Москва – Тюмень, 1990.

«Шайка шпионов России и гнусные дела Гришки Распутина». Москва, 1917.

Ш. П. «Григорий Распутин. Его жизнь, роль при дворе императора Николая II и его влияние на судьбу России». Москва, 1917.

Шавельский, Георгий. «Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота». Нью-Йорк, 1954.

Шавельский, Георгий. «Русская церковь перед революцией». Москва, 2005.

Шаховской, князь Всеволод. «Sic transit gloria mundi (Так проходит мирская слава)», 1893–1917. Париж, 1952.

Шкулев, Ф. С. «Николай в аду: Рассказ о том, как Николай Романов в ад попал, где Распутина Гришку увидал». Москва, 1917.

Штюрмер, Б. В. «Всеподданнейшие записки Б. В. Штюрмера. 1916 г.». «Исторический архив», 6 (1994).

Шуленберг, В. «Воспоминания об императрице Александре Федоровне». Париж, 1928.

Шульгин, В. В. «Дни» (Записки). Белград, 1925.

Шульгин, В. В. «Последний очевидец». Москва, 2002.

Энгельгардт, Николай. «Из Батищева. Эпизоды моей жизни. (Воспоминания». «Минувшее», 24 (1998).

Юсупов, Феликс. «Как мы убивали Распутина». «Огонек», 50, 52 (1927).

Юсупов, Ф. Ф., князь. «Перед изгнанием, 1887–1919: Мемуары». Под ред. Н. Стрижовой. Москва, 1993.

Юсупова, княгиня Зинаида Николаевна. «Дневник, 1 января – 5 апреля 1919». Перевод Кристины Голицыной. Неопубликованная рукопись.

Дополнительные источники

Alberg, V. L. «Grigori Efimovich Rasputin, 1871–1916». Social Studies 47, no. 8 (1956).

Antrick, O. Rasputin und diepolitische Hintergriinde seiner Ermordung. Braunschweig,1938.

Ashton, Janet. «God in All Things»: The Religious Beliefs of Russia’s Last Empress and Their Personal and Political Context». British Library Journal. Article 6 (2006).

Bartlett, Rosamund. Tolstoy. A Russian Life. New York, 2001.

Bennett, J. D. C. «Princess Vera Gedroits: Military Surgeon, Poet and Author». British Medical Journal 305 (19–26 December 1992).

Berger, Joachim. «European Freemasonries, 1850–1935: Networks and Transnational Movements». European History Online (EGO) by the Institut für europäische Geschichte, Mainz, 2010. http://www.ieg-ego.eu/bergerj‑2010-en

Berger, Joachim. «Local-National-Transnational Heroes? Hero-worship in Western European Freemasonries (c. 1870–1914)». Hinterden Kulissen. Beitrage zur historischen Mythenforschung. Edited by Claus Oberhauser and Wolfgang Knapp. Innsbruck, 2012.

Berry, Thomas E. «Seances for the Tsar: Spiritualism in Tsarist Society and Literature». Journal of Religion and Psychical Research (January 1984 – January 1986).

Bisher, Jamie. White Terror: Cossack Warlords of the Trans-Siberian. Abingdon, 2009.

Billington, James. The Icon and the Axe. An Interpretive History of Russian Culture. New York, 1970.

Bokhanov, A. N., et al. The Romanovs: Love, Power and Tragedy. London, 1993.

Brown, Candy Gunther. Testing Prayer: Science and Healing. Cambridge, MA, 2012.

Budnitskii, О. V. Russian Jews between the Reds and the Whites, 1917–1920. Philadelphia, 2012.

Carlson, Maria. «No Religion Higher Than Truth»: A History of the Theosophical Movement in Russia, 1875–1922». Princeton, 1993.

Carey, Benedict. «Long-Awaited Medical Study Questions the Power of Prayer». New York Times, 31 March 2006.

Chambrun, Charles. Lettres a Marie, Pitersbourg-Petrograd, 1914–1917. Paris, 1941.

Chambrun, Marie, Princesse Lucien [Marie] Murat. Raspoutine et I’aube sanglante. Paris, 1917.

Chernow, Ron. The Warburgs: The Twentieth-Century Odyssey of a Remarkable Jewish Family. New York, 1993.

Cockfield, Jamie H. White Crow: The Life and Times of Grand Duke Nicholas Mikhailovich Romanov, 1859–1919. Westport, CT, 2002.

Coleman, Heather J. Russian Baptists and Spiritual Revolution, 1905–1929. Bloomington, IN, 2006.

Coonrod, Robert Wingate. «The Fourth Duma and the War, 1914–1917». Ph. D. Dissertation. Stanford University, 1950.

Cook, Andrew. To Kill Rasputin. The Life and Death of Grigori Rasputin. Stroud, 2007.

Crummey, Robert. O. The Formation of Muscovy, 1304–1613. New York, 1987.

Curtiss, John Shelton. Church and State in Russia, The Last Years of the Empire: 1900–1917. New York, 1940.

Daly, Jonathan W. The Watchful State: Security Police and Opposition in Russia, 1906–1917. DeKalb, 1L, 2004.

Daly, Jonathan W., and Leonid Trofimov, eds. Russia in War and Revolution, 1914–1922: A Documentary History. Indianapolis, IN, 2009.

de Enden, M. Raspoutine et le crepuscule de la monarchic en Russie. Paris, 1991.

De Jonge, Alex. The Life and Times o f Grigorii Rasputin. New York, 1982.

Dixon, Simon. «The “Mad Monk” Iliodor in Tsaritsyn». The Slavonic and East European Review 88, nos. 1/2 (January/April 2010).

Dixon, Simon. «Superstition in Imperial Russia». Past and Present (2008): 199 (Supplement 3).

Dobson, Christopher. Prince Felix Yusupov. The Man Who Murdered Rasputin. London, 1989.

Dowling, Timothy C. The Brusilov Offensive. Bloomington, IN, 2008.

Dresner, Samuel H. The Zaddik. New York, 1960.

Elliott, J. H., and L. W. B. Brockliss, eds. The World of the Favourite. New Haven, 1999.

Erdmann-Pandz’ic’, Elisabeth von. «Роeта bez geroja» von Anna A. Achmatova. Cologne, 1987.

Essaulov, Captain A., and G. P. Malone. «Rasputin: A Vindication». Contemporary Review 211, no. 1221 (1967).

Etkind, Alexander. Eros of the Impossible: The History o f Psychoanalysis in Russia. Translated by Noah and Maria Rubins. Boulder, CO, 1997.

Etkind, Alexander. Internal Colonization. Russia’s Imperial Experience. Malden, MA, 2011.

Feinberg, Carla. «The Placebo Phenomenon». Harvard Magazine. January-February 2013.

Ferro, Marc. Nicholas II. The Last of the Tsars. Oxford, 1995.

Figes, Orlando. A People’s Tragedy. The Russian Revolution, 1891–1924. New York, 1996.

Fuhrmann, Joseph T. Rasputin: A Life. New York, 1990.

Fuhrmann, Joseph T. Rasputin: The Untold Story. Hoboken, N), 2013.

Fuller, William C., Jr. The Foe Within: Fantasies of Treason and the End of Imperial Russia. Ithica, NY, 2006.

Fülӧp-Miller, Rene. Rasputin: The Holy Devil. New York, 1928.

Gatrell, Peter. Russia’s First World War. A Social and Economic History. New York, 2005.

Geifman, Anna. Russia Under the Last Tsar: Opposition and Subversion, 1894–1917. Malden, MA, 1999.

Giroud, Vincent. Nicolas Nabokov: A Life in Freedom and Music. New York, 2015.

Goldberg, Harvey. The Life o f Jean Jaures. Madison, WI, 1962.

Guess, Harry, Linda Engel, Arthur Kleinman, John Kusek, eds. Science of the Placebo: Toward an Interdisciplinary Agenda. London, 2002.

Hall, Coryne. Little Mother of Russia. A Biography of the Empress Marie Feodorovna (1847–1928). New York, 2001.

Halliday, E. M. «Rasputin Reconsidered». Horizon 9, no. 4 (1967): 80–87.

Hanbury-Williams, John. The Emperor II as I Knew Him. London, 1922.

Hantsch, Hugo. Leopold Graf Berchtold, Grand-seigneur und Staatsmann. Graz, 1963.

Harcave, Sidney. Count Sergei Witte and the Twilight of Imperial Russia. A Biography. Armonk, NY, 2004.

Harmer, Michael. The Forgotten Hospital. Chichester, West Sussex, 1982.

Haurani, Farid 1. «Rasputin Used Hypnosis: Reply to “Russia’s Imperial Blood”». American Journal o f Hematology 80:4 (2005).

Haywood, A. J. Siberia. A Cultural History. New York, 2010.

Heresch, Elisabeth. Rasputin. Das Geheimnis seiner Macht. Munich, 1995.

Heretz, Leonid. Russia on the Eve of Modernity: Popular Religion and Traditional Culture Under the Last Tsars. Cambridge, 2008.

Hunt, Priscilla Hart, and Svitlana Kobets, eds. Holy Foolishness in Russia: New Perspectives. Bloomington, IN, 2001.

Idel, Moshe. Hasidism: Between Ecstasy and Magic. Albany, NY, 1995.

Ivanov, Sergey A. Holy Fools in Byzantium and Beyond. Translated by Simon Franklin. Oxford, 2006.

Jeffrey, Keith. The Secret History o f MI6. London, 2010.

Judas, Elizabeth. Rasputin: Neither Devil nor Saint. Los Angeles, 1942.

Kendrick, John. «Rasputin Didn’t Hypnotize Alexei». American Journal of Hematology 80:4 (2005).

Kendrick, John. «Russia’s Imperial Blood: Was Rasputin Not the Healer of Legend?» American Journal o f Hematology 77:1 (2004).

Kilcoyne, Martin. «The Political Influence of Rasputin». Ph.D. dissertation. University of Washington, 1961.

King, Greg. The Court of the Last Tsar. Pomp, Power, and Pagaentry in the Reign of Nicholas II. Hoboken, NJ, 2006.

King, Greg. The Man Who Killed Rasputin: Prince Youssoupov and the Murder that Helped Bring Down the Russian Empire. Secaucus, NJ, 1995.

Kizenko, Nadieszda. A Prodigal Saint: Father John o f Kronstadt and the Russian People. University Park, PA, 2000.

Kraft, Barbara S. The Peace Ship: Henry Ford’s Pacifist Adventure in the First World War. New York, 1978.

Kulikowskii, Mark. «Rethinking the Origins of the Rasputin Legend». Modernization and Revolution. Dilemmas of Progress in Late Imperial Russia by Edward H. Judge and James Y. Simms, Jr. New York, 1992.

Kulikov, Sergei. «Rasputin and the Fall of the Romanovs». Ph.D. dissertation. SUNY Binghamton, 1982.

Lachapelle, Sofie. Investigating the Supernatural: From Spiritism and Occultism to Psychical Resarch and Metaphysics in France. 1853–1931. Baltimore, 2011.

Le Queux, W. Le Ministre du Mai: memoires de Feodor Rajevski, secretaire prive de Raspoutine. Paris, 1921.

Le Queux, W. Rasputin the Rascal Monk: Disclosing the Secret Scandal of the Betrayal of Russia by the Mock-Monk «Grichka» and the Consequent Ruin of the Romanoffs, with Official Documents Revealed and Recorded. London, 1917.

Levin, Edmund. A Child of Christian Blood. Murder and Conspiracy in Tsarist Russia: The Beilis Blood Libel. New York, 2014.

Liepman, Heinz. Rasputin: A New Judgment. Translated by Edward Fitzgerald. London, 1959.

Lieven, Dominic. Nicholas II: Emperor of All the Russias. London, 1993.

Lincoln, W. Bruce. The Conquest of a Continent. Siberia and the Russians. New York, 1994.

Lincoln, W. Bruce. Passage Through Armageddon. The Russians in War and Revolution. New York, 1994.

Lohr, Eric. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign against Enemy Aliens during World War I. Cambridge, MA, 2003.

Lyandres, Semion. «Progressive Bloc Politics on the Eve of the Revolution: Revisiting P. N. Miliukov’s “Stupidity or Treason” Speech of November 1. 1916». Russian History/Histoire Russe. 31, No. 4 (Winter 2004).

McKee, W. Arthur. «Sobering up the Soul of the People: The Politics of Popular Temperance in Late Imperial Russia». The Russian Review. Vol. 58, No. 2 (April 1999).

McMeekin, Sean. The Russian Origins o f the First World War. Cambridge, MA, 2011.

McReynolds, Louise. The News Under Russia’s Old Regime. The Development of a Мass-Circulation Press. Princeton, 1991.

Mager, Hugo. Elizabeth: Grand Duchess o f Russia. New York, 1999.

Marchant, Jo. Cure: A Journey into the Science o f Mind Over Body. London, 2016.

Marsden, Victor. Rasputin and Russia The Tragedy of a Throne. London, 1920.

Massie, Robert K. Nicholas and Alexandra. New York, 1967.

Massie, Robert K. The Romanovs. The Final Chapter. New York, 1995.

Mille, Pierre. «Esquisses d’apres Nature. Philippe de Lyon». Le Temps (23 November 1904).

Minney, R. J. Rasputin. London, 1972.

Montefiore, Simon Sebag. Jerusalem: The Biography. 2011.

Montefiore, Simon Sebag. Young Stalin. New York, 2007.

Moorehead, Alan. The Russian Revolution. New York, 1958.

Moynahan, Brian. Rasputin: The Saint Who Sinned. London, 1998.

Myles, Douglas. Rasputin: Satyr, Saint, or Satan. New York, 1990.

Napley, Sir David. Rasputin in Hollywood. London, 1989.

Nelipa, Margarita. The Murder of Grigorii Rasputin, a Conspiracy that Brought Down the Russian Empire. Pickering, Ontario, 2010.

Niemi, Maj-Britt. «Placebo Effect: A Cure in the Mind». Scientific American. February-March 2009.

Oakley, Jane. Rasputin: Rascal Master. New York, 1989.

Ofri, Danielle, M.D. «A Powerful Tool in the Doctor’s Toolkit». New York Times, 15 August 2013. Accessed at: http://well.blogs.nytimes.com/2013/08/15/a-powerful-tool-in-the-doctors-toolkit/?_r=0 on 4 January

Omessa, Charles. Rasputin and the Russian Court. Translated by Frances Keyzer. London, 1918.

Paert, Irina. Spiritual Elders: Charisma and Tradition in Russian Orthodoxy. DeKalb, IL, 2010.

Pares, Sir Bernard. The Fall of the Russian Monarchy. New York, 1939.

Pares, Sir Bernard. «Rasputin and the Empress: Authors of the Russian Collapse». Foreign Affairs 6 (1927).

Paxman, Jeremy. «The Strange Death of Lord Kitchener». FT Magazine, 7 November 2014.

Pipes, Richard. The Russian Revolution. New York, 1990.

Poliakoff, Vladimir. The Empress Marie of Russia and Her Times. London, 1926.

Pomeranz, William. «The Provisional Government and the Law-Based State». Unpublished ms. Forthcoming in Russia’s Great War and Revolution.

Powell, Anne. Women in the War Zone: Hospital Service in the First World War. Stroud, 2009.

Radzinsky, Edvard. The Rasputin File. New York, 2000.

Radziwill, Catherine, Princess. Rasputin and the Russian Revolution. New York, 1918.

Ragsdale, Hugh, ed. Paul I: A Reassessment of His Life and Reign. Pittsburgh, 1979.

Rappaport, Helen. Four Sisters. The Lost Lives o f the Russian Granduchesses. London, 2014.

Rogger, Hans. Russia in the Age of Modernization and Revolution, 1881–1917. New York, 1983.

Rosenthal, Bernice Glatzer, ed. The Occult in Russian and Soviet Culture. Ithaca, NY. 1997.

Rouillier, Alain. Raspoutine est innocent. Nice, 1998.

RyIkova, Galina. The Archeology o f Anxiety: The Russian Silver Age and Its Legacy. Pittsburgh, 2007.

Sava, George. Rasputin Speaks. London, 1941.

Schewabel, Joseph. «Un precurseur de Raspoutine. La mage Philippe». Mercure de France (6 June 1918).

Service, Robert. Spies and Commissars. Bolshevik Russia and the West. London, 2011.

Shevzov, Vera. Russian Orthodoxy on the Eve of Revolution. New York, 2004.

Smith, Michael. Six: The Complete History of the Secret Intelligence Service. London, 2007.

Spiridovich. Alexander. Raspoutine, 1863–1916, d’apres les documents russes et les archives privies de I’auteur. Paris, 1935.

Stein, Frank N. Rasputin: Teufel im Monchsgewand? Munich, 1997.

Stein, Rob. «Researchers Look at Prayer and Healing». Washington Post, 24 March 2006. Section A, p. 1.

Steinberg, Mark D. «Russia’s fin de siecle, 1900–1914». The Cambridge History of Russia. Volume III: The Twentieth Century. Edited by Ronald Grigor Suny. Cambridge, 2006.

Steinberg, Mark D., and Heather J. Coleman, eds. Sacred Stories: Religion and Spirituality in Modem Russia. Bloomington, IN, 2007.

Steinberg, Mark D., and Vladimir M. Khrustalev, eds. The Fall of the Romanovs. Political Dreams and Personal Struggles in a Time of Revolution. New Haven, 1995.

Thompson, Donald. Blood Stained Russia. New York, 1918.

Tisdall, E. E. P. Dowager Empress. London, 1957.

Trotsky, Leon. History of the Russian Revolution. New York, 1932.

Van der Kiste, John, and Coryne Hall. Once a Grand Duchess: Xenia, Sister of Nicholas II. London, 2002.

Vance, Wilson. Rene Fülӧp-Miller’s Search for Reality. London, n. d.

Vinogradoff, Igor. «The Emperor Nicholas II, Stolypin, and Rasputin: A Letter of 16 October 1906». Oxford Slavonic Papers. Vol. 12 (1965).

Vogel-Jorgensen, T. Rasputin: Prophet, Libertine, Plotter. New Hyde Park, NY, 1971.

von Reenen, P. «Alexandra Feodorovna’s Intervention in Russian Domestic Politics during the First World War». Slovo 10, nos. 1–2 (1998): 71–82.

Vorres, Ian. The Last Grand Duchess: Her Imperial Highness Grand Duchess Olga Alexandrovna. New York, 1965.

Warth, Robert. «Before Rasputin: Piety and the Occult at the Court of Nicholas II». The Historian 47, no. 3 (1985).

Warth, Robert. Nicholas II: The Life and Reigri of Russia’s Last Monarch. Westport, CT, 1997.

Warwick, Christopher. Ella: Princess, Saint and Martyr. Hoboken, NJ, 2006.

Wcislo, Francis W. Tales of Imperial Russia: The Life and Times of Sergei Witte, 1849–1915. New York, 2011.

Wilcox, E. H. Russia’s Ruin. London, 1919.

Wilson, Colin. Rasputin and the Fall of the Romanovs. New York, 1964.

Wolfe, В. D. «The Reign of Alexandra and Rasputin». In idem, ed. Revolution and Reality: Essays on the Origin and Fate o f the Soviet System. Chapel Hill, NC, 1981.

Wood, Alan, ed. The History of Siberia. From Russian Conquest to Revolution. New York, 1991.

Zerman, Z. A. B., ed. Germany and the Revolution in Russia. Oxford, 1958.

Zetterberg, Seppo. Die Liga der Fremdvolker Russlattds, 1916–1918: ein Beitrag zu Deutschlands antirussischem Propagandakrieg unter den Fremdvolkem Russlands im ersten Weltkrieg. Helsinki, 1978.

Zuckerman, Fredric S. The Tsarist Secret Police Abroad: Policing Europe in a Modernizing World. New York, 2003.

Zuckerman, Fredric S. The Tsarist Secret Police in Russian Society, 1880–1917. London, 1996.

Аврех, А. Я. «Масоны и революция». Москва, 1990.

Алмазов, Борис. «Распутин и Россия. (Историческая справка.)» Прага, 1922.

Амальрик, А. «Распутин. Документальная повесть». Москва, 1992.

Аронсон, Г. «Россия накануне революции». Нью-Йорк, 1962.

Архипенко, В. «Заговор Илиодора». «Наука и религия», 9 (1969).

Барятинский, В. В. «Ошибка истории». «Иллюстрированная Россия», 16 (362) (16 апреля 1932).

Батюшин, Н. С. «Тайная военная разведка и борьба с ней». Под ред. И. И. Васильева и А. А. Ждановича. Москва, 2002.

Батюшин, Н. С. «У истоков русской контрразведки: Сборник документов и материалов». Москва, 2007.

Берберова, Нина. «Курсив мой: автобиография». Москва, 1999.

Берберова, Нина. «Люди и ложи. Русские масоны ХХ столетия». Нью-Йорк, 1986.

Бердяев, Н. «Судьба России». Москва, 1990.

Беттс, Ричард. «Пшеница и плевелы: беспристрастно о Г. Е. Распутине». Москва, 1997.

Беттс, Ричард, В. Марченко. «Духовник царской семьи. Святитель Феофан Полтавский (1873–1940)», второе издание. Москва, 1996.

Бецкий, К. и П. Павлов. «Русский Рокамболь (приключения И. Ф. Манасевича-Мануйлова)». Ленинград, 1925.

Блок, А. «Последние дни императорской власти». Москва, 2005.

Борисов, Д. «Властители и чудотворцы. (Илиодор, Гермоген и Распутин)». Саратов, 1926.

Бостунич, Г. «Масонство и русская революция: правда мистическая и правда реальная». Москва, 1993.

Бостунич, Г. «Отчего Распутин должен был появиться. (Обоснования психологической неизбежности)». Петроград, 1917.

Ботсяновский, Б. Ф. «Карикатура и цензура в начале ХХ в.» «Былое», 4 (1925).

Боханов, А. Н. «Деловая элита России, 1914 г.» Москва, 1994.

Боханов, А. Н. «Правда о Григории Распутине. Осторожно: фальсификация». Москва, 2011.

Боханов, А. Н. «Распутин: Анатомия мифа». Москва, 2000.

Боханов, А. Н. «Распутин: Быль и небыль». Москва, 2006.

Буксгевден, С. К. «Венценосная мученица. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, императрицы всероссийской». Москва, 2006.

Бухарина, Ольга. «Так писал Распутин». «Дилетант», 10 (22) (октябрь 2013).

Вада, Х. «Распутин, царь и царица: Читая роман Валентина Пикуля». В книге «Россия как проблема всемирной истории: Избранные труды». Москва, 1999.

Варламов, А. Н. «Григорий Распутин-Новый». Москва, 2008.

Варнава (Беляев), епископ. «Тернистым путем к Нему. Жизнеописание старца Гавриила Седмиезерской пустыни. (ум.1915)». Москва, 1996.

Василевский, И. М. «Николай II». Петроград, 1923.

Вишневский, В. Е. «Художественные фильмы дореволюционной России». Москва, 1945.

Возчиков, В. А, Ю. А. Козлов и К. Г. Колтаков. «Костер для “святого черта”». Бийск, 1998.

«Государственная Дума Российской империи». Том1: 1906–1917. Москва, 2006.

Герасимов, А. В. «На лезвии с террористами». Париж, 1985.

Гессен, В. Ю. «Игнатий Порфирьевич Манус – промышленник, банковский и биржевой деятель». Доступно в Интернете 22 сентября 2015: http://www.hist.msu.ru/Banks/sources/gessen/gessen.htm.

Гинзбург, С. С. «Кинематография дореволюционной России». Москва, 2007.

Гирчич, Г. «Только правда». «Вечернее время» (Париж), 119 (30 августа – 12 сентября, 1924).

Гращенкова, И. Н. «Кино Серебряного века». Москва, 2005.

Гроян, Т. «Мученик за Христа и за царя. Человек Божий Григорий, молитвенник за Святую Русь и ея пресветлого отрока». Москва, 2001.

Гусев, Б. «Петр Бадмаев. (Крестник императора. Целитель. Дипломат.)» Москва, 2000.

Гусев, Б., и Т. И. Грекова. «Доктор Бадмаев: Тибетская медицина, царский двор, советская власть». Москва, 1995.

«Дело об убийстве Распутина». «Иллюстрированная Россия», 28 (374) (9 июля 1932).

Данилов, Ю. Н. «На пути к крушению: очерки из последнего периода русской монархии». Москва, 1992.

Дионисий (Алферов), иеромонах. «Распутин и православная аскетика». Доступно в Интернете: http://catacomb.org.ua/modules.php?name=Pages&go=print_page&pid=270

Дудаков, С. «Этюды любви и ненависти». Москва, 2003.

Евреинов, Н. Н. «Тайна Распутина». Ленинград, 1924.

Евсин, И. В. сост. «Оклеветанный старец: Исторические свидетельства о Г. Е. Распутине». Рязань, 2001.

Заславский, Д. «Последний временщик Протопопов». Ленинград.

Звонарев, К. К. «Германская агентурная разведка до и во время войны. 1914–1918 гг.». Киев, 2005.

Измозик, В. С. сост. «Жандармы России: политический сыск в России, XV–XX век». Санкт-Петербург, 2002.

Иоффе, Г. З. «Распутиниада»: Большая политическая игра». «Отечественная история», 3 (1998).

Искендеров, А. А. «Закат империи». Москва, 2001.

Казаринов, М. Г. «Распутинский счет». «Иллюстрированная Россия», 22 (368) (28 мая 1932); 24 (370) (11 июня 1932).

Князев, С. «Распутины из села Покровского и их корни в Коми крае». «Генеалогический вестник» 5 (2001). Доступно в Интернете: http://www.vgd.ru/VESTNIK/5vest3.htm#

Князькин, Игорь. «Большая книга о Распутине». Санкт-Петербург, 2007.

Козлов, Н. «Друг царей». Москва, 1994.

Козлов, Н. «Убийство Распутина». Москва, 1990.

Козлов, Н., Криворотов, В. «Придворный ювелир. (Страшное иго. Распутиниада и ее секретарь)». Мадрид, 1975.

Козырев, Ф. Н. «Распутин, которого мы потеряли». Санкт-Петербург, 2000.

Колоницкий, Б. И. «Евреи и антисемитизм в делах по оскорблению членов Российского императорского дома (1914–1916)». / Сборник статей «Мировой кризис 1914–1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства». Москва, 2005.

Колоницкий, Б. И. «К изучению механизмов десакрализации монархии (слухи и “политическая порнография” в годы Первой мировой войны)». «Историк и революция: сборник статей к 70-летию со дня рождения О. Н. Знаменского». Под ред. О. Н. Знаменского и др. (1999).

Колоницкий, Б. И. «Символы власти и борьба за власть. К изучению политической культуры российской революции 1917 года». Санкт-Петербург, 2001.

Колоницкий, Б. И. «Трагическая эротика: образы императорской семьи в годы Первой мировой войны». Москва, 2010.

Кошко, А. «Очерки уголовного мира царской России». Том 2. Париж, 1929.

Коцюбинский, А. П. и Коцюбинский, Д. А. «Распутин: тайный и явный». Санкт-Петербург – Москва, 2003.

Кривошеин, К. А. «А. В. Кривошеин (1857–1921 г.). Его значение в истории России начала ХХ века». Париж, 1973.

Кулегин, А. М. «Кто убил Распутина? Версии и факты о покушениях на «святого черта». (Серия «Легенды политической истории»). Санкт-Петербург, 2011.

Кулегин, А. М. «Загробные приключения «святого черта». Санкт-Петербург.

Куликов, Сергей. «Чисто политическое убийство». «Родина», 3 (2007).

Курлов, П. Г. «Гибель императорской России». Москва, 1992.

Левин, К. Н. «Последний русский царь Николай II». Харьков, 1919.

Лескин, Димитрий. «Спор об имени Божием. Философия имени в России в контексте афонских событий 1910-х гг.». Санкт-Петербург, 2004.

Ливчак, Б. «Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства глазами А. А. Блока». «Вопросы истории», 2 (1977).

Локс, К. «Повесть об одном десятилетии (1907–1917)». «Минувшее: исторический альманах», 15 (1993).

Лопухин, В. Б. «Люди и политика (конец XIX – начало ХХ в.)». «Вопросы истории», 10 (1966).

Лунин, С. «Распутин». Ленинград, 1927.

Маевский, В. И. «На грани двух веков». Мадрид, 1963.

Марков, С. «Покинутая царская семья». Вена, 1928/Москва, 2002.

Мельгунов, С. П. «Как мы приобретали записки Илиодора». «На чужой стороне», 2 (1923).

Мельгунов, С. П. «Легенда о сепаратном мире». Париж, 1957.

Мельгунов, С. П. «На путях к дворцовому перевороту. (Заговоры перед революцией 1917 года.)» Париж, 1931; Москва, 2003.

Миронова, Т. Л. «Из-под лжи. Государь Николай II и Григорий Распутин». Краснодар, 2004.

