Ноам Хомский

Как устроен мир

Чего в действительности хочет дядя Сэм

Главные цели внешней политики США

Защитить свою лужайку

Отношения с другими странами США поддерживают, разумеется, с самого начала американской истории, но водоразделом послужила Вторая мировая война, с нее и начнем.

Большая часть наших индустриальных соперников либо сильно ослабели, либо были полностью уничтожены войной, тогда как США получили от нее колоссальный выигрыш. Наша национальная территория не подвергалась нападениям, а производство выросло в три с лишним раза.

Даже до войны, еще с начала века, США являлись индустриальным лидером мира, сильно опережавшим конкурентов. Теперь в наших руках находится практически 50 процентов мировых богатств, под наш контроль попали обе стороны обоих океанов. В истории еще не бывало так, чтобы одна держава устанавливала настолько подавляющий контроль над всем миром или обладала такой железобетонной безопасностью.

Люди, определявшие политику США, прекрасно понимали, что страна выйдет из Второй мировой войны первой в истории мировой державой, поэтому на протяжении войны и сразу после нее тщательно планировали устройство послевоенного мира. Поскольку мы остаемся открытым обществом, то имеем возможность ознакомиться с их планами — весьма откровенными и ясными.

Американские планировщики — и в Государственном департаменте, и в Совете по международным отношениям (важнейший канал влияния бизнеса на внешнюю политику) — были едины в том, что американское превосходство необходимо сохранить. Но о том, как это сделать, высказывались разные мнения.

Крайний фланг сторонников жесткой линии одобрял меморандум Совета Национальной Безопасности № 68 (СНБ-68, 1950 г.), развивавший взгляды госсекретаря Дина Ачесона. Его составил здравствующий и поныне Пол Нитце (при президенте Рейгане он был одним из переговорщиков по контролю за вооружениями). Документ призывал к «стратегии отбрасывания», которая «посеет семена разрушения внутри советской системы», чтобы мы смогли затем договориться на наших условиях «с Советским Союзом (или с наследующим ему государством или государствами)».

Политика, рекомендованная СНБ-68, требовала «самопожертвования и дисциплины» в США — иными словами, огромных военных расходов и сокращения социальных программ. Заодно пришлось бы покончить с «избыточной терпимостью» к разногласиям внутри страны.

Собственно, именно такая политика уже осуществлялась. В 1949 году шпионскую сеть США в Восточной Европе возглавил Рейнхард Гелен, бывший глава нацистской военной разведки на Восточном фронте. Эта сеть стала элементом союза США с нацистами, при котором быстро нашлось дело для самых отъявленных военных преступников, а шпионские операции распространились на Латинскую Америку и другие части мира.

К ним относилась и деятельность «секретной армии» под американо-нацистской эгидой — попытки снабжать агентами и военным снаряжением созданные Гитлером военные отряды, действовавшие в СССР и в Восточной Европе даже в начале 1950-х годов. В США об этом знают, но не придают значения, хотя многие удивились бы, если бы при ином раскладе вдруг выяснилось, что СССР забрасывал агентов и оружие созданным Гитлером отрядам, орудовавшим в Скалистых горах…

Либеральный экстрим

Меморандум СНБ-68 — это доведенная до крайности позиция сторонников твердой линии. Надо помнить, что эта политика не была голым теоретизированием: многие ее аспекты осуществлялись на практике. Теперь перейдем на противоположный край — к «голубям». Ведущим «голубем» был, без сомнения, Джордж Кеннан, возглавлявший планировщиков Государственного департамента до 1950 года, когда ему на смену пришел П. Нитце. За шпионскую сеть Гелена отвечал, кстати, отдел Кеннана.

Кеннан был одним из самых умных и трезвых американских планировщиков, крупнейшей фигурой, определявшей лицо послевоенного мира. То, что он писал, является чрезвычайно интересной иллюстрацией «голубиной» позиции. Желающие понять свою страну не должны пройти мимо «Исследования по планированию политики № 23» (ИПП-23), составленного Кеннаном для планировщиков Госдепа в 1948 году. Вот что там, в частности, говорилось:

«Мы располагаем 50 процентами мировых богатств, но только 6,3 процента населения… При таком положении мы неизбежно превращаемся в объект зависти и негодования. Наша истинная задача в предстоящий период — разработать такую систему отношений, которая позволит нам сохранять это неравенство… Для этого нам придется расстаться со всякой сентиментальностью и фантазиями; наше внимание повсюду должно быть сконцентрировано на наших непосредственных национальных задачах… Нам надо прекратить разговоры о туманных и… нереальных целях, таких как права человека, улучшение жизненных стандартов, демократизация. Недалек тот день, когда нам придется прибегнуть к грубой силе. Чем меньше нам будут мешать в такой момент идеологические лозунги, тем лучше».

ИПП-23 был, конечно, строго секретным документом. Для умиротворения общественности необходимо было провозглашать «идеологические лозунги» (как это продолжают делать и по сей день), но здесь планировщики обращались друг к другу.

Так же рассуждал Кеннан на инструктаже для послов США в странах Латинской Америки в 1950 году, отмечая, что главной заботой внешней политики США должна быть «защита нашего (то есть латиноамериканского) сырьевого рынка». Для этого надо бороться с опасной ересью, распространяющейся, как докладывает американская разведка, по Латинской Америке, «что правительство безусловно ответственно за благосостояние народа».

Американские планировщики называют эту идею «коммунизмом», какими бы ни были истинные взгляды выдвигающих ее людей. Даже если это группа взаимопомощи церковных прихожан, они — коммунисты, если придерживаются такой ереси.

Те же самые взгляды отстаиваются в документах открытого доступа. Например, в 1955 году рабочая группа высокого уровня докладывала, что главная угроза, исходящая от коммунистических государств (таков на практике смысл термина «коммунизм»), заключается в их отказе играть служебную роль, то есть «дополнять индустриальные экономики Запада».

Способы, которые нам следует использовать против наших врагов, проповедующих эту ересь, для Кеннана выглядят так:

«Окончательный ответ может оказаться неприятным, но… нам следует без колебаний поощрять местные правительства к применению полицейских репрессий. Это не стыдно, ведь коммунисты по сути своей — предатели… Лучше, когда власть принадлежит сильному режиму, а не либеральному правительству, если оно занимается попустительством, не проявляет бдительности и заражено коммунистами».

Подобная политика началась еще до послевоенных либералов, вроде Кеннана. Как указывал за тридцать лет до этого госсекретарь Вудро Вильсон, конкретный смысл доктрины Монро состоял в «заботе США о собственных интересах». Целостность других американских государств — эпизод, а не цель. Вильсон, этот апостол самоопределения, соглашался, что данный аргумент «непобедим», хотя было бы «политически ошибочно» выдвигать его публично.

Вильсон строил свою политику соответственно: в частности, он санкционировал вторжение на Гаити и в Доминиканскую Республику, где его солдаты убивали, разрушали, демонтировали политическую систему, обеспечивали доминирование американских корпораций и создавали условия для воцарения жестоких коррумпированных диктатур.

«Большая зона»

Во время Второй мировой войны рабочие группы Государственного департамента и Совет по международным отношениям чертили схемы послевоенного мира, представляя его «Большой зоной», подчиненной нуждам американской экономики.

Эта зона должна была включать Западное полушарие, Западную Европу, Дальний Восток, бывшую Британскую империю (тогда распадавшуюся), несравненные энергоресурсы Ближнего Востока (переходившие в американские руки с оттеснением наших соперников — Франции и Британии), остальной третий мир, а если получится, то и вообще весь земной шар. По мере возможности эти планы претворялись в жизнь.

Каждому элементу нового мирового порядка придавалась своя функция. Ведущими в категории индустриальных стран назначались «великие мастерские» — Германия и Япония, продемонстрировавшие в войне свою мощь, а теперь работавшие под надзором США.

Третьему миру определялась его «главная функция источника сырья и рынка» для индустриальных капиталистических обществ, как было записано в меморандуме Государственного департамента 1949 года. Его надлежало «эксплуатировать» (говоря словами Кеннана) для восстановления Европы и Японии. Конкретно назывались Юго-Восточная Азия и Африка, но имелся в виду весь мир.

Кеннан даже предполагал, что Европа может испытать психологический подъем от проекта «эксплуатации» Африки. Никто, естественно, не предлагал Африке эксплуатировать Европу в целях собственного восстановления и, возможно, улучшения своего настроения. Эти рассекреченные документы читают только ученые, видимо не усматривающие в них ничего странного и неприятного.

Вьетнамская война разразилась из-за необходимости навязывать эту служебную роль. Вьетнамских националистов, не желавших исполнять уготованную им роль, следовало раздавить. Угроза заключалась не в том, что они могли кого-то завоевать, а в возможности опасного примера национальной независимости, способного вдохновить другие нации региона.

Правительству США предстояло сыграть две основные роли. Во-первых, усмирить обширные области «Большой зоны». Для этого требовалось устрашение, отбивающее у других охоту препятствовать достижению главной цели, — отсюда, в частности, проистекало острое желание обзавестись ядерным оружием. Второй ролью правительства была организация финансирования обществом высокотехнологической индустрии. По разным причинам это приобрело вид военных расходов.

Свободная торговля хороша для экономических министерств и газетных передовиц, но никто в корпоративном мире и в правительстве не принимает эту доктрину всерьез. Мировой конкурентоспособностью обладают в первую очередь отрасли американской экономики, получающие государственные субсидии: капиталоемкое сельское хозяйство, так называемый агробизнес, высокотехнологическая промышленность, фармацевтика, биотехнология и др.

То же самое относится и к другим индустриальным обществам. Американское правительство заставляет налогоплательщика финансировать научные исследования и обеспечивает, в основном через военных, гарантированный государством рынок для расточительного производства. То, что может иметь сбыт, перехватывается частным сектором. Эта система общественного финансирования и частного дохода называется свободным предпринимательством.

Восстановление традиционного порядка

Послевоенные планировщики вроде Кеннана сразу смекнули, что для здоровья американских корпораций жизненно важно восстановление западных индустриальных обществ после военного разорения, чтобы они могли импортировать американские товары и открывать простор для капиталовложений. Я отношу Японию к Западу, следуя южноафриканскому правилу числить японцев «почетными белыми». Но самым главным было добиться, чтобы эти общества восстанавливались очень своеобразным образом.

Предполагалось возрождение традиционного правого порядка с доминированием бизнеса, расколотым и ослабленным рабочим движением, взваливанием бремени восстановления на плечи рабочего класса и бедноты.

Сильнейшим препятствием на этом пути было антифашистское Сопротивление, вот мы и принялись подавлять его по всему миру, часто заменяя его пособниками фашистов и нацистов. Порой это требовало насилия, но порой хватало мягких мер, вроде нарушения хода и результатов выборов и сокрытия продовольствия, в котором существовала острая нужда.

Начало этой тактике было положено в 1942 году, когда президент Рузвельт назначил генерал-губернатором всей Французской Северной Африки французского адмирала Жана Дарлана. Дарлан был отъявленным коллаборационистом и автором антисемитских законов правительства Виши — режима нацистских марионеток во Франции.

Но куда важнее был первый освобожденный клочок Европы — Южная Италия, где США, следуя совету Черчилля, установили правую диктатуру во главе с героем итальянского фашизма фельдмаршалом Бадольо и с королем Виктором Эммануилом III, тоже ярым коллаборационистом.

Американские планировщики признавали, что «угроза» Европе — это не советская агрессия (серьезные аналитики, такие как Дуайт Эйзенхауэр, ее не ожидали), а рабоче-крестьянское антифашистское сопротивление с его радикальными демократическими идеалами, а также политическая власть и популярность местных коммунистических партий. Для предотвращения экономического краха, который усилил бы их влияние, и для возврата экономики государственного капитализма в Западной Европе США учредили «план Маршалла» (по нему Европа получила с 1948 по 1951 год более 12 миллиардов займов и субсидий, на которые в пиковый, 1949-й, год на Европу пришлась треть всего американского экспорта).

В Италии рабоче-крестьянское движение, возглавляемое Коммунистической партией, отвлекло на себя во время войны шесть немецких дивизий и освободило Северную Италию. Наступая в Италии, американские войска рассеяли это антифашистское Сопротивление и восстановили базовые структуры довоенного фашистского режима.

Италия представляла собой одну из главных областей подрывной деятельности ЦРУ с момента его образования. ЦРУ было встревожено вероятностью победы коммунистов на ключевых итальянских выборах в 1948 году. Для ее предотвращения использовались всевозможные способы, включая воссоздание фашистской полиции, внесение раскола в профсоюзы и организацию голода. Но поражение Коммунистической партии не было гарантированным.

В самом первом меморандуме Совета Национальной Безопасности (СНБ) от 1948 года говорилось о действиях США в случае победы на этих выборах коммунистов. Одним из вариантов было вооруженное вмешательство путем военной помощи подпольным операциям.

Некоторые, в особенности сам Джордж Кеннан, выступали за военное вмешательство ДО выборов — он не хотел рисковать. Но остальные убедили его, что подрывные действия тоже могут оказаться успешными, и оказались правы.

В Грецию после эвакуации нацистов вступили британские войска. Насажденный ими коррумпированный режим вызвал новую волну сопротивления, и Британия, уже не имевшая после войны прежней силы, не смогла с ним справиться. В 1947 году в ситуацию вмешались США, развязавшие кровопролитную войну, в которой погибло 160 тысяч человек.

В этой войне широко применялись пытки, десятки тысяч греков стали политическими беженцами либо узниками так называемых лагерей перевоспитания. Профсоюзы были разрушены, не стало возможности для независимой политической деятельности.

Греция оказалась в лапах американских инвесторов и местных бизнесменов, а для немалой доли населения единственным способом выжить стала эмиграция. Среди выгодоприобретателей были нацистские приспешники, а первыми жертвами оказались рабочие и крестьяне из антифашистского Сопротивления, возглавлявшегося коммунистами.

Наш успех в защите Греции от ее собственного населения послужил моделью для развязывания Вьетнамской войны — так объяснял в 1964 году в ООН Эдлай Стивенсон. Той же самой моделью пользовались советники Рейгана применительно к Центральной Америке. Одна и та же схема воспроизводилась в самых разных местах.

В Японии Вашингтон инициировал в 1947 году так называемый «обратный курс», прервавший начатые было военной администрацией генерала Макартура шаги в направлении демократизации. Этот курс состоял в подавлении профсоюзов и других демократических сил и в передаче страны во власть корпораций, ранее представлявших собой опору японского фашизма, — существующей до сих пор частно-государственной системы власти.

Войдя в 1945 году в Корею, американские войска разогнали местное народное правительство, состоявшее первоначально из антифашистов, сопротивлявшихся японцам, и прибегли к жестоким репрессиям, действуя руками японской фашистской полиции и корейцев, недавно сотрудничавших с японскими оккупантами. Еще до так называемой Корейской войны в Южной Корее погибло примерно 100 тысяч человек, в том числе 30–40 тысяч при подавлении крестьянского восстания водном только маленьком районе — на острове Чеджу.

Фашистский переворот в Колумбии, инспирированный франкистской Испанией, почти не вызвал протеста со стороны правительства США; то же относится к перевороту в Венесуэле и к возвращению к власти в Панаме поклонника фашизма. Зато первое в истории Гватемалы демократическое правительство, вдохновлявшееся рузвельтовским «новым курсом», вызвало в США полное отторжение.

В 1954 году ЦРУ спровоцировало в Гватемале переворот, превративший страну в кромешный ад. Она живет в аду и по сей день, США попеременно то вторгаются туда, то предоставляют стране помощь, особенно при Кеннеди и при Джонсоне.

Одним из аспектов подавления антифашистского Сопротивления было привлечение военных преступников, таких как Клаус Барбье, офицер СС, возглавлявший гестапо во французском Лионе. Там он заработал кличку «лионский мясник». Несмотря на его виновность во множестве чудовищных преступлений, американская армия поручила ему слежку за французами.

Когда Барбье предстал наконец в 1982 году перед французским судом как военный преступник, отставной полковник американской войсковой контрразведки Юджин Колб так объяснял его прошлое агента: «Навыки Барбье очень пригодились… Его деятельность была направлена против французского коммунистического подполья и Сопротивления», снова ставших мишенями репрессий, теперь уже для освободителей-американцев.

Поскольку Соединенные Штаты продолжили работу на том же самом месте, где ее прервали нацисты, было совершенно логично использовать их мастеров по подавлению сопротивления. Позже, когда стало сложно или даже невозможно защищать этих полезных господ в Европе, многих из них (включая Барбье) переправили в США и в Латинскую Америку, часто при помощи Ватикана и священников-фашистов.

Там они становились военными советниками полицейских государств, получавших поддержку США и бравших пример, зачастую совершенно открыто, с Третьего рейха. Они становились также наркодилерами, торговцами оружием, террористами и педагогами — учили латиноамериканских крестьян методам пыток, разработанным гестапо. Некоторые питомцы нацистов потом орудовали в Центральной Америке, создавая прямую связь между лагерями смерти и эскадронами смерти, вытекавшую из послевоенного альянса между США и СС.

Наша приверженность демократии

В ряде документов высокого уровня американские планировщики повторяли мнение о том, что главной угрозой новому мировому порядку под главенством США является национализм в странах третьего мира, иногда называемый ультранационализмом: «националистические режимы», чувствительные к «народным требованиям немедленного повышения низких жизненных стандартов масс» и производства для внутренних нужд.

Основной целью планировщиков, декларируемой вновь и вновь, было не позволить таким «ультранационалистическим» режимам захватить власть, а если это все же каким-то образом произойдет, устранять их и заменять правительствами, распахивающими двери для вложения местного и иностранного частного капитала, для производства на экспорт и для права вывозить прибыль из страны. В секретных документах эти цели никогда не подвергаются сомнению. Если вы планируете политику США, то они — тот воздух, которым вы дышите.

Оппозиция демократии и социальным реформам в таких странах никогда не пользуется популярностью. Такими лозунгами не воодушевить людей, разве что небольшую группу, связанную с американским бизнесом и надеющуюся получить от их осуществления немалую прибыль.

Соединенные Штаты намерены полагаться на силу и договариваются с военными, «наименее антиамериканской из всех политических групп в Латинской Америке», как называли их планировщики при Кеннеди. Именно на них делается ставка при подавлении в этих странах любых групп, начинающих проявлять самостоятельность.

США склонны терпеть социальные реформы — как, например, в Коста-Рике — только при условии ограничения прав профсоюзов и заботы о благоприятном климате для иностранных инвестиций. Правительство Коста-Рики соблюдало и соблюдает оба эти ключевых условия, поэтому ему дозволено играть в реформы.

Другая проблема, на которую упорно указывается в этих секретных документах, — чрезмерный либерализм стран третьего мира. (Эта проблема особенно характерна для Латинской Америки, где правительства не очень заботились о контроле за мыслительной деятельностью и об ограничениях на зарубежные поездки и где юридические системы были настолько несовершенны, что требовали доказательств в качестве условия судебного преследования.)

Эти сетования постоянно звучали на протяжении всего президентства Кеннеди (дальнейшие документы еще не рассекречены). Либералы Кеннеди настойчиво требовали преодоления демократических излишеств, имеющих подрывной характер, — имелись в виду, конечно, люди с неверным ходом мыслей.

Но Соединенные Штаты никогда не переставали сочувствовать бедным. Например, в середине 1950-х годов наш посол в Коста-Рике рекомендовал компании «Юнайтед фрут», истинной владычице этой страны, «внедрить кое-какие относительно простые и поверхностные способы повышения заинтересованности у рабочих, способные дать большой психологический эффект».

Также рассуждал и государственный секретарь Джон Фостер Даллес, говоривший президенту Эйзенхауэру, что для удержания Латинской Америки в узде «придется платить им немного больше и создавать у них впечатление, что вы от них в восторге».

Учитывая все это, понять политику США в третьем мире нетрудно. Мы последовательно противостоим демократии, если не можем контролировать ее результаты. Проблема с настоящими демократиями сводится к тому, что они склонны заражаться ересью ответственности правительства перед собственным населением, а не перед американскими инвесторами.

Согласно заключению лондонского Королевского института международных отношений, изучавшего внутриамериканскую систему, США болтают о демократии, а наделе привержены «частному, капиталистическому предпринимательству». Когда возникает угроза правам инвесторов, то с демократией приходится прощаться; если эти права соблюдаются, то можно терпеть даже пытки и убийства.

Парламентские правительства сталкивались с непреодолимыми препятствиями или свергались при поддержке США и иногда даже при их прямом вмешательстве в Иране в 1953 году, в Гватемале в 1954 году (и в 1963-м, когда Кеннеди поддержал военный переворот, чтобы предотвратить угрозу возвращения к демократии), в Доминиканской Республике в 1963 и 1965 годах, в Бразилии в 1964-м, в Чили в 1973 году и т. д. Наша политика была примерно одинаковой в Сальвадоре и во многих других местах по всему земному шару.

При этом методы не отличаются щепетильностью. Поддерживаемые США «контрас» в Никарагуа, наши приспешники-террористы в Сальвадоре и в Гватемале не просто убивали. Важным элементом устрашения является жестокая, садистская пытка: младенцам разбивают головки о камни, женщин подвешивают за ноги, отрезают им груди, сдирают кожу с лица, чтобы несчастные истекли кровью, людям отрубают головы и насаживают на шесты… Цель — раздавить национальное движение за независимость и народно-освободительные силы, способные привести к истинной демократии.

Угроза доброго примера

От такого обращения не застрахована ни одна страна, даже самая малозначительная. Более того, именно самые слабые и бедные страны часто вызывают самую сильную истерику.

Возьмем Лаос в 1960-х годах — вероятно, беднейшую страну в мире. Большинство его жителей даже не знали о существовании какого-то Лаоса: их представления ограничивались собственной деревней да еще соседней деревушкой неподалеку.

Но как только там стала нарастать очень примитивная социальная революция, Вашингтон подверг Лаос смертельным «секретным бомбардировкам» и стер с лица земли целые населенные области, причем эта операция не имела ничего общего с тогдашней войной США в Южном Вьетнаме.

На Гренаде проживают сто тысяч человек, выращивающих мускатный орех, этот остров не сразу найдешь на карте. Но когда там началась умеренная социальная революция, Вашингтон поспешил вмешаться и устранить угрозу.

Начиная с большевистской революции 1917 года и до краха коммунистических правительств в Восточной Европе в конце 1980-х годов оправданием любому вмешательству США могла послужить защита от советской угрозы. Поэтому, когда Соединенные Штаты в 1983 году вторглись в Гренаду, председатель Объединенного комитета начальников штабов объяснял, что в случае нападения СССР на Западную Европу враждебная Гренада могла бы помешать поставкам нефти из Карибского моря в Западную Европу, и тогда мы не смогли бы помогать нашим осажденным союзникам. Сейчас это звучит смехотворно, но подобные измышления помогают мобилизовать общественное мнение в поддержку агрессии, террора и подрывных действий.

Нападение на Никарагуа оправдывали утверждениями, что если не остановить «их» там, то «они» хлынут через границу в Харлинген, штат Техас, до которого, дескать, пара дней езды. Образованным людям предлагались более продуманные варианты, но той же степени правдоподобия.

Американский бизнес не заметил бы исчезновения Никарагуа с карты мира. То же самое можно сказать о Сальвадоре. Тем не менее США варварски вторглись в обе эти страны, что стоило сотен тысяч жизней и миллиардов долларов.

На то есть причина. Чем страна слабее и беднее, тем более опасным примером она может стать. Если крохотная нищая Гренада в силах обеспечить своему народу лучшую жизнь, то другие страны, обладающие более внушительными ресурсами, могут спросить: «Почему не мы?»

Подтверждением этого правила стал Индокитай, обширный регион с немалыми ресурсами. Хотя Эйзенхауэр и его советники много разглагольствовали о рисе, олове и каучуке, истинная опасность заключалась в том, что если бы народы Индокитая добились независимости и справедливости, то их примеру последовал бы народ Таиланда, в случае его успеха те же попытки распространились бы на Малайзию, а потом и Индонезия пошла бы путем независимости… Возникала угроза потери немалой части «Большой зоны».

Если вам нужна глобальная система, подчиненная нуждам американских инвесторов, то вы не можете позволить, чтобы она развалилась на куски. Поразительно, с какой откровенностью это сформулировано в документах, порой даже предназначенных для широкой общественности. Возьмем Чили при Альенде.

Чили — довольно крупная страна с немалыми природными ресурсами, но даже ее независимость не являлась бы прямой угрозой для США. Почему же она нас так заботила? Киссинджер назвал Чили вирусом, способным заразить весь регион, последствия чего разойдутся очень далеко, достигнув даже Италии.

Несмотря на сорок лет американской подрывной деятельности, в Италии по-прежнему существует рабочее движение. Успех социал-демократического правительства в Чили послужил бы нежелательным сигналом для итальянских избирателей. Вдруг у них появятся опасные мысли о том, чтобы прибрать к рукам собственную страну и возродить рабочее движение, подорванное ЦРУ в 1940-х годах?

Американские планировщики от госсекретаря Дина Ачесона в конце 1940-х годов до сегодняшних не устают предостерегать, что «одно гнилое яблоко может испортить всю бочку». Опасность заключается в том, что «гниль» — социально-экономическое развитие — может получить распространение.

Эта «теория гнилого яблока» преподносится общественности в виде «теории домино». Людей пугали высадкой в Калифорнии приплывшего на каноэ Хо Ши Мина и тому подобной белибердой. Возможно, кто-нибудь из американских лидеров и верит в это, но рациональные планировщики для этого слишком умны. Они понимают, что истинная угроза таится в «дурном примере».

Порой это объясняют вполне откровенно. В 1954 году, когда США намеревались свергнуть демократию в Гватемале, один из чиновников Госдепа заявил, что «Гватемала превратилась в нарастающую угрозу для стабильности в Гондурасе и Сальвадоре. Ее аграрная реформа служит сильным пропагандистским оружием; широкая социальная программа помощи рабочим и крестьянам в победоносной борьбе против высших слоев общества и крупных иностранных предприятий очень привлекательна для населения соседних стран Центральной Америки, где существуют похожие условия».

Иными словами, США хотят «стабильности», подразумевая безопасность для «высших слоев общества и крупных иностранных предприятий». Если этого можно добиться способами формальной демократии — пусть так и будет; но если нет, то «угроза стабильности», каковой является добрый пример, должна быть уничтожена, прежде чем вирус заразит других.

Вот почему даже крохотная заноза воспринимается как угроза обширного заражения и требует насильственного извлечения.

Трехсторонний мир

С начала 1970-х годов мир переходил к так называемой модели трилатерализма — союза и соперничества трех главных экономических блоков. Первый блок был основан на иене с Японией в качестве центра и бывшими японскими колониями в качестве периферии.

В 1930–40-х годах Япония называла Великую Восточную Азию сферой совместного процветания. Причиной конфликта с США стала попытка Японии осуществлять там тот же контроль, который осуществляли в своей сфере владычества западные державы. Но после войны мы восстановили для них весь регион. С тех пор с его эксплуатацией Японией нет проблем — просто надо осуществлять ее под нашим контролем.

Много чепухи написано про то, что Япония превратилась в нашего крупного конкурента, и это доказывает наше благородство: как же, ведь мы помогли подняться нашим врагам! Но на самом деле вариантов реальной политики было немного: либо возродить японскую империю, но под нашим неусыпным контролем (что и было сделано), либо уйти из региона и позволить Японии и остальной Азии идти собственным путем, то есть покинуть американскую «Большую зону». Об этом невозможно было даже помыслить.

К тому же сразу после Второй мировой войны Япония не рассматривалась в качестве вероятного конкурента даже в отдаленном будущем. Считалось, что когда-нибудь в будущем Япония, возможно, окажется в состоянии производить безделушки, но не более того. В этом присутствовал сильный элемент расизма. Япония восстановилась во многом благодаря сначала Корейской, а потом Вьетнамской войне, стимулировавших японское производство и принесших Японии огромные прибыли.

Кое-кто из ранних послевоенных планировщиков проявлял больше дальновидности. К их числу относился Джордж Кеннан. Он предлагал США помогать индустриализации Японии, но при одном ограничении: чтобы США держали под контролем японский нефтяной импорт. Кеннан говорил, что это обеспечило бы нам право вето в случае, если бы Япония отбилась от рук. США последовали этому совету и оставили под своим контролем поставки нефти в Японию и ее нефтеперерабатывающие мощности. Еще в начале 1970-х годов Япония контролировала только 10 процентов своих нефтяных поставок.

В этом заключается одна из главных причин столь пристального интереса США к ближневосточной нефти. Эта нефть была нужна нам не для себя: до 1968 года Северная Америка сама была ведущим производителем нефти в мире. Но мы хотим удерживать в наших руках этот рычаг власти над всем миром и гарантировать поток прибылей в направлении в основном США и Британии. Потому мы и сохраняем военные базы на Филиппинах. Это часть глобальной системы интервенции, нацеленной на Ближний Восток и гарантирующей, что местные силы не падут жертвой «ультранационализма».

Второй крупный конкурентный блок находится в Европе, и доминирует в нем Германия. Он делает огромный шаг вперед с укреплением европейского Общего рынка. Экономика Европы превосходит экономику США, ее население многочисленнее и образованнее. Если она добьется единства и превратится в сплоченную силу, то США могут стать второсортной державой. Это еще вероятнее, если Европа, возглавляемая Германией, возвратит новую Восточную Европу к ее традиционной роли экономической колонии, части третьего мира.

Третий блок основан на долларе и подчинен США. Недавно он расширился, включив в себя Канаду, нашего главного торгового партнера, а вскоре включит Мексику и другие страны полушария посредством «соглашений о свободной торговле», обслуживающих прежде всего интересы американских инвесторов и их партнеров.

Мы всегда считали, что Латинская Америка принадлежит нам по законам справедливости. Как однажды заявил Генри Стимсон — министр обороны при Рузвельте и Тафте, госсекретарь при Гувере, — «там наша площадка, которая никогда никого не беспокоила». Укрепление долларового блока означает продолжение попыток укротить стремление к независимости в Центральной Америке и в Карибском регионе.

Без понимания того, что представляет собой наша борьба против индустриальных конкурентов и третьего мира, внешняя политика США предстает чередой случайных ошибок, непоследовательных действий и неразберихи. На самом деле наше руководство неплохо решает те задачи, которые оно на себя взвалило, в границах их осуществимости

Опустошение за рубежом

Политика добрососедства

Насколько точно выполняются заповеди Джорджа Кеннана? Полностью ли мы отбросили заботу о «туманных и нереальных целях, таких как права человека, улучшение жизненных стандартов, демократизация»? О нашей «приверженности демократии» я уже говорил, но как обстоит дело с остальными двумя?

Присмотримся к Латинской Америке и начнем с гражданских прав. Исследование Ларса Шульца, ученого и крупнейшего специалиста по гражданским правам в этом регионе, свидетельствует, что «непропорционально большая доля помощи США обычно достается тем латиноамериканским правительствам, которые подвергают своих граждан пыткам». Это не имеет отношения к истинной потребности страны в помощи, значима только ее готовность обслуживать интересы богатых и привилегированных. Более обширное исследование, проведенное экономистом Эдвардом Германом, выявляет во всем мире четкое соотношение между пытками и американской помощью и дает ему объяснение: то и другое по отдельности улучшает предпринимательский климат. По сравнению с этим довлеющим моральным принципом такими вещами, как пытки и зверства, позволительно пренебречь.

А как насчет улучшения жизненных стандартов? Именно эту цель как будто преследовала предложенная президентом Кеннеди программа «Союз ради прогресса», но подразумеваемое в ней развитие было направлено в основном на нужды американских инвесторов. Она закрепляла и расширяла существующую систему, при которой латиноамериканцам надлежит производить на экспорт сельскохозяйственную продукцию, а самим довольствоваться кукурузой и бобами. Например, по этой программе производство говядины росло, а ее потребление снижалось.

Эта агроэкспортная модель развития обычно порождает «экономические чудеса», когда ВНП растет, а большинство населения голодает. При проведении подобной политики неизбежно нарастает народное сопротивление, которое приходится подавлять террором и пытками.

Применение террора глубоко въелось в наш характер. Еще в 1818 году Джон Куинси Адамс восхвалял «спасительную эффективность» террора как средства борьбы с «дикими ордами необузданных индейцев и с неграми». Он писал это в оправдание бесчинств Эндрю Джексона во Флориде, где тот практически истребил туземное население и установил в этой испанской провинции американский контроль, произведя своей мудростью сильное впечатление на Томаса Джефферсона и других.

Первый шаг — это применение полиции. Она играет неоценимую роль, так как способна обнаруживать недовольство на ранней стадии и устранять его до того, как придется прибегнуть к «обширному оперативному вмешательству» (так это называется в документах планировщиков). Если без такого вмешательства уже не обойтись, то в действие приводится армия. Когда армия латиноамериканской страны выходит из-под контроля — особенно это относится к карибско-центральноамериканскому региону, — то наступает очередь свержения правительства.

Страны, пытающиеся уйти от этой закономерности, такие как Гватемала при демократическом капиталистическом правительстве Аревало и Арбенса или Доминиканская Республика при демократическом капиталистическом режиме Боша, навлекали на себя враждебность и насильственные действия со стороны США.

Итак, второй шаг — использование военщины. США всегда стараются наладить связи с военными других стран, потому что с их помощью можно свергнуть отбившееся от рук правительство. Так закладывались основы военных переворотов в Чили в 1973 году и в Индонезии в 1965 году. Перед переворотами мы были настроены чрезвычайно враждебно к чилийскому и индонезийскому правительствам, но продолжали снабжать их оружием. Поддерживайте хорошие отношения с правильными офицерами — они свергнут ДЛЯ ВАС правительство. Та же логика стояла за потоком американского оружия в Иран через Израиль в начале 1980-х годов, о чем известно от участвовавших в этом высокопоставленных израильтян. К 1982 году, задолго до захвата в Иране американских заложников, это стало непреложным фактом.

При администрации Кеннеди задачей поддерживаемых США латиноамериканских военных стала не «защита полушария», а «внутренняя безопасность» (обычно это означает войну с собственным населением). Это роковое решение привело к «прямому соучастию» США в «методах истребительных команд, позаимствованных у Генриха Гиммлера», как впоследствии признавался Чарльз Меклинг, занимавшийся планированием операций по борьбе с повстанцами с 1961 по 1966 год.

Администрация Кеннеди готовила почву для военного переворота 1964 года в Бразилии, помогая победить бразильскую демократию, становившуюся слишком независимой. США с энтузиазмом поддержали этот переворот, военные главари которого создали государство национальной безопасности неонацистского стиля, опиравшееся на пытки, репрессии и пр. Под его влиянием аналогичным образом стали развиваться события в Аргентине, Чили и по всему полушарию. Так происходило с середины шестидесятых до начала восьмидесятых годов. Это был кровавый период.

Если выражаться юридическими терминами, то я считаю, что после Второй мировой войны были основания подвергнуть импичменту всех американских президентов либо как форменных военных преступников, либо как соучастников серьезных военных преступлений.

Приход к власти военных обычно приводит к экономической катастрофе, которую часто ускоряет выполнение предписаний американских советников, после чего решение проблемы доверяется штатским. Откровенный военный контроль становится излишним благодаря появлению новых инструментов — например контроля через Международный валютный фонд (который, как и Всемирный банк, кредитует страны третьего мира, используя средства промышленно развитых стран).

За свои займы МВФ требует «либерализации»: открытой для иностранного проникновения и управления экономики, резкого сокращения расходов на нужды широких слоев населения и т. д. Эти меры делают еще более прочной власть богатых классов и иностранных инвесторов («стабильность») и укрепляют классические двухъярусные общества третьего мира: сверхбогатые и обслуживающий их относительно процветающий класс специалистов и огромная масса обедневших, обреченных на страдания людей.

Задолженность и экономический хаос — наследие военщины — прямо ведет к управлению МВФ, если на арену не попытаются выйти народные силы, а в этом случае военщине опять приходится устанавливать «стабильность».

Поучительным примером служит Бразилия. Она так щедро наделена природными ресурсами и к тому же имеет высокий уровень промышленного развития, что должна была бы входить в число самых богатых стран мира. Но во многом благодаря перевороту 1964 года и последовавшему за ним хваленому «экономическому чуду», не говоря о пытках, убийствах и других методах «ограничения населения», положение многих бразильцев ныне сравнимо с положением эфиопов и сильно отстает, например, от положения жителей Восточной Европы.

По сведениям министерства образования, более трети образовательного бюджета страны тратится на школьное питание, так как большинство учащихся государственных школ либо питается в школе, либо вообще не ест.

Как пишет журнал «Юг», освещающий проблемы третьего мира, детская смертность в Бразилии выше, чем в Шри-Ланке. Треть населения живет ниже черты бедности, «семь миллионов брошенных детей нищенствуют, воруют, нюхают клей на улицах. Для миллионов домом служит лачуга в трущобах или все чаще — клочок земли под мостом». Такова Бразилия, одна из самых богатых природными ресурсами стран мира.

Похожее положение существует по всей Латинской Америке. Только в Центральной Америке количество убитых силами, пользующимися поддержкой США, с конца 1970-х годов достигло 200 тысяч человек, под ударом находятся народные движения, борющиеся за демократию и реформы в обществе. Эти достижения воистину делают США «вдохновляющей силой триумфа демократии в наше время», распинается либеральный журнал «Нью репаблик». Том Вулф утверждает, что 1980-е годы были «одним из великих, золотых периодов в истории человечества». «Головокружение от успехов», как говаривал Сталин…

Распятый Сальвадор

На протяжении многих лет сальвадорские диктаторы, приведенные к власти и поддерживаемые нашим правительством, занимались преследованием, пытками, убийствами. Здесь это мало кого волнует. Пресса об этом помалкивала. Но к концу 1970-х годов правительство США кое-чем озаботилось.

Контроль над своей страной, Никарагуа, утрачивал диктатор Сомоса. США теряли важную базу, с которой они осуществляли в регионе свой контроль. Была и угроза пострашнее. В Сальвадоре в 1970-х годах получили распространение так называемые народные организации: крестьянские ассоциации, кооперативы, профсоюзы, церковные кружки изучения Библии, ставшие группами взаимной поддержки, и т. д.

В феврале 1980 года архиепископ Сальвадора Оскар Ромеро написал президенту Картеру письмо с просьбой не отправлять военную помощь правившей в стране хунте. По его словам, такая помощь помогла бы «усугубить несправедливость и преследование народных организаций, добивающихся уважения элементарных человеческих прав», что, конечно, вряд ли было для Вашингтона новостью.

Спустя несколько недель архиепископа Ромеро убили во время богослужения. Виновником убийства обычно называют неонациста Роберто д’Обюссона (совершившего несчетное число других зверств). Он был пожизненным лидером партии АРЕНА, правящей ныне в Сальвадоре. Членам партии, как, например, Альфредо Кристиани, — президенту Сальвадора в 1988–1994 годах — приходилось приносить ему клятву верности на крови.

Через десять дней тысячи крестьян и городской бедноты приняли участие в мессе в память об убитом. На ней было много епископов из-за рубежа, но только не из США. Сальвадорская церковь выступила с инициативой о причислении Ромеро к лику святых.

Обо всем этом умалчивалось в стране, оплачивавшей и готовившей убийц Ромеро. В прославленной «Нью-Йорк таймс» обошлись без редакционных статей по случаю его гибели, не было их и на протяжении последующих лет; митинги памяти архиепископа тоже не привлекли внимания газеты.

7 марта 1980 года, за две недели до убийства, в Сальвадоре объявили осадное положение, и война против собственного населения вступила в новую, усиленную фазу (при продолжающейся поддержке и участии США). Первой крупной акцией стала бойня на Рио-Сумпул — совместная военная операция сальвадорской и никарагуанской армий, стоившая жизни не менее 600 человек. Младенцев рубили на куски мачете, женщин истязали и топили в реке. Изрубленные тела вылавливали из реки на протяжении нескольких дней. При всем этом присутствовали церковные наблюдатели, поэтому информация мгновенно разнеслась по миру, однако основные американские СМИ сочли ее недостойной внимания.

Главными жертвами этой войны были крестьяне, а также профсоюзные активисты, студенты, священники и вообще кто угодно, заподозренный в защите интересов народа. В последний год президентства Картера, 1980-й, было 10 тысяч убитых, в 1981-м, когда к власти пришел Рейган, их было уже 13 тысяч. В октябре 1980 года новый архиепископ осудил «войну на уничтожение и геноцид против беззащитного гражданского населения», развязанные силами безопасности. Через два месяца их восхвалял за «доблестную службу во имя народа против подрывных сил» любимец США, «умеренный» Хосе Наполеон Дуарте, назначенный хунтой гражданским президентом.

Роль «умеренного» Дуарте состояла в том, чтобы служить фиговым листком военным правителям и обеспечивать им бесперебойный поток американских средств даже после того, как военные изнасиловали и убили четырех американских монахинь. Это убийство вызвало в США протесты: одно дело — убийства сальвадорцев, но изнасилование и убийство американских монахинь были очевидной пиар-ошибкой. Пресса, впрочем, не слишком педалировала эту тему, вняв призыву к администрации Картера и ее комиссии по расследованию умеренности.

Пришедшие к власти рейгановцы, в особенности государственный секретарь Александр Хейги постоянный представитель США в ООН Джин Киркпатрик, пошли еще дальше в попытке оправдать зверства. Тем не менее спустя несколько лет состоялся показной процесс, оправдавший хунту убийц и, конечно, ее казначея.

Независимые газеты, которые написали бы об этих чудовищных событиях, были разгромлены. Даже оправдывая власти и защищая интересы бизнеса, они были, на вкус военщины, слишком недисциплинированными. Проблема перестала существовать в 1980–1981 годах, когда силы безопасности убили главного редактора одной из них, а главный редактор другой сбежал из страны. Но и эти события были, как обычно, сочтены малозначительными и удостоились в американской прессе всего нескольких слов.

В ноябре 1989 года военные убили шестерых священников-иезуитов, их кухарку и ее дочь. В ту же неделю в Сальвадоре погибло не менее 28 гражданских лиц, в том числе глава крупного профсоюза, руководительница организации женщин — преподавательниц университетов, девять членов индейского земледельческого кооператива и десяток университетских студентов.

Корреспондент Ассошиэйтед Пресс Дуглас Грант Майн описал, как солдаты нагрянули в рабочее предместье столицы Сан-Сальвадор, схватили шестерых мужчин и четырнадцатилетнего мальчика, выстроили их вдоль стены и расстреляли. «Они не были священниками или борцами за права человека, — писал Майн, — поэтому их гибель прошла незамеченной» (как и его репортаж).

Иезуитов убивал батальон «Атлакатль», элитное подразделение, созданное, обученное и снаряженное Соединенными Штатами. Оно было сформировано в марте 1981 года, когда пятнадцать специалистов по борьбе с повстанцами из школы сил специального назначения армии США прибыли в Сальвадор. Батальон с самого начала занимался массовыми убийствами. Один из американских инструкторов называл его солдат «чрезвычайно свирепыми… Нам всегда было сложно убедить их брать пленных, а не отрезать уши».

В декабре 1981 года батальон принял участие в операции, ставшей оргией убийств, изнасилований и пожаров и стоившей жизни более чем тысяче гражданских лиц. Позднее он обстреливал деревни и убивал разными способами — расстреливал, топил — многие сотни безоружных граждан. В подавляющем большинстве погибшими были женщины, дети и старики.

Американские инструкторы тренировали батальон «Атлакатль» вскоре после убийства иезуитов. Расправы стали его главным занятием, причем самые вопиющие зверства он совершил вскоре после курса натаскивания американскими инструкторами.

При сальвадорской «вылупляющейся демократии» в солдаты силком превращали тринадцатилетних подростков из трущоб и лагерей беженцев. Им затуманивали мозги обрядами, позаимствованными у нацистской СС, в том числе ритуальным насилием, готовя к убийствам, часто имевшим сексуальный или сатанинский привкус.

О подготовке сальвадорской армии поведал дезертир, получивший в 1990 году политическое убежище в Техасе вопреки требованию Госдепа отправить его обратно в Сальвадор. Суд постановил не разглашать его имя, чтобы уберечь от сальвадорских «эскадронов смерти».

По словам этого дезертира, новобранцев заставляли убивать собак и грифов, перегрызая им горло и отрывая голову. Им приходилось смотреть, как солдаты пытают и убивают заподозренных в диссидентстве: несчастным вырывали ногти, отрубали головы, их тела кромсали на куски, отрубленными конечностями играли в футбол.

Другой человек, назвавшийся Сезаром Вельманом Хойя Мартинесом, членом сальвадорского «эскадрона смерти», имевшего отношение к батальону «Атлакатль», подробно описал участие американских советников и правительства Сальвадора в деятельности «эскадронов смерти». Администрация Буша всячески старалась заткнуть ему рот и переправить обратно в Сальвадор, на верную смерть, невзирая на просьбы правозащитных организаций и на требования конгресса заслушать его показания. Таким же было обращение с главным свидетелем убийства иезуитов.

Результаты натаскивания сальвадорских военных наглядно изобразил в иезуитской газете «Америка» работавший в Сальвадоре католический священник Даниэль Сантьяго. Он рассказал о крестьянке, которая, вернувшись домой, нашла своих троих детей, мать и сестру сидящими за столом с отрубленными головами. Перед каждым убитым лежала его голова, на нее были положены руки, «как будто каждый труп гладил себя по голове»…

Убийцам из Сальвадорской национальной гвардии не удалось разместить головку полуторагодовалого ребенка на столе так, чтобы она не укатилась, поэтому они прибили к ней ручки ребенка гвоздями. На середину стола они водрузили большой пластиковый пакет с кровью.

По свидетельству преподобного Сантьяго, жуткие сцены такого рода — не редкость.

«Эскадроны смерти» в Сальвадоре не просто убивают. Они обезглавливают свои жертвы, насаживают головы на шесты и «украшают» ими пейзаж. Полиция сальвадорского министерства финансов не просто потрошит мужчин, а засовывает им в рот отрезанные гениталии. Национальная гвардия не просто насилует сальвадорских женщин, а вырезает у них матки и кладет им на лица. Просто убивать детей недостаточно, на глазах у родителей их волокут по колючей проволоке, пока мясо не будет содрано до костей».

Преподобный Сантьяго утверждает, что насилие такого рода значительно возросло после того, как церковь принялась сколачивать крестьянские ассоциации и группы взаимопомощи в попытках организовать бедноту.

В общем и целом наша политика в Сальвадоре оказалась успешной. Как предсказывал архиепископ Ромеро, численность народных организаций сильно сократилась. Десятки тысяч погибли, более миллиона людей стали беженцами. Это один из самых омерзительных эпизодов в истории США, хотя его есть с чем сравнить.

Преподать урок Никарагуа

В 1970-х годах господствующие органы прессы США игнорировали не только Сальвадор. В течение десяти лет, предшествовавших свержению в 1979 году никарагуанского диктатора Анастасио Сомосы, американское телевидение — все каналы, вместе взятые, — посвятили Никарагуа ровно час времени, и то только когда в Манагуа в 1972 году случилось землетрясение.

С 1960 по 1978 год «Нью-Йорк таймс» посвятила Никарагуа три редакционные статьи. Дело не в том, что там ничего не происходило, а в том, что происходившее не заслуживало внимания. Никарагуа не вызывала ни малейшей озабоченности, пока тираническому правлению Сомосы ничего не угрожало.

Когда же угроза возникла — со стороны сандинистов в конце 1970-х годов, — США сначала попытались установить «сомосизм без Сомосы», то есть оставить нетронутой всю коррумпированную систему, но увенчать ее кем-нибудь другим. Это не сработало, поэтому президент Картер попытался сохранить там такую основу власти США, как Национальная гвардия Сомосы.

Национальная гвардия всегда отличалась жестокостью, даже садизмом. К июню 1979 года она совершала одно зверство за другим в войне с сандинистами, бомбардировала жилые пригороды Манагуа, убивала десятки тысяч людей. Именно тогда посол США отправил в Белый дом телеграмму о «неуместности» принуждения гвардии к прекращению бомбардировок, так как это не соответствует политике сохранения за ней власти и устранения сандинистов.

Наш посол в Организации американских государств (ОАГ) тоже высказывался в пользу «сомосизма без Сомосы», однако ОАГ дружно проголосовала против этого. Спустя несколько дней Сомоса перелетел в Майами, прихватив с собой остатки никарагуанской казны, и его гвардия потерпела поражение.

Администрация Картера эвакуировала из страны командование гвардии на самолетах с символикой Красного Креста (военное преступление), после чего приступила к воссозданию гвардии на никарагуанских границах. Посредницей выступала Аргентина. В Аргентине тогда хозяйничали генералы-неонацисты, которые ненадолго отвлеклись от издевательств над собственным народом, чтобы помочь возрождению гвардии, которая вскоре была переименована в «контрас», или в «борцов за свободу».

Их руками Рейган развязал против Никарагуа полномасштабную террористическую войну в сочетании с еще более смертоносной экономической войной. Одновременно мы запугивали другие страны, чтобы оттуда не шла помощь.

Тем не менее, невзирая на астрономические расходы на военную помощь, Соединенным Штатам не удалось создать в Никарагуа надежные военные силы. Если поразмыслить, то это не может не удивлять. Никакие партизаны нигде в мире никогда не располагали средствами, сопоставимыми с тем, что предоставляли «контрас» Соединенные Штаты. С такими деньгами можно было бы развернуть партизанское восстание в горных районах самих США.

Зачем США так старались в Никарагуа? Организация международного развития «Оксфам» разъяснила причины этого, отталкиваясь от своего опыта работы в семидесяти шести развивающихся странах: «Никарагуа представляла собой исключение, поскольку правительство старалось улучшить жизнь населения и поощрить его активное участие в процессе развития». Из четырех центральноамериканских стран, где развернула свою деятельность «Оксфам» (Сальвадор, Гватемала, Гондурас и Никарагуа), только в Никарагуа предпринимались последовательные усилия по устранению неравенства в вопросах владения землей и по улучшению медицинского обслуживания, образования, условий труда на земле бедных крестьянских семей.

«Оксфаму» вторят другие организации. В начале 1980-х годов Всемирный банк отчитывался о «небывалых успехах» некоторых своих проектов в Никарагуа, «превосходящих достигнутое где-либо еще в мире». В 1983 году Межамериканский банк развития пришел к заключению, что «Никарагуа достигла значительного прогресса в социальной сфере, заложившего основу для долговременного социально-экономического развития».

Успех сандинистских реформ приводил в ужас американских планировщиков. Они сознавали, что, говоря словами Хосе Фигереса, отца коста-риканской демократии, «в Никарагуа впервые появилось правительство, заботящееся о своем народе». Хотя Фигерес на протяжении сорока лет оставался ведущей демократической фигурой Центральной Америки, его неприемлемые суждения о реальном мире никогда не получали отражения в американской прессе.

Сандинисты вызывали лютую ненависть своими попытками допустить бедноту к ресурсам (и успехами на этом поприще). Таково было отношение к ним буквально всех американских политиков, впадавших при одном упоминании о них в настоящее буйство.

Еще в 1981 году один из сотрудников Госдепартамента хвастался: «Мы превратим Никарагуа в Албанию Центральной Америки» — в нищее изолированное государство, вотчину политических радикалов, чтобы потерпела крах мечта сандинистов о создании новой политической модели для Латинской Америки, способной послужить примером другим странам.

Джордж Шульц назвал сандинистов «проказой, поразившей земли у нас под самым носом» и подлежавшей искоренению. Представитель противоположного края политического спектра, ведущий сенатский либерал Алан Крэнстон говорил, что если не получится разгромить сандинистов, то надо будет «заставить их вариться в собственном соку и сгнить».

Действия США против Никарагуа имели три составляющие. Первой было неустанное давление на Всемирный банк и на Межамериканский банк развития, чтобы они прекратили там все свои проекты и оказание помощи.

Второй частью кампании была война против сандинистов в сочетании с противозаконной экономической войной с целью положить конец тому, что «Оксфам» справедливо назвал «угрозой доброго примера». Упорные террористические атаки «контрас» против «мягких целей» под управлением США принесли результат, как и экономический бойкот: всем надеждам на экономическое развитие и на социальные реформы был положен конец. Террор США не позволял Никарагуа демобилизовать армию и направить свои крайне ограниченные средства на восстановление того, что было разрушено диктаторами, пользовавшимися поддержкой США, и преступниками из администрации Рейгана.

Одна из самых уважаемых корреспондентов, освещавших события в Центральной Америке, Джулия Престон (тогда она писала для «Бостон глоуб»), сообщала, что «сотрудники администрации с радостью наблюдают, как «контрас» ослабляют сандинистов, принуждая их направлять скудные средства на войну, а не на социальные программы». Это крайне важно, ведь социальные программы были самой сутью того доброго примера, который мог бы распространиться на другие страны региона и подорвать американскую систему эксплуатации и грабежа.

Мы отказывались посылать помощь даже пострадавшим от ударов стихии. После землетрясения 1972 года США передали Никарагуа огромное количество всего самого необходимого, но почти вся эта помощь была украдена нашим дружком Сомосой. В октябре 1988 года Никарагуа оказалась под еще более сокрушительным ударом урагана «Джоан». В этот раз мы не прислали пострадавшим ни цента, ведь помощь попала бы в руки народа вместо того, чтобы осесть в карманах богатых мошенников. Мы оказывали давление на наших союзников, чтобы и они не проявляли ненужной щедрости.

Этот опустошительный ураган, чреватый массовым голодом и долговременной экологической катастрофой, побудил нас расширить помощь «контрас». Мы хотели, чтобы никарагуанцы голодали, ведь тогда можно было бы обвинить сандинистов в экономических просчетах. Раз никарагуанцы вышли из-под нашего контроля, значит, им оставалось только страдать и умирать.

Третьим фронтом был дипломатический, где мы применяли всевозможные уловки, чтобы раздавить Никарагуа. Как писал Тони Авирган в коста-риканском журнале «Мезоамерика», сандинисты угодили в ловушку президента Коста-Рики Оскара Ариаса и других центральноамериканских президентов и проиграли на февральских (1990) выборах. Для Никарагуа мирный план августа 1987 года был хорошим выходом, пишет Авирган: намеченные всеобщие выборы передвигались на несколько месяцев, предполагались международные наблюдатели, как в 1984 году, «в обмен на демобилизацию «контрас» и завершение войны…». Правительство Никарагуа выполнило свои обязательства по мирному плану, на который никто больше не обратил внимания.

Ариас, Белый дом и конгресс не собирались выполнять условия мирного плана. Более того, США утроили количество самолетов ЦРУ, снабжавших «контрас». Не прошло и двух месяцев, как мирный план испустил дух.

В самом начале избирательной кампании США ясно дали понять, что удушающее страну эмбарго и террор «контрас» продолжатся в случае победы на выборах сандинистов. Надо быть нацистом или не перестроившимся сталинистом, чтобы считать выборы, проводимые в таких условиях, свободными и справедливыми. Южнее нашей границы мало кто поддался этим иллюзиям.