Мраморнов, А. И. «Дело» саратовского епископа Гермогена 1912 г. и синодальная система управления Русской церковью в начале ХХ в.». «Клио», № 3/34 (2006).

Мраморнов, А. И. «Церковная и общественно-политическая деятельность епископа Гермогена (Долганова, 1858–1918)». Саратов, 2006.

Мстиславский, С. «Гибель царизма. Накануне 1917 года». Ленинград, 1927.

Назанский, В. «Крушение великой России и дома Романовых». Париж, 1930.

Николаевский, Б. И. «Русские масоны и революция». Москва, 1990.

Николюкин, А. Н. «Розанов». Москва, 2001.

«Охота за масонами, или Похождения асессора Алексеева». «Былое», 4 (1917).

Оболенский, Д. «Император Николай II и его царствование». Ницца, 1928.

Ольденбург, С. С. «Царствование императора Николая II». Санкт-Петербург, 1991.

Ончуков, Н. Е. «П. А. Городцов (Западносибирский этнограф)». «Сибирская живая старина», 7 (1928).

Павлов, Н. «Его величество Государь Николай II». Париж, 1927.

Перегудова, З. И. «Политический сыск в России, 1880–1917», 2 тома. Москва, 2000.

Переверзев, П. Н. «Убийство Распутина». «Иллюстрированная Россия» 21 (367) (21 мая 1932).

Платонов, О. А. «Распутин и “дети дьявола”». Москва, 2005.

Платонов, О. А. «Терновый венец России. Николай II в секретной переписке». Москва, 1996.

Платонов, О. А. «Терновый венец России. Пролог цареубийства. Жизнь и смерть Григория Распутина». Москва, 2001.

Платонов, О. А. «Жизнь за царя: Правда о Григории Распутине». Санкт-Петербург, 1996.

«Россия эпохи государя императора Николая II». «Дворянское собрание», 2 (1995).

«Россия в святой земле. Документы и материалы», 2 тома. «Дворянское собрание», 2 (1995).

Раскин, Д. И. «Дневник «Святого черта». «Родина», 10 (1993).

Рассулин, Юрий, ред. и сост. «Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна Танеева (Вырубова) – монахиня Мария». Санкт-Петербург, 2005.

Савченко, В. А. «Авантюристы гражданской войны: историческое расследование». Москва, 2000.

Свит, Энтони (Anthony Swift). «Культурное строительство или культурная разруха? (Некоторые аспекты театральной жизни Петрограда и Москвы в 1917 г.». В книге «Анатомия революции. 1917 год в России: массы, партии, власть». Под ред. В. Ю. Черняева. Санкт-Петербург, 1994.

Семенников, В. П. «Политика Романовых накануне революции». Москва – Ленинград, 1926.

Семенников, В. П. «Романовы и германские влияния, 1914–1917 гг.». Ленинград, 1929.

Серков, А. И. «История русского масонства ХХ века». Том 1. Санкт-Петербург, 2009.

Серков, А. И. «Русское масонство. 1731–2000. Энциклопедический словарь». Москва, 2001.

Смирнов, В. И. и М. Ю. Смирнова. «Неизвестное о Распутине. P.S.». Тюмень, 2010.

Смыслов, И. В. «Знамение погибшего царства». Москва, 2002.

Соловьев, В. «Зять Распутина у епископа Гермогена в Тобольске». «Наши вести», 10–11 (1988).

Соловьев, М. Е. «Как и кем был убит Распутин?». «Вопросы истории», 3 (1965).

Спиридович, А. Е. «Начало Распутина». «Иллюстрированная Россия», 15 (361) (9 апреля 1932).

Спиридович, А. Е. «Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг.». Нью-Йорк, 1960.

Старцев, В. И. «Русское политическое масонство начала ХХ в.». Санкт-Петербург, 1996.

Старцев, В. И. «Тайны русских масонов». 3-е издание. Санкт-Петербург, 2004.

Стогов, Д. И. «Салон князя М. М. Андроникова и система власти Российской империи». «Клио», № 3/34 (2006).

Табачник, Д. В. и В. Н. Воронин. «Крестный путь Петра Столыпина». Харьков, 2011.

Тальберг, Н. Д. «Николай II: Очерки истории императорской России». Москва, 2001.

Телицын, В. И. «Григорий Распутин, жизнь и смерть “святого грешника”». Санкт-Петербург, 2006.

Терещук, А. «Григорий Распутин: последний “старец» империи”». Санкт-Петербург, 2006.

Туманский А. «Злободневные пьесы». «Театр и искусство», 20 (1917).

«Убийство Распутина». «Былое», 1, 23 (июль 1917).

Файтельберг-Бланк, Виктор, и Виктор Савченко. «Одесса в эпоху войн и революций. 1914–1920». Одесса, 2008.

Фалеев, В. и В. Райков. «Григорий Распутин без грима и дорисовок». 2007.

Фалеев, В. «За что убили Григория? (Новые материалы к биографии Г. Е. Распутина)». «Дорогами тысячелетий», 4 (1991).

Фирсов, С. Л. «Православная Церковь и государство в последнее десятилетие существования самодержавия в России». Санкт-Петербург, 1996.

Фирсов, С. Л. «Русская Церковь накануне перемен. (Конец 1890-х – 1918 г.)». Москва, 2002.

Фомин, С. В. «А кругом широкая Россия…». Москва, 2008.

Фомин, С. В. «Боже! Храни своих». Москва, 2009.

Фомин, С. В. «Дорогой наш отец: Г. Е. Распутин-Новый глазами его дочери и духовных чад». Москва, 2012.

Фомин, С. В. «Ложь велика, но правда больше…». Москва, 2010.

Фомин, С. В. «Наказание правдой». Москва, 2007.

Фомин, С. В. «Последний царский святой». Санкт-Петербург, 2003.

Фомин, С. В. «Скорбный ангел. Царица-мученица Александра Новая в письмах, дневниках и воспоминаниях». Санкт-Петербург, 2006.

Фомин, С. В. «Страсть как больно, а выживу…». Москва, 2011.

Фомин, С. В. «Судья же мне Господь!». Москва, 2010.

«Царская охранка о политическом положении в стране в конце 1916 г.». «Исторический архив», 1 (1960).

Черепахов, М. С. и Е. М. Фингерит, сост. «Русская периодическая печать (1895 – октябрь 1917). Москва, 1957.

Чернышев, А. В. «О возрасте Григория Распутина и других биографических деталях». «Отечественный архив», 1 (1992).

Чернышев, А. В. «Распутинская тема на страницах изданий наших дней (1988–2005)». Тюмень, 1996.

Чернышев, А. В. «Религия и церковь в Тюменском крае. Опыт библиографии», часть 2. Тюмень, 2004.

Чернышев, А. В. «Выбор пути. (Штрихи к религиозно-философскому портрету Г. Е. Распутина)». В журнале «Религия и церковь в Сибири. Сборник научных статей и документальных материалов», 11. Тюмень, 1998.

Шаргунов, А. «Г. Распутин: опасность разделения в Церкви». «Радонеж», 1 (130) (Москва, 2003).

Шеманский, А. и С. Гейченко. «Последние Романовы в Петергофе. Путеводитель по нижней даче». Москва – Ленинград, 1931.

Шишкин, Олег. «Распутин: история преступления». Москва, 2004.

Ш.[пицберг], И. «Дело епископа Палладия». «Революция и церковь», 3–5 (1919).

Эткинд, А. М. «Хлыст: Секты, литература и революция». Москва, 1998.

«Юркин кондуит. Тюменские фамилии в письменных источниках». Сост. Юрий Зотин, в пяти книгах. Тюмень, 2009.

Якоби, И. Р. «Император Николай II и революция». Санкт-Петербург, 2005.

Фильмы/видео

Rayner, Gordon, and Muriel Harding-Newman in «Time Watch: Rasputin: Marked for Murder», aired on BBC2,1 October 2004.

Радио

«Русский князь-фашист Николай Жевахов». Радио Свобода, 28 ноября 2009. Доступно в Интернете на 3 апреля 2015: http://www.svoboda.org/content/transcript/1890856.html.

Примечания

Вступление: Святой черт?

1. Преимущественно Олег Платонов, Сергей Фомин, Александр Боханов, Татьяна Горян. Их книги перечислены в библиографии.

2. VR, 443, 775–776, 768–786; Терещук, «Григорий Распутин», 488–498; PZ, 231–233.

3. Блок, «Собрание» (издание 1962), 6:10.

4. Тихомиров, «Дневник», 211.

1. Происхождение

1. Haywood, Siberia, xii-xv, 74; Lincoln, Conquest, xxi, 55.

2. Wood, History, 4–8, 11; Lincoln, Conquest, 55, 58, 81–89, 163–167.

3. Lincoln, Conquest, 257–262.

4. PZ, 11; FR, 4: Haywood, Siberia, 52–55; FStr, 52, 60.

5. О генеалогии Распутина: FR, 4–5; Чернышев, «О возрасте», 112; Смирнов, «Неизвестное», 9—15.

6. VV, 16 декабря 1911. На сайте: www.starosti.ru; RR, 26.

7. Князев, «Распутины».

8. «Южная заря», 30 мая 1910, p. 2. О рождении Ефима: ГАТО, 1—205.1.1,138;

FR, 6.

9. FR, 6–7; HL/Sokolov, том VII: показания М. Соловьевой (Распутиной), без даты,

10. ГАТО, 1—177.1.109, 2ob‑3; VR, 9; FR, 7; Амальрик, «Распутин», 18. О Матвее Распутине: ГАТО, 1—205.1.1,138; 1—205.1.2, 121; 1—205.1.3, 9.

11. FR, 8—10; Чернышев, «О возрасте», 113; VR, 9—10; в записях о рождении в ГАТО (1—205.1.1–3) ни о каком Дмитрии не упоминается.

12. 20 июня 1910 г. На сайте: www.starosti.ru.

13. ГАРФ, 1467.1.479,1–7.

14. FR, 7, 9.66

15. «Петроградский листок», 21 декабря 1916, с. 66. И также «Киевлянин», 24 декабря 1916, с. 75; PK, 7 июля 1914, p. 1.

16. ГАРФ, 1467.1.479,1–7.

17. VR, 11–12; HIA, Nikolaevsky Papers, Series No. 74, 129—1; Смирнов, «Неизвестное», 36.

18. “Min Bekantskap med Rasputin,” In: Riksarkivet, Wilhelm Sarwe Papers, Svenska Missionsforbundet, Om Rasputin (Svenska Publikationer); YLS, 205.

19. Смирнов, «Неизвестное», 51–52.

20. ГАТО, 1—239.1.90, 200—200ob.

21. ГБУТО/ГАГТ, 1—331.19.809,118—21.

22. Дата ее рождения (ранее неизвестная) установлена по документам ГБУТО/ГАГТ, 1—154.24.58, 8–9, 19ob.

23. Даты свадьбы разнятся, но, судя по документам из Тобольского архива, это произошло 22 февраля 1887 года. ГБУТО/ГАГТ, 1—733.1.49, 8–9.

24. FR, 12–14; Чернышев, «О возрасте», 113; ГАТО, 1—255.1.3,192; 1—255.1.88,48; ГБУТО/ГАГТ, 1—733.1.49, 10–11,12—13.

25. PZ, 13; ГАТО, 1—205.1.1,15,138—39; 1—205.1.2,121.

2. Странник

1. Этот чрезвычайно редкий источник воспроизведен в PZ, 235–247. Об истории см. FB, 522; «Южная заря», 2 июня 1910, с. 2.

2. VR, 12–13; FR, 14.

3. PK, 7 июля 1914, с. 1.

4. PZ, 241.

5. FR, 20; VR, 14.

6. «Южная заря», 30 мая 1910, с. 2–3; VR, 14.

7. ГБУТО/ГАГТ, 156.18.565, 7; FB, 585–586.

8. FB, 582.

9. VR, 12–13.

10. FR, 15, 21; Ware, Orthodox Church, 73–74; PZ, 13–14.

11. Liberman, On the Heights, 53.

12. Васильев, «Охранка», 111.

13. PZ, 242–244.

14. VR, 23–24.

15. «Братья», 24–27.

16. Ware, Orthodox Church, 48, 93–95, 130–135; Crummey, Formation, 120–121.

17. FR, 16–18; VR, 22–26.

18. VR, 19–20; Буранов, «Странник», 55; «Южная заря», 2 июня 1910, с. 2; RRR, 18–22.

19. VR, 20; FB, 590; Ware, Orthodox Church, 47; FStr, 33–34; Буранов, «Странник», 55.

20. RRR, 8—13.

21. FB, 582; Рассулин, «Верная Богу», 321; PZ, 14.

22. RRR, 18–22; Буранов, «Странник», 56.

23. FB, 471, 590–593; FR, 18–19; FStr, 33–34; VR, 20–22. О Николае Распутине: ГАТО, 1—205.1.1, 138—39; 1—205.1.2,120—21. В некоторых источниках Агапова ошибочно называют Арсеновым или Ароновым.

24. RRR, 17; FB, 471, 592. О слухах про женщин: ГБУТО/ГАГТ, 156.18.565,11.

3. Николай и Александра

1. Rappaport, Four Sisters, 9—17; Massie, Nicholas, 27–34.

2. Massie, Nicholas, 42–43; Alexander, Once, 168–169.

3. FR, 156; ориг.: Naryshkin-Kurakin, Under Three Tsars, 203–204; О царе: Вырубова «Страницы», 27.

4. Месье Филипп

1. FA, 634; WC, 13nl; RR, 50–51: King, Court, 90–91; Витте, «Воспоминания», 91.

2. Carlson, No Religion, 20; HIA, Nikolaevsky Papers, Series No. 74, 129—6; FA, 682–684; Шишкин, «Распутин», 270–271.

3. Schewabel, «Un prccurseur», 639–643; FA, 575–577.

4. FR, 36; Schewabel, «Un prccurseur», 638: FA, 617–624. Изучение документов университета Цинциннати показало, что диплом на подобную диссертацию никогда не выдавался (Фомин).

5. Schewabel, «Un prccurseur», 639–643; HIA, Nikolaevsky Papers, Series No. 74.129—6; Mille, «Esquisses».

6. HIA, Nikolaevsky Papers, Series No. 74,129—6; Mille, «Esquisses»; FA, 565–566.

7. FA 577–578, 631–633; Rappaport, Four Sisters, 61–64.

8. Шеманский, «Последние Романовы», 85: Вырубова, «Неизвестные фрагменты», 66.

9. Николай II, «Дневники», 1:588: 1:605–609, 887; LP, 206; Шеманский, «Последние Романовы», 85.

10. FA, 702.

11. Николай II, «Дневники», 1:617, 886; FA, 701, 704.

12. HIA, Nikolaevsky Papers, Series No. 74, 129—6; Шеманский, «Последние Романовы», 85; FA, 709; VR, 54; Rappaport, Four Sisters, 65.

13. Николай II, «Дневники», 1:628–629, 633, 642, 654; FA, 709, 724; Rappaport, Four Sisters. 65.

14. HIA, Nikolaevsky Papers, Series No. 74,129—6; FA, 548–551, 565; Киреев, «Дневник» 241; Bricaud, «Un mage», 437–438.

15. FA 708–709, 548–559, 565; LP, 208—09; Шеманский, «Последние Романовы», 84.

16. LP 216–219; Шеманский, «Последние Романовы», 86. И FA, 546–547.

17. Николай II, «Дневники», 1:677; FA, 702, 711–715; Шеманский, «Последние Романовы». Историк Хелен Раппапорт пишет, что у Александры мог случиться пузырный занос, при котором оплодотворенная яйцеклетка перестает развиваться и исторгается организмом. Это и произошло с императрицей в августе. Rappaport, Four Sisters, 66.

18. Николай II, «Дневники», 1:677–678; LP, 217–219; FA, 717–719.

19. FA, 549–552.

20. LP, 220.

21. Елизавета Федоровна, «Письма», 469; FA, 549–552, 565.

22. LP, 221.

23. Гуль, «Я унес», 2:206; FA, 545–546.

24. FA, 553–557; 705. 722; Вырубова, «Неизвестный фрагмент», 66; WC, 149.

25. Шеманский, «Последние Романовы», 87.

26. FA, 734–735; VR, 55.

27. LP, 219.

28. FA, 553–554.

29. LP, 297.

30. «За кулисами», v; RR, 57–58. В полицейском деле 1912 года его имя значится как Дмитрий Андреевич Знобишин, в других источниках – Ознобишин. ГАРФ, 111.1.2974, 295; Мельгунов, «Последний самодержец», 10–11; PK, 5 июля 1914, с. 2.

5. Алексей

1. LP, 228—30; Rappaport, Four Sisters, 68–70; Ware, Orthodox, 130–133; Naryshkin, Under Three Tsars, 175; Dixon, «Superstition».

2. LP, 239–243; Боханов, «Романовы», 210; Massie, Nicholas, 112.

3. Massie, Nicholas, 150–151.

4. LP, 248.

5. IMM, 178; Hanbury-Williams, Emperor, 140; Владыкин, «Тайна», 8.

6. Pares, Fall, 16. См. также, Nicholas, 200.

6. Горящий факел

1. Гумилев, «Избранное», 98–99.

2. Дата визита Распутина была известна лишь приблизительно, но теперь ее можно установить более точно. См. VR, 30; FB, 20.

3. VR, 30; «Южная заря», 30 мая 1910, с. 2–3; «Киевлянин», 24 декабря 1916, с. 75.

4. FB, 8, 14, 25.

5. PZ 242.

6. FR, 23–26; «Современное слово», 20 декабря 1916, с. 2; «Речь», 26 мая 1910, № 142.

7. VR, 28.

8. PZ, 246–247. Сергий стал первым патриархом всея Руси при Сталине в 1942 году.

9. VR, 27; FB, 19.

10. Различные даты его прибытия были указаны в период с 1902 по 1905 год. Эта датировка как наиболее точная взята из показаний архимандрита Феофана Комиссии. См. RR, 47–48; VR, 31–33.

11. Вениамин, «На рубеже», 134–137. См. также: Шавельский, «Воспоминания», 1:55.

12. Жевахов, «Воспоминания», 1:203–204, 239–240; VR, 41–42.

13. GRS, 4:9. См. также FB, 24–25; Беттс, «Духовник», 39.

14. IMM, 87–88.

15. Жевахов, «Воспоминания», 1:203–204, 239–240: RR, 49.

16. VR, 33–34.

17. SMI., Spiridovich Papers, No. 359, Box 14, Folder 2, pp. 1–5.

18. PZ, 22; RR, 46: RRR, 26–36.

19. RRR, 17, 41–43.

20. FB, 216.

21. RRR, 49.

22. VR, 45, 48.

23. Витте, «Воспоминания», 492; Витте, «Из архива», том. 1, кн. 2, 841; Шишкин, «Распутин», 60–67; FB, 213–258 (с. 218–223 цитата); Владыкин, «Тайна», 3. См. также Василевский, «Николай II», 73–74; Ковалевский, «Гришка Распутин», 19–30; ОР/РНБ, 585.5696, 28ob.

24. Евлогий, «Путь», 201; FB, 241–242; ОР/РНБ, 1000.3.439, 8.

25. ГАРФ, 1467.1.479,7—13.

26. Гиппиус, «Воспоминания», 371–372.

27. «Новая воскресная вечерняя газета», 18 марта 1912, с. 3.

7. Безумный монах

1. VR, 247.

2. Dixon, «Mad Monk», 382, 389.

3. Илиодор, «Когда же конец?» 3, 10–15.

4. Dixon, «Mad Monk», 384–385.

5. IMM, особо 3, 6–7, 13, 15, 21.

8. К трону

1. KVD, 7; Николай II, «Дневники», 1:1042. Сергиевка (Лейхтенбергский дворец) в Петергофе стала подарком Николая I своей дочери, великой княгине Марии, которая в 1839 году вышла замуж за Максимилиана, герцога Лейхтенбергского.

2. FB, 354. Сегодня адрес ректорского крыла – Обводный канал, 10.

3. RR, 50–52. Другие источники подтверждают роль Феофана в знакомстве Распутина с «черными принцессами». См.: VR, 35–36; Рассулин, «Верная Богу», 297.

4. ОР/РНБ, 307.80, 2; VR, 36–40; RR, 52.

5. VR, 48–49; FR, 40–41; Вениамин, «На рубеже», 138; Ден, «Подлинная царица», 62; Амальрик, «Распутин», 8; Смирнов, «Неизвестное», 48; RR, 71.

6. VR, 49–50; Воейков, «С царем», 58.

7. PK, 5 июля 1914, с. 2.

8. Беттс, «Духовник», 32–33; FB, 25.

9. Василевский, «Николай II», 72; VR, 51–52.

10. Жевахов, «Воспоминания», 1:207. Современные отклики этой идеи – см. FB, 414–416.

11. Steinberg, «Russia’s fin de siècle», 70–71.

12. ГАРФ, 640.1.323, 20ob‑21.

13. Это письмо, однако, есть в собрании писем в KVD, 8, хотя и без комментариев.

14. ГАРФ, 102.316.1910.381, ч. 2, 99—102.

15. ГАРФ, 111.1.2978,17ob.

9. Распутин-Новый

1. VR, 127–130; Kizenko, Prodigal, особо 1–5, 114–116, 158; Dixon, «Superstition», 225–226; PK, 2 июля 1914, с. 2; 3 июля, с. 2; Николай II, «Дневники», 1:119–123.

2. FB, 9—13, 355, 560–561, 567; VR, 131–132; Виноградов, «Николай», 116n8; а также (с осторожностью) Игумен Дамаскин (Орловский), «Священноисповедник Роман (Медведь)», на 3 июля 2013 http://www.fond.ru.

3. FB, 354, 571–572; ГАРФ, 102.316.1910.381,165; RR, 72–74.

4. RR, 72–74.

5. FB, 566—67.

6. KVD, 9.

7. «Южная заря», 2 июня 1910, с. 2. Документы в ГБУТО/ГАГТ (1—154.24.58, 18ob) датируют приобретение 19 декабря 1906.

8. KVD, 9; FB, 560–561.

9. Розанов, «Возрождающийся Египет», 426–435: также «В нашей смуте», 373–474;

FStr, 9—28; ОР/РНБ, 1000.1975.22, 21ob‑22; VR, 219–220.

10. Розанов, «О себе», 17n.

11. НИОР/РГБ, 249.4213.7, 26, 29ob, 32—33ob.

12. ГАРФ, 640.1.323, 20ob.

13. KVD, 10–11.

14. Дамер, «Распутин во дворце», 7.

15. SML, Spiridovich, No. 359, Box 6, Folder 3, pp. 50–51; KVD, 10–11; Виноградов, «Николай II», 116.

16. KVD, 11; LP, 296; Виноградов, «Николай II», 114–116.

17. SML, Spiridovich Papers, No. 359, Box 14, Folder 2, pp. 1–5.

18. ГАРФ, 651.1.10, 1ob‑2.

19. ГАРФ, 601.1.1088, 1—1ob.

20. IMM, 111; Rasputin, Mon père, 48; VR, 58–59. Распутин обычно писал «Новый», иногда – «Новых». Некоторые сибиряки предпочитают такую форму, поскольку она звучит более впечатляюще, более достойно и напоминает церковнославянский язык. См. FR, 244n43.

21. Биографы обычно датируют смену фамилии 22 декабря, но документы, хранящиеся в Российском государственном историческом архиве, показывают, что это произошло позже. РГИА, 1 412.16.121,1–8; FR, 59; KVD, 13; ГАТО, 1—205.1.3, 98.

22. KVD, 13.

23. «Южная заря», 2 июня 1910, с. 2.

24. 15 декабря 1911. На сайте: www.starosti.ru.

10. Секты и хлысты

1. Если не указано иное, подробности взяты из книги Эткинда «Хлыст», 4, 25–50, 72–73, 138–139, 475–479; idem, Internal Colonization, 194–198; Riasanovsky, Histoiy, 182–186.

2. FB, 502–503.

3. Амальрик, «Распутин», 28; Эткинд, «Хлыст», 4, 588.

4. Эткинд, «Хлыст», 595–598.

5. Эткинд, «Хлыст», 8—10.

6. Rosenthal, Occult in Russia, 10.

7. Эткинд, «Хлыст», 476.

8. «Отклики на жизнь», № 1, 1916, с. 17–25.

9. VR, 119,145.

10. Богословский, «Дневники», 139–140, 281–282. См. также: Жевахов, «Воспоминания», 1:203–204.

11. «Тайна хлыстовщины», «Новое время», 20 марта 1912, с. 4–5; 21 марта, с. 5. То, что статья написана Гофштеттером, немного странно, поскольку в конце 1910 года он уже был ярым поклонником Распутина. См. Тихомиров, «Из дневника», 1:182, 184.

11. Демоны Серебряного века

1. См. Steinberg, «Fin de siиcle»; Carlson, No Religion, 3–5, 22–28; idem, «Fashionable Occultism», in Rosenthal, Occult; Эткинд, «Эрос», 83, 115–119; Rosenthal, Occult, 8, 18–19; Lachapelle, Investigating.

2. Эткинд, «Эрос», 83, 115–119; Carlson, «Fashionable Occultism», 135.

3. Шишкин, «Распутин», 141–148: FA, 6 8 5—86; Carlson, No Religion, 27–29.

4. Steinberg, «Fin de siиcle», 80–81, 86–87.

5. Эткинд, «Хлыст», 125, 525–526. Также дискуссия в книге Фирсов, «Православная церковь», 239–262.

6. Эткинд, «Хлыст», 527–528. Цитата взята из апостола Павла: «Для чистых все чисто; а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их и совесть». (К Титу, 1:15)

7. Эткинд, «Хлыст», 143–144, 228–229, 525; Гиппиус, «Дневники», 1:416–417.

8. Гиппиус, «Воспоминания», 373–375.

9. VR, 111–112; Эткинд, Хлыст, 122, 143–144, 526–528.

10. НИОР/РГБ, 869.86.18, 2—13.

11. Цитаты и подробности: Эткинд, «Хлыст», 244–246, 346–354, 468–469; FB, 5–9.

12. Rosenthal, Occult, 7; Carlson, No Religion, 22.

13. Rosenthal, Occult, 379–382, 392–393. Разговоры о «темных силах» пошли уже в 1910 году. См. «Нечто о «реакции», «Московские ведомости», 29 июля 1910, с. 1.

14. Rosenthal, Occult, 102–103.

15. О Врубеле и Скрябине см., например, Billington, Icon, 474–481, 503.

16. Groberg, «Shade», 116–131, in Rosenthal, Occult; Лодыженский, «Мистическая трилогия»; Эткинд, «Хлыст», 121.

17. Свой антираспутинский роман 1914 года Георгий Чулков назвал «Сатана».

18. Эткинд, «Хлыст», 587, включая н. 5.

19. «Новая воскресная вечерняя газета», 18 марта 1912, с. 3.

12. Анна Вырубова

1. ГАРФ, 602.2.62. Руднев, «Правда». Сестра царя, великая княгиня Ольга Александровна, в этом вопросе не согласна с Рудневым. Vorres, Last, 132–133.

2. Блок, «Собрание сочинений», 5:363.

3. VR, 72.

4. Гиппиус, «Дневники», 2:159.

5. Vorres, Last, 133.

6. GRS, 4:270; Шульгин, «Годы», 270.

7. RR, 78–80, 91, 93. См. также VR, 73.

8. Колоницкий, «Трагическая эротика», 320; ОР/РНБ, 585.5696, 21.

9. Вырубова, «Страницы», 20–21.

10. WC, 264, 698, 701.

11. GRS, 4:5–6.

12. YLS, 46.

13. RRR, 73.

14. Вырубова, «Страницы», 115.

15. VR, 71.

16. Вырубова, «Страницы», 115; ГАРФ, 651.1.27, 35ob‑38.

17. ГАРФ, 640.1.323, 27ob.

18. ГАРФ, 651.1.27, 35ob‑37.

19. Рассулин, «Верная Богу», 359.

20. RR, 91; VR, 78–81; Вырубова, «Страницы», 34–37; ОР/РНБ, 585.5696, 21; FR, 74.

21. ГАРФ, 713.1.24, 3—4ob.

22. ГАРФ, 640.1.323, 35.

23. ГАРФ, 1467.1.710, 251, 282, 283.

24. Marie, Education, 277; FDNO, 237–238, n7, 8, 9. Марианна выходила замуж четыре раза. Мы называем ее самой широко известной фамилией в браке – Дерфельден.

25. Беллинг, «Из недавнего», 3, 17.

26. ГАРФ, 612.1.61, 114ob.

13. Глаза

1. KVD, 17–18.

2. Гуль, «Я унес», 2:276. Это относится к Николаю Павловичу (не Васильевичу) Саблину.

3. KVD, 23.

4. Гуль, «Я унес», 2:276–277; о квартире: FB, 354.

5. Беллинг, «Из недавнего», 7; о ней: RR, 370.

6. Пругавин, «Леонтий».

7. Мельгунов, «Воспоминания», 1:205.

8. Воейков, «С царем», 57–58. См. также Бонч-Бруевич, «Вся власть», 80.

9. РГИА, 472.50.1619, 3.

10. Джанумова, «Мои встречи», 34–36.

11. RRR, 41.

12. Шульгин, «Годы», 264–265.

13. Джанумова, «Мои встречи», 34–36.

14. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 1. Также: «Раннее утро», 20 декабря 1916, с. 2: Белецкий, «Воспоминания», 15–16; VR, 370; Schelking, Recollections, 117; Shelley, Blue Steppes, 83; idem, Speckled Domes, 35–36; Murat, Raspoutine, 62; Розанов, «Мимолетное», 66; Ден, «Подлинная царица» 62–63; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 137; ОР/РНБ, 1000.1975.22, 50ob.

15. Джанумова, «Мои встречи», 34–36.

16. Buchanan, Dissolution, 139.

17. Ден, «Подлинная царица», 62–63.

18. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 26ob.

19. Белецкий, «Воспоминания», 15–16.

20. Глобачев, «Правда», 68.

21. HIA, Батюшин, «В чем была сила Распутина», 5–6; Джанумова, «Мои встречи», 19.

22. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 25.

23. RR, 235.

14. «…Молитвы, которые нас очищают и защищают»

1. Гусаров А. Григорий Распутин. Жизнь старца и гибель империи. http://iknigi.net/avtor-andrey-gusarov/122817-grigoriy-rasputin-zhizn-starca-i-gibel-imperii-andrey-gusarov/read/page-2.html

2. «Южная заря», 2 июня 1910, с. 2; FB, 637; FR, 50; SML, Spiridovich Papers, No. 359, Box 14, Folder 5, pp. 1–9.

3. FB, 589–590. Цитата: FDNO, 249n13.

4. ГАРФ, 1467.1.710, 227–228. Это письмо могло быть написано после другой поездки в Покровское в том году. Цитата об ее характере: SML, Spiridovich Papers, No. 359, Box 14, Folder 5, p. 8. Также: Альферев, «Письма», 521; ОР/РНБ,1000.3.349, 6ob; FDNO, 246. В донесении 1912 года Манчтет называют женой дворянина из деревни Поречье Смоленской губернии. ГБУТО/ГАГТ, 1—156.18.920, 8–9.

5. HIA, Nikolaevsky Papers, Series 74,129—1, pp. 27–40; FB, 588.

6. Vorres, Last, 134—39.

7. SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, pp. 64–65; Raspoutine, Mon pere, 47.

8. KVD, 20.

9. ГАРФ, 651.1.27, 39—40ob. О Вишняковой: SML, Spiridovich Papers, No. 349, Box 6, Folder 3, pp. 65, 80; RR, 128—29; Rappaport, Four Sisters, 162.

10. Ilyin, «The Court», 35–57.

15. Расследование: Часть 1

1. FB, 468, 554–555, 559–561; ГБУТО/ГАГТ, 1—156.18.565,1. Председатель Думы Михаил Родзянко писал в мемуарах, что расследование связей Распутина с хлыстами началось в 1902 году. Это абсолютно неверно. Reign, 56–57.

2. FB, 556–566, 576–584.

3. Dixon, «Mad Monk», 412.

4. FB, 561–566.

5. ГАРФ, 1467.1.479, 4—4ob.

6. FB, 561–566.

7. «Южная заря», 4 июня 1910, с. 2.

8. FB, 566—67, 587–588, 613.

9. Оригинал документа я видел в Москве в октябре 2013 года. Точная его копия приводится Сергеем Фоминым в книге «Боже! Храни своих!» (Москва, 2009), 546–645. Я не стал цитировать архивный оригинал, а привел ссылку на книгу Фомина, чтобы другим ученым было легче найти мои цитаты.

10. См. RR, 83; PZ, 397.

11. ГАТО, 1—239.1.90, 199—200ob.

12. Об этом говорится также в FR, 51: VR, 89–80.

13. PZ, 246—47; KVD, 17; FB, 554—55; FR, 52–53.

14. VR, 91; FR, 51–52; FB, 570–576; «Неприятный подарок. С. Покровское, Тюменского уезда». «Тобол», № 30, 29 мая 1907, с. 3.

15. ГАРФ, 640.1.323, 25ob‑26.

16. FB, 571–572. Эта история о девушке с годами обрастала новыми подробностями, становясь частью его легенды. См. «Киевлянин», 24 декабря 1916, с. 75.

17. FB, 571–573, 593. Слова Карнеевой опубликованы в статье Михаила Новоселова «Григорий Распутин и мистическое распутство» как письмо «священника Тобольской епархии» от 13 декабря 1911. В HIA, Nikolaevsky Papers, Series No. 74,129—1, pp. 42–43, ее называют «Е. К-ва».

18. FB, 573–575.

19. Markow, Wie, 145.

20. FB, 575–576.

21. Амальрик, «Распутин», 109–110.

22. FB, 585–586. О Печеркиных: FIL/Sokolov, том VII, показания Матрены Соловьевой (Распутиной).

23. Цитаты и информация: FB, 585–590, 595–597.

24. ГБУТО/ГАГТ, 1—156.18.565, 11ob‑12.

25. ГБУТО/ГАГТ, 1—156.18.565, 12–14.

26. FB, 599–632.

27. VR, 100–101; RR, 84; Rodzianko, Reign, 58.

28. «Сибирская новь», № 19, 24 января 1910, с. 4; «Южная заря», 4 июня 1910, с. 2.

16. Первое испытание

1. VR, 116–117. Оригинал приводится в книге Беттса.

2. ГАРФ, 640.1.323, 24ob‑25.

3. SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, p. 67; FR, 60.

4. Дневники императора Николая II. Т. 2. Ч. 1. М., 2013. С. 284.

5. Телеграмма от 5-го марта 1908 г. http://www.omolenko.com/publicistic/platonov.htm?p=31

6. Жевахов Н.Д. Воспоминания. Том I. Сентябрь 1915 – Март 1917. https://azbyka.ru/fiction/vospominaniya-tom-1-knjaz-zhevahov/

7. Жевахов, «Воспоминания», 1:212–216. О Трауэнберге: FB, 246nl; Spiridovich Raspoutine, ch. 6.

8. HHStA, P. A. X, Russland, Karton 138, p. 114.

9. VR, 245–246; Dixon, «Mad Monk»,388; FSu, 634; Montefiore, Young Stalin, 55, 62.

10. РГИА, 1101.1.1111, 7—7ob.

11. VR, 43; FStr, 546.

12. https://azbyka.ru/fiction/vospominaniya-tom-1-knjaz-zhevahov/

13. Жевахов, «Воспоминания», 1:215–218. Слухи о новом мистике при дворе пошли уже в ноябре 1906 года. См. Теляковский, «Дневники», 4:68.

14. Мельник, «Воспоминания», 42–43.

15. FB, 225–226, 226nl, 227–232, включая 229nl; Джунковский, «Воспоминания», 2:171–172; Евлогий, «Путь», 199–200; Dixon, «Mad Monk», 384; VR, 158. О салоне адмирала Константина Нилова см. также: Саблин, «Десять лет», 252–254.

16. Богданович, «Три последних», 465; RR, 416.

17. Колоницкий, «Трагическая эротика», 320.

18. FB, 233.

19. «Русское слово», 19 февраля 1908. На сайте: www.starosti.ru; VR, 134; FB, 433.

20. VR, 136–137.

21. Очерк для «Иллюстрированной России» бывшего начальника охраны Царя и Царской Семьи генерала А. И. Спиридовича. http://ldn-knigi.lib.ru/R/Spir1.htm

22. Воспоминания Герасимова в книге Перегудовой «Охранка», 2:309–313. Его мемуары, особенно касательно Распутина того периода, не слишком достоверны. Например, он пишет, что Столыпин не слышал о Распутине до того момента, как о нем рассказал ему Герасимов. Это совершенно неверно. См. также: VR, 136–137; FB, 346.

23. KVD, 25.

24. ГАРФ, 640.1.323, 21ob.

25. ГАРФ, 651.1.10, 4ob‑5.

26. Точнее, 27 декабря (9 янв. н.ст.). Дневники императора Николая II в 2 т. Т. 2. Ч. 1. М., 2013. С. 348–349.

27. Vorres, Once, 135.

17. «Лучше десять Распутиных…»

1. Воспоминания Седерхольм: SML, Spiridovich Papers, No. 359, Box 14, Folder 5, pp. 1–9. Илиодор утверждал, что Вишнякова была влюблена в Распутина и участвовала в его оргиях, дергая за волосы других женщин, которым доставалось слишком много его внимания. ОР/РНБ, 1000.3.439, 2ob.

2. Биографы расходятся в мнениях о времени этой поездки. Некоторые считают, что она состоялась в 1908 году, другие – в 1910. Но, судя по всему, она состоялась в 1909 году. См. VR, 156–157; РГАЛИ, 2167.2.22, 2.

3. Василевский, «Николай II», 72–73. Также: VR, 214; «Речь», 21 декабря 1916, с. 3.

4. РГАЛИ, 2167.2.22, 2, 12.

5. FDNO, 258–261.

6. LP, 320.

7. Беттс, «Духовник», 32–33; VR, 192–193.

8. Вениамин, «На рубеже», 133–134.

9. LP, 321; VR, 193–197; RR, 119. Точный состав тех, кто приехал в Покровское, в разных источниках разный.

10. VR, 195–196; RR, 119–121.

11. Вениамин, «На рубеже», 141–142; RR, 117; VR, 192–193. Это не очевидно из источников, но, возможно, встреча состоялась до того, как в конце июня Феофан и Распутин приехали в Покровское.

12. VR, 198–199; RR, 127–128.

13. TsM, 29 мая 1910, с. 3.

14. VR, 197–198, 236–237.

15. LP, 322–323.

16. FB, 355.

17. IMM, 105–106: FStr, 546, 574; Dixon, «Mad Monk», 385.

18. IMM, 52.

19. IMM, 59; VR, 253; ОР/РНБ, 1000.3.439,1—1ob; Dixon, «Mad Monk», 391–393.

20. IMM, 103.

21. ГАРФ, 713.1.24, 3—4ob; ОР/РНБ, 1000.3.439, 1ob‑2.

22. IMM, 108–113; ОР/РНБ, 1000.3.439, 2.

23. ОР/РНБ, 1000.3.439, 2; IMM, 114–119.

24. IMM, 116, 120–125; ГАТО, 1—239.1.90,199—99ob.

25. «Сибирская новь», 2 февраля 1910, с. 2. TsV, 3 января 1910, с. 3; 14 января 1911, с. 2; KVD, 39; Dixon, «Mad Monk», 397. В некоторых источниках утверждается, что Распутин уехал 31 декабря.

26. IMM, 132–133.

27. Перегудова, «Охранка», 2:320.

28. Rodzianko, Reign, 24.

29. Бок, «Воспоминания», 332–333. Другие источники говорят о «сотне Распутиных». См. «История царствования Николая», вып. II, с. 25; Шульгин, «Годы», 256–260.

30. Гурко, «Царь», 226.

31. Шульгин, «Дни», 96–97, 100–101.

18. Скандалы в детской

1. Дневники императора Николая II в 2 т. Т. 2. Ч. 1. М., 2013. С. 447.

2. ГАТО, F.1—239.1.90, 200–201.

3. LP, 330

4. KVD, 43.

5. LP, 330–331. Аничков дворец был резиденцией вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

6. Богданович, «Три последних», 484; см. Stoeckl, Not All Vanity, 133.

7. ГАРФ, 102.316.1910.381, 2ob.

8. ГАРФ, 713.1.24, 3—4ob.

9. LP, 331

10. VR, 184. О Мадлене Францевне Занотти: Дамер, «Распутин во дворце», 7–8.

11. RR, 129–129.

12. Вишнякова сказала Комиссии, что эта поездка состоялась в 1910 году, но, судя по всему, она ошибалась.

13. RR, 126–127.

14. Богданович, «Три последних», 488.

15. VR, 184.

16. Vorres, Last, 137.

17. VR, 184, 187; Rappaport, Four Sisters, 162.

18. Чеботарева, «В дворцовом лазарете», 182–239.

19. ГАРФ, 651.1.10, 6–8, 16ob‑221.

20. KVD, 27, 29–30, 31.

21. ГАРФ, 640.1.323, 22—22ob; KVD, 33–34.

22. Письма Распутина к детям: ГАРФ, 651.1.10, 6–8, 13—13ob, 15ob, 16ob‑21.

23. ГАРФ, 640.1.323, 44, 47ob‑48.

24. ГАРФ, 651.1.27, 26–28.

25. LP, 318–319.

26. А. Боханов. Николай II. ЖЗЛ. М., Молодая гвардия, 1997. http://www.e-reading.club/chapter.php/1031196/23/Bohanov_-_Nikolay_II.htm

27. Глобачев, «Правда», 5.

28. ГАРФ, 102.316.1910.381, 3–6.

29. Какурин, «Из дневника», 116.

30. LP, 331–332.

31. RR, 127–128.

32. Dixon, «Mad Monk», 387.

33. Вырубова, «Страницы», 78–79.

34. Богданович, «Три последних», 488.

35. Ден, «Подлинная царица», 46.

36. RR, 127–128: VR, 199.

37. VR, 199; KVD, 44.

38. Копия откровений Берладской под названием «Исповедь Н», а также оценка Бонч-Бруевича, хранятся в HIA, Nikolaevsky Papers, Series 74,129—1. См. также VR, 202.

39. IMM, 134, 186–187; VR, 202.

40. FDNO, 250—51, включая n 14; GRS, 1:362–363.

41. IMM, 218–219.

42. ОР/РНБ, 1000.3.439, 3.

43. «Речь», 30 мая 1910, № 146.

44. Dixon, «Mad Monk», 395, 412; VR, 252, 254–255.

45. VR, 223, 244; FStr, 547.

46. «Речь», 7 июня 1910, № 154.

47. VR, 230–233.

19. Пресса открывает для себя Распутина

1. Романов К.К. Дневники. Воспоминания. Стихи. Письма. М., «Искусство», 1998. http://az.lib.ru/k/kr_k_k/text_1915_iz_dnevnikov.shtml

2. «Московские ведомости», 2 марта 1910, с. 2–3.

3. VR, 160–163; Dixon, «Mad Monk», 397.

4. Булгаков, «Автобиографические записки», 82.

5. Никольский, «Выдержки», 159.

6. Тихомиров, «Дневник», 354.

7. VR, 164–165.

8. Тихомиров, «Из дневника», 1:171.

9. См. «Московские ведомости», 30 марта 1910, с. 2.

10. Dixon, «Mad Monk», 397.

11. «Утро России», 23 марта 1910. На сайте: www.starosti.ru.

12. Красный Архив 1(74). М. Государственное социально-экономическое из-во, 1936. http://istmat.info/files/uploads/40146/krasnyy_arhiv_74-1936.pdf

13. «Московские ведомости», 30 марта 1910, с. 2. Также: Dixon, «Mad Monk», 397nl22.

14. «Московские ведомости», 30.04.1910, № 97.

15. Тихомиров, «Из дневника», 1:171–172, 3:105.

16. Речь, № 142, 05.1910.

17. См. Budnitskii, Russian Jews, 211.

18. VR, 169; Амальрик, «Распутин», 117–118; FSu, 550–552. См. например, TsM, 6, 26, 29 мая; 1, 2, 3, 6, 10, 11, 13 июня; 3 июля; 11 августа 1910; и TsV, 10 марта 1910.

19. «Южная заря», «Григорий Распутин», 30 мая 1910, с. 2–3; 2 июня, с. 2; 4 июня, с. 2. О Сенине: VR, 92. Возможно, этот Сенин был тем самым «журналистом» Александром Сениным, которого «Нью-Йорк Таймс» называла новым «Красным Распутиным», обладавшим истинной властью в Советской России после смерти Ленина? См. New York Times, 2 августа 1925, с. 1.

20. «Речь», 30 мая 1910, № 146; 7 июня 1910, № 154.

21. TsM, 3 июля 1910, с. 2; 11 августа 1910, с. 2–3.

22. HHStA, P.A. I, Karton 135, 7 апреля / 25 марта 1910.

23. TsM, 13 июня 1910, с. 1.

24. Бельгард, «Печать», 345–346; VR, 139–140,170; Тихомиров, «Из дневника», 1:184.

25. Lauchlan, Hide, 309–310; Бельгард, «Печать», 345–346.

26. Бельгард, «Печать», 345–346.

27. ГАРФ, 63.47.484(35), 97–98.

28. Красный архив. 1(74), М, 1936.

29. ГАРФ, 102.316.1910.381, ч. 2, 5–6, 58—59ob, 66–73, 84, 161, 169; и ч. 2, 220–232.

30. Амальрик, «Распутин», 118.

20. В поисках Распутина

1. См.: Дневники императора Николая II в 2 т. Т. 2. Ч. 1. М., 2013.

2. ГАРФ, 1467.1.710, 104. Скорее всего, это Николай Васильевич Саблин, служивший на «Штандарте».

3. ГАРФ, 102.316.1910.381,1—1ob.

4. Витте, «Из архива», том 1, кн. 2, 893; также, «Воспоминания», 565.

5. FB, 356.

6. РГИА, 1659.1.63, 81ob.

7. VR, 118; Гурко, «Царь», 248; ГАРФ, 111.1.2979a, 122ob.

8. Витте, «Из архива», том 1, кн. 2, 893; также, «Воспоминания», 565.

9. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 21ob‑22.

10. Богданович, «Три последних», 504.

11. RRR, 37–38; Буранов, «Странник», 55–56.

12. ГАРФ, 102.316.1910.381, 1—1ob.

13. «Утро России», 1 сентября 1910. На сайте www.starosti.ru.

14. «Руль», 15 сентября 1910. На сайте www.starosti.ru.

15. «Столичная молва», 15 сентября 1910. На сайте www.starosti.ru.

16. ГАРФ, 111.1.2978,1–4.

17. ГАРФ, 102.316.1910.381, l‑2 o b.

18. ГАТО, 1—239.1.95,186—88.

19. ГАРФ, 63.30.1910.1513,1–9.

20. ГАТО, 1—239.1.119, 52—53ob. В более ранних биографиях фамилию его ошибочно писали «Прилин». Но, судя по документам из ГАТО, его фамилия «Прелин», что подтверждается книгой Зотина «Юркин кондуит», с. 172.

21. ГАРФ, 640.1.309, 25–27.

22. Тихомиров, «Из дневника», 1:182,184.

21. Князь Юсупов

1. YLS, 34, 66–67.

2. «Река времен», 2:98—100; YLS, 28–29.

3. YLS, 102.

4. «Река времен», 2:100–101; YLS, 120—23; RR, 107–108.

5. YLS, 43–44, 66, 83, 152—53.

6. YLS, 46–48, 70, 78, 83–91, 104–105, 117–121, 141, 152—59.

7. ОПИ/ГИМ, 411.47,143—53ob.

8. YLS, 100, 124, 131–135.

9. Marie, Education, 19–22, 66–73, 153–154; YLS, 94, 100, 131–133.

10. Lettres des Grand-Ducs, 50, 52, 55–56, 60–61, 64.

11. RR, 181–182.

12. WC, 407.

13. YLS, 94, 154–155.

14. LP, 382.

15. Долгова, «Накануне», 164–165.

16. YLS, 138–139, 165, 187–189.

17. НИОР/РГБ, 261.20.6, 47; YLS, 200–201; Stoeckl, All Not Vanity, 133–134.

18. FDNO, 246–247, 296–302.

19. ОР/РНБ, 307.80, 10. О Феликсе и дуэли его брата, см. FDNO, 302n52.

20. ОПИ/ГИМ, 411.48, 9—10ob; ОР/РНБ, 307.80,10; ГАРФ, 102.314.35, 25–27; YLS, 147.

21. YLS, 147–149.

22. ОР/РНБ, 307.80,10.

23. RRR, 118.

24. ОПИ/ГИМ, 411.48, 26–27, 76—77ob.

25. YLS, 258–259. Следует отметить, что перевод надписи Распутина в мемуарах Юсупова неточен.

26. ОПИ/ГИМ, 411.48, 34.

27. ОПИ/ГИМ, 411.48, 90—93ob.

28. Письмо без даты. ОПИ/ГИМ, 411.48, 114—17ob.

29. ОПИ/ГИМ, 411.48, 81—82ob.

30. ОР/РНБ, 307.80,10.

22. Святая Земля

1. Dixon, «Mad Monk», 398–399.

2. ГАРФ, 1467.1.710, 117—18, 231—32ob.

3. http://ruskline.ru/analitika/2018/05/14/neponyataya_figura/

4. «Русское слово», 29 января 1911. На сайте: www.starosti.ru.

5. «Русское слово», 7 февраля 1911. На сайте: www.starosti.ru.

6. SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, p. 125.

7. Гурко, «Царь», 230–231; FSu, 440–445.

8. VR, 261–262.

9. НИОР/РГБ, 261.20.2, 10–12. 15–19, 70–72.

10. VR, 261.

11. Гурко, «Царь», 231.

12. Dixon, «Mad Monk», 399–402.

13. VR, 140: LP, 342–343.

14. LP, 341.

15. ГАРФ, 640.1.309, 1, 2.

16. KVD, 59–60.

17. FR, 72; RR, 139.

18. Гурко, «Царь», 231.

19. FDNO, 250—54.

20. FR, 73; FSu, 4 6 7–6 8; «Россия в Святой земле», 1:27—31

21. FR, 73–74; WC, 103n84; KVD, 62.

22. KVD, 59–60; PZ, 249; SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, pp. 133–134; РГАЛИ, 2167.2.22, 3.

23. Цитаты из PZ, 249–257.

24. KVD, 61.

25. FDNO, 254.

26. Montefiore, Jerusalem, 386–388.

27. PZ, 257, 260, 263—64.

28. LP, 343.

29. FDNO, 255.

30. FSu, 480.

23. Распутин по собственным словам

1. РГАДА, 1290.2.4765, 3. О той же книге: ГАРФ, 63.47.484(35), 57. Вырезки от 4 ноября 1915. Также: Н. Константинов, «Малограмотный фаворит», «Журнал журналов», 16 (1915).

2. VV, 16 декабря 1911. На сайте: www.starosti.ru.

3. О публичном выступлении Распутина см. «Воскресная вечерняя газета», 15 сентября 1913, с. 2.

4. RR, 131. Митрополит Вениамин утверждает, что императрица просила его «перевести» некоторые автобиографические записки Распутина, и он записывал свои «переводы» на литературный русский язык в желтом блокноте, но так и не закончил свою работу. Судьба блокнота неизвестна. Вениамин, «На рубеже», 133.

5. FB, 527–528.

6. Если не указано иное, все выдержки из блокнота Александры: ГАРФ, 640.1.309, 1—62 ob. Документ полностью напечатан в книге PZ, 265–290.

7. Раздел «Дивные дела милостыни» с приведённой цитатой и пометкой «написано в Покровском в сентябре 1910 г.» входит в состав «Записной книжки Императрицы Александры Фёдоровны с высказываниями Григория Распутина» (приложение к книге О.А. Платонова «Жизнь за царя»). http://www.rummuseum.ru/lib_p/rasput32.php

8. PZ, 239.

9. Соколов, «Убийство», 85–86, 89.

10. ГАРФ, 651.1.27, 30–32.

11. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 80.

12. «Григорий Распутин в воспоминаниях», 71–73.

13. Об этих отношениях см. Krarup, 42 Aar, 123–152. Также: Christie’s, Sale 6827, 25 ноября 2003, Notes to Lot 164; Krarup, Portrait of Rasputin.

14. Платонов, «Жизнь», 243, 246–247.

15. «Дым отечества», 16 мая 1913, с. 10–11.

16. См. Эткинд, «Хлыст», 594–595.

17. Kizenko, Prodigal, 85–86.

24. Триумф Илиодора

1. РГАЛИ, 2167.2.22,1.

2. «Русское слово», 11 марта 1911. На сайте: www.starosti.ru.

3. Стремоухов, «Моя борьба», 33–34; Dixon, «Mad Monk», 399–402.

4. РГАЛИ, 2167.2.22, 1ob.

5. VR, 255—57, 263. Для сравнения см. IMM, 70–72.

6. «Русское слово», 27 марта 1911. На сайте: www.starosti.ru.

7. Гурко, «Царь», 231–232.

8. IMM, 71–72; VR, 257.

9. ОР/РНБ, 1000.3.439, 3ob.

10. «Из переписки П. А. Столыпина», 85.

11. Стремоухов, «Моя борьба», 39–41.

12. VR, 258; Dixon, «Mad Monk», 402.

13. Hall, Little Mother, 236–239.

14. LP, 342–343.

15. VR, 235–236, 267–268.

16. Dixon, «Mad Monk», 402–403; VR, 268.

17. См. Tsm, 21 июня 1911, с. 3; и статьи от 22, 24, 26, 28 июня; 1, 7 июля.

18. Tsm, 26 июня 1911, «Хроника»; 28 июня, с. 3; 1 июля 1911, с. 3–4.

19. «Церковь», № 32, 1911, с. 779–780; Tsm, 1 июля 1911, с. 3–4; «Утро России», 7 июля 1911, № 155 в HIA, SCAN87162—64.

20. Tsm, 7 июля 1911, с. 3.

21. Dixon, «Mad Monk», 404–405, 415; FSu, 496–498.

25. Два убийства

1. KVD, 62.

2. FB, 522–523.

3. KVD, 63–66.

4. Об этом деле см. Levin, Child.

5. Шульгин, «Дни», 105–106.

6. KVD, 63–66.

7. VR, 613.

8. ГАРФ, 102.316.1910.381, 3–6; PZ, 106–107.

9. ГАРФ, 102.00.245.1915g.244, ч. 1, 220–221.

10. Стремоухов, «Моя борьба», 34.

11. IMM 199–200; YLS, 153.

12. Гучков, «Гучков», 83–84.

13. VR, 141.

14. Автор смешал воедино 2 разные истории, которые рассказывает Шульгин. См.: https://biography.wikireading.ru/44064

15. Богданович, «Три последних», 499.

16. PAAA, 15029, R. 10680.

17. Schelking, Recollections, 269–271.

18. Kokovtsov, Out, 290–291; Иоффе, «Распутиниада», 108.

19. VR, 234–236; Беттс, «Духовник», 65–68; Цитаты Распутина: PK, 3 июля 1914, с. 2.

26. Бой с «Антихристом»

1. РГАЛИ, 2167.2.22, 1.

2. FSu, 623–627; Стремоухов, «Моя борьба», 39.

3. ГАРФ, 111.1.2974, 293, 295.

4. ОР/РНБ, 1000.3.439, 4.

5. IMM, 233–235.

6. Rodzianko, Reign, 15–17.

7. VR, 279–280; Евлогий, «Путь», 183–184.

8. IMM, 235–236; VR, 279–280.

9. Dixon, «Mad Monk», 406; PZ, 133–136.

10. IMM, 83–84.

11. FR, 82–83.

12. ОР/РНБ, 1000.3.439, 4.

13. IMM, 219, 225; FStr, 547–548.

14. «Горький и русская журналистика», 981n8.

27. Падение Гермогена

1. VR, 281; Dixon, «Mad Monk», 406; Мраморнов, «Церковная», 284–285.

2. Мраморнов, «Церковная», 278–279, 285–286, 300–301; также «Дело», 211–212.

3. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 21ob‑22; «Екатеринбургские епархиальные ведомости», № 4, 1912, с. 86–90; VV, 14 февраля 1912. На сайте: www.starosti.ru.

4. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 25ob.

5. РГИА, 1101.1.111, 8.

6. PK, 23 апреля 1914, с. 6.

7. VR, 240–243; BA, Vostokov Papers, Untitled Ms., p. 1.

8. «В церковных кругах»; VR, 241, 243–244; FR, 77–80; Фирсов, «Православная церковь», 234–237.

9. Ватала Эльвира. Григорий Распутин без мифов и легенд. М: Армада-пресс, 2000. С. 251.

10. Kokovtsov, Out, 293—94; VR, 282—84, 287; Мраморнов, «Церковная», 290–292.

11. РГИА, 1101.1.1 111, 10—11ob.

12. Голос Москвы, 06 февраля (24 января) 1912 г. VR, 284–285; Амальрик, «Распутин», 148; см. также статью без названия С. Никитина в «Петербургской газете», 16 февраля 1912.

13. FN, 360–363; RR, 299–300; Мельгунов, «Легенда», 397.

14. VR, 623.

15. «Новое время», 18 февраля 1912, с. 3.

16. FB, 234–235, 239; «Александро-Невская лавра», 204–205.

17. Мраморнов, «Церковная», 316.