Вот если бы что-то в этом роде осмелились учинить наши враги… Можете себе представить, какой была бы реакция прессы. Самое поразительное, что сандинисты все равно получили 40 процентов голосов. При этом заголовки в «Нью-Йорк таймс» провозглашали, что американцев «объединяет радость» по случаю «победы США в честной игре».

Достижения США в Центральной Америке в последние полтора десятка лет — это настоящая трагедия, и не только из-за неисчислимых жертв, но и потому, что еще десять лет назад там существовали перспективы истинного прогресса, движения к осмысленной демократии, удовлетворения людских чаяний, опиравшиеся на первые успехи в Сальвадоре, Гватемале и Никарагуа. Эти усилия могли бы принести плоды и послужить полезным уроком тем, кто изнывает под тяжестью аналогичных проблем. Но американские планировщики именно этого и опасались. Угроза была успешно отведена — быть может, навсегда.

Гватемала — поле смерти

В Центральной Америке все же существовало место, о котором писала американская пресса до сандинистской революции, — Гватемала. В 1944 году там грянула революция, свергшая отвратительного тирана. Ее целью провозглашалась демократическая власть по примеру рузвельтовского «нового курса». В последовавшей за революцией десятилетней демократической интерлюдии можно было разглядеть зачатки успешного независимого развития экономики.

В Вашингтоне это вызвало самую настоящую истерику. Эйзенхауэр и Даллес пугали, что под угрозой оказались «самооборона и самосохранение» Соединенных Штатов и что вирус необходимо уничтожить. Донесения американской разведки откровенно называли происходящее опасным для капиталистической демократии в Гватемале. В докладной записке ЦРУ 1952 года положение в стране было названо «враждебным интересам США» из-за «влияния коммунистов, основанного на агрессивном отстаивании социальных реформ и националистической политики». Докладная записка предостерегала, что «с недавних пор Гватемала значительно увеличила поддержку коммунистической и антиамериканской деятельности в других странах Центральной Америки». Одним из примеров этой поддержки были якобы подаренные Хосе Фигересу 300 тысяч долларов.

Как уже говорилось выше, Хосе Фигерес был основателем коста-риканской демократии и ведущей демократической фигурой в Центральной Америке. Он воодушевленно сотрудничал с ЦРУ, называл США «знаменосцем нашего дела» и был, с точки зрения посла

США в Коста-Рике, «лучшим рекламным агентом «Юнайтед фрут компани», какого только можно найти в Латинской Америке». Но мыслил он независимо и поэтому не мог считаться таким же надежным союзником, как Сомоса и другие гангстеры, состоявшие на нашей службе.

По правилам политической риторики США это превращало его в возможного «коммуниста». Если Гватемала давала ему деньги для помощи в победе на выборах, то сама превращалась в пособницу коммунистов.

Но это еще не все. В той же докладной записке ЦРУ утверждалось, что «радикальная националистическая политика демократического капиталистического правительства, в частности ущемление иностранных экономических интересов, в особенности «Юнайтед фрут компани», завоевала «поддержку и признание почти всех гватемальцев». Правительство занято «мобилизацией крестьянства, прежде не проявлявшего политической активности», чем подрывает власть крупных землевладельцев.

К тому же революция 1944 года породила «сильное национальное движение за освобождение Гватемалы от военной диктатуры, социальной отсталости и «экономического колониализма», этих родовых черт прошлого, внушила патриотические чувства и соответствует интересам большинства политически сознательных гватемальцев». Положение ухудшилось после успешной земельной реформы, угрожающей «стабильности» в соседних странах, страдающие народы которых с надеждой взирали на происходящее в Гватемале.

Короче говоря, ситуация сложилась хуже некуда. Пришлось ЦРУ устраивать переворот. Затея удалась. В Гватемале развернулась бойня, не прекращающаяся до сих пор. США регулярно вторгаются туда, когда положение выходит из-под их контроля.

К концу 1970-х годов, когда зверства в очередной раз превысили и без того чудовищную норму, зазвучали протесты. Однако вопреки ожиданиям многих военная помощь Гватемале и при администрации Картера, приверженной защите прав человека, осталась практически на прежнем уровне. К ней присоединились наши союзники, в частности Израиль, считающийся «стратегическим ресурсом» благодаря успешному осуществлению государственного терроризма.

При Рейгане поддержка близких к геноциду репрессий в Гватемале стала попросту экстатической. Самый неистовый из гватемальских гитлеров, пользующихся нашей поддержкой, Риос Монтт, был провозглашен Рейганом апостолом демократии. В начале 1980-х годов друзья Вашингтона уничтожили десятки тысяч гватемальцев, в основном индейцев нагорий, число жертв пыток и изнасилований вообще не поддается подсчету. Опустошению подверглись целые районы.

В 1988 году террористы от власти взорвали редакцию только что открывшейся гватемальской газеты «Ла Эпока». В те дни наша пресса бурно негодовала из-за того, что существующий на американские средства никарагуанский журнал «Ла Пренса», открыто призывавший к свержению правительства и поддерживавший террористическую армию под командованием США, не смог выпустить два очередных номера из-за проблем с бумагой. «Вашингтон пост» и другие органы печати не жалели обвинений, клеймя тоталитаризм сандинистов.

Что до подрыва «Ла Эпока», то он не вызвал никакого интереса и не стал темой сообщений в нашей прессе, хотя американские журналисты были в курсе дела.

Да и можно ли было ждать от американской прессы, что она заметит, как силы безопасности на содержании США заглушают слабый независимый голос, осмелившийся зазвучать в Гватемале?

Спустя год журналист «Ла Эпока» Хулио Годой, сбежавший из страны после взрыва, ненадолго вернулся в Гватемалу. Снова оказавшись в США, он провел сравнение положения в Центральной Америке и в Восточной Европе. Восточноевропейцам, писал Годой, повезло больше, чем центральноамериканцам, «потому что посаженное Москвой в Праге правительство унижает реформаторов, а посаженное Вашингтоном правительство Гватемалы их убивает». Так происходит до сих пор, геноцид уже унес более 150 тысяч жизней. «Эмнести Интернэшнл» недаром называет это «правительственной программой политических убийств».

Прессе остается либо подпевать властям, либо, как в случае «Ла Эпока», исчезнуть.

«Создается впечатление, — продолжает Годой, — что некоторые в Белом доме поклоняются ацтекским богам и приносят им в жертву кровь жителей Центральной Америки». Он приводит слова западноевропейского дипломата: «Пока американцы не изменят свое отношение к этому региону, здесь не будет места ни правде, ни надежде».

Вторжение в Панаму

Панамой традиционно правит малочисленная европейская элита, на долю которой приходится менее 10 процентов населения. Положение изменилось в 1968 году, когда Омар Торрихос, генерал-популист, осуществил переворот, в результате которого бедным чернокожим и метисам достался при его военной диктатуре кусочек власти.

В 1981 году Торрихос погиб в авиакатастрофе. В 1983 году страну возглавил Мануэль Норьега, преступник и наемник Торрихоса и американской разведки.

Правительство США знало, что Норьега еще с 1972 года, если не раньше, был замешан в торговле наркотиками. Администрация Никсона даже собиралась его убить, но его отстояло ЦРУ. В 1983 году комитет сената США пришел к выводу, что Панама служит крупным центром отмывания денег, полученных от торговли наркотиками, и международной наркоторговли.

Правительство США не переставало ценить услуги Норьеги. В мае 1986 года директор Агентства по борьбе с наркотиками похвалил Норьегу за его «непримиримую политику борьбы с наркоторговлей». Еще через год директор «приветствовал наше тесное сотрудничество» с Норьегой, а генеральный прокурор Эдвин Миз прекратил расследование преступной деятельности Норьеги, проводившееся министерством юстиции. В августе 1987 года против резолюции сената с осуждением Норьеги выступил Элиот Абрамс, сотрудник Госдепартамента, отвечавший за политику США в Центральной Америке и Панаме.

Однако когда Норьеге предъявили наконец обвинение в Майами в 1988 году, все упомянутые в деле эпизоды его преступной деятельности относились ко времени до 1984 года, а тогда он был «нашим парнем»: помогал США воевать с Никарагуа, фальсифицировал с одобрения США результаты выборов и вообще успешно соблюдал интересы США. Это никак не было связано с внезапным открытием, что он, оказывается, гангстер и наркоторговец — об этом было известно с самого начала.

Все это, судя по множеству расследований, вполне предсказуемо. Жестокий тиран перестает быть нашим закадычным другом и становится негодяем, когда совершает преступление под названием «независимость». Распространенная ошибка заключается в том, что, не переставая грабить бедноту (это не вызывает возражений), тиран начинает замахиваться на привилегированные слои: этим он превращает в своих противников верхушку бизнеса.

К концу 1980-х годов Норьега стал преступником именно этого свойства. В частности, он мешкал с оказанием помощи США в войне в Никарагуа. К тому же его независимые замашки угрожали нашим интересам в зоне Панамского канала. 1 января 1990 года управление каналом почти полностью, а в 2000-м — целиком переходило к Панаме. Нам заранее требовались гарантии того, что Панамой будут управлять люди, которых контролируем мы.

Норьега вышел из доверия и должен был уйти. Вашингтон ввел экономические санкции, буквально разрушившие экономику страны, причем главный груз лег на плечи бедного небелого большинства. Оно тоже возненавидело Норьегу за то, что он был виноват в этой экономической войне (кстати, противозаконной, если это кого-нибудь интересует), обрекавшей детей на голод.

Далее последовала неудачная попытка военного переворота. В декабре 1989 года США праздновали падение Берлинской стены и завершение «холодной войны» и в честь праздника вторглись в Панаму, убив при этом сотни, если не тысячи гражданских лиц. Точная цифра погибших неизвестна, и мало кто к северу от Рио-Гранде намерен ее устанавливать. Власть снова оказалась в руках богатой белой элиты, ущемленной после переворота Торрихоса, — как раз вовремя, чтобы обеспечить покорное правительство к моменту перехода управления каналом в руки панамцев — 1 января 1990 года (о чем писала правая европейская пресса).

На протяжении всего этого процесса американская пресса шла на поводу у Вашингтона, изобличая мерзавцев в зависимости от насущной надобности. Действия, которым мы раньше потворствовали, превращались в преступления. Например, на панамских президентских выборах в 1984 году победил Арнульфо Ариас. Но Норьега объявил победителем себя, прибегнув к жульничеству и насилию. Но тогда Норьега еще был послушным, нашим человеком в Панаме, и партию Ариаса обвинили в том, что в нее затесались опасные элементы, грешащие «ультранационализмом». Администрация Рейгана рукоплескала насилию и жульничеству. Она отправила в Панаму госсекретаря Шульца с заданием придать украденным результатам выборов видимость законности и превозносить «демократию» в исполнении Норьеги как образец для отступников-сандинистов.

Верная Вашингтону пресса и основные журналы не стали критиковать фальсифицированные выборы, зато обрушились на гораздо более свободные и честные выборы, проведенные в том же году сандинистами, а все потому, что они были неподконтрольны нам.

В мае 1989 года Норьега снова подтасовал результаты выборов, на сей раз объявив проигравшим представителя бизнес-оппозиции Гильермо Эндару. В этот раз столько насилия, как в 1984 году, не понадобилось, но администрация Рейгана дала сигнал взяться за Норьегу. Пресса вознегодовала, что он оказался не на высоте наших высоких демократических стандартов.

Одновременно пресса принялась страстно клеймить нарушения гражданских прав, которые прежде не удостаивала вниманием. Ко времени нашего вторжения в Панаму в декабре 1989 года пресса успешно демонизировала Норьегу, изобразив его самым гнусным чудовищем со времен гунна Аттилы. Опыт такой демонизации был наработан на ливийском лидере Каддафи. Тэд Коппел надрывался, что «Норьега принадлежит к особому братству международных негодяев, таких как Каддафи, Иди Амин и аятолла Хомейни, излюбленных объектов ненависти для американцев». Дэн Ретер поставил его «в начало списка наркоторговцев и мошенников». На самом деле Норьега остался мелким жуликом, каким был тогда, когда находился на содержании у ЦРУ.

К примеру, в 1988 году «Американ уотч» — американская организация, занимающаяся мониторингом соблюдения прав человека, — опубликовала доклад о состоянии прав человека в Панаме. Картина получилась неприглядная. Но, как явствует из многих подобных докладов, права человека в вотчине Норьеги сильно отличались в лучшую сторону от того, что творилось во владениях других американских клиентов региона, и были не хуже того, что происходило, когда Норьега еще был фаворитом и слушался приказов. Взять хотя бы Гондурас. Хотя это не государство смертельного террора, как Сальвадор или Гватемала, права человека там нарушались, вероятно, больше, чем в Панаме. Всего один натасканный ЦРУ батальон в Гондурасе совершил больше зверств, чем Норьега во всей Панаме.

Или вспомним выпестованных США диктаторов, вроде Трухильо в Доминиканской Республике, Сомосы в Никарагуа, Маркоса на Филиппинах, Дювалье на Гаити, всю свору диктаторов в Центральной Америке в 1980-х годах. Все они превосходили жестокостью Норьегу, но Соединенные Штаты воодушевленно поддерживали их целые десятилетия, позволяя творить чудовищный произвол, — главное, чтобы средства исправно перетекали из их стран в США. Администрация Джорджа Буша-старшего продолжала чтить, в частности, Мобуту, Чаушеску и Саддама Хусейна, более отъявленных преступников, чем Норьега. Индонезийский лидер Сухарто, едва ли не самый жестокий убийца среди них всех, остается для смотрящей в рот Вашингтону прессы «умеренным».

Фактически именно в момент вторжения в Панаму под влиянием возмущения, вызванного нарушением Норьегой прав человека, администрация Буша сообщила о продаже Китаю высокотехнологических изделий. Американские компании спешили заработать 300 миллионов долларов, и соответствующие контакты были тайно возобновлены через считаные недели после бойни на площади Тяньаньмэнь.

Непосредственно в день вторжения в Панаму Белый дом сообщил также о своих планах (вскоре претворенных в жизнь) отменить запрет на займы Ираку. Госдепартамент невозмутимо объяснил, что целью является «увеличение американского экспорта и достижение более выгодных позиций для решения с Ираком вопросов гражданских прав…». Госдеп твердил это и тогда, когда Буш отказал во встрече членам иракской демократической оппозиции (банкирам, специалистам и др.) и заблокировал усилия конгресса заклеймить чудовищные преступления своего старого друга Саддама Хусейна. По сравнению с дружками Буша в Багдаде и Пекине Норьега был просто матерью Терезой.

После вторжения Буш сообщил о миллиардной помощи Панаме. 400 миллионов из этой суммы должны были стимулировать американский экспорт в Панаму, 150 миллионов шли на выкуп банковских займов, 65 миллионов — на кредиты частному сектору и гарантии американским инвесторам. Иными словами, примерно половина всей помощи представляла собой подарок американского налогоплательщика американскому бизнесу.

После вторжения США банкирам Панамы вернули власть. Участие Норьеги в наркоторговле было мелочью по сравнению с их преступлениями. Наркоторговля всегда была там занятием банков: банковская система страны совершенно не отрегулирована и привлекает криминальные деньги. Это было и остается базисом для совершенно искусственной экономики Панамы; после вторжения это положение только усугубилось. Силы обороны Панамы были переформированы, однако в них остались служить прежние офицеры.

В целом все осталось по-прежнему, только теперь у руля стоят более надежные слуги. То же самое можно сказать и о Гренаде, превратившейся после американского вторжения в крупный центр отмывания наркотических денег. После победы Вашингтона на выборах в Никарагуа в 1990 году эта страна тоже стала важным перевалочным пунктом для наркотиков, предназначенных для рынка США. Все происходит по стандартной схеме — при столь же стандартной слепоте тех, кому надо бы проявить зоркость.

Прививка Юго-Восточной Азии

Война США в Индокитае тоже была частью общей схемы. В 1948 году Государственный департамент откровенно признал, что Вьетминь, антифранцузское Сопротивление под руководством Хо Ши Мина, представляет собой вьетнамское национальное движение. Но Вьетминь не пожелал уступать контроль местной олигархии. Он выступал за независимое развитие и пренебрегал интересами иностранных инвесторов.

Существовала опасность успеха Вьетминя, грозившая «распространением гнили» и заражением вирусом всего региона, если пользоваться языком, к которому из года в год прибегали планировщики. Агрессии боялись считаные безумцы и простофили, но был и настоящий страх — положительного примера успешного развития.

Как действовать при угрозе вируса? Сначала уничтожить его, потом сделать прививку потенциальным жертвам для предотвращения распространения заразы. Это и есть стратегия США в третьем мире.

При возможности лучше поручить уничтожение вируса местным военным. Если такой возможности нет, приходится задействовать собственные силы. Это дороже, это некрасиво, но ничего не поделаешь. Вьетнам оказался одним из тех мест, где пришлось поступить именно так.

До конца 1960-х годов США блокировали все попытки разрешить конфликт политическими методами, даже теми, которые предлагали сайгонские генералы. При политическом решении возникала возможность успешного развития Вьетнама и его выхода из нашей сферы влияния, что было бы неприемлемо.

Вместо этого мы насадили в Южном Вьетнаме террористическое государство в типичном латиноамериканском стиле, провалили единственные в истории Лаоса свободные выборы, потому что выигрыш оказался не на той стороне, и заблокировали выборы во Вьетнаме, потому что и там выиграли бы наши противники.

Администрация Кеннеди проводила эскалацию атаки на Южный Вьетнам и перешла от массированного государственного террора к откровенной агрессии. Джонсон отправил в Южный Вьетнам огромный экспедиционный корпус и распространил войну на весь Индокитай. Вирус был побежден, а Индокитаю повезет, если он оправится от этой «победы» через сто лет.

Искореняя болезнь независимого развития в самых ее истоках во Вьетнаме, Соединенные Штаты одновременно препятствовали ее распространению, поддержав в Индонезии переворот Сухарто в 1965 году, свержение демократии на Филиппинах Фердинандом Маркосом в 1972 году, военное положение в Южной Корее и в Таиланде и т. д.

Переворот Сухарто в Индонезии в 1965 году был особенно хорош для Запада, потому что уничтожил там единственную массовую политическую партию. Для этого пришлось перебить за несколько месяцев приблизительно 700 тысяч человек, в основном безземельных крестьян. Ведущий мыслитель «Нью-Йорк таймс» Джеймс Рестон назвал это лучом света в Азии, заверив читателей, что США приложили руку к этому триумфу.

Запад был рад обрести в Индонезии нового «умеренного» партнера, как окрестила «Крисчен сайенс монитор» генерала Сухарто, после того как он смыл с рук часть крови, хотя в Восточном Тиморе и в других местах добавились сотни тысяч трупов. У этого крупнейшего серийного убийцы «доброе сердце», уверяет нас респектабельный «Экономист» (лондонский еженедельник), имея в виду, без сомнения, его отношение к западным корпорациям.

После завершения в 1975 году Вьетнамской войны главной политической целью США стало доведение до максимума репрессий и страданий в странах, опустошенных нашей жестокостью. При этом достигается поразительная степень бесчеловечности.

Когда меннониты попытались отправить в Камбоджу карандаши, Госдеп попытался им помешать. С такой же реакцией столкнулся «Оксфам» при попытке переправить десять солнечных насосов. Дали по рукам и религиозным группам, вздумавшим отправить в Лаос мотыги для выкапывания неразорвавшихся снарядов — последствий американских бомбардировок.

Когда Индия решила перебросить во Вьетнам сотню водяных буйволов взамен огромных стад, погубленных американскими атаками, — не будем забывать, что в этой первобытной стране буйвол — это удобрения, тягловая сила, вообще средство выживания, — США пригрозили ей прервать помощь по программе «Продовольствие ради мира». (Оруэлл оценил бы это по достоинству.) Вашингтонские садисты без устали повышают степень жестокости, а образованные классы умеют вовремя отворачиваться.

Чтобы обескровить Вьетнам, мы через своих союзников, Китай и Таиланд, поддержали «красных кхмеров». Камбоджийцам приходится расплачиваться своей кровью за наши старания не позволить возродиться Вьетнаму. Вьетнамцы должны быть наказаны за сопротивление американскому насилию.

Вопреки тому, что твердят буквально все — и слева, и справа, — США добились своих главных целей в Индокитае. Вьетнам разрушен. Опасности, что он послужит образцом для других государств региона, более не существует.

Конечно, полной победой США это не назовешь. Мы преследовали цель покрупнее — включить Индокитай в глобальную систему, где доминируют США, и эта цель еще не достигнута.

Но наша основная цель — ключевая, та, которая действительно имела значение, — состояла в том, чтобы победить вирус, и этого мы достигли. Вьетнам доведен до плачевного состояния, и США делают все, что в их силах, чтобы он в нем оставался. В октябре 1991 года США в очередной раз преодолели энергичные возражения своих союзников в Европе и Японии и продлили эмбарго и санкции против Вьетнама. Третий мир должен зарубить себе на носу, что поднимать голову там не позволяется никому. Мировой жандарм будет неустанно карать тех, кто посмеет совершить это страшное преступление.

Война в Персидском заливе

Война в Персидском заливе послужила иллюстрацией все тех же основополагающих принципов, что можно ясно разглядеть, если заглянуть под вуаль пропаганды.

Когда Ирак вторгся в Кувейт в августе 1990 года, Совет Безопасности ООН немедленно осудил его и наложил суровые санкции. Почему ООН прореагировала так стремительно и беспрецедентно твердо? На это у проправительственной прессы США был готов стандартный ответ.

Во-первых, утверждала она, агрессия Ирака — небывалое преступление, заслуживающее небывало суровой кары. «Позиция Америки неизменна: она против агрессии, против тех, кто заменяет силой власть закона» — так вещал президент Буш-старший, вторгшийся в Панаму, единственный глава государства, осужденный Международным судом за «незаконное применение силы» (так суд отнесся к нападению США на Никарагуа). Пресса и образованные классы послушно повторяли версию своего лидера, трепеща и восторгаясь величием его нерушимых принципов.

Во-вторых, повторяли, вернее, проповедовали власти и их присные, ООН наконец-то оказалась на высоте своего предназначения. Это-де было недостижимо, пока продолжалась «холодная война», так как позиция СССР и крикливая антизападная риторика третьего мира делали ООН неэффективной.

Но все эти утверждения совершенно не выдерживают критики. США, как и все остальные государства, вовсе не защищали в Персидском заливе какие-либо высокие принципы. Причиной небывало жесткой реакции на действия Саддама Хусейна была не его свирепая агрессия, а то, что он отдавил не ту ногу.

Саддам Хусейн — кровавый бандит и являлся таковым до войны в Персидском заливе, еще будучи нашим другом и привилегированным торговым партнером. Его вторжение в Кувейт было бесспорным злодеянием, но не выделялось в ряду других таких же преступлений, совершаемых США и их приспешниками, а некоторым из них и в подметки не годилось по степени жестокости. Например, вторжение Индонезии в Восточный Тимор и его аннексия приобрели размах, вплотную подошедший к геноциду. Это стало возможно благодаря помощи США и их союзников. Около четверти тамошнего семисоттысячного населения погибли, а пропорционально численности жителей эта бойня превзошла зверства Пол Пота, учиненные в том же году.

Наш тогдашний посол в ООН (ныне он сенатор от штата Нью-Йорк) Дэниэл Мойнихен так характеризовал свои достижения в ООН, говоря о Восточном Тиморе: «США хотели именно того, что произошло, и старались этого добиться. Государственный департамент хотел, чтобы ООН проявляла неэффективность во всех своих действиях. Эта задача была поручена мне, и я выполнял ее с немалым успехом».

Австралийский премьер-министр оправдывал согласие своей страны с нападением Индонезии на Восточный Тимор и с его аннексией, как и участие Австралии и Индонезии в разграблении богатых нефтяных запасов Тимора, говоря откровенно, что «мир — несправедливое место, в нем полно примеров силового захвата». Однако когда Ирак напал на Кувейт, его правительство выступило с гневным заявлением о том, что «большие страны не могут безнаказанно нападать на своих маленьких соседей». Никакой избыток цинизма не поколеблет невозмутимость западных моралистов!

Относительно того, что ООН наконец-то заработала так, как от нее ожидали, то и здесь факты налицо, только от них отпихиваются охранители политкорректности, железной рукой контролирующие средства выражения. Долгие годы ООН оставалась заблокированной великими державами, в первую очередь США, а не Советским Союзом и тем более не третьим миром. После 1970 года США накладывали вето на гораздо большее количество резолюций Совета Безопасности, чем любая другая страна (на втором месте Великобритания, на третьем — Франция, а Советский Союз только на четвертом). Подобным образом мы ведем себя и в Генеральной Ассамблее. «Крикливая антизападная риторика» третьего мира обычно оказывается призывами соблюдать международное право — до смешного слабым барьером против грабежа, чинимого сильными.

ООН смогла ответить на агрессию Ирака потому, что — в кои-то веки — это позволили сделать Соединенные Штаты. Небывалая суровость санкций ООН стала результатом сильного американского давления и угроз. У санкций был невероятный шанс принести результат — как по причине их суровости, так и потому, что обычные недруги санкций — США, Британия и Франция — в этот раз изъявили готовность к ним присоединиться.

Но, даже дозволив санкции, США поспешили исключить возможность дипломатического решения, отправив в Персидский залив огромную военную армаду. К ним примкнула Британия и семейные диктатуры нефтяных государств залива. Участие других государств в войне было номинальным.

Умеренная сила устрашения могла быть развернута надолго и помогла бы успеху санкций; полумиллионная же армия должна была быстро уйти. Целью стремительного наращивания военной силы было устранить опасность выдавливания Ирака из Кувейта мирными средствами.

Почему дипломатическое решение оказалось таким непривлекательным? Всего через несколько недель после вторжения в Кувейт, 2 августа, стали ясны основные принципы возможного политического урегулирования. Резолюция Совета Безопасности № 660, призывавшая Ирак уйти из Кувейта, одновременно призывала к переговорам по вопросам границ. В середине августа Совет Национальной Безопасности рассматривал в этом контексте иракское предложение об уходе из Кувейта.

В нем ставились, судя по всему, два вопроса: во-первых, выход Ирака к Персидскому заливу, который подразумевал бы ту или иную степень его контроля над двумя необитаемыми болотами, переданными Кувейту Британией, когда та расставалась со своей империей (это оставило Ирак запертым на суше); во-вторых, разрешение спора из-за нефтяного месторождения, заходившего на два километра на территорию Кувейта в месте спорных границ.

США категорически отвергли это предложение и любые переговоры. 22 августа, не приводя фактов касательно иракской инициативы (явно ей известных), «Нью-Йорк таймс» сообщила, что администрация Буша полна решимости перегородить «дипломатический путь» из опасения, что кризис рассосется… (Основные факты появились спустя неделю в лонг-айлендской газете «Ньюсдей», однако большая часть прессы отмолчалась.)

Последнее перед началом пальбы предложение было сделано американскими официальными лицами 2 января 1991 года: Ирак призывался к полному выводу войск из Кувейта. Вопрос границ не поднимался, но предложение увязывалось с неназванными соглашениями по другим «смежным» вопросам: оружие массового уничтожения в регионе и арабо-израильский конфликт. Последний пункт включал незаконную оккупацию Израилем Южного Ливана, в нарушение резолюции Совета Безопасности № 425 от марта 1978 года, призывавшей к немедленному безусловному уходу с захваченных территорий. Но на самом деле США не желали дипломатического решения. Пресса умалчивала о фактах и дружно (не считая «Ньюсдей») восхваляла принципиальность Буша.

США отказались рассматривать «смежные» вопросы, так как не желали их дипломатического разрешения. Это было ясно заявлено за несколько месяцев до вторжения Ирака в Кувейт, когда США отвергли предложенные Ираком переговоры по оружию массового уничтожения. Тогда Ирак предлагал уничтожить все свое химическое и биологическое оружие, если другие страны региона поступят так же со своим оружием массового уничтожения.

Саддам Хусейн был тогда другом и союзником Буша, поэтому получил поучительный ответ. Вашингтон заявил, что приветствует предложение Ирака уничтожить собственное оружие, но не желает связывать это с «другими вопросами или системами вооружения».

Что такое «другие системы вооружения», не расшифровывалось, и неспроста. Израиль может располагать не просто химическим и биологическим оружием: он — единственная ближневосточная страна, обладающая ядерным оружием, вероятно, в количестве 200 единиц. Но словосочетание «израильское ядерное оружие» не может быть написано или произнесено ни одним американским официальным лицом. Оно ведь может спровоцировать вопрос, почему вся помощь Израилю не объявлена незаконной, хотя закон 1977 года о помощи другим странам запрещает помогать любой стране, тайно разрабатывающей ядерное оружие.

Независимо от иракского вторжения США неизменно блокировали и блокируют всякий «мирный процесс» на Ближнем Востоке, который включал бы международную конференцию и признание права палестинцев на самоопределение. Уже двадцать лет США в одиночку влачат этот крест. В ООН из года в год происходит одно и то же; вот и в декабре 1990 года, в самый разгар кризиса в Персидском заливе, за призыв к международной конференции проголосовали 144 страны, против — 2 (США и Израиль). Никакого отношения к иракско-кувейтской проблеме это не имело.

Так же твердо США отказывались и от прекращения иракской агрессии мирными средствами, которых требует международное право. Они предпочитают избегать дипломатических средств и идти путем насилия. Действительно, сверхдержава, которую ничего не сдерживает, непременно возобладает над противником из числа стран третьего мира.

Как уже говорилось, США регулярно прибегают к агрессии сами или поддерживают агрессоров, даже в гораздо более криминальных случаях, чем вторжение Ирака в Кувейт. Только самые твердолобые могут игнорировать эти факты или хотя бы тот факт, что в том редком случае, когда США воспротивились незаконным действиям своего клиента или союзника, они ухватились за «смежные вопросы», чтобы сорвать примирение.

Обратимся теперь к оккупации Южной Африкой Намибии, еще в 1960-х годах объявленной незаконной Международным судом и ООН. США годами занимались «тихой дипломатией» и «конструктивным вмешательством», навязывая урегулирование, выгодное для ЮАР (получавшей, в частности, главный намибийский порт), несмотря на ее агрессию и злодеяния, и увязывая его с такими посторонними темами, как Карибы и преимущества для иностранного бизнеса.

Кубинские войска, защищавшие от нападений Южной Африки соседку Намибии Анголу, были выведены. Дальше все развивалось почти так же, как в Никарагуа после «мирных соглашений» 1987 года: США по-прежнему поддерживают армию террористов, снабжаемую ими и их союзниками (ЮАР и Заиром), и готовят почву для демократических выборов в 1992 году в никарагуанском стиле, когда люди пойдут к избирательным урнам под угрозой экономического удушения и нападения террористов в случае неправильного голосования.

Тем временем ЮАР грабила и разрушала Намибию, используя ее как базу для нападений на ее соседей. Только за годы президентства Рейгана и вице-президентства Буша (1980–1988) насильственные действия ЮАР привели к убыткам на сумму 60 миллиардов долларов, в соседних странах (помимо Намибии и ЮАР) погибло более полутора миллионов человек. Но твердолобые не способны видеть вопиющие факты, они приветствуют замечательную принципиальность Джорджа Буша-старшего, отказывающегося от «увязки со смежными вопросами» — когда ему наступают на ногу.

В более общем плане возражения против «увязки» означают неприятие дипломатии, которая всегда выводит на более широкие темы. В случае с Кувейтом позиция США была особенно слабой. После того как Саддам Хусейн позволил себе своеволие, администрация Буша потребовала лишить его возможности прибегать к агрессивным действиям (что можно только приветствовать, в отличие от ее прежней поддержки саддамовской агрессии и злодеяний) и призвала к международному урегулированию, гарантирующему безопасность.

А ведь это и есть «увязывание»! Суть заключается в том, что США испугались, как бы дипломатия не «размыла кризис», поэтому блокировали дипломатическое «увязывание» на каждом последующем этапе нарастания напряженности, приведшего к войне.

Отказываясь от дипломатии, США добились своих главных целей в Персидском заливе. Нас больше всего заботило то, чтобы сохранить под нашим контролем несравненные энергоресурсы Ближнего Востока и чтобы колоссальные доходы, извлекаемые из них, по-прежнему питали экономику США и их клиента, Британии.

США укрепили свои господствующие позиции и преподали урок, что в мире правит сила. Достигнув этих целей, Вашингтон продолжил поддерживать «стабильность», то есть препятствовать любой возможности демократических перемен в тиранических государствах Персидского залива и тайно помогать Саддаму Хусейну подавлять народные восстания шиитов на юге Ирака, в нескольких милях от американских позиций, а потом курдов на севере.

Но администрация Буша-старшего еще не добилась того, что ее пропагандист Томас Фридман называет в «Нью-Йорк таймс» «самым прекрасным на свете: железная иракская хунта без Саддама Хусейна». Это, пишет Фридман, стало бы возвращением к тем счастливым дням, когда «железный кулак Саддама обеспечивал единство Ирака к удовлетворению американских союзников Турции и Саудовской Аравии», не говоря о боссе в Вашингтоне. Но нынешняя ситуация в Персидском заливе отражает приоритеты сверхдержавы, сдавшей все карты себе, — очередной трюизм, которого не замечают «хранители веры».

Афера «Иран-контрас»

Основные элементы истории «Иран-контрас» были хорошо известны задолго до разоблачений 1986 года, скрыто оставалось только одно: что продажа оружия Ирану через Израиль и беззаконная война руками «контрас», которую вел Олли Норт прямо из Белого дома, были связаны между собой.

Поставки оружия в Иран через Израиль начались задолго до 1985 года, когда эту историю начали раскручивать конгрессмены и прокурор по особым делам. Начало этому было положено почти сразу после падения шаха в 1979 году. В 1982 году общественность узнала, что Израиль снабжает Иран оружием, — об этом можно было прочесть на первой полосе «Нью-Йорк таймс».

В феврале 1982 года главные израильские фигуры, чьи имена всплыли позже в связи со слушаниями по делу «Иран-контрас», объяснили в телепрограмме Би-би-си, как они помогали переправлять оружие режиму Хомейни. В октябре 1982 года израильский посол в США открыто заявил, что Израиль шлет режиму Хомейни оружие, «сотрудничая с США… на почти самом высоком уровне». Крупные израильские чиновники, связанные с этой темой, тоже предоставляли разъяснения: целью было наладить контакты с теми в военных кругах Ирана, кто мог бы свергнуть режим и восстановить ситуацию, существовавшую до свержения шаха, — стандартная оперативная процедура.

Что касается никарагуанских повстанцев «контрас», то основные факты противозаконных операций Норта и ЦРУ были известны уже в 1985 году (больше чем за год до сенсации, разразившейся из-за подбитого американского самолета со снаряжением и поимки американского агента Юджина Хазенфуса). Пресса просто предпочитала от них отворачиваться.

Что же в конечном счете вызвало скандал «Иран-контрас»? Наступил момент, когда дальнейшее утаивание стало невозможным. Когда Хазенфус, летевший с оружием от ЦРУ для «контрас», был сбит в Никарагуа, а ливанская пресса сообщила, что советник по национальной безопасности США раздает в Тегеране Библии и шоколадки, дальше утаивать шило в мешке стало невозможно. Так выплыла наружу связь между двумя хорошо известными операциями.

Далее мы переходим к следующей фазе: ограничению ущерба. Об этом подробно говорится в моих эссе «Роковой треугольник», «Развернуть волну», «Культура терроризма».

Перспективы для Восточной Европы

События в Восточной Европе в 1980-х годах были примечательны отступлением имперской державы. СССР не только позволил развернуться народным движениям, но и поощрял их. История знает мало подобных случаев.

Случилось это не из-за слабости советских лидеров: их принудила к попустительству внутренняя необходимость. Но в результате произошло то, что произошло, и народные движения в Восточной Европе не столкнулись ни с чем даже отдаленно похожим на то, что ожидало бы их на нашей лужайке. Недаром журнал сальвадорских иезуитов отметил, что в их стране Вацлава Гавела, бывшего политического заключенного, ставшего президентом Чехословакии, не посадили бы в тюрьму, а просто изрубили бы на куски и выбросили на обочину дороги.

СССР даже извинился за то, что раньше прибегал к насилию, и это тоже беспрецедентно. Американские газеты поспешили с выводом, что раз русские признают свое вторжение в Афганистан преступлением, нарушившим международное право, то это значит, что они наконец присоединяются к цивилизованному миру. Интересная реакция! Попробуем представить себе, как кто-нибудь в американской прессе предлагает Соединенным Штатам попробовать поднять моральный дух Кремля и согласиться, что их действия против Вьетнама, Лаоса и Камбоджи тоже нарушали международное право…

Единственной страной Восточной Европы, где падение тирании сопровождалось разгулом насилия, была именно та, где влияние СССР было наименьшим, а наше наибольшим, — Румыния. Когда Николае Чаушеску, румынский диктатор, находился с визитом в Великобритании, ему оказывали королевский прием. США предоставили его стране статус наибольшего благоприятствования, торговые преимущества и прочее.

Чаушеску уже тогда был тем жестоким безумцем, каким и потом, но поскольку он практически вышел из Организации Варшавского договора и следовал более-менее независимым курсом, мы считали его своим союзником на международной арене. Мы поощряем независимость тех, кто принадлежит не к нашей, а к чужой империи.

Во всех других странах Восточной Европы выступления были поразительно мирными. Без репрессий не обошлось, но исторически 1989 год вышел уникальным. Мне не приходит в голову ничего, что можно было бы с ним сравнить.

По-моему, перспективы Восточной Европы весьма смутны. У Запада есть для нее план: превратить крупные ее части в новый, легко поддающийся эксплуатации регион третьего мира.

Раньше отношения между Западной и Восточной Европой были колониальными; собственно, одной из причин «холодной войны» стало то, что русские заблокировали эти отношения. Теперь прошлое возвращается, что сопровождается серьезным конфликтом между желающими выиграть гонку грабителями и эксплуататорами. Какой будет Европа: под эгидой Германии (сейчас впереди она), Японии (ждет, высоки ли будут прибыли) или США, пытающихся вступить в игру?

На кону большие ресурсы и дешевая рабочая сила для сборочных предприятий. Но первым делом мы должны навязать им нашу капиталистическую модель. Она непригодна не для нас самих, а для третьего мира — мы настаиваем! Такова система МВФ. Если удастся принудить эти страны принять ее, то их можно будет с легкостью эксплуатировать, и они двинутся в направлении своей новой роли — подобий Бразилии или Мексики.

Для инвесторов Восточная Европа во многом привлекательнее Латинской Америки. Тем, например, что там живут голубоглазые белые люди, с которыми гораздо легче иметь дело инвесторам из Западной Европы и Соединенных Штатов, погрязших в расизме.

Еще более важный фактор — то, что в Восточной Европе гораздо более высокие стандарты здравоохранения и образования, чем в Латинской Америке — там, если не считать отдельных секторов для преуспевающих и богатых, простирается сплошная зона бедствия. Одно из немногих исключений в этом отношении представляет собой Куба, где стандарты медицины и грамотности близки к западным, но тамошние перспективы совсем мрачны.

Одна из причин этой пропасти между Восточной Европой и Латинской Америкой — гораздо более высокий уровень государственного террора в последней в послесталинские годы. Вторая причина — экономическая политика.

По американским разведывательным данным, за 1970-е годы Советский Союз истратил на Восточную Европу приблизительно 80 миллиардов долларов. Совершенно иначе обстояли дела в Латинской Америке. Между 1982 и 1987 годами приблизительно 150 миллиардов долларов было переведено ИЗ Латинской Америки на Запад. По данным «Нью-Йорк таймс», «скрытые транзакции», в том числе деньги от наркоторговли, нелегальные доходы и т. д., могут достигать 700 миллиардов. Это крайне негативно сказалось на Центральной Америке, но то же самое можно сказать и обо всей Латинской Америке: усугубляющаяся бедность, недоедание, высокая детская смертность, уничтожение окружающей среды, государственный террор, падение жизненных стандартов до уровня, достигнутого несколько десятилетий назад.

В Африке положение и того хуже. Катастрофа капитализма была особенно жестокой в 1980-х годах, которые глава Организации африканского единства верно назвал «небывалым кошмаром» в бывших колониях Запада. По данным Всемирной организации здравоохранения, в «развивающемся мире» ежегодно умирают 11 миллионов детей, и это «безмолвный геноцид», которому можно было бы быстро положить конец, если бы ресурсы шли на удовлетворение человеческих нужд, а не на обогащение горстки богачей.

В глобальной экономике, служащей интересам и нуждам международных корпораций и финансов, большинство людей — просто лишние. Они будут обречены на гибель при бесконтрольности институциональных структур власти и привилегий.

Головорезы напрокат

На протяжении большей части столетия Соединенные Штаты оставались доминирующей мировой державой, далеко обошедшей остальные, и это делало очень эффективным экономическое оружие, в том числе меры от незаконных эмбарго до навязывания слабым правил МВФ. Но за последние двадцать лет США стали уступать Японии и возглавляемой Германией Европе, отчасти благодаря экономическим просчетам рейгановской администрации, потворствовавшей богачам и заставлявшей расплачиваться за это большинство населения и будущие поколения. Но одновременно по военной силе равных США нет и не предвидится.

Пока на арене оставался Советский Союз, применение США силы было ограниченным, особенно в отдаленных районах, где мы не обладали большим перевесом в конвенциональных силах. Поскольку СССР поддерживал те правительства и политические движения, которые США пытались разгромить, существовала опасность перерастания американского вмешательства в третьем мире в атомную войну. Теперь, когда советского сдерживающего элемента не стало, США могут гораздо свободнее прибегать к насилию по всему миру, и этот факт с большим удовлетворением признается в последние годы американскими политическими аналитиками.

В любой конфронтации каждый участник старается перенести столкновение в ту область, в которой его успех более вероятен. Если вы полагаетесь на силу, то ходите с сильной карты. Сильная карта США — это военная мощь, поэтому если нам удастся утвердить принцип, что миром правит сила, то это будет нашей победой. Если же конфликт удастся разрешить мирными средствами, то это устраивает нас меньше, так как наши противники в этой области не уступают нам, а может, даже превосходят.

Особенно нежелательным путем является дипломатический, если это не дипломатия под угрозой силы. Цели США пользуются в третьем мире очень слабой поддержкой. Это неудивительно, ведь мы пытаемся навязывать структуры превосходства и эксплуатации. Дипломатическое решение непременно отвечает, по крайней мере частично, интересам других участников переговоров, что является проблемой, если ваши позиции не находят поддержки. Поэтому США обычно стараются избегать переговоров. Вопреки пропагандистским утверждениям на протяжении многих лет это происходило в Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке и в Центральной Америке.

На таком фоне вполне естественно, что администрация Буша-старшего относится к военной силе как к главному политическому рычагу и предпочитает ее санкциям и дипломатии, как, например, при кризисе в Персидском заливе. Но поскольку теперь США недостает экономической основы для навязывания «порядка и стабильности» третьему миру, то им приходится полагаться на других; силу приходится применять так или иначе, надо ведь добиться должного уважения к хозяевам положения. Поток прибылей от нефти из Персидского залива пришелся весьма кстати, но Япония и возглавляемая Германией Европа тоже вынуждены расплачиваться за исполняемую США роль наемника, чему помогает советами мировая деловая пресса.

Финансовый редактор консервативной «Чикаго трибюн» подчеркивает эти обстоятельства с особенной ясностью. Мы должны быть «ревностными наемниками», услуги которых сполна оплачиваются нашими соперниками, должны использовать свою «монопольную власть» на «рынке безопасности» в целях «удержания под нашим контролем мировой экономической системы». Мы, советует он, должны заниматься всемирным рэкетом, продавая «защиту» другим богатым державам, которые станут платить нам «военную премию». Это Чикаго, там зря не болтают: если вас кто-то донимает, вы обращаетесь к мафии, и вашему недругу не поздоровится. А если вы недоплатите, то пострадает уже ваше здоровье.

Разумеется, использование силы для контроля над третьим миром — это последнее средство. МВФ — гораздо более эффективный инструмент, чем морская пехота и ЦРУ, если он может справиться с задачей сам. Но «железный кулак» не стоит прятать слишком далеко, так как порой его все же приходится пускать в дело.

Наша роль арендного наемника приводит к напряжению внутри страны. Все успешные индустриальные державы полагались и полагаются на государство для защиты важных внутриэкономических интересов, направления общественных средств на нужды инвесторов и так далее, и это одна из причин их успеха. С 1950-х годов США добиваются этих целей через Пентагон, а также НАСА и министерство энергетики, производящее ядерное оружие. Теперь эти же структуры берут на себя обслуживание электронных систем, компьютеров, всей индустрии высоких технологий.

Военные излишества кейнсианцев из рейгановской администрации только добавили проблем. Кейнсианство — теории британского экономиста Джона Мейнарда Кейнса (1883–1946), рекомендовавшие выводить общество из депрессии за счет правительственных расходов. Перекачка ресурсов богатым меньшинствам и другие направления правительственной политики привели к волне финансовых манипуляций и к потребительскому буму. Но в производство вкладывалось недостаточно, поэтому страна залезла в большие долги: правительственные, корпоративные, семейные задолженности, неудовлетворенные социальные потребности — все это приближает наше общество к положению страны третьего мира: островки огромного богатства и привилегий все чаще теряются в океане бедности и страданий.

Когда государство проводит такую политику, ему надо найти способ отвлечь население, не дать ему увидеть, что происходит вокруг. Путей для этого немного. Стандартный прием — внушать страх перед страшными врагами, которые способны нас одолеть, и благоговение перед нашими великими лидерами, способными в критический момент уберечь нас от беды.

Так происходило на протяжении 1980-х годов. При этом требовалась недюжинная изобретательность, так как традиционного врага, Советский Союз, становилось все труднее принимать всерьез. Поэтому в угрозу нашему существованию превращались Каддафи и покорные ему орды международных террористов, Гренада с ее зловещей авиабазой, наступающие на Техас сандинисты, латиноамериканские контрабандисты наркотиков во главе с архиманьяком Норьегой, безумные арабы… В последнее время к ним присоединился Саддам Хусейн, совершивший непростительное преступление — неповиновение — в августе 1990 года. Возникла острая необходимость признать то, что всегда было истиной: нашим главным врагом является третий мир, так и норовящий «выйти из-под контроля».

Это не непреложные законы природы. Процессы и порождающие их институты подвержены переменам. Но для перемен потребуются крупные культурные, социальные и институциональные изменения, включая становление демократических структур, идущих гораздо дальше периодического отбора представителей делового мира для занятия внутренними и мировыми делами.

Промывка мозгов дома

Как была устроена «холодная война»

Вопреки настойчивым уверениям национальная безопасность не была главной заботой официальных планировщиков и выборных официальных лиц. Это полностью подтверждается историческими сведениями. Мало кто из серьезных аналитиков обращал внимание на откровение Джорджа Кеннана, что «нам угрожает не военная мощь русских, а их политическая власть» (октябрь 1947 года), или на не раз высказанное президентом Эйзенхауэром убеждение, что русские не планируют военное завоевание Западной Европы и что главная роль НАТО состоит во «внушении населению доверия, которое сделает его политически тверже перед лицом коммунистических поползновений».

По этим же самым причинам США отвергали возможности политического прекращения «холодной войны», при котором осталась бы прежней «политическая угроза». Макджордж Банди пишет в своей истории ядерного оружия, что он «не знает о серьезных предложениях заключить соглашение о запрете баллистических ракет до их развертывания», несмотря на то, что они представляли собой единственную потенциальную военную угрозу для США. Наибольшее беспокойство всегда вызывала «политическая» угроза так называемого коммунизма.

Не будем забывать, что «коммунизм» — широкий термин, включающий всех, «кто, в отличие от нас, способен завладеть массовыми движениями», как жаловался по секрету своему брату Аллену, директору ЦРУ, госсекретарь Джон Фостер Даллес. «Они обращаются к бедным, — добавлял он, — которым всегда хотелось пограбить богатых». Значит, их надо одолеть для защиты нашей доктрины — что это богатым надлежит грабить бедных.

Конечно, США и СССР предпочли бы, чтобы противник попросту исчез. Но поскольку это означало бы взаимное уничтожение, появилась система глобального регулирования под названием «холодная война».

«Холодную войну» принято считать конфликтом двух сверхдержав, вызванным советской агрессией, в котором мы пытались сдержать Советский Союз и защитить от него мир. Если это — религиозное убеждение, то по его поводу не стоит спорить. Но если оно предназначено для того, чтобы пролить какой-то свет на историю, то надо подвергнуть его проверке, помня простейшую вещь: хотите понять «холодную войну» — занимайтесь событиями «холодной войны». В этом случае возникает совсем другая картина.

События «холодной войны» с советской стороны представляли собой повторяющиеся вторжения в Восточную Европу: танки в Восточном Берлине, Будапеште, Праге. Эти вторжения происходили на той дороге, по которой целых три раза только в этом столетии в Россию приходили враги с целью ее уничтожить. Ввод войск в Афганистан — единственный пример вмешательства в другом месте, хотя опять-таки на советской границе. США же производили агрессии по всему миру, доказывая свой статус первой в истории по-настоящему глобальной сверхдержавы.

На внутреннем фронте «холодная война» помогала Советскому Союзу закрепить власть военно-бюрократического правящего класса, а США — побудить население субсидировать высокотехнологическую промышленность. Продать все это на внутреннем рынке нелегко. Приходилось прибегать к старому аварийному резерву — угрозе со стороны крупного врага.

«Холодная война» помогала и этому. При всей нелепости идеи, что Советский Союз и его щупальца душат Запад, «империя зла» действительно была злом и империей, причем жестокой. Каждая сверхдержава держала под контролем своего главного врага — собственное население, — запугивая его преступлениями (совершенно реальными) другой.

Таким образом, в ключевых отношениях «холодная война» представляла собой негласное соглашение между Советским Союзом и Соединенными Штатами, по которому США вели свои войны против третьего мира и контролировали своих союзников в Европе, а советские лидеры держали железной хваткой свою внутреннюю империю и сателлитов в Восточной Европе. Стороны пользовались друг другом для оправдания репрессий и насилия в своих владениях.

Так почему же «холодная война» завершилась, и как ее завершение меняет положение? В 1970-х годах советские военные расходы достигли пика, назревали внутренние проблемы, в экономике наблюдался застой, усиливалось давление на тираническую власть и требования положить ей конец. На международной арене возможности СССР сокращались на протяжении тридцати лет, как показали в 1980 году исследования Центра оборонной информации. Еще несколько лет — и советская система рухнула. «Холодная война» завершилась победой гораздо более могущественного и богатого соперника. Крушение СССР стало частью всеобщей экономической катастрофы 1980-х годов, которая во владениях Запада в третьем мире оказалась еще серьезнее, чем в советской империи.

Как мы уже видели, в «холодной войне» были существенные элементы конфликта между Севером и Югом (пользуясь современным эвфемизмом европейского завоевания мира). Многие элементы советской империи раньше были квазиколониальными владениями Запада. Советский Союз шел независимым путем, оказывая помощь жертвам западной атаки и отражая самые худшие проявления западного насилия. С крахом советской тирании значительная часть региона должна была, как ожидалось, вернуться к своему прежнему статусу, бывшие верхние эшелоны бюрократии начинали исполнять роль элит третьего мира, занимающихся самообогащением и обслуживанием интересов иностранных инвесторов.

Но данная фаза завершилась, а конфликты Севера и Юга продолжаются. Одна сторона вышла из игры, но США действуют, как раньше, вернее, свободнее, чем раньше, благодаря уходу в прошлое такой помехи, как СССР. Никто не должен удивляться, что президент Буш-старший отпраздновал символическое завершение «холодной войны» и падение Берлинской стены вторжением в Панаму и громким и ясным объявлением о намерении США сорвать выборы в Никарагуа, держа эту страну в экономической мертвой хватке и грозя военной силой.

Элиоту Абрамсу не требовалось большой проницательности, чтобы заметить, что вторжение США в Панаму необычно тем, что при нем уже не нужно было опасаться советской реакции. Многочисленные наблюдатели, характеризуя кризис в Персидском заливе, говорили, что США и Великобритания отныне могут свободно прибегать к неограниченной силе против их врага — третьего мира, так как могут больше не оглядываться на СССР.

Конечно, конец «холодной войны» приносит свои проблемы. Пришлось менять технологию контроля за собственным населением — проблема, признававшаяся, как мы уже видели, на протяжении 1980-х годов. Пришлось изобретать новых врагов. Становится все труднее скрыть тот факт, что истинными врагами всегда оставались «бедные, стремящиеся грабить богатых», и в особенности злодеи из третьего мира, пытающиеся положить конец своей роли обслуживающего персонала.

Война с отдельно взятыми наркотиками

Одним из заменителей исчезающей «империи зла» стала угроза, исходящая от латиноамериканских наркоконтрабандистов. В начале сентября 1989 года президент запустил крупную кампанию в поддерживающей правительство прессе. В течение месяца агентство Ассошиэйтед Пресс передало больше материалов о наркотиках, чем о Латинской Америке, Азии, Ближнем Востоке и Африке, вместе взятых. Любая телевизионная передача новостей содержала крупный раздел про то, как наркотики разрушают наше общество, превращаются в величайшую угрозу нашему существованию и пр.

Воздействие на общественное мнение было моментальным. Когда Буш-старший выиграл выборы в 1988 году, люди назвали самой насущной проблемой страны бюджетный дефицит. Наркотики в качестве таковой назвали только три процента. После обработки в масс медиа озабоченность бюджетом резко снизилась, зато наркотики стали тревожить уже 40–45 процентов респондентов, что весьма необычно для так называемого «открытого» вопроса (без подсказки ответа).

Когда теперь то или иное государство-клиент сетует, что правительство США недодает ему денег, то речь идет уже не о «необходимости остановить русских», а об опасности наркотрафика. Этот враг, подобно прежней советской угрозе, оказывается удобным оправданием для военного присутствия США там, где действуют повстанцы или происходят волнения.

Итак, «война с наркотиками» служит прикрытием для интервенции в международном масштабе. Внутри страны сами наркотики ни при чем, главное — отвлечь население, усилить репрессии в городских трущобах, заручиться поддержкой для наступления на гражданские права.

Это не значит, что «злоупотребление вредными веществами» не является серьезной проблемой. В момент начала войны с наркотиками смертность от табака оценивалась в 300 тысяч человек в год, еще примерно 100 тысяч гибли от алкоголя. Но администрация Буша нацелилась на другие вещества — на запрещенные наркотики, от которых в год умирает, по официальным данным, гораздо меньше людей — 3,5 тысячи человек или чуть больше. Одна из причин наступления именно на них состояла в том, что их употребление и так из года в год снижалось, так что администрация могла спокойно предсказать «успех» войны с наркотиками — уменьшение их употребления.