28. Отступник Илиодор

1. «Новости дня», 19 декабря 1902; «Московский листок», 3 октября; 4, 14 ноября 1902. На сайте: www.starosti.ru; «За кулисами», iii.

2. «Речь», 2 ноября 1911. На сайте: www.starosti.ru.

3. GRS, 4:272.

4. Dixon, «Mad Monk», 407; «За кулисами», vii, 7–8; IMM, 245: VR, 282.

5. А. Варламов. Григорий Распутин. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2008.

6. Копии письма хранятся в РГАЛИ, 2167.2.26; ОР/РНБ, 1000.3.439,1–5. Об инструкциях Дедюлина: ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 57.

7. «За кулисами», vii; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 57.

8. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 46; 102.316.381, ч. 1, 2; 102.316.1910.381, ч. 2, 87, 89, 99—102.

9. ГАРФ, 713.1.18, 1—1ob.

10. Dixon, «Mad Monk», 407.

11. ГАРФ, 612.1.42, 5; IMM, 116.

12. Буранов, «Странник», 56; VR, 294.

13. FStr, 595–597.

14. Существуют определенные разногласия касательно количества писем. Коковцов позже утверждал, что было также письмо от Алексея. Kokovtsov, Out, 292, 299–300. Илиодор также писал, что было одно письмо от Алексея, но Распутин оставил его себе. IMM, 116.

15. VR, 292–294.

16. Амальрик, «Распутин», 103–106. Еще одно (предположительно) письмо от Александры было опубликовано в 1917. См. Владыкин, «Тайна», 14–15.

17. ОР/РНБ, 1000.3.439, 2ob; ГАРФ, 713.1.24, 5—5ob.

18. ГАРФ, 713.1.24, 3—5ob.

19. Белецкий, «Воспоминания», 8; см. RR, 163. Она неправильно назвала фамилию Карбович.

20. VR, 299.

21. Богданович, «Три последних», 502.

22. О том, что письмо, возможно, было фальшивым, см. Беттс, «Пшеница», 69.

23. Rodzianko, Reign, 35–38.

24. RR, 163—164

25. Kokovtsov, Out, 299.

26. VR, 300–301; Гурко, «Черты», 617.

27. Dixon, «Mad Monk», 407.

28. «Горький и русская журналистика», 981–982; VR, 414–417; FStr, 248n2.

29. ГАРФ, 1467.1.710,218.

30. IMM, 264–266; Dixon, «Mad Monk», 409.

31. SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, p. 186.

32. «Петербургская газета», 7 декабря 1912. На сайте: www.starosti.ru.

33. FStr, 595–597; IMM, 203.

34. Мраморнов, «Церковная», 317.

35. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 32ob.

36. IMM, 269–280; PK, 29 января 1914, с. 2; «Воскресная вечерняя газета», 12 января 1914, с. 2.

29. Quousque tandem abutere patientia nostra? (Доколе же будешь злоупотреблять нашим терпением?)

1. Заметки на титульном листе копии расшифровки в HIA, Nikolaevsky Papers, Series 74,129—1.

2. ГАРФ, 63.32.1912.82,1—13; РГИА, 1101.1.1111, 7ob, 11—11ob; FB, 470.

3. VR, 304, 391.

4. Бельгард, «Печать», 347–348.

5. ГАРФ, 63.32.1912.82, 9, 14.

6. РГИА, 1278.2.2641, 1–2; Джунковский, «Воспоминания», 1:628: FR, 91.

7. VR, 307; Гучков, «Гучков», 86.

8. Шульгин, «Годы», 230–232.

9. РГИА, 1101.1.1111,10. 10.

10. Джунковский, «Воспоминания», 1:628; «Новое время», 26 января 1912, с. 2; FR91.

11. Шульгин, «Годы», 230–232; РГИА, 1278.2.2641,1–3; VR, 306. О характере Львова см. Гурко, «Черты», 696.

12. «Новое время», 26 января 1912, с. 2.

13. РГИА, 1 278.2.2641,1–3.

14. VR, 302, 304–308.

15. Булгаков, «Автобиографические записки», 82–83.

16. VR, 303.

17. Джунковский, «Воспоминания», 1:628. Цитируемый материал из письма В. Березина из Курской губернии Стишинскому, члену Государственного совета. РГИА, 1101.1.1111, 10–11.

18. LP, 156.

19. VR, 309.

20. Kokovtsov, Out, 294–295; VR, 309–311.

21. ГАРФ, 111.1.2978,1–4; 111.1.2981b, 35.

22. Варламов. Григорий Распутин. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2008.

23. Kokovtsov, Out, 296—98.

24. HHStA, P.A. X, Karton 139, 24/11 October 1913.

25. VR, 318–319.

26. FDNO, 256–257.

27. VR, 315–318.

28. KVD, 82, 86.

29. ГАРФ, 102.316.1910.381, 51.

30. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 26ob; Мордвинов, «Последний император», 4:49–50; «Петербургская газета», 20 февраля 1912; VV, 23 февраля 1916. На сайте: www.starosti.ru.

30. Удар по алькову

1. «Вечернее Время», 02 марта (18 февраля) 1912.

2. ГАРФ, 612.1.12,1–3.

3. См. «Новое вступление» к его мемуарам Дэвида Р. Джонса, Reign, xv-xxvi. Как указывает Джонс, полагаться на память Родзянко не приходится. Даже само название его мемуаров отражает его полное непонимание истинного положения дел во время царствования Николая II.

4. Rodzianko, Reign, 8—21, 35–36; VR, 308–310.

5. VR, 319–320.

6. Блок, «Последние дни», 10; Богданович, «Три последних», 502–503. О Нилове и Распутине см. также: Саблин, «Десять лет», 252–255, 294–295, 327–329.

7. О Распутине и масонах: Rodzianko, Reign, 30.

8. Богданович, «Три последних», 502–503.

9. Rodzianko, Reign, 40—5 4; VR, 320.

10. РГИА, 797.82.77/3/2,1–8.

11. VR, 321—22.

12. Воейков, «С царем», 60–61, 131.

13. VR, 322.

14. Ден, «Подлинная царица», 65.

15. Мордвинов, «Последний император», 54.

16. Ден, «Подлинная царица», 58.

17. VR, 324–326; Kokovtsov, Out, 302–303.

18. Богданович, «Три последних», 505, 507. Статьи, по-видимому, были «Тайной хлыстовщины» Ипполита Гофштеттера, «Новое время», 20 марта 1912, с. 4–5; 21 марта, с. 5.

19. Fuller, Foe, 83–84.

20. «Новое время, 10 марта 1912, «Раздел: В Государственной Думе».

21. Савич, «Воспоминания», 83; VR, 329.

22. Савич, «Воспоминания», 83; Иоффе, «Распутиниада», 107–108. См. также: К. К. Романов, «Дневники», 429.

23. «Новая воскресная вечерняя газета», 18 марта 1912, с. 3.

24. РГИА, 1101.1.111,1.

25. VR, 33.

26. РГАЛИ, 2167.2.42, 18–28.

27. HHStA, P.A. X, Karton 138,11 April /29 March 1912.

28. NA, FO 371/1467, No. 8227, Бьюкенен сэру Эдварду Грею, 14 февраля 1912 (по новому стилю).

29. VR, 334.

30. «Новая воскресная вечерняя газета», 11 марта 1912, с. 1.; «Новое время», 13 марта 1912, с. 3; «Петербургская газета», 17 марта 1912. На сайте: www.starosti.ru. «Русская ривьера», 21, 22 марта 1912. На сайте: www.starosti.ru. ГАРФ, 102.316.1910.381, 134; Поливанов, «Из дневников», 110–111.

31. «Новая воскресная вечерняя газета», 18 марта 1912, с. 3.

32. Саблин, «Десять лет», 254–255.

33. LP, 352.

34. Юсупов, «Перед изгнанием», 230.

35. «Загадка убийства Распутина. Записки князя Юсупова». http://iknigi.net/avtor-feliks-yusupov/79128-zagadka-ubiystva-rasputina-zapiski-knyazya-yusupova-feliks-yusupov/read/page-14.html

36. Rodzianko, Reign, 55.

37. РГИА, 525.1 (205/2693).202, 6–7.

38. Rodzianko, Reign, 55–56.

39. Елизавета Федоровна, «Письма», 482; ГАРФ, 642.1.1584, 74—75ob.

31. Расследование II: Был ли Распутин хлыстом?

1. «Новая воскресная вечерняя газета», 1 июля 1912, с. 2; «Петербургская газета», 30 июня 1912; «Русское слово», 30 июня 1912, «Столичная молва», 2 июля 1912; «Газета-копейка», 30 июня 1912. На сайте: www.starosti.ru. ГАРФ, 102.316.1910.381,104,108—12.

2. Биржевые ведомости. 04.08.1912. № 13076. Веч. вып.

3. ГАРФ, 102.316.1910.381, 15–20, 28, 114,126; 111.1.2975, 43, 76; FSu, 707n2498. «гостиница Д» – это гостиница «Дагмар».

4. ГАРФ, 102.316.1910.381, 90–91, 122.

5. FB, 521, 536–538; VR, 104, 346–347.

6. РГИА, 797.82.77/3/2,1–6; Kokovtsov, Out, 295: Rodzianko, Reign, 50–51.

7. VR, 347–348; FB, 521, 643–645; РГИА, 797.82.77/3/2, 8; ГБУТО/ГАГТ, 1—156.18.920, 7.

8. VR, 348–349; FB, 521–522; ГАРФ, 102.316.1910.381, 165.

9. ГАРФ, 102.316.1910.381,121.

10. «Вестник западной Сибири», 9 мая 1912, с. 3.

11. РГАЛИ, 2167.2.22,2.

12. ГАРФ, 102.316.1910.381,63–64.

13. «Вестник западной Сибири», 9 мая 1912, с. 3.

14. ГБУТО/ГАГТ, 1—156.18.920, 4–6, 8–9.

15. Подробности изложены в кратких мемуарах одного из учеников академии, М. В. Андреева: ГАУКТО/ТИАМЗ: TMKP 12223. «Воспоминания М. В. Андреева: «Неизвестное о Распутине». Дополнительные детали: PZ, 81–83; FB, 576–584.

16. FB, 633–638, 643–645; ГАРФ, 612.1.13, 1–2.

17. VR, 356.

18. RR, 184–186; VR, 357–359; FR, 80–81. О Саблере: VR, 309–311; О Распутине в прессе: ГАРФ, 102.316.1910.381, 152–153, 199—99ob.

19. ОР/РНБ, 1000.3.439,8.

20. РГИА, 797.82.77/3/2,9—11.

21. Бонч-Бруевич, «О Распутине», «День», 1 июля 1914.

22. Гучков, «Гучков», 85.

23. VV, 16 ноября 1912. На сайте: www.starosti.ru. ГАРФ, 102.316.1910.381, 32.

24. ГАРФ. 111.1.2976,13,18, 58, 64, 92—92ob, 106,105.

25. ГАРФ, 111.1.2978, 1–4.

26. VR, 106–107.

27. Roudnieff, «La verite», 7; ГАРФ 602.2.62.

28. VR, 106.

29. Большинство биографов различных политических взглядов и национальной принадлежности сходятся в том, что Распутин не был хлыстом. Это Фурман, Варламов, Фомин, Платонов, Амальрик. Единственный, кто утверждает (причем неубедительно), что Распутин был хлыстом, это Эдвард Радзинский.

30. Амальрик, «Распутин», 111.

32. Чудо в Спале

1. Massie, Nicholas,180–183; LP, 355, 357.

2. LP, 57, 359–360; AD, Correspondence politique et commerciale, Nouvelles serie. 1896–1918, NS14, Questions Dynastiques, 1896–1914, No. 309.

3. Massie, Nicholas, 183–185.

4. KVD, 100; Вырубова, «Страницы», 67; VR, 361–362.

5. Massie, Nicholas, 185—86: LP, 357—59; Bing, ed„Secret Letters, 275—78.

6. Ден, «Подлинная царица», 82. Но Ден писала, что Распутин избавил ее сына от высокой температуры. См. с. 64.

7. IMM, 181–182.

8. PAAA, AS251, R.10694.

9. VR362—365; Соколов, «Темные силы», 10–11; Maud, One Year, 196; Le Queux, 21–22; Marsden, Rasputin, 34–35. Другие истории о злобных заговорах Распутина и Вырубовой с целью полного контроля над Александрой под предлогом защиты царевича см. Omessa, Rasputin, 65–67; и мемуары Г. А. Бенуа в ОР/РНБ, 1000.6.4, 243.

10. ГАРФ, 602.2.62; 1467.1.949, 2–5; Амальрик, «Распутину», 45–46. См. также: Шульгин, «Дни», 108.

11. PAAA, AS251, R.10694.

12. Вырубова, «Страницы», 82–85; VR, 356–357; KVD, 175; LP, 416.

13. Чеботарева, «В дворцовом лазарете», 181; 181–182; FSA, 294–295. О Гедройц, см. Bennett, «Princess», 1532–1534; Мордвинов, «Последний», 52–53.

14. Вырубова, «Страницы», 82–85.

15. Достоевский, «Братья Карамазовы», 25.

16. WC, 355, 362–363. Сухарики делались из черного хлеба, их называли «распутинскими сухариками».

17. Василевский, «Николай II», 93. В других вариантах речь шла о грязной рубашке или шапке. См. ОР/РНБ, 585.5696,13ob; «Голос минувшего», No. 4–6,1918, с. 35.

18. IMM, 117, 120–121.

19. WC, 651. Судя по словам верной фрейлины императрицы, Мадлен Занотти, Александра никогда не страдала от сердечных заболеваний. Ее болезни были физическим проявлением психологических и эмоциональных проблем, что впоследствии переросло в «истерию». См. Соколов, «Убийство», 85–86.

20. GRS, 2:236.

21. Граббе, «Окна», 130.

22. Vorres, Last, 138–140.

23. FR, 102; Vorres, Last, 138–140; VR, 362.

24. VR, 67.

25. Buxhoeveden, Before, 116–119.

26. IMM, 135–136. См. также неубедительную историю в книге Shelley, Blue Steppes, 86–87. Настоящий пример: Шишкин, «Распутин», 73.

27. VR, 366.

28. ГАРФ, 102.316.1910.381, 165, 175.

29. IMM, 136, 209–210; Евреинов, «Тайна», 49–50; Мельгунов, «Воспоминания», 1:207; FR, 103; HHStA, P.A. 38, Karton 364, 4 июля 1914; Воейков, «С царем», 57–58; Гурко, «Царь», 235.

30. Kokovtsov, Out, 296–297; Rodzianko, Reign, 24, 76.

31. YLS, 211; VR, 370; Хвостов, «Из воспоминаний», 166–167; FB, 312–313.

32. Мельгунов, «Воспоминания», 1:202.

33. Евреинов, «Тайна»; Эткинд, «Эрос», 126–127.

34. GRS, 2:230–231, 234–235.

35. Le Queux, Rasputin, 4. История повторяется в книге Marsden, Rasputin, 25.

36. ГАРФ, 111.1.2981a, 1.9—10ob. В биографиях имя его иногда ошибочно указывается как «Папандато».

37. Белецкий, «Григорий», 21–22.

38. Brown, Testing, 1–2.

39. Carey, «Long-Awaited Medical Study»; Stein, «Researchers».

40. FR, 105.

41. LP, 444–445.

42. См. http://www.massgeneral.org/bhi/about/; http://www.semel.ucla.edu/cousins.

43. Massie, Nicholas, 201–202.

44. О Гарвардской программе см. http://www.programplacebostudies.org./ Об эффекте плацебо см. Ofri, «A Powerful Tool»; Niemi, «Placebo»; Feinberg, «Placebo»; Guess, et al„Science: Merchant, Cure.

45. См. Джанумова, «Мои встречи», 28–29; Белецкий, «Воспоминания», 56; HHStA, P.A. X, Karton 139,11/24 октября 1913. Другие историки предполагают, что без новейших достижений науки в области связи между разумом и телом именно эта связь и лежала в основе способности Распутина помогать наследнику. См. Амальрик, «Распутин», 45–46; FR, 103; Massie, Nicholas, 201–202.

46. Vorres, Last, 140; VR, 143.

47. Шульгин, «Годы», 263; VR, 61.

48. PAAA, 19432, R.10680; депеша посла Пурталеса Беттману Хольвегу, 4 ноября 1912 (по новому стилю); Воейков, «С царем», 58–59.

49. Вырубова, «Страницы», 61.

33. Война и торжество

1. «Русское слово», 18 октября 1912. На сайте: www.starosti.ru.

2. ГАРФ, 102.316.1910.381,152. О безразличии Распутина к панславизму любого толка: Соколов, «Предварительное следствие», 284.

3. «Петербургская газета», 7 декабря 1912. На сайте: www.starosti.ru.

4. «Дым Отечества», 24 января 1913, с. 6–8.

5. PAAA, R.10897.

6. Смирнова М.Ю. Пролог Первой мировой войны. Покушение на Распутина // Тюменская область сегодня. 2014. 27 июня.

7. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 168.

8. VR, 376.

9. RR, 190–191. Он считает, что Распутин был основной причиной. Именно Распутину удалось удержать Николая от войны.

10. Lincoln, In War’s, 408–413.

11. LP, 374.

12. FR, 107.

13. Rodzianko, Reign, 75–77.

14. ГАРФ, 270.1.46, 3.

15. VR, 327—28: Амальрик, «Распутин», 156.

16. «Дым Отечества», 14 марта 1913, с. 5.

17. FDNO, 257–258.

18. ГАРФ, 111.1.2977, 2, 5, 32—33ob, 35—35ob; 11 1.1.2981b, 35—36ob; KVD, 82.

19. RR, 346, 410–411; ГАРФ, 602.2.62.

20. FR, 108; Саблин, «Десять лет», 294; Джунковский, «Воспоминания», 2:201–202; ОР/РНБ, 585.5696, 35.

21. LP, 377–378.

22. VR, 61.

23. KVD, 111.

24. LP, 378–380; ГАРФ, 1467.1.710, 288.

25. KVD, 114.

34. Нападки, имяславцы и планы убийства

1. «Дым Отечества», No. 4,1913, pp. 6–8.

2. См.: http://www.hrono.ru/biograf/bio_g/garjazin.html. Доступно на 17 августа 2015.

3. VR, 338–339; FStr, 595.

4. BA, Vostokov Papers, «Точные данные», с. 5—10, 20.

5. VR, 390–391; Padenie, 4:188—89.

6. «Дым Отечества», 16 мая 1913, с. 10–11; 11 июня 1913, с. 4–5.

7. Http://www.hrono.ru/biograf/bio_g/garjazin.html. Доступно на 17 августа 2015.

8. FB, 525–526; ГАРФ, 102,242.1912.297, ч. 2,195; 111.1.2980, 196—196ob.

9. RR, 176–179.

10. «Дым Отечества», 20 июня 1913, с. 7–8; 26 июня 1913, с. 2–3; 24 января 1913, с. 6–7; Буранов, «Странник», 57.

11. См., к примеру, статью в газете «Волжско-Донской край» от 1914 года: ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2,154.

12. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 50, 82.

13. Основой для обсуждения «Афонской смуты» стали книги: Фирсов, «Православная церковь», 462–502; Лескин, «Спор»; Иларион, «Споры»; VR, 380–381.

14. Фирсов, «Православная церковь», 475, 480–483, 493; Лескин, «Спор», 67.

15. VR, 382–383.

16. Фирсов, «Православная церковь», 493–494,499n65.

17. «Голос Москвы», 7 июня 1913. На сайте: www.starosti.ru. «Вечернее время», 12 июня 1913, с. 3.

18. ГАРФ, 102.316.1910.381, 153, 190—190ob, 199—99ob. О Паозерском: Dixon, «Mad Monk», 398n126.

19. VR, 384; FStr, 33—34n2.

20. VR, 385–386; Лескин, «Спор», 71–73.

21. Лескин, «Спор», 71—72n2.

22. VR, 387.

23. Фирсов, «Православная церковь», 497–498.

24. VR, 392.

25. «Утро России», 1 июля 1910. На сайте: www.starosti.ru.

26. KVD, 115; ГБУТО/ГАГТ, 1—331.19.809, 34.

27. «Южные ведомости», 13 октября 1913. На сайте: www.starosti.ru.

28. FB, 237–239: Богданович, «Три последних», 503–504.

29. ГАРФ, 102.316.1910.381, 36.

30. Белецкий, «Воспоминания», 7–9; Бонч-Бруевич, «Вся власть», 78.

31. ГАРФ, 102.316.1910.381, 198.

32. KVD, 117; FB, 426, 456–457, 357–358; ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 220–232.

33. «Раннее утро», 26 мая 1913. На сайте: www.starosti.ru.

34. «Столичная молва», 12 августа 1913. На сайте: www.starosti.ru.

35. ГАРФ, 640.1.323, 27—27ob.

36. Ордовский-Танаевский, «Воспоминания», 310.

37. ГАРФ, 102.316.1910.381,170, 172–173, 178—178ob; «День», 3 января 1914, с. 5. О назначении Ордовского, WC, 181, 188–189; Ордовский-Танаевский, «Воспоминания», 366–369; VR, 643–644; Гурко, «Царь», 241–242.

35. На краю пропасти

1. KVD, 119–121. В дворцовом журнале отмечены только три визита Распутина. ГАРФ, 1467.1.479,18ob‑19.

2. PK, 7 мая 1914, с. 1.

3. HHStA, RA. X, Karton 140, 31 января/13 февраля 1914.

4. VR, 376.

5. ГАРФ, 102.316.1910.381,171.

6. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 8.

7. PK, 25 февраля 1914, p. 4.

8. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 13–14, 16, 20, 23; KVD, 121–122.

9. KVD, 122; FStr, 37, 46.

10. НИОР/РГБ, 249.4214.16, 11—11ob.

11. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 17; PK, 21 марта 1914, с. 2.

12. «Воскресная вечерняя газета», 16 марта 1914, с. 3.

13. PK, 26 января 1914, с. 1; «Русское слово», 30 апреля 1914; «Свет», 30 апреля 1914; «Речь», 23 апреля 1914; ГАРФ, 102.316.1910.381, 176–177.

14. PK, 29 апреля 1914, с. 2; NA, FO 371/2093, No. 22097, письмо Джорджа Бьюкенена от 14 мая 1914 (по новому стилю) сэру Эдварду Грею.

15. PK, 30 апреля 1914, с. 2.

16. VR, 393.

17. PK, 7 мая 1914, с. 2.

18. PK, 18 мая 1914, с. 4; HIA, Nikolaevsky Papers, Series No. 74, 129–126, «Письмо в редакцию». ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 67–69.

19. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 10—13ob.

20. Жуковская, «Мои воспоминания», 305.

21. FA, 118—119n1; Гращенкова, «Кино», 135.

22. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 44; FStr, 461–462; PK, 7 мая 1914, с. 1: KVD, 123–124; Саблин, «Десять лет», 327–328.

23. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 56; PK, 4 июня 1914, с. 4.

24. FStr, 80.

25. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 1.

26. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 21, 45—45ob, 52—52ob, 54, 61.

27. Шавельский, «Воспоминания», 1:64–68.

28. «Падение», 4:297.

36. Покушение

1. KVD, 128: FStr, 83–85.

2. PZ, 111; FStr, 85–87; Смирнов, «Неизвестное», 66. История нападения Гусевой и последующего расследования описана по полицейским документам, хранящимся в разных сибирских архивах: ГБУТО/ГАГТ, 164.1.436, 437, 439; Казенное учреждение Омской области «Исторический архив Омской области», 190.1.1881–1917 гг..332. Эти важные, хотя и малоизученные документы в полном объеме приводятся в книге FStr, 378–826.

3. FStr, 101–105,109,117–118, 204, 385–388, 407, 486; Смирнов, «Неизвестное», 66; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2,1.

4. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 1.

5. Смирнов, «Неизвестное», 66

6. Описание операции Владимировым: РГИА, 472.2 (195/2683)7, 8–9.

7. FStr, 117–120.

8. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 5ob‑6, 8—8ob; 102.242.1912.297, ч. 1,162; 102.242.1912.297, ч. 2, 30—30ob; FStr, 391–393; FR, 125. Статья появилась в газете «Свет» № 127, 18 мая 1914 года, но сначала была опубликована в других газетах. См. PZ, 97; FStr, 95, 413–419, 426–425, 290–292; ГАРФ,102.242.1912.297, ч. 1, 180—181ob; Фалее, «За что», 180–181.

9. PK, 30 июня 1914, с. 1.

10. См. ГАРФ, 102.242.1912, ч. 2. New York Times, 14 июля (по новому стилю) 1914, с. 1, 3; 15 июля (по новому стилю), с. 4; 16 июля (по новому стилю), с. 4; 17 июля (по новому стилю), с. 4.

11. PK, 1 июля 1914, с. 2.

12. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2,195. Строки из поэмы Александра Пушкина «Цыганы» (опубликовано в 1827).

13. PAAA, R.10684. Также: К. К. Романов, «Дневники», 440.

14. VR, 419.

15. «Дым Отечества», 3 июля 1914, с. 7.

16. VR, 419.

17. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 85.

18. FN, 553.

19. VR, 419–420.

20. РГИА, 1617.1.45, 1–2.

21. FStr, 136.

22. Gilliard, Thirteen Years, 97–98.

23. Николай II, «Дневники», 2(2); 42–43.

24. SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, p. 198.

25. ГАРФ, 612.1.21, 1.

26. Джунковский, «Воспоминания», 2:330–335; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 172.

27. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 164–165; PK, 30 июня 1914, с. 1; 1 июля 1914, с. 2; FStr, 86nl, 418, 434. Также о Давидсоне: ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 67; Фалеев, «За что», 181. Один историк утверждает, что он же скрывается под именами «В. Борисов» и «Вен. Бор.» – под такими подписями в следующем году выходили антираспутинские статьи. FStr, 204–206; PZ, 148.

28. RRR, 78–82.

29. ГБУТО/ГАГТ, 1—331.19.809, 54, 77, 79–81, 95.

30. RRR, 84–85, 87. В более поздних недостоверных мемуарах Матрена утверждала, что Давидсон являлся участником заговора. См. VR, 408–409.

31. PZ, 113; FStr, 211–218; Фалеев, «За что», 181.

32. См. FR, 125: VR, 409–410.

33. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1,111.

34. ГБУТО/ГАГТ, 1—331.19.809, 99—101, 118–121.

35. ГАРФ, 102.316.1910.381, ч. 2, 76, 77, 79.

36. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 2, 6,1 7, 21.

37. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 134; PK, «Трагедия русского быта», 3 июля 1914, с. 2; 4 июля, с. 2.

38. ГАРФ, 102.242.1912.297 ч. 2, 108—109ob.

37. «В этот раз не вышло…»

1. FStr, 127–130, 499; РГИА, 472.2 (195/2683).7, 8–9. В бумагах ошибочно указано, что он отплыл на «Ласточке», и этот факт повторяется в большинстве биографий.

2. PK, 4 июля 1914, с. 2.

3. FR, 120—21; FStr, 126,131, 143; PK, 3 июля 1914, с. 2.

4. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 31ob.

5. РГИА, 472.2 (195/2683).7, 3–4, 10–14; FStr, 139.

6. KVD, 132—35.

7. ГАРФ, 1467.1.710, 24–25.

8. KVD, 133—34.

9. См. FStr, 123–124: ГАРФ, 1467.1.710.

10. ГАРФ, 1467.1.710, 205—205ob, 235—36ob.

11. FDNO, 261—262n30.

12. PK, 2 июля 1914, с. 2.

13. VR, 407.

14. VR, 408; PK, 2 июля 1914, с. 2; 5 июля, с. 2.

15. PK, 1 июля 1914, с. 2; 3 июля, с. 2.

16. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 30—30ob. Также, 102.242.1912.297, ч. 1, 172—173ob, 180—181ob; FStr, 455, 521, 634–635, 793–795.

17. FStr, 521, 793–795.

18. VR, 411–412; PZ, 122–123.

19. FStr, 147, 522, 553–557.

20. PZ, 95–97,113,128—33; FStr, 186–191, 548, 615–617.

21. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 30—30ob, 168; ГБУТО/ГАГТ, 1—331.19.809, 128.

22. FR, 126; FStr, 161–162, 701–702; Платонов, «Жизнь», 136–137.

23. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 196; PK, 3 июля 1914, с. 2; 6 июля, p. 2; 12 июля, с. l.

24. FStr, 710–711, 790–792, 799–800.

25. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 9; Смирнов, «Неизвестное», 67–68.

26. FStr, 445–446.

27. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2,193.

28. PK, 1 июля 1914, с. 2.

29. ГАРФ, 1467.1.709,92.

30. FStr, 231–232, 468, 471, 519—20; Смирнов, «Неизвестное», 71.

31. IMM, 275–280.

32. Илиодор, «Великая сталинградская», 51–52.

33. Платонов, «Жизнь», 90–93,124–125. FStr, 148–150.

34. FStr, 107,148–150, 437–443, 550–551; VR, 405–406; PZ, 121,124–125.

35. «Воскресная вечерняя газета», 20 апреля 1914, с. 1.

36. FStr, 535–536. «Воспоминания», 48.

38. Бегство Илиодора

1. FStr, 239–242, 453; IMM, 281–284; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 58, 179—189ob.

2. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 32ob; FStr, 242–245; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 58; «Раннее утро», 11 июля 1914.

3. FStr, 250, 256; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 80, 176, 172; PK, 12 июля 1914, с. 1–2.

4. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 36, 43.

5. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 174,176.

6. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 44—44ob; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 176.

7. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 36, 43, 48.

8. FStr, 250, 256; IMM, 281–284; VR, 412–414, 419.

9. «Горький и русская журналистика», 452.

10. О мифе: «Раннее утро», 20 декабря 1916, с. 2; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1,127.

11. VR, 419.

12. Dixon, «Mad Monk», 410; FStr, 251–254; «Горький и русская журналистика», 452n5.

13. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 179—189ob.

14. IMM, 285–286; FStr, 254–255; Afienposteti, 29 марта 1916 (по новому стилю), в РГИА, 1101.1.1073.

15. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 179—189ob.

16. VR, 417–418; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 179—189ob; PK, 13 октября 1914, с. 4.

17. PK, 13 октября 1914, с. 4.

18. FStr, 258.

19. FStr, 258, 631–632, 702.

39. Грозная туча

1. Об его убийстве, см. Goldberg, Life, 458–474.

2. Wilson, Rasputin, 156; VR, 426–428; Гроян, «Мученик», 95–96; Рассулин, «Верная Богу», 545.

3. FR, 115, 118; VR, 422–423.

4. «Отклики на жизнь», № 11–12, (1914), с. 71–72.

5. ГАРФ, 1467.1.710, 151–155.

6. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 94.

7. KVD, 140–141.

8. Соколов, «Убийство», 94.

9. KVD, 136.

10. ГАРФ, 640.1.323, 2.

11. ГАРФ, 1467.1.710, 159, 161–163.

12. ГАРФ, 555.1.1432,1.

13. FR, 129; LP, 397; Вырубова, «Страницы», 73–74.

14. ГАРФ, 111.1.2978, 19.

15. Yale University, Beinecke Library, Romanov Collection, GEN MSS313, Series 1, Box 1, Folder 100.

16. Yale University, Beinecke Library, Romanov Collection, GEN MSS313, Series 1, Box 1, Folder 100; GEN MSS313, Box 8, Folder 111; VR, 42Ф‑25; FStr, 279–281. С. В. Марков, который в 1918 году находился с Соловьевым в Тобольске, видел это письмо, хотя в своих мемуарах он пишет, что императрица отдала это письмо и другие письма Распутина ему для сохранения. «Покинутая», 54.

17. [Беллинг], «Из недавнего», 11; VR, 425–426.

18. FR, 128–129.

19. Raupakh, Facies, 141; FStr, 272–275, 313nl; FN, «Наказание», 493; Амальрик, «Распутин», 163–164, 185; Lieven, Nicholas II, 205.

20. PK, 16 июля 1914, с. 1. Австрия объявила войну 15/28 июля.

21. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 69. Аналогичные комментарии даются в рижской газете Dsihwes Spehks, там же, 88—88ob.

22. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 82–84, 204, 206—206ob.

23. Рассулин, «Верная богу», 73–74.

24. KVD, 141.

25. ГАРФ, 640.1.323, 3, 3ob.

26. VR, 429–431.

27. KVD, 144, 147.

28. Николай II, «Дневники», 2:54.

29. Paleologue, Ambassador’s Memoirs, 1:136—38.

30. PK, 16 августа 1914, с. 4; 18 августа, с. 2.

31. ГАРФ, 1467.1.710, 208–209.

32. PK, 17 августа 1914, с. 1.

33. KVD, 147–148; FStr, 290; РГИА, 472.2 (195/2683).7, 9ob.

34. VR, 421–422; KVD, 147–149.

35. ГАРФ, 111.1.2979a, 19—19ob, 24, 28.

36. KVD, 155–156.

37. WC, 16–17.

38. Белецкий, «Воспоминания», 9—10.

39. CU, Bakhmeteff Archive, Tikhobrazov Papers, Box 3, «Распутин и Ставка», с. 30–31.

40. Николай II, «Дневники», 2:66; KVD, 156–157.

41. WC, 39, 47–49, 57, 86, 88–90; KVD, 162–163; ГАРФ, 640.1.323, 5ob.

42. WC, 296.

43. Marie, Education, 193—94.

44. KVD, 162–163.

45. WC, 35, 40.

46. WC, 41; ГАРФ, 640.1.323, 6. Также: ГАРФ, 640.1.323, 5—5ob; KVD, 165.

47. KVD, 170; WC, 66.

48. ГАРФ, 640.1.323, 5ob‑6.

40. Случай в «Яре»

1. ГАРФ, 111.1.2978,14.

2. «Московский листок», 8 января 1915, с. 3.

3. KVD, 178.

4. Глобачев, «Правда», 73, 201; GRS, 2:226.

5. WC, 73.

6. LP, 419; WC, 82–83.

7. Vulliamy, Red Archives, 26–27; «Распутин в освещении “охранки”, 273, 275.

8. VR, 457; SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, p. 215; FR, 138—39; RR, 293–296; Lockhart, Memoirs, 128—129

9. RR, 298–299.

10. Миронова, «Из-под лжи»; AV, 466–468. Другие биографы правого толка подхватили это абсурдное предположение. См. PZ, 219–220; Смирнов, «Неизвестное», 61.

11. ОР/РНБ. 1000.1975.22, 31ob.

12. См. PZ, 202–204; Боханов, «Распутин», 233–234; Nelipa, Murder, 89–92.

13. ГАРФ, 63.47.484(35), 1–2.

14. ГАРФ, 63.47.484(35), 12—14ob; 63.44.6281, 2—7ob.

15. ГАРФ, 63.47.484(35), 7—7ob, 10–11.

16. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 52—52ob; PZ, 201; Тихомиров, «Дневник», 410n300.

17. РГИА, 797.86/3/5.62,1.

18. ГАРФ, 63.47.484(35), 7—7ob; 63.44.6281, 4—5ob.

19. Мельгунов, «Воспоминания», 1:206.

20. ГАРФ, 63.47.484(35), 8ob‑9.

21. Об отдельных лицах, ГАРФ, 63.47.484(35), 20—22ob; о собственниках автомобиля листы 23, 26–39.

22. ГАРФ, 63.47.484(35), 9; 63.44.6281, 6—7ob.

23. ГАРФ, 111.1.2978, 15—15ob.

24. ГАРФ, 63.47.484(35), 6–9, 40–41; 102.316.381, ч. 1, 24–26.

25. ГАРФ, 63.47.484(35), 43.

26. VR, 463.

27. FStr, 214; VR, 460–461; Белецкий, «Воспоминания», 7.

28. Лемке, «250 дней», 1:31.

29. Джунковский, «Воспоминания», 2:190.

30. ГАРФ, 270.1.46,75.

31. Амальрик, «Распутин», 190–191.

32. ГАРФ, 63.47.484(35), 50—50ob; тот же отчет в ГАРФ, 612.1.22, 56—56ob.

33. ГАРФ, 63.47.484(35), 46—47ob, 50—50ob, 52—53ob.

34. Джунковский заявил Комиссии, что он не помнит даты этой встречи. «Падение», 5:100–106; VR, 461–463.

35. VR, 461–463. Шавельский, отражая доминирующую точку зрения, назвал доклад Джунковского царю «честным». «Воспоминания», 2:23.

36. WC, 160–161; KVD, 213–215.Орфография и пунктуация оригинала.

37. VR, 466.

38. BA, Vostokov Papers, «Точные данные», 20–21; Лемке, «2450 дней», 1:345; «Живое слово», 10 марта 1917, №. 3, с. 3; Мельгунов, «Воспоминания», 1:205, 212.

39. VR, 472–474; Романов, «Военный дневник», 174; PZ, 206; Перегудова, «Охранка», 1:347–348; Шавельский, «Воспоминания», 2:23n7.

40. Чеботарева, «В дворцовом лазарете», 181:192.

41. FR, 139; Васильев, «Охранка», 152; VR, 463–464; ГАРФ, 1467.1.479, 54ob‑55.

42. ГАРФ, 111.1.2979a: KVD, 186,194–195.

43. KVD, 196–197, 206.

44. Shelley, Blue Steppes, 89–90.

45. PA, Lockhart Papers, Diaries, LOC/1. В опубликованных дневниках Локхарт не упоминает о случае в «Яре». См Lockhart, Diaries. О ненадежности мемуаров Локхарта в целом см. Service, Spies, 347–348.

41. Женщины Распутина

1. Шульгин, «Годы», 264–265.

2. RRR, 59–60; Rodzianko, Reign, 7–9.

3. Например, «Из старцев, да ранний», «Новь», 11 апреля 1914 в ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 33.

4. RRR, 59–61.

5. FR, 45–46; Жуковская, «Мои воспоминания», 313.

6. ГАРФ, 1467.1.701, 233—34. Возможно, это письмо было от Саны Пистолькорс.

7. Джунковский, «Воспоминания», 2:335.

8. Шульгин, «Дни», 111–112.

9. Шульгин, «Годы», 264–265.

10. ГАРФ, 713.1.48, 7; [Беллинг], «Из недавнего», 23–24, 50; RR, 400; PK, 7 июля 1914, p. 1; Жуковская, «Мои воспоминания», 269.

11. ГАРФ, 1467.1.479, 5.

12. RRR, 55.

13. FDNO, 249.

14. VR, 184, 445–446; Жуковская, «Мои воспоминания», 295–301, 304.

15. PZ, 177.

16. Жуковская, «Мои воспоминания», 254—61, 295–310.

17. RR, 379; Эткинд, «Хлыст», 522–523.

18. ГАРФ, 1467.1.479,10–11.

19. Жуковская, «Мои воспоминания», 271, 280–284.

20. Мельгунов, «Воспоминания», 1:212.

21. «Мои встречи», 11–12. В то время за ней следила охранка: ГАРФ, 63.47.484(35), 40—41ob.

22. «Мои встречи», 14,16–20, 30. Сходное замечание, см. Саблин, «Десять лет», 307.

23. ГАРФ, 111.1.2980, 354.

24. LP, 373—74; PZ, 138.

25. Часто цитируемый пример отредактированных донесений: «Распутин в освещении охранки», 272–283. Также: Vulliamy, Red Archives, 25–47; LP, 373–374; Шишкин, «Распутин», 85–86. Донесение хранится в ГАРФ, 111.1.2978, 14—28ob.

26. См. PZ, 145–146, 148; Глобачев, «Правда», 5–6; VR, 442–443. Тот же аргумент приводит его дочь Матрена. См. RRR, 60.

27. ГАРФ, 111.1.2975, 2976, и 2977 – здесь сотни таких записок.

28. ГАРФ, 111.1.2977, 32, 35—35ob.

29. ГАРФ, 111.1.2979a, 22.

30. ОР/РНБ, 1000.3.439, 6–8.

31. ГАРФ, 111.1.2980, 398.

32. «Распутин в освещении “охранки”», 273, 275.

33. RR, 292–293, 377.

34. Мельгунов, «Воспоминания», 1:213–214.

35. PZ, 197.

36. RR, 377, 381.

37. ГАРФ, 111.1.2980, 81—91ob. Больше о Распутине и проститутках, см. (с осторожностью), RR, ч. 7, и 159–160, 236–237.

38. ГАРФ, 1467.1.479, 5ob. Также ГАРФ, 111.1.2981b, 35.

39. LP, 238, 239, 241–243.

40. Симанович, «Распутин», 24.

41. Krarup, 42 Aar, 124, 130–131.

42. HIA, Nikolaevsky Papers, Series No. 74,129—1, pp. 27–40.

43. RR, 175.

42. Ужин с Распутиным

1. ГАРФ, 111.1.2978; 102.242.1912.297, ч. 2, 219—19ob; Vulliamy, Red Archives, 28.

2. «Искры», № 27, 1915, ч. 215.

3. RR, 306.

4. Эту встречу подробно описывает Тэффи в GRS, 2:221–244. См. также статью Измайлова в «Петроградском листке». Из: РГИА, 472.50.1619, 66.

5. А. Измайлов. Три вечера // Петроградский листок. 21.12.1916. № 351. С. 2.

GRS, 2:224–231.

6. РГАЛИ, 419.1.799,1.

7. GRS, 2:232—35.

8. ГАРФ, 102.316.381, ch. 1, 30ob.

9. RR, 310; Белецкий, «Воспоминания», 48.

10. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 37–40.

11. ГАРФ, 111.1.2980, 196—96ob. См. также FB, 353–354.

12. GRS, 2:237–238.

13. RRR, 62–63.

14. Беллинг, «Из недавнего», 17, 35.

15. ГАРФ, 713.1.52, 3.

16. Буранов, «Странник», 56.

17. «Падение», 1:376—77.

18. Глобачев, «Правда», 69–71.

19. RR, 271–272.

20. RRR, 62–63.

21. KVD, 63–66; FR, 112–113.

22. Смирнов, «Неизвестное», 35–36; PK, 28 мая 1914.

23. Петербургская газета, 29 мая 1914 г. http://www.ruskmir.ru/2016/04/grigorij-rasputin-o-borbe-s-pyanstvom/

24. PK, 2 июля 1914, с. 2. О Чурикове: McKee, «Sobering».

25. «Московские ведомости», 7 марта 1910, с. 3; PK, 26 января 1914, с. 3; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1,30.

26. GRS, 2:239–241.

43. Религиозные лики Распутина

1. Розанов, «Мимолетное», 56–57, 60, 65–66; «Листва», 175–176. Розанов использует также слово «штундисты» – крестьяне на Украине, которые создали собственное религиозное движение после общения с проживающими там же немецкими баптистами. См. Coleman, Russian Baptists, 13–26.

2. Эрдман-Пандзик, «Поэма», lxxiv. Перевод Марианы Марковой.

3. FStr, 27.

4. Розанов В.В. «Апокалиптическая секта (хлысты и скопцы)». СПб., 1914.

5. Розанов, «Апокалиптическая секта», 202. О цадике: Dresner, Zaddik; Idel, Hasidism, особо с. 201.

6. Розанов, «Апокалиптическая секта», 202, 204, 206.

7. НИОР/РГБ, 249.4209.13,65–66.

8. FR, 65.

9. НИОР/РГБ, 249.4214.16,1–2. Это письмо было перехвачено полицией, копия отправлена Джунковскому, и он хранил ее в «особо секретной корреспонденции». См. ГАРФ, 270.1.60, 42.

10. VR, 114; Эткинд, «Хлыст», 292–303.

11. VR, 114; Кузмин, «Дневник», 564.

12. VR, 342–343; FN, 645–648. Саша, императрица Александра.

13. FB, 352.

14. См. Hunt and Kobets, Holy Foolishness; Ivanov, Holy Fools.

15. VR, 203–205; FR, 64–65; Kobets, Holy Foolishness, 27–28.

16. WC, 599.

17. Например, Светлана Кобиц и Сергей Иванов. See Holy Foolishness, 16; Ivanov, Holy Fools, 358. Следует отметить, что Иванов строит свою оценку Распутина на мемуарах Жевахова.

18. GRS, 4:9—10.

19. Протокол допроса М. Г. Соловьевой, 26–27 декабря 1919 г. http://ruskline.ru/analitika/2017/01/04/solovyova_matryona_grigorevna

44. Тяжелое лето

1. WC, 100, 101n83, 102, 106, 111, 288; Gatrell, Russia’s First, 19.

2. LP, 429; WC, 147–151, 282.

3. WC, 164–166,167.

4. WC, 134—135n93; Gatrell, Russias First, 22–23.

5. WC, 140—47; VR, 481–482.

6. WC, 146—51: LP, 428–429.

7. VR, 482–483; FB, 231.

8. Вострышев И. Три пасхальные службы. Религиозный и общественный деятель Александр Дмитриевич Самарин (1869–1932). https://history.wikireading.ru/78074

9. Самарин, «Встреча», 178–185; VR, 485–487.

9. VR, 486; BA, Vostokov Papers, «Точные данные», 13.

10. VR, 492–493.

11. ГАРФ, 612.1.22, 66—66ob.

12. PZ, 207; «Распутин в освещении», 275–276.

13. ГАРФ, 612.1.22, 66; GATO, 1—239.1.183, 33—36ob, 52—53ob.

14. ГАТО, 1—239.1.183, 40, 41, 43–45, 49, 52—53ob.

15. ГАРФ, 612.1.22, 64–65; PZ, 208–209.

16. ГАТО, 1—239.1.183, 35–39, 53, 64—65ob.

17. ГБУТО/ГАГТ, 1—331.19.809,170–174; ГАТО, 1—239.1.183, 64—65ob, 100—100ob.

18. WC, 158.

19. PZ, 209; ГАРФ, 111.1.2978, 20—21ob; KVD, 222.

20. ГАРФ, 612.1.61,101.

21. ГАРФ, 111.1.2978, 22ob; WC, 193–195, 196, 198, 223.

22. ГАТО, 1—239.1.219, 20; 1—239.1.183,103—103ob.

23. ГАРФ, 612.1.22, 76—76a. В статье, опубликованной в «Живых сибирских древностях» Петром Городцовым в 20-е годы, вновь повторяется история о конокрадстве Распутина. Тем не менее в архивах не сохранилось никаких доказательств этого утверждения. См. Ончуков, «П. А. Городцов», 122–124; Городцов, «Письма».

24. ГАРФ, 612.1.57, 20.

25. BV, 14 августа 1915, с. 2; РГАДА, 1290.2.4765,1.

26. PZ, 212–213.

27. BV, 15, 16 и 17 августа 1915, все на с. 3.

28. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 71; 612.1.22, 81, 89, 91.

29. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 64, 66, 69, 70; Романов, «Военный дневник», 174.

30. Романов, «Военный дневник», 174; VR, 520–521.

31. Чеботарева, «В дворцовом лазарете», 181–190.

32. VR, 521; Поливанов, «Из дневников», 214; WC, 155nl08; ГАРФ, 612.1.22, 87–88.

33. ГАРФ, 612.1.57, 4, 47, 48; 612.1.61,147.

34. ГАРФ, 612.1.61, 81.

35. KVD, 235.

36. ГАРФ, 612.1.22, 91.

37. ГАРФ, 102.242.1912.297, ch. 2, 2 2 1—22; BA, Vostokov Papers, «Точные данные», 13–14.

38. WC, 259–260.

45. «Товарпар»

1. KVD, 223; VR, 474.

2. ГАРФ, 612.1.61, 59.

3. ГАТО, 1—239.1.183, 69–71; ГАРФ, 111.1.2978, 20—21ob.

4. «Распутин в освещении», 279.

5. РГИА, 1276.11.1484, 3—4ob.

6. «Min Bekantskap med Rasputin», в Riksarkivet, Wilhelm Sarwe Papers, Svenska Missionsforbundet, Om Rasputin (Svenska Publikationer).

7. ГБУТО/ГАГТ, 1—331.19.809, 159–160.

8. РГИА, 1276.11.1484, 5—5ob.

9. ГАТО, 1—239.1.183, 73–74. Свидетельства Гартвельда и пяти других пассажиров: РГИА, 1276.11.1484, 3—8ob; GBUTO/GAGT, 1—331.19.809, 166—169ob.

10. ГАТО, 1—239.1.183, 34—34ob, 72—72ob.

11. ГАРФ, 612.1.22, 84—84ob.

12. ГАТО, 1—239.1.183, 78—78ob, 96–97.

13. РГИА, 1276.11.1484, l‑2ob, 9—11; Schelking, Recollections, 275–276.

14. Чернышев, «Григорий», 79–81.

15. BV, 21 декабря 1916, с. 3.

16. WC, 181,188–189; Белецкий, «Воспоминания», 28; VR, 643–645.

46. Николай берет командование на себя

1. YLS, 201.

2. См., например, Figes, Tragedy, 270; FR, 147. Также Гурко, «Черты», 678–682.

3. Белецкий, «Воспоминания», 46–47; Симпсон в Комиссии сделал такое же наблюдение, подчеркнув стремление Александры и Распутина к тому, чтобы оградить Николая от влияния великих князей. Отсюда и их недовольство тем, что он решил принять командование на себя. ГАРФ, 1467.1.479, 47ob.

4. VR, 510–512.

5. Гиппиус, «Воспоминания», 384; «Дневники», 1:414. См. также Пришвин, «Дневники», 1914–1917, 221.

6. НИОР/РГБ, 218.1325.2, 11ob‑12.

7. Iakhontov, Prologue, 80–81.

8. LP, 394.

9. WC, 554.

10. Marie, Education, 223–225.

11. Hall, Little Mother, 264; Мария Федоровна, «Дневники императрицы», 88–89.

12. Iakhontov, Prologue, 113—14.

13. Warth, Nicholas, 209; VR, 513–514.

14. Sazonov, Fateful, 291, 294.

15. PAAA, AS5771, R.20992.

16. Шавельский, «Воспоминания», 1:190–192, 196–199: FB, 405–406; VR, 533.

17. VVFR, 1:260–263.

18. VR, 532.

19. НИОР/РГБ, 218.1325.2, 15—15ob.

20. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1,146.

21. ГАРФ, 640.1.323, 8ob‑9; KVD, 223.

22. WC, 171—73.

23. KVD, 232.

24. WC, 195.

25. ГАРФ, 640.1.323, 10ob.

26. ГАРФ, 111.1.2978, 22—22ob.

27. Белецкий, «Воспоминания», 51.

28. «Распутин в освещении», 40.

29. Письмо Александры от 14 сентября 1915 г. https://www.e-reading.by/chapter.php/137422/22/Platonov_-_Nikolaii_II_v_sekretnoii_perepiske.html

30. РГИА, 472.40 (194/2682).47, 1–4.

31. РГИА, 7 7 7.2 2.3,186—86ob.

32. РГИА, 1617.1.45,1–2.

33. Мельгунов, «Воспоминания», 1:212.

34. Шульгин, «Годы», 268–269; Колоницкий, «Трагическая эротика», 176–178.

47. Распутин-фаворит

1. Буранов, «Странник», 56.

2. ГАРФ, 1467.1.479,13–16.

3. VR, 152–153.

4. «Падение», 3:408.

5. VR, 46. См. также Ден, «Подлинная царица», 80; Васильев, «Охранка», 133.

6. GRS, 4:10–11. 21; VR, 115.

7. VR, 436.

8. Elliott, World, 113, 280, 290.

9. ОР/РНБ, 585,5696,1.22.

10. BA, Il’ia D. Surgachev Collection. Box 7, «Rasputin», pp. 9—10.

11. Шульгин, «Годы», 263.

12. ГАРФ. 102.242.1912.297, ч. 2, 143.

13. Шульгин, «Годы», 266–267; VR, 142–144.

14. «Речь», 28 мая 1910, № 144.

15. Гурко, «Царь», 235; VR, 182, 314.

16. IMM, 209.

17. Протокол допроса М. Г. Соловьевой, 26–27 декабря 1919 г. http://ruskline.ru/analitika/2017/01/04/solovyova_matryona_grigorevna

18. Белецкий, «Воспоминания», 20, 39–40.

19. VR, 372–373.

20. VR, 145, 147, 153.

21. Фабрицкий, «Из прошлого», 54.

22. Elliot, World, 219.

48. Новый скандал

1. WC, 211n143; ГАРФ, 640.1.323, 9ob; VR, 494–501.

2. WC, 211n143; ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 74; Шавельский, «Воспоминания», 1:370–373.

3. VR, 496–497; VVRF, 1:229–230.

4. ГАРФ, 102.00.245.1915.297, 1, 4—5ob, 12, 17.

5. WC, 219.

6. Фирсов, «Православная церковь», 235–236. Цитируется: «Ставленник Распутина», «Голос Москвы, 11 августа 1913; «Из писем гнома», РГИА, 796.205.809.

7. Орешников, «Дневник», 45–46. См. также Романов, «Военный дневник», 183.

8. «Московский листок», 14 сентября 1915, с. 1–2; 19 сентября, с. 2; 20 сентября, с. 2.

9. VR, 494–496.

10. WC, 215–222, 229–233, 237, 239, 254–255.

11. ГАРФ, 640.1.323,11.

12. VR, 522.

13. WC, 215–218.

14. Загадка убийства Распутина. Записки князя Юсупова. https://history.wikireading.ru/136105

15. WC, 254.

16. РГИА, 525.3.529, 2—2ob.

17. РГАДА, 1290.2.4765, 5—6ob; РГАЛИ, 2167.2.30, 1—1ob.

18. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1,169—169ob, 203.

19. WC, 251, 252, 254; KVD, 259.

20. VR, 205.

21. Бердяев, «Судьба», 50–55.

22. «Из семейной переписки», 2:140–141.

49. Тройка

1. VR, 539; VVFR, 1:219–220; GRS, 2:348.

2. GRS, 2:341; Мельгунов, «Воспоминания», 1:202.

3. Витте, «Из архива», том. 1, кн. 2, 895.

4. Глобачев, «Правда», 82–83.

5. RR, 363.

6. GRS, 2:349.

7. WC, 213, 225–228, 247, 254.

8. WC, 213, 214n147.

9. См. Мельгунов, «Легенда», 407–409; «Падение», 4:152, 241; Смиттен «Последний»,12:98; VR, 538–539; FB, 384. Стогов совершенно правильно высказывает сомнения в истинности многих подобных историй. См. Стогов, «Салон», 130131.

10. FB, 387–388.

11. РГИА, 1617.1.64, 25–27.

12. VVRF, 1:220—21.

13. RR, 368; Фалеев, «За что», 173.

14. VR, 539–540; GRS, 4:276; FN, 374–375; Мартынов, «Моя служба», 217.

15. Белецкий, «Воспоминания», 8, 12–13; VR, 540.

16. Измозик, «Жандармы», 453–454.

17. GRS, 2:349.

18. Хвостов, «Из воспоминаний», 163–164; VR, 543–545.

19. WC, 247.

20. KVD, 259.

21. Глобачев, «Правда», 82–83. Письма Андроникова – из книги Стогова «Салон».

22. Белецкий, «Воспоминания», 20–22; Стогов, «Салон», 129.

23. FR, 160; VR, 537–538, 549.

24. Белецкий, «Воспоминания», 23–24; Хвостов, «Из воспоминаний», 160–162; VR, 537; ГАРФ, 1467.1.479, 51; Гучков, «Гучков», 87–88; Савич, «Воспоминания», 76; Гурко, «Царь», 248.

25. VR, 549.

26. Глобачев, «Правда», 71, 82–83.

27. Белецкий, «Воспоминания», 26.

28. ГАРФ, 602.2.62. Руднев.

29. ГАРФ, 111.1.2981a, 16.

30. Белецкий, «Воспоминания», 26; ГАРФ, 111.1.2980 – здесь содержится 453 страницы подобной информации.

31. ГАРФ, 111.1.2981a, 3—3ob; Глобачев, «Правда», 74–75. Списки его посетителей: ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 15—21ob, 27–29, 34–35, 44–54, 56–61. О материалах 1916 года: ГАРФ, 111.1.2981. Об австралийском письме: ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 2–7,10.

32. ГАРФ, 111.1.2981,92, 113.

33. Глобачев, «Правда», 73–75; VR, 683.

34. VR, 557.

35. WC, 312.

36. ГАРФ, 102.316.381, ch. 1,100.

37. Белецкий, «Воспоминания», 26, 48.

38. WC, 288.

39. Тихомиров, «Дневник», 154.

40. ГАРФ, 63.47.484(35), 65–67; 102.316.381, ч. 1, 89, 91, 149,157–158,161.

41. Мельгунов, «Воспоминания», 1:100–101; FStr, 258; PZ, 97.

42. «Отклики на жизнь», № 1, 1915, с. 94–96.

43. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1,116,118,129. Копия статьи Пругавина в «Русских ведомостях» от 25 ноября 1915 года: лист 155.

44. ГБУТО/ГАГТ, 1—733.19.809, 180.

45. Богословский, «Дневники», 508n46; РГАЛИ, 2167.2.43; Лемке, «250 дней», 2:299–300; FSu, 306.

46. Чеботарева, «В дворцовом лазарете», 181–203.

47. ГАРФ, 102.00.245.1915.l67, ч. 52, 8; ч. 80, 23—23ob.

48. PAAA, R.20986; R.9208, R.20994.

49. PAAA, 6370, R. 20987; 3657, R. 20986.

50. PAAA, AS5771, R.20992.

51. Хвостов, «Из воспоминаний», 166–167.