Взялась администрация и за марихуану, от которой вообще никто не гибнет, хотя употребляют ее до 60 миллионов человек. Фактически эта кампания только усугубила проблему наркотиков: многие курильщики марихуаны перешли с этого относительно безопасного наркотика на более опасные, вроде кокаина, которые проще утаивать.

Одновременно с громкими фанфарами, сопровождавшими в сентябре 1989 года начало войны с наркотиками, в Вашингтоне проводились слушания по требованию табачной промышленности о наложении США санкций на Таиланд в ответ на его попытки ограничить импорт американских табачных изделий и их рекламу. Своими действиями правительство США уже пропихивает этот смертельно опасный наркотик в дыхательные пути японцев, южных корейцев и тайваньцев; к чему это приводит, мы уже знаем. Главный хирург США Эверетт Куп заявил на этих слушаниях, что «когда мы требуем от иностранных правительств положить конец потоку кокаина, американский экспорт табака является верхом лицемерия». «Спустя годы, — добавил он, — наша нация расценит такое применение политики свободной торговли как вопиющий скандал».

Выступали с протестами и представители Таиланда, предрекавшие, что американские санкции подорвут антитабачную кампанию тайского правительства. Касательно утверждений американских табачных компаний, что их продукция лучшая в мире, тайский свидетель заявил: «Несомненно, наш «золотой треугольник» поставляет несравненную продукцию, но нам не приходит в голову применять к ней принцип свободной торговли». Критики вспоминали Опиумную войну 150-летней давности, когда британское правительство принуждало Китай распахнуть двери для опиума из Британской Индии, лицемерно восхваляя блага свободной торговли и при этом насильственно превращая китайцев в наркоманов.

Перед нами величайший наркотический скандал. Представим заголовки, вопящие: «Правительство США — ведущий мировой наркоторговец!» Газеты расхватывали бы, как горячие пирожки. Но вся эта история прошла почти незамеченной, без намека на самоочевидные выводы.

Или другой аспект проблемы наркотиков, тоже ускользнувший от внимания: ведущая роль правительства США в стимулировании наркоторговли после Второй мировой войны. Отчасти это началось тогда, когда США взялись после окончания войны подрывать антифашистское сопротивление и сделали своей главной мишенью рабочее движение. Во Франции угроза усиления рабочего движении и его прихода к власти усугублялась ее стараниями усилить свои вооруженные силы для отвоевания при помощи США своей бывшей колонии, Вьетнама. Поэтому ЦРУ стало ослаблять и раскалывать французское рабочее движение при помощи верхушки американских профсоюзов, гордившейся этой своей ролью.

Для этого требовались штрейкбрехеры и наемные головорезы. Поставщик был известен — мафия. Она, разумеется, занималась этим не ради удовольствия, а требовала расплаты. И получила ее в виде разрешения восстановить героиновый рэкет, прекращенный было фашистскими правительствами, — пресловутых «французских связных», доминировавших в наркоторговле до 1960-х годов.

К тому времени центр наркотрафика сместился в Индокитай, особенно в Лаос и Таиланд. Этому опять-таки содействовало ЦРУ: армия его наемников вела там во время Вьетнамской войны свою «тайную войну». С ней тоже приходилось расплачиваться. Позже, при переносе центра активности ЦРУ в Пакистан и Афганистан, наркорэкет расцвел и там.

Подпольная война против Никарагуа также стала инъекцией наркоторговцам в регионе: нелегальные авиарейсы с оружием от ЦРУ американским наемникам послужили простым способом переброски обратно в США наркотиков, порой даже с использованием баз ВВС США, как утверждают сами наркоторговцы.

Тесная связь между наркорэкетом и международным терроризмом, иногда это именуют противодействием повстанцам, конфликтами низкой интенсивности и прочими эвфемизмами, не вызывает удивления. Для тайных операций требуется много денег, причем таких, которые невозможно отследить и конфисковать. Значит, тут не обойтись без специалистов криминала. Остальное можете домыслить сами.

Война — это мир. Свобода — рабство.

Невежество — сила

Политическая терминология обычно двусмысленна. Одно значение термина словарное, другое — то, которое полезно для обслуживания власти, то есть доктринальное.

Взять, например, слово «демократия». Здравый смысл подсказывает, что общество демократично в той степени, в какой народ может осмысленно участвовать в управлении своими делами. Доктринальное значение иное: демократия — это система, при которой решения принимают секторы бизнес-сообщества и связанная с ними элита. Общество превращается из участника в зрителя, как объясняют ведущие теоретики демократии, в данном случае Уолтер Липпман. Ему дозволяется утверждать решения его «лучших представителей» и наделять поддержкой тех или иных среди них, но не вмешиваться в суть дела: политика государства — не его ума дело.

Если какие-то сегменты общества пробуждаются от апатии, организуются и начинают выходить на арену, то это не демократия, а, говоря технически, «кризис демократии», угроза, которую надо так или иначе преодолеть: в Сальвадоре для этого применяются «эскадроны смерти», в США — более тонкие, не настолько прямолинейные действия.

Или взять «свободное предпринимательство» — термин, практически подразумевающий систему общественного субсидирования и частного присвоения при массированном вмешательстве правительства в экономику для под держания государства, существующего для социального вспомоществования богатым. Фактически любая фраза, содержащая слово «свободный», на самом деле означает нечто противоположное его буквальному значению.

Оборона «от агрессии» предсказуемо оборачивается именно агрессией. Когда США напали в начале 1960-х годов на Южный Вьетнам, либеральный герой Эдлай Стивенсон объяснял (в хоре с другими), что мы защищаем Южный Вьетнам от «внутренней агрессии» — имелась в виду «агрессия» южновьетнамских крестьян против ВВС США и наемнической армии под американским командованием, изгонявших людей из их домов и запихивавших в концентрационные лагеря, где им обеспечивалась «защита» от южных партизан. На самом деле эти крестьяне охотно поддерживали партизан, а марионеточный проамериканский режим был просто пустой скорлупой — в этом сходились все стороны конфликта.

Доктринальная система приобрела за истекшие с тех пор тридцать лет величественные очертания: мысль, что США напали на Южный Вьетнам, обычно не высказывается, более того, она никому не должна приходить в голову. Соответственно, главные вопросы той войны не подлежат обсуждению. Апологеты политкорректности могут гордиться своими достижениями, которые было бы трудно воспроизвести даже в хорошо отлаженном тоталитарном государстве.

Обратимся к «мирному процессу». Наивным может казаться, что имеется в виду поиск мира. Тогда пришлось бы считать, что мирный процесс на Ближнем Востоке включает, например, предложенный египетским президентом Садатом Израилю в 1971 году всеобъемлющий мирный договор, поддержанный почти всем миром, включая официальную американскую дипломатию; резолюцию Совета Безопасности ООН от января 1976 года, внесенную главными арабскими странами при поддержке Организации освобождения Палестины (ООП), призывавшую к созданию в рамках урегулирования арабо-израильского конфликта двух государств и получившую почти единодушную всемирную поддержку; предлагавшиеся ООП в 1980-х годах переговоры с Израилем о взаимном признании; ежегодные голосования в Генеральной Ассамблее ООН, как, например, в декабре 1990 года (144 голоса «за» и 2 «против») о проведении международной конференции по арабо-израильской проблеме, и т. д.

Но искушенные люди понимают, что все эти усилия не имеют отношения к мирному процессу. Причина в том, что для поборников политкорректности термин «мирный процесс» относится к действиям американского правительства — в приведенных примерах это блокирование международных усилий по достижению мира. Вышеприведенные примеры не относятся к категории мирного процесса, так как США поддержали отказ Израиля от предложения Садата, наложили вето на резолюцию Совета Безопасности, противились переговорам и взаимному признанию ООП и Израиля, регулярно выступают вместе с Израилем — а то и накладывают вето — против любых попыток мирно решить проблему дипломатическим путем в ООН или вне ее.

Мирный процесс сводится к американским инициативам, а они представляют собой призывы к диктуемому США одностороннему решению без признания национальных прав палестинцев. Так все устроено. Тем, кому навыки читать правильно не даются, лучше искать себе другую профессию.

Примеров этому множество. Обратимся к термину «особый интерес». Отлично смазанная пропагандистская машина республиканцев 1980-х годов регулярно обвиняла демократов в том, что они являются партией «особых интересов»: женщин, профсоюзов, молодежи, фермеров, короче говоря, всего населения. В наличии особых интересов никогда не уличался только один сектор населения — корпорации и вообще бизнес. Что разумно: в терминах политкорректности их особый интерес является общенациональным, склониться перед ним обязаны все.

Демократы в ответ скулили, что никакая они не партия особых интересов, что они тоже обслуживают общенациональный интерес. Так оно и есть, но их проблема заключалась в отсутствии у них целенаправленного классового самосознания их республиканских оппонентов. Те без всяких экивоков сознают свою роль представителей хозяев и управленцев, ведущих непримиримую борьбу с населением, причем нередко с использованием вульгарной марксистской риторики и понятий, прибегая к истерике, страху и террору, преклонению перед великими лидерами и другим стандартным приемам контроля над населением. У демократов нет той же ясной лояльности, поэтому они не так эффективны в пропагандистских войнах.

Наконец, обратимся к термину «консервативный», который теперь относится к сторонникам мощного государства, вмешивающегося в экономику и в общественную жизнь. Они выступают за высокие государственные расходы и славят послевоенный пик протекционистских мер и гарантий от рыночных рисков, сужение индивидуальных свобод при помощи законодательных и судебных мер, защиту «Святого государства» от произвольных гражданских инспекций. Короче говоря, все эти программы представляют собой прямую противоположность традиционному консерватизму. Они провозглашают лояльность «народу — хозяину страны», который «должен ею править», говоря словами одного из отцов-основателей США Джона Джея.

Ничего сложного здесь нет, главное — усвоить правила.

Чтобы вникнуть в смысл политических разглагольствований, необходимо перевести сказанное на английский язык и расшифровать демагогию прессы, академических ученых-социологов и секулярного духовенства. Задача ясна: добиться невозможности подыскать слова для связного рассуждения на темы, представляющие важность для нормальных людей. В таком случае можно не сомневаться, что устройство общества и события в мире останутся непонятными, и это будет крупным вкладом в «демократию» в политкорректном значении этого слова.

Социализм реальный и мнимый

Можно спорить о значении термина «социализм», но если у него вообще есть смысл, то это — контроль над производством со стороны самих работников, а не хозяев и менеджеров, управляющих ими и принимающих все решения, что на капиталистическом предприятии, что в абсолютистском государстве.

Присвоение Советскому Союзу определения «социалистический» — интересный случай доктринальной демагогии. Большевистский переворот октября 1917 года отдал государственную власть в руки Ленина и Троцкого, а те поспешно разгромили социалистические институты, зарождавшиеся в ходе народной революции предшествовавших месяцев: фабричные комитеты, выборные Советы и вообще все органы народного управления; рабочая сила была превращена в так называемую «трудовую армию», подчинявшуюся командам вождя. Если держаться осмысленного значения термина «социализм», то большевики сразу принялись уничтожать его слагаемые. С тех пор никаких социалистических отклонений не допускалось.

Эти события не стали неожиданностью для ведущих марксистских интеллектуалов, годами критиковавших взгляды Ленина, например, для Троцкого, так как эти взгляды сводились к сосредоточению власти в руках авангардной партии и ее лидеров. Собственно, еще за несколько десятилетий до этого анархистский мыслитель Бакунин предсказывал, что нарождающийся класс интеллектуалов выберет одно из двух: либо попытается воспользоваться борьбой народа, чтобы присвоить себе власть в государстве, и станет жестокой и репрессивной красной бюрократией; либо в случае неудачи народной революции превратится в управленцев и идеологов общества государственного капитализма. Оба прозрения Бакунина сбылись.

У двух главных пропагандистских систем мира было много разногласий, но обе использовали термин «социализм», говоря о немедленном разрушении большевиками всех элементов социализма. Это неудивительно. Большевики называли свою систему социалистической, эксплуатируя моральный престиж социализма. Запад использовал тот же термин, решая противоположную задачу: опорочить страшившие его либертарианские идеалы, ассоциируя их с большевистскими застенками, подорвать веру народа в возможность достижения социальной справедливости при демократическом контроле за базовыми институтами общества, удовлетворении людских потребностей и соблюдении гражданских прав.

Если социализм — это тирания Ленина и Сталина, то здравомыслящие люди говорят: такое не для меня. А если это единственная альтернатива корпоративному государственному капитализму, то многие подчинятся его авторитарным структурам как единственному разумному выбору.

С крушением советской системы появляется возможность возрождения живой и сильной либертарианской социалистической мысли, которая не могла выдержать доктринальных и репрессивных атак главных властвующих систем. Насколько велика надежда на это, мы не знаем. Но по крайней мере одно препятствие на пути устранено. В этом смысле исчезновение Советского Союза — это скромная победа дела социализма, сходная с разгромом фашистских держав.

СМИ

Как бы они ни назывались — «либеральными», «консервативными», — главные средства массовой информации представляют собой крупные корпорации под властью еще более крупных и переплетенных между собой конгломератов. Подобно другим корпорациям, они сбывают на рынке свой продукт. Рынок образуют рекламодатели — другие бизнесмены. Продукт — это потребитель информации. Для элитарных СМИ, формирующих повестку дня для всех остальных, продуктом служит их относительно привилегированная аудитория.

Итак, крупные корпорации продают состоятельную привилегированную аудиторию другим бизнесам. Неудивительно, что предлагаемая ими картина мира отражает узкие и предвзятые интересы и ценности продавцов, покупателей и продукта.

Это искажение усиливается другими факторами. Менеджеры от культуры (редакторы, ведущие обозреватели и др.) разделяют классовые интересы государственных и бизнес-менеджеров, других привилегированных слоев. Между корпорациями, правительством и прессой регулярно происходит переток сотрудников высокого уровня. Доступ к государственной власти крайне важен для поддержания надлежащего положения на конкурентном рынке; например, «утечки» часто являются обманом со стороны властей и сотрудничающей с ними прессы, делающих вид, что они ни при чем.

Государственные власти в обмен тоже требуют сотрудничества и послушания. У других центров власти есть свои способы наказания за отступление от ортодоксии — от фондового рынка до развитого аппарата поношения и клеветы.

Результат, естественно, бывает разным. Чтобы служить интересам сильных мира сего, пресса должна предлагать более-менее реалистичную картину мира. Иногда играют роль профессиональная честь и честность. Для лучших журналистов типично знание факторов, формирующих продукт СМИ, и они стараются использовать все появляющиеся возможности. В итоге критичное, скептическое чтение материалов прессы позволяет многое узнать.

Пресса представляет собой только часть обширной доктринальной системы; другими ее частями служат специализированные журналы, школы и университеты, академическая наука и др. Но пресса сопровождает нас повсюду, особенно престижная, потому что на ней сосредоточены те, кто критически анализирует идеологию. Расширенная система изучена меньше, так как хуже поддается систематическому анализу. Но есть основания считать, что она представляет те же интересы, что и пресса. Иное трудно себе представить.

Доктринальная система, продуцирующая при обсуждении врагов так называемую пропаганду, имеет две четкие мишени. Одной является так называемый политический класс — примерно 20 процентов населения с кое-каким образованием, способные к сознательному формулированию своих взглядов и играющие кое-какую роль в принятии решений. Их согласие с доктриной имеет ключевое значение, так как им под силу разрабатывать и осуществлять политику.

Остальные 80 процентов населения — это, по Липпману, «наблюдатели», или «сбитое с толку стадо». Им положено слушаться приказов и не стоять на пути у важных людей. Они и есть мишень воистину массовых средств информации — таблоидов, ситкомов, суперкубков и пр.

Эти секторы доктринальной системы служат для отвлечения непромытых масс и для усиления базовых социальных ценностей: пассивности, покорности властям, всепроникающей алчности и личного преуспеяния, отсутствия переживания за других, страха перед реальными или воображаемыми врагами и т. д. Цель состоит в том, чтобы и дальше сбивать с толку пребывающее в замешательстве стадо. Ему необязательно беспокоиться о событиях в мире. Вообще-то это даже нежелательно: если они увидят слишком много реальности, то могут, чего доброго, вздумать ее изменить!

Это не значит, что пресса не испытывает влияния основной массы населения. Доминирующие институты — политические, экономические и доктринальные — не застрахованы от давления общества. Важную роль может играть независимая (альтернативная) пресса. Не имея (практически, по определению) средств, она наращивает влияние по тому же принципу, что и общественные организации: объединяя людей с ограниченными ресурсами и тем самым повышая эффективность их деятельности, а также их самосознание путем развития взаимодействия. Это и есть та самая демократическая угроза, которой так страшатся властвующие элиты

Будущее

Многое изменилось

Важно признать, что за последние тридцать лет многое изменилось в результате народных движений, организовавшихся, пусть рыхло и хаотично, вокруг таких тем, как гражданские права, мир, феминизм, окружающая среда и другие важные для всех людей вещи.

Сравним администрации Кеннеди и Рейгана, во многом схожие своей политикой и приоритетами. Когда Кеннеди после провала вторжения на Кубу развернул против нее мощную террористическую кампанию, а потом занялся эскалацией смертоносного государственного террора в Южном Вьетнаме, превратив его в откровенную агрессию, это не вызывало серьезного протеста.

Только когда в Индокитай отправились сотни тысяч солдат и весь регион подвергся опустошительному нападению, размах протеста, еще недавно маргинального, стал ощутимым. Совсем не так вышло у Рейгана: стоило его администрации только намекнуть на намерение осуществить прямое вмешательство в Центральной Америке, как вспыхнул масштабный протест, размах которого принудил государственных террористов отказаться от прежних замыслов и прибегнуть к иным способам.

Как ни ликуют лидеры по случаю исцеления от «вьетнамского синдрома», истина им известна. В документе о политике в области национальной безопасности администрации Буша-старшего, просочившемся в прессу в момент сухопутной атаки в Персидском заливе, отмечается: «В случаях, когда США сталкиваются с гораздо более слабым противником (единственным, с которым согласен сразиться истинный государственный муж), он должен быть не просто побежден, а разгромлен решительно и стремительно». Любой другой исход был бы «постыдным» и «сократил бы политическую поддержку», и без того слабую.

Ныне возможность классической интервенции даже не рассматривается. Спектр возможностей сузился до тайного террора, скрываемого от собственного населения, и решительного и стремительного разгрома гораздо более слабых противников — после массированной пропагандистской кампании, изображающей их могучими чудовищами.

Похоже обстоят дела во всех сферах. Взять 1992 год. Если бы пятисотлетие открытия Колумба пришлось на 1962 год, то праздновали бы годовщину освобождения континента. В 1992 году на такой вариант уже нет монополии, и это вызвало истерику у менеджеров от культуры, привычных к почти тоталитарному контролю. Теперь они клевещут насчет «фашистских эксцессов» тех, кто призывает уважать других людей и другие культуры.

Мы наблюдаем теперь больше открытости и понимания, больше скепсиса, больше вопросов к власти.

Разумеется, это обоюдоострые тенденции. Они могут вести к независимости мысли, к организации народа и к давлению, приближающему назревшие институциональные изменения. А могут и стать массовой базой испуганных людей, требующих новых авторитарных вождей. Эти варианты — не тема для спекуляций, они должны побуждать к действиям, поскольку ставки очень велики.

Что в ваших силах

В любой стране есть группка, обладающая истинной властью. Не секрет, кому принадлежит власть в Соединенных Штатах Америки. Она находится в руках людей, принимающих решения о вложении средств: что произведено, что распределяется. Они руководят подбором кадров правительства и планировщиков, определяют общие условия доктринальной системы.

Им требуется тихое, дремлющее население. Следовательно, чтобы сделать их жизнь менее удобной, вы можете, в частности, не быть покорными, не дремать. Для этого существует множество способов. Даже задаваемые вами вопросы могут оказывать большое влияние.

Демонстрации, письма, голосование — все это в зависимости от ситуации очень полезно. Главное — настойчивость и организованность.

Если сходить на демонстрацию, а потом вернуться домой, это уже кое-что, но те, у кого власть, это переживут. Для них невыносимы настойчивое, нарастающее давление, последовательно действующие организации, люди, извлекающие уроки из происходящего и действующие всякий раз все успешнее.

Любая властная система, даже фашистская диктатура, чувствительна к несогласию в обществе. Это тем более верно в отношении США, где у государства, к счастью, не так много сил для принуждения. Во время Вьетнамской войны прямое сопротивление войне оказало огромное влияние, это было той ценой, которую пришлось платить правительству.

Если выборы — всего лишь действо с участием некоей доли населения, раз в два года нажимающей на кнопку, то от них мало толку. Но если организованные граждане отстаивают свою позицию, заставляют своих представителей ее проводить, то выборы приобретают смысл.

На конгрессменов повлиять проще, чем на сенаторов, на сенаторов — проще, чем на президента, который обычно недосягаем. На самом верхнем уровне политикой практически полностью управляют богатые и влиятельные люди, хозяева страны и вершители ее судеб.

Но ваша организованность может достигать таких масштабов, что она повлияет на конгрессменов. Их можно заставить посетить ваш дом, а там на них с упреками набросятся ваши собравшиеся соседи, можно устроить сидячую забастовку у них на рабочем месте — смотря по обстоятельствам. Это может повлиять, и порой влияние оказывается существенным.

Вам доступны инициативные изыскания. Не полагайтесь на традиционные книги по истории и политической науке, беритесь за монографии, написанные специалистами, пробивайтесь к первоисточникам: меморандумам по национальной безопасности и тому подобным документам. Во многих хороших библиотеках есть справочные отделы, где вы сможете все это отыскать. Для этого потребуются кое-какие усилия. Большая часть материалов вам не понадобится, придется перечитать тонны и тонны, прежде чем отыщется что-то стоящее. Но существуют руководства с подсказками, где искать, иногда даже во вторичных источниках вам будут попадаться интригующие ссылки. Они часто истолковываются неверно, но там вы найдете направления дальнейших поисков.

Великой тайны здесь нет, большой интеллектуальной трудности это не составляет. Да, придется потрудиться, но на это в свободное время способен любой. Зато результаты таких поисков могут менять представления других людей. Настоящие исследования всегда представляют собой коллективную деятельность, результаты которой могут серьезно повлиять на рост самосознания и понимания происходящего, привести к серьезным и конструктивным действиям.

Борьба продолжается

Борьба за свободу никогда не прекращается. Народам третьего мира требуется наше сочувствие и понимание, а главное, им нужна наша помощь. Подрывными действиями внутри Соединенных Штатов [так у Н. Хомского. — Примеч. пер.] мы можем помочь им выжить. Их успех в борьбе с насилием, на которое мы их обрекаем, во многом зависит от происходящего у нас в США.

Их отвага поразительна. Мне самому посчастливилось — так как это настоящее счастье! — подсмотреть одним глазком, что значит их отвага, в Юго-Восточной Азии, в Центральной Америке, на оккупированном Западном берегу Иордана. Это волнующий и вдохновляющий опыт, неизменно заставляющий меня вспоминать слова Руссо о европейцах, отказавшихся от свободы и справедливости ради мира и покоя, «которыми они наслаждаются в цепях». Руссо продолжает: «Когда я вижу сонмы нагих дикарей, которые, отвергая европейское сладострастие, терпят голод, пожары, идут на смерть ради одной независимости, я чувствую, что рабам не подобает рассуждать о свободе».

Те, кто считает это просто словами, плохо разбираются в том, что такое мир людей.

И это только часть предстоящей нам задачи. У нас дома растет собственный третий мир. Незаконная власть диктует свои законы в любом уголке общественной, политической, экономической и культурной жизни по всему миру. Впервые в истории человечества мы сталкиваемся с проблемой защиты окружающей среды, чтобы она могла обеспечить человечеству достойное существование. Мы не знаем, хватит ли нам честности и упорства, чтобы решить или хотя бы смягчить такие проблемы, как эти. Но можно не сомневаться, что если мы не приложим усилий, то мир ждет катастрофа

Процветающие единицы и беспокойное множество

Новая глобальная экономика

Корреспондент: Вчера вечером я шел по Брэтгл-стрит в Кембридже, штат Массачусетс. Меня окружали попрошайки, в подъездах домов спали бездомные. Сегодня утром я увидел то же самое, только в большем количестве, на станции метро «Гарвард-сквер». Призрак нищеты и отчаяния все больше угрожает среднему и даже высшему классу. Это уже нельзя игнорировать так, как несколько лет назад, когда проблема лезла в глаза только в определенных кварталах. Это напрямую связано с обнищанием, так сказать, «внутренним третьим миром», самих Соединенных Штатов.

У этого явления несколько причин. Лет двадцать назад в мировом порядке произошла большая перемена, частично символизируемая отменой Ричардом Никсоном послевоенной экономической системы. Он признал упадок доминирования США в глобальной системе и понял, что при новом «трехполюсном» мировом порядке, при усиливающейся роли Японии и Европы, где лидирует Германия, США уже не под силу оставаться мировым банкиром.

Это усилило давление на доходы корпораций в США и, соответственно, привело к наступлению на социальные завоевания. У простых людей отнимали те крохи, которые им доставались раньше. Все должно было идти в карманы богачей.

Кроме того, в мире происходил колоссальный взрыв нерегулируемого капитала. В 1971 году Никсон покончил с Бреттон-Вудской системой, что привело к валютному разрегулированию. Это и ряд других перемен привели к резкому увеличению количества нерегулируемого капитала во всем мире и ускорили так называемую глобализацию, или интернационализацию, экономики.

Нарастает перенос рабочих мест туда, где население подвергается репрессиям и получает низкие зарплаты, что уменьшает возможности роста производительности у нас дома. Зато растут прибыли корпораций. Этого гораздо проще добиться при свободном перетекании капитала благодаря прогрессу в области телекоммуникаций и пр.

У глобализации два важных последствия. В индустриальные страны переносится модель третьего мира. В третьем мире у общества два уровня: на одном сосредоточены избыточные богатства и привилегии, на другом — нищета и отчаяние, все больше отхватывающие ненужное, избыточное население.

Такое разделение углубляется политикой под диктовку Запада. Он навязывает неолиберальную систему «свободного рынка», направляющую ресурсы к богачам и иностранным инвесторам. Предполагается, что кое-что каким-то чудом просочится и вниз, но не скоро, после Второго пришествия.

Подобные процессы происходят по всему индустриальному миру, но больше всего это поражает в трех англоговорящих странах. В 1980-х годах тэтчеровская Англия, рейгановские США и лейбористская Австралия стали воплощать у себя дома те доктрины, которые они проповедовали в третьем мире.

Разумеется, до конца они в этом деле никогда бы не дошли: это слишком навредило бы богачам. Но они заигрывали с самой идеей, заставляя страдать большую часть населения.

Возьмем для примера пресловутый Южный Централ Лос-Анджелеса. Когда-то там работали фабрики. Их перевели в Восточную Европу, Мексику, Индонезию — туда, где можно было оторвать от земли крестьянок. Богачам от этого стало только лучше, им и в третьем мире неплохо живется.

Второе последствие, тоже важное, связано со структурами управления. На протяжении истории они группируются вокруг иных форм власти — в современном мире в основном вокруг власти в экономике. Есть национальная экономика — есть и национальные государства. А теперь, в эпоху интернациональной экономики, происходит переход к интернациональному государству, а это в конечном счете означает интернациональную исполнительную власть.

Бизнес-пресса пишет о становлении «нового имперского века» с «фактическим мировым правительством». У него появляются собственные институты, такие как Международный валютный фонд (МВФ) и Всемирный банк, торговые организации, такие как Североамериканское соглашение о свободной торговле НАФТА и Генеральное соглашение о тарифах и торговле ГАТТ (подробнее об обеих ниже), совещания управляющих, такие как «большая семерка» (Джи-7) богатейших индустриальных стран — США, Канады, Японии, Германии, Британии, Франции и Италии, регулярно собирающаяся для обсуждения экономической политики, и бюрократия ЕЭС.

Понятно, что вся эта структура принятия решений действует, по сути, в интересах транснациональных корпораций, международных банков и др. Одновременно это сокрушительный удар по демократии. Все эти структуры передают принятие решений на управленческий уровень, создавая так называемый «дефицит демократии» — лишенные влияния парламенты и население.

Но это еще далеко не все. Само население не только не знает, что происходит, но и не догадывается о своем неведении. Это приводит, в частности, к отчуждению от институтов власти. Люди чувствуют, что им уже ничего не поможет.

И они правы. Они ведь даже не знают, что происходит на этом удаленном, засекреченном уровне принятия решений. Это настоящий успех в достижении долговременной задачи выхолащивания смысла формальных демократических структур.

* * *

Корр.: На клинтоновской экономической конференции в Лиггл-Роке и на других форумах много говорилось о восстановлении экономики и конкурентоспособности. Политический экономист Г. Альперович писал в «Нью-Йорк таймс», что «предложенное там совершенно не скажется на наших глубоких экономических проблемах. Возможно, мы вступили в длительную и болезненную эру неконтролируемого экономического упадка». Вы согласны?

Я еще не читал отчеты, но лондонская «Файнэншл таймс» с удовольствием пишет о фискальном консерватизме Б. Клинтона и его советников.

Все это серьезные темы. Надо быть осторожнее с терминологией. Когда говорят, что Америка вошла в длительный период упадка, надо уточнить, что подразумевается под Америкой. Если речь о географической зоне Соединенных Штатов, то, уверен, это верно. Обсуждаемая сейчас политика возымеет только косметический эффект. Упадок был и продолжится. Страна все больше становится похожа на общество третьего мира.

Но если говорить об американских корпорациях, то это вряд ли верно. Фактически дело обстоит наоборот: их доля в промышленном производстве, например, остается стабильной или даже растет, тогда как доля самих США уменьшается. Таково автоматическое последствие перевода производства в другие страны.

Пресса не устает сообщать, что «Дженерал моторе» закрывает в Северной Америке 24 завода. Мелким шрифтом добавляется, что концерн открывает новые заводы — в частности, расходует 700 миллионов долларов на высокотехнологичное производство в Восточной Германии. Там свирепствует безработица, и компания может платить тамошним работникам всего 40 процентов того, что платит в Западной Европе, и не задумываться о льготах для рабочей силы.

На первой полосе «Файнэншл таймс» расхваливается этот проект. Ведь компании больше не придется заботиться об «избалованных» западноевропейских рабочих, можно будет подвергать эксплуатации рабочих в Восточной Германии, возвращаемой к ее традиционному статусу страны третьего мира. То же самое происходит в Мексике, Таиланде и т. д.

* * *

Корр.: Рецепт излечения наших экономических проблем один и тот же: «Все исправит рынок». О чудесах свободного рынка трубят столько, что он превращается в миф, «избавление от всех проблем». А как насчет альтернативы?

Необходимо отделить идеологию от практики, ведь в данный момент разговоры о свободном рынке смахивают на шутку. Только идеологи, академические ученые и газетчики считают капитализм жизнеспособным; шестьдесят — семьдесят лет назад, а то и вообще никогда таковым его никто не считал.

Герман Дейли и Роберт Гудланд, экономисты Всемирного банка, недавно опубликовали любопытное исследование. В нем общепринятая экономическая теория — стандарт, предполагающий обоснованность принимаемых решений, — представлена в виде моря свободного рынка и маленьких островков на нем — отдельных фирм. Внутренне эти островки, естественно, не полностью свободны — они подчиняются центральному управлению.

Ладно, это всего лишь островки в море. Нам полагается верить, что эти фирмы мало отличаются от семейных лавочек за углом.

Но Дейли и Гудланд указывают, что теперь острова сравнимы по масштабам с самим морем. Большой процент трансграничных сделок совершается в рамках одной и той же фирмы, поэтому вряд ли они отвечают понятию «торговля». Мы имеем дело с транзакциями, управляемыми из единого центра вполне реальной рукой — крупными корпоративными структурами. К этому надо добавить еще одно обстоятельство: само море не очень похоже на свободную торговлю.

Можно сказать, что альтернатива свободному рынку уже существует: мы часто не полагаемся на рынок, грозящий ущербом мощным интересам. Наша реальная экономическая политика — это сочетание протекционистских, интервенционистских, свободно-рыночных и либеральных мер. Она напрямую обслуживает потребности тех, кто осуществляет социальную политику, то есть богатых и могущественных.

В США, например, государство всегда проводило активную промышленную политику, как и все остальные индустриальные страны. Считается, что система частного предпринимательства может выжить только при широком правительственном вмешательстве. Оно нужно для регулировки разрегулированных рынков и для защиты частного капитала от разрушительного воздействия рыночной системы, для организации общественного финансирования передовых отраслей промышленности и т. д.

Но никто не называл это промышленной политикой, так как на протяжении полувека она пряталась внутри пентагоновской системы. На международной арене Пентагон был силой интервенции, а внутри страны — способом, позволявшим правительству координировать частную экономику, создавать благоприятные условия для крупных корпораций, субсидировать их, направлять поток средств налогоплательщиков на исследования и разработки, формировать гарантированный государством рынок для избыточного производства, выделять передовые отрасли для усиленного развития ит. д. Практически все успешные и процветающие секторы экономики США зависят от такого рода правительственного участия.

* * *

Корр.: Я слышал, как на конференции в Литтл-Роке Б. Клинтон говорил о структурных проблемах и перестройке инфраструктуры. Одна из участниц, Энн Маркузен, экономист из университета Нью-Джерси и автор книги «Демонтаж экономики “холодной войны”», говорила об излишествах пентагоновской системы, ее ошибках и об ущербе, причиненной ею американской экономике. Кажется, возникает какая-никакая дискуссия на эти темы — раньше, насколько я знаю, такого не бывало.

Причина в том, что поддерживать пентагоновскую систему в прежнем виде стало невозможно. Приходится заводить об этом разговор, так как маски сброшены. Теперь очень трудно заставить людей ограничить потребление и притязания, чтобы направить капиталовложения в высокотехнологичные отрасли, как это происходило раньше под предлогом того, что «русские идут».

Итак, система под угрозой. Экономисты и банкиры не первый день указывают на одну из главных причин неспешности происходящего восстановления: неспособность правительства прибегнуть к наращиванию военных расходов со всеми его последствиями — традиционным «выкачивающим» механизмом экономическою стимулирования. Хотя попытки действовать по-старому не прекращаются (по-моему, нынешняя операция в Сомали является как раз такой попыткой пиара для Пентагона), прежние методы утратили эффективность.

Надо учитывать еще один факт. Острие прогресса в технологии промышленности в последнее время поворачивается в другом направлении: от промышленности на основе электроники, как в послевоенный период, к промышленности и коммерции на основе биологии.

От биотехнологии, генной инженерии, селекции семян, создания новых медикаментов (и даже новых видов живых организмов) ожидают превращения в стремительно растущую индустрию с огромными прибылями. В потенциале она гораздо прибыльнее электроники, — фактически, по сравнению с потенциалом биотехнологии (которая может охватывать самые главные составляющие человеческой жизни) электроника выглядит просто как дуновение моды.

Но в таких отраслях участие правительства трудно спрятать под крышу Пентагона. Даже если бы нам по-прежнему «мешали» русские, это было бы неосуществимо.

Две наши политические партии предлагают разные рецепты. Люди вроде Рейгана и Буша-старшего, более фанатичные в смысле идеологии, в некоторой степени зарывают голову в песок и проявляют догматизм. Люди типа Клинтона более современны. В этом одна из причин той поддержки, которую оказал Клинтону крупный бизнес.

Возьмем проблему «инфраструктуры» или «человеческого капитала» — неуклюжий способ сказать о создании людям жизненного минимума и обеспечении им образования. Бизнес-сообщество пришло к пониманию того, что с этим возникли проблемы.

Например, «Уолл-стрит джорнал» десять лет была завзятым адвокатом рейгановских безумств. А теперь там помещают статьи со стенаниями о последствиях — хотя последствиями это не называется.

В частности, большая статья посвящена коллапсу образовательной системы Калифорнии — прискорбном явлении. Бизнесмены Сан-Диего и окрестностей полагались на поддержку штата, то есть на субсидии, получая квалифицированных рабочих, младших менеджеров, специалистов прикладной науки и пр. И вот теперь эта система рухнула.

Причина очевидна: огромные сокращения социальных расходов в федеральном бюджете, налоговые и прочие меры, значительно увеличившие федеральный долг, рост которого «Уолл-стрит джорнал» поддерживала. Теперь бремя помощи выживанию переложено на штаты, а они не способны его нести. Борясь с трудностями, штаты перекладывают их на плечи муниципалитетов, но и те сталкиваются с серьезными проблемами.

То же самое относится и, допустим, к богатому бизнесмену, обитателю зажиточного бостонского пригорода. Ему хочется сесть в свой лимузин и ехать на работу. Но на дороге рытвины. Это нехорошо. Еще ему хочется гулять по городу и ходить в театры, не опасаясь вооруженных нападений.

Бизнесмены жалуются. Они призывают правительство обеспечить их, как и раньше, всем необходимым. Но это означало бы отказ от фанатизма, который уже столько лет проповедует «Уолл-стрит джорнал» и другие органы печати.

Корр.: Разговоры — это одно, а как насчет волшебного ключика? Знают ли они, как быть?

Наверное, знают. Послушать неглупых экономистов, вроде Боба Солоу, выступавших на конференции в Литтл-Роке, так у них с избытком здравых мыслей.

То, что они хотят сделать, открыто осуществляется Японией, Германией, любой нормально функционирующей экономикой: основой для частных прибылей должны служить инициативы правительства. На периферии Японии — например в Южной Корее и на Тайване — мы наблюдаем отход от модели третьего мира и переход к индустриальному обществу через массированное государственное вмешательство.

Там государству хватает сил для контроля не только над профсоюзами, но и над капиталом. В 1980-х годах в Латинской Америке существовала огромная проблема бегства капитала ввиду его открытости международным рынкам. В Южной Корее такой проблемы нет — у них бегство капитала карается смертной казнью. Как и подобает здравомыслящим планировщикам, они используют рыночную систему как способ распределения ресурсов, но только под неустанным, плановым центральным руководством.

США косвенно делали то же самое через систему Пентагона, но такой подход оказался неэффективным. Он все равно больше не сработает, поэтому придется согласиться на открытость. Вопрос только в том, осуществимо ли это. Одна из проблем заключается в том, что колоссальный долг, накопленный за рейгановские годы, — на федеральном, штатном, корпоративном, местном и даже семейном уровне, — чрезвычайно мешает запуску конструктивных программ.

Корр.: Нет денег — вот в чем беда!

Так и есть. Фактически это и было, наверное, одной из целей рейгановской программы заимствований и расходов.

Корр.: Уничтожить капитал?

Вспомните, как лет десять назад уволенный Дэвид Стокман (глава Бюджетного управления в ранние годы президентства Рейгана) давал интервью журналисту Уильяму Грейдеру, специализировавшемуся на экономике. Стокман проболтался, что замысел был в том, чтобы прихлопнуть долгами социальные расходы. На субсидирование богачей деньги всегда найдутся. А вот на помощь матерям с детьми-иждивенцами денег не хватит: все уйдет на других иждивенцев — управляющих корпорациями.

Между прочим, сам по себе долг в цифровом выражении — не такая уж проблема. У нас бывали долги и покрупнее — не в цифровом выражении, а относительно валового национального продукта. Точный размер долга — это отчасти статистическая эквилибристика. Как посчитают, таким он и окажется. В любом случае он не принадлежит к числу неразрешимых проблем.

Вопрос в другом: как поступили с одолженным? Если бы заимствования последних десяти лет пошли на конструктивные цели — например на капиталовложения или на инфраструктуру, — то все мы стали бы гораздо благополучнее. Но заимствования пошли на обогащение богачей: на потребление (а это означает высокий импорт, усугубление торгового дефицита), финансовые манипуляции и спекуляции. Все это для экономики крайне вредно.

Есть еще одна проблема — культурно-идеологическая. Правительство годами полагается на пропагандистскую систему, отрицающую все эти истины. Пусть в других странах правительства вмешиваются в экономику и берут на себя социальные обязательства, а мы — завзятые индивидуалисты. Вот Ай-би-эм ничего и не получает от правительства. То есть получает, и немало, но — через Пентагон.

Пропагандистская система, кроме того, закатывает истерики по поводу налогов, хотя налоги у нас сравнительно невысоки, и бюрократии, препятствующей прибылям, то есть защищающей работника и потребительские интересы. Бюрократы-интеллектуалы, перекачивающие общественные средства предпринимателям и банкирам, никого, конечно, не раздражают.

Пропаганда пропагандой, но население действительно настроено довольно-таки эгоистично — многим недовольно, плохо слушается приказов. Поэтому продать ему государственную промышленную политику будет нелегко. С этими культурными факторами нельзя не считаться.

В Европе существует некий социальный контракт. Ныне он дает трещину, но в его основе всегда лежала мощь профсоюзов, организованность рабочей силы и относительная слабость бизнес-сообщества. В Европе оно по историческим причинам не доминирует так, как у нас. Европейские правительства тоже заботятся прежде всего о частном капитале, но при этом создают систему жизненной безопасности для остального населения. Там вменяемое здравоохранение, разумная система услуг населению и т. д.

У нас всего этого никогда не было, отчасти из-за меньшей организованности трудящихся и большего классового самосознания и преобладания бизнес-сообщества.

Япония добилась близких к Европе результатов благодаря своей авторитарной культуре. Люди делают то, что от них требуют. Им велят умерить потребление — а у них очень низкий стандарт жизни относительно величины средств, — усердно трудиться, и они подчиняются. Здесь такое не пройдет.

Корр.: Создавшаяся экономическая ситуация как будто благоприятствует левым, прогрессивному движению, их конкретным предложениям. Но левые то ли погрязли в междоусобице, толи переживают период реакции, в общем, не действуют на опережение.

Так называемые левые (все движения за мир и справедливость) за последние годы увеличили свою численность. Но их деятельность узко локализована. Они фокусируются на конкретных шагах — и многого добиваются.

Но им недостает ширины охвата и организационной структуры. Объединение вокруг профсоюзов невозможно из-за отмирания последних. Формальной структурой они стали походить на церковные приходы.

Практически не существует функционирующей левой интеллигенции, то есть интеллектуалов как отчетливой группы или класса. Никто не говорит подробно о том, что надо сделать, ораторов вообще стало мало. Классовая борьба последних десятилетий привела к ослаблению народных организаций. Люди разрозненны.

Надо сказать, что актуальные политические проблемы весьма глубоки. Реформы — это всегда хорошо. Хорошо иметь больше денег для голодающих детей. Но есть ряд объективных проблем, которыми нам с вами пришлось бы заняться, окажись мы у руля страны.

На одну из таких проблем администрации Клинтона указывает редакционная статья в одном из последних номеров «Уолл-стрит джорнал». Там говорится о том, что было бы, если бы администрация вдруг отнеслась всерьез к собственной риторике и стала, к примеру, расходовать средства на социальные программы. Это, конечно, маловероятно, но вдруг у кого-нибудь закружится голова, и тогда…

Соединенные Штаты настолько влезли в долги к международному финансовому сообществу, что независимая политика оказалась для них под запретом. Если здесь случится что-то, что придется не по нраву держателям облигаций, урежет их краткосрочную прибыль — скажем, рабочим повысят зарплату, — то они попросту начнут уходить с рынка американских облигаций.

Процентные ставки поползут вверх, экономика покатится под горку, дефицит возрастет. Газета предупреждает: 20-миллиардная программа расходов Клинтона может превратиться в новый 20-миллиардный правительственный долг вследствие даже небольших изменений в купле-продаже облигаций.

Таким образом, даже в такой богатой и сильной стране, как США (самой богатой и сильной из всех), социальная политика оказывается заложницей денежных мешков, своих и зарубежных. Именно эти вопросы требуют решения. Мы стоим перед революционными переменами.

Эта тема вызывает, несомненно, много споров. Спорящие исходят из того, что инвесторы вправе решать, как будут развиваться события. Значит, мы должны их завлекать. Но пока право решать принадлежит инвесторам, больших перемен мы не дождемся.

Это все равно что решать, стоит ли переходить от пропорционального представительства к какому-то еще в подчиненном государству парламенте тоталитарного государства. Кое-что изменится, но толку будет немного.

Пока остается неизменным источник власти, то есть в конечном счете инвестиционные решения, все прочие перемены будут оставаться косметическими и половинчатыми. Если они зайдут слишком далеко, то инвесторы будут вкладывать деньги во что-то другое, и с этим вы ничего не сможете поделать.

Бросить вызов праву инвесторов решать, кому жить, а кому умирать, как жить и как умирать, — значит сделать решительный шаг в направлении идеалов Просвещения и классической либеральной идеи. Это была бы настоящая революция!

Корр.: Давайте поговорим еще об одном факторе. Психологически гораздо проще что-то критиковать, чем выступать с конструктивными предложениями. Тут задействована совсем другая динамика.

Мы видим, что многое делается неправильно. Можно предлагать мелкие изменения. Но будем реалистами: крупные перемены (которые по-настоящему изменят направление развития и помогут преодолеть основные проблемы) потребуют глубокой демократизации общества и экономической системы.

Бизнес или крупная корпорация выстроена изнутри как фашистская система. Власть наверху, сверху вниз идут приказы. Либо ты их выполняешь, либо — на выход.

Концентрация власти в таких структурах означает резкие ограничения в идеологической и политической областях. Полного контроля в них нет, есть резкие ограничения. Это голые факты.

Международная экономика накладывает ограничения иного рода. Этого нельзя не видеть — это истина. Если кто-нибудь сделает над собой усилие и почитает Адама Смита, вместо того чтобы нести о нем всякую чепуху, то окажется, что он подчеркивал классовый характер социальной политики. Он считал необходимым классовый анализ.

Если как следует изучать канон в университете Чикаго (цитадель Милтона Фридмана и других правых экономистов), то нельзя не знать, что Адам Смит клеймил меркантилистскую систему и колониализм, так как выступал за свободу торговли. Но это только половина правды. Другая половина — его мысль, что меркантилистская система и колониализм очень выгодны «торговцам и фабрикантам… главным архитекторам политики», но вредны для народа Англии.

Короче говоря, богачи и аристократия Англии использовали классовую политику себе во благо. Платил за это народ. Смит, будучи интеллектуалом Просвещения, выступал против такого подхода, но он его признавал. Если вы этого не признаете, значит, вы живете в нереальном мире

Кому выгодны НАФТА и ГАТТ?

Корр.: «Смит-Корона», последняя американская компания по производству пишущих машинок, перебирается в Мексику. Вдоль границы протянулся целый коридор «макиладорас» (сборочных предприятий, где низкооплачиваемые рабочие собирают изделия из сделанных в других местах деталей). Люди трудятся за пять долларов в день, терпят невероятное загрязнение среды, токсичные отходы, свинец в воде и пр.

Один из главных стоящих сейчас перед страной вопросов — присоединение к Североамериканскому соглашению о свободной торговле. НАФТА, без сомнения, очень сильно повлияет и на американцев, и на мексиканцев. Можно спорить, каким именно будет это влияние, но то, что оно будет сильным, бесспорно.

Вполне вероятно, что произойдет усиление процесса, который вы только что описали, — оттока производства в Мексику. Власть там принадлежит жестокой репрессивной диктатуре, а это гарантия низкой оплаты труда.

Во время так называемого мексиканского экономического чуда последнего десятилетия зарплаты там снизились на 60 процентов. Гибнут профсоюзные активисты. Если «Форд» хочет нанять сверхдешевую рабочую силу, ему ничего не мешает, никто его не остановит. Загрязнение окружающей среды не контролируется. Отличное место для инвестиций!

Кто-то воображает, что НАФТА, подразумевающее перенос в Мексику высокопроизводительных мощностей, повысит тамошние заработки, даже уравняет их с американскими. Но это вряд ли. Одна из причин — репрессии, не позволяющие рабочим организованно требовать повышения оплаты труда. Другая причина: из-за НАФТА Мексику наводнит продукция индустриального сельского хозяйства из США.

Вся эта продукция — результат субсидирования, и это подорвет мексиканское сельское хозяйство. Наводнение Мексики американской сельскохозяйственной продукцией сгонит с земли примерно 13 миллионов человек. Все они хлынут в города или зоны «макиладорас», а это приведет к дальнейшему падению заработков.

НАФТА скорее всего навредит и американским рабочим. Мы можем потерять сотни тысяч рабочих мест, сам уровень этих рабочих мест может упасть. Больше всего пострадают рабочие латиноамериканского происхождения и чернокожие.

Зато это наверняка окажется Клондайком для инвесторов в США и для их состоятельных коллег в Мексике. Именно они — а также обслуживающие их профессиональные классы — рукоплещут НАФТА.

Корр.: Упорядочат ли НАФТА и ГАТТ отношения между Севером (процветающими индустриальными государствами, главным образом северными) и Югом (бедными, еще не полностью индустриальными государствами, главным образом южными)?

Замысел как раз таков. НАФТА почти наверняка приведет к снижению экологических стандартов. К примеру, корпорации смогут утверждать, что стандарты Агентства по охране окружающей среды США нарушают соглашения о свободной торговле. Это уже происходит в американо-канадской части соглашения. Жизнь резко ухудшится, зато прибыли снова вырастут.

Будет интересно посмотреть, как это станет претворяться в жизнь. Общество понятия не имеет, что происходит. И не может иметь. Ведь НАФТА — это секрет: данное соглашение недоступно для общественности.

В 1974 году конгресс принял Закон о торговле. Он предполагал, что Комитет по труду, опирающийся на профсоюзы, станет анализировать все связанные с торговлей темы и вносить свои предложения. Очевидно, он должен был высказаться и по НАФТА — подписываемому президентом рабочему соглашению.

В августе 1992 года Комитет уведомили, что его доклад должен быть представлен 9 сентября 1992 года. Однако текст соглашения был передан ему только за сутки до истечения назначенного срока. Не то что составить серьезный доклад — членам Комитета даже собраться было уже невозможно.

Речь о консервативных профсоюзных лидерах, не склонных сильно критиковать правительство. Но их доклад получился очень едким. Они написали, что, насколько можно было разобраться за несколько часов, это будет подлинным бедствием для трудящихся, для окружающей среды, для мексиканцев — и щедрым подношением инвесторам.

Комитет указал: сторонники соглашения твердят, что оно не навредило американским рабочим, за исключением разве что неквалифицированных, хотя под их определение «неквалифицированные» попадает 70 процентов рабочей силы. Комитет также указал, что при рьяной защите в соглашении прав собственности права рабочих упоминаются в нем лишь мельком. Комитет осудил презрение к демократии, продемонстрированное нежеланием властей заблаговременно предоставить ему для ознакомления полный текст соглашения.

Так же обстоит дело и с ГАТТ: никто, кроме специалистов, не знает, что там творится. Причем ГАТТ идет гораздо дальше. На этих переговорах большое внимание уделяется так называемым правам на интеллектуальную собственность. Подразумевается защита патентов, а также компьютерных программ, разного рода записей и т. д. Ставится цель гарантировать, чтобы технология будущего оставалась в руках транснациональных корпораций, на которые трудится мировое правительство.

Например, вы стараетесь, чтобы Индия не смогла производить для своего населения лекарства в десять раз дешевле, чем «Мерк фармасьютикалз», имеющая поддержку и субсидии государства. «Мерк» сильно зависит от научных разработок биологических лабораторий университетов, финансируемых за общественный счет, и от многочисленных форм государственного участия.

Корр.: Вы знакомы с деталями этих договоров?

Теперь существует хотя бы теоретическая возможность раздобыть текст. Но я видел только косвенные комментарии, вроде вышеупомянутого доклада и доклада Бюро конгресса по оценке технологий, похожего на предыдущий.

Главное в том, что, даже если мы с вами получим текст, это вряд ли как-то повлияет на американскую демократию. Сколько людей вообще в курсе, что что-то происходит? Доклад Комитета по труду и тот факт, что от него скрывали соглашение, так и остались (насколько я знаю) неведомыми для прессы.

Я только что провел две недели в Европе, где ГАТТ — важная тема для жителей стран Европейского сообщества. Их беспокоит растущий разрыв между решениями исполнительной власти (секретными) и демократическими (хотя бы частично) институтами, например парламентом, все меньше способными влиять на решения, принимаемые на уровне ЕС.

Корр.: Похоже, администрация Клинтона — Гора столкнется с крупным противоречием. Она поддерживает НАФТА и ГАТТ, но одновременно заявляет — хотя бы риторически — о своей приверженности защите окружающей среды и созданию рабочих мест для американцев.

Я сильно удивлюсь, если это противоречие вызовет конфликт. Думаю, вы правильно употребили слово «риторически». Они преданы американским — то есть транснациональным — корпорациям. Они одобрят тот вид, который принимает НАФТА: непреложная защита прав собственности, никакой защиты прав рабочих, методы противодействия охране среды обитания. Это в их интересах. Сомневаюсь, что в администрации вспыхнет конфликт, разве что к этому приведет сильное давление общества.

Продовольствие и «экономические чудеса» третьего мира

Корр.: Поговорим о политэкономии продовольствия, его производстве и распределении, особенно в рамках политики МВФ и Всемирного банка. Эти организации предоставляют займы государствам Юга на очень строгих условиях: те должны развивать рыночную экономику, выплачивать долги в твердой валюте и увеличивать экспорт — например, кофе, чтобы мы могли пить капуччино, или говядины, чтобы мы могли есть гамбургеры, — в ущерб собственному сельскому хозяйству

Вы дали основные штрихи картины. Но любопытно приглядеться к отдельным примерам. Например, к Боливии. Она пережила тяжелые времена, жестоких, прибегавших к репрессиям диктаторов, залезла в долги — весь набор.

Запад (советником выступал ведущий гарвардский эксперт Джеффри Сакс) навязал Боливии правила МВФ: стабилизация национальной валюты, увеличение агроэкспорта, уменьшение производства для внутренних нужд и пр. Это сработало. Цифры, макроэкономическая статистика, выглядели отлично. Валюта стабилизировалась. Долг сократился. ВНП пошел в рост.

Но в бочке меда оказался и деготь. Сильно возросли бедность и число голодающих. Рухнула образовательная система. Самое интересное, что стабилизатором экономики послужил экспорт коки (растения, из которого делают кокаин). По некоторым оценкам, на нее теперь приходится около двух третей боливийского экспорта.

Причина очевидна. Возьмем любого фермера и завалим его страну субсидируемой агропродукцией из США — возможно, по программе «Мир и продовольствие», — чтобы он не мог больше ничего производить или лишился конкурентоспособности. Создадим ситуацию, при которой ему остается одно — выращивать экспортную продукцию. Он не дурак, он знает, какая культура приносит наибольший доход. Это кока.

Конечно, крестьяне выручают за это мало денег, к тому же на них насылает боевые вертолеты американское Управление по борьбе с наркотиками. Зато это хоть какой-то способ выжить. А мир тем временем захлебывается в коке.