52. PA, Lockhart Papers, Diaries, LOC/1. 27 октября 1915.

50. Гороховая, 64

1. ГАРФ, 613.1.28,12—13ob.

2. FStr, 457; FB, 358–359; ГАРФ, 102.1916.246.357, 62. Судя по другим источникам, деньги были выплачены либо отцом Вырубовой, либо Дмитрием Рубинштейном. См. Амальрик, «Распутин», 195; FR, 137.

3. ГАРФ, 102.1916.246.357, 62 – о Гапоновых; 1467.1.479,11 – о Благовещенском.

4. Буранов, «Странник», 55–56; Глобачев, «Правда», 68; RRR, 99; FStr, 457; Ордовский-Танаевский, «Воспоминания», 390–391. Об Анне: ГАРФ, 102.314.35,13—13ob.

5. FDNO, 249, включая n l3.

6. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 32. О питании Распутина: RRR, 49.

7. Буранов, «Странник», 55; FB, 360—61; Ордовский-Танаевский, «Воспоминания», 393.

8. RRR, 50–53.

9. PK, 30 января 1914, с. 3. Также: PK, 5 февраля 1914, с. 3.

10. Белецкий, «Воспоминания», 51–52; Глобачев, «Правда», 69.

11. ГАРФ, 1467.1.479,11—12ob.

12. Белецкий, «Воспоминания», 51–52; Глобачев, «Правда», 70; AV, 445—48; RR. 372–374, 378; «Распутин в освещении», 280.

13. ГАРФ, 1467.1.479,11ob‑12.

14. ГАРФ, 1467.1.628, 6–7. See also: ГАРФ, 1467.1.710, 4—5ob; VR. 449—52; Амальрик, «Распутин», 194; FStr, 291.

15. ГАРФ, 1467.1.710, 1. Письмо оскорбленного чиновника Кузьмы Устищева хранится в ГАРФ, 612.1.10.

16. «Последний временщик», 12:96.

17. См., например, письмо архиерея Христофора, 20 августа 1914 в ГАРФ, 1467.1.710, 203—203ob, 221.

18. ГАРФ, 1467.1.710, 21, 26, 134, 201.

19. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 229.

20. ГАРФ, 1467.1.710, 166a‑166aob.

21. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 236, 240—240ob.

22. Вырубова, «Страницы», 122.

23. См., например, ОР/РНБ, 781.1207,1–3; Белецкий, «Воспоминания», 51–52.

24. ГАРФ, 102.00.71.1914.27, 361.

25. Романов, «Военный дневник», 208.

26. Буранов, «Странник», 56; RRR, 52.

27. Глобачев, «Правда»; LP, 455.

28. Васильев, «Охранка», 142; FR, 137.

29. Богданович, «Три последних», 493.

30. ГАРФ, 102.316.1910.381, ч. 2, 5.

31. LP, 455; RR, 97.

32. FR, 108—11; ГАРФ, 97.4.118,14–16 и 602.2.62; GRS, 4:24; FN, 418–429.

33. RRR, 55–56. О телефонном номере: Джанумова, «Мои встречи», 23.

34. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 32; PK, 5 февраля 1914, с. 3.

35. РГАЛИ, 2167.2.43, 105.

36. RRR, 56–57.

37. ГАРФ, 1467.1.479,11—12ob.

51. «Темные силы» и безумные шоферы

1. О Пуришкевиче см. Coonrod, «The Fourth Duma», 4–5.

2. Гиппиус, «Воспоминания», 384.

3. Глобачев, «Правда», 77–78.

4. FR, 177–178; Rogger, Russia, 262–263.

5. WC, 131.

6. После смерти Распутина ходили слухи (ошибочные), что он получил огромный доход со своей доли в концерне «Богатырь». См. «Казнь Гришки Распутина», альманах «Свобода», 1:7; Соколов. «Темные силы», 4–6. О Татищеве: Боханов, «Деловая элита», 231.

7. Стогов, «Салон», 130.

8. WC, 304.

9. Ольденбург, «Царствование», 577—578n.; ГАРФ, 1467.1.13, 38—38ob.

10. WC, 188—89, 273–274, 292—93, 295, 307, 314.

11. ГАРФ, 640.1.323,12. Его письмо от 7 октября: ГАРФ, 111.1.2978, 23.

12. WC, 272—73.

13. Rogger, Russia, 257–260; Riasanovsky, History, 392; Gatrell, Russia's First, 77.

14. Lincoln, Passage, 136–137.

15. Fuller, Foe, 109, 259–260.

16. Лодыженский, «Мистическая трилогия»; Ветухов, «Микробы».

17. Fuller, Foe, 182–183; Lohr, Nationalizing, 1–3,18–22, 166–168: ГАРФ, 102.00.1915.245.167, ч. 167, 30, 75ob.

18. Fuller, Foe, 1–9,140,141–149, 262.

19. PA, Lockhart Papers, Diaries, LOC/1, 10 марта 1915.

20. Lohr, Nationalizing, 1–3, 31–35, 42, 53; WC, 136; Marie, Education, 198, 219.

21. BA, Vostokov Papers, «Точные данные», с. 23.

22. [Протокол допроса А. С. Резанова, 15 апреля 1921 г.] // Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг.: [Сб. материалов] / Сост. Л. А. Лыкова. М.: Студия ТРИТЭ; Рос. Архив, 1998. С. 282—287

23. HHStA, MdA Zeitungsarchiv, 162–163.

24. PAAA, AS5047, R.20457. Статс-секретарь фон Ягов отправил тайную шифровку 26 сентября 1915 года. Эта телеграмма была показана кайзеру Вильгельму, и он дал свою санкцию 27 сентября. Граф Эйленберг, скорее всего, это Филипп Эйленберг, дипломат, близкий друг Вильгельма II.

25. PAAA, AS5047, R.20457, доклад от 27 сентября 1915. О членах «придворной партии», см. «Голос минувшего», № 4–6, 1918, с. 36.

26. WC, 201.

27. ГАРФ, 102.00.245.1915.244, ч. 1, 3.

28. См. Coonrod, «Fourth Duma».

29. WC, 152–153.

30. VR, 517–518.

31. Coonrod, «Fourth Duma», 193; Rogger, Russia, 263; Ольденбург, «Царствование», 573; Юсупова в RR, 339. Также: Schelking, Recollections, 275–276.

32. Ferro, Nicholas II, 171; «Государственная Дума», 357–359.

33. FR, 161–162; WC, 292–293.

34. «Александро-Невская лавра», 207.

35. WC, 298–300, 304–305, 309–310, 317.

52. Еще одно чудо

1. WC, 322–323; VVFR, 1:279–280.

2. WC, 323; Николай II, «Дневники», 2(2): 170–171; VR, 523–524.

3. Рассулин, «Верная Богу», 124–125; Палеолог, «Мемуары», 2:134–135.

4. Николай II, «Дневники», 2(2): 170–171.

5. «Падение», 4:307.

6. ГАРФ, 111.1.2979a, 146–147, 152, 161.

53. Революция в воздухе

1. Murat, Raspoutine, 52–53.

2. AD, Correspondence politique et commerciale, Nouvelles serie, 1896–1918, «Guerre, 1914–1918»: repertoires. Dossier General, No. 641. «Mission en Russie», pp. 56, 80–81. Также: Мельгунов, «Воспоминания», 1:206.

3. ГАРФ, 102.316.318, ч. 1,159–160.

4. Лемке, «250 дней», 2:300–301,464.

5. НИОР/РГБ, 140.7.9, 11ob.

6. Колоницкий, «Трагическая эротика», 524.

7. VR, 608–609. Под австрийцами имеются в виду военнопленные в России.

8. ГАРФ, 613.1.40, 1–4.

9. FSA, 337: WC, 353—54; «Распутин в освещении», 284.

10. FSA, 337–338: трамваи: Тихомиров, «Дневник», 188.

11. Бонч-Бруевич, «Вся власть», 73–74.

12. Колоницкий, «Трагическая эротика», 318.

13. Информация о посещениях – из полицейских донесений: ГАРФ, 111.1.2979a.

14. ГАРФ, 111.1.2979a, 121, 123ob, 1 2 5,132ob, 1 3 6,1 4 2,150ob, 153ob, 160, 179.

15. ГАРФ, 111.1.2979a, 239—39ob, 250, 258; Vulliamy, Red Archives, 47; Шавельский, «Воспоминания», 2:11–12.

16. Телеграмма от 10-го января. http://www.omolenko.com/publicistic/platonov.htm?p=31

17. Белецкий, «Воспоминания», 57–58; RR, 382–383; FDNO, 265.

18. Чеботарева, «В дворцовом лазарете», 181:217; Мельгунов, «Воспоминания», 1:209; FSA, 339; Орешников, «Дневник», 59; PAAA, R.10740; CUL, Templewood Papers, 11:1 (16). Какой именно граф Орлов-Давыдов имелся в виду, неясно.

19. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1,175,183.

54. Министры задумывают убийство

1. FR, 163—65; WC, 352, 357n201; Белецкий, «Воспоминания», 21; VR, 562–563; SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, p. 320.

2. VR, 559–560.

3. «Падение», 6:79–80.

4. ГАРФ, 1467.1.479, 54ob‑55; «Последний временщик», 1 (1965): 106; VR, 558–559; Белецкий, «Воспоминания», 27–28.

5. GRS, 2:345—46. О Спиридовиче: Lauchlan, Hide, 124–125.

6. Гиппиус, «Дневники», 1:419.

7. Глобачев, «Правда», 83–84; Перегудова, «Охранка», 1:398; New York Times, 14 декабря 1924, 73.

8. Глобачев, «Правда», 84.

9. Белецкий, «Воспоминания», 61–65.

10. «Падение», 4:69.

11. VR, 560–561; ГАРФ, 1467.1.479, 58—58ob; Белецкий, «Воспоминания», 61–65. О попытках Хвостова избавиться от Распутина: «Падение», 1:40–43.

12. Белецкий, «Воспоминания», 63–65. Хвостов рассказал Комиссии совершенно иную историю об отравленных кошках: «Падение», 1:43.

13. SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, pp. 278—79; ГАРФ, 1467.1.479, 58—58ob.

14. BA, Z. A. Rzhevskaia, Ms., 1965, p. 1; «Падение», 1:40–42.

15. Глобачев, «Правда», 84–85. О его биографии: VR, 563; SML, Spiridovich

Papers, No. 3 5 9,14/1, p. 1; GRS, 2:341–344. Посещение Илиодора: ГАРФ, 102.316.1910.381,199—99ob.

16. Лемке, «250 дней», 2:365.

17. Вырезка: 1101.1.1073; BV, 7 марта 1916, с. 3; «Александро-Невская лавра», 205.

18. ГАРФ, 1467.1.709, 1–5.

19. BA, Z. A. Rzhevskaia, Ms., p. 1; ГАРФ, 1467.1.709, 43—46ob: 102.00.1916r.246.56, ч. 2 166—166ob; BV, 6 марта 1916, с. 5; «Александро-Невская лавра», 206.

20. 29 марта 1916 (по новому стилю). Вырезка из РГИА, 1101.1.1073.

21. ГАРФ, 1467.1.709,65.

22. Вырезка, RGIA, 1101.1.1073.

23. Глобачев, «Правда», 84–85; BA, Z. I. Rzhevskayia ms, p. 1. Белецкий дает другую версию того, как ему стало известно о планах Ржевского: BV, 7 марта 1916, с. 3.

24. Лемке, «250 дней», 2:367—68; SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, pp. 279–288, Box 14/1, p. 1.

25. Sotheby’s, Sale 2 июня 2006, Notes to Lot 115.

26. ГАРФ, 612.1.25,1–5; Лемке, «250 дней», 2:366–367; SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, pp. 279—88; Box 14/1, p. 1; «Падение», 2:167–170.

27. ГАРФ, 612.1.25,1–5.

28. ГАРФ, 1467.1.709, 6, 67, 83; 612.1.25,1–5; Глобачев, «Правда», 86.

29. ГАРФ, 612.1.25, 5ob; 102.00.1916.246.56, ч. 2, 166—166ob.

30. KVD, 310–311.

31. ГАРФ, 1467.1.709, 4–5. Когда Распутин не ответил, Илиодор дал ему вторую телеграмму 17 февраля. ГАРФ, 1467.1.709, 33.

32. ГАРФ, 612.1.25, l‑5ob.

33. ГАРФ, 1467.1.709, 54–56.

34. LP, 454.

35. ГАРФ, 1467.1.709, l‑3 o b, 43—46ob.

36. Лемке, «250 дней», 2:369—70; Глобачев, «Правда», 86–87.

37. WC, 403n232; VR, 592–593; Измозик, «Жандармы», 455.

38. Вырезка, РГИА, 1101.1.1073; ГАРФ, 601.1.1101,1—1ob; Лемке, «250 дней», 2:371; SML, Spiridovich Papers, MS359, Box 14, Folder 4; BV, 6 марта 1916, с. 5.

39. SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, с. 293–294. Многоточия стоят в оригинале.

40. WC, 393.

41. Лемке, «250 дней», 371.

42. HIA, Vasily Maklakov Collection, 15–14, pp. 9—10; ГАРФ, 1467.1.479, 61; Мельгунов, «Воспоминания», 1:211.

43. WC, 418.

44. ГАРФ, 612.1.61, 34.

45. New York Times, 14 декабря 1924, с. 73.

46. VVFR, 2:55–56.

47. WC, 399, 406. Письма могут принадлежать князю Андроникову. См. VR, 568–569.

48. BV, 6 марта 1916, с. 6; 7 марта, с. 3; KVD, 320; Измозик, «Жандармы», 455.

49. VVFR, 2:63–64.

50. Тихомиров, «Дневник», 212–213. Гиппиус, как и Милюков, отказывалась верить информации о Хвостове и утверждала, что Распутин раздул скандал, чтобы Хвостова сместить. См. Гиппиус, «Дневники», 1:427–428.

51. Мельгунов, «Воспоминания», 1:206–207.

52. Амальрик, «Распутин», 233.

53. BA, Z. I. Rzhevskaia, Ms., pp. 2–4.

54. РГИА, 878.2.186,158.

55. ГАРФ, 111.1.2978a, 258.

56. ГАРФ, 102.00.1916.246.56, ч. 2,166—67ob.

55. Илиодор в Америке

1. Мельгунов, «Воспоминания», 1:214.

2. PZ, 98–99; ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 188—188ob; 1467.1.709, 31.

3. PZ, 99; ГАРФ, 1467.1.709, 31: 102.316.1910.381, ч. 2,109—109ob. О Бернштейне и экспедиции, Kraft, Peace Ship, 104–105, 108, 148–151.

4. Aftenposten, 29 марта 1916, вырезки в: РГИА, 1101.1.1073.

5. ГАРФ, 102.316.381, ч. 1,156, 164, 173, 177—177ob, 186, 197—197ob, 204–206.

6. Дата ее отъезда: Интервью Илиодора, Aftenposten, 29 марта 1916, вырезка в РГИА, 1101.1.1073. О игре Илиодора: ГАРФ, 1467.1.709, 41; Высказывания Илиодора в газете Norske lntelligenz-Seddeler в конце марта 1916: ГАРФ, 102.316.381, ч. 1, 210—10ob.

7. WC, 407.

8. О Перанге (также Пиранге): Табачник, «Крестный путь», 523–526; «Падение», 4:31, 68, 440; О Борхе: «Падение», 1:43, 66; 4: 393–397; 7:310.

9. IMM, 328–337; ГАРФ, 1467.1.709, 42—42ob; 102.316.1910.381, ч. 2,109—109ob; Платонов, «Жизнь», 98.

10. ГАРФ, 602.2.62, Руднев, «Правда»; Рассулин, «Верная Богу», 342.

11. ГАРФ, 102.316.1910.381, ch. 2, 3—3ob.

12. PAAA, 15986, R.20996. Телеграмма от 15 июня 1916 (по новому стилю) Беттману Хольвегу.

13. Cook, To Kill, 232–239.

14. ГАРФ, 1467.1.709, 21–22, 26, 32, 34, 36. О Никитиной: «Падение», 2:47–48, 3:390.

15. ГАРФ, 102.253.188, l‑6ob; 1467.1.709,16. Бернштейн опубликовал часть в газете Der Tag, но затем ему был предъявлен иск со стороны другой газеты. New York Times, 3 января 1917 (по новому стилю), с. 4; о споре, см. 30, 31 декабря 1916.

16. New York Times, 24 октября; 3 ноября; 30, 31 декабря 1916; ГАРФ, 102.316.1910.381, ч. 2,103–104.

17. New York Times, 27 декабря 1916; ГАРФ, 102.314.36.

18. New York Times, 24 сентября; 24 ноября 1917.

19. FN, 13, 566–567.

20. RRR, 64.

56. С нами или с ними

1. «Петроградский листок», 28 февраля 1916, с. 2.

2. Жевахов, «Воспоминания», 1:84–86; VR, 579–580; «Падение», 3:396—398

3. NA, FO 371/2746, No. 212150. Оригинальный русский текст: CUL, Templewood Papers, 11:1 (11).

4. WC, 292—93; FR, 174–177.

5. ГАРФ, 613.1.40, 1–4.

6. WC, 562n339.

7. FR, 171–172; «Александро-Невская лавра», 200–201.

8. VR, 583–585; Шавельский, «Воспоминания», 1:375–376, 383–385.

9. KVD, 286; WC, 292–293, 301. Отметьте, что в тексте ошибочно утверждается, что Питирима сменил Алексий, епископ Пскова.

10. FR, 174.

11. ГАРФ, 102.316.381, ч. l,214—17ob.

12. «Александро-Невская лавра», 201–205; FR, 174; ГАРФ, 1579.1.139, 1—17. Гомосексуальность Питирима была в то время широко известна. См. Тихомиров, «Дневник», 203.

13. «Новь», 30 марта 1914; PK, 29 марта,1914, с. 2; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 26. Об Исидоре: VR, 658, 701–702; FR, 173–174; WC, 617.

14. TsM, 2 июня 1910, с. 2.

15. Шульгин, «Годы», 254.

16. Schelking, Recollections, 280; Buchanan, Dissolution, 142; Floare, Fourth Seal, 344.

17. FR, 163.

18. WC, 352, 357n201.

19. ГАРФ, 1467.1.13, 4.

20. FR, 357–358. Прозвище: «Александро-Невская лавра», 208.

21. Глобачев, «Правда», 91–92.

22. WC, 413, 554n336, 561.

23. ГАРФ, 640.1.323,13ob.

24. FR, 178; ОР/РНБ, 1000.2.765, 301.

25. Шавельский, «Воспоминания», 2:212–221: WC, 421, 600, 628: VR, 610–613.

26. WC, 437–438.

27. Шавельский, «Воспоминания», 2:222: Лемке, «250 дней», 2:648.

28. KVD, 331, 335–336: ГАРФ, 1467.1.479, 18ob‑19.

29. Даты зафиксированы полицией: ГАРФ, 111.1.2979a; Николай II, «Дневники», 2(2): 225, 260.

30. Markow, Wie, 195.

31. RRR, 108.

32. Шишкин, «Распутин», 231–239; ОР/РНБ, 1000.1975.22, 35ob: ГАРФ, 111.1.2981, 533, 535. В полицейских донесениях его называют Семеном Ивановичем Пхакадзе. О его службе в гвардии: ГАРФ, 102.1916.246.357, 36—36ob.

33. RR, 385.

34. RRR, 109–110; HL/Sokolov, Vol. VII: показания М. Соловьевой (Распутиной), без даты. Олег Шишкин считает, что Пхакадзе использовал Матрену, чтобы приблизиться к Распутину и убить его: «Распутин», 231–239.

35. HL/Sokolov, Vol. VII: показания Б. Н. Соловьева, 31 декабря 1919. О родителях Бориса: «Распутин в освещении», 272n6, 277–228.

36. RRR, 16–17,111–112: HL/Sokolov, Vol. VII: показания М. Соловьевой (Распутиной), без даты.

37. RRR, 113–115; Steinberg, Fall, 390–391; Соколов, «Убийство», 114–116: FN, 326.

38. WC, 392n225, 393, 406.

39. О кампании: Dowling, Brusilov, особо 67, 98,167–176.

40. WC, 488, 546, 603, 608, 611, 611n372, 612.

41. В самом авторитетом англоязычном исследовании имя Распутина даже не упоминается: Dowling, Brusilov. См. также FR, 152–153; WC, 567n341.

57. Распутин – шпион?

1. Paxman, «Strange Death».

2. Колоницкий, «Трагическая эротика», 301, 311–313; Тихомиров, «Дневник», 211, 304, 307.

3. YLS, 202–203.

4. WC, 476n281a, 490.

5. Cook, «Rasputin», 95–99. Эндрю Кук сделал еще одну (безуспешную) попытку доказать, что Распутин был шпионом, в своей книге 2005 года «To Kill Rasputin», с. 138–139. Шишкин убедительно опроверг аргументы Кука. См. его книгу «Распутин», 195–207. Николай Соколов, который расследовал убийство Романовых, считал Распутина шпионом. Того же мнения придерживался Александр Керенский. См. Соколов, «Убийство», 109; VR, 672. Входивший в «тройку» Михаил Комиссаров утверждал, что Распутин и Воейков были шпионами. См. его интервью в газете New York Times, 12 октября 1924, p. 179.

6. Maud, One Year, 200.

7. Le Queux, Rasputin, v, 115–117,123—124.

8. Omessa, Rasputin, 90—96

9. PAAA, 3439, R.20366.

10. PAAA, R.10684; 5943.R.10740. О Люциусе и его деятельности в Швеции: Nekludov, Diplomatic Reminiscences, 338–343.

11. PAAA, 15260 and 15986, R.20996. О Роппе: Zetterberg, Die Liga.

12. PAAA, R.20467.

13. PAAA, A 35162, R.3079.

14. PAAA, 1001, R.20380.

15. PA, E/3/23/4, pp. 7–8.

16. KVD, 506.

17. Жевахов, «Воспоминания», 1:132, 170, 184.

18. BA, Vostokov Papers, «Точные данные», с. 4, 15–17; см. также Maud, One Year, 191. Слова Сенина см. «Южная заря», 4 июня 1910, с. 2.

19. Rodzianko, Reign, 30.

20. ГАРФ, 102.316.1910.381, 49.

21. См. Berger, «European Freemasonries»; «Local – National – Transnational Heroes».

22. См., к примеру, PZ, 54–55, 62–63; VR, 171–172.

23. Самый полный и точный список русских масонов не включает в себя Гучкова. См. Серков, «Русское масонство». О связях Распутина с масонами см. VR, 334–335.

24. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1,116.

25. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 83–84, 204—206ob.

26. FN, 11; ГАРФ, 612.1.42, 5ob.

27. Ден, «Подлинная царица», 60, 72–73, 81.

28. VR, 636–637.

29. FStr, 295–303.

30. YLS, 227, 231, 233. О призрачных «зеленых», см. Мельгунов, «Легенда», 379–389.

31. VR, 672–673; Бонч-Бруевич, «Вся власть», 73–74; Соколов, «Убийство», 109; «Предварительное следствие», 282–287.

32. FR, 145–146; Шишкин, «Распутин», 173–185; ГАРФ, 102.1916.246.357, 36—36ob; 111.1.2979a, 291.

33. ГАРФ, 102.1916.246.357, 37. Шишкин, не располагая надежными доказательствами, все же называет Гюллинга шпионом. См. его книгу «Распутин», 173–185.

34. Шишкин, «Распутин», 184–185, 211–216; Бонч-Бруевич, «Вся власть», 73; Данилов, «На пути», 180–181; PA, LG/F/59/1/9; Nekludoff, Diplomatic Reminiscences, 458–459; «Падение», 2:24–25.

35. Russia in Transition, Phillips letter to Francis, 23 марта 1916.

36. NA, RG165, Box 2040: NA2, M1194rl61, MID, «Ivan Narodny»/ File 9140–2525/224, 21 января 1918; NA2, M1194rl61, MID, «Ivan Narodny», File 274, 27 апреля 1918; NA, RG 165, Box 2073.

37. ГАРФ, 1467.1.479, 32—32ob; Rudnev, La verite; Fuller, Foe, 150–159; Pomeranz, «Provisional Government».

58. Распутин и евреи

1. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 26ob.

2. Фирсов, в книге Терещук, «Григорий Распутин», 484–486.

3. PZ, 196.

4. VR, 620; Глобачев, «Правда», 72; Слиозберг, «Дела», 3:349; HIA, Батюшин, «В чем была сила Распутина»; FN, 30–31.

5. См. FN, 30–32.

6. ОР/РНБ, 307.80,10.

7. PK, 11 апреля 1914, с. 2; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 34–45.

8. О Добровольском: Глобачев, «Правда», 72; RR, 276–277; FR, 137–138; FB, 381;

VR, 455; «Падение», 5:238–239.

9. GRS, 1:370–371.

10. См. (с большой осторожностью) главу «Распутин и евреи» в книге Симановича «Распутин», 42–48.

11. Слиозберг, «Дела», 3:347—48.

12. ГАРФ, 102.316.1910.381,152.

13. GRS, 2:347; VR, 614–618.

14. Слиозберг, «Дела», 3:347–349.

15. Мельгунов, «Воспоминания», 1:205.

16. RR, 279–280; Боханов, «Деловая элита», 217; «Падение», 7:412; VR, 629–630; PZ, 188–189.

17. ГАРФ, 111.1.2980, 196—196ob.

18. VR, 631.

19. Глобачев, «Правда», 72: RR, 280–281; Боханов, «Деловая элита», 178; «Падение», 1:178–180; Гучков, «Гучков», 88–89.

20. HIA, Батюшин «В чем была сила Распутина», 3, 26–35, 61–66, 69–71; VR, 623–626,631; Батюшин, «Тайная», 219; Fuller, Foe, 150–159,163—169.

21. ГАРФ, 111.1.2980, 213.

22. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 2, 133; «День», 21 декабря 1916, с. 72; FR, 137; Лемке, «250 дней», 2:346; «За кулисами», xiii, 31.

23. ГАРФ, 713.1.9,1—1ob.

24. VR, 620, 627–630; HIA, Батюшин, «В чем была сила Распутина», 61–66, 69–71.

25. «Падение», 6:390–391; Гессен, «Игнатий».

26. HIA, Батюшин, «В чем была сила Распутина», 26–35.

27. VR, 633; Мельгунов, «Легенда», 398–403.

28. ГАРФ, 102.314.35, 29; WC, 573–575; Lauchlan, Hide, 182; VR, 638–640; редакторские комментарии к книге Батюшин, «Тайная», 244–248.

29. ГАРФ, 102.314.35, 29; «Государственная Дума», 234–235.

30. Об этом толковании см. редакторские комментарии к книге Батюшин, «Тайная», 246–248.

31. VR, 640–641; Симанович, «Распутин», 108–109.

32. ГАРФ, 1467.1.13, 26ob, 38.

33. Соколов, «Предварительное следствие», 282–287.

34. WC, 607; VR, 632; Ден, «Подлинная царица», 74; Рассулин, «Верная Богу», 317–318.

35. VR, 632; «Падение», 2:326.

36. WC, 666–668. Дата пожара указывается ошибочно – 22 декабря. VR, 640

37. Nekludoff, Diplomatic Reminiscences, 452.

38. WC, 677–668.

39. «Падение», 5:238–239.

40. SML, Spiridovich Papers, 359, Box 14, Folder 5, clipping.

41. «Одесские новости», 22 декабря 1916, с. 2.

59. «Просветится солнце…»

1. WC, 498–499, 507; Ордовский-Танаевский, «Воспоминания», 392–397; KVD, 331–332, 355.

2. ГАРФ, 612.1.61, 79.

3. WC, 340–341, 496–498, 505, 508, 532, 541, 546; Pipes, Russian Revolution, 83.

4. Фалеев, «За что», 173.

5. WC, 473–474.

6. РГИА, 1617.1.63, 53—54ob.

7. Шавельский, «Воспоминания», 2:67.

8. FR, 174–176; WC, 571.

9. WC, 562n339.

10. KVD, 360.

11. WC, 529.

12. Из беседы с императрицей Александрой Федоровной о Григории Распутине. http://www.beloedelo.ru/researches/article/?663

13. WC, 547,655.

14. VR, 609–610.

15. KVD, 364–366: WC, 548, 550n30; РГИА, 878.2.186, 155; «Цесаревич», 62.

16. Вырубова, «Страницы», 121.

17. Ден, «Подлинная царица», 69–71; Вырубова, «Страницы», 121.

18. Смирнов, «Неизвестное», 21–23.

19. KVD, 370.

20. VR, 642; Рассулин, «Верная Богу», 121.

60. Апофеоз

1. KVD, 371; WC, 554; ГАРФ, 1467.1.479, 18ob‑19.

2. WC, 571.

3. KVD, 372.

4. WC, 573–575.

5. LP, 472.

6. FR, 178—79; NIOR/RGB, 15.4.1, 68ob‑70.

7. FR, 179—81; Слиозберг, «Дела», 3:352—53; Савич, «Воспоминания», 172–173.

8. Блок, Собрание сочинений, 5:363–364.

9. Глобачев, «Правда», 95.

10. Шульгин, «Годы», 270.

11. FR, 179–180; «За кулисами», x-xv; WC, 514n308.

12. ГАРФ, 713.1.50, l‑3ob.

13. «За кулисами», 29–30.

14. ГАРФ, 713.1.52, 2, 5–6.

15. VR, 661; см. также Блок, Собрание сочинений, 5:363–364.

16. WC, 598.

17. Шишкин, «Распутин», 162.

18. AD, Correspondence politique et commerciale, Guerre, 1914—18: repertoires. Dossier General, No. 644, No. 102.

19. Lyandres, «Progress Bloc», 451–455.

20. WC, 595, 610. Орфография и пунктуация соответствуют оригиналу. KVD, 386.

21. Krarup, 42 Aar, 128.

22. Лучший источник: Fuller, Foe, 40–60, 80–83,190, 203–205, 209. См. также Шульгин, «Годы», 233–235; WC, 600, 634; Телеграмма Распутина Вырубовой: ГАРФ, 612.1.61,70.

23. WC, 373, 582–583, 610, n371a, 634, n387; Gatrell, Russia’s First, 154–175.

24. RRR, 53–54.

25. FDNO, 276.

26. РГАДА, 1412.3.1593.

27. LP, 473; WC, 631–632, 636, 638–639; Васильев, «Охранка», 134–135; VR, 435.

28. WC, 584, 598, 612.

29. Coonrod, «Fourth Duma», 8, 22–24.

30. Gatrell, Russia’s First, 169–172; Fuller, Foe, 229–230.

31. WC, 549, 573–575, 627.

32. VR, 435.

61. Глупость или измена

1. WC, 619.

2. RR, 386,418,448; VR, 649.

3. RRR, 117.

4. Буранов, «Странник», 57: FR, 193–194: Paleologue, Ambassador's Memoirs, 2:240.

5. Распутин, «Дневник», 526.

6. HIA, Nikolaevsky Papers, Series No. 74,129—6.

7. Шульгин, «Годы», 270–277; Lyandres, «Progressive Bloc», 459–461. См. также: Савич, «Воспоминания», 173.

8. VR, 662.

9. RR, 408, 411, 415; «Русская воля», 20 декабря 1916 в ОР/РНБ, 1000.1975.22, 36; Chernow, Warburgs, 178–179; NA, FO 371/2746, письмо Е. Говарда от 14 декабря 1916 (по новому стилю); Nekludov, Diplomatic Reminiscences, 424–427, 452–455: он пишет, что Васильев решил не встречаться с Варбургом в присутствии своих спутников, понимая, какое впечатление это может произвести. См. также «Падение», 1:138–139.

10. PAAA, AS2929, R.20467.

11. AD, Correspondence politique et commerciale, Guerre, 1914—18: repertoires. Dossier General, No. 644, pp. 243—44. Also: Dossier General, No. 645, Nos. 677—79. And: PA, LG/E/3/23/2. George Buchanan to «Charlie», 20 October 1916.

12. KVD, 404; Hally, Little Mother, 271–272; WC, 632–633: CU, Bakhmeteff Archive, G. A. Tal Papers, Memoirs, Notebook 32, pp. 13–14.

13. WC, 642–643.

14. Колоницкий, «Трагическая эротика», 222–224; YSL, 203, 230–231. О съезде: НИОР/РГБ, 14.4.1, 74–75, 93.

15. VR, 674–675; Coonrod, «Fourth Duma», 16.

16. См. Lyandres, «Progressive Bloc».

17. VR, 671; НИОР/РГБ, 140.7.8,16; Тихомиров, «Дневник», 310–311.

18. VR, 674.

19. Lyandres, «Progressive Bloc», 454.

20. РГИА, 472.50.1619, 8,10; Hoare, Fourth Seal, 115.

21. VR, 651–652.

22. WC, 640–641, включая n296.

23. РГИА, 920.1.54, 440ob‑441, 444–445; Михаил, «Дневник», 306–307.

24. Шавельский, «Воспоминания», 2:224–225.

25. Чеботарева, «В дворцовом лазарете», 181:240; FSA, 349; 817n244, 822n259, 822—823n260; Вырубова, «Страницы», 89; WC, 642–643; Purishkevich, Murder, 142; RR, 420–422; Raupakh, Fades, 169.

26. ОР/РНБ, 585.5696, 28ob.

27. Телеграммы: Боханов, «Распутин», 346.

28. WC, 649–651.

29. FR, 181–183.

30. VR, 664–666; FR, 181–183.

62. «Ваня приехал»

1. Coonrod, «Fourth Duma», 18–19: ГАРФ, 1467.1.567, 575a‑78.

2. FR, 203.

3. Шульгин, «Годы», 45.

4. Purishkevich, Murder, 46–50, 99.

5. ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 80.

6. Purishkevich, Murder, 44, 62.

7. PK, 6 июня 1914, с. 2; 7 июля 1914, с. 1; ГАРФ, 102.242.1912.297, ч. 1, 63, 83.

8. KVD, 424.

9. ГАРФ, 1467.1.628, 15.

10. Purishkevich, Murder, 72–73, 73–78.

11. Радзинский бездоказательно пишет, что это была идея Дмитрия, см. RR, 429–430. Боханов (столь же неубедительно) утверждает, что это была идея Маклакова, см. его книгу «Распутин», 353–359.

12. YLS, 217.

13. Допрос В.А. Маклакова 10 сентября 1920 года // Н.А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. /Сост. Л.А. Лыкова. «Российский архив». Т. VIII. М., 1998. С. 250–251. https://history.wikireading.ru/136107

14. HIA, Vasily Maklakov Collection, 15–14, с. 1–9; YLS, 234–235; Purishkevich, Murder, 124; Мельгунов, «Легенда», 369.

15. YLS, 217–218; FR, 203. Пуришкевич пишет, что Сухотин служил в Преображенском полку. Murder, 73–78. См. также FDNO, 275.

16. Vulliamy, Red Archives, 108, 110,113–114; Мельгунов, «Легенда», 369n3. Больше о ее желании убить Распутина см. RR, 400; Воейков, «С царем», 149–150.

17. «Река времен», 2:149.

18. Vulliamy, Red Archives, 115–116; Мельгунов, «Легенда», 369–370.

19. YLS, 234.

20. Purishkevich, Murder, 73–78; FR, 203.

21. YLS, 234–235; Purishkevich, Murder, 124.

22. Marie, Education, 280.

23. YLS, 234–235; Purishkevich, Murder, 58–59,124; FR, 202, 212; В показаниях Николаю Соколову в 1920 году Маклаков не упоминает, откуда взялся яд. HIA, Vasily Maklakov Collection, 15–14, pp. 1–9.

24. Purishkevich, Murder, 81–83, 91–93. Мост также носил название Крестовского.

25. Шульгин, «Годы», 267–268.

26. ОР/РНБ, 585.5696, 7.

27. SML, Spiridovich Papers, Box 6, Folder 3, pp. 366–367; Мельгунов, «Легенда», 371. Здесь его имя пишется, как «Бенер».

28. Hoare, Fourth Seal, 67–68; CUL, 11:1 (34), p. 58. Великий князь Дмитрий завуалированно намекал своим друзьям о заговоре. См. Гавриил Константинович, великий князь, «Дневники», 287.

29. «Река времен», 2:149–150. Кто такая «Маланья», неизвестно. Радзинский датирует письмо 27 ноября и пишет, что Маланья – это Марианна Дерфельден. RR, 440–441,477.

30. Долгова, «Накануне», 174–176.

31. ГАРФ, 102.314.35, 9—10.

32. ОР/РНБ, 307.80, 10.

33. ГАРФ, 111.1.2981a.

34. YSL, 218–219, 227–229.

35. «Река времен», 2:149; о прозвище: ГАРФ, 102.314.35, 9—10.

36. Purishkevich, Murder, 95,122–123.

63. «Мой час скоро пробьет»

1. Lincoln, Passage, 215–217; Gatrell, Russia’s First, 70–71.

2. Bashkiroff, Sickle, 27.

3. Lobanov-Rostovsky, Grinding Mill, 193—94. Paleologue, Ambassador’s Memoirs, 3:164.

4. Nekludoff, Diplomatic Reminiscences, 455–456.

5. Покровский, ред., «Политическое положение», 4, 6, 11.

6. Nekludoff, Diplomatic Reminiscences, 455–456.

7. LP, 489; YSL, 202; KVD, 429, 431; VR, 649–650.

8. LP, 482; KVD, 433; Вырубова, «Страницы», 127–128.

9. «Новое время», 2 декабря 1916, с. 6–7.

10. Репников А. «Мы все уничтожены, мы фактически разгромлены…» https://cyberleninka.ru/article/n/my-vse-unichtozheny-my-fakticheski-razgromleny-russkie-monarhisty-nakanune-i-posle-padeniya-samoderzhaviya

11. FSA, 349—50, 823n261, 823—24n262; WC, 656n413. Александра получила второе такое же письмо в том же месяце от Николая Балашова, богатого петербургского аристократа и придворного.

12. ГАРФ, 97.4.118, 9—10; 102.316.1910.381, ч. 2, 93–95; ОР/РНБ, 585.5696,1.16ob; 152.4.189, 7; WC, 660, 664.

13. LP, 486–487; WC, 658, 665, 672, 675, 678.

14. ОР/РНБ, 1000.2.551,1–5; WC, 672; Жевахов, «Воспоминания», 1:187–188: «Петроградская газета», 2 марта 1917, с. 2. Рассказы о том, что Распутин сопровождал их в Новгород, ошибочны. Фотография иконы: KVD, вставка перед с. 418.

15. Девятова С. Православные старцы 20 века. https://azbyka.ru/otechnik/Zhitija_svjatykh/pravoslavnye-staritsy-20-veka/16

16. KVD, 451–452.

17. WC, 659.

18. ГАРФ, 650.1.19,45–49.

19. Белецкий, «Воспоминания», 18.

20. Вырубова, «Неизвестные фрагменты», 66. См. также FDNO, 272.

21. Белецкий, «Воспоминания», 18. О Распутине и Добровольском: Соколов, «Предварительное следствие», 284.

22. Krarup, 42 Aar, 137–138.

23. Воейков, «С царем», 149–150.

24. WC, 678.

25. ГАРФ, 111.1.2979a, 288–291.

26. Симанович, «Распутин», 138–139. Об этом ложном свидетельстве: VR, 692–693; Романов, «Военный дневник», 211.

27. RRR, 151–153. Фотокопия оригинала: SML, Spiridovitch Papers, Box 16, Folder 3. Оригинал письма был приобретен чикагским хирургом Максом Тореком в 1956 году. Долгое время этот документ принадлежал жителю Нью-Йорка Андре де Коппету. Дальнейшая его судьба неизвестна. New York Times, 26 июля 1956, с. 26.

64. Последний день

1. WC, 679n447.

2. ОР/РНБ,307.80, 10.

3. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 35ob, и 307.80, 10; «Одесские новости», 22 декабря 1916, с. 4.

4. Вырубова, «Страницы», 102–103; FDNO, 277–278. Головина в своих воспоминаниях, написанных накануне трагических событий, пишет, что Распутин твердо решил пойти, хотя и чувствовал, что может погибнуть.

5. LP, 492–493.

6. RRR, 122—23; ОР/РНБ, 307.80, 10; ГАРФ, 102.314.35, 11—11ob.

7. ГАРФ, 102.314.35, 14—14ob.

8. ГАРФ, 102.314.35,19–20: ОР/РНБ, 307.80,10.

9. YLS, 240–243. О том, что Распутин той ночью отослал агентов полиции: ГАРФ, 650.1.19, 51–52; Шишкин, «Распутин», 291. О машине: ГАРФ, 102.314.35, 17—17ob; ОР/РНБ, 307.80,10–11; Purishkevich, Murder, 125,132—34; Романов, «Военный дневник», 226–227.

65. Трусливое преступление

1. YLS, 239–254; GRS, 4:237.

2. Книга вышла на трех языках: английском, французском и русском. См. FN, 29, 653nl24. Русское издание носило названия «Как мы убивали Распутина» и «Конец Распутина».

3. Мельгунов, «Легенда», 380 сноска; VR, 687.

4. Сравните «Как мы убивали», № 51, с. 14 с YLS, 250–251. См. также различия в описании ударов резиновой дубинкой, подаренной Маклаковым: № 51, с. 14 с YLS, 253, и Yusupov, Murder, 162–163; Purishkevich, Murder, 151.

5. Vorres, Last Grand Duchess, 142.

6. «Helped to Kill Rasputin», New York Times, 23 сентября 1918. Фальшивый рассказ об убийстве был опубликован под именем Лазоверта в 1923 году. См. FR, 209; FN, 28–29.

7. О различных изданиях, см. Шишкин, «Распутин», 191; FN, 28–29.

8. Purishkevich, Murder, 56–57,160–161. Дворец, который сейчас называют дворцом Белосельских-Белозерских, принадлежал дяде Дмитрия, великому князю Сергею Александровичу.

9. RRR, 134.

10. Purishkevich, Murder, 60; Фалеев, «За что», 161; RR, 442.

11. Шишкин, «Распутин», 187, 266–267, 295; Dobson, Prince, 93. См. также: Васильев, «Охранка», 158.

12. Вскоре после убийства пошли слухи, что Юсупов утверждал, что яд утратил свою силу из-за высокой температуры. См.: РГИА, 948.1.180, 10—10ob. Кроме того, цианид мог потерять силу из-за влажности. См. Мое, Prelude, 567–568.

13. RRR, 134.

14. См, например, Гроян, «Мученик», 174–185.

66. Расследование

1. Purishkevich, Murder, 149—50.

2. ГАРФ, 102.314.35, 4–5, 21—21ob, 23—24ob; «Как мы убивали», № 51,14–15:

Purishkevich, Murder, 165. Также: Савич, «Воспоминания», 188–190.

3. GRS, 4:231–236.

4. Романов, «Военный дневник», 227–229; ГАРФ, 650.1.19, 51.

5. ОР/РНБ, 307.80,10–11; «Былое», № 1 (23), июль 1917, с. 70.

6. YLS, 254–256.

7. Шишкин, «Распутин», 36; ОР/РНБ, 1000.1975.22, 35ob; Lauchlan, Russian Hide,150n10, 151, 182.

8. Романов, «Военный дневник», 227–229; YLS, 259—60: ОР/РНБ, 307.8,10–11; GRS, 4:236.

9. [Gibbs,] Russian Diary, 76; Harmer, Forgotten Hospital, 117; Powell, Women, 304. Медсестра из англо-русского госпиталя, расположенного во дворце Дмитрия, утверждала, что Юсупов был ранен в шею. Если это и правда, то рана была несерьезной, поскольку он появился во дворце уже днем,

10. Purishkevich, Murder, 127,165—66; ОР/РНБ, 152.4.189, 13.

11. BV, 20 декабря 1916, с. 4; «Былое», № 1 (23), июль 1917, с. 64, 74–75; ОР/РНБ, 307.80,10; ГАРФ, 102.314.35, 7. Краруп позже писала, что сапог принадлежал Симановичу. Уходя с Юсуповым, Распутин надел чужие сапоги. Матрена же сообщила полиции, что это сапог ее отца. Krarup, 42 Aar, 139.

12. ГАРФ, 102.1916g.246.357, 9—9ob.

13. ГАРФ, 102.314.35, 25–27; ОР/РНБ, 307.80,10–11. О пьянстве: Васильев, «Охранка», 177; YLS, 260.

14. Романов, «Военный дневник», 205–206.

67. Тело в воде

1. Marie, Education, 258.

2. WC, 683.

3. FSA, 456–457.

4. WC, 684.

5. ГАРФ, 640.2.50, l‑4ob. Вырубова писала, что письмо было получено во дворце 17 декабря. «Страницы», 103–104.

6. ГАРФ, 102.314.35, 9—10, 19–20.

7. Васильев, «Охранка», 174–175; Вырубова, «Страницы», 104.

8. Ден, «Подлинная царица», 75–76.

9. FR, 216—17; ОР/РНБ, 152.4.189, 8. Слухи о штрафе: ОР/РНБ, 585.5696, 23–27. О газетном репортере и его действиях 17 декабря: Савич, «Воспоминания», 188–190.

10. CU, Bakhmeteff Archive, Tikhobrazov Papers, Box 3, «Распутин и ставка», pp. 21–28. Другие источники подтверждают оценку реакции царя, данную Тихобразовым. См., например, воспоминания Георгия Таля, который в тот день также был в Ставке: CU, Bakhmeteff Archive, Tal Papers, Memoirs, «Трагедия царской семьи и влияние Распутина», pp. 30–31. Но генерал Воейков утверждает обратное: он не заметил у царя никаких эмоций. См. «С царем», 147. См. также воспоминания генерала Н. Данилова в «На пути», 171–172; Мордвинов, «Последний император», 51.

11. FSA, 456–458; Вырубова, Страницы», 104, 107; WC, 684–686.

12. WC, 686.

13. «Свидание», 23.

14. FSA, 350–351, 825n264; KVD, 487–488; WC, 686.

15. Ден, «Подлинная царица», 77.

16. О поисках и обнаружении: BV, 20 декабря 1916, с. 4; Кошко, «Очерки», 130–132; ГАРФ, 670.1.410, 1; и 651.1.19, 49–50; ОР/РНБ, 307.80,10; Романов, «Военный дневник», 229–230.

17. RRR, 146–147.

18. См. например, Вырубова, «Страницы», 104.

19. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 35ob‑36, 50—50ob; «Русская воля», 9 марта 1917, с. 5; Кошко, «Очерки», 131–132.

20. Вырубова, «Страницы», 105.

21. FSA, 456—57; KVD, 487—88; Воейков, «С царем», 147.

22. ОР/РНБ, 152.4.189,10, и 1000.1975.22, 30; BV, 19 декабря 1916, с. 4; «Речь», 19 декабря 1916, с. 2.

23. ОР/РНБ, 152.4.189,11; 1000.1975.22, 50ob: 307.80, 16.

24. FR, 220.

25. Purishkevich, Murder, 155–156.

26. GRS, 4:240.

27. CUL, Templewood Papers, 11:1 (34), p. 71.

28. Originalakten.

29. Roullier, Raspoutine, 515. Более поздние труды, ссылающиеся на этот источник, см. Cook, To Kill, 70–71; Cullen, Rasputin, 150–152; Шишкин, «Распутин», 51–54.

30. Кулегин, «Кто убил», 16–17; «Русская воля», 13 марта 1917. Рассказ Середы, записанный великим князем Андреем Владимировичем Романовым: ГАРФ, 650.1.19, 49–50.

31. HL/Sokolov, Vol. VII, показания М. Соловьевой (Распутиной) без даты [26 декабря 1919?].

32. FR, 220—21, 226; ГАРФ, 650.1.19, 49–50. О причине смерти см. также: GRS, 4:239. О том, что при вскрытии действие цианистого калия могло не проявиться: Cullen, Rasputin, 222–223.

33. BV, 21 декабря 1916, с. 4. Также: ОР/РНБ, 1000.1975.22, 35.

34. Вырубова, «Страницы», 104–105; RRR, 146—47; Ден, «Подлинная царица», 77; Чеботарева, «В дворцовом лазарете», 182:207; PAAA, 4351, R.20382; «Темные силы: Тайны распутного двора», 9—10; PA, LG/F/59/1 /12; «Русская воля», 9 марта 1917, № 6, с. 5.

35. См., например, Roullier, Raspoutine, 515; PZ, 226; Смирнов, «Неизвестное», 85; RR, 484; Fuller, Foe, 230. Среди тех, кто пытался опровергнуть миф, особо выделяется FR, 217–219. В документах, проданных Хиршманом, утверждается, что Распутин был мертв, когда его тело попало в воду, а не умер от утопления. См. Originalakten, 8—10.

36. FR, 222; ОР/РНБ, 307.80, 10; VR, 658, 705–706; Ден, «Подлинная царица», 79. О гробе: ГАРФ, 102.00.1916.246.357, 109.

37. GRS, 4:238; ГАРФ, 650.1.19, 36–37; ОР/РНБ, 307.80,10. Краруп писала, что и она, и еще несколько десятков человек побывали у тела. См. 42 Aar, 140.

38. Воейков, «С царем», 147–148; SML, Spiridovich Papers 359, Box 16, Folder 2.

39. Ден, «Подлинная царица», 77–78.

40. FR, 222.

41. Ден, «Подлинная царица», 78–79; LP, 511; VR, 702–703; Воейков, «С царем», 150; FSA, 456–457, 817n244; RRR, 484–486. В других источниках утверждается, что погребение проводил епископ Исидор. См. VR, 701.

42. Чеботарева, «В дворцовом лазарете», 182:207. См. там же, 181:210–211. О слухах: Романов, «Военный дневник», 210; РГИА, 948.1.180, 6ob; НИОР/РНБ, 436.11.1, 72–73; GRS, 2:347: VR, 705–706. С осторожностью см. показания Алексея Хвостова: «Падение», 1:39–40.

43. LP, 511.

44. FSA, 456, 458.

45. ОР/РНБ, 585.5696, 33; и 307.80,10–11; НИОР/РГБ, 218.1325.2, 22—22ob; BV, 20 декабря 1916, с. 4; ГАРФ, 102.1916.246.357, 83. В некоторых источниках место захоронения указывается довольно точно. См. [Gibbs], Russian Diary, 90, 94.

46. 23 Декабря 1916 г. Дневник Вел. княжны Ольги Николаевны. https://fedorohotnick.livejournal.com/111644.html

47. PZ, 229.

48. Вырубова, «Страницы», 106–107.

49. RRR. 150—51.

50. KVD, 499; Николай II, «Дневники», 2(2): 272.

51. ГАРФ, 640.2.142, 1—1ob. Выражаю благодарность Марианне Марковой за перевод.

52. WC, 603, 702. Единственный масон, имевший отношение к убийству, это Василий Маклаков. См. Серков, «Русское масонство», 509–511. Тем не менее современные историки-националисты пытались изобразить убийство частью большого жидомасонского заговора против православной России. См., например, PZ, 224–225; Кулегин, «Кто убил», 19–21.

68. Драма семьи Романовых

1. HIA, Papers o f Grand Duchess Ksenia Alexandrovna, Box 6, Folder 13, 21 декабря 1916.

2. Великая Княгиня Мария Павловна. Воспоминания. https://www.litmir.me/br/?b=203704&p=52

3. LP, 505–506.

4. Vorres, Last Grand Duchess, 142; Trotsky, History, 1:56.

5. «Подробности убийства», 97.

6. ГАРФ, 102.1916.246.357.

7. Телеграмма Зинаиде на французском языке, Дмитрию – на английском. Опубликованы в «Былое», № 1 (23), июль 1917, с. 81–82. 7. Marie, Education, 280.

8. ГАРФ, 651.1.19,11; NA, FO 371/2994, No. 2804, 3 января 1917 (по новому стилю); Harmer, Forgotten Hospital, 116–119.

9. HL/DiaryDP, Book 5, 16 декабря 1917, с. 53; Marie, Education, 260–263. О слухах об убийстве Дмитрия: ОР/РНБ, 585.5696, 36.

10. Романов, «Военный дневник», 202, 206.

11. RR, 460–461; «Как мы убивали», № 52, с. 16.

12. ГАРФ, 651.1.19, 10; Романов, «Военный дневник», 205.

13. Marie, Education, 265–267.

14. «Подробности убийства», 98; YLS, 264.

15. Marie, Education, 275—77.

16. ГАРФ, 651.1.19,11–13.

17. LP, 510; Романов, «Военный дневник», 206–207.

18. LP, 505–506, 515; ГАРФ, 650.1.19, 25–26.

19. Мария Федоровна, «Дневники императрицы», 164.

20. LP, 515–516.

21. ГАРФ, 651.1.19, 11–13.

22. ГАРФ, 102.1916.246.357, 9—9ob; РГИА, 948.1.180, 5–9.

23. ГАРФ, 650.1.19, 51. 4 марта 1917 года Александр Керенский, министр юстиции в новом Временном правительстве, официально закрыл расследование. ОР/РНБ, 307.80,1; KVD, 513.

24. HL/DiaryDP, Book 5, 24 декабря 1917, с. 71–78; «Свидание», 24. С осторожностью, см., Marie, Education, 265–269.

25. Marie, Education, 270–271; HL/DiaryDP, Book 5, 16 декабря 1917, 54–55; Steinberg, Fall, 71n8; Collection du Prince, 69, 71; РГИА, 948.1.180, 3–4; [Gibbs], Russian Diary, 88–89; Мое, Prelude, 574–575; «Подробности убийства», 102; Powell, War, 353.

26. Marie, Education, 282.

27. РГИА, 948.1.180, 5; ГАРФ, 650.1.19, 32; Stopford, Russian Diary, 93; HL/DiaryDP, Book 5, 24 декабря 1917, с. 78–79.

28. Baratov Papers, HIA, Box 1, Folder 4, Diary; 31 декабря 1916.

29. «Подробности убийства», 102.

30. Marie, Education, 277–278; FDNO, 274–275, включая n40 и n41.

31. Гавриил Константинович, великий князь, «Дневники», 293–294; ГАРФ, 601.1.2148, 6–7. Это оригинал окончательного чистого документа, отправленного Николаю, с его ответом.

32. ОР/РНБ, 585.5696, 33—33ob.

33. LP, 517.

34. «Подробности убийства», 102.

35. LP, 530.

36. ГАРФ, 102.00.1916.246.357a, 3, 6, 12, 16–17.

37. «Былое», № 1 (23), июль 1917, с. 82–83.

38. VR, 691.

69. Оргии, гомосексуальная любовь и тайная рука Британии

1. Cockfield, White Crow, 75–76. О том, что Распутину было предложено совершить самоубийство, см. также Francis, Russia in Transition, Francis letter, 11 февраля 1917 (по новому стилю); CUL, Templewood Papers, 11:1 (16); ОР/РНБ, 585.5696,1. 23–27; ГАРФ, 651.1.19, 4–5; Орешников, «Дневник», 97–98, 535n107; PAAA, R.10684: PAAA, 4351, R.20382; NA, FO 371/2994, No. 2804, 3 января 1917; NA, FO 395/105, No. 13794, 5 января 1917.

2. «Русская воля», 10 марта 1917, с. 3.

3. AD, Correspondence politique et commerciale, Guerre, 1914—18: repertoires. Dossier General, No. 645, No. 1367. Сэмюэль Хор также сообщал в Лондон, что Распутин был убит во время оргии. CUL, Templewood Papers, 11(1): 16.

4. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 50ob. Возможно, это Анна фон Дрентельн, дочь Александра фон Дрентельна.

5. ГАРФ, 111.1.2981b, 12; ГАРФ, 102.1916.246.357, 51—51ob.

6. ОР/РНБ, 307.80,10.

7. HL/DiaryDP, Book 5,16 декабря 1917, с. 53.

8. ГАРФ, 102.1916.246.357, 52–56, 59–61, 73–75, 77–79.

9. РГИА, 948.1.180, 2.

10. ОР/РНБ, 307.80,10; РГИА, 948.1.180, 5—5ob.

11. РГИА, 948.1.180, 5–9.

12. О Кройц: FDNO, 237; РГИА, 948.1.180, 2—2ob.

13. «Подробности убийства», 104–105.

14. RR, 478—79; Эткинд, «Хлыст», 258–259, 628–629.

15. Протокол допроса Феликса Юсупова. https://anastasiarahlis.livejournal.com/24799.html

16. Шишкин, «Распутин», 118, 214–215, 307–308; Кулегин, «Кто убил», 19.

17. FR, 204; Шишкин, «Распутин», 304: Князькин, «Большая книга», 8—12.

18. FR, 200–201; Коцюбинский, «Распутин», 225; Figes, People’s Tragedy, 189; Nelipa, Murder, 102–106; Cockfield, White Crow, 175–177; YLS, 263–265. О том, что великий князь не участвовал в заговоре: Мельгунов, «Легенда», 374–375.

19. Романов, «Военный дневник», 235; «Позорное время», 36–37.

20. HL/DiaryDP, Book 5,16 декабря 1917, с. 54.

21. PAAA, 4351, R.20382. Доклад королю: HIA, Papers of King Ferdinand I, Box 62, Folder 11 (Reel 81), «Bericht iiber eine Reise», p. 2. См. также VR, 690.

22. ГАРФ, 97.4.118, 20–21.

23. Вырубова, «Страницы», 96.