Прибыль получают в основном крупные синдикаты и нью-йоркские банки. Никто не знает, сколько миллиардов долларов кокаиновых доходов проходит через нью-йоркские банки и их офшорные филиалы, но мы не ошибемся, если скажем, что много.

Немало перепадает американским химическим компаниям, отправляющим, как известно, на экспорт те самые химикаты, которые используются при производстве кокаина в Латинской Америке. Прибыли текут широким потоком. Вероятно, они служат неплохой инъекцией для американской экономики. Заодно расширяется всемирная наркотическая эпидемия, в том числе здесь, в США.

Вот и все боливийское экономическое чудо. Этот случай — не исключение. Возьмем Чили, еще одно большое экономическое чудо. Уровень бедности вырос там с 20 процентов во времена Сальвадора Альенде (демократически избранного президента-социалиста, убитого в 1973 году при поддержанном США путче) до 40 процентов после «великого чуда». Примерно то же самое можно сказать и о других странах.

Таковы последствия «фундаментализма МВФ» — удачно выбранное определение. Он приводит к катастрофическим результатам повсюду, где применяется. Но с точки зрения самих злоумышленников, успех налицо. При продаже активов можно выручить много денег, поэтому сбежавший из Латинской Америки капитал часто возвращается обратно. Профессионалы и бизнесмены в восторге. А это они строят планы, пишут статьи и т. д.

Теперь те же самые методы применяются в Восточной Европе. Туда отправляются те же самые люди. Дж. Сакс, автор экономического чуда в Боливии, перебрался в Польшу и в Россию, чтобы и там учить тем же самым правилам.

Раздается много похвал экономическому чуду в самих США, потому что события в третьем мире — просто сильно гипертрофированная версия происходящего здесь, у нас. Богатые катаются как сыр в масле, массы бедствуют. Их бедствия меркнут, конечно, по сравнению с невзгодами третьего мира, но структура происходящего одна и та же.

Корр.: С 1985 по 1992 год число голодающих американцев выросло с 20 до 30 миллионов. Тем не менее романист Том Вулф назвал восьмидесятые годы «великими, золотыми мгновениями, небывалыми в истории человечества».

Пару лет назад в городской больнице Бостона — там лечат бедняков, простых бостонцев, это не модная клиника при Гарвардском университете — пришлось создать отделение для недоедающих по примеру лечебных заведений в странах третьего мира.

Настоящее недоедание, тем более голод в США были почти ликвидированы в рамках реализации программ «Великого общества» в 1960-х годах. Но в начале 80-х годов голодающие появились снова, и теперь, согласно последним оценкам, еды сильно не хватает приблизительно 30 миллионам человек.

Зимой положение усугубляется: родителям приходится делать трудный выбор между теплом и едой, и дети умирают, потому что им не хватает даже скудной рисовой похлебки.

Корр.: Организация «Уорлд уотч» называет одним из решений проблемы нехватки еды контроль численности населения. Вы за усилия по ограничению населения?

Прежде всего, еды хватает. Но есть серьезные проблемы с ее распределением. А кроме того, нужны усилия по контролю численности населения. Для этого существует известный способ — подъем экономического уровня.

В индустриальных обществах численность населения резко падает. В некоторых странах едва достигается простое воспроизводство. Возьмем Италию, поздно присоединившуюся к индустриальным странам. Там рождаемость даже ниже уровня простого воспроизводства. Это стандартная ситуация.

Корр.: И еще образование?

Да, образование. И средства контроля рождаемости. Соединенные Штаты сыграли ужасную роль. Теперь мало будет просто финансировать международные просветительские усилия по контролю рождаемости

Фотосессия в Сомали

Корр.: Является ли операция «Возрождение надежды» в Сомали обновлением принципов вмешательства США в мире?

Не думаю, что это можно назвать вмешательством. Скорее это пиар-операция Пентагона.

Поразительно, что в данном случае это было сказано почти открыто. Колин Пауэлл, председатель Комитета начальников штабов, заявил, что это отличная пропаганда вооруженных сил. В редакционной статье «Вашингтон пост» это было названо «золотой жилой» для Пентагона.

Все происходило на глазах у репортеров. Когда Пентагон обзванивает все новостные агентства и главные телеканалы, зовет прессу на такой-то пляж в такой-то час с камерами и объясняет, куда их повернуть, обещая захватывающий десант «морских котиков», то всем понятно, что речь идет о пиаре. Это не поймет только отъявленный глупец.

Лучшее объяснение «вмешательства» дала, по-моему, газета «Файнэншл таймс» в день высадки. Там не было ни слова о Сомали, только о рецессии в США и о причинах медленного восстановления.

В статье цитировались экономисты из инвестиционных фирм и банков, люди, разбирающиеся в экономике. Все они объясняли неспешность восстановления тем, что стандартный метод государственного стимулирования — подкачка через систему Пентагона — ныне отстает от прежних масштабов.

Буш-старший честно объяснил в своем прощальном обращении, почему мы предпочли Боснии Сомали. Ведь в Боснии в нас могли бы стрелять… А в Сомали пришлось иметь дело с бандой подростков. Тридцати тысяч морских пехотинцев должно было хватить за глаза.

Голод был почти преодолен, вооруженные столкновения пошли на убыль. Самое время устроить фотосессию! Скорее всего это поможет, а не навредит сомалийцам, но дело не в них. Они — всего лишь фон для пентагоновского пиара.

Дальше пусть хорошенько потрудится пресса, потому что сомалийская история выглядит не очень привлекательно. США были главной опорой Сиада Барре, этакого клона Саддама Хусейна, начиная с 1978 года по 1990-е. Все это достаточно свежо. Барре рвал страну на части. Он уничтожил гражданские и социальные структуры, фактически, заложил основу для нынешних событий и, по сведениям «Эфрикан уотч» (группа мониторинга гражданских прав, базирующаяся в Вашингтоне), уничтожил 50 или 60 тысяч человек. Но США его поддерживали — возможно. Верные ему силы получали поддержку через Кению, находящуюся под американским влиянием.

США находились в Сомали не просто так: их военные базы в этой стране служат частью системы, нацеленной на регион Персидского залива. Однако я сомневаюсь, что в данный момент это так уж важно. Есть более безопасные базы и более стабильные участки. Что сейчас нужно, нужно отчаянно — это найти способ избежать уменьшения бюджета Пентагона.

Когда пресса и комментаторы говорят, что у США там нет интересов, то это узкий и обманчивый подход. Поддержание пентагоновской системы — вот главный интерес американской экономики.

Корр.: В «Белой книге ВМС и морской пехоты» за сентябрь 1992 года говорилось о смещении военного фокуса с глобальных угроз на «региональные вызовы и возможности», включая «гуманитарную помощь и усилия по национальному становлению в третьем мире».

Это всегда служило прикрытием, военный же бюджет всегда формировался с расчетом на интервенцию. Фактически даже стратегические ядерные силы имели интервенционистское предназначение.

США — мировая держава. В отличие от Советского Союза, прибегавшего к интервенциям по периметру своих границ, где он обладал преобладающим превосходством в конвенциональном оружии, США осуществляли интервенции повсюду: в Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке — там, где они таким превосходством не обладали. Для этого США нуждались в силах устрашения, чтобы никто не вздумал встать у них на пути.

Отсюда и «ядерный зонтик» — отпугивающее всех мощное стратегическое оружие, позволяющее использовать конвенциональные силы как инструмент политической власти. Фактически почти вся военная система — в ее военном, а не экономическом аспекте — была нацелена на интервенцию. Прикрытием этому часто служило «государственное строительство». Во Вьетнаме, в Центральной Америке — повсюду мы осуществляем «гуманитарные» миссии.

Поэтому, когда в документах морской пехоты пишут о нашей новой миссии, «гуманитарном национальном становлении», это просто старый камуфляж. Просто теперь это надо больше выпячивать, ведь традиционный предлог — конфликт с русскими — отпал, а все остальное осталось тем же, каким было всегда.

Корр.: Как действия вооруженных сил США в Сомали влияют на гражданское общество? Один из официальных представителей вооруженных сил США сравнил Сомали с Додж-Сити, а морских пехотинцев с шерифом[1]. Что произойдет, когда шериф покинет город?

Сразу скажу: это сравнение для Сомали не годится. Самое поразительное в этой интервенции то, что сама Сомали здесь ни при чем. В планировании операции не участвовал никто, кто хотя бы что-то знал об этой стране, взаимодействие с сомалийцами пока что, насколько известно, отсутствует.

С момента высадки морские пехотинцы имеют дело только с так называемыми полевыми командирами — самыми отъявленными бандитами в стране. Но Сомали — это СТРАНА. Есть люди, знающие ее и болеющие за нее, только здесь их голос не слышен.

На слуху имя сомалийки Ракии Омар, исполнительного директора «Эфрикан уотч». До интервенции на ней лежала вся тяжесть работы по отслеживанию соблюдения гражданских прав. Она решительно выступила против интервенции, за что была изгнана из «Эфрикан уотч».

Известно также имя ее коллеги Алекса де Вааля, покинувшего «Эфрикан уотч» в знак протеста против ее изгнания. Он не только активист гражданских прав, но и серьезный ученый, специалист по региону, автор множества статей и книги о голоде в Судане, изданной в «Оксфорд юниверсити пресс». Он хорошо знаком не только с Сомали, но и со всем регионом. Есть и другие эксперты. Та картина, которую рисуют они, сильно отличается от того, что нам здесь показывают.

Главным районом злодеяний Сиада Барре был север Сомали, бывшая британская колония. Там стали было зализывать раны после поддержанного США нападения и были уже неплохо организованы (хотя помощь и там не помешала бы). Зарождалось гражданское общество — довольно традиционное, основанное на авторитете старейшин, но включающее и новые группы. Например, кризис способствовал появлению женских организаций.

И все же настоящий кризис разразился на юге страны. Отчасти он был спровоцирован генералом Мохаммедом Герси, получающим поддержку из Кении. Герси, известный как Морган, приходится С. Барре зятем. Его силы, а также силы генерала Мохаммеда Фараха Айдида и Али Махди творили самые жуткие зверства. Это привело к серьезному конфликту: людям пришлось взяться за оружие, чтобы выжить. Поднялась волна мародерства, подростки стали сбиваться в банды.

К сентябрю — октябрю 1992 года ситуация и в этом районе стала выправляться. При крайней некомпетентности таких структур, как «Ю.С. КЭЙА», и операций ООН эффективно действовали другие: Международный

Красный Крест, «Спасем детей», более мелкие группы («Американский комитет по обеспечению дружеских связей», «Острэлиэн кэйа»).

К началу ноября 80–90 процентов переправляемой ими помощи попадало по назначению, к концу ноября эта цифра выросла до 95 процентов. Причина успеха состояла в сотрудничестве с возрождавшимся сомалийским обществом. В этом южном краю, пережившем насилие и голод, жизнь налаживалась, как и на севере.

Немалая заслуга принадлежит посланнику ООН алжирцу Мохаммеду Сахнуну, добившемуся большого уважения сторон и немалых успехов. Он сотрудничал с традиционными старейшинами и с формирующимися гражданскими группами, особенно женскими. Под его началом и по его инициативе они активно объединялись.

Но в октябре Генсек ООН Бутрос-Гали уволил Сахнуна за публичную критику некомпетентности и коррумпированности ооновских служб. Алжирца заменили иракцем, добившимся весьма мало.

По официальной версии, решение об американской интервенции было принято в конце ноября, когда Джордж Буш-старший увидел по телевизору душераздирающие сцены. На самом деле еще в начале ноября американские репортеры видели в Байдоа офицеров морской пехоты в штатском: те проводили рекогносцировку на местности, планируя размещение своей базы.

Время было выбрано с умом. Самое тяжелое время кризиса миновало, общество восстанавливалось, доставка продовольствия была гарантирована. Тридцати тысячам военнослужащих предстояла короткая операция. Больших боев не ожидалось, так как боевые действия и так начали стихать. На Додж-Сити это не очень походило. Буш провел фотосессию и предоставил другим решать неизбежные проблемы. Судьба сомалийцев никого не волновала.

У нас за спиной долгая череда и неудачных операций. Взять хотя бы Гренаду. Это была гуманитарная интервенция. Мы собирались спасти народ от трагедии и превратить остров, говоря словами Рейгана, в «выставку демократии», «выставку капитализма».

На остров хлынула американская помощь. В пересчете надушу населения Гренада получила за год помощи больше всех в мире, почти как Израиль, но тот относится к другой категории. Однако все завершилось полной неудачей.

Общество претерпело коллапс. Действует только отмывание денег, вырученных от сбыта наркотиков. Но об этом ничего не слышно. Телекамеры было велено развернуть в другую сторону.

Славянин на славянина

Корр. :Прокомментируйте события в бывшей Югославии, представляющие собой самую большую вспышку насилия в Европе за пятьдесят лет: десятки тысяч убитых, сотни тысяч беженцев. Это не за тридевять земель, не Восточный Тимор, а Европа.

В некотором смысле там произошло то, на что напрашивались британские и американские правые. С 1940-х годов их не устраивало, что Запад стал помогать Тито и его партизанам, а не Михайловичу с его четниками и не хорватским антикоммунистам, в том числе усташам — настоящим нацистам. Четники тоже заигрывали с нацистами и пытались одолеть партизан.

Победа партизан привела к установлению коммунистической диктатуры, но одновременно страна приобрела федеральное устройство. Благодаря этому стихло межэтническое насилие, сопровождавшее взаимную ненависть, появилась основа для функционирующего общества, в котором у каждой составной части была своя роль. Мы, собственно, вернулись в 1940-е годы, только без партизан.

Сербия — наследница четников и их идеологии. Хорватия — наследница усташей и их идеологии (не такой свирепой, как нацистский оригинал, но похожей на него). Возможно, те и другие делают сейчас многое из того, что сделали бы раньше, не победи партизаны.

Разумеется, лидеры тех и других — выходцы из коммунистической партии, но так получилось потому, что в этом регионе каждый мерзавец оказывался частью правящего аппарата. Ельцин тоже был коммунистическим боссом.

Интересно, что правые на Западе — во всяком случае, наиболее откровенные из них — оправдывают происходящее. Например, Нора Белофф — правый британский комментатор, специализирующийся на Югославии, — написала письмо в «Экономист» с осуждением тех, кто клеймит боснийских сербов. Она говорит, что виноваты мусульмане, отказывающиеся сосуществовать с сербами, а те просто вынуждены обороняться.

Она — давняя сторонница четников, поэтому для нее логично продолжать поддерживать творимое ими насилие. Но есть, конечно, еще один фактор — она крайняя сионистка, и участие в конфликте мусульман автоматически делает виноватыми их.

Корр.: По мнению некоторых, как союзникам следовало бы разбомбить железную дорогу в Освенцим, чтобы предотвратить гибель множества людей в лагерях смерти, так и теперь нам следует бомбить сербские артиллерийские позиции вокруг Сараево, держащие город в осаде. Вы бы посоветовали прибегнуть к силе?

Сейчас много спорят о том, насколько велик был бы эффект от бомбардировки железнодорожной линии на Освенцим. Но если отвлечься от этого, то мне представляется, что продуманная угроза и применение силы, но не западными державами, а какой-то международной или многонациональной группировкой на ранней стадии могли бы частично или даже полностью предотвратить насилие. Не знаю, поможет ли это теперь.

Если бы можно было прекратить обстрелы Сараево угрозами разбомбить артиллерийские позиции (или даже претворением угроз в жизнь), то, думаю, это можно было бы оправдать. Но тут есть большое «если». Это не только моральный вопрос, надо думать о последствиях, а они могут оказаться неоднозначными.

Что, если на Балканах вспыхнет большая война? В нее могли бы вмешаться консервативные вооруженные силы России. Они и так уже поддерживают славянских братьев в Сербии. Возможно их массированное участие. (Такова традиция. Почитайте Толстого, он пишет о походе русских на юг ради спасения братьев-славян. Теперь все это может повториться.)

В этом случае нельзя будет не вспомнить о ядерном оружии и об опасности его применения. Вполне возможно, что удар по сербам, чувствующим себя обиженной стороной, может спровоцировать более агрессивные действия в населенном албанцами Косове. Это может перерасти в полномасштабную войну с участием Греции и Турции. Так что все не так просто.

Представим также, что боснийские сербы при поддержке собственно Сербии и даже, возможно, других славянских областей начнут партизанскую войну. Западные военные «эксперты» уже прикинули, что для поддержания относительного порядка в этом районе потребовалось бы тысяч сто войск. Хорошо, если так…

Поэтому нельзя не задаваться вопросами о последствиях. Казалось бы, простое дело — разбомбить сербские артиллерийские позиции, но надо еще задуматься, сколько людей в итоге расстанутся с жизнью. Это не так просто.

Корр.: Желько Ражнатович, известный как Аркан, разыскиваемый за ограбление банка в Швеции, в декабре 1992 года избран в сербский парламент. Его ополчение, «Тигры», обвиняется в убийствах гражданских лиц в Боснии. Он входит в список возможных военных преступников, составленный Госдепартаментом США. Аркан отвергает обвинения и говорит: «В США есть много людей, которых я мог бы включить в свой список военных преступников».

Совершенно верно. По стандартам Нюрнбергского процесса многих на Западе можно зачислять в военные преступники. Мягко говоря, это не отпускает им грехов.

Избранная страна

Корр.: Условия американо-израильского союза претерпели изменения, но являются ли они стратегическими?

Никаких существенных, структурных изменений не происходит. Просто дополнительно возросла способность Израиля служить американским интересам, во всяком случае, на короткую перспективу.

Администрация Клинтона ясно заявляет о своем намерении продолжать крайний произраильский курс администрации Буша. Недаром главой Ближневосточного отдела в Совете Национальной Безопасности назначен Мартин Индик, выходец из Американо-израильского комитета по общественным делам (главной в США произраильской лоббистской группы).

Он также возглавлял мошенническую организацию — вашингтонский Институт Ближнего Востока. Журналисты, желающие распространять израильскую пропаганду, но под видом «объективности», цитируют людей оттуда, высказывающих то, что хотят сказать они сами.

Соединенные Штаты всегда возлагали на так называемые мирные переговоры единственную большую надежду: что традиционный негласный союз между Израилем и семейными диктатурами в государствах Персидского залива каким-то образом укрепится. И надежда эта небеспочвенна.

Однако существует большая проблема. Планы Израиля присоединить к себе часть оккупированных территорий, никогда не менявшиеся, наталкиваются на объективные трудности. Израиль всегда надеялся, что рано или поздно он сумеет изгнать большую часть палестинского населения.

Для ускорения этого предпринимаются различные шаги. Одной из причин создания Израилем образовательной структуры на Западном берегу была надежда на то, что образованным людям захочется уехать оттуда из-за отсутствия шансов на трудоустройство.

Это долго срабатывало, многих удалось побудить к отъезду, но население все равно растет, и это чревато новыми сложностями, так как Израиль намерен забрать воду и плодородные земли, а сделать это будет непросто.

Корр. :Как Израиль реагирует на двадцать с лишним резолюций Совета Безопасности ООН, осуждающих его политику?

В этом смысле он вне конкуренции.

Корр.: Никаких санкций, никакого принуждения?

Ничего похожего. Возьмем наугад одну резолюцию — номер 425 от 10 марта 1978 года. Она призывала Израиль к немедленному и безусловному выводу войск из Южного Ливана. Но Израиль и поныне там, хотя требование было повторено правительством самого Ливана в феврале 1991 года, когда на первый план вышел Ирак.

США заблокируют любую попытку что-то изменить. На большинство многочисленных резолюций Совета Безопасности (СБ), осуждающих израильскую агрессию и беззаконие, США наложили вето.

Вспомним вторжение в Ливан в 1982 году. Сначала США вместе с СБ ООН осуждали Израиль. Но уже через несколько дней США наложили вето на важную резолюцию СБ, призывавшую все стороны отвести войска и прекратить бои. Позже вето было наложено на другую подобную резолюцию.

Корр.: Но США присоединились к нескольким последним резолюциям ООН.

Присоединиться присоединились, но полностью их выхолостили. Ключевой вопрос в следующем: предпринимают ли США хотя бы что-нибудь? Например, США поддержали резолюцию СБ ООН, осуждающую аннексию Голанских высот. Но когда пришло время что-то предпринять, они пальцем не пошевелили.

Корр.: Международное право имеет приоритет над национальным, но Израиль говорит, что эти резолюции неприменимы. Как это понять?

Международное право точно так же неприменимо к Соединенным Штатам, осужденным Международным судом. Государства поступают по своему усмотрению — хотя мелким государствам приходится, конечно, проявлять покладистость.

Израиль — не мелкое государство, а придаток мировой сверхдержавы, поэтому он делает то, что ему позволяют делать США. США говорят: можете не выполнять эти резолюции, поэтому они остаются пустым звуком, точно так же как и те, в которых осуждаются сами США.

Осудить США Совету Безопасности никогда не удастся — они наложат на такую резолюцию свое вето. Возьмем вторжение в Панаму. США наложили вето на обе резолюции Совбеза ООН, осуждавшие их за это вторжение.

Совет Безопасности ООН неоднократно пытался принимать резолюции, осуждавшие США. Они непременно прошли бы, если бы относились к беззащитным странам. Генеральная Ассамблея принимает антиамериканские резолюции одну за другой, но что толку, это же просто рекомендации.

Корр. :Вспоминается разговор с Моной Ришмави, адвокатом организации защиты гражданских прав «Аль-Хак» в Рамалле, на Западном берегу. Она говорит, что никогда не знает, каким законом воспользуется в суде израильский обвинитель: чрезвычайным законодательством Британского мандата, иорданским, израильским, османским…

Или взглянем на их собственные законы. Там существуют административные правила, которые никогда не публиковались. Любой палестинский юрист скажет вам, что законность на оккупированных территориях — дурная шутка. Закона там нет — одна грубая власть.

Большинство обвинительных приговоров выносится на основании признаний подсудимых, хотя всем известно, как достигается признание. Через шестнадцать лет после приговора одного друза, ветерана израильской армии, признали невиновным. Разразился скандал.

После расследования Верховный суд постановил, что на протяжении шестнадцати лет секретные службы занимались обманом. Секретные службы прибегают к пыткам — это общеизвестно, но на суде говорят, что такого не бывает.

Тот факт, что они лгали Верховному суду, наделал шуму. Что это за демократия, если ложь звучит даже в Верховном суде? Сами факты пыток большого волнения не вызвали — про них и так все всегда знали.

«Эмнести интернэшнл» в 1977 году интервьюировала в Лондоне судью Верховного суда Моше Эциони. Его попросили объяснить, откуда берется такой большой процент признаний арабов. «Такова их натура», — последовал ответ.

Такова и израильская законность на оккупированных территориях.

Корр.: Что за оруэлловские термины: «зона безопасности», «буферная зона»?

В Южном Ливане? Это израильская терминология, так он называет это в прессе.

Израиль вторгся в Южный Ливан в 1978 году в рамках осуществления кемп-дэвидских соглашений. С самого начала было очевидно, к каким последствиям приведут эти соглашения, а именно к развязыванию Израилю рук для нападения на Ливан и для аннексии оккупированных территорий из-за того, что Египет перестал служить сдерживающей силой.

Оккупировать и удерживать Южный Ливан Израилю помогли его приспешники. В то время эту роль исполняла милиция майора Саада Хаддада, по сути, израильские наемники. Тогда была принята резолюция Совета Безопасности № 425.

К вторжению Израиля в Ливан в 1982 году привела серия приграничных столкновений, спровоцированных самим Израилем. Организация освобождения Палестины тщательно соблюдала соглашение о прекращении огня, достигнутое при участии США, и не нарушала границу. Зато Израиль совершал тысячи провокаций, включая обстрелы гражданских позиций, пытаясь спровоцировать ООП на ответные действия и тем самым обеспечить Израилю повод для вторжения.

Любопытно, как этот период реконструировала американская журналистика. Остались одни россказни об обстрелах израильских поселений, плохо отражавшие реальность. О том годе, который предшествовал вторжению 1982 года, правды не говорилось вовсе.

А правда состояла в том, что Израиль прибегал к обстрелам и к нарушениям границы, а ООП не отвечала на провокации. Фактически ООП пыталась вести дело к договорному урегулированию. Правда о предыдущих годах тоже имела совсем небольшое сходство со стандартной картиной, что я неоднократно доказывал документами, но, конечно, без всякой пользы.

О том, что происходило после вторжения Израиля в Ливан, известно. Оккупантов выдавили те, кого они называют «террористами», — люди, отказывающиеся от покорности и берущиеся за оружие. Израиль умудрился разбудить фундаменталистское сопротивление и не сумел его обуздать. Поэтому ему пришлось уйти.

Но израильтяне оставили за собой южный сектор, названный ими «зоной безопасности», хотя нет никаких оснований считать, что это имеет к безопасности какое-то отношение. Это просто израильский плацдарм в Ливане. Теперь там хозяйничает наемническая «армия Южного Ливана», опирающаяся на израильские войска. Она ведет себя очень жестоко, истязая своих противников в страшных пыточных камерах.

Всех подробностей мы не знаем, потому что ни Красный Крест, ни кто-либо еще не могут проводить там инспекций. Однако правозащитные группы, журналисты, другие люди проводили расследования. Независимые источники — выбравшиеся оттуда люди, израильтяне — дружно свидетельствуют о творимых жестокостях. Один израильский солдат даже покончил с собой, не вынеся происходящего. Другие военнослужащие описывали это в ивритоязычной прессе.

Главный лагерь называется Ансар. Он расположен в городке Хиам. В 1978 году милиция Хаддама устроила там бойню на глазах у израильтян. Перед этим те годами бомбили эти места, изгнав большую часть населения. Лагерь предназначен главным образом для ливанцев, отказывающихся сотрудничать с «армией Южного Ливана».

Такова «зона безопасности».

Корр.: Израиль отправлял депортированных людей в Ливан в 1970-х и в 1980-х годах. Что изменилось? Почему теперь Ливан отказывается принять депортированных?

Дело не в его отказе. Если бы Израиль переправил депортируемых на вертолете в окрестности Сидона, то Ливан не смог бы отказаться. Но в этот раз Израиль, по-моему, допустил тактическую ошибку. Депортация 415 палестинцев в декабре 1992 года создает для него крупные проблемы.

Согласно израильской прессе, массовые депортации проводились наобум, будучи грубой формой коллективного наказания. Я читал в «Гаарец» (ведущая левая израильская газета), что Шабак (тайная полиция) допустил утечку всего о шести людях, представлявших угрозу безопасности, и добавил седьмое имя, когда лейбористское правительство Рабина потребовало большей цифры. Остальных четыреста с лишним приписало само правительство Рабина без всяких разведывательных данных.

Таким образом, нет оснований причислять депортированных к активистам «Хамас» (движение исламских фундаменталистов). Например, был целиком депортирован целый факультет одного исламского университета. Стараются депортировать в основном интеллигенцию, активистов программ социальной помощи и др.

Но переселить большую группу людей в горы Южного Ливана, где зимой холодно, а летом удушливая жара, — акция, которая будет неважно выглядеть на телеэкранах. А значение имеет только это. Значит, Израилю не избежать проблем, ведь он не пустит этих людей обратно, если на него не надавить.

Корр.: Стивен Соларц (бывший конгрессмен-демократ от Бруклина) говорил по Би-би-си о двойных стандартах: из Саудовской Аравии высылают 700 тысяч йеменцев, и все молчат (это правда). Из сектора Газа и с Западного берега высылают 415 палестинцев — и поднимается крик.

Сталинисты говорили то же самое: «Мы сослали Сахарова — и поднялся крик. А как насчет чужих злодейств? Что хуже?» Всегда можно найти еще более отъявленного злодея, чем ты сам. Почему бы этими поисками не заняться самому клоуну-сталинисту Соларцу?

И разница, кстати, имеется: йеменцев высылали В ИХ страну, а палестинцев — ИЗ ИХ страны! Как заговорил бы Соларц, если бы все молчали, когда его со всей семьей отправляли бы на жительство в мексиканскую пустыню?

Корр.: Отношение Израиля к «Хамас» с годами меняется. Разве он его в свое время не поддерживал?

Не только поддерживал, но и старался его организовать и стимулировать. Израиль финансировал исламских фундаменталистов в ранние годы Первой интифады (восстание израильских палестинцев против израильского правительства). Когда в каком-нибудь университете на Западном берегу вспыхивала стачка, израильская армия прибегала для ее подавления к услугам исламских фундаменталистов.

Шейха Ясина, безумного антисемита из сектора Газа и лидера исламских фундаменталистов, долго охраняли. Он им нравился. Он говорил: «Перебьем всех евреев!» Это стандартное отношение, коренящееся в истории. Семьдесят лет назад Хаим Вейцман говорил: «Для нас опасны умеренные арабы, а не арабские экстремисты».

То же самое с вторжением в Ливан. Израиль хотел разгромить ООП, потому что она, светская и националистическая, призывала к переговорам и к дипломатическому решению. Это, а не террористы воспринималось как угроза. Израильские комментаторы с самого начала были на этот счет откровенны.

Израиль упорно совершает одну и ту же ошибку с одними и теми же предсказуемыми результатами. Они вошли в Ливан, чтобы покончить с угрозой умеренности, а получили «Хезболлу» (фундаменталисты, поддерживаемые Ираном). На Западном берегу они тоже собирались покончить с умеренной угрозой — с людьми, стремившимися к политическому урегулированию.

И получили «Хамас», устраивающий партизанские нападения на силы безопасности Израиля.

Важно признать, что секретные службы оказываются совершенно некомпетентными, когда занимаются людьми и политикой. Разведывательные структуры совершают поразительнейшие ошибки — совсем как академическая наука.

В ситуации оккупации или господства оккупант, господствующая сила, должен иметь оправдание своих действий. Для этого существует единственный способ — стать расистом. Жертву необходимо сделать виноватой. Но, превращаясь в обороняющегося неистового расиста, вы утрачиваете способность понимать происходящее.

То же самое было с США в Индокитае. Полное непонимание — существуют документы с поразительными примерами этого. В эту же самую ловушку попадает ФБР: оно совершает невероятные ошибки по тем же самым причинам.

Корр.: В письме в «Нью-Йорк таймс» директор Антидиффамационной лиги, основанной в 1913 году еврейской организацией «Бней-Брита» для борьбы с антисемитизмом, Абрахам Фоксман пишет, что правительство Рабина с момента прихода к власти «открыто демонстрирует свою приверженность мирному процессу». «Израилю меньше всех нужно доказывать свое желание жить в мире». Чего добилось лейбористское правительство Рабина?

Совершенно верно, Израиль жаждет мира. Гитлер тоже хотел мира. Мира хотят все. Вопрос только в том, на каких условиях.

Правительство Рабина, как и предсказывали, усилило репрессии на оккупированных территориях. Совсем недавно я беседовал с женщиной, уже два года занимающейся правозащитной деятельностью в секторе Газа. Она повторяет то же самое, что можно услышать от любого, у кого есть мозги: с приходом Рабина стало труднее. У него железная рука.

«Ликуд» (главная правая партия Израиля) действует на территориях не так жестко, как «Партия труда». При Бегине пытки и коллективные наказания прекратились. При Шароне стало хуже, при Бегине — лучше. Когда «Партия труда» вернулась к власти в 1984 году, пытки и коллективные наказания возобновились, а потом вспыхнула интифада.

В феврале 1989 года Рабин заявил группе лидеров организации «Мир сейчас», что переговоры с ООП не имеют смысла и что он собирается раздавить палестинцев силой. Они будут сломлены и раздавлены, заверил он.

Корр.: Этого не произошло.

Произошло. Интифада стихла, но Рабин своим насилием снова ее раздул. Он продолжает политику создания поселений на оккупированных территориях, что предсказывали все самостоятельные и проницательные люди. Несмотря на широкую рекламу приостановки поселенческой деятельности, с самого начала было ясно, что это только видимость. Фоксману это известно. Уверен, он читает израильскую прессу.

Рабин остановил самые экстремальные, безумные планы Шарона. Шарон строил дома повсюду, даже там, куда никто не собирался ехать, и страна не могла этого финансировать. Поэтому Рабин вернулся к более рациональной программе создания поселений. Думаю, сейчас строится 11 тысяч новых квартир.

У лейбористов политика всегда рациональнее, чем у «Ликуда», и это одна из причин, почему США всегда предпочитали их. Они делают примерно то же самое, что «Ликуд», только тише, без фанфар. Они умереннее, лучше соответствуют нормам западного лицемерия. К тому же они реалистичнее. Вместо семи больших поселенческих зон они довольствуются четырьмя.

Но цель остается той же самой: разместить поселения так, чтобы раздробить область проживания палестинцев. Еврейские поселения будут связаны сетью шоссейных дорог, которые окружат арабские деревушки в горах. Это делается для того, чтобы никакая местная автономия не смогла перерасти в нормальное самоуправление. Все это продолжается, и финансируют все, конечно, США.

Корр.: Критики палестинского движения указывают на так называемую интифаду — междоусобицу палестинцев — как на фактор, оправдывающий власть Израиля и делегитимизирующий палестинские чаяния.

Давайте вспомним сионистское движение: евреи тоже убивали друг друга. Гибли коллаборационисты, предатели и принятые за таковых. Причем происходило это не в жестких условиях оккупации, в которых находится Палестина. Многие израильтяне подчеркивают, что британцы не были ангелами, но по сравнению с самими израильтянами они были джентльменами.

Армия обороны на основе «Партии труда», «Хагана», имела свои пыточные застенки и своих палачей. Я изучал официальную историю «Хаганы», там черным по белому написано о первом совершенном ими убийстве.

Дело было в 1921 году. Голландского еврея Якоба Де Хаана приговорили к смерти за попытки контактов с местными палестинцами в целях изучения возможности примирения между ними и новыми еврейскими поселенцами. Считается, что убила его женщина, будущая жена первого президента Израиля. Еще говорят, что причиной убийства стал гомосексуализм Хаана.

Ицхак Шамир стал главарем банды «Штерн», убив другого претендента на главенство в ней. Почему-то он его невзлюбил. Они с Шамиром отправились на прогулку по пляжу, с которой Шамир вернулся один. Все знали, что Шамир убил своего соперника.

Саморазрушение интифады началось под колоссальным давлением, пошли неконтролируемые убийства, сведение старых счетов, бандиты убивали любого, кто попадался им на глаза. Сначала интифада отличалась дисциплинированностью, но все кончилось вакханалией смертей, а это Израиль любит. Смотрите, что такое арабы!

Корр.: Опасное соседство.

Действительно. А они делают его еще опаснее.

Ганди, ненасилие и Индия

Корр.: Никогда не слышал, чтобы вы говорили о Ганди. Оруэлл писал о нем, что «по сравнению с другими ведущими политическими фигурами нашего времени он сумел оставить после себя запах чистоты». Как вы относитесь к Махатме?

Чтобы сказать, что он сделал и чего достиг, надо проделать надлежащий анализ. Было много положительного — например его внимание к развитию деревень, взаимопомощи, коммунальным проектам. Для Индии это было бы очень здоровым развитием. Подразумевавшаяся им модель развития была бы успешнее и человечнее, чем принятая сталинистская (с упором на развитие тяжелой промышленности и т. д.).

Но есть еще его проповедь ненасилия. Разумеется, все за ненасилие, а не за насилие, но при каких условиях и когда? Это что, абсолютный принцип?

Корр.: Знаете, что он сказал в 1938 году Льюису Фишеру о немецких евреях? Что им следовало бы совершить коллективное самоубийство, потому что это «подняло бы мир и народ Германии против гитлеровского насилия».

Это было тактическое, а не принципиальное предложение. Он же не говорил о радостном марше в газовые камеры, потому что этого требует доктрина ненасилия. Он говорит: «Если вы так поступите, вам же будет лучше».

Если видеть разницу между его предложением и темой количества спасенных, то можно предположить, что это всколыхнуло бы мир сильнее, чем учиненная нацистами бойня. Лично я в это не верю, но это не исключено. С другой стороны, при тех плачевных и позорных обстоятельствах у европейских евреев все равно не было других возможностей.

Корр.: Оруэлл писал также, что после войны Ганди оправдывал свою позицию, говоря: «Евреев все равно перебили бы, а так их гибель была бы по крайней мере не напрасной».

И это тактика, а не принцип. Можно задаться вопросом, какими оказались бы последствия осуществления его предложения. Это все гадание на кофейной гуще. Но тогда, конечно, такие рекомендации выглядели абсурдно.

Ему следовало бы подчеркнуть другое: «Смотрите, беспомощных людей гонят на убой, и они бессильны что-либо сделать. Другие должны не дать разразиться бойне». А совет, каким образом им принять смерть, не слишком вдохновлял — это если выразиться совсем мягко.

То же самое можно сказать по массе других поводов. Например, пытки и убийства на Гаити. Почему бы не сказать гаитянцам: «Вам надо поступать так: самим идти навстречу убийцам и класть головы под их топоры — тогда, быть может, это кто-то заметит…» Предположим.

Но куда полезнее сказать людям, снабжающим убийц топорами, что им надо перестать делать это.

Проповедовать ненасилие легко. Серьезно относиться к этому может разве что кто-нибудь вроде Дейва Деллинджера (заслуженный активист движения пацифистов), не отделяющего свою судьбу от судьбы жертв.

Корр.: Сегодняшнюю Индию раздирают сепаратистские движения. Кашмир (северная провинция, яблоко раздора между Индией и Пакистаном) представляет собой невероятную мешанину. Его занимает индийская армия. Пенджаб (принадлежит и Индии, и Пакистану) — арена убийств, арестов, массового нарушения гражданских прав. Хотелось бы услышать ваш комментарий о склонности третьего мира обвинять бывших колонизаторов в нынешних проблемах своих стран. Они как бы говорят: «Да, у Индии проблемы, но это британцы виноваты, уж больно хорошо им было в Индии!»

Найти виноватых в исторических катастрофах нелегко. Это все равно что ткнуть пальцем в виновника болезней конкретного страдальца. Существует множество всевозможных факторов. Предположим, человека пытали — это не могло не сказаться на его здоровье. Но уже после пыток он мог неправильно питаться, вести разгульную жизнь и умереть от сочетания причин. Мы говорим примерно об этом.

В том, что колониальное правление было бедой, не приходится сомневаться. Возьмем ту же Индию. Перед приходом британцев в Бенгалию это было одно из богатейших мест на земле. Первые британцы, вооруженные торговцы, описывали ее как земной рай. Теперь это Бангладеш и Калькутта — символы отчаяния и безнадежности.

В богатых сельскохозяйственных районах выращивали необыкновенный тонковолокнистый хлопок. По тогдашним стандартам у них было передовое производство. Например, в Наполеоновские войны одно из флагманских судов английского флота сошло со стапелей индийской верфи. Причем построили его не британцы — это было собственно индийское изделие.

О том, что там случилось, можно прочесть у Адама Смита, писавшего больше двухсот лет назад. Он клеймил лишения, которые несли в Бенгалию британцы. По его словам, первым делом они уничтожили сельскохозяйственную экономику, потом превратили «нехватку еды в голод». Это произошло, в частности, вследствие превращения пашен в опиумные плантации (потому что Британия могла продавать Китаю только опиум). Это вызвало в Бенгалии массовый голод.

Кроме того, британцы пытались уничтожить на контролируемых ими индийских территориях существовавшую там систему фабричного производства. Примерно с 1700 года они ввели высокие тарифы, не дававшие индийским фабрикантам конкурировать с британским текстилем. Индия имела относительное преимущество, поэтому там приходилось уничтожать уже произведенное. Там использовался хлопок более высокого качества, система производства была во многом сопоставима с британской, если не лучше.

Британцы добились успеха. В Индии произошла деиндустриализация, она стала сплошной деревней. В Англии побеждала промышленная революция, а Индия превращалась в нищую аграрную страну.

Только в 1846 году, когда конкуренты были разгромлены, когда Британия ушла далеко вперед, она вдруг открыла достоинства свободной торговли. Почитайте британских либеральных историков, крупных сторонников свободной торговли — они все это хорошо сознавали. Все это время они твердили: «Конечно, то, что мы творим в Индии, нехорошо, но иначе погибнут мануфактуры Манчестера. Необходимо подавлять конкурентов».

Так продолжается и по сию пору. Конкретные примеры в изобилии предоставляет та же самая Индия. В 1944 году Дж. Неру, сидя в британской тюрьме, написал интересную книгу «Открытие Индии». В ней он указывал на корреляцию между британским влиянием и контролем в том или ином районе Индии и уровнем бедности. Чем больше британцы пробыли в том или ином месте, тем это место беднее. Хуже всего пришлось, конечно, Бенгалии, нынешней Бангладеш. Колонизация Индии начиналась оттуда.

В Канаде и вообще в Северной Америке эта закономерность не прослеживается, потому что здесь местное население истреблялось. Это описывают не только нынешние «политкорректные» авторы. Откровенны были даже сами отцы-основатели.

Первый министр обороны генерал Генри Нокс говорил, что мы поступаем с туземцами хуже, чем конкистадоры с жителями Перу и Мексики. По его словам, будущие историки ужаснутся «истреблению» этих людей — ныне это назвали бы геноцидом — и изобразят его в самых черных красках.

Это никогда не составляло загадки. Задолго до ухода от власти Джон Куинси Адамс, интеллектуальный вдохновитель «Предназначения судьбы», стал противником рабства и политики в отношении индейцев. Он говорил, что его втянули — вместе со всеми остальными — в преступление «истребления» такой чудовищности, что Бог непременно покарает их всех за эти «гнусные прегрешения».

В Латинской Америке все развивалось сложнее, но и там туземное население было практически истреблено за сто пятьдесят лет. Его заменяли доставлявшимися из Африки рабами. Так Африка опустошалась еще до ее колонизации, а потом завоевание отбросило Африку еще дальше назад.

Ограбив колонии — а то, что это было именно ограблением, не вызывает сомнения, как и то, что это поспособствовало развитию самого Запада, — Запад перешел к так называемым «неоколониалистическим» отношениям, то есть к владычеству без прямого управления. Катастрофа продолжилась.

Разделяй и властвуй

Корр.: Продолжим об Индии. Поговорим о политике «разделяй и властвуй» при британском владычестве, о натравливании индуистов на мусульман. Результаты этого видны сегодня.

Естественно, любой завоеватель сталкивает лбами разные группы. Думаю, процентов на девяносто силы, которые британцы использовали для контроля над Индией, состояли из самих индийцев.

Корр.: Поразительная статистика: в зените господства британцев в Индии их там было не больше 150 тысяч.

И так всюду. Скажем, когда американские войска захватили Филиппины и убили там пару сотен тысяч человек. Им помогали филиппинские племена, им на руку были конфликты местных группировок. Много кому было выгодно встать на сторону завоевателей.

Но забудем про третий мир и вспомним об оккупации нацистами милой, цивилизованной Западной Европы, таких стран, как Бельгия, Голландия, Франция. Кто там хватал евреев? Часто сами местные жители. Во Франции это получалось у них так бойко, что нацисты едва успевали «обрабатывать» контингент. Сами нацисты использовали евреев для уничтожения евреев.

Если бы русские захватили Соединенные Штаты, то Рональд Рейган, Джордж Буш, Элиот Абрамс и все остальные стали бы, наверное, работать на захватчиков и отправлять людей в концентрационные лагеря. Это именно такие типы.

Такова традиционная схема. Захватчики сплошь и рядом используют коллаборационистов, которые таскают для них каштаны из огня. Они естественным образом играют на существующем соперничестве и на вражде, натравливают одних на других.

Именно это происходит сейчас с курдами. Запад пытается мобилизовать иракских курдов против турецких курдов, самых многочисленных и угнетенных. Как бы мы ни относились к этим партизанам, они, без сомнения, пользуются на юго-востоке Турции значительной поддержкой населения.

Турецкие зверства против курдов обычно замалчиваются на Западе, так как Турция — наша союзница. Но во время войны в Персидском заливе турки бомбили курдские районы, десятки тысяч людей бежали из своих домов.

Теперь цель Запада — использовать иракских курдов как орудие восстановления так называемой «стабильности» — то есть своей системы власти — в Ираке. Запад руками иракских курдов уничтожает турецких курдов, чтобы усилить Турцию в этом регионе, и иракские курды выполняют возложенную на них задачу.

В октябре 1992 года имел место безобразный инцидент: турецкая армия и иракские курды взяли турецких курдов в клещи, чтобы изгнать их из Турции и разгромить.

Лидеры иракских курдов и некоторые слои населения приняли в этом участие, надеясь на выгоду Их позицию можно понять — одобрять не обязательно. Но не об этом речь.

Некоторых подавляют и уничтожают со всех сторон. Неудивительно, если они хватаются за соломинку, чтобы выжить, даже если при этом гибнут их братья по ту сторону границы.

Это прием завоевателей. Они действовали так всегда, и в Индии тоже.

Не то чтобы Индия раньше была мирным местом — нет, не была. Как не было утопией пацифистов Западное полушарие до появления там европейцев. Но, без всякого сомнения, повсюду, где появлялись европейцы, происходил всплеск насилия. Серьезные военные историки в этом совершенно уверены, это было очевидно уже в XVIII веке. И об этом можно прочесть у Адама Смита.

Объясняется это, в частности, непрерывными кровопролитными войнами внутри самой Европы. Поэтому там развилась непревзойденная культура насилия. Эта культура превзошла масштабами даже технологию Европы, не так уж обгонявшую технологии других цивилизаций.

Читая о том, что проделывали европейцы, нельзя не ужасаться. Британские и голландские купцы — на самом деле это были торговцы-воины — хлынули в Азию и вторглись в зоны торговли, издавна функционировавшие по четким правилам. Зоны эти были более-менее свободными и мирными, прообраз зон свободной торговли.

Европейцы уничтожали все на своем пути. Так происходило, за редчайшими исключениями, почти по всему миру. Войны европейцев с туземцами были войнами на уничтожение. Если не закрывать глаза на историческую правду, то приходится называть это попросту варварским вторжением.

Туземцы никогда ничего похожего не видывали. Единственными, кому удавалось какое-то время этому не поддаваться, были японцы и китайцы. На стороне Китая были законченные правила жизни, у него были технология и мощь, поэтому китайцы долго сопротивлялись западному вторжению. Но в XIX веке, когда их линии обороны наконец рухнули, Китай пал.

Япония почти отстояла себя и потому оказалась единственным развитым уголком третьего мира. Это поразительно! Единственное место третьего мира, избежавшее колонизации, — и единственная страна, ставшая частью индустриального мира. Это не случайность.

Полезно взглянуть на области самой Европы, тоже подвергшиеся колонизации. Они — например Ирландия — смахивают на третий мир. Закономерности бросаются в глаза. Поэтому, когда народы третьего мира обвиняют в своих невзгодах историю империализма, их правоту нельзя не признать.

Любопытно поинтересоваться, как к этому относятся в наши дни на Западе. 7 января 1993 года в «Уоллстрит джорнал» появилась поразительная статья с критикой интервенции в Сомали. Ее автор, так называемый исследователь из Гуверовского института в Стэнфорде Анджело Кодевилья, пишет: глядите, проблема мира состоит в том, что западные интеллектуалы ненавидят свою культуру и поэтому прикончили колониализм. Только цивилизации огромного великодушия способны на такие благородные свершения, как колонизация, ведь это попытка спасти варваров всего мира от их жалкой судьбы. Европейцы сделали это, и преимущества их благодеяния неисчислимы. А потом западные интеллектуалы, ненавистники собственной культуры, заставили колонизаторов уйти. Результат налицо.

Нечто сравнимое с этими заклинаниями можно найти разве что в нацистских архивах. Помимо поразительного невежества — оно настолько вопиюще, что сразу опознается уважаемый интеллектуал, — нравственный уровень заклинателя так низок, что аналоги ему опять-таки пришлось бы искать в нацистских архивах. А ведь это «Уолл-стрит джорнал»! Обвала критики можно не ждать.

Интересно было листать правые газеты Англии — «Санди телеграф», «Дейли телеграф» — после того, как Ригоберта Менчу, гватемальская общественная деятельница, была удостоена Нобелевской премии. Корреспонденты этих газет в Центральной Америке были в ярости. Да, в Гватемале совершались зверства, признавали они. Но либо их творили левые партизаны, либо это была понятная реакция респектабельных слоев общества на насилие и зверства этих проповедников марксизма. Как же можно было наградить Нобелевской премией ту, кто столько лет издевался над индейцами, — Ригоберту Менчу?..

Мне противно все это повторять. Лучше ознакомьтесь с оригиналом. Это пахнет худшими сталинскими и нацистскими архивами. Зато это очень типично для британской и американской культуры.

Корни расизма

Корр.: По всему миру — от Лос-Анджелеса до Балкан, от Кавказа до Индии — катится волна трайбализма, национализма, религиозного фанатизма, расизма. Почему это происходит сейчас?

Прежде всего не будем забывать, что так происходило всегда…

Корр.: Уверяю вас, сейчас это выражено особенно сильно.

Кое-где — да, выражено сильно. Возьмите Восточную Европу. Европа вообще склонна к расизму гораздо больше, чем США, в особенности Восточная Европа. В тамошнем обществе традиционно укоренена острая этническая ненависть. Одна из причин того, что многие из нас оказались здесь, состоит в том, что от всего этого бежали наши деды.

Еще три года назад Восточная Европа находилась под контролем очень жесткой тирании — советской. Она обездвиживала гражданское общество, то есть уничтожала все хорошее, но и подавляла плохое. Теперь, когда с тиранией покончено, гражданское общество возрождается вместе со всеми своими многочисленными уродствами.

По всему миру, например в Африке, совершаются мыслимые и немыслимые злодейства. Так было всегда. Пример чудовищных злодейств был дан в 1980-х годах. С 1980 по 1988 год ЮАР при поддержке США убила примерно полтора миллиона человек и причинила ущерб примерно на 60 миллиардов долларов — и это только в регионе вокруг самой ЮАР.

Здесь никому не было до этого дела, ведь за этим стояли США. В 1970-х годах волна убийств прокатилась по Бурунди, где погибли десятки тысяч людей, и никто глазом не моргнул.

В Западной Европе нарастает регионализм. Частично это отражает упадок тамошних демократических институтов. В Европейском сообществе медленно растет крен в сторону исполнительной власти как производное концентрации экономики, и люди пытаются отыскать иные способы сохранения своей идентичности. Отсюда регионализм, имеющий как положительные, так и отрицательные стороны. Это еще не все, но уже много.

Корр.: В Германии была либеральнейшая в мире политика предоставления убежища, но теперь они намерены ограничить гражданские свободы и запретить политические партии.

О немецком расизме много говорят, он достаточно силен. Например, высылка цыган в Румынию — это неописуемый скандал. В холокост с цыганами поступали так же, как с евреями, но теперь цыгане ни у кого не вызывают сочувствия.

Но надо помнить, что происходит еще много всякого, что не получает такой огласки. Взять Испанию. Ее приняли в Европейское сообщество с рядом условий. Одно из них заключалось в том, что ей надлежало стать заслоном на пути несчетных североафриканцев, наплыва которых опасаются в Европе.

Масса людей пытается преодолеть на всевозможных плавсредствах небольшое расстояние между Северной Африкой и Испанией — это похоже на Гаити и Доминиканскую Республику. Но если это им удается, то испанская полиция и военный флот тут же их изгоняют. Это безобразие.

Существуют, конечно, объективные причины для того, чтобы люди бежали из Африки в Европу, а не наоборот. Причин набирается на пятьсот лет. Но это происходит, и Европа этого не желает. Она хочет сохранить свое благосостояние, не делясь им с беднотой.

Та же проблема в Италии. Ломбардская лига, в которой немало неонацистов, недавно победила на выборах. Она отражает интересы Северной Италии. Там не хотят сажать себе на шею бедняков с юга страны. Беспокоит их и приток североафриканцев с юга, через Сицилию. Жителей севера Италии это не устраивает, им подавай богатых белых.

Корр.: Это связано со всей проблематикой расы и расизма, ее влияния на отношения Севера и Юга.

Расизм существовал всегда. Но он превратился в лидирующую тенденцию мысли в контексте колониализма. Это понятно. Когда ставишь ногу кому-то на горло, это надо как-то обосновать. И обосновывают — безнравственностью угнетаемых.

Поразительно наблюдать это тогда, когда люди отличаются друг от друга совсем немного. Посмотрите на британское завоевание Ирландии — самый ранний из колониальных захватов Запада. Он описывался так же, как потом захваты в Африке. Ирландцев изображали людьми другой расы, а то и вовсе не считали их за людей. Они не такие, как мы! Значит, их надо раздавить, уничтожить.

Корр.: Некоторые марксисты называют расизм продуктом экономической системы. Вы согласны?

Нет. Тут дело в завоевании, в угнетении. Когда вы кого-то грабите, угнетаете, диктуете, как ему жить, то редкий человек способен сказать: «Я — чудовище. Я делаю это ради моего собственного блага». Гиммлер и тот этого не говорил.

Стандартный способ формирования взглядов связан с угнетением, не важно, швыряете вы жертв в газовые камеры, обдираете в ближайшей лавке или делаете что-то среднее. Ваша стандартная реакция такова: «Все дело в их безнравственности. Поэтому я так поступаю. Возможно, для их же блага».

Но если дело в безнравственности этих людей, то в них обязательно должно присутствовать нечто отличающее их от меня. Я свободен в выборе этого различия.

Корр.: Вот и все оправдание.

А потом это перерастает в расизм. Всегда можно что-то найти — хотя бы другой цвет волос или глаз, ожирение, не говоря о нетрадиционной сексуальной ориентации. Главное — найти явное отличие. Можно и наврать, это упрощает дело.

Вот сербы и хорваты. Их невозможно различить. Пользуются разным алфавитом, но говорят на одном языке. Принадлежат к разным ветвям христианской церкви. Вот, собственно, и все. Но многие из них готовы убивать друг друга, считая это высочайшей жизненной миссией.

Непроизносимое слово из пяти букв

Корр.: Идеологию и пропаганду называют явлениями из других культур. В США их якобы не существует. К той же категории относится «класс». Вы назвали его «непроизносимым словом из пяти букв».

Любопытно, как это работает. Статистика качества жизни, детской смертности, продолжительности жизни и т. д. обычно дается по расам. И всегда оказывается, что у черных по сравнению с белыми ужасные статистические показатели.

Но профессор из университета Джона Хопкинса Висенте Наварро провел интересное исследование. Он изучает здравоохранение и решил повторно проанализировать статистику, разделив факторы расы и класса. Он сравнивал, например, белых и черных рабочих с белыми и черными управленцами. Оказалось, что разница между черными и белыми во многом является классовой разницей. Если посмотреть на бедных белых рабочих и на белых управленцев, то мы увидим, что разрыв между ними колоссальный.

Поскольку исследование имело очевидное отношение к эпидемиологии и здравоохранению, автор предложил его результаты главным медицинским журналам

Америки. Но все они его отвергли. Тогда он отправил его в Великобританию, в ведущий медицинский журнал мира «Лэнсет», который тут же ответил согласием.