24. SML, Spiridovitch Papers, Box 14, Folder 6; WFR, 1:204–205. Маргарита Нелипа (Murder, 197–199), вторя Джейми Кокфилду (White Crow, 175), также утверждает, что Бьюкенен знал о заговоре. Она основывается на ложном понимании дневника великого князя Николая Михайловича (17 декабря 1916). Она утверждает, что в 5.30 утра великому князю позвонил Бьюкенен, но в такое время посол мог узнать об убийстве только в том случае, если сам в нем участвовал. Но из дневника совершенно ясно, что звонок был в 5.30 вечера, когда весь город говорил об убийстве. О дневнике см. «Подробности убийства», 97–98. То, что звонок был в 5.30 вечера, подтверждается также в книге [Gibbs], Russian Diary, 74–75.

25. NA, FO 371/2994, No. 705, 31 декабря 1916 (по новому стилю).

26. NA, FO 395/105, No. 13794, 5 января 1917 (по новому стилю); Vogel-Jorgensen, Rasputin, 125–128. Эта же история была опубликована в «Одесских новостях» 23 декабря 1916, с. 76. О комиссии: Hoare, Fourth Seal, 241.

27. CUL, Templewood Papers, 11:1 (50).

28. CUL, Templewood Papers, 11:1(34), 72; Yorkshire Post, 22 июня 1933, p. 10. Жевахов тоже считает британцев виновными: «Воспоминания», 1:250–251.

29. NA, FO 371/3002, No. 11942,14 января 1917 (по новому стилю).

30. См. Вырубова, «Страницы», 133–134.

31. См. Cook, To Kill, 76–84,142,155; Cullen, Rasputin, 16–17.

32. ОПИ/ГИМ, 411.66, 24—24ob.

33. NA, FO 371/2994, p. 11.

34. YLS, 262.

35. Cook, To Kill, 217.

36. См. Cullen, Rasputin, 204–207. Письмо оказалось у потомков Алли, но мне не удалось выяснить его местонахождение.

37. См., например, Cook, To Kill, 220–221; Cullen, Rasputin, ix; VR, 687–688, 691.

38. FR, 221.

39. Cullen, Rasputin, 210–211; Cook, To Kill, 210–214. См. также FR, 229.

40. New York Times Current History, 17:306–307.

41. ГАРФ, 63.47.484(35), 98.

42. См. Jeffrey, Secret History, 98—109. Профессор Джеффри имел полный доступ к долгое время остававшимся секретным архивам британской службы МИ‑6. Он не нашел никаких документов, которые подтверждали бы участие англичан в убийстве. Электронная переписка с автором, 14 января 2014 г.

43. Church Times, 9 марта 1934, с. 294; Daily Express, 3 марта 1934, с. 7.

44. Романов, «Военный дневник», 235.

45. НИОР/РГБ, 140.7.9, 6ob. Также: НИОР/РГБ, 436.11.1, 72ob‑73.

46. См. James J. Kenney, Jr., «The Politics of Assassination», (особо с. 126–127, 137, 141) in Ragsdale, Paul I.

47. Кирьянов, «Правые», 221.

48. ГАРФ, 97.4.118,114.

70. Конец тобольского ярма

1. CUL, Templewood Papers, 11:1 (16). VR, 695; Тихомиров, «Дневник», 321.

2. ОР/РНБ, 585.5696, 27—27ob.

3. Шульгин, «Годы», 269; НИОР/РГБ, 218.1325.2, 22ob‑23.

4. The Times, 9 января 1917 (по новому стилю), с. 6.

5. ОР/РНБ, 585.5696, 29ob; 1000.1975.22, 50ob.

6. Колоницкий, «Трагическая эротика», 235–236.

7. ГАРФ, 651.1.19, 19.

8. ГАРФ, 97.4.118, 8.

9. ГАРФ, 102.196.246.357, 36—38ob.

10. Всероссийское дело // Утро России. 20.12.1916. № 354. С. 2.

11. «Русское слово», 21 декабря 1916, с. 68.

12. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 35—35ob. Также: «Речь», 20 декабря 1916, с. 3; 21 декабря, с. 2; BV, 21 декабря 1916, с. 3; «Одесские новости», 22 декабря 1916, с. 4.

13. ОР/РНБ, 1000.1975.22, 31ob.

14. «Киевлянин», 23 декабря 1916, с. 202; Шульгин, «Годы», 269: «Последний», 125, 329.

15. Ордовский-Танаевский, «Воспоминания», 396, 422–427.

16. Булгаков, «Автобиографические заметки», 85.

17. VR, 700.

18. Марков, «Покинутая», 304–305.

19. Перегудова, «Охранка», 2:123–124.

20. VR, 699; Raupakh, Facies, 193–194; Милюков, «Воспоминания», 447; НИОР/РГБ, 436.11.1, 72ob‑73.

21. Markow, Wie, 145.

22. РГИА, 948.1.180, 2—2ob.

23. Белецкий, «Воспоминания», 18–19.

24. Блок, «Последние дни», 8.

25. ГАРФ, 102.1916.246.357, 45—46ob, 80–83: Блок, «Записные книжки», 363.

26. Lettres des Grands-Ducs, 207.

27. PA, LG/F/59/1/6, Buchanan to Charlie, 13 января 1917 (по новому стилю).

28. LP, 518.

71. Время домино

1. PAAA, R.10684, Lucius to Bethmann Hollweg, 23 января 1917 (по новому стилю). Сходный доклад был отправлен в Вену. См. HHStA, P.A.V, Karton 55, Bericht 15. Другие в список потенциальных жертв убийства включали Питирима и Варнаву. Тихомиров, «Дневник», 331.

2. ГАРФ, 102.1916.246.357, 64.

3. NA, FO 371/2994, No. 1187, 1 января 1917 (по новому стилю); FO 371/3002, No. 8111, 9 января 1917 (по новому стилю).

4. NA, FO 371.2998, No. 3743. И: PA, LG/F/59/1/18. Письмо датировано 30 января 1917 (по новому стилю).

5. Сторожев В.Н. Дипломатия и революция // Вестник НКИД. 1920. № 4/5. С. 80. NA, FO 371/3002, No. 13484. О том же в Париж сообщало французское посольство. См.: AD, Correspondence politique et commerciale, Nouvelles serie, 1896–1918, «Guerre, 1914–1918»: repertoires. Dossier General, No. 647. Доклад от 5 марта 1917 (по новому стилю).

6. НИОР/РГБ, 140.7.9, 10ob‑12.

7. PAAA, R. 10684.

8. PAAA, AS251, R. 10694. В списке упомянуты царь Павел I, убитый в результате дворцового перворота в 1801 году; Гай Азиний Поллион, римский политик, убитый по приказу императрицы Валерии Мессалины в I веке н. э.; Жан Жорес, французский социалист, убитый в 1914 году; Роджер Кейсмент, ирландский националист, которого в августе 1916 году повесили в Лондоне как изменника.

9. PAAA, 3008, R.10741.

10. LP, 526–531.

11. Мельгунов, «Легенда», 378.

12. NA, FO 371/3002, No. 10744.

13. Russia in Transition, Francis letter, 11 февраля 1917 (по новому стилю); Cockfield, Dollars, 84–85.

14. AD, Correspondence politique et commerciale, Nouvelles serie, 1896–1918, «Guerre, 1914–1918»: repertoires. Dossier General, No. 647. Доклад от 5 марта 1917 (по новому стилю); PA, LG/F/59/1/6, p. 3; NA, FO 395/107, No. 26862; PAAA, AS339, R.10694; NIOR/RGB, 15.4.1, 93ob‑94; Schelking, Recollections, 294; VR, 717; Романов, «Военный дневник», 222; Глобачев, «Правда», 95.

15. PAAA, R.10684. Письмо датировано 1 марта 1917 (по новому стилю).

16. Орешников, «Дневник», 102, 538n9; «Сибирская торговая газета», 1 марта 1917, с. 2.

17. Лемке, «250 дней», 2:371—72; SML, Spiridovitch Papers 359, Box 14, Folder 1; PAAA, R.10684; PAAA, 4351, R.202382; ГАРФ, 111.1.2091a, 12.

18. ОР/РНБ, 152.4.189, 12. Также: 1000.1975.22, 50ob.

19. Rodzianko, Reign, 158.

20. «Одесские новости», 22 декабря 1916, с. 4.

21. ГАРФ, 102.00.1916g.246.357a, 44. См. также: «Земщина», 31 декабря 1916, с. 71.

22. Шавельский, «Воспоминания», 2:253.

23. WC, 686–687.

24. KVD, 510.

25. WC, 688n463, 689, 695.

26. «Последние дневники», 16–17.

27. AD, Correspondence politique et commerciale, Nouvelles serie, 1896–1918, «Guerre, 1914–1918»: repertoires. Dossier General, No. 647. No. 303.

28. Lieven, Nicholas II, 232.

29. WC, 699.

30. См.: Дневники… Т. 2.Ч. 2.С. 296.

31. ОР/РНБ, 585.1.4402, 38.

72. Здесь зарыта собака

1. Кулегин, «Загробные приключения», 5.

2. ОР/РНБ, 307.80,10; «День», 9 марта 1917, № 4, с. 3; «Русская воля», 9 марта 1917, № 6, с. 5; FN, 155.

3. Кулегин, «Загробные приключения», 8.

4. Купчинский, «Как я сжигал», 1–4; Nelipa, Murder, 446. Полковник Евгений Кобылинский, назначенный в начале марта комендантом Царского Села, излагает иную версию событий: HL/Sokolov, Vol. Ill, pp. 106–136.

5. VR, 707–708.

6. Купчинский, «Как я сжигал», 6–7.

7. VR, 704, 708–709: Кулегин, «Загробные приключения», 10.

8. Кулегин, «Загробные приключения», 11–13; Nelipa, Murder, 449–461.

73. Миф

1. Альманах «Свобода» 1. История о фотографических «паспортах» появилась также в «Живом слове», 10 марта 1917, с. 3. Истории о гареме, то есть о женщинах, удерживаемых против их воли, появлялись уже в 1910 году: «Южная заря, 30 мая 1910, с. 2–3; «Речь», 28 мая 1910, с. 2–3.

2. Альманах «Свобода», 2:8.

3. Kulikowskii, «Rethinking», 174.

4. «Петроградский листок», 4 мая 1917, с. 11.

5. ОР/РНБ, 152.4.189,12; Альманах «Свобода», 1:7; Соколов, «Темные силы», 4–6; BV, 9 March 1917, p. 4.

6. «Гришка Распутин», 4.

7. The Times, 23 апреля 1929, с. 14.

8. Le Queux, Rasputin, 4.

9. Russia in Transition, Francis letter, 11 февраля 1917 (по новому стилю).

10. Daily Express, 3 марта 1934, с. 7.

11. Бостунич Г. Отчего Распутин должен был появиться. Обоснования психологической неизбежности. Пг., 1917. С. 11–12.

12. Marsden, Rasputin, 23; Михайлов, «Темные силы».

13. «Петроградская газета», № 68, 21 марта 1917, с. 2.

14. Ковыль-Бобыль, «Царица и Распутин».

15. Альманах «Свобода», 2:7–8.

16. ОР/РНБ, 307.80,16. Еще одна статья, в которой утверждалось, что снег с могилы Распутина обладал особой целительной силой: «Петроградская газета», № 68, 21 марта 1917, с. 2.

17. Туманский, «Злободневные пьесы».

18. Колоницкий, «Трагическая эротика», 364–365.

19. ОР/РНБ, 307.80, 3; Вишневский, «Художественные фильмы», 132–141; FN, 17–19; Колоницкий, «Трагическая эротика», 365–366; Гращенкова, «Кино», 135.

20. «Сибирская торговая газета», № 65, 22 марта 1917, с. 2.

21. Kulikowskii, «Rethinking», 174–179; Колоницкий, «Трагическая эротика», 362. См., например, «Петроградский весельчак», №№ 14, 15, 17, 19 за апрель и май 1917.

22. Колоницкий, «Трагическая эротика», 354; Чеботарева, «В дворцовом лазарете», 182:206.

23. РГИА, 919.2.1161, 1. Антираспутинские стихи и пр.: НИОР/РГБ, 439.33.10; НИОР/РГБ, 140.9.16.

24. ОР/РНБ, 1000.2.1145, 3.

25. ГАРФ, 102.1916.246.357,101–102,116; Колоницкий, «Трагическая эротика», 323. Также: «Трепач», № 1, 1917, с. 14; Херсонский, «Акафист», 2–3.

26. Колоницкий, «Трагическая эротика», 356.

27. «Современный мир», №№ 2–3, 1917, с. 306–307.

74. После убийства

1. «Новое время», 12 марта 1917, с. 7; 14 марта, p. 7; «Русская воля», 13 марта 1917, ч. 3. Весной Юсупов имел долгий разговор с послом Бьюкененом относительно этих средств. См. PA, LG/F/59/1/14.

2. Marie, Princess, 102–103; РГИА, 948.1.180, 11ob.

3. YLS, 276–277.

4. Мельник, «Воспоминания», 48. См. также Stopford, Russian Diary, 163; Булгаков, «Автобиографические заметки», 85–86.

5. YLS, 294–295.

6. ГАРФ, 644.1.170, 11–26, 42–47, 49–50, 62ob‑65; Steinberg, Fall, 135–136.

7. HL/DiaryDP, Book 5, 16 сентября 1917, с. 2–3, 50–56.

8. Вырубова, «Страницы», 116–117,160; RR, 499; ГАРФ, 124.69.529, l‑5ob; Блок, «Записные книжки», 352, 357.

9. Рассулин, «Верная Богу», 283–289.

10. ГАРФ, 602.2.62, Руднев, «Правда».

11. Рассулин, «Верная Богу», 354—61.

12. FN, 141, 377–338.

13. VR, 709–713; «Петроградский листок», 3 мая 1917, с. 4.

14. «Петроградский листок», 11 мая 1917, с. 13.

15. «Петроградский листок», 3 мая 1917, с. 4; VR, 713–814.

16. VR, 714.

17. ГАРФ, 1467.1.479, 85–88.

18. Царский сборник. Сост. С.В. и Т.И. Фомины. Изд. 2-е испр. и доп. М. 2009. С. 592.

19. Steinberg, Fall, 166n3, 168: Yale University, Beinecke Library, Romanov Collection, GEN MSS313, Box 1, Folder 2.

20. KVD, 519.

21. «Последние дневники», 72.

22. Steinberg, Fall, 168—71.

23. «Петроградская газета», 21 марта 1917, с. 3; «Сибирская торговая газета», 22 марта 1917, с. 2: RRR, 157–161,175—183.

24. RRR, 182–183; Steinberg, Fall, 222; Буранов, «Странник», 57; HL/Sokolov, Vol. VII; показания М. Соловьевой (Распутиной) без даты». Ее имя указано, как «Шаг.».

25. ГБУТО/ГАГТ, 1—154.24.58, 7—10, 19ob.

26. ГБУТО/ГАГТ, 1—733.1.49, 5—5ob, 19–21. О деньгах для Дмитрия: HL/Sokolov, Vol. VII: показания Б. Н. Соловьева, 29 декабря 1919.

27. Распутин, «Дневник», 541.

28. Подробности из следственных документов: ГБУТО/ГАГТ, 1—774.1.1. Раевский написал большой портрет в полный рост и небольшой рисунок, который ему больше нравился. По какой-то причине рисунок не был показан на выставке 1912 года. Обе работы утрачены. См.: ОР/РНБ. 1000.1975.22, 26ob.

29. HL/Sokolov, Vol. VII: показания М. Соловьевой (Распутиной) без даты; показания Б. Н. Соловьева 29 и 31 декабря 1919: FN, 328–329.

30. Вырубова, «Страницы», 119; Алферьев, «Письма»,191.

31. KVD, 521—22; Алферьев, «Письма», 187–188.

32. RRR, 175–183.

33. Markow, Wie, 169; RRR, 185–194.

34. Алферьев, «Письма», 242–243, 253, 260–261, 263; М. Распутина, «Дневник», 529nl7, 531n20; KVD, 523; FN, 319; Марков, «Покинутая», 314; «Последние дневники», 135–140.

35. Warth, Nicholas II, 262.

36. Марков, «Покинутая», 303.

37. Рассулин Ю. Русская народная линия. http://ruskline.ru/analitika/2017/01/03/solovev_boris_nikolaevich

38. М. Распутина, «Дневники», 530–531. Все даты в ее дневнике даются в старом стиле.

39. Алферьев, «Письма», 321; Markow, Wie, 159; «Последние дневники», 177.

40. М. Распутина, «Дневники», 537–539. Некоторые даты противоречат датам из HL/Sokolov, том VII, хотя в целом порядок событий соблюден.

41. LP, 616; KVD, 527; «Последние дневники», 195. NB: 27 апреля по новому стилю.

42. KVD, 528. Набросок Матрены в RRR, между страницами 64–65.

43. Warth, Nicholas II, 263. Даты даются в новом стиле.

44. Steinberg, Fall, 305; М. Распутина, «Дневник», 640.

45. Preston, Before the Curtain, 105.

46. KVD, 526, 529–532: PZ, 6; Соколов, «Убийство», 346; Дитерихс, «Убийство», 1:32, 188.

47. Соколов, «Убийство», 270–271; и фотография № 119; Дитерихс, «Убийство», 1:212.

48. HL/Sokolov, Том. I: описания датируются 11, 12, 14 августа 1918; том. III: Протоколы за 15–25 августа 1919; том IV: Протоколы за 23 января 1919; 19 мая 1919.

Эпилог

1. VR, 718–768; FN, 500–501; Измозик, «Жандармы», 455.

2. BA, Z. A. Rzhevskaia, Ms., 1965; Глобачев, «Правда», 87–88; SML, Spiridovich Papers, No. 359, 14/5; Савченко, «Авантюристы», 145–147; Файтельберг-Бланк, «Одесса», 135–137.

3. Мраморнов, «Деятельность», 327–333; Алферьев, «Письма», 322; М. Распутина, «Дневник», 548; VR, 741.

4. ГАТО, 198.1.7, 9, 34, 73; ГАТО, 198.1.87, 10ob‑11; ГБУТО/ГАГТ, R‑1042.3.59, 275ob, 286ob; VR, 752–753; Смирнов, «Неизвестное», 96–99. Данные о дальнейшей жизни членов семьи Распутина противоречивы.

5. Смирнов, «Неизвестное», 94–96. С осторожностью: RRR, 201–222; FR, 235. Радзинский делает странное предположение о том, что Варвара жила в Ленинграде в 60-е годы. См. RR, 492.

6. О противоречиях см. VR, 729–736. О том, что он был агент: Flail, Little Mother, 296–297; YLS, 297; Соколов, «Убийство», 114–118, 133–134. Противники этой точки зрения: Марков, «Покинутая», 473–474, 477, 485; FN, 329–331; Steinberg, Fall, 181–182. Судя по доказательствам, обвинения Соколова в адрес Соловьева были беспочвенными. См.: HL/Sokolov, том 1: С. И. Седов; том III: С. Г. Логинов; том VII: Е. К. Логинов; К. С. Мельник; В. С. Боткин; Б. Н. Соловьев; М. Г. Соловьева (Распутина).

7. HL/Sokolov, документы в томе VII. О Шарабан: Bisher, White Terror, 152; RRR, 185–194.

8. SML, Spiridovich Papers, Box 16, Folder 2. Вырезки из газет; Krarup, 42 Aar, 141.

9. Daily Mirror, 11 января 1933, с. 17; 15 декабря 1934, с. 1.

10. New York Times, 3 апреля 1936, с. 16; 1 июня 1946, с. 4.

11. HIA, A. Tarsaidze, Box 16, Folder 16–18. Вырезки-некрологи.

12. SML, Spiridovich Papers, Box 16, Folder 1; VR, 762–763.

13. Perry, Flight, 256–261, 299–305.

14. Marie, Princess, 20–21, 69, 102–103, 282.

15. Из письма Вел. Кн. Дмитрия Павловича кн. Ф. Ф. Юсупову, 27.02.1920 г.: https://vk.com/page-23375822_37341424

16. Marie, Princess, 103–104.

17. SML, Spiridovich Papers, Box 14, folder 6. Вырезки из «Дни», 10,11 января 1928; New York Times, 26 января 1928, с. 9; 18 октября 1928, с. 16.

18. The Times, 29 февраля 1932, с. 11; 25, 28 ноября 1932, с. 19.

19. Napley, Rasputin, 196–197.

20. The Times, 9 ноября 1965, с. 12; New York Times, 21 октября 1965, с. 12.

21. FR, 236.

22. NA, FO 371/3338, Nos. 136473, 140545, 144465, 14506, 145796.

23. New York Times, 23 сентября 1918, с. 3; New York Times Current History, 17:306–307; FR, 236.

24. New York Times, 5 февраля 1931, с. 10.

25. VR, 756–778.

26. VR, 765–766; «Русский фашист», радио «Свобода».

27. Илиодор, «Великая сталинградская», 53, 69.

28. New York Times, 12 июня 1922, с. 3; Илиодор, «Письмо»; «Памятка», 5–6; «Великая сталинградская», 75–77; «The Mystery»; Dixon, «Mad Monk», 411; Шульгин, «Годы», 78n; VR, 759–760.

29. Илиодор, «Великая сталинградская», 56–57, 75–77; New York Times, 12 декабря 1923, с. 10; 20 января 1924, с. 58.

30. New York Times. 19 июня 1936, с. 23.

31. Илиодор, «Памятка», 5–6.

32. Dixon, «Mad Monk», 413; фотография Сергея Труфанова с подписью Keystone View Co. of NY, из собрания автора.

33. VR, 412; Кулегин, «Кто убил», 9; FStr. 264–270.

34. ГАРФ ф. 124, оп. 69, д. 529; RR. 499.

35. FDNO, 246 и n11.

36. VR, 760–761.

37. Krarup, 42 Aar, 125–129.

38. Massie, Romanovs, 6–8; Steinberg, Fall, 354; Соколов, «Убийство», 270–271; и фотография № 119. О Четырех братьях: Дитерихс, «Убийство», 1:212.

Примечания

1

Здесь и далее даты даются по новому стилю.

2

Останки цесаревича Алексея и его сестры, великой княжны Марии, до сих пор хранятся в Новоспасском монастыре по настоянию Русской православной церкви, поскольку нет убедительных доказательств их аутентичности.

3

В дальнейшем – Комиссия.

4

Представителей одного из старообрядческих беспоповских согласий также называют бегунами, и А.Т. Васильев писал как раз о старообрядцах, в то время как автор явно имеет в виду странников-паломников. (Прим. ред.)

5

Не просто членом, а сооснователем и впоследствии – главой ордена. (Прим. ред.)

6

Для ясности в дальнейшем будем называть его просто Вениамином.

7

Имеется в виду Ольга Владимировна Обухова, в монашестве Анна (1866 – ок. 1959)… О. В. Обухова была духовной дочерью архиепископа Феофана (Быстрова)… Находясь в Константинополе, О. В. Обухова узнала, что ее сын Николай расстрелян большевиками. За границей О. В. Обухова приняла монашеский постриг с именем Анна. (Прим. ред.)

8

Валентин Тернавцев – религиозный философ, чиновник Святейшего синода, один из основателей Религиозно-философского общества в Санкт-Петербурге наряду с Гиппиус, Мережковским и Розановым.

9

Софья Дмитриевна Самарина – фрейлина государыни.

10

Бывшая поклонница Распутина, Елена Тимофеева.

11

Из Даниил, 5:26–28. Три слова таинственным образом появились на стене перед вавилонским царем Валтасаром во время пира. Они предвещали падение его империи в VI веке до н. э. Даниил смог истолковать царю смысл этих слов.

12

Это письмо является наиболее убедительным доказательством того, когда Юсупов познакомился с Распутиным.

13

Чтобы избежать путаницы, мы и дальше будет называть Сергея Труфанова Илиодором, если только в цитируемом материале не приводится его настоящее имя.

14

Грузинский революционер и социал-демократ (меньшевик), Евгений Гегечкори, депутат Третьей думы.

15

Николай Маклаков руководил министерством иностранных дел с 29 декабря 1912 года, официально был утвержден в должности министра 6 марта 1913 года.

16

Василий Сютаев (1819–1892) – создатель собственного нравственно-религиозного учения, основанного на братской любви. Его высоко ценил Толстой. В 1882 году его портрет написал Илья Репин.

17

Павел Милюков – историк, основатель и член либеральной партии конституционных демократов (кадетов). Он был злейшим врагом Распутина и царского режима.

18

Исторический термин, относящийся к территориям, находящимся под управлением бояр, в отличие от опричнины, то есть государева удела. Понятие возникло во времена правления царя Ивана IV Грозного.

19

Акилина Лаптинская находилась при Распутине в больнице.

20

До августа 1915 года Ставка располагалась в Барановичах (Белоруссия), а затем была переведена в Могилев.

21

Т. е. в «Яре».

22

Бенгальский поэт, писатель и композитор, первый неевропеец, получивший Нобелевскую премию по литературе в 1913 году.

23

Императрица Александра.

24

Екатерина Печеркина.

25

Вырубова.

26

Может быть, это были те самые письма, которые министр внутренних дел Маклаков показывал царю и которые Михаил Родзянко, по его собственным словам, вывез из России за границу после революции?

27

Зона проживания евреев в западной части Российской империи, созданная еще при Екатерине Великой. Постоянно жить в других российских городах позволялось только тем евреям, которые обладали особыми навыками или крупным состоянием. Выезжать за черту оседлости было запрещено законом. В конце лета 1915 года черту оседлости практически отменили, что было закреплено указом Временного правительства в 1917 году.

28

Следует отметить, что Хвостов ранее хотел убить Распутина отравленным вином, якобы присланным Рубинштейном. Так он собирался убить одним выстрелом двух зайцев: Распутин был бы мертв, а Рубинштейн оказался бы за решеткой. См. Мельгунов, «Легенда о сепаратном мире (канун революции)», 400–401.

29

Цесаревич Алексей.

30

Петроград. Записки Распутина отличаются полным отсутствием грамотности – даже свою фамилию он часто писал неправильно. Я пытался передать дух его языка, но в то же время сделать его записки более понятными. – Примеч. пер.

31

По-видимому, Оренбургская губерния.

32

Цесаревич Алексей.

Content

Дуглас Смит
Распутин. Вера, власть и закат Романовых

Вступление: святой черт

Часть первая Очарованный странник. 1869–1904

1. Происхождение

2. Странник

3. Николай и Александра

4. Месье Филипп

5. Алексей

6. Горящий факел

7. Безумный монах

Часть вторая Наш друг. 1905–1909

8. К трону

9. Распутин-Новый

10. Секты и хлысты

11. Демоны Серебряного века

12. Анна Вырубова

13. Глаза

14. «…Молитвы, которые нас очищают и защищают»

15. Расследование: Часть 1

16. Первое испытание

17. «Лучше десять Распутиных…»

Часть третья Скандалы. 1910–1911

18. Скандалы в детской

19. Пресса открывает для себя Распутина

20. В поисках Распутина

21. Князь Юсупов

22. Святая земля

23. Распутин по собственным словам

24. Триумф Илиодора

25. Два убийства

26. Бой с «Антихристом»

Часть четвертая Время чудес. 1912 – июль 1914

27. Падение Гермогена

28. Отступник Илиодор

29. Quousque tandem abutere patientia nostra? (Доколе же будешь злоупотреблять нашим терпением?)

22 февраля Распутин приехал домой в Покровское29

30. Удар по алькову

31. Расследование II: Был ли Распутин хлыстом?

32. Чудо в Спале

33. Война и торжество

34. Нападки, имяславцы и планы убийства

35. На краю пропасти

36. Покушение

37. «В этот раз не вышло…»

38. Бегство Илиодора

Часть пятая Война. июль 1914–1915

39. Грозная туча

40. Случай в «Яре»

41. Женщины Распутина

42. Ужин с Распутиным

43. Религиозные лики Распутина

44. Тяжелое лето

45. «Товарпар»

46. Николай берет командование на себя

47. Распутин-фаворит

48. Новый скандал

49. «Тройка»

50. Гороховая, 64

51. «Темные силы» и безумные шоферы

52. Еще одно чудо

Часть шестая Последний год. 1916

53. Революция в воздухе

54. Министры задумывают убийство

55. Илиодор в Америке

56. С нами или с ними

57. Распутин – шпион?

58. Распутин и евреи

59. «Просветится солнце…»

60. Апофеоз

61. Глупость или измена

62. «Ваня приехал»

63. «Мой час скоро пробьет»

64. Последний день

65. Трусливое преступление

66. Расследование

67. Тело в воде

68. Драма семьи Романовых

69. Оргии, гомосексуальная любовь и тайная рука Британии

70. Конец тобольского ига

Часть седьмая Отголоски. 1917–1918

71. Время домино

72. Здесь зарыта собака

73. Миф

74. После убийства

Эпилог

Библиография

Примечание по источникам

Сокращения

Архивы

Газеты и журналы (современные)

Основные источники

Дополнительные источники

Примечания

Примечания