Причина совершенно ясна. В США нельзя говорить о классовых различиях. Фактически классовым самосознанием позволено обладать только двум группам. Одна из них — бизнес-сообщество, имеющее буйное классовое самосознание. Его литература полна страха перед массами и их растущей силой, утверждений о необходимости нанести им поражение. Это подобие вульгарного, опрокинутого вверх ногами марксизма.

Вторая такая группа — высокие планирующие сектора правительства. Они толкуют о том же: как тревожны растущие притязания простого человека и обедневших масс, которые своей тягой к улучшению стандартов жизни вредят деловому климату.

Классовое самосознание этих двух групп понятно: такова их работа. Но других, все остальное население, чрезвычайно важно заставить считать, что никаких классов нет. Все мы равны, все мы американцы, живем в гармонии, вместе трудимся, все прекрасно!

Займемся для примера книгой «Мандат на перемены», выпущенной Институтом прогрессивной политики, мозговым центром Клинтона. Эту книгу можно было приобрести на книжных стендах в аэропортах, она принадлежала к пропагандистской литературе, описывавшей программу клинтоновской администрации. В ней есть раздел «предпринимательская экономика» — это про экономику, которая избегнет ловушек правизны и левизны.

В ней ставится крест на старомодных либеральных идеях Просвещения и на матерях, имеющих право кормить своих детей на средства социальных программ. Все это устарело, ничего этого у нас больше не будет. Теперь у нас «предпринимательская экономика», рост капиталовложений и производства. Единственные, кому мы хотим помогать, — работники и фирмы, где они трудятся.

В этой картине мира мы все — работники, трудимся в фирмах. Нам хочется совершенствовать фирмы, в которых мы трудимся, как хотелось бы улучшить наши кухни, обзавестись новыми холодильниками.

В этой истории есть провал: где тут менеджеры, боссы, инвесторы? Их не существует. Есть только работники и фирмы, в которых они заняты. Интерес администрации в том, чтобы мы там и оставались.

Слово «предприниматели» произносится, кажется, всего один раз: так названы люди, помогающие работникам и фирмам, где они трудятся. Слово «прибыли» тоже употреблено, как я помню, один-единственный раз. Даже не знаю, как оно туда попало, ведь это такое же бранное слово, как «класс».

Или «рабочие места». Теперь этим понятием заменяют понятие «прибыль». Когда Дж. Буш-старший отправился с Ли Якоккой и остальными шишками автопромышленности в Японию, лозунгом их поездки было: «Рабочие места, рабочие места!» Вот, значит, зачем они туда полетели…

То, как дороги Бушу рабочие места, отлично известно. Достаточно взглянуть, что произошло за годы его президентства: количество полностью и частично безработных официально достигло 17 миллионов, то есть выросло за четыре года его президентства на восемь миллионов.

Он старался создавать условия для экспорта рабочих мест за моря, упорно содействовал ослаблению профсоюзов и снижению зарплат. Что же он и его пресса имеют в виду, когда кричат про рабочие места? Очевидно, что это надо перевести как «прибыли, прибыли!». Они настойчиво ищут способы дальнейшего роста прибылей.

Замысел состоит в том, чтобы создать у населения ощущение одной большой счастливой семьи. Мы — Америка, у нас свой национальный интерес, мы трудимся сообща. Вот мы, такие чудесные работники, вот фирмы, в которых мы трудимся, а вот правительство, пекущееся о нас. Это мы их подбираем, они — наши слуги.

Вот, собственно, и весь мир — никаких других конфликтов, никаких других категорий людей, никаких других составных частей системы. И уж конечно никаких классов, разве что вам посчастливилось оказаться в правящем классе — в этом случае вы свое счастье и так отлично сознаете.

Корр.: Получается, что такая экзотика, как классовое угнетение и классовая война, существует только в каких-то малопонятных книгах и у Маркса?

А еще в деловой прессе, в деловой литературе — там постоянно об этом пишут. Там это вызывает беспокойство, отсюда и интерес.

Корр.: Вы пользуетесь словом «элита». Политэконом и историк экономики Самир Амин говорит, что эти люди недостойны такого громкого эпитета, и предпочитает «правящий класс», хотя и это слишком напыщенно.

Единственное, почему я не употребляю слово «класс», — девальвация терминологии в политическом дискурсе, усложняющая поиск верных слов. Это тоже часть их стратегии — сделать разговор невозможным. К тому же у «класса» немало ассоциаций. Стоит вам произнести слово «класс», как вокруг вас образуется мертвая зона. Люди думают: «Опять марксистские бредни!»

И еще: претендуете на серьезный классовый анализ — осторожно пользуйтесь словосочетанием «правящий класс». Принадлежат ли к нему гарвардские профессора? А редакторы «Нью-Йорк таймс»? Бюрократы из Госдепа? Люди разделены на множество категорий. Поэтому правильнее пользоваться такими туманными выражениями, как «истеблишмент», «элита», «люди в доминирующих секторах».

Но я согласен, что невозможно не видеть факта резких различий во власти, коренящихся в экономической системе. Если хотите, можно говорить о «хозяевах». Это слово из лексикона Адама Смита сейчас в моде. Элита и есть хозяева, следующие правилу, которое Смит назвал их «подлой максимой»: все для самих себя и ничего для всех остальных.

Корр.: Получается, что класс выходит за пределы расы.

Так и есть. Например, США могли бы стать обществом, не учитывающим цвета кожи. Это возможно. Не думаю, что это произойдет, но такая возможность существует, и вряд ли это изменило бы нашу политэкономию. Так же и женщины иногда пробивают «стеклянный потолок», что совершенно не меняет политэкономию.

Это одна из причин того, что бизнес не прочь поддержать усилия по преодолению расизма и сексизма. Это для них не так важно. Пускай белый мужчина утратит некоторую часть своих привилегий как управленец — это допустимо, пока остаются нетронутыми базовые институты власти и доминирования.

Корр.: А женщинам можно недоплачивать.

Или платить им столько же. Вот в Англии недавно завершились десять приятных лет во главе с «железной леди». Это было даже похуже рейганизма.

Корр.: В тени либеральных демократий — там, где есть эта пирамида контроля и доминирования, — обязательно присутствует классовое, расовое, гендерное угнетение, процветает принуждение, насилие.

Это следствие концентрации объективной власти. Она принимает разные формы: патриархата, расового превосходства. А главное, собственности.

Если задуматься, как вообще функционирует общество, то получается, что правы были отцы-основатели. Джон Джей говорил: «Страной должны править те, кто ей владеет». Владельцы склонны следовать подлой максиме Адама Смита. Это сердцевина всего. При всех переменах это останется неизменным.

С другой стороны, другие формы угнетения надо преодолевать. В человеческой жизни расизм и сексизм могут быть гораздо хуже классового угнетения. Когда на Юге линчевали людей, это было хуже, чем низкая оплата труда. Поэтому когда мы говорим о корнях угнетательской системы, термина «страдание» оказывается недостаточно. Страдание — независимое измерение, от которого мы стремимся уйти.

Человеческая природа и самооценка

Корр.: Расизм — благоприобретенный или врожденный порок?

По-моему, ни то, ни другое. Богатая, сложная человеческая натура — это данность. Мы не камни. Любой здравомыслящий человек знает, что очень многое в нас детерминировано генетически, в том числе многое в нашем поведении, во взглядах. Не самые здравомыслящие тоже в курсе дела.

Но если зайти дальше и спросить, что это за детерминизм, то мы оказываемся в зоне тотального неведения. Мы знаем, что в природе человека есть нечто, из-за чего у нас растут руки, а не крылья, половая зрелость у всех наступает примерно в одном возрасте. Теперь известно, что владение языком, развитие зрения и так далее — элементы человеческой природы в самом фундаментальном смысле.

Если перейти к культурным стереотипам, системам мировоззрения и пр., то любой человек на автобусной остановке скажет примерно то же, что самый распрекрасный ученый. Никто ничего не знает. Можно сколько угодно разглагольствовать, но знаний это не прибавляет.

В этой области наибольшее, что нам доступно, — это более-менее близкие к истине предположения. Думаю, моя догадка тоже имеет право на существование. Я не утверждаю, что расизм сидит у нас в генах; но в генах заложена потребность в защите своей самооценки. Вероятно, в нашей природе заложена тяга найти способ так переосмыслить все, что мы делаем, чтобы с этим можно было жить.

То же самое происходит в более широком социальном плане с функционированием институтов, систем подавления и доминирования. Те, кто стоит у руля и причиняет вред другим, нуждаются в самооправдании. Одни достигают его изощренно, другие бесхитростно, но это делают все. Этого требует человеческая натура. Одним из последствий этого становится, вероятно, расизм. Бывают и другие последствия того же самого.

Начнем с изощренных. Одним из интеллектуальных гуру США современного периода был Рейнгольд Нибур. Его прозвали теологом истеблишмента. Ему поклонялись и либералы типа Кеннеди, и люди вроде Джорджа Кеннана. Он считался нравственным наставником современного поколения.

Интересно разобраться, почему он стал объектом поклонения. Однажды я попытался ознакомиться с его писаниями. (В одной из моих книг должна была быть глава о нем, но издатель счел ее слишком непонятной, и я ее исключил.) Интеллектуальный уровень этих трудов оказался удручающе, просто до смешного низким.

Но что-то к нему влекло, и это что-то — его концепция «парадокса благодати». Она сводится к следующему: как ни старайся творить добро, все равно выйдет зло. Он, конечно, интеллектуал и должен облечь это в громкие словеса, но суть от этого не меняется.

До чего манящий совет человеку, собирающемуся зажить преступной жизнью! Сказать себе: «Как бы я ни старался делать людям добро, я все равно причиню им вред. С этим ничего не поделать». Замечательная идея для мафиозного дона! Индульгенция для любого произвола. Совершил зло? Ну что же, парадокс благодати!

Вот и объяснение того, почему американских интеллектуалов так влекло к Нибуру в годы после Второй мировой войны. Они готовились к преступной жизни менеджеров или апологетов глобальных завоеваний.

Владычество над миром немыслимо без чудовищных преступлений. Вот они и думают: «Как чудесно иметь за спиной такую доктрину! Мы, конечно, донельзя великодушны и гуманны, но ничего не попишешь — парадокс благодати…»

Если вы интеллектуал, то приукрашиваете неблаговидную действительность, сочиняете об этом статьи. Но механизмы остаются простыми.

Полагаю, все это — характеристики нашей натуры, но подоплека подобных рассуждений так очевидна, что всерьез называть ее теорией невозможно. Любой на собственном опыте знает, каким образом проявляется человеческая натура — как люди действуют и почему, — не надо усложнять очевидное. Это вам не квантовая физика.

Корр.: Как насчет «конкурентной этики»? Есть ли доказательства того, что в нас природой заложена тяга к соперничеству? Многие поборники рыночной теории и рыночного капитализма утверждают, что людям надо предоставить возможность соперничать — это естественное занятие.

Существуют, конечно, условия, при которых люди будут соревноваться, как есть условия и для сотрудничества. Возьмем для примера семью. Предположим, кормилец семьи теряет работу, и семья начинает голодать.

Вероятно, самый сильный человек в семье — отец. Неужели он заберет себе все продукты и съест их сам, обрекая детей на голод? Наверное, и такие встречаются, но их место в сумасшедшем доме. Бывают же патологические дефекты. Нет, он разделит еду на всех.

Означает ли это отсутствие соревновательного духа? Нет, просто в таких ситуациях люди делятся друг с другом. Данную ситуацию можно сильно расширить и распространить, например, на весь рабочий класс. Так происходит в периоды, когда рабочий класс проявляет солидарность, когда люди сообща борются за создание профсоюзов и за достойные условия труда.

Это, кстати, относится и к Соединенным Штатам. Вспомним стачку в Хомстеде сто лет назад, когда Эндрю Карнеги уволил рабочих сталелитейного завода в Пенсильвании. Это был период невероятной этнической вражды и расизма, направленного главным образом против иммигрантов из Восточной Европы. Но на протяжении этого конфликта люди были заодно. Это был один из редких моментов настоящей этнической гармонии. Иммигранты работали вместе с англосаксами, немцами, всеми остальными.

Позвольте пару слов о себе. Я не очень склонен к буйству, но в колледже мы любили боксировать. Побоксируешь со спарринг-партнером — и домой. До чего же удивительно было обнаружить, что после пары раундов возникает острое желание как следует врезать партнеру, даже если это твой лучший друг! Мы чувствовали, как на нас накатывало желание перебить друг друга.

Значит ли это, что у человека врожденное желание убивать других людей? При некоторых обстоятельствах такое желание вылезает наружу, даже если перед тобой лучший друг. Бывает, эта сторона личности становится преобладающей. Но при иных обстоятельствах на первый план выходят иные наши качества. Хотите создать гуманный мир — измените обстоятельства.

* * *

Корр.: Насколько важно во всем этом социальное положение? Предположим, вы ребенок, растущий в сегодняшнем Сомали…

А как насчет ребенка, растущего в двух кварталах отсюда, в Кембридже? Прошлым летом был убит студент Массачусетского технологического института. Его зарезали двое подростков из местной школы. У них был такой спорт: слоняться по улицам, поджидая случайного прохожего. Выбирается подросток, который должен свалить беднягу одним ударом. Если он терпит неудачу, стая забивает его самого.

И вот им попадается студент. Выбранный для удара подросток валит его на землю одним ударом. По неустановленным причинам за этим последовали смертельные удары ножом. Ничего плохого подростки в содеянном не усмотрели и отправились в какой-то бар. Потом их арестовала полиция, потому что нашлись свидетели убийства. Убийцы даже не пытались убежать.

Эти мальчишки растут в Кембридже — не в зажиточных кварталах, а скорее в трущобах. Но это не сомалийские и даже не дорчестерские трущобы. Впрочем, выходцы из более благополучных пригородов так бы не поступили.

Значит ли это, что они отличаются генетически? Нет, дело в социальных условиях их взросления, при которых такие поступки считаются допустимыми, даже естественными. Это сознает, наверное, всякий выросший в городе.

Я помню по собственному детству, что существовали районы, куда лучше было не забредать — побьют. Мы туда не совались. Те, кто там бесчинствовал, считали, что вправе так себя вести. Они защищали свою территорию. Что еще им было защищать?

Здесь этого не может случиться… или может?

Корр.: Популист Хью Лонг, губернатор Луизианы и 7\ сенатор в начале 1930-х годов, сказал однажды, что когда фашизм придет в нашу страну, он будет завернут в американский флаг. Вы уже указывали на фашистские тенденции в стране, даже цитировали слова Гитлера о семье и о роли женщины.

Съезд республиканской партии — к счастью, я не видел его по телевидению, зато читал о нем — задел такие струны, что я стал просматривать кое-какую литературу о фашизме 1930-х годов, заглянул в речи Гитлера перед женскими организациями и на крупных сборищах. Риторика оказалась очень похожей на ту, что звучала на митинге «Бог и страна» в первый вечер республиканского съезда.

Впрочем, я воспринимаю это сходство всерьез, потому что корпоративный сектор твердо удерживает власть в своих руках. Он позволяет фанатичным фундаменталистам вопить о Боге, стране и семье, но они все равно очень далеки от того, чтобы по-настоящему влиять на главные властные решения.

Развитие кампании сделало это еще более очевидным. В первый вечер им позволили поорать. Им даже предоставили партийную платформу — «предпросвещение». Но когда кампания стартовала, все, как обычно, вернулось на деловые рельсы.

Но это может измениться. По мере отчуждения и изоляции у людей начинают развиваться весьма иррациональные, саморазрушительные настроения. Им чего-то хочется в жизни, они стремятся к какой-то самоидентификации. Им не нравится тупо сидеть у телевизора. Если конструктивные действия становятся невозможными, люди хватаются за что-то другое.

Это видно и по опросам. Один американский социолог опубликовал в Англии сравнительный анализ религиозных настроений в разных странах. Получились шокирующие цифры. Три четверти американского населения, как оказалось, по-настоящему верят в религиозные чудеса. Поразительно, как много людей верят в дьявола, в воскрешение, в те или иные Божьи дела.

Таких показателей нет больше нигде в индустриальном мире. Подобные цифры можно получить разве что в иранских мечетях или среди сицилийских старух. А ведь это американцы!

Пару лет назад исследовалось отношение людей к эволюции. В эволюцию по Дарвину тогда верили 9 процентов населения, немногим выше стандартной статистической погрешности. Около половины населения верило в эволюцию, происходящую по Божественному промыслу, а это доктрина католической церкви. Примерно 40 процентов верили, что мир был сотворен несколько тысяч лет назад.

Подобные цифры свойственны скорее доиндустриальному обществу, разоренному крестьянству. Именно такое мировоззрение проявляется на митингах «за Бога и страну».

Религиозный фундаментализм может быть весьма пугающим явлением. Порой он становится базой для чрезвычайно опасных массовых движений. Лидеры фундаменталистов не дураки. У них полно денег, они организованы и идут, куда хотят, незаметно занимая кабинеты местной власти.

На последних выборах было замечено поразительное явление, оно даже попало на первые полосы общенациональных газет. Оказалось, что во многих районах страны ультраправые экстремисты-фундаменталисты выставляли собственных кандидатов, не идентифицируя их как своих единомышленников. Чтобы человек был выбран в школьный комитет, не нужны особенные старания. На это мало кто обращает внимание. Вам не обязательно говорить, кто вы такой. Достаточно дружелюбия, улыбки до ушей, обещания помочь детям — и за вас уже голосуют.

Многие были избраны благодаря хорошо организованным кампаниям на местных выборах. Если у таких избранников появится харизматический лидер, который позовет их за собой, то все может обернуться совсем худо. Так мы все угодим во времена «предпросвещения»!

Корр.: Укрепляется также фундаменталистская пресса, особенно электронная. Это хорошо заметно при поездках по стране.

Так было несколько лет назад. Помню, я долго ехал, заскучал и включил радио. И не смог поймать ничего, кроме бредовых проповедей. Сейчас дело стало гораздо хуже, а тут еще телевидение…

Парадокс Юма

Корр. :По вашим словам, истинной драмой после 1776 года стало «неутомимое наступление немногих преуспевающих на права беспокойного множества». Хочу спросить вас об этом множестве: есть ли у него на руках хоть какие-то карты?

А как же! Оно одерживает множество побед. Теперь страна гораздо свободнее, чем двести лет назад. Во-первых, больше нет рабства. Это огромное изменение. Целью Томаса Джефферсона, находившегося на крайнем левом краю, было создать страну «без пятен и примесей», то есть никаких краснокожих индейцев, черных, одни добрые белые англосаксы. Вот чего хотели либералы.

Но они потерпели поражение. Они избавились от туземного населения, почти полностью его истребив (именно этим глаголом они тогда пользовались), но от черного населения избавиться не смогли и со временем были вынуждены так или иначе включить его в общество.

Значительно расширилась свобода слова. Через 150 лет после революции женщины добились права голоса. После кровопролитной борьбы в 1930-х годах некоторые права завоевали рабочие — на пятьдесят лет позже, чем в Европе. (С тех пор они их теряют, но кое-какие завоевания сохраняются.)

Большие группы населения оказались включены в систему относительного преуспеяния и относительной свободы, что всегда было результатом народной борьбы. Так что карты на руках у населения есть. Пару сотен лет назад на это указывал английский философ Дэвид Юм. В своем труде по теории политики он описывает парадокс: в любом обществе население повинуется правителям, хотя сила всегда в его руках.

В конечном счете залог успеха правления — контроль над общественным мнением, независимо оттого, сколько у правителей пушек. Это относится как к самым деспотическим, так и к самым свободным обществам, писал Юм. Если население перестанет принимать происходящее, то с правителями будет покончено.

Юм недооценивал возможности насилия, тем не менее он высказывал важные истины. Идет непрерывная борьба между теми, кто отказывается принимать владычество и несправедливость, и теми, кто пытается заставить людей с этим смириться.

Корр.: Как покончить с системой внушения и пропаганды? Вы говорите, что по отдельности люди ни на что не способны, что гораздо проще и лучше действовать коллективно. Что мешает людям объединиться?

Чтобы не допустить объединения, прилагаются огромные усилия. Каждый существует в определенных культурно-социальных рамках, подразумевающих некие ценности и возможности. За одни поступки приходится расплачиваться, другие приносят блага. Человек во всем этом живет, никуда ему от этого не деться.

В обществе, где мы живем, вознаграждаются усилия по достижению индивидуального успеха. Скажем, я отец или мать семейства. Как мне поступать с моим временем, с этими двадцатью четырьмя часами в сутки? У меня на иждивении дети, я должен заботиться о будущем. Как я это делаю?

Один путь — попробовать добиться от босса прибавки. Другой — наброситься с кулаками на проходящего мимо если не прямо, то косвенно, пользуясь механизмами, существующими в капиталистическом обществе. Это один вариант.

Другой — посвящать вечера попыткам организовать других людей, которые проводят вечера на собраниях, в пикетах, ведут длительную борьбу с риском быть избитыми полицией и потерять работу. Возможно, в конце концов количества объединившихся людей хватит для того, чтобы чего-то добиться, но достигнутое не обязательно превысит то, чего добился бы каждый из них, заботясь об индивидуальном успехе.

В теории игр ситуации такого рода называются «дилеммой узника». Можно устроить такие «игры»-взаимодействия, где каждый участник выиграет больше в случае сотрудничества с другими, но сам выигрыш возможен только тогда, когда с вами сотрудничает кто-то еще. Если этот кто-то пытается увеличить собственный выигрыш, вы проигрываете.

Прибегнем к простому примеру: человек едет на машине на работу. На метро я буду добираться туда дольше. Если все мы станем ездить на метро и вкладывать деньги в него, а не в дороги, то дорога на метро станет быстрее. Только так надо поступать всем. Если остальные будут ездить на машинах, а я буду спускаться в метро, то индивидуальный транспорт будет лучше функционировать для людей, сделавших выбор в его пользу.

Только при коллективном действии мы добьемся успеха. Для вас — частного лица — стоимость создания благоприятных возможностей может оказаться высокой. Только если за это примется много людей, причем серьезно, появится реальная выгода.

Это относится и к любому народному движению в истории. Представьте, что вы — двадцатилетний чернокожий юноша из колледжа Спелмена в Атланте. На дворе 1960 год. Вам надо выбрать одно из двух. Первое — попытаться устроиться на работу в какой-нибудь бизнес. Вдруг кому-то захочется нанять черного менеджера? Вы будете послушным, почтительным, экономным. Тогда, если повезет, у вас будет свой дом, вы попадете в средний класс.

Второй путь — вступить в Студенческий ненасильственный координационный комитет (группа защиты прав чернокожих в 1960-х годах), хотя за это можно поплатиться жизнью. Вас будут избивать, вы станете объектом клеветы, надолго будете обречены на трудную жизнь. Быть может, рано или поздно вы добьетесь такой народной поддержки, что такие люди, как вы, ваши семьи заживут лучше.

Пойти вторым путем будет нелегко, учитывая имеющиеся альтернативы. Общество структурировано так, что вас подталкивают к индивидуализму. Тем более замечательно, что многие молодые люди все-таки выбирают второй путь, идут на лишения, помогая создавать лучший мир.

Корр.: По вашим словам, опросы свидетельствуют, что 83 процента населения считают всю экономическую систему «внутренне несправедливой». Но это ни к чему не приводит.

Это может к чему-то привести только в том случае, если люди не будут бездействовать. Это касается и общих вещей, вроде коренной несправедливости экономической системы, требующей революционного изменения, и мелочей.

Вот медицинское страхование. В обществе почти не звучат требования перехода на систему канадского типа. Это тот вариант, который существует повсюду в мире, — эффективная общенациональная система здравоохранения, гарантирующая каждому медицинские услуги и даже — если она серьезнее, чем в Канаде, — профилактику.

Тем не менее, судя по некоторым опросам, большинство населения все равно выступает за канадский вариант, хотя мало кто требует вслух таких перемен. Имеет ли это значение? Нет, никакого. У нас действует страховая система здравоохранения, предназначенная для того, чтобы страховые компании и управляемые ими медицинские корпорации зарабатывали как можно больше.

Есть всего два способа добиться такого здравоохранения, которого хочет большинство населения. Один — крупномасштабное народное движение, которое означало бы шаг к демократии, чего никто во власти не желает; другой — решение бизнес-сообщества, что это полезно и ему.

Нынешняя забюрократизированная, крайне неэффективная система, приносящая прибыль одному из секторов частнопредпринимательской системы, вредит другим ее секторам. Автоконцерны США больше расходуют на здравоохранение у нас, чем по ту сторону границы, и не могут этого не замечать. Они могут оказать давление в целях создания более эффективной системы, чем крайне неэффективная и иррациональная капиталистическая.

«Вне рамок интеллектуальной ответственности»

Корр.: Канадский журналист Дэвид Фрам называет вас великим американским чудаком. Думаю, это перекликается с определением Мартина Переца из «Нью репаблик», помещающим вас «вне рамок интеллектуальной ответственности». Фрам пишет также: «Было время, когда Хомский не покидал страницу публицистики «Нью-Йорк таймс». Я что-то проглядел?

Наверное, я тоже. Однажды мне дали высказать там свое мнение — кажется, это был 1971 год, период, когда корпорации, а за ними и «Нью-Йорк таймс» решили, что лучше нам уйти из Вьетнама, слишком дорого он обходится.

Как-то раз я давал показания в сенатском комитете по иностранным делам. Сенатор Фулбрайт превратил заседание комитета в семинар. Ему тогда надоела война и американская внешняя политика. Вот он и пригласил меня. Все было чинно-благородно. В «Нью-Йорк таймс» поместили…

Корр.: …выдержки из вашего выступления. Вы писали не специально для «Нью-Йорк таймс».

Возможно, не полностью, но это был отрывок из моих показаний в комитете. Да, в «Нью-Йорк таймс» напечатали часть моих показаний в комитете по иностранным делам.

Корр.: Негусто. А письма? Сколько ваших писем они опубликовали?

Бывало, когда они заходили слишком далеко в своей клевете и лжи обо мне, я писал опровержения. Иногда письма не публиковали. Однажды — может, и пару раз — я так разозлился, что связался с другом из этой газеты, который мог добиться опубликования моего письма.

Но случалось и нарываться на отказы. В книжном обозрении «Нью-Йорк таймс» откровенно врали обо мне и о «красных кхмерах». Я написал короткое ответное письмо, но они отказались его напечатать. Я рассердился, написал опять и получил ответ. Они соглашались поместить в газете мое письмо, только какое-нибудь другое — то, которое им больше понравится

Тайны, ложь и демократия

Мы

Дефектная демократия

Корр.: Советник Клинтона по национальной безопасности выступает за расширение демократии в дальних краях. Не следует ли ему распространить ее и на США?

Не могу сказать, что на уме у Энтони Лейка, но выдвигаемая концепция демократии очень специфическая, более честные люди справа дают ей достаточно точную оценку. Например, Томас Кэротерс, работавший в так называемом Проекте содействии демократии при Рейгане, написал об этом книгу и несколько статей.

По его словам, США стремятся к созданию некоей нисходящей демократии, при которой традиционные структуры власти — собственно, это корпорации и их союзники — не утрачивали бы контроля. Допустима любая форма демократии, оставляющая у власти традиционные структуры. Только та форма, которая подрывает их власть, так же нетерпима, как и прежде.

Корр.: То есть одно дело словарное определение демократии и другое — определение из реальной жизни.

Кэротерс описывает как раз второе определение. У словарного определения масса измерений, но, грубо говоря, общество демократично в той степени, в какой люди в нем обладают реальными возможностями для участия в формировании государственной политики. Для этого существует множество различных путей, но пока эти возможности имеются, общество остается демократическим.

Общество может обладать формальными ловушками демократии, но при этом совершенно не быть демократическим. Например, в Советском Союзе тоже проводились выборы…

Корр.: Очевидно, что в США имеется формальная демократия с предварительными выборами — праймериз, основными выборами, референдумами, отзывом избранных и так далее. Но каково содержание этой демократии в терминах народного участия?

Уже давно участие общества в разработке и осуществлении государственной политики остается совершенно маргинальным. Обществом управляет бизнес. Политические партии издавна отражают интересы бизнеса.

По-моему, весьма верен подход политолога Томаса Фергюсона, названный им инвестиционной политической теорией. По его мнению, государство подчинено коалициям инвесторов, объединяющим усилия ради достижения общих целей. Для выхода на политическую арену у вас должно хватать средств и личной власти, чтобы войти в такую коалицию.

Фергюсон утверждает, что еще с начала XIX века такие группы инвесторов ведут борьбу за власть. Длительные периоды, когда ничего вроде бы не происходит, означают, что главные группы инвесторов более-менее сходятся во взглядах на то, какой должна быть политика государства. Конфликты происходят тогда, когда мнения групп инвесторов расходятся.

Например, в годы «нового курса», проводимого президентом Рузвельтом, группы частного капитала конфликтовали по различным вопросам. Фергюсон выделяет из этих групп высокотехнологический, капиталоемкий, ориентированный на экспорт сектор, поддерживавший «новый курс» и реформы. В этом секторе жаждали дисциплинированности рабочей силы и открытости для внешней торговли.

Сектор, ориентированный на более трудоемкие производства и внутреннее потребление, группировавшийся в основном вокруг Национальной ассоциации производителей, был резким противником «нового курса». Там всех этих реформ не желали. Этими группами расклад сил, естественно, не исчерпывался. Играло свою роль рабочее движение, общественные течения и пр.

Корр.: Вы считаете, что корпорации несовместимы с демократией, и говорите, что если пользоваться понятиями из политического анализа, то корпорации — это фашисты. Сильное обвинение! Что вы имеете в виду?

Я имею в виду фашизм в его традиционном смысле. Когда такой автор «мейнстрима», как Роберт Скидельски, биограф британского экономиста Дж. Мейнарда Кейнса, утверждает, что первые послевоенные системы брали пример с фашизма, он просто подразумевает систему, в которой государство объединяет труд и капитал под контролем корпоративной структуры.

Такой же была традиционная фашистская система. Она работала по-разному, но стремилась в идеале к абсолютистскому государству с нисходящим контролем, где общество подчиняется приказам.

«Фашизм» — термин из политической области и не вполне применим к корпорациям, но если к ним приглядеться, то власть в них исходит сверху и направлена строго вниз, от совета директоров к менеджерам, от них к низшим менеджерам и, наконец, к работникам низового уровня: продавцам, машинисткам и т. д. Поток власти и планирования снизу вверх отсутствует. Вся власть сосредоточена в руках инвесторов, хозяев, банков и пр.

Можно идти наперекор, вносить предложения, но так происходит и в рабовладельческом обществе. Те, кто не принадлежит к хозяевам и к инвесторам, почти лишены права голоса. Они выбирают, продавать ли им свой труд корпорациям, приобретать ли производимые ими товары и услуги, искать ли свое место в командной цепочке — вот и все. Этим и ограничивается их контроль за корпорациями.

Это, конечно, некоторое преувеличение, поскольку корпорации подчиняются неким законным требованиям и в некоторой степени подлежат общественному контролю. Существуют налоги и так далее. Но корпорации тоталитарнее большинства политических институтов, называемых нами тоталитарными.

Корр.: Крупные корпоративные конгломераты вообще не делают ничего хорошего?

Многое из того, что делают корпорации, все равно сказывается на населении благоприятно. То же относится к делам правительства. Но чего они стремятся добиться? Не лучшей жизни для работников и для фирм, в которой те трудятся, а прибылей и увеличения своей доли рынка.

Это не такая уж тайна: люди узнают об этом в третьем классе школы. Бизнес пытается максимизировать свои прибыли, свою силу, долю на рынке, власть в государстве. Порой то, что он делает, помогает другим людям, но это происходит случайно.

Корр.: Считается, что после убийства Кеннеди наша так называемая демократия полностью подчинена бизнесу и политической элите. Изменилось ли это как-то при Клинтоне?

Во-первых, и Кеннеди был большим союзником бизнеса, настоящим кандидатом деловых кругов. Его убийство не оказало мало-мальски заметного влияния на политику. Перемены в политике произошли в начале 1970-х годов, при Никсоне, но привели к ним изменения в мировой экономике.

Клинтон сам называет себя кандидатом бизнеса, им и является. Сразу после голосования по НАФТА «Уоллстрит джорнал» поместила большую оптимистическую передовую статью о нем. В ней подчеркивалось, что республиканцы остаются партией всего бизнеса, демократы — это партия крупного, а не мелкого бизнеса, и Клинтон — ее типичный представитель. Цитируются шишки из «Форд мотор компани», металлургической промышленности и др., называющие эту администрацию самой для них лучшей.

На следующий день после голосования палаты представителей по НАФТА «Нью-Йорк таймс» вышла с показательной передовой статьей своего вашингтонского корреспондента Р. Эппла в поддержку Клинтона. Там говорилось примерно следующее: раньше Клинтона критиковали за беспринципность. В Боснии, в Сомали он отступил от своей программы экономического стимулирования, на Гаити — программы здравоохранения. Казалось, он будет пятиться и дальше.

Но потом он доказал свою принципиальность и наличие у него стержня: не отступил от корпоративной версии НАФТА. Значит, принципы у него есть: он внемлет зову больших денег. Таким же был и Кеннеди.

Радиослушатель: Меня часто поражают люди, обладающие властью благодаря своим средствам. Возможно ли достучаться до них при помощи логики?

Они и так действуют весьма логично и рационально — в собственных интересах. Взять руководителя страховой компании «Этна лайф», получающего в год 23 миллиона долларов одной зарплаты. Если будет принят план Клинтона, то он станет одним из руководителей нашего здравоохранения.

Предположим, его удастся убедить в необходимости борьбы с преобладанием в здравоохранении страховщиков, реально опасным для населения. Предположим, он даже откажется от своей зарплаты и превратится в трудящегося. Что произойдет после этого? Его попросту вышибут вон и заменят кем-то другим. Это все институциональные проблемы.

Корр.: Почему так важно держать в узде население?

Концентрированная власть любого типа не желает народного, демократического контроля — как, кстати, и рыночной дисциплины. Поэтому могущественные секторы, в том числе богатые корпорации, — это естественные враги действенной демократии, как и работающего рынка. По крайней мере для них желательно исключить из сферы действия принятых ими законов самих себя.

Это совершенно естественно. Им не нужны внешние препятствия, утрата возможности свободно принимать решения и действовать.

Корр.: Так и происходит?

Всегда. Конечно, в описании фактов имеются нюансы, так как современная «теория демократии» четче и совершеннее, чем в прошлом, когда население называли сбродом. Правда, не так давно Уолтер Липпман назвал его невежественными и надоедливыми чужаками. По его мнению, «ответственным людям» следует принимать решения и не давать «нестройному стаду» разбредаться.

По современной теории демократии роль общества — «нестройного стада», по Липпману, — оставаться наблюдателями, не становясь участниками. Раз в два года ему надлежит одобрять принятые другими решения и делать выбор среди представителей доминирующих секторов на так называемых выборах. Это полезно, так как обладает легитимизирующим эффектом.

Очень любопытно взглянуть на то, как эта идея продвигается в ловких пропагандистских материалах правых фондов. Одним из самых влиятельных из них на идеологической арене является Фонд Брэдли. Его директор Майкл Джойс недавно посвятил этой теме статью. Не знаю, кто ее написал — он сам или кто-то из его пиарщиков, но она меня восхитила.

Начинается она с риторики, позаимствованной — вероятно, сознательно — у левых. Начав ее читать, левые либералы и радикальные активисты испытывают чувство узнавания и солидарности (подозреваю, мишенями служат именно они и молодежь). Для зачина говорится о том, как далека от нас политическая система, требующая, чтобы мы просто иногда появлялись на избирательных участках, отдавали свои голоса и шли по домам.

В статье говорится, что это бессмысленно и вовсе не является участием в делах мира. Вместо этого требуется работающее, активное гражданское общество, где люди объединяются и вместе делают важные дела, а не просто жмут иногда на кнопку.

Затем в статье задается вопрос: как преодолеть эту несообразность? Самое странное, что в качестве способа предлагается вовсе не более активное участие в политике. Наоборот, по мнению автора, надо уйти с политической арены и ограничиться школьными комитетами, церковью, работой, посещением магазинов и покупками… Вот он, путь истинного гражданина в демократическом обществе!

Участвовать в деятельности школьного комитета совсем не плохо. Но автору недостает логики. Как насчет политики? Она пропадает из обсуждения после нескольких пассажей о ее бессмысленности.

Как только вы уйдете с политической арены, ее займут другие. Корпорации не разойдутся по домам и не ограничатся школьными комитетами. Они будут всем заправлять. Но об этом молчок.

Далее в статье говорится об угнетателях — либеральных бюрократах, социальных планировщиках, уговаривающих помогать бедным. Вот кто, оказывается, управляет страной. Это они — та самая безликая, отчужденная, безответственная власть, которую нам надо сбросить со своих плеч, для чего мы и станем исполнять свой гражданский долг в школьных комитетах и в офисах.

В статье эта аргументация представлена не так, как здесь, шаг за шагом. Это очень умелая пропаганда, хорошо задуманная и исполненная, за ней стоит много раздумий. Ее цель — сделать людей максимально тупыми, невежественными, пассивными и послушными, но одновременно создать у них ощущение, будто они движутся к более высоким формам участия в общественной жизни.

Корр.: Рассуждая о демократии, вы часто пользуетесь цитатами из Томаса Джефферсона.

Джефферсон умер 4 июля 1826 года, ровно через пятьдесят лет после подписания «Декларации о независимости». К концу жизни он говорил о достигнутом со смесью озабоченности и надежды, призывал население бороться за сохранение побед демократии.

Он различал две группы — аристократов и демократов. Аристократы «боятся народа и не доверяют ему, стремятся лишить его всякой власти, отдав ее высшим классам». Ныне так же считают уважаемые интеллектуалы из многих, самых разнообразных обществ, и это очень похоже на ленинскую доктрину о том, что передовая партия радикальных интеллектуалов должна завладеть властью и повести глупые массы к светлому будущему. Большинство либералов — аристократы в понимании Джефферсона. Крайним примером такого аристократа может служить бывший госсекретарь Генри Киссинджер.

Демократы, писал Джефферсон, «отождествляют себя с народом, доверяют ему, лелеют его и считают самым честным и здоровым, пускай и не самым мудрым, носителем общественного интереса». Иными словами, демократы считают, что рычаги власти должны находиться в руках народа, не важно, верны ли будут его решения. Сегодня демократы существуют, но все более оттесняются на обочину.

Джефферсон особо предостерегал против «банковских учреждений и денежных корпораций» (теперь мы называем все это корпорациями), говорил, что в случае их роста аристократы одержат победу, а Американская революция потерпит поражение. Худшие опасения Джефферсона осуществились, хотя и не совсем так, как он предрекал.

Позднее русский анархист Михаил Бакунин предсказывал, что современные интеллектуальные слои разойдутся на две группы (и обе олицетворяют аристократов по Джефферсону). Одна группа, «красная бюрократия», захватит власть и создаст одну из самых злобных и порочных тираний в человеческой истории.

Другая группа придет к выводу, что власть должна принадлежать частнику, и станет служить государству и частному капиталу в так называемых обществах государственного капитализма. Они станут «бить народ народной палкой», то есть, проповедуя демократию, удерживать народ в повиновении.

Корр.: Еще вы цитируете американского философа и просветителя Джона Дьюи. Что он говорил по этому поводу?

Дьюи был одним из последних поборников джефферсоновского подхода к демократии. В начале XX века он писал, что демократия не самоцель, а средство, при помощи которого народ открывает, расширяет и провозглашает свою фундаментальную человеческую природу и человеческие права. Демократия коренится в свободе, солидарности, свободном выборе труда и способности участвовать в общественном порядке. Он говорил, что демократия порождает настоящих людей. Они и есть главное производное демократического общества.

Дьюи признавал, что демократия такого пошиба — сильно увядший цветок. К тому времени «банковские учреждения и денежные корпорации» Джефферсона приобрели огромную силу, и Дьюи чувствовал, что «тень, отбрасываемая на общество большим бизнесом», сильно затрудняет реформу, а то и делает ее невозможной. Он считал реформирование полезным, но в отсутствие демократического контроля на рабочем месте оно все равно не принесло бы демократии и свободы.

Подобно Джефферсону и другим классическим либералам, Дьюи признавал, что институты частной власти являются абсолютистскими и в основе своей тоталитарными по внутренней структуре. Ныне они превосходят могуществом все, что могло пригрезиться Дьюи.

Вся эта литература доступна. Трудно назвать более вдохновляющие фигуры американской истории, чем Томас Джефферсон и Джон Дьюи. Они — самая суть Америки, как яблочный пирог. Но, читая их сегодня, мы невольно видим в них свихнувшихся марксистов. Это лишний раз свидетельствует об истощении нашей интеллектуальной жизни.

Эти идеи во многом были впервые — и часто наиболее сильным образом — сформулированы такими людьми, как немецкий мыслитель Вильгельм фон Гумбольдт, вдохновивший английского философа Джона Стюарта Милля и ставший одним из основателей классической либеральной традиции в конце XVIII века. Подобно Адаму Смиту и иже с ним, Гумбольдт догадывался, что в фундаменте человеческой природы лежит потребность в свободном творческом труде под собственным контролем. Таковой и должен лечь в основу любого достойного общества.

Эти идеи, подхваченные Дьюи, по самой своей сути глубоко антикапиталистические. Адам Смит не называл себя антикапиталистом, потому что в своем XVIII веке только предрекал капитализм, но с большим скептицизмом относился к капиталистической идеологии и практике, даже в виде «акционерных компаний». Ныне мы называем это корпорациями, но в его времена они существовали совсем в другом виде. Его тревожил разрыв между управленческим контролем и прямым участием, страшила возможность «бессмертия» акционерных компаний.

В XIX веке, после смерти Смита, его страхи реализовались (по современным законам права корпораций превосходят права отдельных лиц, поэтому им обеспечена вечная жизнь). Для этого не потребовалось решений парламента — в конгрессе за это никто не голосовал. В США, как и во всем мире, это произошло вследствие решений судов. Судьи и корпоративные юристы попросту создали новое общество, где корпорации располагают колоссальной властью.

Сегодня двести корпораций, возглавляющие список богатейших, контролируют более четверти мировых активов, и степень этого контроля неуклонно растет. Ежегодный рейтинг главных американских корпораций, составляемый журналом «Форчун», сопровождается сведениями о росте прибылей, концентрации капитала, сокращении рабочих мест — тенденциях, набирающих силу уже не один год.

Идеи Гумбольдта и Смита напрямую питают традицию социализма и анархизма, левой либертарианской критики капитализма. Эта критика может идти за Дьюи и превращаться в вариант демократического социализма на основе рабочего контроля, а может перерождаться в левый марксизм в духе голландского астронома и политического теоретика Антона Паннекука, польско-немецкой революционерки Розы Люксембург или ведущего анархиста Рудольфа Рокера с его анархо-синдикализмом.

В современной интеллектуальной жизни все это грубо извращается или предается забвению, но, на мой взгляд, эти идеи напрямую произрастают из классического либерализма XVIII века. Думаю даже, что их предтечей следует искать в рационализме XVII века.

Богачи на пособии

Корр.: В книге двух репортеров «Филадельфиа инквайер» «Америка: кто платит налоги?» наглядно показано, что в США резко падает сумма выплачиваемых корпорациями налогов.

Без сомнения, это так. В последние лет пятнадцать это бросается в глаза.

Несколько лет назад ведущий специалист в этой области Джозеф Печмен указывал, что, несмотря на прогрессивную систему налогообложения (чем выше доход, тем выше процент взимаемого налога), налогообложение благодаря всевозможным налоговым льготам становится почти фиксированным.

В Алабаме произошла занятная вещь с крупным немецким автоконцерном «Даймлер-Бенц».

При Рейгане США по оплате труда отставали от своих конкурентов (кроме Британии). Это имело последствия не только в Мексике и в самих США, но и во всем индустриальном мире.

Например, одной из целей так называемого соглашения о свободной торговле с Канадой было стимулирование перетока рабочих мест из Канады на юго-восток США, регион со слабыми профсоюзами. Там меньше зарплаты, не нужно заботиться о дополнительных выплатах трудящимся, рабочие разобщены. Это явный удар по канадским рабочим.

«Даймлер-Бенц», крупнейший немецкий конгломерат, мечтал об условиях третьего мира. Ему удалось развязать конкуренцию между штатами нашего Юго-Востока за возможность заплатить наибольшую мзду и тем самым заманить к себе этот концерн. Победа осталась за Алабамой, посулившей сотни миллионов долларов налоговых скидок и практически представившей «Даймлер-Бенц» землю для строительства завода, да еще согласившейся обеспечить его всей необходимой инфраструктурой.

Кое-кто от этого выиграет — немногие, кто занят на заводе, владельцы киосков, торгующих гамбургерами; но главные получатели барышей — это банкиры, юристы корпораций, те, кто занимается капиталовложениями и финансами. Им сильно повезло, но за счет большинства жителей Алабамы.

Даже «Уолл-стрит джорнал», редко критикующая бизнес, не скрывает, что это сильно смахивает на процессы, происходящие при внедрении богатых корпораций в третьем мире, и задается вопросом, приобретет ли что-либо от этого сам штат Алабама. «Даймлер-Бенц» тем временем снизит уровень жизни немецких рабочих.

Немецкие корпорации открывают заводы и в Чешской Республике, где рабочим можно платить в десять раз меньше, чем в Германии. До Чехии им рукой подать, это общество западного типа с высоким уровнем образования и приятными голубоглазыми жителями. Поскольку немецкие корпорации верят в свободный рынок не больше всех прочих богачей, они переложат на Чехию все социальные, экологические, долговые и прочие проблемы, а сами будут подсчитывать барыши.

В точности так же поступает «Дженерал моторе», строящая свои заводы в Польше, где настаивает на 30-процентной тарифной скидке. Свободный рынок — это для бедных. У нас двойственная система: защита богатых и рыночная дисциплина для всех остальных.

Корр.: Меня поразила статья в «Нью-Йорк таймс» под заголовком «Нация размышляет, как ей избавиться от своего плутония». Выходит, нация должна придумывать, как ей быть с тем, что создано крупным капиталом!

Знакомая песня: доходы — частнику, затраты — обществу. Расплачивается нация, народ, прибыли предназначаются не ему, хотя не он принимал решение о производстве плутония и не он решает, как от него избавляться, не он определяет разумную энергетическую политику.

Корр.: Работая с вами, я уяснил, насколько важно читать «Бизнес уик», «Форчун» и «Уолл-стрит джорнал». В бизнес-разделе «Нью-Йорк таймс» помещен восхитительный материал одного бюрократа из японского министерства внешней торговли и промышленности, стажировавшегося в бизнес-школе Гарварда.

Они разбирали там пример одной обанкротившейся авиакомпании, слушали интервью с президентом компании, гордившимся тем, что, несмотря на финансовый кризис и неминуемое банкротство, он не просил помощи у правительства. К удивлению японца, аудитория разразилась аплодисментами. Он пишет: «В Америке не одобряется государственное вмешательство. Я понимаю это. Но я был шокирован. У компаний много акционеров. Что, например, произошло с его служащими?» Затем он размышляет о том, что называет слепой преданностью американцев идеологии свободного рынка. Он говорит: «Это очень близко к религии. С большинством людей об этом не поспоришь. Либо ты веришь, либо нет». Интересно!

Интересна, в частности, неспособность японца понять, что происходит в США на самом деле. Видимо, и остальные в его бизнес-классе этого не понимают. Если у них шла речь об «Истерн эрлайнз», то директор этой компании Фрэнк Лоренцо пытался вывести ее из бизнеса и сам на этом нажился.

Он хотел сломить профсоюзы и оказать помощь другим своим проектам (на них пошли его прибыли от «Истерн эрлайнз»). Он боролся с влиянием профсоюзов в авиации, стремясь увеличить в этой отрасли контроль корпораций и заодно самому нажиться. Он добился того и другого. Естественно, он не призывал правительство его спасать — ведь все происходило именно так, как ему хотелось.

С другой стороны, говорить о том, что корпорации обходятся без государственной помощи, можно только в шутку. Напротив, они требуют от правительства колоссального вмешательства. Собственно, на этом основана вся пентагоновская система.

Возьмем авиастроение. Вся эта отрасль создана при государственном участии. Гигантский рост Пентагона в конце 1940-х годов был во многом связан со спасением тонувшей авиационной промышленности, которая никак не выжила бы сама на гражданском рынке. Это сработало — и теперь это ведущая экспортная отрасль США, а «Боинг» — ведущий экспортер.

Недавно вышла интересная и важная книга на эту тему Фрэнка Кофски. В ней описывается искусственная военная истерия в 1947–1948 годах, целью которой было протолкнуть через конгресс расходы на спасение авиастроения. (Эта цель была не единственной, но являлась важным фактором.)

Массированное государственное вмешательство служит для зарождения и поддержания на плаву целых отраслей экономики. Для многих корпораций это залог выживания. Для некоторых это в данный момент не главный элемент прибылей, а подушка безопасности. Общество предоставляет также базовые технологии (металлургия, авионика) через систему государственного субсидирования.

Это верно в отношении всех. Вряд ли в США существует хотя бы одна отрасль производства или услуг, не прибегающая к помощи правительства.

Администрация Клинтона щедро финансирует Национальный институт стандартов и технологии, который все больше обслуживает нужды частного капитала. В двери администрации стучатся в целях получения субсидий сотни корпораций.

Задача сводится к тому, чтобы заменить угасающую пентагоновскую систему. «Холодная война» кончилась, и сохранять ее стало сложнее, однако крупные корпорации не должны оставаться без субсидий. За науку и за внедрение приходится расплачиваться обществу.

То, что японский бюрократ этого не разглядел, весьма примечательно. Ведь в Японии это не секрет.

Здравоохранение

Корр.: Вряд ли из окна вашего дома в Лексингтоне видны небоскребы Бостона. Но, возможно, вы знаете, какие самые высокие?

«Джон Хэнкок» и «Пруденшл».

Корр.: Кто такие?

Если Клинтон добьется своего, то именно они станут проводить его программу реформы здравоохранения.

Корр.: Все согласны, что американская система здравоохранения нуждается в реформе. Что стоит за этим согласием?

Все очень просто. Наша система здравоохранения более-менее частная. В результате в ней делается упор не на здоровье людей и не на профилактику, а на высокотехнологичное медицинское вмешательство. К тому же она безнадежно неэффективна и крайне забюрократизирована, с огромными административными издержками.

Для американского бизнеса она стала слишком дорогой. Меня сильно удивил главный журнал деловых кругов «Бизнес уик» серией статей в защиту программы канадского стиля — с одним плательщиком. Там лечение индивидуальное, а страховщиком выступает государство. Похожие планы существуют в любой индустриальной стране мира, кроме США.

Корр.: План Клинтона называется «управляемая конкуренция». Что это такое и почему его поддерживают крупные страховщики?

«Управляемая конкуренция» — это создание крупными страховыми компаниями огромных конгломератов здравоохранения — больниц, клиник, лабораторий и пр. Эти конгломераты и станут между собой конкурировать — вот где развернутся силы рынка.

На самом деле очень ограниченное количество страховых конгломератов, ведущих между собой ограниченное соревнование, станет организовывать охрану вашего здоровья. Этот план изгонит с рынка мелких страховщиков, поэтому они против него возражают.

Цель крупных страховщиков — прибыль, а не ваше удобство, поэтому управление здравоохранением будет, без сомнения, минимальным, как можно менее затратным. Профилактикой и охраной здоровья общества они заниматься не станут, их это не заботит. Эффективность снизится еще больше: огромные прибыли, затраты на рекламу, крупные корпоративные зарплаты и иные выплаты, бюрократия, тщательно контролирующая, что делать и чего не делать докторам и медсестрам, — и платить за все это придется нам.

Есть и другое соображение. При системе государственного страхования «по-канадски» затраты распределяются так же, как налоги. При прогрессивном налогообложении — когда богатые отдают в виде налогов более высокий процент своих прибылей (все другие индустриальные общества справедливо считают такой принцип единственным этически верным) — более зажиточные финансируют бОльшую долю затрат на здравоохранение.

Однако программа Клинтона, как и все остальные, подобные ей, радикально регрессивна. Дворник и исполнительный директор платят одинаково. Можно подумать, их налоговые выплаты тоже одинаковые, что неслыханно в цивилизованном обществе.

Собственно, дело обстоит и того хуже: дворник будет, вероятно, платить больше. Он ведь житель бедного района, тогда как директор проживает в богатом пригороде или в небоскребе, то есть они принадлежат к разным группам здоровья. В группе дворника много других бедняков, людей из категорий высокого риска, поэтому страховые компании запросят с него больше, чем с директора, принадлежащего к категории людей состоятельных, пониженного риска.

Корр.: По данным опроса службы Харриса, большинство американцев предпочитают здравоохранение «по-канадски». Это удивительно, учитывая, как мало внимания уделяется такой системе с одним плательщиком в прессе.

Лучшая известная мне работа на эту тему принадлежит перу Висенте Наварро. Он обнаружил, что система канадского образца пользуется неизменной поддержкой с тех пор, как на эту тему стали проводиться опросы, то есть уже больше сорока лет.

В 1940-х годах Трумэн предпринял попытку перехода на такую программу. США могли бы догнать в этой сфере остальной развитой мир, но этого не произошло: крупные корпорации перешли в наступление, поднялся шум, что так наше общество уподобится большевистскому, и т. д.

Стоит появиться этому вопросу, как крупные корпорации бьют тревогу. Не зря Рональд Рейган выступал в конце 1960-х годов с мрачными речами (сочиненными для него в Американской медицинской ассоциации) о том, что если у нас воцарится всеобщая система здравоохранения, то потом нам останется рассказывать своим детям и внукам, какая она была — свобода…

Корр.: Стеффи Вулхендлер и Дэвид Химмельштейн (оба с медицинского факультета Гарвардского университета) приводят результат еще одного опроса: только 5 процентов опрошенных канадцев выступают за здравоохранение по принципу США.

Теперь против него настроена еще большая часть бизнес-сообщества. Слишком она неэффективна, забюрократизирована и расточительна. Пару лет назад автомобильные компании прикинули, что неэффективность здравоохранения США обходится им в дополнительные 500 долларов затрат на каждый автомобиль по сравнению с ситуацией, например, в Канаде.

Когда начинает страдать бизнес, то вопрос превращается в муку для всего общества. Общество уже давно выступает за большие перемены, но его мнение мало что значит.

Об этом хорошо написал «Экономист». Там забеспокоились из-за демократических выборов в Польше — явного излишества. Населению всех стран Восточной Европы навязывают разорительные перемены. (Для благозвучия их называют «реформами».) На последних выборах поляки проголосовали за противников реформирования. «Экономист» оговорился, что беда невелика, так как «государственная политика изолирована от политиков» — как будто это похвально!

Такая же изолированность имеет место и в США. Можно иметь собственное мнение, можно даже голосовать, если есть желание. Но политика остается прежней, так как ее определяют иные силы.

Желания общественности называют «политически нереалистичными». В переводе это означает, что против них возражают главные центры власти и привилегий. Изменения нашей системы здравоохранения стали теперь более реальными с политической точки зрения, так как перемен захотело корпоративное сообщество, испытывающее серьезные неудобства от существующей системы.

Корр.: Висенте Наварро считает, что всеобщая система здравоохранения «напрямую связана с силой рабочего класса и его политико-экономических инструментов».

Это так и есть в Канаде и в Европе. До середины 1960-х годов канадская система напоминала скорее нашу. Ее поменяли сначала в одной провинции, Саскачеван, где у власти находилась Новая демократическая партия (умеренно реформистская партия-ширма, имеющая поддержку профсоюзов).

НДП сумела внедрить на уровне провинции программу медицинского страхования, вытеснившую из медицинского бизнеса страховые компании. Начинание оказалось весьма успешным. Люди стали получать добротное медобслуживание при сокращении затрат, сама система финансирования оказалась прогрессивной. Под давлением профсоюзов со Саскачевана стали брать пример другие провинции, часто прибегая к НДП как к рычагу. Очень скоро система утвердилась во всей Канаде.

Примерно также происходило и в Европе. Организации рабочего класса являются главными, хотя не единственными, механизмами, позволяющими людям с ограниченным влиянием и возможностями объединяться и решать дела государственной важности. Это одна из причин лютой ненависти к профсоюзам бизнеса и вообще элит. По самому своему характеру они слишком демократичны.

Так что Наварро, конечно, прав. Сила и организованность трудящихся, их способность влиять на общество напрямую — возможно, даже определяющим образом — влияют на принятие такого рода социальных программ.

Корр.: Нечто подобное развивается в Калифорнии, где собирают подписи в пользу здравоохранения с одним плательщиком.

Ситуация в США несколько отличается от описанной Наварро, так как здесь бизнес до сих пор играет чрезмерную роль при определении того, какая система будет применяться. Если в США не произойдут крупные перемены — если общественность и ее организации, включая профсоюзы, не сделают значительно больше того, что они делают сейчас, — результат в который раз будет определяться интересами бизнеса.

Корр.: В прессе СПИДу уделяется гораздо больше внимания, чем раку груди, хотя за 1990-е годы в США от рака груди умрут полмиллиона женщин. Мужчины умирают от рака простаты. Эти вопросы не считаются политическими?

Они не ставятся на голосование, но, конечно, имеют политическое измерение. К опасностям онкологии можно добавить детские болезни и смертность от неприемлемых условий жизни в младенчестве и детстве.

Возьмем недоедание. Оно очень сильно сокращает продолжительность жизни. По количеству смертельных исходов оно опережает все остальные причины. Вряд ли многие деятели здравоохранения станут спорить, что очень крупный вклад в улучшение здоровья, снижение смертности и повышение качества жизни внесли бы простые меры — обеспечение нормальным питанием, безопасными и здоровыми условиями жизни, чистой водой, переработка отходов и т. д.

Казалось бы, в такой богатой стране, как наша, этих проблем быть не должно, тем не менее с ними сталкивается немалый процент населения. Британский медицинский журнал «Лэнсет», самый престижный медицинский журнал в мире, недавно писал, что в Нью-Йорке 40 процентов детей живут ниже уровня бедности. Они страдают от недоедания и прочих проблем, приводящих к высокой смертности, а если выживают, то на всю жизнь остаются больными людьми.

Пару лет назад «Нью-Ингланд джорнал оф медисин» указывал, что уровень смертности чернокожих мужчин Гарлема почти не отличается от уровни смертности в Бангладеш. Главная причина — крайне неудовлетворительное состояние самых элементарных параметров общественного здравоохранения и социального положения.

Корр.: Некоторые связывают распространение рака груди и простаты с состоянием окружающей среды, рационом питания, пищевыми добавками и консервантами. Что вы об этом думаете?

Нет сомнения, это тоже играет роль. Но я не знаю, насколько серьезную.

Корр.: У вас вызывает интерес движение за органическое питание?

Вызывает. Качество пищи не может не тревожить. По-моему, это тоже относится к теме общественного здравоохранения, вместе с важностью доступа к чистой воде, канализации, исключением недоедания и т. д.

Все это вещи одного порядка: здесь имеет значение не высокотехнологическое лечение, а элементарные параметры жизни. Вопросы общественного здоровья, в том числе контроль за тем, чтобы в нашей еде не было яда, являются первостепенными факторами качества жизни и ее продолжительности.

Преступление и наказание

Корр.: В последние годы местные теленовости уделяют главное внимание преступлениям, изнасилованиям, похищениям и т. д. Теперь тем же самым занимаются национальные сети теленовостей.

Так и есть, но это поверхностное явление. Почему растет внимание к насильственным преступлениям? Связано ли это со значительным уменьшением доходов большинства населения и возможности найти приличную работу?

Но пока вы не зададите вопрос, почему растет общественная дезинтеграция, почему все больше общественных средств передается успешным и привилегированным, вы не поймете, почему растет преступность и как с ней бороться.

В последние двадцать — тридцать лет происходит усиление неравенства. Эта тенденция ускорилась в годы президентства Рейгана. Заметно, что общество движется в сторону модели третьего мира.

В результате растет преступность и прочие признаки социального распада. Большая часть преступности — это нападения бедняков друг на друга, но достается и более привилегированным. Люди крайне обеспокоены — и с полным на то основанием, так как общество становится очень опасным.

Конструктивный подход к проблеме потребует обращения к ее фундаментальным причинам, но об этом речи нет, потому что неизменная цель нашей социальной политики — укрепление государства-благотворителя для богатых.

В этих условиях единственный доступный для правительства ответ — потворство страху перед преступностью, наступление на гражданские свободы и попытки управлять бедными, в основном с применением силы.

Корр.: Знаете, что такое «бей и хватай»? Ваша машина стоит в пробке или на светофоре, подбегают люди, разбивают стекло и хватают сумочку или бумажник.

То же самое творится по всему Бостону. Есть и новая форма — «грабеж доброго самаритянина». На дороге имитируют спущенное колесо, кто-нибудь останавливается помочь, а у него утоняют машину, избивают — это если повезет, или убивают — если нет.

Это все из-за усиливающейся поляризации общества, происходящей последние двадцать пять лет, и из-за маргинализации широких слоев населения. Эти люди лишние, им нет места в производстве благ (читай — прибылей), а при доминировании идеологии, по которой права людей зависят от того, что они могут себе раздобыть в рыночной системе, они лишаются ценности как люди.

Все более широкие слои населения остаются без организационных форм и способов конструктивного реагирования и ищут доступных решений, часто насильственных. Во многом именно такие решения поощряются массовой культурой.

Корр.: Многое можно сказать об обществе, глядя на его юридическую систему. Любопытно, что бы вы сказали о клинтоновском Билле о борьбе с преступностью — дополнительном найме 100 тысяч полицейских, создании новых колоний для несовершеннолетних, новых ассигнований на тюрьмы, смертной казни по пятидесяти дополнительным составам, превращении членства в банде в федеральное преступление… Не противоречит ли последнее Биллю о правах с его свободой ассоциаций?

Крайне правые приветствуют эти предложения, называя их величайшим шагом в борьбе с преступностью. Это, конечно, самый невероятный билль о преступности в истории. По нему федеральные расходы на подавление взлетают в пять-шесть раз. Но ничего конструктивного в нем нет. Просто больше тюрем, полиции, еще более суровые приговоры, расширение применения смертной казни, новые преступления, три удара — и вам конец…

Неясно, сколько еще давления и социальной деградации надо, чтобы люди сказали «хватит». Некоторые готовы просто загнать их в городские трущобы, по сути, концентрационные лагеря, и позволить друг друга истреблять. Но кое-кто норовит вырываться на свободу и ставить под угрозу интересы зажиточных и привилегированных. Значит, надо укреплять тюремную систему, кстати, это еще и полезная инъекция для экономики.

Клинтон, естественно, подает этот свой законопроект как крупную социальную инициативу, и не только из извращенных политических соображений — ведь вокруг него легко устроить истерику, — но и потому, что он отражает подходы так называемых новых демократов — ориентированного на бизнес сегмента Демократической партии, к которому принадлежит сам Клинтон.

Корр.: Ваше отношение к смертной казни?

Как к преступлению. По этому вопросу я согласен с «Эмнести интернэшнл», да и с большей частью мира. У государства не должно быть права отнимать у людей жизнь.

Радиослушатель: Не заинтересованы ли США в поддержке наркоторговли?

Это сложный вопрос, не хотелось бы прибегать к скороговорке. Во-первых, нельзя валить в одну кучу марихуану и кокаин. Марихуана не имеет тех смертельных последствий, которые бывают у кокаина. Можно спорить о пользе и вреде марихуаны, но на шестьдесят миллионов людей, прибегающих к марихуане, не выявлено, кажется, ни одного случая передозировки. Криминализация марихуаны имеет причины, не относящиеся к заботе о здоровье людей.

Другое дело сильные наркотики, к применению которых людей толкает отчасти запрет на слабые. Они чрезвычайно вредны, однако вред от них многократно меньше вреда от табака и алкоголя, если говорить о последствиях для общества, включая летальные.

Некоторые слои американского общества получают барыши от торговли сильными наркотиками. К ним относятся крупные интернациональные банки, занимающиеся отмыванием денег, и корпорации, продающие химикаты для производства сильных наркотиков в промышленных масштабах. С другой стороны, жителям городов наркотики доставляют страдания: одних разоряют, других доводят до крайнего отчаяния. Так что существуют различные интересы.

Право на ношение оружия

Корр.: Сторонники свободного владения оружием ссылаются на Вторую поправку. Вы считаете, что она позволяет неограниченное и неконтролируемое владение огнестрельным оружием?

Совершенно ясно, что если воспринимать Вторую поправку буквально, то в ней нет разрешения людям владеть оружием. Но законы никогда не понимаются буквально, в том числе поправки к конституциям и конституционные права. Законы позволяют, чтобы с течением времени им сообщали разрешительное толкование.

Но разногласия по огнестрельному оружию отражают серьезные проблемы. В стране есть ощущение, что люди находятся под ударом. Думаю, они неверно воспринимают источник удара, но само ощущение безошибочное.

Правительство — единственная структура власти, хотя бы частично подотчетная населению, поэтому бизнес, естественно, превращает во врага его, а не совершенно никому не подотчетную корпоративную систему. После десятилетий усиленной пропаганды, организованной бизнесом, люди видят в правительстве врага, от которого необходимо защищаться.

И это небезосновательно. Правительство действительно авторитарно и враждебно большинству населения. Зато на него можно хоть как-то влиять — и порой влияние может быть сильным, причем оказывает его само население.

Многие из выступающих за ношение оружия инстинктивно опасаются правительства. Но это — ненормальная реакция на реальную проблему.

Корр.: Пресса разжигает в людях ощущение, что им угрожают?

Пресса способствует глубинному чувству, что правительство — враг, и мешает осознать источники реальной власти в обществе — тоталитарные институты, каковыми являются корпорации, ставшие интернациональными и властвующие в экономике и почти во всей нашей социальной жизни. Собственно, это корпорации устанавливают условия для действий правительства и в значительной степени его контролируют.

Пресса день за днем рисует одну и ту же картину. Люди просто не сознают, что представляет собой причиняющая им страдания система власти. В результате они начинают видеть врага в правительстве — так и было задумано.

У людей есть самые разные соображения, делающие их противниками контроля за огнестрельным оружием, но существует слой населения, ощущающий угрозу, которая исходит от могущественных сил, начиная от Федеральной резервной системы и Совета по международным отношениям и кончая большим правительством и «вы сами знаете кем»; эти люди ищут защиты в огнестрельном оружии.

* * *

Радиослушатель: Насчет контроля над оружием. Я считаю, что США все больше превращаются в страну третьего мира, и этот процесс мало что могло бы прервать. Оглядываясь вокруг, я вижу много стран третьего мира, где граждане не потерпели бы свои нынешние правительства, будь у них оружие. Вот я и думаю, что люди проявляют близорукость, когда выступают за контроль над оружием и одновременно понимают, что правительство у них совсем не то, какое надо бы иметь.

Это отличная иллюстрация главного заблуждения. Да, на правительстве пробу негде ставить. С другой стороны, оно хотя бы частично подотчетно нам, и то, в какой степени, зависит от нас самих.

А все зло, самый большой вред заключается в том, о чем вы даже не упоминаете, — во власти бизнеса с его высокой концентрацией и нынешней высокой степенью транснациональности. Власть бизнеса — вот истинное зло, и она совершенно никому не подотчетна. Это — тоталитарная система, оказывающая огромное влияние на нашу жизнь. И она же — главная причина того, что правительство не отражает наши интересы.

Видеть в оружии способ этому противостоять — нелепость. Во-первых, США — не слабосильная страна третьего мира. У людей револьверы, а у правительства танки. Если люди обзаведутся танками, правительство пустит в ход атомное оружие. Насилием с ним не сладить, даже если вы считаете морально оправданным прибегать к силе.

Огнестрельное оружие в руках американских граждан не сделает их страну доброкачественнее, а только усугубит жестокость, беззаконие, разрушения. Поэтому, даже признавая те соображения, из которых исходят противники контроля над оружием, я считаю их жертвами прискорбного заблуждения.

Превращение в страну третьего мира

Корр.: В докладе Американского бюро переписи населения говорится, что количество работающих бедняков выросло на 50 процентов: люди имеют работу и все равно живут ниже уровня бедности.

Наше общество переползает в третий мир, и это — один из признаков этого процесса. Имеет место не только безработица, но и сокращение заработков. В реальном исчислении зарплата снижается с конца 1960-х годов. С 1987 года этот процесс распространился на людей с высшим образованием — поразительная перемена!

Нам твердят о каком-то выздоровлении, и подобие выздоровления действительно имеет место. Оно происходит в два раза медленнее, чем прошлое, послевоенное выздоровление от рецессии (всего таких выздоровлений можно насчитать с полдюжины), а темпы создания новых рабочих мест составляют всего треть тогдашних. К тому же — еще одно отличие от прежних выздоровлений — сами создаваемые рабочие места теперь низкооплачиваемые, огромное их число попросту временные.

Называется это «растущей гибкостью рынка труда». Словечко «гибкость» сродни слову «реформа»: предполагается, что это что-то хорошее. Но на самом деле «гибкость» означает неуверенность. То есть вы ложитесь спать в сомнении, останется ли у вас наутро работа. Любой экономист объяснит, что это благотворно для экономики — для извлечения прибыли, а не для уровня жизни людей.

Низкие зарплаты тоже увеличивают ненадежность рабочих мест. При них подавляется инфляция, и это хорошо для людей с деньгами — например для держателей облигаций. Доходы корпораций растут в разы, но перспективы большинства населения не радужные. Мрачные обстоятельства, не сулящие перспектив для будущего и для конструктивных социальных действий, приводят к всплескам насилия.

Корр.: Интересные вещи вы говорите! Массовые убийства чаще всего происходят прямо на рабочем месте. Вспоминаются убийства в почтовых отделениях, в заведениях быстрого питания, где люди по тем или иным причинам раздражены, уволены или отправлены в принудительный неоплачиваемый отпуск.

Имеет место не только застой или снижение реальной оплаты труда, но и резкое ухудшение условий труда. Чтобы увидеть это, достаточно подсчитать продолжительность рабочей недели. Гарвардский экономист Джулия Шор посвятила этому большую книгу под названием «Перерабатывающий американец». Если я правильно запомнил цифры, в 1990 году, когда она писала свою книгу, рабочим приходилось работать в год шесть дополнительных недель, чтобы сохранить примерный уровень реальной оплаты труда 1970 года.

Дополнительные рабочие часы сопровождаются ухудшением условий труда, ростом неуверенности и неспособности защитить себя — из-за упадка рабочего движения. В годы президентства Рейгана были сокращены в целях повышения прибылей даже минимальные государственные программы защиты рабочих от несчастных случаев на производстве и т. п. Отсутствие конструктивных путей, в частности через профсоюзы, ведет к насилию.

Рабочее движение

Корр.: Гарвардский профессор Элейн Бернард и профсоюзный деятель Тони Маццочи ведут речь о создании партии на базе профсоюзов. Как вы к этому относитесь?

Я считаю это важной инициативой. В США растет деполитизация общества, распространяются негативные настроения. Около половины населения вообще выступает за роспуск обеих главных политических партий. Есть реальная потребность в структуре, способной оформить тревоги значительного большинства населения, остающегося за рамками социального планирования и политического процесса.

Профсоюзы были и остаются значительной силой — фактически главной в обществе, — заинтересованной в демократизации и прогрессе. С другой стороны, когда они не связаны с политической системой через партию на базе профсоюзов, то их возможности остаются ограниченными. Возьмем для примера здравоохранение.

Мощные американские профсоюзы смогли добиться для себя очень неплохих условий охраны здоровья. Но поскольку они действовали за пределами политической системы, то даже не пытались бороться за достойное здравоохранение для всего населения. Достаточно сравнить это с Канадой, где профсоюзы, связанные с политическими партиями на базе рабочего движения, смогли добиться создания общенациональной медицины.

Это хорошо иллюстрирует возможности политически ориентированного, общенародного движения. Ныне промышленные рабочие уже не составляют ни большинство, ни даже ядро рабочей силы. Но перед обществом стоят прежние вопросы. Думаю, Бернард и Маццочи находятся на верном пути.

Корр.: Вчера было 1 Мая. Какова его историческая значимость?

Первомай более ста лет остается всемирным днем рабочего класса. Этот праздник учрежден в знак солидарности с американскими рабочими, которые в 1880-х годах, страдая от крайне тяжелых условий труда, добивались восьмичасового рабочего дня. Но США остаются одной из немногих стран, где об этом дне солидарности с рабочим движением США мало кто знает.

Сегодня утром в «Бостон глоуб», далеко не на первой странице, был небольшой материал под заголовком «Празднование 1 Мая в Бостоне». Я удивился: раньше здесь, в США, я такого не видывал. Оказывается, 1 Мая действительно праздновали, как полагается, — латиноамериканские и китайские рабочие, недавние иммигранты…

Вот яркий пример того, с какой эффективностью бизнес контролирует в США идеологию, насколько действенна его пропаганда и идеологическая обработка, не позволяющие людям узнавать об их собственных правах, об истории. Только бедные рабочие, латиноамериканцы и китайцы, отмечают праздник международной солидарности с американскими рабочими…

* * *

Корр.: Энтони Льюис написал в своей колонке в «Нью-Йорк таймс»: «Как ни печально, профсоюзы в этой стране все больше походят на британские своей отсталостью и непросвещенностью… Подтверждением служит грубое запугивание, использованное профсоюзами в целях принуждения демократов в палате представителей голосовать против НАФТА».

Лучше не скажешь! То, что Льюис называет грубым запугиванием, на самом деле было попыткой профсоюзов заставить своих представителей отстаивать их интересы. По стандартам элиты, это — атака на демократию, ведь политической системой по определению управляют богатые и могущественные.

Корпоративное лобби значительно превосходит профсоюзное, но об этом не положено говорить. Действия корпоративного лобби никто не называет недемократической игрой мускулов. Может быть, Льюис ведет где-нибудь другую колонку, где клеймит корпорации за лоббирование НАФТА?..

Корр.: Я тоже про такую не знаю.

Накануне голосования разразилась настоящая истерика. Редакционная статья «Нью-Йорк таймс» повторила сказанное Льюисом, да еще привела фамилии дюжины представителей нью-йоркского региона, голосующих против НАФТА. Говорилось о средствах, получаемых ими от профсоюзов, о сомнительном политическом влиянии профсоюзов, ставилась под вопрос честность этих политиков и т. д.

Впоследствии некоторые из этих конгрессменов указывали, что о средствах, перечисленных корпорациями, газета промолчала. Мы добавим к этому, что не перечисляла она и своих рекламодателей, не говоря уже об их отношении к НАФТА.

Истерика, устроенная при приближении голосования по НАФТА привилегированными кругами, к которым принадлежат комментаторы и прочие авторы «Нью-Йорк таймс», производила отталкивающее впечатление. Они даже позволили себе использовать понятие «классовый подход» — раньше я его в «Нью-Йорк таймс» не замечал. Обычно им не разрешается признавать, что в США существуют классовые противоречия. Но когда речь зашла о по-настоящему серьезном вопросе, были расчехлены крупные калибры.

Результат выглядит интригующе. По данным последнего опроса, около 70 процентов ответивших сказали, что возражают против действий профсоюзов, сопротивляющихся НАФТА, однако позиция этих 70 процентов совпала с позицией профсоюзов. Тогда зачем было возражать?

По-моему, объяснение очень простое. В прессе почти не освещалась суть позиции профсоюзов, зато вокруг той тактики, которую они якобы применили, был устроен настоящий скандал.

ЦРУ

Корр.: Что вы скажете о роли ЦРУ в демократическом обществе? Не оксюморон ли это?

В демократическом обществе может существовать организация, на которую возложены функции по сбору разведывательной информации. Но это лишь незначительная часть того, чем занято ЦРУ. Главная его задача — осуществление секретной и чаще всего противозаконной деятельности в интересах исполнительной власти, стремящейся сохранить эти свои акции в тайне, так как она знает, что их не одобрит общество. Таким образом, даже внутри США деятельность ЦРУ не имеет ничего общего с демократией.

Его обычная деятельность — это усилия по подрыву демократии, как в Чили в 1960-х — начале 1970-х годов. Примеры можно множить. Кстати, большинство сосредоточивается на замешанности в акциях ЦРУ Никсона и Киссинджера, хотя ту же самую политику проводили Кеннеди и Джонсон.

Корр.: ЦРУ — инструмент государственной политики или оно формулирует собственную политику?

Сказать наверняка сложно, но, по-моему, ЦРУ в значительной мере подчинено исполнительной власти. Я внимательно изучаю соответствующие материалы и вижу, что ЦРУ очень редко действует по собственной инициативе.

Нередко возникает впечатление, будто оно занимается самодеятельностью, но причина — в желании исполнительной власти в случае чего откреститься от происшедшего. Она не желает существования документов, где бы говорилось: я отдал вам приказ убить Лумумбу, свергнуть правительство Бразилии, убить Кастро…

Поэтому исполнительная власть старается проводить политику «достоверного отнекивания»: ЦРУ получает сигналы, как действовать, но бумажного следа, записей не остается. Когда что-то выплывает наружу, создается впечатление, что ЦРУ орудует само по себе. Но если пройти по следу, то окажется, что так почти никогда не бывает.

Пресса

Корр.: Поговорим о СМИ и демократии. Каковы, с вашей точки зрения, коммуникационные требования демократического общества?

Здесь я снова соглашусь с Адамом Смитом: нам близка тенденция к равенству. Причем не просто к равенству возможностей, а к настоящему равенству: к возможности на любом этапе своей жизни получать информацию и принимать на ее основании решения. Таким образом, при демократической системе коммуникации существует полномасштабное общественное участие, отражающее и интересы общества, и истинные ценности: правду, прямоту, обязательное предоставление документов.

Корр.: В книге Боба Макчесни «Телекоммуникации: СМИ и демократия» подробно рассказано о борьбе за контроль над радиоэфиром США в 1928–1935 годах. Как она разворачивалась?

Очень интересная тема! Автор сослужил большую службу, поведя об этом разговор. Сейчас это актуально, так как разворачивается похожая борьба на этом, так сказать, «информационном тракте».

В 1920-х годах на арену вышло первое после печатного станка крупное средство массовой коммуникации — радиовещание. Конечно, его возможности ограничены конечным набором частот. Никому не приходило в голову, что правительство обойдется без регулирования в этой области, вопрос был в том, какую форму примет это регулирование.

Правительство могло бы выступить за общественное радио с народным участием. Это был бы демократический подход, в меру демократичности самого общества. В Советском Союзе общественное радио получилось бы тоталитарным, но, скажем, в Канаде или в Англии оно было бы отчасти демократическим (повторяю, в меру демократичности общества).

Этот спор разгорался по всему миру — во всяком случае, его вели в более-менее благополучных обществах, располагавших роскошью выбора. Почти все страны (возможно, вообще все — исключения не приходят мне в голову) остановились на общественном радио — кроме США, выбравших частное. Оно не было частным на 100 процентов — вы могли создать небольшую радиостанцию, например, при колледже, с аудиторией в несколько кварталов. Но практически весь радиоэфир США перешел в частные руки.

Как пишет Макчесни, не обошлось без борьбы. Религиозные, профсоюзные и иные группы, отражавшие общественные интересы, считали, что США следует пойти путем всего остального мира. Но они проиграли, поскольку в нашем обществе власть принадлежит бизнесу.

Что удивительно, бизнес одержал и идеологическую победу, утверждая, что отдать радиовещание в частные руки — это и есть демократия, так как люди получают возможность делать выбор на рынке. Странное отношение к демократии, ведь ваша власть определяется тем, сколько у вас долларов, а выбор ограничен предложением, которое структурировано реальной концентрацией власти. Тем не менее общество, даже либералы, согласилось считать такое решение демократическим. К середине — концу 1930-х годов игра уже была в основном сыграна.

Борьба завязалась вновь — по крайней мере в остальном мире — спустя десятилетие, с появлением телевидения. В США никакой борьбы не было: полная коммерциализация телевидения произошла без всяких конфликтов. Но в большинстве стран — может быть, повсюду — телевидение стало общественным достоянием.

В 1960-е годы в других странах происходила частичная приватизация телевидения и радиовещания. В США в это время, наоборот, делались робкие шаги в направлении создания общественного радио- и телевещания.

Причины всего этого, насколько я знаю, никогда не исследовались сколько-нибудь глубоко. Как представляется, частные вещательные компании признали, что им трудно соблюдать формальные требования Федеральной комиссии по коммуникациям о необходимости отдавать часть программной сетки под сюжеты, представляющие общественный интерес. Например, Си-би-эс приходилось содержать крупный отдел, разбиравшийся с соответствующими претензиями. Лучше было от него избавиться.

В конце концов они, видимо, решили, что проще будет вообще сбросить этот груз: пусть существует небольшая, скупо финансируемая общественная система вещания. Тогда можно будет отвергать претензии как заявленные не по адресу. Таково происхождение нашего общественного радио и телевидения, которое теперь все равно финансируется в значительной степени из частных средств.

Корр.: Процесс набирает обороты, взять хотя бы Пи-би-эс (Общественная вещательная служба), которую иногда называют «нефтяной» (от «петролеум», а не «паблик»)…

Это тоже отражает интересы и могущество отлично сознающей свои классовые интересы бизнес-системы, постоянно ведущей напряженную классовую войну. Вопрос обостряется в связи с развитием Интернета и новых интерактивных коммуникационных технологий. Здесь неизбежен тот же самый конфликт. Он нарастает уже сейчас.

Не вижу оснований надеяться на что-то другое. Коммерческое радио имеет несколько целей, поставленных людьми, которые им владеют и управляют.

Как я уже говорил, они не хотят делиться полномочиями по принятию решений, им не нужны соратники, им подавай пассивное, покорное население, состоящее из потребителей и бездеятельных наблюдателей за политическими процессами, — россыпь распыленных, изолированных друг от друга людей, не способных объединить свои ограниченные ресурсы и стать независимой, внушительной силой, опасной для высококонцентрированной власти.

Корр.: Собственность всегда определяет содержание?

По большому счету — да, потому что стоит содержанию выйти за пределы, которые владелец готов терпеть, не замедлят вступить в силу ограничения. Но имеет место и значительная степень гибкости.

Инвесторы не врываются в телестудии, чтобы заставить ведущего ток-шоу или репортера делать так, как желательно для них. Есть другие, более изощренные и гибкие механизмы, под действием которых люди в эфире делают то, чего хотят владельцы и инвесторы. Действует всесторонний, длительный процесс фильтрации, благодаря которому все ступеньки системы, отделяющие сотрудников от позиций менеджеров, редакторов и др., преодолевают только люди, впитавшие ценности владельцев.

На этом этапе они уже могут провозгласить себя совершенно свободными. Время от времени появляется какой-нибудь пылкий независимый либерал вроде Тома Уикера, заявляющий: «Мне никто не диктует, что говорить. Что хочу, то и говорю. Это абсолютно свободная система!»

Что ж, для НЕГО так оно и есть. Он удовлетворил своих боссов, продемонстрировав, что впитал их ценности, и теперь может совершенно свободно заявлять все, что ему хочется.

Корр.: И Пи-би-эс, и Эн-пи-ар (Национальное общественное радио) часто упрекают за левизну.

Занимательная критика! На самом деле Пи-би-эс и Эн-пи-ар — элитарные институты, отражающие точку зрения и интересы состоятельных профессионалов, очень близких к бизнес-кругам, в том числе директоров корпораций. Но по ряду критериев они и впрямь либеральны.

Если взглянуть на ответы директоров корпораций на вопросы, касающиеся, скажем, права на аборт, то, полагаю, их можно будет отнести к либеральным. Наверное, то же самое относится и к ряду социальных тем, например гражданских прав и свободы слова. Они ни в коем случае не фундаменталисты, не твердокаменные христиане и возражают против смертной казни более дружно, чем большинство населения. Уверен, очень многие обладатели состояний и шишки корпораций поддерживают Американский союз за гражданские свободы.

Все это — выгодные им аспекты социального устройства, вот они их и поддерживают. По таким Критериям люди, заправляющие страной, получаются либералами, что и отражается в программах Пи-би-эс.

Корр.: Вы выступили на Эн-пи-ар всего два раза за двадцать три года, а в «Часе новостей» Макнейлера вообще всего один раз. А если бы раз десять? Это что-нибудь изменило бы?

Вряд ли. Я не очень уверен в приведенных вами цифрах, у меня не такая цепкая память. Я выступал по местным каналам Пи-би-эс в ряде городов.

Корр. : Я об общенациональной сети.

Тогда вы, наверное, правы. Но все равно — какая разница?

Сдается мне, будь управляющие пропагандистской системой поумнее, они бы давали больше эфирного времени настоящим критикам и диссидентам. Тогда возникало бы впечатление более широких дебатов и дискуссий, и это имело бы легитимирующее действие, но не последствия, учитывая подавляющий вес пропаганды с другой стороны. Кстати, пропаганда — это не только освещение событий в новостях, но и их подача в развлекательных программах, а на них приходится огромный объем усилий СМИ по отвлечению и оглуплению людей, превращению их в пассивную массу.

Это не делает меня противником большей открытости на СМИ, просто я сознаю, что она имела бы ограниченное воздействие. Нужно было бы ежедневно рисовать ясно и доходчиво иную картину мира — такую, которая отражала бы заботы и интересы обычных людей, а для этого требуется такой подход к демократии и к народному участию, как у Джефферсона и у Дьюи.

Там, где так происходит, — а так происходило даже в современности — перемены налицо. Например, в Англии такие массовые СМИ действовали до 1960-х годов, помогая оживлять и поддерживать культуру рабочего класса. Они сильно повлияли на британское общество.

Корр.: Что вы думаете об Интернете?

По-моему, в нем есть и положительное, и такое, что меня настораживает и тревожит. Это интуитивная реакция, доказательств у меня нет, но мне кажется, что поскольку люди — не марсиане и не роботы, прямой, личный контакт нос к носу остается крайне важным элементом человеческой жизни. Он помогает развивать понимание самого себя и других, способствует формированию здоровой личности.

Одно дело — ваши отношения с людьми, когда вы на них смотрите, и совсем другое — при вызове символов от щелканья по клавиатуре. Подозреваю, что расширение таких абстрактных, удаленных отношений вместо прямого персонального контакта окажет на людей нежелательное влияние, уменьшит их человеческую составляющую.

Спорт

Корр.: В 1990 году мы с вами обсуждали, среди прочего, роль и функции спорта в американском обществе. Впоследствии это было опубликовано в «Харпере базар» и вызвало больше комментариев, чем ваши высказывания на любые другие темы. Вы многих задели за живое.

Одни реагировали смешно, другие раздраженно, как будто я задумал лишить людей удовольствия в жизни. Я ничего не имею против спорта, люблю посмотреть хороший баскетбол и все такое прочее. С другой стороны, приходится признать ту немалую роль, которую играет массовая истерия вокруг зрительских видов спорта.

Во-первых, зрительский спорт делает людей пассивнее, вы же не сами играете, а смотрите, как играют другие. Во-вторых, он порождает шовинизм, причем порой самый крайний.

На днях я прочел в газетах, что университетские команды становятся такими антагонистами, так рвутся к победе любой ценой, что даже отказываются от традиционных рукопожатий до и после игры. Эти ребята уже не способны даже на такой минимум цивилизованности, как взаимное приветствие, они готовы друг друга убить!

Виноват зрительский спорт, особенно когда в сообществе развивают истерическую преданность своим гладиаторам. Это очень опасно и имеет ряд вредных последствий.

Недавно я читал о достоинствах интернет-технологий. За точность цитирования не ручаюсь, но речь там шла о том, как чудесны эти новые интерактивные технологии, и приводилось два основных примера.

Женщин они одаривают, дескать, совершенными методами покупок на диване. Видит домохозяйка на экране новую модель, ей хочется ее приобрести, она жмет на кнопку — и желаемое доставляют к ее двери в течение двух часов. Не это ли подлинное освобождение женщины?!

Мужчин приманивают другим примером — насчет суперкубка. Всякого живого американского мужчину в вечер суперкубка не оторвать от телеэкрана. Он глазеет, болеет и пьет пиво — а интерактивные технологии обеспечат ему участие в действе: зрители смогут коллективно принимать решения за игроков в ключевые моменты матча. Ввел свой вариант в компьютер — и он учитывается. На реальные действия квотербека повлиять, конечно, не удастся, но после игры телеканал объявит результаты: 63 процента были за одно, 24 — за другое и т. д.

Такая, значит, интерактивная технология по-мужски, настоящее участие в делах мира! Забудьте о решении судьбы медицины в стране — теперь у вас появилось чем заняться!

Такой сценарий применения интерактивных технологий отражает понимание оглупляющего эффекта зрительского спорта, делающего людей пассивными, разобщенными, покорными, исключающего соучастие, диктующего дисциплинированное, легко контролируемое поведение, не сопровождающееся вопросами.

Корр.: Одновременно спортсменов водружают на пьедестал или — как в случае с фигуристкой Тоней Хардинг, муж которой напал на соперницу во время тренировки, — демонизируют.

Возможность персонализировать происходящее в мире — будь то через Хилари Клинтон или Тоню Хардинг — это способ отвлечь внимание людей от того, что по-настоящему важно. Хороший пример — культ Джона Кеннеди и его влияние на левое движение.

Религиозный фундаментализм

Корр.: В книге историка Пола Бойера «Когда не будет времени» говорится: «По данным опросов, от трети до половины всех американцев считают, что ход будущего предсказан в библейских пророчествах». Меня это совершенно ошеломляет.

Этих цифр я не видел, зато знаком со многими подобными. Пару лет назад я познакомился с одним сравнительно-культурным анализом — опубликованным, кажется, в Англии: в нем различные общества сопоставлялись по параметру верований такого рода. США в этом смысле — уникум во всем индустриальном мире. Данные по США характерны скорее для доиндустриального общества.

Корр.: В чем причина?

Очень интересный вопрос. У нас очень фундаменталистское общество, похожее по градусу религиозного фанатизма на Иран. Например, процентов семьдесят пять населения США, думаю, попросту верят в дьявола.

Несколько лет назад проводился опрос об эволюции. У людей спрашивали, как они относятся к различным теориям зарождения живой природы. Верящих в эволюцию по Дарвину набралось меньше 10 процентов. Примерно половина населения верит в христианскую доктрину эволюции по Божественному промыслу. Остальные, похоже, вообще того мнения, что мир создан пару тысяч лет назад.

Весьма необычные результаты. То, почему в США такое своеобразное отношение к этим темам, стало поводом для длительных обсуждений и споров.

Лет десять — пятнадцать назад об этом писал Уолтер Дин Бернхем, политолог, занимающийся такими темами. Он предположил, что это проявление деполитизации, неспособность сознательно выходить на политическую арену, обладающая важным психическим эффектом.

Может, и так. Люди ищут способы самоидентификации, ассоциируются с другими людьми, в чем-то участвуют. Так или иначе они этого добиваются. Раз нельзя участвовать в рабочем движении или в реально функционирующих политических организациях, то находятся иные пути. Классический пример — религиозный фундаментализм.

Мы видим, что сейчас происходит в других частях мира. Подъем так называемого исламского фундаментализма является в значительной степени результатом крушения светских националистических альтернатив, либо дискредитированных изнутри, либо вообще уничтоженных.

В XIX веке лидеры бизнеса сознательно прибегали к услугам пылких религиозных проповедников, внушавших людям более пассивный взгляд на мир. То же самое произошло в начале промышленной революции в Англии. Об этом пишет Э.П. Томпсон в своем классическом «Становлении английского рабочего класса».

Корр.: В своем «Послании о положении в стране» Клинтон заявил: «Мы не сможем возродить нашу страну, если большинство из нас, то есть все мы, не станем прихожанами церквей». Что об этом скажете?

Не знаю точно, что было у него на уме, но это очень прямолинейная идеология. Если люди посвятят себя делам, далеким от общественных, то мы, власть предержащие, станем править так, как хотим.

«Держитесь от меня подальше»

Корр.: Даже не знаю, как сформулировать следующий вопрос… Он относится к природе американского общества, олицетворяемой такими фразами, как «занимайся своим делом», «ступай своей дорогой», «держись от меня подальше», «дух первооткрывателей». Все это — глубокий индивидуализм. Что это говорит об американском обществе и культуре?

То и говорит, что пропагандистская система трудится без устали, поскольку такой идеологии в США вообще не существует. Бизнес в нее точно не верит. Все время, с самого начала американского общества, бизнес настаивал на сильном интервенционистском государстве, поддерживающем его интересы, и продолжает настаивать на том же самом.

Какой индивидуализм у корпораций? Это крупные конгломераты, тоталитарные по самой своей сути. Внутри их вы — зубчик огромного механизма. В человеческом обществе можно назвать немного институтов с такой строгой иерархией и с таким контролем сверху донизу, как в организации бизнеса. Какое «держись от меня подальше», когда на тебя то и дело наступают?

Назначение идеологии — не дать людям, не принадлежащим к секторам скоординированной власти, объединить усилия для принятия решений на политической арене. Главное — сохранить высокую степень интеграции и объединения могущественных секторов, а всех остальных распылить.

Но помимо этого существует и другой фактор. В американской культуре есть струя независимости и индивидуализма, к которой я отношусь положительно. Чувство «держись от меня подальше» во многих отношениях здоровое — пока оно не начинает мешать взаимодействовать с другими людьми. Другими словами, у него есть и здоровая, и отрицательная сторона. Естественно, в пропаганде и оболванивании педалируется сторона отрицательная.

Мир

Усиление неравенства

Корр.: Энтони Льюис пишет в своей колонке в «Нью-Йорк таймс»: «Со времени Второй мировой войны в мире происходит беспрецедентный рост». Однако на встрече в эквадорской столице Кито глава Латиноамериканской ассоциации гражданских прав заявил: «Ныне в Латинской Америке на семь миллионов больше голодных, на тридцать миллионов больше неграмотных, на десять миллионов больше бездомных семей, на сорок миллионов больше безработных, чем двадцать лет назад. В Латинской Америке лишены самого необходимого двести сорок миллионов человек, тогда как сам регион стал в глазах остального мира богаче и стабильнее, чем когда-либо прежде». Как совместить два эти утверждения?

Зависит от того, о каких людях вы говорите. В докладе Всемирного банка по Латинской Америке фигурировало предупреждение об угрозе хаоса из-за невероятно высокого уровня неравенства — наибольшего в мире (причем после периода стойкого роста). Под угрозой оказались даже те параметры, которые заботят Всемирный банк.

Неравенство не свалилось с неба. В середине 1940-х годов, когда создавался новый мировой порядок, вокруг курса развития Латинской Америки развернулась борьба.

Очень интересны посвященные этому документы Государственного департамента. В них говорилось о латиноамериканской «философии нового национализма», призывавшей к росту производства для внутренних нужд и к сокращению неравенства. Базовый принцип этого нового национализма заключался в том, что блага от ресурсов той или иной страны должны доставаться в первую очередь населению этой страны.

США были резко против этого. Они предложили Панамериканскую экономическую хартию с призывами к преодолению «экономического национализма» (другое название того же самого) во всех его проявлениях, чтобы развитие Латинской Америки «дополняло» развитие США. Иными словами, у нас будет передовая промышленность и технология, а латиноамериканские пеоны пусть выращивают экспортные культуры и проделывают доступные им нехитрые операции. Такого экономического развития, как у нас, им не видать.

При существующем балансе сил США были обречены на выигрыш. В таких странах, как Бразилия, мы попросту захватили власть: Бразилия почти полвека полностью управлялась американскими технократами. Благодаря своим колоссальным ресурсам она могла бы стать одной из богатейших стран мира, чему помог бы высочайший темп роста. Но благодаря нашему влиянию на социально-экономическую систему Бразилии страна находится между Албанией и Парагваем по качеству жизни, детской смертности и пр.

Льюис прав, в мире происходит непрерывный рост. Но он сопровождается невероятной бедностью, даже нищетой, и они нарастают еще быстрее.

Если сравнить процент прибылей, достающихся в мире самым богатым и самым бедным двадцати процентам, то разрыв за последние тридцать лет резко вырос. Разница между богатыми и бедными в мире почти удвоилась. Разница между богатыми и бедными внутри стран увеличилась еще больше. Таков итог этого специфического роста.

Корр.: Вы считаете, что эта тенденция — одновременный рост производства и бедности — продолжится?

В действительности темпы роста заметно снижаются: в последние двадцать лет они были примерно вдвое ниже, чем в предшествующее двадцатилетие. Эта тенденция замедления роста, вероятно, продолжится.

Одна из причин — огромное увеличение неконтролируемого, спекулятивного капитала. Цифры просто поразительны. По оценке Джона Итуэлла, одного из ведущих финансовых специалистов Кембриджского университета, в 1970 году примерно 90 процентов международного капитала шло на торговлю и на долгосрочные капиталовложения, более-менее продуктивные цели, и 10 процентов на спекуляции. К 1990 году эти цифры поменялись местами: 90 процентов на спекуляции, 10 процентов на торговлю и на долгосрочные капиталовложения.

Произошло не только радикальное изменение в природе нерегулируемого финансового капитала, резко выросло и его количество. По свежей оценке Всемирного банка, сейчас движение капитала в мире составляет 14 триллионов долларов, из них ежедневный оборот капитала достигает триллиона.

Эта гора капитала, по большей части спекулятивного, оказывает давление и вынуждает проводить дефляционную политику, так как спекулятивному капиталу подавай низкий рост и низкую инфляцию. Он обрекает большую часть мира на низкий рост при низких заработках.

Это чрезвычайно мешает усилиям правительств по стимулированию экономики. Им туго приходится в богатых обществах, а в бедных их дело совсем безнадежное. Показательна судьба хилого пакета стимулирования Клинтона. Даже эта мелочь — 19 миллиардов — немедленно превратилась в ничто.

Корр.: Осенью 1993 года «Файнэншл таймс» трубила о «повсеместном отступлении общественного сектора». Так ли это?

По большей части так, хотя крупные блоки общественного сектора живы и здоровы, особенно те, что обслуживают интересы богатых и могущественных. Налицо некоторый упадок, но исчезновения не произойдет.

Эти процессы идут уже лет двадцать. Они вызваны крупными переменами в мировой экономике, более-менее оформившимися к началу 1970-х годов.

Прежде всего, к тому времени почти наступил конец мировой экономической гегемонии США, а Европа и Япония снова превратились в крупные центры экономической и политической мощи. Затраты на войну во Вьетнаме оказались очень значительными для экономики США и очень выгодными для их соперников. От этого баланс в мире сместился.

Так или иначе, к началу 1970-х годов США почувствовали, что не могут дальше выполнять свою традиционную роль мирового банкира. (Эта роль была закреплена в конце Второй мировой войны Бреттон-Вудскими соглашениями, по которым валюты регулировались относительно друг друга, а де-факто международная валюта, доллар США, была приравнена к золоту.)

В 1970 году Никсон сломал Бреттон-Вудскую систему. Это привело к огромному росту нерегулируемого финансового капитала. Его подстегнуло кратковременное удорожание сырья, главным образом нефти, следствием чего стало мощное вливание нефтедолларов в международную финансовую систему. К тому же революция в телекоммуникации чрезвычайно упростила перевод капитала — вернее, электронного эквивалента капитала — с одного места на другое.

Произошел небывалый рост интернационализации производства. Стало гораздо легче переводить производство в другие страны — чаще всего страны с репрессивными режимами — с гораздо более дешевой рабочей силой. Теперь глава корпорации, проживающий в Гринвиче, штат Коннектикут, и имеющий штаб-квартиры корпорации и банка в Нью-Йорке, может владеть заводом в третьем мире. Фактически банковские операции могут проводиться в офшорных зонах, где не надо беспокоиться о контроле и можно отмывать наркодоходы и позволять себе все, что угодно. Экономика стала совершенно другой.

Под давлением корпоративных доходов с начала 1970-х годов развязана массированная атака на весь социальный контракт, ставший результатом вековой борьбы и более-менее закрепленный под конец Второй мировой войны американским Новым курсом и европейскими государствами социального благоденствия. Это наступление возглавили США и Англия, а теперь в него включилась континентальная Европа.

Это привело к серьезному спаду в профсоюзном движении, принесшему сокращение заработков и прочих форм социальной защиты, резкую поляризацию общества, особенно в США и Британии (далее — везде).

Сегодня утром по дороге на работу я слушал Би-би-си. Рассказывали о новом исследовании, согласно которому дети, жившие в работных домах сто лет назад, имели лучшие стандарты питания, чем миллионы детей в бедных семьях современной Британии!

Таково одно из величайших достижений революции Маргарет Тэтчер. Она успешно разорила британское общество, уничтожила крупные отрасли британской промышленности. Нынешняя Англия — одна из беднейших стран в Европе, мало отличающаяся от Испании и Португалии и сильно отставшая от Италии.

Примерно того же самого достигли в Америке. Мы гораздо богаче и сильнее, так что до Британии нам далеко. Но рейгановцам удалось так уронить зарплаты, что по этому показателю мы теперь занимаем среди главных индустриальных стран второе место с конца, превосходя, и то ненамного, только Британию. Оплата труда в Италии на 20 процентов выше, чем в США, в Германии — выше на целых 60 процентов.

Параллельно происходит крах общего социального контракта и системы государственных расходов, при которой наименее привилегированным доставалось больше. Излишне говорить, что тем государственным расходам, при которых больше — самые жирные куски — достается благополучным и привилегированным, ничто не угрожает.

«Свободная торговля»

Корр.: Моя местная газета «Дейли камера» (г. Боулдер, штат Колорадо), входящая в сеть «Найт-ридцер», опубликовала серию вопросов и ответов по ГАТТ На вопрос о том, кому выгодно соглашение ГАТТ, газета ответила: «В выигрыше будут потребители». Как это понимаете вы?

Если имеются в виду богатые потребители — тогда да. Но широким слоям населения это принесет падение заработков, причем как в богатых, так и в бедных странах. На следующий день присоединения к НАФТА «Нью-Йорк таймс» поместила первую статью об ожидаемом воздействии на нью-йоркский регион. Эти выводы относятся и к ГАТТ.

Статья оптимистическая, о прелестях НАФТА. Предрекается манна небесная для финансов и сферы обслуживания. Банки, инвестиционные компании, фирмы по связям с общественностью, корпоративные юридические компании будут процветать. Неплохо будет и некоторым производителям — например издателям, химической промышленности — капиталоемкой и использующей немного рабочих рук.

А дальше там сказано: кое-кто и проиграет. Это женщины, выходцы из Латинской Америки и прочие меньшинства, полуквалифицированный рабочий класс — иными словами, две трети рабочей силы. В выигрыше будут все остальные.

Все, кому это небезразлично, знали, что цель НАФТА — создание небольшого привилегированного сектора из инвесторов, профессионалов, управленцев. Учтите, страна у нас богатая, так что этот привилегированный сектор небольшой, но и не крохотный. Им будет хорошо, зато пострадает остальное население.

Точно такой же прогноз для Мексики. Ведущий мексиканский финансовый журнал, агитировавший за НАФТА, подсчитал, что Мексика лишится четверти своих производственных мощностей за первые два года участия страны в НАФТА вдобавок к 15 процентам своей промышленной рабочей силы. К тому же дешевый сельскохозяйственный экспорт из США сгонит с земли несколько миллионов человек. В Мексике прибавится безработных, а это непременно приведет к снижению зарплат.

А главное, это делает почти невозможным профсоюзное движение. Корпорации могут действовать в международном масштабе, профсоюзы — нет. Значит, рабочей силе недоступно сопротивление интернационализации производства. Результатом станет снижение уровня благосостояния и дохода большинства людей как в Мексике, так и в США.

Самые упорные сторонники НАФТА пишут об этом мелким шрифтом. Мой коллега по Массачусетскому технологическому институту Пол Кругман — специалист по международной торговле и, что интересно, один из тех экономистов, которые теоретически показывают, почему не работает свободная торговля. При этом он был воодушевленным сторонником НАФТА — а это, подчеркиваю, не соглашение о свободе торговли.

Он соглашался с «Нью-Йорк таймс», что неквалифицированные рабочие — примерно 70 процентов рабочей силы — окажутся в проигрыше. Администрация Клинтона вовсю фантазировала о переучивании рабочих, но толку от этого будет, вероятно, очень мало. Во всяком случае, ничего конкретного не предпринимается.

То же самое можно сказать о квалифицированных «белых воротничках». Отлично подготовленных программистов можно нанять в Индии всего за считаные проценты того, что приходится платить американцам. Человек, работающий в этом бизнесе, недавно рассказывал мне о завозе в США программистов из Индии, которых селят в без пяти минут лагерях для рабов и держат на индийских зарплатах, при этом они заняты разработкой программного обеспечения. Работу такого рода легко перепоручить низкооплачиваемому персоналу.

Погоня за прибылью, ничем не сдерживаемая и не подлежащая общественному контролю, естественным образом превращается в покушение на качество жизни людей. Директора корпораций работать иначе не умеют и не станут.

Корр.: К чему свелось сопротивление НАФТА?

Сначала сторонники соглашения ждали его беспрепятственного прохождения. Никто ведь не знал, что это такое. Подписание было тайным. Предполагалось ускоренное, почти без обсуждения, одобрение конгрессом. Пресса помалкивала. Кто мог что-то узнать о комплексном торговом соглашении?

Но это не сработало — по ряду причин. Во-первых, рабочее движение в кои-то веки организовалось и уперлось. Сделал свое дело и независимый кандидат в президенты Росс Перо, превративший это в предмет общественной дискуссии. Как только общество пронюхало про НАФТА, выяснилось, что оно против.

Я следил за освещением этого вопроса в прессе, которое получилось чрезвычайно интересным. Обычно пресса старается не выпячивать свои классовые предпочтения, даже притворяется, что у нее их вообще нет. Но в данном случае все вылезло наружу. Пресса как с цепи сорвалась и под конец, когда уже казалось, что НАФТА завалят, впала в настоящее безумие.

Но даже колоссальный заслон в прессе, правительственное наступление, корпоративное давление, затмившее, разумеется, всех остальных лоббистов, не смогли подействовать на степень неприятия. Примерно 60 процентов людей, имевших какое-то мнение по этому вопросу, продолжали выступать против НАФТА.

Тот же самый заслон в прессе повлиял на теледебаты А. Гора и Р. Перо. Я их не смотрел, но друзья утверждают, что Перо попросту размазал Гора. Это не помешало прессе раструбить о блестящей победе Гора.

На следующий день людей спрашивали об их мнении о дебатах. Процент ответивших, что Перо был сокрушен, оказался гораздо выше процента следивших за дебатами, а это значит, что пресса навязала большинству определенное мнение, так что его выводы были несамостоятельными.

Кстати, план протаскивания НАФТА сработал и в случае с ГАТТ: соглашение почти не встретило сопротивления в обществе, которое мало что о нем знало. Его протолкнули втихаря, как и намеревались.

Корр.: Получается, что несогласие таких людей, как мы с вами, скорее реакционное, в нем мало позитива-

НАФТА — удачный пример, потому что очень немногие критики НАФТА были противниками соглашения вообще. Практически все — рабочее движение, Бюро конгресса по технологической оценке (именно его выводы замалчивались) и другие критики (включая меня) твердили, что в Североамериканском соглашении о свободной торговле как таковом нет ничего дурного, не годится конкретный вариант соглашения. Его надо изменить, и вот как конкретно. Конструктивные предложения имелись даже у Перо. Но всему этому не дали хода.

Осталось только то, что живописал в «Нью-Йорк таймс» Энтони Льюис: вопли о НАФТА фанатиков-шовинистов. Кстати, так называемые левые сыграли в ту же игру. Экономист из Техасского университета Джеймс Гэлбрейт поместил статью в леволиберальном вроде бы журнале «Уорлд полиси ревю», в которой оценивал мою статью, где я говорил прямо противоположное тому, что он мне приписал (но это так типично!).

По словам Гэлбрейта, эти левые шовинисты, фанатичные националисты не желают улучшения жизни мексиканских рабочих. Дальше он распространяется о поддержке НАФТА в Мексике (если под «мексиканцами» иметь в виду мексиканских промышленников, директоров корпораций и их юристов, а не мексиканских рабочих и крестьян).

Очень многие, самые разные люди, начиная с таких, как Джеймс Гэлбрейт, Энтони Льюис и далее вправо, — вот даже вы поддались на их вымысел — обвиняли критиков НАФТА в реакционности, негативизме, шовинизме, неприятии прогресса, мечтах о старом добром протекционизме. Когда вся система информации находится под контролем, ничего не стоит состряпать такой образ. Но он попросту не соответствует действительности.

Корр.: Энтони Льюис писал также об «усовершенствовании механизма мирового роста и международной торговли». Вы согласны?

Употребление им привычного слова «торговля» вводит в заблуждение. Согласно самой свежей статистике (она десятилетней давности — нынешние цифры, наверное, выше), 30–40 процентов так называемой мировой торговли приходится на долю расчетов внутри корпораций. Думаю, около 70 процентов японского экспорта в США — это трансферты такого рода внутри фирм.

Например, «Форд» изготавливает детали в США и отправляет их на сборочный завод в Мексике, где рабочим платят гораздо меньше и где не надо беспокоиться об экологических стандартах, профсоюзах и прочей ерунде. Потом готовые агрегаты возвращаются сюда.

Примерно половина так называемого экспорта США в Мексику — это переводы такого рода внутри фирм. Они не выходят на мексиканский рынок и не должны считаться экспортом в Мексику. Тем не менее это именуется «торговлей».

Корпорации, занимающиеся этим, — огромные корпоративные институты, неподвластные рыночным принципам, наоборот, они способствуют чудовищным искажениям этих принципов. Например, американская корпорация с магазином в Пуэрто-Рико может решить перевести туда свои прибыли из-за налоговых скидок. Она манипулирует ценами, прибегая к так называемому трансфертному ценообразованию, и начинает казаться, что здесь у нее нет прибылей.

Существуют оценки правительственных операций по вмешательству в торговлю, но мне неизвестно об оценках внутрикорпоративных вмешательств в рыночные процессы. Они, без сомнения, велики и непременно расширятся благодаря торговым соглашениям.

ГАТТ и НАФТА правильнее назвать «соглашениями о правах инвестора», а не «соглашениями о свободной торговле». Одна из их главных целей — расширение возможностей корпораций по проведению искажающих рыночную конкуренцию внутренних операций.

Так что когда такие, как Энтони Льюис, говорят о продвижении рыночной демократии, то они, конечно, что-то продвигают, но никак не рынок и не демократию.

Мексика (и «Южный Централ»)

Корр.: Освещение в прессе событий в Мексике во время дебатов по НАФТА показалось мне неадекватным. В «Нью-Йорк таймс» появилось несколько статей о распространенности там чиновничьей коррупции. В одной редакционной статье говорилось о подтасовках на выборах 1988 года в пользу Салинаса — победившего кандидата. Почему дан ход такой информации?

Думаю, ее невозможно удержать. К тому же в «Нью-Йорк таймс» и так время от времени сообщалось о народных протестах против НАФТА. Корреспондент газеты в Мехико Тим Голден сообщал за пару недель до голосования, в начале ноября 1993 года, что многие мексиканские рабочие боятся, что после НАФТА их заработки понизятся. А потом настал кульминационный момент.

По его словам, это бьет по позициям таких людей, как Росс Перо и прочие, считающих, что НАФТА вредно для американских рабочих и полезно для мексиканских. Иначе говоря, предостережения, что несладко придется всем, выдавались за критику людей, выступавших против НАФТА в США!

Здесь мало обсуждались массовые протесты в Мексике с участием, в частности, крупнейшего неправительственного профсоюза. Главный тамошний профсоюз такой же «независимый», как советские, но есть и независимые, которые выступали против соглашения.

Против были экологические движения и большинство других народных движений. Конференция мексиканских епископов решительно поддержала позицию, занятую епископами Латинской Америки на встрече в Санто-Доминго (Доминиканская Республика) в декабре 1992 года.

Та встреча в Санто-Доминго была крупнейшей встречей латиноамериканских епископов после мероприятий в Пуэбла (Мексика) и в Медельине (Колумбия) в 1960–1970-х годах. В этот раз Ватикан попытался проконтролировать епископов, чтобы они не позволяли себе неправильных инициатив вроде «теологии освобождения» и «предпочтения бедным». Но, невзирая на все старания Ватикана, епископы резко осудили неолиберализм, структурные преобразования и политику «свободного рынка для бедных». В США об этом, насколько я знаю, не сообщалось.

Корр.: В Мексике достается профсоюзам.

Показательные примеры — «Форд» и «Фольксваген». Несколько лет назад «Форд» уволил всех своих мексиканских рабочих, а потом принял обратно, на гораздо меньшие зарплаты, и только тех, кто соглашался не вступать в профсоюз. В этом «Форд» пользовался поддержкой вечной правящей партии — Институциональной революционной (находилась у власти в Мексике с 1929 по 2000 год).

Примерно то же самое с «Фольксвагеном». Он увольнял рабочих, поддерживавших независимый профсоюз, и брал обратно, на более низкие зарплаты, только тех, кто соглашался больше не состоять в профсоюзе.

Через несколько недель после принятия НАФТА в США были уволены за профсоюзную деятельность рабочие завода «Дженерал электрик — Ханиуэлл» в Мексике. Не знаю, чем все кончится, но цель таких соглашений, как НАФТА, именно в этом и заключается.

Корр.: В начале января 1994 года редактор «Вашингтон пост» попросил вас написать статью о новогоднем восстании в Чьяпас (штат на юге Мексики, на границе с Гватемалой). Это первое предложение, поступившее вам от «Вашингтон пост»?

Первое. Я удивился, ведь раньше общенациональные газеты не обращались ко мне с предложениями написать статью. Я написал — материал предназначался для воскресного приложения, — но статью не опубликовали.

Корр.: Это как-то объяснили?

Нет, никак. Насколько я знаю, ее подписали в печать. Заказавший статью редактор позвонил мне, когда уже поздно было что-то изменить, и сказал, что сам он статью одобрил, но ее завернули «наверху». Это все, что я знаю.

Но я догадываюсь, в чем дело. Статья была про Чьяпас, а заодно и про НАФТА. Думаю, «Вашингтон пост» еще решительнее, чем «Нью-Йорк таймс», отказывалась обсуждать эту тему.

Восстание сапатистов в Чьяпас никого не должно удивлять. Сначала правительство надеялось на силовое подавление восставших, но потом одумалось и решило применять силу с оглядкой, когда все отвернутся. Отчасти эта осторожность была вызвана тем, что почти вся Мексика сочувствовала восставшим, и откровенный разгром создал бы проблемы по всей стране, до самой американской границы.

Индейцы майя в Чьяпас — самые угнетенные жители во всей Мексике. Тем не менее у них общие проблемы с большинством мексиканского населения. Десятилетие неолиберальных реформ привело в Мексике к совсем незначительному прогрессу экономики, зато резко поляризовало общество. Доля трудящихся во внутреннем доходе резко сократилась, а число миллиардеров резко выросло.

Корр.: В неопубликованной статье для «Вашингтон пост» вы писали, что протест крестьян-индейцев в Чьяпас — «пример бомбы с часовым механизмом, грозящей рвануть не только в Мексике». Что вы имели в виду?

Хотя бы пресловутый район «Южный Централ» Лос-Анджелеса. Во многих отношениях это, конечно, разные общества, но есть и сходство с восстанием в Чьяпас. Раньше здесь была работа, можно было жить, но это в прошлом, и виноват в основном тот самый социально-экономический процесс, о котором мы толкуем.

Например, мебельные фабрики переведены оттуда в Мексику, где дешевле загрязнять окружающую среду. Военная промышленность в упадке. Были рабочие места в металлургии, а теперь их не стало. Вот вам и мятеж (начавшийся 1 января 1994 года).

Восстание в Чьяпас — другое дело. Оно было гораздо лучше организовано, в нем было куда больше конструктивности. В этом разница между совершенно деморализованным обществом, как в южной части Центрального Лос-Анджелеса, и таким, где сохраняется целостность, общинная жизнь.

По части уровня потребления жители Чьяпас, без сомнения, беднее, чем в «Южном Централе», там меньше телевизоров надушу населения. Но по другому, более значимому социальному критерию — например по социальной слитности — Чьяпас далеко впереди. Мы в США умудрились не только поляризовать общество, но и разрушить его структуры. Отсюда такой взрыв насилия.

Гаити

Корр.: Останемся в Центральной Америке и на Карибах. Генри Стимсон (госсекретарь США в 1929–1933 годах, военный министр в 1940–1945 годах) назвал их «нашим райончиком, никогда никого не волновавшим». Выборы президента на Гаити, на которых победил Жан-Бертран Аристид, считаются свободными и демократическими. Ваш комментарий о дальнейших событиях.

Победа Аристида на выборах в декабре 1990 года (вступил в должность президента в феврале 1991 года) всех удивила. Он был обязан властью сети низовых народных организаций «лавалас» («наводнение»), о которых иностранные наблюдатели не имели представления (они же не следят за тем, что происходит в гуще бедноты). Это были успешные структуры широкого охвата, возникшая из ниоткуда народная организация, вручившая власть новому президенту.

США хотели поддержать демократические выборы, воображая, что на них легко победит их кандидат, бывший чиновник Всемирного банка Марк Базен. Тот располагал средствами и поддержкой, но получил всего 14 процентов голосов, тогда как Аристид — 67 процентов.

Те, кто хотя бы немного знаком с историей, могли задаваться единственным вопросом: как США избавятся от Аристида? В первые семь месяцев президентства Аристида дела пошли из рук вон плохо. Происходило нечто поразительное.

Гаити, конечно, нищая страна, условия там ужасные. Но Аристид начал зарабатывать очки. Он смог значительно уменьшить коррупцию, покусился на могущественную государственную бюрократию. Этим он добился восхвалений за рубежом, даже от международных ссудных учреждений, предлагавших ему займы на выгодных условиях, потому что его деятельность была им по душе.

Кроме того, он замахнулся на наркотрафик. Прекратился поток беженцев в США. Зверств стало гораздо меньше, чем раньше и потом. В происходящем активно участвовали народные массы, хотя уже нарастали противоречия, и возможности президента начинали сокращаться.

Все это делало Аристида еще неприемлемее с американской точки зрения. Мы пытались помешать ему посредством так называемых программ поощрения демократии. США совершенно не тревожила централизация власти на Гаити, когда там заправляли угодные нам диктаторы, а тут мы вдруг принялись способствовать альтернативным институтам, подрывавшим исполнительную власть, якобы в интересах углубления демократии. Многие из этих групп, утверждавших, что они борются за права граждан и трудящихся, после переворота 30 сентября 1991 года сами стали властными органами.

В ответ на переворот Организация американских государств наложила на Гаити эмбарго; к нему нехотя присоединились и США. Администрация Буша-старшего сосредоточила внимание на приписываемых Аристиду злодеяниях и недемократических шагах, не принимая в расчет творившееся уже после переворота. Буша поддержала, конечно, пресса. На улицах столицы, Порт-о-Пренса, гибли люди, а пресса занималась покушениями на гражданские права, якобы имевшими место при Аристиде.

Опять потянулись беженцы, потому что ситуация ухудшалась на глазах. Администрация Буша их не пропускала, установив настоящую блокаду и отправляя всех обратно. Уже через два месяца было сделано исключение для американских компаний, получивших дозволение обходить блокаду. «Нью-Йорк таймс» назвала это «тонкой настройкой эмбарго» в целях восстановления демократии!

США, как известно, при желании умеют надавить, однако они не смогли добиться соблюдения эмбарго, не повлияв даже на соседку Гаити — Доминиканскую Республику. Все это превращалось в фарс. Очень скоро кандидат США Марк Базен получил власть в роли премьер-министра при поддержке правящей генеральской клики. В 1992 году торговля США с Гаити была немногим ниже нормы, невзирая на так называемое эмбарго (это явствует из данных министерства торговли, не нашедших, кажется, отражения в прессе).

В президентской кампании 1992 года Клинтон нападал на Буша за его бесчеловечную политику возвращения беженцев назад, в пыточные застенки, представлявшую собой вопиющее нарушение Всеобщей декларации прав человека, которую мы громогласно поддерживаем. Клинтон клялся все это поменять, но после избрания первым делом, еще до занятия президентского кабинета, дополнительно усугубил меры по принуждению беженцев к возвращению в их родной ад.

С тех пор остается только наблюдать, какую еще уловку здесь придумают, чтобы помешать избранному народом президенту вернуться к исполнению обязанностей. Времени остается немного (следующие выборы на Гаити должны были пройти в декабре 1995 года), поэтому США, можно сказать, победили в игре.

А тем временем террор и зверства только нарастают. Народные организации подвергаются настоящей децимации[2]. Хотя «эмбарго» по-прежнему действует, торговля США с Гаити продолжается, более того, при Клинтоне она выросла наполовину. Гаити, голодающий остров, экспортирует продукты питания в США, причем при Клинтоне раз в 35 больше, чем при Буше-старшем.

Отлично расходятся бейсбольные мячи. Их делают на принадлежащих США фабриках, где изготовляющие мячи женщины получают за час работы десять центов — это в случае выполнения нормы. А поскольку норма почти невыполнима, они зарабатывают в час порядка пяти центов.

Еще в США обожают сделанные на Гаити мячи для игры в софтбол: их окунают вручную в какой-то химикат, чем резко повышают потребительские свойства. В рекламе не упоминается про токсичность химиката, из-за которой работницы недолго протягивают на такой работе…

* * *

Корр.: От изгнанного Аристида требуют уступок военной хунте.

Да, как и правому бизнес-сообществу.

Корр.: Что любопытно: от жертвы — пострадавшей стороны — требуют уступок мучителям.

Совершенно понятная вещь. У правительства Аристида не та база поддержки. США давно стараются заставить его «расширить правительство в интересах демократии». Иными словами, отвернуться от проголосовавших за него двух третей населения и включить в правительство так называемых «умеренных» представителей бизнеса — местных собственников, хозяев тех самых текстильных и мячикопроизводящих предприятий, а заодно с ними тех, кто связан с американским агробизнесом. Когда они не у власти, это недемократично.

(Экстремисты в бизнес-сообществе того мнения, что лучше бы всех перебить, разрубить на куски, содрать кожу с лиц, а останки бросить в канавы. Умеренные за то, чтобы заставить их работать на сборочных производствах за 14 центов в час в неописуемых условиях.)

Передать власть умеренным — и восторжествует настоящая демократия. На беду, Аристид — такой уж это отсталый субъект, попросту подрывной элемент — никак не соглашается…

Политика Клинтона стала такой циничной и возмутительной, что он лишился по гаитянской проблеме почти всякой поддержки внутри страны. Его осуждает даже лояльная пресса. Значит, грядут косметические изменения. Но в отсутствие сильного народного давления наша политика останется прежней, и скоро к власти на Гаити придут «умеренные».

* * *

Корр.: Предположим, состоится «реставрация» Аристида. Народные организации разогнаны, гражданское общество тоже. Каковы перспективы его самого и его страны?

За ситуацией пристально следит «Американ уотч». Они дали на этот вопрос приемлемый ответ. В начале 1993 года они говорили: дошло до того, что даже при возвращении к власти Аристида вряд ли у него будет народная поддержка, чтобы что-то совершить, ведь приведшее его к власти живое, активное гражданское общество, основанное на низовых организациях, подвергнуто настоящей децимации.

Не знаю, так ли это. Известно одно: раньше эти группы были сильны. У людей бывают запасы отваги, которые трудно вообразить. Но, полагаю, план был именно такой: обескровить организации и так запугать людей, что даже демократические выборы больше ничего не дадут.

За несколько месяцев до выборов в Сальвадоре иезуиты провели в столице страны интересную конференцию, отчет о которой был обнародован в январе 1994 года. Там говорилось о предвыборной ситуации, о нарастании террора, о том, что его долговременные последствия — а у них богатый опыт такого рода — должны привести к угасанию народных чаяний, к преобладанию мысли об отсутствии альтернативы, к гибели всякой надежды. После этого можно без всяких опасений устраивать любые выборы.

Если люди достаточно запуганы, если их организации разогнаны, если им вбили в голову, что либо они принимают власть людей с оружием, либо их ждет беспросветная нищета, то результаты выборов будут такими, как вам хочется. Все будут кричать «ура!».

Корр.: Кубинских беженцев считают политическими и немедленно впускают в США, а гаитянские числятся экономическими беженцами, им ходу нет.

Цифры свидетельствуют: многие гаитяне, которым отказывают в убежище в США на том основании, что они бегут не по политическим причинам, через несколько дней гибнут на улицах Гаити.

Данные Службы иммиграции и натурализации (СИН) иногда придаются огласке. Однажды такую утечку допустил сотрудник СИН, работавший в нашем посольстве в Порт-о-Пренсе. В интервью Деннису Бернштейну из «Кэн-пи-эф-эй» (радиостанция в Беркли, Калифорния, существующая на деньги слушателей) он подробно описал, как они отказываются проверять искренность людей, просящих политического убежища.

Примерно тогда же в прессу просочился документ Секции интересов США в Гаване (рассматривающей запросы на предоставление убежища в США) с жалобами на то, что у них не получается выявлять случаи настоящего политического преследования. Там, на Кубе, просители не способны доказать факты серьезных политических репрессий. Максимум, что они предъявляют, — различные варианты домогательств, которые трудно квалифицировать. Таким образом, есть два несопоставимых варианта подхода к одной и той же проблеме.

Добавлю, что недавно министерство юстиции США внесло небольшое изменение в американские законы, делающее нарушение нами Всеобщей декларации о правах человека еще более вопиющим. Теперь гаитянские беженцы, чудом добравшиеся до территориальных вод США, могут быть отправлены восвояси. Раньше такое не допускалось. Вряд ли найдется много стран, где разрешено подобное.

Никарагуа

Корр.: Помните, какой шум поднялся в 80-х годах из-за жестокого обращения сандинистов с индейцами мискито на атлантическом побережье Никарагуа? Президент Рейган в своем неподражаемом стиле назвал это кампанией настоящего геноцида. Посол США в ООН Джин Киркпатрик была сдержаннее, назвав это самым массовым нарушением прав человека в Центральной Америке. Что происходит с мискито сейчас?

Рейган и Киркпатрик имели в виду инцидент, когда во время войны с «контрас», согласно данным «Американ уотч», несколько десятков мискито были убиты, а многие насильственно перемещены. В тот район вступили террористические силы США, и сандинисты предприняли такие шаги.

Это была, безусловно, жестокость, но ее даже было трудно разглядеть в сравнении с тем, что, к радости Джин Киркпатрик, тогда же происходило в соседних странах, а также в самой Никарагуа, где подавляющее большинство злодеяний совершали именно так называемые «борцы за свободу».

Что происходит с мискито сейчас? Когда я был в Никарагуа в октябре 1993 года, церковные источники — Евангелическая церковь, работающая на атлантическом побережье, — сообщали о грозящей ста тысячам индейцев голодной смерти в результате политики, навязываемой нами Никарагуа. Здешняя пресса ни словом об этом не обмолвилась. Позже все-таки появились скупые сообщения.

Здесь вызывает тревогу типичное последствие победы США в третьем мире: там, где мы выигрываем, сразу появляются крупные центры наркотрафика. На то есть веские причины: это часть навязываемой нами рыночной системы.

Никарагуа превратилась в крупный центр перевалки наркотиков. Теперь, когда вся система государственного управления в стране потерпела крах, большой поток наркотиков идет вдоль ее атлантического побережья. Появление областей перевалки наркотиков обычно провоцирует эпидемию наркомании. Именно это случилось с мискито, в основном с их мужчинами, добывающими с морского дна омаров и прочих моллюсков.

В Никарагуа и Гондурасе нырялыцикам-мискито приходится по экономическим причинам погружаться на большую глубину без какого-либо оборудования. Это очень вредно для головного мозга и влечет скорую смерть. Для поддержания рабочего ритма ныряльщики накачиваются кокаином — это помогает переносить боль.

Здесь у нас наркотики — больная тема, вот эта история и попала в прессу. Но условия труда, конечно, никого особенно не волнуют. В конце концов, это обыкновенная технология свободного рынка. Людей избыток, вот и приходится заставлять их трудиться в чудовищных условиях; когда одни умирают, вы заменяете их другими.

Китай

Корр.: Поговорим о правах человека в стране, являющейся одним из наших крупнейших торговых партнеров, — Китае.

На Азиатско-Тихоокеанском саммите в Сиэтле (ноябрь 1993 года) Клинтон объявил, что мы будем отправлять в Китай больше высокотехнологичного оборудования. Это является нарушением наложенного на Китай запрета в наказание за его замешанность в распространении ракетно-ядерного оружия. Исполнительная власть решила «по-новому отнестись» к этому запрету, чтобы можно было поставлять Китаю турбины для атомных электростанций, современные спутники и суперкомпьютеры.

В самый разгар саммита в газетах появилось крохотное сообщение. В переживающей бум провинции Гуандун, эпицентре китайского экономического чуда, заживо сгорели запертые на фабрике женщины, 81 человек. Еще через две недели на принадлежащей гонконгцам фабрике погибли 60 рабочих. По данным министерства труда КНР, за первые восемь месяцев 1993 года от несчастных случаев на производстве погибло 11 тысяч рабочих — вдвое больше, чем в предыдущем году.

Это никогда не становится темой правозащитных дебатов, в отличие от использования заключенных в роли рабочей силы — этому «Нью-Йорк таймс» посвящала первые полосы. В чем разница? Очень просто. Тюремная рабочая сила — дело государства, частной прибыли она не приносит, наоборот, подрывает частную прибыль, конкурируя с частной индустрией. А вот запирание женщин в цехах, где они сгорают заживо, — элемент извлечения частнособственнического дохода.

Поэтому использование в качестве рабочей силы заключенных — это вопиющее нарушение прав человека, права же не быть заживо сожженными не существует. Требуется максимальная прибыль, из этого и надлежит исходить.

Россия

Радиослушатель: Хочется поговорить об американской поддержке Ельцина и о демократии в России.

Ельцин был жестким, своевольным коммунистическим партийным боссом в Свердловске. Он укомплектовал свою администрацию старыми партийцами, ишачившими на него при советской системе. Западу он нравится своей беспощадностью и желанием обязательно провести так называемые «реформы» (красивое слово).

Цель «реформ» — отбросить бывший Советский Союз обратно в третий мир, где страна пребывала пятьсот лет, до большевистской революции. Одной из главных целей «холодной войны» было снова превратить эту огромную часть мира в то, чем она была раньше, — территорию, на которой Запад черпал бы ресурсы, рынки и дешевую рабочую силу.

Ельцин — предводитель стаи, протаскивающей «реформы», а значит, «демократ». Так мы квалифицируем демократов во всем мире: это те, кто проводит программу западного бизнеса.

Мертвые дети и обслуживание долга

Корр.: После недавней поездки в Никарагуа вы говорили мне, что становится все труднее провести различие между экономистами и нацистскими врачами. Что вы имели в виду?

Существует доклад ЮНЕСКО (я не видел его в американской прессе) с прикидкой «цены» в человеческих жизнях реформы, направленной на отбрасывание Восточной Европы назад в третий мир.

По оценке ЮНЕСКО, прямым результатом реформ в России начиная с 1989 года стали полмиллиона смертей в год, вызванные крахом здравоохранения, ростом заболеваемости, недоедания и так далее. Убивать по полмиллиона людей в год — неплохое достижение реформаторов.

В остальной Восточной Европе цифры схожие, пусть и не такие страшные. В третьем мире они вообще фантастические. Например, в другом докладе ЮНЕСКО приведена такая оценка: примерно полмиллиона детей ежегодно умирает в Африке просто по причине обслуживания долга. Там обходится и без реформ — хватает процентов по долгам их стран.

Еще одиннадцать миллионов детей каждый год умирают от болезней, поддающихся простому лечению, от большинства из которых спасает копеечное лекарство. Но экономисты учат, что это было бы вмешательством в рыночную систему.

В этом нет ничего нового. Вспоминаются британские экономисты, диктовавшие Ирландии в разгар там «картофельного голода» в середине XIX века необходимость экспортировать еду в Британию, что и происходило во время голода, и настаивавшие, что самой Ирландии нельзя предоставлять продовольственную помощь, так как это нарушило бы священные принципы политэкономии. У такой политики всегда есть одна любопытная особенность: она полезна имущим и вредна неимущим.

Историческая подоплека

Как нацисты выиграли войну

Корр.: В книге К. Симпсона «Отдача» описана операция «Пэйпе клип» — вывоз из поверженной Германии многих известных нацистских военных преступников, ученых-ракетчиков, лагерных охранников и др.

Была еще операция с участием Ватикана, Госдепартамента США и британской разведки, когда самые отъявленные нацистские преступники использовались в Европе — это сначала. Например, ЦРУ спасло «лионского мясника» Клауса Барбье и пристроило его к делу.

Позже, когда это выплыло наружу, некоторые его американские начальники не сразу поняли, из-за чего весь сыр-бор. В конце концов, теперь музыку заказываем мы, а не немцы. Нам понадобился человек, который разберется с левым сопротивлением, а он как раз такой специалист. Он занимался этим при нацистах, кто же лучше его сделает ту же самую работу для нас?

Когда американцы лишились возможности и дальше оберегать Барбье, они прибегли к «ватиканскому» каналу: хорватские священники-нацисты вывезли Клауса в Латинскую Америку, где его карьера продолжилась: он заделался крупным наркобароном и наркоконтрабандистом, приложил руку к военному перевороту в Боливии — и все это при поддержке США.

Но Барбье — мелкая рыбешка. Сама операция проводилась с размахом, распространяясь на многих из нацистской верхушки. Нам удалось вывезти в Чили Вальтера Рауффа, создателя газовых камер. Другие попали в фашистскую Испанию.

Генерал Рейнхард Гелен возглавлял немецкую военную разведку на Восточном фронте. Там совершались главные военные преступления. Сейчас много разговоров об Освенциме и других лагерях смерти. Так вот, Гелен со своей шпионско-террористической сетью быстро пригодился американской разведке и вернулся к своему прежнему занятию.

Документы американской армии, касающиеся борьбы с повстанцами (многие из них уже рассекречены), начинаются с анализа немецкого опыта в Европе, в их составлении участвовали нацистские офицеры. Все изложено с нацистской точки зрения: какие методы борьбы с сопротивлением эффективны, какие нет. Все это с минимальной правкой перекочевало в американскую антиповстанческую литературу. (Это подробно изложено в отличной книге М. Макклинтока «Инструменты государственного управления», почему-то не привлекшей внимание рецензентов.)

Американцы сохранили в Восточной Европе партизан, вооруженных раньше нацистами, и продолжали поддерживать их до начала 1950-х годов, а то и дольше. Потом в американскую разведку внедрились русские, и снабжение по воздуху утратило эффективность.

* * *

Корр.: Вы говорили, что если писать подлинную историю периода после Второй мировой войны, то первая глава должна быть об этом.

Этому была бы посвящена часть первой главы. Выгораживание нацистских военных преступников и пристраивание их к делу — само по себе скандал, что же говорить о перенимании их методов? В первой главе рассказывалось бы об американских и британских операциях по всему миру, направленных на сокрушение антифашистского сопротивления и возвращение традиционных, в основном фашистских порядков.

В Корее (там мы действовали самостоятельно) восстановить традиционный порядок значило убить в конце 1940-х годов, еще до начала Корейской войны, примерно сто тысяч человек. В Греции для этого уничтожалась рабоче-крестьянская база антинацистского Сопротивления и возвращались к власти пособники нацистов.

Когда британские, а потом американские войска высадились на юге Италии, они попросту сохранили там фашистский порядок — власть промышленников. Настоящая проблема возникла у этих войск на севере Италии, уже освобожденном итальянским Сопротивлением. Все, включая промышленность, уже функционировало. Нам пришлось все это расформировать и вернуть старые порядки.

Главная наша претензия к Сопротивлению заключалась в том, что оно изгоняло старых хозяев и учреждало рабочий и общественный контроль. Британия и США называли это «самовольной заменой» законных владельцев. К тому же Сопротивление предоставляло рабочие места большему количеству людей, чем было необходимо для максимальной экономической эффективности (то есть для извлечения максимума прибыли). Мы называли это наймом лишних рабочих.

Иными словами, Сопротивление предприняло попытку внедрить демократию на рабочих местах и позаботиться о населении. Понятное желание, ведь многие итальянцы тогда голодали. Но их голод был ИХ проблемой — нашей проблемой было покончить с наймом лишних рабочих и с самовольным изгнанием хозяев. И мы свою проблему устранили.

А потом приступили к борьбе с демократическим процессом. Было очевидно, что победа на выборах достанется левым: они завоевали уважение своей ролью в Сопротивлении, тогда как традиционный, консервативный порядок себя дискредитировал. США не собирались с этим мириться. На первом совещании Совета Национальной Безопасности в 1947 году было решено придержать продовольствие и прибегнуть к иным способам давления для влияния на исход голосования.

Как быть, если коммунисты все равно получат большинство? В первом докладе СНБ изложены планы на этот случай: США объявили бы чрезвычайное положение, привели бы в готовность свой Шестой флот в Средиземном море и оказали бы поддержку полувоенным формированиям в их стараниях свергнуть итальянское правительство.

Эта последовательность шагов потом повторялась в разных местах. Примерно то же самое происходило во Франции, Германии, Японии. Другое дело Никарагуа. Там сначала прибегли к удавке и к костлявой руке голода, а потом провели выборы — и принялись славить успех демократии.

На все (как и на многое другое) первым пролил свет в 1968 г. Габриэль Колко в своей классической книге «Политика войны». Ее замалчивают, хотя это блестящий труд. Тогда многих документов еще не было в открытом доступе, тем не менее автор сумел нарисовать совершенно правдивую картину.

Чили

Корр.: Смерть Ричарда Никсона вызвала много славословий. В хвалебной речи Генри Киссинджера читаем: «Благодаря Ричарду Никсону мир стал лучше и безопаснее». Уверен, он подразумевал Лаос, Камбоджу и Вьетнам… Но давайте сосредоточимся на стране, о которой в этой шумихе как-то позабыли, — на Чили. Посмотрим, стало ли там «лучше и безопаснее». В начале сентября 1970 года на демократических выборах президентом Чили стал Сальвадор Альенде. Какую политику он проводил?

Он был, по сути, социал-демократом европейского толка. Призывал к очень ограниченному перераспределению богатств, к помощи бедным. В чилийском обществе процветало неравенство. Альенде был врачом и первым делом развернул программу бесплатной раздачи молока для полумиллиона недоедавших детей бедноты. Он призвал к национализации главных отраслей промышленности, начиная с добычи меди, и к политике национальной независимости, а это значило, что Чили вместо подчинения США пойдет по более независимому пути.

Корр.: Выборы, на которых он победил, были свободными и демократическими?

Не совсем, были попытки их сорвать, предпринимавшиеся в основном США. США занимались этим не впервые. Например, наше правительство уже предпринимало серьезные усилия, чтобы помешать Альенде выиграть предыдущие выборы, в 1964 году. Позже, в ходе расследования Церковного комитета, выяснилось, что в пересчете на душу чилийского населения США истратили на поддержку «своего» кандидата в Чили в 1964 году больше, чем истратили оба кандидата (Джонсон и Голдуотер) на президентскую кампанию того же года в самих США!

Те же меры были предприняты в 1970 году для предотвращения свободных демократических выборов. Была развернута черная пропаганда, утверждалось, что в случае победы Альенде матерям придется отправлять своих детей в Россию, в рабство, и прочее в том же духе. США грозили разрушить экономику Чили — это была реальная угроза, и она осуществилась.

Корр.: Тем не менее Альенде побеждает. Через несколько дней Никсон вызывает директора ЦРУ Ричарда Хелмса, Киссинджера и других на совещание по Чили. Можете описать, что там произошло?

Как пишет Хелмс, было две точки зрения: «мягкая», чтобы, по выражению Никсона, «заставить кричать экономику», и «жесткая» — ставка на военный переворот.

Наш посол в Чили Эдвард Корри, либерал в стиле Кеннеди, получил задание действовать по «мягкому» сценарию. Свою задачу он описал так: «Сделать все, что в наших силах, чтобы обречь Чили и чилийцев на крайнюю нужду и бедность». Мягко, ничего не скажешь!

Корр.: Проводилась массированная кампания дестабилизации и дезинформации. ЦРУ помещало материалы в главной чилийской газете «Эль Меркурио», провоцировало трудовые конфликты, забастовки.

Сил не жалели. Потом, после военного переворота (в сентябре 1973 года), свержения правительства, заключения, пыток, уничтожения тысяч людей, в страну немедленно хлынула приостановленная прежде экономическая помощь. Вознаграждая военную хунту за ее достижение — свержение демократии в Чили, — США не жалели поддержки для новой власти.

Наш посол в Чили поставил перед Киссинджером вопрос о пытках. Киссинджер его резко осадил, заявив нечто вроде: «Избавьте меня от этих политических нотаций! Пытки нас не волнуют — у нас на уме вещи поважнее». И объяснил, что именно важно.

По словам Киссинджера, его беспокоила заразность успеха чилийской социал-демократии. Болезнь могла бы подцепить Южная Европа — например юг Италии, — а отсюда недалеко до успеха тогдашнего «еврокоммунизма» (это же страшный сон — выступление единым фронтом коммунистических и социал-демократических партий!).

На самом деле Кремль был таким же врагом еврокоммунизма, как Киссинджер, но это дает представление о теории домино. Даже Киссинджер, этот безумец, не верил в высадку чилийской армии в Риме. Имелось в виду влияние иного рода. Он боялся, как бы не оказалось заразным успешное экономическое развитие, при котором экономика работает на благо широких слоев населения, а не просто обогащает частные корпорации.

Так Киссинджер выдал подоплеку внешней политики США на протяжении многих десятилетий.

Корр.: То же самое повторилось в Никарагуа в 1980-х годах.

И не только там. Это относится к Вьетнаму, Кубе, Гватемале, Греции. Всегда один и тот же страх — хорошего примера.

Говоря о Чили, Киссинджер добавил: «Не понимаю, зачем нам стоять в стороне и наблюдать, как страна становится коммунистической из-за безответственности ее собственного народа».

Недаром «Экономист» писал, что политику необходимо обезопасить от политических махинаций. Если люди безответственны, то их приходится выбрасывать из системы.

Корр.: В последние годы в прессе расхваливают экономический рост в Чили.

Чилийская экономика неплохо себя чувствует, но ее основа — только экспорт: фруктов, меди, пр. А значит, она беззащитна перед колебаниями на мировых рынках.

Как раз вчера я наткнулся на пару любопытных статей. В «Нью-Йорк таймс» пишут про то, как все в Чили довольны и счастливы политической системой и не интересуются грядущими выборами. Зато «Файнэншл таймс», самая влиятельная бизнес-газета в мире, не склонная к радикализму, считает наоборот. В ней приводятся результаты опроса, по которым 75 процентов населения чрезвычайно «раздражены» политической системой.

Отношение к выборам безразличное как результат распада социальной структуры общества. Чили оставалось полным жизни демократическим обществом до начала 1970-х годов. Потом фашистский террор привел к его деполитизации. Социальные взаимосвязи почти полностью распались. Люди работают каждый для себя, никого к себе не подпускают. Уход в индивидуализм и личный интерес — основа политической апатии.

Случившееся с Чили описывает в «Нью-Йорк таймс» Натэниэл Нэш. По его словам, у многих чилийцев сохранились болезненные воспоминания о пламенных речах Сальвадора Альенде, приведших к перевороту, который стоил жизни тысячам людей (включая самого Альенде). Обратите внимание, никаких болезненных воспоминаний о пытках, о фашистском терроре — только о речах Альенде, народного кандидата…

Камбоджа

Корр.: Несколько слов об оправданных и неоправданных жертвах.

Сидни Скенберг (бывший репортер и постоянный автор «Нью-Йорк таймс» и «Ньюсуик») поместил в «Бостон глоуб» статью с осуждением сенатора от Массачусетса Керри за двуличие: сенатор, дескать, отказывается признать, что вьетнамцы плохо обращались с американскими военнопленными. Скенберг утверждает, что никто не желает рассказать об этом всю правду.

По его словам, правительству надо набраться храбрости и признать, что, покидая Индокитай, оно не позаботилось обо всех оставшихся там американцах. Ему, конечно, не приходит в голову потребовать от правительства честности на другую тему — об убийстве двух миллионов людей, разрушении трех стран и продолжающемся их удушении.

Сидни Скенберг — совершенно бессовестный тип. При этом у него репутация совести прессы: этакий смельчак, разоблачил преступления наших официальных врагов, и среди них Пол Пота, лидера камбоджийских красных кхмеров. Он же был главным американским репортером в камбоджийской столице Пномпене в 1973 году. Тогда был разгар американских бомбежек внутренних районов Камбоджи, стоивших жизни сотням тысяч людей и уничтоживших все общество.

Об этих бомбежках и о их результатах почти ничего не известно, потому что такие, как Сидни Скенберг, отказывались о них писать, хотя ему это было бы нетрудно сделать. Пробираться по джунглям не пришлось бы, достаточно было выйти из удобного столичного отеля и поговорить с кем-нибудь из сотен тысяч беженцев, искавших спасения в городе.

Его журналистскую работу я подробно охарактеризовал в книге «Изготовление согласия», написанной в соавторстве с Эдвардом Германом. Он только упоминал о бомбежках, но не взял ни одного интервью у беженцев.

Он не прошел мимо одного-единственного американского злодеяния (и писал об этом три дня подряд); с этого начинается кинофильм «Убийственные поля». Это ошибочный удар американских самолетов по правительственной деревне. Вот это злодейство, достойное его пера! А как же деревни, которым доставалось не по ошибке? Они его не интересуют.

Между прочим, сами американцы ужасно обращались с военнопленными, и не только во Вьетнаме, но и в Корее, где все было еще хуже. После Второй мировой войны мы, как и британцы, незаконно удерживали в заключении военнопленных.

Пленные Второй мировой

Корр.: В канадской книге «Прочие потери» утверждается, что во время Второй мировой войны официальной политикой США было лишение немецких военнопленных еды. Многие якобы умерли от голода.

Книгу написал Джеймс Бак. Существуют разные мнения о деталях проблемы, мне плохо известны факты. С другой стороны, кое-что известно доподлинно. Мы с Эдом Германом писали об этом в конце 1970-х годов.

Американцы помещали немецких военнопленных в «лагеря перевоспитания» (потом название поменяли на что-то столь же оруэлловское). Эти лагеря восхвалялись как грандиозный пример нашей гуманности, мы же учили пленных демократии, то есть промывали им мозги, готовя к усвоению нашего мировоззрения.

С пленными обращались жестоко, морили их голодом и т. д. Сами эти лагеря представляли собой грубое нарушение международных конвенций и поэтому держались в тайне. Мы боялись, как бы немцы в отместку не подвергли такому же обращению пленных американцев.

Война уже кончилась, а лагеря еще действовали: забыл, как долго, но, думаю, американцы удерживали немцев в плену до середины 1946 года. Их использовали для принудительного труда, били, убивали. В Англии было и того хуже. Там немецких военнопленных удерживали до середины 1948 года. Все это было совершенно противозаконно.

Наконец, британское общество возмутилось. Началось все с Пегги Дафф, замечательной женщины, скончавшейся два года назад. Позже она стала одной из ведущих фигур кампании за ядерное разоружение и международного движения за мир в 1960–1970-х годах. Ее протестная карьера началась с возмущения обращением с пленными немцами.

И кстати, почему только с немцами? Как насчет итальянцев? Германия очень эффективная страна, и там опубликованы тома, посвященные судьбе их военнопленных. Италия в этом смысле отстает и не изучает участь своих военнопленных. Нам о них ничего не известно, а ведь с ними наверняка обращались еще хуже.

Когда я был ребенком, рядом с моей школой располагался лагерь военнопленных. Издевательства над военнопленными становились у учащихся поводом для ссор. Физическое воздействие было невозможно, пленные находились за забором, но в них кидали камни, их оскорбляли. Некоторые из нас считали, что это безобразие, и пытались этому помешать, но таких было немного.

Разное

Потребление/благополучие

Корр.: В США живет 5 процентов населения Земли, но они потребляют 40 процентов мировых ресурсов. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы угадать, к чему это приведет.

Потребление во многом навязывается искусственно: оно не вызвано реальными желаниями и потребностями. Вероятно, люди были бы благополучнее и счастливее, если бы не имели многих вещей.

Если мерить экономическое здоровье прибылями, то такое потребление — здоровая вещь. Но если мерить потребление тем, что оно значит для людей, то это нездоровое явление, особенно в длительной перспективе.

Огромная часть бизнес-пропаганды — доля в ней агентств по связям с общественностью и рекламной индустрии — это всего лишь старания спровоцировать спрос. Это давно понятно, иллюзий на сей счет нет с ранних лет промышленной революции.

Кроме того, более состоятельные люди по очевидным причинам потребляют больше. У потребления есть уклон к предметам роскоши для богатых, а не к необходимому для бедных. Это относится и к США, и к остальному миру. Более богатые страны — это более крупные потребители, а внутри богатых стран больше всего потребляют наиболее благополучные.

Кооперативные предприятия

Корр.: В испанской Стране Басков, в Мондрагоне, проводится социальный эксперимент. Можете его описать?

Мондрагон — большой, принадлежащий рабочим многоотраслевой кооператив, где делают, в частности, сложное оборудование. В экономическом смысле он очень успешен, но, будучи встроен в капиталистическую экономику, так же подвержен взлетам и падениям, как любой ее элемент.

Внутренний контроль принадлежит там не рабочим, а управленцам. Так что кооператив представляет собой смесь так называемой индустриальной демократии, когда собственниками, по крайней мере в принципе, являются сами трудящиеся, и элементов иерархического доминирования и контроля (противоположность рабочему контролю).

Выше я говорил, что бизнесы представляют собой очень закрытые тоталитарные институты, опережая по этому параметру многие другие структуры. Так вот, структуры, подобные Мондрагону, далеко не так тоталитарны.

Грядет экологическая катастрофа

Радиослушатель: Что происходит с растущими экономиками Юго-Восточной Азии, Китая и др.? Станут ли они новыми примерами капиталистической эксплуатации, или от них можно ждать более высокой сознательности?

В данный момент происходит катастрофа. В таких странах, как Китай и Таиланд, экологическая катастрофа неизбежна. Рост в этих странах подстегивается транснациональными инвесторами, не обращающими никакого внимания на состояние окружающей среды. В Таиланде гибнут леса? Ну и пусть, главное, что сегодня это приносит прибыль.

Китай наверняка ждут огромные беды, просто из-за размеров этой страны. То же самое относится ко всей Юго-Восточной Азии.

Корр.: Меняется ли что-нибудь, когда давление на среду начинает угрожать жизни людей?

Ничего не изменится, если сами люди не начнут действовать. Если власть останется в руках транснациональных инвесторов, то люди будут гибнуть и дальше.

Ядерная энергия

Корр.: На конференции в Вашингтоне женщина в зале крикнула, что вы — сторонник ядерной энергии. Это так?

Нет. Не думаю, что найдется кто-нибудь выступающий за ядерную энергию, слишком уж это дорого. Но я — сторонник рационального подхода, то есть признания того, что вопрос ядерной энергии относится не к нравственной, а к технической сфере. Необходимо разобраться, каковы последствия использования ядерной энергии по сравнению со всеми другими источниками.

Источников энергии масса, включая консервативную, солнечную и т. д. У каждого свои достоинства и недостатки. Но давайте представим, что выбирать нужно между углеводородами и ядерной энергией. Раз так, надо спросить, что опаснее для окружающей среды, человеческой жизни, человеческого общества. Ответить не так-то просто.

Допустим, появится перспектива управляемого ядерного синтеза. Этот источник энергии может оказаться безвредным для природы. Но у него есть и недостатки. Любая форма ядерной энергетики связана с очень серьезной проблемой переработки ядерных отходов, со страшной опасностью распространения ядерного оружия. Кроме того, ядерный синтез может потребовать большей степени централизации государственной власти.

Но и загрязняющая среду индустрия по добыче и переработке углеводородного топлива способствует централизации. Энергетические корпорации принадлежат к крупнейшим в мире, и пентагоновская система в значительной степени призвана поддерживать их могущество.

Иными словами, нам есть о чем подумать. Перед нами стоят непростые вопросы.

Семья

Корр.: Вы говорите, что для углубления демократии необходимо «разоблачать авторитарные структуры, бросать им вызов, искоренять все виды абсолютной и иерархической власти». Как бы это работало в такой структуре, как семья?

В любой структуре, в том числе в семье, существуют разные формы власти. Она может быть очень жесткой в патриархальной семье, где отец устанавливает обязательные для всех правила и порой сурово наказывает за их нарушение.

Иные иерархические отношения между родными братьями и сестрами, между матерью и отцом, между полами и т. д. Все это вызывает вопросы. Иногда, думаю, претензии на власть бывают законными. Но бремя доказательства всегда лежит на власти.

Например, оправданна та или иная форма контроля над детьми? Помешать ребенку сунуть руку в огонь или перебежать загруженную улицу надо обязательно. На детей приходится накладывать четкие ограничения. Они им необходимы, без них им не понять своего места в мире.

Однако все это следует делать аккуратно, сознательно, с пониманием того, что любая авторитарность должна быть оправданной, что она не бывает априорной.

Корр.: С какого момента родителям уже не надо командовать ребенком?

Вряд ли существуют какие-то четкие рекомендации. Нам недостает твердых научных знаний и понимания таких вещей. Сочетание опыта и интуиции, учеба — вот рамки понимания. Но все очень индивидуально.

Простой ответ здесь, наверное, невозможен. Рост автономности и самоконтроля, расширение набора возможных вариантов, способность поступать так или иначе — вот что такое взросление.

Что в наших силах

Радиослушатель: Поговорим о конкретном человеке. С меня требуют более высокую арендную плату. Я работаю, и у меня нет времени сесть и написать письмо протеста. Это происходит постоянно, и не только со мной. У большинства нет времени на политическую активность, на требование перемен. Поэтому мы покорно платим все больше. Я часто удивляюсь, почему прибыли никак не ограничены. Может, это было бы недемократично?

А по-моему, еще как демократично! Принцип демократии совершенно не подразумевает настолько высокой концентрации власти и богатства, чтобы демократия становилась фикцией.

Но первая ваша мысль справедлива. Если вы работаете, то у вас нет времени, чтобы в одиночку идти войной на власть. Для этого люди и организовываются. Такова цель профсоюзов и политических партий трудящихся.

Существуй такая партия, она бы вас защищала и говорила правду о повышении аренды. За это всякие энтони льюисы клеймили бы их недемократичность, то есть отстаивание народных интересов, а не интересы сильных мира сего.

Радиослушатель: Боюсь, существует точка насыщения отчаянием, когда знаешь, какую тяжкую правду изрекаешь. Я бы посоветовал вам хотя бы десятую часть ваших выступлений, книг, статей посвящать осязаемым, конкретным вещам, посильным для людей, пытающихся изменить мир. Несколько раз я слышал, как вы, отвечая на такие вопросы, говорили: «А вы организуйтесь!»

Я стараюсь об этом не забывать, постоянно думать об этом, но, боюсь, ответ все равно будет тем же. Существует один-единственный путь. В одиночку вы ничего не совершите, останется только оплакивать сложившееся положение.

А сообща можно многого добиться. Становятся доступными миллионы вещей, все зависит от ваших стараний и от точек их приложения.

Общее благо

Общее благо

Опасный радикал Аристотель

Корр.: В начале января 1997 года вы выступали на IV конференции в Вашингтоне. Ее спонсорами были несколько организаций, в том числе «Прогрессивное собрание» — группа примерно из пятидесяти либеральных и радикальных конгрессменов. Что вы думаете об этой конференции?

Она меня воодушевила. Там была отличная, очень оживленная атмосфера. Преобладало ощущение — я к нему присоединяюсь, — что значительное большинство американцев так или иначе поддерживает либерализм в стиле «нового курса». Это показательно, ведь большинство американцев никогда не слышит выступлений с этих позиций.

Допустим, рынок доказал, что левизна — это дурно. Это постоянно вдалбливается в головы. Тем не менее многие в «Прогрессивном собрании», открыто стоящие на позициях «нового курса», — сенатор-демократ от Миннесоты Пол Уэлстоун, сенатор-республиканец от Массачусетса Джим Макговерн, другие — побеждают на выборах. После выборов 1996 года «Прогрессивное собрание» расширилось.

Я не считаю либерализм «нового курса» истиной в последней инстанции. Тем не менее его достижения, результат активной народной борьбы, стоит отстаивать и развивать.

Корр.: Ваше выступление называлось «Общее благо».

Мне предложили такое название, а я человек послушный. Начал я с азов, с «Политики» Аристотеля — фундамента почти всей дальнейшей теории политики.

Аристотель считал аксиомой, что демократия должна быть всеобщей (правда, при существенных изъятиях — женщины, рабы) и преследовать всеобщее благо. Для этого она должна обеспечить относительное равенство, «умеренную и достаточную собственность» и «длительное процветание» для всех.

Иными словами, Аристотель считал, что при крайней бедности и крайнем богатстве серьезно говорить о демократии не приходится. Всякая истинная демократия должна быть государством благоденствия, даже его крайней формой, превышающей все, о чем фантазировали в текущем столетии.

Когда я сказал об этом на пресс-конференции на Майорке, в испанских газетах были такие заголовки: «Живи Аристотель сегодня, его бы заклеймили опасным радикалом». Наверное, так оно и есть.

Мысль, что большое богатство и демократия несовместимы, пронизывает все Просвещение и классический либерализм, ее высказывали в том числе такие фигуры, как де Токвиль, Адам Смит, Джефферсон и другие. Она была более-менее очевидной.

Аристотель предупреждал, что если при совершенной демократии есть немного очень богатых людей и много очень бедных, то бедные воспользуются своими демократическими правами, чтобы отнять у богатых собственность. Считая это несправедливым, Аристотель предлагал два решения: уменьшить бедность или ужать демократию.

Джеймс Мэдисон, человек неглупый, обратил внимание на ту же самую проблему, но он, в отличие от Аристотеля, был за уменьшение демократии, а не бедности. Он видел первейшую цель правительства в «защите меньшинства имущих от большинства». Его коллега Джон Джей выразил это словами: «Люди, владеющие страной, должны ею управлять».

Мэдисон боялся, как бы растущая часть населения, страдающая от серьезного неравенства в обществе, не «мечтала втайне о более равном распределении жизненных благ». При демократической власти они бы, чего доброго, перешли от мечтаний к делу. Он открыто говорил об этом в Конституционном конвенте, высказывая озабоченность, что бедное большинство воспользуется своей силой, чтобы провести земельную реформу, как это называется теперь.

Поэтому он придумал систему, при которой демократия никак не могла функционировать. Он отдал власть в руки «наиболее способных людей», обладателей «богатства нации». Остальные граждане обрекались на маргинализацию и дробление, принимавшие в разные годы разную форму: раздробленность политических организаций, недопущение объединенных действий и сотрудничества рабочего класса, эксплуатация этнических и расовых конфликтов и т. д.

(Честно говоря, Мэдисон был «предкапиталистом», и его «наиболее способным людям» надлежало быть «просвещенными государственными деятелями» и «добродетельными философами», а не инвесторами и директорами корпораций, старающимися увеличить собственное состояние, невзирая на последствия для других людей. Когда Александр Гамильтон и его сторонники начали превращать Соединенные Штаты в капиталистическое государство, Мэдисон пришел в ужас. По-моему, в наши дни он был бы противником капитализма — вместе с Джефферсоном и Адамом Смитом.)

Чрезвычайно маловероятно, чтобы в истинно демократическом обществе согласились терпеть наши нынешние «неизбежные результаты рынка». Можно пойти по пути Аристотеля и постараться, чтобы каждый обладал «умеренной и достаточной собственностью», то есть чтобы все принадлежали к «среднему классу». А можно последовать за Мэдисоном и ограничить демократию.

На протяжении всей нашей истории политическая власть находилась в основном в руках тех, кто владел страной. Существовали некоторые ограничения, вроде «нового курса». Ф.Д. Рузвельту пришлось считаться с нежеланием общества терпеть сложившееся положение. Он сохранил власть за богатыми, но связал их подобием социального контракта. Ничего нового в этом не было, так было и еще будет.

Равенство

Корр.: К чему стремиться — только к равенству возможностей или к равенству результатов, чтобы все оказывались в более-менее одинаковых экономических условиях?

Многие мыслители, начиная с Аристотеля, считали именно равенство результатов главной целью справедливого и свободного общества. (Хотя на самом деле речь шла не об одинаковом результате, а просто об относительном равенстве условий.)

Допустимость радикального неравенства результата — это резкий отход от сути либеральной традиции, начиная с ее истоков. Защита Адамом Смитом рынков зиждилась фактически на предположении, что в условиях совершенной свободы свободные рынки должны приводить к совершенному равенству результата, которое он считал благом.

Другая крупная фигура пантеона, де Токвиль, восхищался относительным равенством, которое он обнаруживал в американском обществе. Он его сильно преувеличивал, но сейчас мы отбрасываем вопрос о правильности его восприятия. При этом он оговаривался, что при возникновении «постоянного неравенства условий» демократия умрет.

Кстати, в других местах своей работы, которые цитируются не так широко, де Токвиль клеймит «производственную аристократию», выраставшую в США у него на глазах, называя ее «одной из жесточайших» в истории. Он говорит, что, если она придет к власти, случится беда. Того же боялись Джефферсон и другие фигуры Просвещения. Увы, случившееся превзошло их наихудшие кошмары.

Корр. :Директор нью-йоркского Центра конституционных прав Рон Дэниелс прибегает к метафоре, приводя пример о двух бегунах: один бежит от самого старта, другой начинает бег в пяти футах от финишной прямой.

Хорошая аналогия, но, по-моему, недостаточная. Да, в нашей стране нет и отдаленного подобия равенства возможностей, но, даже существуй оно, система все равно оставалась бы нестерпимой.

Представьте: два бегуна стартуют с одной линии, в одинаковых кроссовках и пр. Приходящий первым получает все, что хочет, приходящий вторым умирает от голода…

Корр.: Один из механизмов борьбы с неравенством — компенсационная дискриминация. Как вы к этому относитесь?

Во многих обществах это само собой разумеется. Например, в Индии нечто подобное, именуемое «бронированием», было введено еще в конце 1940-х годов при объявлении независимости как попытка преодолеть давние и укорененные кастовое и половое неравенства.

Любая система такого рода усложняет жизнь некоторым людям, чтобы (такова надежда) получить в будущем более равное и справедливое общество. Но на практике все может оказаться гораздо сложнее. Не думаю, что для этого существуют простые механические правила.

Компенсационную дискриминацию критикуют как попытку оправдать дискриминацию, существовавшую в прошлом. Хотя ее можно было бы, конечно, выстроить так, чтобы она не вредила бедным, не попадающим в категории, которым предназначена поддержка.

Да, это осуществимо. Мы знаем примеры успешной компенсационной дискриминации — в университетах, строительстве, на государственной службе и др. Если приглядеться, то найдется много поводов для критики, но сама программа гуманна и имеет право на существование.

Библиотеки

Корр.: Библиотеки были очень важны для вашего умственного развития в детстве, не так ли?

Я не вылезал из Главной публичной библиотеки в центре Филадельфии — отличное было место! Там я проглотил всю нестандартную литературу — анархистскую, левомарксистскую, которую всегда цитирую. В те времена люди много читали и широко пользовались библиотеками. В конце 1930-х — начале 1940-х годов общественные службы предоставляли богатый выбор.

Думаю, это одна из причин того, что бедные, даже безработные обитатели трущоб казались тогда людьми, надеющимися на лучшее, — не то что сейчас. Может, это сентиментальность, несовпадение детских и взрослых ощущений, но, по-моему, это правильное наблюдение.

Одним из факторов были библиотеки. Они существовали не только для образованных — ими многие пользовались. Теперь это далеко не так.

Корр.: Объясню, откуда этот вопрос. Недавно я побывал в библиотеке, в которую захаживал в детстве, — на Семьдесят восьмой улице в Нью-Йорке. Я не заглядывал туда целых тридцать пять лет. Теперь это один из богатейших районов города. Политической литературы там совсем мало. Библиотекарь сказал, что в таких библиотеках теперь предлагают в основном бестселлеры, и я с радостью предложил подарить им некоторые из своих книг. Он выразил подобие интереса и попросил заполнить карточку. Оказалось, что порекомендовать библиотеке приобретение той или иной книжки стоит тридцать центов!

Такая же ситуация во всем книгопечатании, включая книжные магазины. Я много путешествую и часто застреваю в аэропортах — например когда на Чикаго обрушивается снегопад… Раньше я мог найти там в книжном киоске интересное для меня чтение — классику или что-нибудь современное. Теперь это почти невозможно. (И так, между прочим, не только в США. Недавно я застрял в аэропорту Неаполя, и тамошний книжный киоск тоже оказался ужасным.)

Думаю, дело в давлении рынка. Бестселлеры быстро расходятся, держать подолгу не находящие спроса книги накладно. Проблему усугубило налоговое законодательство: теперь издателям дешевле не накапливать товар, а быстрее сбывать по сниженной цене и больше не допечатывать.

Наверное, от этого пострадала политическая литература: в больших книжных магазинах, преобладающих теперь на книжном рынке, ее не найти, как, собственно, и большинство другой. Вряд ли это политическая цензура.

Корр.: Правые вынашивают мысль сделать библиотеки платными.

Это часть преобразования общества на благо богачей. Заметьте, на Пентагон они не покушаются. Они не такие безумцы, чтобы воображать, будто он защищает нас от марсиан, просто отлично понимают, что это субсидия для богатых. Так что Пентагон процветает, в отличие от библиотек.

В бостонском пригороде Лексингтоне, где я живу, обитает верхний слой среднего класса, и тамошние профессионалы с радостью жертвуют средства на библиотеку. Я тоже это делаю и хожу туда, радуясь, как она хороша.

Но мне не нравится другое: законы о зонировании и плохой общественный транспорт, из-за чего жить в Лексингтоне могут только богатые. В бедных районах мало у кого находятся деньги для помощи библиотекам, время туда ходить, понимание, что там искать.

Вот печальная история. Одна из моих дочерей жила в дышавшем на ладан старом фабричном городке. Не то чтобы трущобе, но увядавшем на глазах. Зато там неплохая публичная библиотека — не сказать, что роскошное собрание, но для детей то, что надо. Все устроено удобно, с выдумкой, двое хороших библиотекарей.

Захожу туда с внуками в субботу — и никого не нахожу, кроме нескольких детей из семей местных профессионалов. Где остальные дети? Не знаю, наверное, смотрят телевизор, привычки ходить в библиотеку у них нет.

Лет пятьдесят — шестьдесят назад рабочие не вылезали из библиотек. Система отбила у людей способность и даже желание получать доступ к культурным ценностям, и это ее крупная победа.

Свобода

Корр.: Слово «свобода» стало чуть ли не синонимом капитализма, как в названии книги Милтона Фридмана «Капитализм и свобода».

Старое мошенничество! Милтону Фридману хватает ума, чтобы знать, что никакого капитализма никогда не бывало, а если бы он вдруг возник, то не прожил бы и трех секунд — сам бизнес не позволил бы. Корпорации требуют сильного правительства, защиты от рыночной дисциплины, само их существование — удар по рынкам.

Вся эта болтовня про капитализм и свободу — сознательное искажение. В реальности никто никогда не поверит в такую чушь.

Корр. :Дуэйн Андреас, исполнительный директор Эй-ди-эм («Арчер Дэниелс Мидленд» — крупнейший спонсор ряда вещательных компаний, называющий себя всемирным супермаркетом), якобы сказал: «На свете нет буквально ничего, что продавалось бы на свободном рынке. Вообще ничего! Свободный рынок существует только в речах политиков».

Это из какого-то внутреннего документа или разговора — на публике такое никто не произнесет. Но в целом это правда. В «Программе развития ООН» сказано, что «выживание на сельскохозяйственных рынках меньше зависит от сравнительных преимуществ и больше — от доступа к субсидиям».

Двое технических экономистов в Голландии выяснили, что все сто крупнейших транснациональных корпораций из списка журнала «Форчун» получают льготы от промышленной политики своих стран и что как минимум двадцать из них не выстояли бы, если бы правительство не брало их на буксир или хотя бы не помогало в тяжелые моменты крупными субсидиями.

«Бостон глоуб» поместила на первой полосе статью о том, как мы обогнали Японию по производству полупроводников. Там сказано, что мы стали свидетелями «одного из величайших переворотов современности — превращения Японии из гиппопотама в работника-растяпу… Поощряемые правительством усилия Японии завладеть рынком микропроцессоров провалились. Доля на этом рынке США, уступивших в 1985 году Японии, снова стала в 1993 году главной и с тех пор не меняется». В статье процитирован Эдвард Линкольн, экономический советник бывшего посла США в Японии Уолтера Мондейла, сказавший: «Урок 1990-х годов состоит в том, что все страны подчиняются одним и тем же экономическим законам».

Что, собственно, произошло? В 1980-х годах администрации Рейгана и Буша-старшего заставили Японию поднять цены на микропроцессоры и гарантировать американским производителям долю на японских рынках. К тому же они закачали много денег в нашу промышленность через военные заказы и «Сематек» — поддерживаемый государством консорциум с участием только американских компаний. Благодаря этому массированному государственному вмешательству США вернули под свой контроль самую современную часть рынка микропроцессоров.

Тогда Япония объявила, что создает при поддержке государства новый консорциум по производству конкурентоспособных полупроводников. (Некоторые американские корпорации намерены участвовать в японских проектах нового века, что уже названо некоторыми экономистами «капитализмом альянсов».) Совершенно ясно, что все это не имеет никакого отношения к законам рынка.

Другой пример — помощь Мексике. Крупным инвестиционным компаниям в Нью-Йорке не поздоровилось бы, если бы Мексика перестала выполнять свои обязательства по долгам или рассчиталась по краткосрочным займам девальвированными песо, что ей позволяли сделать правила. Поэтому компании, как обычно, заставили американское общество погасить их убытки.

Вы можете зарабатывать, сколько хотите, а если попадете в переплет, то помогать вам — обязанность налогоплательщиков. При капитализме вложение средств — рискованное занятие. Но корпорациям не нужны свободные рынки — им хочется власти.

Другая сфера столкновения свободы и капитализма — так называемая свободная торговля (это может вызвать только смех). Согласно оценкам, около 40 процентов американской торговли приходится на внутрикорпоративные обмены. Когда американская машиностроительная компания везет деталь из Индианы в Иллинойс, это торговлей не называется, а когда из Иллинойса на север Мексики, то это зовется торговлей: экспортом при пересечении детали границы в ту сторону и импортом — в эту.

На самом деле это всего лишь эксплуатация дешевой рабочей силы, нежелание выполнять экологическое законодательство и манипулирование налоговыми платежами. Деятельность того же рода в еще большей степени формирует торговлю в других индустриальных странах. К тому же возрастающую роль в управлении мировой экономикой играют стратегические альянсы компаний.

Поэтому все разговоры о «росте мировой торговли» несерьезны. Возрастает сложное взаимодействие транснациональных корпораций — институтов с централизованным управлением, образующих на самом деле частно-командную экономику.

Торжествует вездесущее лицемерие. Например, сторонники свободной торговли требуют соблюдения прав интеллектуальной собственности (авторство, патенты и т. д.), то есть превращаются в проповедников протекционизма. Патентная версия Всемирной торговой организации (ВТО) — нынешние богатые страны никогда бы на нее не согласились, пока добивались места под солнцем, — не только крайне вредна для экономики развивающихся стран, но и опасна для инноваций, для чего и предназначена. Это называется свободной торговлей, а на самом деле это концентрация власти.

Крупные транснациональные компании хотят урезать свободу, подрывая демократию в странах своего базирования и одновременно обеспечивая правительству возможности защищать их и поддерживать. Это сущность того, что я иногда называю реально существующей рыночной теорией.

Если оглянуться на всю историю современного экономического развития, то окажется, что буквально все без исключения сторонники «свободных рынков» хотят, чтобы они работали для бедных, для среднего класса — но не для них самих. Правительство субсидирует затраты корпораций, оберегает их от рыночных рисков и позволяет присваивать прибыль.

Корр.: Можно закурить у вас в кабинете? Если вы мне запретите, будет ли это ограничением моей свободы?

Я ограничиваю вашу свободу и расширяю собственные права. Ваше курение у меня в кабинете увеличивает мои шансы умереть. Любые усилия по очеловечиванию существования покушаются на чью-то свободу. Когда ребенок переходит улицу перед моим автомобилем, остановившимся на красный свет, то это ограничивает мою свободу сбить его и быстрее попасть на работу.

Или взять среднюю школу. Бездетным тоже приходится платить школьный налог, так как все мы считаем, что для общества лучше, если дети получают образование. При этом не важно, есть ли у нас самих дети.

Самые фанатичные адвокаты личного деспотизма (на самом деле стремящиеся подорвать свободу и демократию) обычно пользуются приятными словами вроде «свобода». На самом деле им подавай тиранию и обеспечивающее ее сильное государство. Вы только посмотрите, что они предлагают.

Вот, скажем, институт «Хэритедж фаундейшн» разглагольствует на философские темы, говорит о сужении роли государства и т. д., но при этом выступает за раздувание бюджета Пентагона, ведь это главный трубопровод по перекачиванию государственных средств высокотехнологичным отраслям. Отстаивать такие позиции нелегко, но их сторонники легко отказываются от интеллигентного языка и вообще от дебатов.

Экстремисты вроде Мюррея Ротбарда по крайней мере искренни. Они выступают за отмену дорожного налога, вынуждающего вас платить за дорогу, которой вы никогда не пользуетесь. В качестве альтернативы они предлагают нам с вами самим построить дорогу, если нам понадобится куда-то добраться, и взимать с других деньги за пользование ею…

Попробуйте это обобщить. Подобное общество нежизнеспособно, и даже если бы ему удалось существовать, это было бы общество такого террора и ненависти, что любой предпочел бы ему ад.

В любом случае рассуждать о свободе в обществе, где правят крупные корпорации, просто смешно. Какая еще свобода внутри корпораций? Это тоталитарные структуры: низ выполняет приказы верха и, возможно, доводит их до тех, кто располагается еще ниже. Свободы при этом не больше, чем при сталинизме. Те свободы, которыми располагают трудящиеся, гарантируются еще остающейся, ограниченной властью общества.

Когда огромным частным институтам, внутри которых процветает тирания, предоставлены те же права — а то и больше прав, — что отдельным людям, свобода превращается в издевательство. Решение проблемы не в подрыве свободы, а в урезании частных тираний.

Корр.: В Боулдере (Колорадо), где я живу, устроили голосование по вопросу запрета курения в ресторанах. Была развернута шумная кампания против запрета, получавшая щедрое финансирование. Некоторым членам городского совета угрожали, их действия клеймились как фашизм, их самих сравнивали с нацистами. И все во имя свободы.

В этом нет ничего нового. Раньше трубили, что «Филип Моррис» должен иметь свободу приучать двенадцатилетних к курению, как и мамаши — отнимать у них сигареты. Ясно, что у «Филип Моррис» возможностей больше, поэтому их кампания убедительнее, и она выигрывает у тысяч родителей и у сотен муниципальных советов, но это оставляли за скобками.

Недавно я обратил внимание на смешное совпадение. В «Нью-Йорк таймс» появилась статья сотрудника Института Гувера о «глубоких философских различиях» между либералами и консерваторами. Либералы, дескать, за социальную политику на федеральном уровне, тогда как «консерваторы выступают за передачу полномочий штатам, так как считают, что надо приблизить политику к людям».

В тот же самый день в «Уолл-стрит джорнал» появился заголовок: «“Фиделити” всегда добивается своего. Сейчас они хотят снижения налогов в Массачусетсе». Начиналась статья так: «“Фиделити инвестментс” говорит, Массачусетс слушает» — что-то в этом роде…

И дальше разъяснялось, что Массачусетс слушает потому, что «Фиделити» — одна из крупнейших фирм штата, которая может в случае чего перебраться в соседний Род-Айленд. Фирма именно этим и угрожала, если Массачусетс не уменьшит ей налоги, то есть не предоставит субсидию, покрывать которую пришлось бы «народу». (Недавно то же самое вынужден был сделать Нью-Йорк под угрозой крупных финансовых фирм переехать в Нью-Джерси.) Пришлось Массачусетсу пойти навстречу «Фиделити».

За несколько месяцев до этого налоговых льгот потребовал «Рейтеон» — видимо, чтобы компенсировать тот прискорбный факт, что за последние годы его акции подорожали втрое, а дивиденды по ним составили только 25 процентов. В бизнес-прессе появился вопрос (риторический), «не требует ли «Рейтеон» подачек, чтобы передать их своим акционерам».

Тогда Массачусетсу тоже угрожали уходом из штата. Законодатели штата подготовили крупную налоговую реформу в интересах бизнеса, но потом ограничились «Рейтеоном» и другими «оборонными подрядчиками».

Все это — старая песня. До конца XIX века функции корпораций строго ограничивались уставами, утверждавшимися штатами. Это положение было отменено по требованию Нью-Джерси. Корпорации стали основывать свои штаб-квартиры в Нью-Джерси вместо Нью-Йорка, из-за чего последний тоже перестал упорствовать и включился в эту «гонку в направлении дна».

В результате могущество частных тираний значительно упрочилось, они получили новое оружие для подрыва свободы и прав человека, для управления рынками в собственных интересах. Той же логике следует «Дженерал моторе», инвестируя в Польше, или «Даймлер-Бенц», переводя производство из Германии, где труд дорог, в Алабаму, где он дешевле.

Потом, выбрав вместо Алабамы ее конкурента, Северную Каролину, «Даймлер-Бенц» получил новые субсидии, защищенные рынки и защиту от рисков, исходящих от «народа». (Тем же самым могут заниматься корпорации поменьше, когда штатам приходится конкурировать за возможность подкупать тех, у кого сила и власть.)

Разумеется, играть в эту игру проще со штатами, нежели с целыми странами. «Фиделити» нетрудно перебраться в Род-Айленд, «Рейтеон» — в Теннесси, и Массачусетсу это прекрасно известно. Перевод операций за рубеж — задача посложнее.

«Консерваторам» хватает ума, чтобы понять, что перевод решений на уровень штатов не равносилен переводу власти на уровень «народа»: она все равно остается в руках тех, кто одной рукой берет субсидии, а другой рукой их прикарманивает. Вот и весь «глубокий философский принцип», стоящий за стараниями «консерваторов» передать полномочия штатам.

На федеральном уровне этому еще сопротивляются, поэтому он и превратился во врага (не весь, не те его сектора, которые передают деньги крупным корпорациям, как это делает Пентагон, бюджет которого растет вопреки возражениям более 80 процентов народа).

Согласно результатам опроса, приведенным «Вашингтон пост», очень многие придерживаются того мнения, что любые действия федерального правительства плохи, за исключением военной сферы — ведь она нам требуется (разумеется) для отражения страшных угроз американской безопасности. (Но даже и в этих условиях люди не желают увеличения военного бюджета, которым занимаются Клинтон, Гингрич и пр.) «Как это объяснить?» — вопрошает «Вашингтон пост».

Может, виновата длящаяся уже полвека интенсивная пропаганда корпораций в прессе и вообще повсюду, старающаяся направить страхи, негодование и ненависть людей против правительства и скрыть от них могущество частного капитала? Нет, от таких предположений газета далека. Для нее остается загадкой, откуда у людей такие странные мысли.

На самом деле источник этих мыслей ясен. Когда человеку захочется дать выход своей ярости из-за неудавшейся жизни, он скорее взорвет федеральный офис, чем штаб-квартиру какой-нибудь корпорации.

У правительства полно изъянов, но такая пропаганда выступает как раз против его правильных действий — против его функций единственного защитника людей от частной тирании.

Корр.: Вернемся в Колорадо, в Боулдер. Там вы тоже видите пример «антиполитики»?

Там я вижу пример наступления на демократию. Это значит, что людей лишают их права объединяться и демократически решать, как они хотят жить.

* * *

Корр.: Вы часто подчеркиваете, что руководство корпораций получает все, чего хочет, на блюдечке, но при этом с подозрением относится к крайне правым, потому что хочет, чтобы у их дочерей оставалось право на аборт. Но ведь это право у них было и до решения Верховного суда по делу «Роу против Уэйда» (подтвердившего законность абортов).

Руководству корпораций не хочется делать это тайно, опускаться на криминальный уровень. Они нуждаются в нормальных свободах для своих жен и дочерей и сами хотят жить в цивилизованном обществе, а не в пещере религиозного фундаментализма, где окружающие думают, что мир был сотворен пару тысяч лет тому назад.

В этой ультраправой тенденции их тревожит еще одно — популистская струя. Существует большая оппозиция всякой крупной величине: не только большому правительству, но и большому бизнесу. Правые не видят смысла в финансировании науки, а бизнес видит, ведь наука создает технологию и знания, которые бизнес потом станет эксплуатировать.

Еще руководителям корпораций не очень нравится мысль о ликвидации наднациональных институтов, таких как ООН, и так называемой иностранной помощи. Им такие институты необходимы. У шовинизма и узколобого фанатизма, восстающих против реформ и социальных выплат, есть другая сторона, очень тревожащая бизнес.

На внутреннем фронте

Миф о тяжелых временах

Корр.: На днях я звонил вам домой, в Лексингтон. Вы сидели в темноте — вырубилось электричество…

У меня ощущение, что такие вещи будут происходить все чаще. В инфраструктуру вкладывается недостаточно средств. Это — элемент погони за скорым доходом, когда все остальное перестает интересовать.

Это многие сознают. К нам заходил водопроводчик, сказавший, что он приобрел себе генератор, потому что ожидает частых отключений электроэнергии.

Еще одна сторона того же самого — аутсорсинг. Для корпораций это экономия, а для потенциальной рабочей силы это удар. В университетах нанимают персонал на полставки, который часто меняется. В науке тоже растет тенденция к кратковременной, прикладной, а не теоретической, фундаментальной деятельности, а ведь это она заложила в 1950-х годах фундамент сегодняшней экономики. Понятно, к чему это может привести с течением времени.

Корр.: Ваше отношение к дефициту — рабочих мест, денег, возможностей…

Прогуляйтесь по любому большому городу. Вы же видите, как много всего надо переделывать и улучшать.

Работы полно, свободных рук тоже. Люди с радостью взялись бы за нее, но не позволяет катастрофическое состояние экономической системы.

Страна буквально тонет в капитале. У корпораций столько денег, что они не знают, куда их девать, — скоро они у них из ушей полезут… Дефицита средств не наблюдается, сейчас не «тощие времена». Просто процветает мошенничество.

Корр.: В1996 году президент Клинтон подписал «Акт о личной ответственности и возможности работать», покончивший с шестьюдесятью одним годом заботы федерального правительства о бедных. Вы говорите, что эта забота всегда была ограниченной, а после 1970 года она еще больше пошла на убыль. Тогда началось наступление. Вам должно было понравиться содержание этого законопроекта. Там сказано, что семилетний ребенок уже должен нести личную ответственность. У него появляются возможности, которых раньше не было, — например голодать. Это очередной удар по беззащитным людям, опирающийся на ловкую пропагандистскую кампанию, призванную вызвать у людей страх и ненависть к власти.

Очень ловкий ход! Надо отвлечь внимание от богатых, от «потрясающего роста прибылей», как выражаются «Форчун» и «Бизнес уик», от перекачки средств в передовые технологии при помощи военной системы ради обогащения частной индустрии. Нет, все внимание к вымышленной чернокожей мамаше за рулем «кадиллака», едущей за очередной социальной выплатой, благодаря которой она сможет нарожать еще ребятишек. «Почему я должен это оплачивать?» — возмущаются люди.

Кампания оказалась поразительно эффективной. Хотя большинство считает, что на правительстве лежит ответственность за обеспечение разумных минимальных стандартов жизни бедных, оно выступает против социальной помощи, то есть против усилий правительства обеспечить эти самые стандарты. Такими достижениями пропаганды остается только восхищаться.

Власти Нью-Йорка сейчас частично содержат трудящихся, утративших право на социальную помощь. Главный результат этого — сокращение членства в профсоюзах. Нанять побольше неквалифицированных работников, сделать условия труда настолько ужасными, что люди будут хвататься за любую работу, подбросить денег за общественный счет, чтобы продолжали работать, — и можно снижать зарплаты. Отличный способ обречь всех на страдания!

Корр.: Ральф Нейдер называет республиканцев и демократов братьями-близнецами.

Между двумя партиями бизнеса никогда не было большой разницы. Год за годом стираются последние различия.

С моей точки зрения, последним президентом-либералом был Ричард Никсон. После него у власти стояли одни консерваторы (во всяком случае, их надо называть именно так). После изобретения в начале 1970-х годов нового оружия классовой борьбы таких уступок либерализму, какие требовались от «нового курса», нужно все меньше.

Вот уже двадцать лет это оружие применяется для целей, откровенно именуемых бизнес-прессой «подчинением трудящихся капиталу». Раз так, либеральные украшения становятся излишеством.

Целью «капитализма всеобщего благосостояния» было укоротить демократию. Когда люди пытаются сами устроить свою жизнь и остановить их не получается, история дает стандартный ответ: «Мы, богатые, сделаем это за вас». Классический пример — события 1910 года в городке Флинт, штат Мичиган, где хозяйничала «Дженерал моторе».

Там набирали силу социалистические профсоюзы, намечалась демократизация общественной жизни. Богатые бизнесмены, немного поколебавшись, решили оседлать прогрессивную волну. «Все, что вы говорите, правильно, — заявили они, — но у нас получится гораздо лучше, у нас же деньги. Хотите парк? Пожалуйста! Проголосуйте за нашего кандидата, и он разобьет вам парк!»

Использовав свои возможности, они разрушили нарождавшиеся демократические, народные структуры. Их кандидат победил, и настал капитализм всеобщего благоденствия… до тех пор, пока нужда в нем не отпала, после чего от него отказались.

В Великую депрессию во Флинте снова окрепло профсоюзное движение, и права людей опять расширились. Но сразу после Второй мировой войны бизнес перешел в контрнаступление. В этот раз оно было не таким легким, но к середине 1950-х годов достигло своих целей.

В 1960-х годах бизнес немного поутих из-за роста брожения — войны с бедностью, движения за гражданские права, но к началу 1970-х годов покорил новые высоты и с тех пор крепко держит вожжи.

Типичная картина, рисуемая бизнес-пропагандой после Второй мировой войны, — начиная с телевизионных комедий и кончая школьными учебниками — выглядит так: все мы живем вместе, в гармонии. Джо Пивное Брюхо, его верная жена, трудолюбивый директор компании, дружелюбный банкир — мы все большая счастливая семья. Мы дружно трудимся вместе, чтобы защититься от чужих плохих парней — профсоюзных боссов, злого правительства, — покушающихся на нашу гармонию. Это неизменная картинка: классовая гармония между людьми с молотками и теми, кто получает этими молотками по башке.

Корр.: Ведется кампания по подрыву доверия общества к социальному обеспечению: оно-де обанкротилось, и когда дети «бэби-бума» станут выходить на пенсию, на них уже не будет денег…

Эта болтовня про соцобеспечение — сплошное вранье. Взять тему его приватизации. Средства фондов социального страхования можно инвестировать на рынке акций независимо оттого, общественные они или частные. Но если люди сами станут отвечать за свои активы, то это разрушит ту солидарность, что проистекает из их объединения, уменьшит их чувство взаимной ответственности.

Смысл социального обеспечения в том, чтобы гарантировать всем некий минимальный стандарт существования. Оно наводит людей на ненужные мысли: что мы можем трудиться вместе, участвовать в демократическом процессе и принимать собственные решения. Гораздо лучше создать такой мир, в котором люди действуют поодиночке, а побеждают сильные.

Цель — такое общество, где базовая социальная единица — это вы в обнимку с вашим телевизором. Если ребенок за стеной голодает, то это не ваша проблема. Если соседская пара пенсионеров неудачно вложила накопления и теперь недоедает, то вам нет до этого дела.

Думаю, это и есть подоплека пропаганды на тему социального обеспечения. Остальные вопросы имеют технический характер и малозначимы. Немного более прогрессивная налоговая система может обеспечить социальному страхованию бесконечное будущее.

Корр.: Так мы отходим от мысли, что беда одного — всеобщая беда, и приходим к другой, что беда одного — его личная беда.

Это и есть идеал капиталистического общества, только сами богатые следовать ему не намерены. Советам директоров можно сотрудничать, банки, инвесторы, корпорации создают альянсы друг с другом и с сильными государствами. Вот и отлично! Сотрудничать не дозволяется только бедным.

Корпоративное благополучие

Корр.: В публицистической статье в «Бостон глоуб» Берни Сандерса, конгрессмена от штата Вермонт, единственного независимого члена конгресса, сказано: «Если мы всерьез намерены сбалансировать бюджет, то придется покуситься на благополучие корпораций». Вы говорили, что отвергаете термин «корпоративное благополучие». Почему?

Сам Берни Сандерс мне нравится, и его колонка хороша, но, по-моему, он берется за проблему не с того конца. Зачем балансировать бюджет? Разве есть хотя бы один бизнес или семья без долгов?

По-моему, сбалансированный бюджет вообще ни к чему. Вся эта идея — просто очередное оружие против социальных программ, выгодное богатым, — в данном случае финансовым институтам, держателям облигаций и т. п.

Но если отвлечься от этого, то у меня нет проблем с термином «корпоративное благополучие». Дело не в том, что его не существует или что это не важно, а потому, что люди обычно имеют в виду конкретные программы правительства — например субсидирование производства метанола, — а не принципиальные подходы правительства к помощи бизнесу. А это серьезная ошибка.

Если бы не массированное вмешательство правительства, то наших машиностроительных, металлургических, полупроводниковых отраслей сегодня, наверное, вообще не существовало бы. Еще больше зависит от государства аэрокосмическая индустрия. В начале 1970-х годов, когда «хворал» «Локхид», любимая корпорация Гингрича, на его спасение федеральное правительство отписало 250-миллионный заем. Такие же спасательные круги бросали «Пенн сентрал», «Крайслеру», банку «Континентал Иллинойс» и др.

Сразу после выборов 1996 года (мне кажется, это не случайное совпадение) администрация Клинтона решила истратить 750 миллиардов (!) государственных средств на разработку новых истребителей, хотя для военных потребностей они нам совершенно не нужны. Контракт получит не традиционный производитель истребителей «Макдоннелл-Дуглас», а «Локхид Мартин» или «Боинг», уже шестьдесят лет не делавший истребителей.

Причина в том, что «Боинг» торгует коммерческими авиалайнерами, а это наш крупнейший гражданский экспортный продукт, рынок сбыта которого очень велик. Гражданские лайнеры часто представляют собой модификации военных, предполагающие существенную технологическую и конструкторскую переделку.

Корр.: «Боинг» и «Макдоннелл-Дуглас» объявили о слиянии, для которого потребуется, как объявлено, еще миллиард долларов.

Я уверен, что факт исключения «Макдоннелл-Дуглас» из соревнования за контракт на истребители стал одной из причин того, что им теперь хочется стать отделением «Боинга». Объясняя, почему выбор сделан в пользу «Боинга», а не «Макдоннелл-Дуглас», заместитель главы Пентагона по закупкам и технологии заявил: «Мы должны влиять на коммерческие исследования, чтобы содействовать их росту». Министр обороны Уильям Перри объяснял, что «нам надо преодолеть барьеры, ограничивающие доступ к быстро развивающейся коммерческой технологии».

«Пентагон закрывает военно-промышленный комплекс и открывает промышленно-военный, — добавляет репортер «Нью-Йорк таймс» Адам Брайнт. — Это не просто перестановка слов. Пентагон старается иметь дело с компаниями с диверсифицированной клиентской базой».

Аналитик аэрокосмической индустрии из «Мэррилл Линч» указывал, что «эти усилия по расширению промышленной базы, обеспечивающей армию, предпринимаются уже два года, но решение Пентагона (насчет нового истребителя) стало важной вехой на этом пути».

В действительности «эти усилия» продолжаются не «два года», а уже пол века, и их корни залегают гораздо глубже — в ключевой роли военных в развитии базовых элементов «американской системы производства» (стандартизация, взаимозаменяемость деталей) еще с XIX века.

Иными словами, главной задачей военного производства и снабжения, помимо исследований и разработок в правительственных лабораториях и в частной индустрии, финансируемой из государственных средств (через министерство энергетики и другие ведомства, а не только Пентагон), является субсидирование частных корпораций. Общество попросту вводят в заблуждение по вопросу финансирования высоких технологий.

Теперь эти темы обсуждаются почти открыто: обычно на бизнес-страницах, а порой и на первых полосах. Это одно из положительных следствий прекращения «холодной войны», рассеивание тумана. Больше людей поняли — хотя бы немного, — что вся военная система была и остается мошеннической схемой, прикрытием, обеспечивающим дальнейшее функционирование передовых отраслей промышленности за государственный счет. Она является элементом взятия под контроль всей экономики, но речь обычно ведется не об этом, а о корпоративном благополучии.

Я не говорю, что государственное финансирование следует вообще отменить. Наоборот, следует вкладывать деньги в науку и технологию будущего. Вот только две небольшие проблемы: общественные средства не должны прокачиваться через частные тирании (не говоря о военной системе), а решения об их инвестировании должно принимать само общество. Не думаю, что нам нужно общество, где богатые и могущественные решают, как тратить общественные деньги, и где об этих их решениях никто к тому же толком не знает.

Ирония в том, что политики, больше всего болтающие про минимизацию правительства, одновременно отстаивают расширение его участия в финансировании бизнеса. Администрация Рейгана закачивала средства в современные технологии и была самой протекционистской в послевоенной американской истории. Сам Рейган скорее всего не знал, что происходит, но его окружение удвоило ограничения на импорт. Его министр финансов Джеймс Бейкер хвастал, что они подняли тарифы сильнее, чем любое послевоенное правительство.

Субсидии правительства США для частной индустрии невероятно велики, но тем же самым занимаются все индустриальные страны. Например, шведская экономика опирается на крупные транснациональные корпорации, особенно на производителей оружия. Шведская военная промышленность создала большую часть технологий, позволивших «Эриксону» заполучить большую долю рынка мобильной телефонии.

Одновременно урезается шведское государство всеобщего благоденствия. Оно по-прежнему гораздо лучше других, но при этом претерпевает сокращения, в то время как прибыли транснациональных корпораций возрастают.

Бизнес покушается на самые популярные аспекты деятельности правительства, реально приносящие благо населению. При этом ему требуется очень сильное государство, которое работало бы на него и не подлежало бы общественному контролю.

Корр.: Вы считаете корпоративное благополучие важной темой, вовлекающей людей в политику?

Я не такой уж тактик. Возможно, это неплохой способ активизировать людей, но, на мой взгляд, им лучше шевелить мозгами и постигать истину. Она разбудит их лучше всего.

Преступность: во дворцах и в подворотнях

Корр.: Пресса уделяет много внимания уличной преступности, обходящейся нам, по оценке ФБР, в 4 миллиарда долларов в год. «Мультинэйшнл монитор» пишет, что «беловоротничковая» преступность, «преступность во дворцах», как ее называет Ральф Нейдер, стоит в год целых 200 миллиардов. Но это обычно игнорируется.

Преступность в США высока по стандартам схожих обществ, но только один ее вид — убийство с применением огнестрельного оружия — действительно впереди планеты всей. Виной тому наша «культура револьвера». Преступность как таковая давно остается на одном уровне. В последнее время она даже начала снижаться.

США принадлежат к тем немногим обществам — может, в этом они вообще уникальны, — где преступность считается политическим вопросом; в большинстве стран мира в ней видят социальную проблему. Политикам на выборах не надо спорить, кто круче в отношении преступности, — они просто пытаются решить, как с ней сосуществовать.

Почему у нас уделяют столько внимания преступности? По-моему, здесь дело не столько в самой преступности, сколько в общественном контроле. Предпринимаются усилия по превращению США в общество третьего мира, где немногие обладают несметными богатствами, а большинство лишено всяких гарантий, например, потому, что их рабочие места могут перевести в Мексику или еще куда-нибудь, где нанимателям можно не тревожиться из-за прибылей, профсоюзов и т. п.

Когда трудящиеся становятся лишними, что с ними делать? Во-первых, надо постараться, чтобы они не замечали несправедливостей общества и не намеревались его изменить, а лучший способ их отвлечь — вызвать у них взаимную ненависть и страх. Любое общество принуждения незамедлительно к этому приходит, видя в этом два достоинства: сокращение количества лишних людей (через насилие) и освобождение места для выживших (в тюрьмах).

Совершенно мошенническая война с наркотиками развернута именно тогда, когда каждому стало известно, что употребление любых наркотиков, включая даже кофе, среди образованных белых людей сокращается, а среди чернокожих держится на одном уровне. Полиции проще, видимо, хватать людей на улицах черного гетто, чем в белом пригороде. Сейчас очень высокий процент лишения свободы связан с наркотиками, но садится в основном мелкая сошка, пойманная на розничной торговле.

На крупных воротил чаще всего не обращают внимания. Министерство торговли США регулярно публикует данные по зарубежным операциям американского бизнеса (в виде оценок, причем запоздалых; подробности остаются неизвестными). В конце 1996 года оно рапортовало, что в 1995–1996 годах примерно четверть прямых иностранных капиталовложений в Западном полушарии (не считая Канады) приходилась на Бермудские острова.

Выяснилось, что большая часть иностранных филиалов корпораций, большинство активов которых принадлежит американцам, сосредоточено на Бермудах, еще 15 процентов — в Панаме, на британских Каймановых островах и в других «райских налоговых гаванях». Остальное — это, похоже, по большей части краткосрочные спекулятивные деньги, прибыли, вывозимые, скажем, из Бразилии.

Никаких предприятий на Бермудах не строится. Самая безобидная интерпретация — это один из способов уклонения от налогов. Вполне возможно, что это наркокапитал. По оценке ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития, группа 29 богатейших стран со штаб-квартирой в Париже), более половины всех наркоденег — порядка 250 миллиардов! — ежегодно проходит через банки США. Но, насколько я знаю, эти «грязные» деньги ни у кого не вызывают вопросов.

Кроме того, уже много лет известно, что американская промышленность отправляет в Латинскую Америку гораздо больше химикатов, применяемых при производстве наркотиков, чем можно было бы оправдать использованием в легальных целях. Власти время от времени отдают производителям распоряжения отслеживать, кому и какие химикаты продаются, но я что-то не вижу судебных процессов.

На преступления корпораций закрывают глаза не только в сфере наркотиков. Взять историю с Ссудносберегательной ассоциацией. Лишь небольшая часть ее деятельности была квалифицирована как преступная, остальное было компенсировано из карманов налогоплательщиков. Стоит ли этому удивляться? Богатые и могущественные не желают подвергаться судебному преследованию.

Корр.: Рассел Мокхайбер из «Корпорейт крайм репортер» сопоставляет две статистики: 24 тысячи американцев ежегодно становятся жертвами убийц, еще 56 тысяч гибнут от несчастных случаев и болезней, связанных с их профессиональной деятельностью.

Это еще один пример ненаказуемости корпоративной преступности. В 1980-х годах администрация Рейгана недвусмысленно намекала деловому миру, что не намерена давать ход делам о нарушениях требований Оу-эс-эйч-эй (Управление охраны труда). Результатом стал резкий рост травм на производстве. По данным «Бизнес уик», потери рабочего времени в связи с травматизмом с 1983 по 1986 год почти удвоились, отчасти из-за «бездействия Оу-эс-эйч-эй при президенте Рейгане и вице-президенте Буше».

То же самое относится к защите окружающей среды — переработке токсичных отходов и пр. Конечно, для людей это смертельно опасно, но какое же это преступление? А ДОЛЖНО им считаться.

Корр.: Мы с Говардом Зинном побывали во Флоренции, штат Колорадо, в новейшей тюрьме максимальной безопасности. Там высокие потолки в холлах, сверкающий кафель на полу, всюду стекло. Тогда же я прочел, что в Нью-Йорке школы так переполнены, что уроки приходится проводить в столовой, спортзале, гардеробе. Очень характерное сопоставление!

Безусловно, это взаимосвязанные вещи. Тюрьмы и школы больших городов предназначены для избыточного населения, которому бесполезно давать образование, потому что для него все равно не найдется работы. Мы — люди цивилизованные и сажаем их в тюрьмы, не использовать же для их отстрела «батальоны смерти»!

Главный контингент тюрем — лица, совершившие преступления, связанные с наркотиками, чаще мелкие. Что-то я не видел в тюрьмах много банкиров или исполнительных директоров химических концернов. Жители зажиточных пригородов совершают много преступлений, но они попадают в тюрьмы далеко не так неотвратимо, как бедняки.

Есть еще один фактор. Строительство тюрем превратилось сейчас в очень важную часть экономики. С пентагоновской системой это пока еще несравнимо, но вот уже несколько лет растет такими темпами, что обратило на себя внимание финансовых институтов, вроде «Мэррилл Линч», размещающих акции компаний, строящих тюрьмы.

Индустрия высоких технологий, по-прежнему зависящая в области исследований и технологий от Пентагона, одновременно проявляет интерес к управлению тюрьмами при помощи суперкомпьютеров, технологий наблюдения и т. д. Собственно, я совершенно не удивлюсь, если в тюрьмах будет сидеть меньше народу, а больше станет заключенных у себя дома. Для новейших технологий не составляет проблемы создать устройства слежения, контролирующие людей в любом месте. Телефонный звонок неположенному абоненту? Сигнал тревоги и удар током!

Это позволит сэкономить на строительстве тюрем. Конечно, строительной индустрии не поздоровится, зато выиграет высокотехнологичный сектор — более передовая, растущая, динамичная часть экономики.

* * *

Корр.: Описываемый вами сценарий смахивает на «1984» Оруэлла…

Можете называть это Оруэллом и как угодно еще — для меня это обыкновенный государственный капитализм. Такова естественная эволюция системы, субсидирующей промышленное развитие и старающейся увеличить краткосрочную прибыль немногих за счет многих.

Корр.: Тридцать — сорок лет назад никто не поверил бы предсказаниям о полном запрете курения на авиарейсах и в ресторанах, о массированном наступлении на табачные компании.

На протяжении 1980-х годов происходило неуклонное снижение употребления возбуждающих веществ — наркотиков, табака, кофе и др. — самыми образованными и состоятельными слоями населения. Табачные компании, сознавая, что эту часть рынка они все равно потеряют, ринулись на зарубежные рынки, которые для них силой открывает американское правительство.

Многие бедные, малообразованные люди по-прежнему курят. Собственно, табак превратился в наркотик для низшего класса, и некоторые историки права даже предсказывают, что его в конце концов объявят вне закона. Так происходит уже не одно столетие: когда какое-то вещество начинает ассоциироваться с «опасными классами», на него накладывается запрет. Запрет спиртного в США был частично направлен против рабочего класса, расслаблявшегося в нью-йоркских питейных заведениях. Богатые сколько пили раньше, столько и продолжали пить.

Между прочим, я противник запрета курения и вообще всех запретов на вещества, употребляемые трудящимися классами. Но это пагубная привычка, убивающая огромное число людей и вредящая еще большему количеству, поэтому то, что теперь она контролируется, представляет собой шаг вперед.

Корр.: В августе 1996 года Г. Уэбб поместил в «Сан-Хосе Меркьюри ньюс» статью из трех частей, потом выросшую в книгу «Темный альянс». Он обвиняет ЦРУ в сбыте кокаина в черных пригородах Лос-Анджелеса и считает его виновным во взрыве «крэковой» наркомании в 1980-х годах. Как я заметил, вы держитесь в стороне от таких сюжетов, — во всяком случае, пока вам не зададут прямой вопрос в интервью. Вы не тратите на них много энергии.

Просто у меня на это свой взгляд. Рассказанная Уэббом история по сути верна, но о замешанности ЦРУ в распространении наркотиков по миру известно уже лет двадцать пять, после книг Ала Маккоя например, «Политика героина: ЦРУ в глобальном трафике». Это началось сразу после Второй мировой войны. Сначала были «французские связные» в Марселе (попытки ЦРУ помешать влиянию профсоюзов путем возрождения мафии и штрейкбрехерства), потом «Золотой треугольник» в Лаосе и Бирме, Афганистан и т. д.

Многое раскрыли десять лет назад Боб Пэрри и Брайан Барджер. Они говорили правду, и им быстро заткнули рот. Вклад Уэбба заключается в том, что он пролил свет на кое-какие подробности, в частности на пути доставки кокаина в гетто.

Когда ЦРУ утверждает, что оно не в курсе дела, то это правда. Зачем им вдаваться в такие подробности? Замысел не в том, чтобы наркотики попали в гетто — это происходит естественным образом. В сообщества, способные себя защитить, наркотику пути нет. Его назначение — гибнущие кварталы, где людям приходится бороться за выживание, где дети предоставлены сами себе, потому что родители в поте лица добывают хлеб насущный.

Конечно, между ЦРУ и наркотиками существует прямая связь. США были замешаны в международном терроризме во всей Центральной Америке. Все происходило тайно (то есть важные люди во власти и в прессе знали о происходящем, но все было устроено так, что они могли делать вид, будто остаются в неведении). За неподотчетными деньгами и головорезами нашему правительству, естественно, приходилось обращаться к наркодилерам, вроде Норьеги (как вы помните, он был нам большим другом, пока не стал слишком самостоятельным). Все это не секрет и не должно удивлять.

Но я в отличие от многих считаю, что ЦРУ занималось всем этим не по собственной инициативе, а по приказу из Белого дома. Оно использовалось как инструмент государственной политики, для проведения операций, сам факт которых правительство не желает признавать.

Масс медиа

Корр.: В вашей с Э. Германом книге «Изготовление согласия» (1988) перечислены пять фильтров, через которые пропускают новость, прежде чем она доходит до нас. Один из этих фильтров — антикоммунизм, — вероятно, подлежит замене.

Во всяком случае, на время. Тогда он воспринимался узко. Если говорить шире, то это идея о том, что нам грозит нападение страшных врагов, поэтому необходима защита в виде внутренней силы.

Людей надо чем-то запугивать, чтобы они не стали обращать внимание на то, что с ними на самом деле происходит. Необходимо, чтобы они испытывали страх и ненависть, отводя гнев — или даже просто недовольство, — порождаемый общественно-экономическими условиями.

В начале 1980-х годов стало ясно, что коммунизм ненадолго останется такой угрозой, поэтому администрация Рейгана, придя к власти, тут же сосредоточилась на «международном терроризме». Сначала «подвесной грушей» им служила Ливия.

Всякий раз, когда требовалась дополнительная поддержка для «контрас» или еще кого-нибудь, они провоцировали конфронтацию с Ливией. Нелепость дошла до того, что в один прекрасный день Белый дом окружили танками, чтобы уберечь бедняжку президента Рейгана от ливийских убийц. Это превратилось в международный анекдот.

К концу 1980-х годов во врагов превратились латиноамериканские наркоторговцы; теперь к ним присоединились иммигранты, чернокожие преступники, мамаши, получающие пособие по «социалке», и куча других опасных элементов, осаждающих нас со всех сторон.

Корр.: В конце книги «Изготовление согласия» вы делаете вывод, что «общественное значение масс медиа заключается… в защите экономических, социальных и политических интересов привилегированных групп, доминирующих в нашем обществе и государстве». Не желаете ли что-нибудь к этому добавить?

Это такой трюизм, что его необязательно передавать словами. Было бы удивительно, если бы это оказалось неверно. Уже сам свободный рынок — или то, что его напоминает, — принуждает к такому выводу.

Корр.: В журнале «Зет» Эд Герман размышляет о живучести идеи о свободе прессы.

Эд совершенно прав в своей предпосылке: значение имеют желания людей, владеющих прессой и контролирующих ее. Только я не совсем с ним согласен в части их нелиберальности. По-моему, такие общенациональные газеты, как «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс», отвечают определению либеральности. Иногда я даже согласен с тем, что там пишут.

Например, «Нью-Йорк таймс» удивила меня редакционной статьей в поддержку расширения прав рабочих в Индонезии (в противовес мнению правых, что индонезийских рабочих надо душить, потому что так на них можно больше заработать). Некоторые обозреватели «Нью-Йорк таймс», например Боб Герберт, гораздо лучше тех, кто писал в газете сорок лет назад, иногда из-под их пера выходят очень приличные статьи.

Но в целом пресса, принадлежащая к господствующей тенденции, исходит из общих предпосылок, вроде необходимости сохранения государства благоденствия для богатых. При соблюдении этих рамок существует простор для столкновения мнений, и крупные органы массовой информации вполне могут принадлежать к либеральной тенденции. Собственно, при хорошо отлаженной пропагандистской системе им там самое место.

Самый хитрый способ добиться от людей пассивности и покорности — это резко ограничить спектр допустимых мнений, зато внутри этих рамок дозволять пламенные дебаты и даже поощрять наиболее критические, диссидентские взгляды. Это дает людям ощущение торжества свободомыслия, но при этом краеугольные камни системы дополнительно укрепляются благодаря неукоснительному соблюдению пределов допустимой дискуссии.

Так что вполне позволительно спорить, должен ли «мирный процесс» на Ближнем Востоке начаться немедленно или с задержкой, уступает ли Израиль слишком много или в самый раз. Но ни в коем случае нельзя заводить речь о том факте — а ведь это неопровержимый факт, — что этот самый «мирный процесс» перечеркнул двадцать пять лет международных дипломатических усилий по признанию национальных прав обеих противоборствующих сторон и привел к торжеству американской позиции — отрицания наличия этих прав у палестинцев.

Проясним, что подразумевают слова «либеральная пресса». Предположим, 80 процентов всех журналистов голосуют за демократов. Значит ли это, что они — либералы в содержательном смысле этого слова или что они находятся слева в рамках крайне узкого правоцентристского спектра? (Я только и делаю, что критикую либеральную прессу, ставящую левый предел приемлемого мнения.)

Сделаем еще один шаг. Представим, что 80 процентов журналистов — пламенные радикалы, мечтающие писать для «Зет». Значило ли бы это, что радикальна сама пресса? Только в том случае, если считать, что в ней возможно свободное выражение мыслей (ее репортерами).

Но ведь именно об этом идет спор, и это невозможно установить простым заявлением. Преобладают эмпирические свидетельства ложности этого тезиса, а серьезных попыток оспорить его как-то незаметно. Нам просто предлагается исходить из того, что пресса свободна для высказываний. Такая логика побеждает только в условиях концентрации власти и покорности образованных слоев населения.

Корр.: Издательство Иллинойсского университета напечатало книгу видного австралийского ученого Алекса Кэри «Демократия без риска». Одна из ее глав называется «Пропаганда для корней и для верхушек». Что подразумевал Кэри?

«Пропаганда для верхушек» — это как раз то, о чем пишем мы с Эдом Германом. Речь об элитарной прессе, нацеленной на образованные слои населения, больше участвующие в принятии решений, в установлении рамок и целей, которые остальным остается принимать. «Пропаганда для корней» предназначена для презренных масс, ее цель — отвлечь их и обезвредить, убрать с общественной арены, где им нет места.

Корр.: Вы не находите иронии в том, что такую важную работу об американской пропаганде написал австралиец?

Ничуть. Алекс Кэри был моим старым другом, мы даже посвятили ему нашу книгу «Изготовление согласия». Он — пионер изучения корпоративной пропаганды, в которой пресса является всего лишь одной из составных частей. Он трудился над большой книгой на эту тему, но закончить ее помешала смерть.

Корпоративная пропаганда — важная сила современной истории, тем не менее ее мало исследуют, потому что людям не полагается знать, как давно и сильно корпорации контролируют настроения общества. Кэри цитирует бизнес-прессу, признающую, что общественные настроения — «величайшая угроза для промышленников».

Нам полагается считать прессу либеральной, опасной, враждебной, непокорной. Это само по себе — замечательный пример корпоративной пропаганды.

Корр.: Летом 1995 года жара погубила в Чикаго больше семисот человек. Это были в основном пожилые жители бедных кварталов, которым не по карману кондиционеры. По-моему, заголовки должны были кричать: «Семьсот жертв рынка!»

Вы совершенно правы: честная пресса должна была бы признать, что рыночная система множит жертвы. В газетах не хватало более честной, человечной точки зрения, которая шла бы дальше отражения позиции сильных мира сего. Но ждать, что они сделают это по собственной инициативе, — все равно что ждать от «Дженерал моторе» отказа от прибылей в пользу обитателей трущоб.

Корр.: Энтони Льюис, которого вы часто называете «крайним либералом, какого может себе позволить «Нью-Йорк таймс», восхвалял «Документы Пентагона» по случаю их 25-летия как величайший пример героизма и отваги прессы. Он писал, что «до 1971 года пресса была гораздо более ручной».

Перемены нельзя отрицать. 1960-е годы сделали общество гораздо более открытым, начиная с личного мнения и кончая дресс-кодом и религией. Это повлияло буквально на все, включая корпорации и их прессу: теперь ее дисциплина утратила тот автоматизм, который характеризовал ее в 1960-х годах.

Мне вспоминается тогдашняя колонка Рендольфа Райана. Это дитя 1960-х годов отлично работало репортером «Бостон глоуб» в Центральной Америке в 1980-х годах. Культура 1960-х годов сильно повлияла на издателя «Бостон глоуб» Тома Уиншипа, чей сын, кстати, участвовал в борьбе с призывом в армию. Происходившее повлияло на его мышление и во многом улучшило его газету. Так что влияние 1960-х годов невозможно отрицать. Но публикация «Документов Пентагона» в 1971 году — явление иного порядка.

В 1968 году после «наступления Тет» (наступление повстанцев, именовавшихся американцами Вьетконгом, при поддержке Северного Вьетнама во время вьетнамского праздника Тет) корпоративная Америка решила, что с войной пора кончать. Возобладало мнение, что мы в основном добились того, что нам было нужно, и что воевать дальше было бы слишком накладно. Поэтому Джонсону было поручено в той или иной форме приступить к переговорам и к выводу американских войск.

Прошло еще год-полтора, прежде чем пресса стала откликаться на призыв корпоративной Америки и позволять себе очень скромную поначалу критику войны. Помнится, первой к уходу американцев из Вьетнама призвала как раз «Бостон глоуб».

Примерно тогда же Льюис заговорил о том, что война начиналась с благих намерений, но к 1969 году (!) стало понятно, что это «катастрофическая ошибка» и что США «могли бы навязать решение только слишком дорогой для себя ценой». (С таким же успехом и «Правда» могла бы писать в 1980–1981 годах, что «война в Афганистане начиналась с благих намерений, но теперь ясно, что это катастрофическая ошибка, обходящаяся России слишком дорого» [так у Хомского. — Примеч. пер.].)

Конечно, Вьетнам был не «катастрофической ошибкой», а кровавой агрессией. Вот когда «Нью-Йорк таймс» станет писать ТАК, мы поймем, что кое-что меняется.

Самое главное из «Документов Пентагона» никогда не появлялось на страницах «Нью-Йорк таймс» и не обсуждалось в литературе главенствующего направления. То, что было напечатано, не представляло собой большого откровения. Там была кое-какая новая информация, однако преобладало подтверждение того, что уже было доступно обществу раньше. Желание «Нью-Йорк таймс» напечатать это через три года после решения главных центров власти в Америке о необходимости завершить войну не было таким уж выдающимся подвигом.

Корр.: Правительство сокращает финансирование общественного радио и телевидения, поэтому все чаще им приходится обращаться за средствами к корпорациям.

Общественное радио и телевидение были и остаются второстепенными проектами. Боб Макчесни пишет о спорах в 1920— 1930-х годах об общественной или частной собственности на радиовещание. Вам известно, за кем осталась победа. Когда появилось телевидение, обошлось без споров: его сразу отдали бизнесу.

И в том и в другом случае все происходило во имя демократии! Сами видите, какая странная у нас интеллектуальная культура: мы отбираем прессу у общества, вручаем ее частной тирании — и называем это демократией.

Со временем такое положение закрепилось. Акт о телекоммуникациях 1996 года стал величайшим в истории отказом от общественной собственности. Не потребовалось даже небольших формальных выплат.

Макчесни делает важное замечание: вопрос решался не как социальный или политический, о нем писали на газетных страницах, посвященных бизнесу, а не на первой полосе. Проблема законности передачи общественных медиаресурсов в частные руки не обсуждалась, речь шла только о том, как должна пройти сама эта передача. Огромная пропагандистская победа!

Общественным радио и телевидению позволено влачить жалкое существование, отчасти потому, что коммерческую прессу критикуют за неисполнение общественных обязанностей, диктуемых законом. Вот пусть общественные станции об этом и позаботятся! Пусть они и пускают «Гамлета»! Сужается даже их маргинальная функция.

Из этого, между прочим, не обязательно вытекает окончательная гибель общественных радио и телевидения. В Средние века поддержку искусству оказывали исключительно аристократы-меценаты вроде Медичи; возможно, так же поступят и нынешние благодетели. Финансируют же они, в конце концов, исполнение опер и симфоний!

Макчесни отмечает также, что инновации в вещании происходят именно на общественных, а не на коммерческих радио и телевидении. ГМ-радио оставалось общественным, пока не стало зарабатывать деньги, после чего оно стало частным. Ярким примером сегодня является Интернет — его изобрели, финансировали, запускали в общественном секторе, пока он не стал прибыльным, а как только он проявил потенциал доходности, его отдали мегакорпорациям.

Корр.: Два документальных фильма, удостоенных «Оскара», — «Смертельный обман» о «Дженерал электрик» и «Панама», как и фильм о вас, «Изготовление согласия», прошли почти незамеченными по общественному телевидению.

Раньше бывало еще хуже. В начале 1970-х годов я провел две недели в Индокитае. Тогда я был неплохо известен в Бостоне и окрестностях, а там вещает главный филиал Эн-пи-ар «Дабло-джей-би-эйч». Либеральный глава «Дабло-джей-би-эйч» Луис М. Лайонс с большой неохотой согласился взять у меня интервью, которое длилось всего несколько минут, и в весьма недоброжелательной обстановке. Кажется, вто время это было мое единственное выступление на общественном радио.

Я не большой поклонник нынешней прессы, но, считаю, она лучше, более открытая, чем тридцать — сорок лет назад. Люди, прошедшие через 1960-е годы, сейчас работают в прессе и руководствуются — во всяком случае, отчасти — более гуманными позициями.

Корр.: Какой должна была бы быть пресса в истинно демократическом обществе?

Она должна находиться под общественным контролем. Ее структура, материалы, доступ к ним — все должно быть плодом общественного участия, хотя бы в той мере, в какой этого желают сами люди. Думаю, так в конце концов и будет.

Некоторые СМИ в США были в свое время более демократичными. Не будем увлекаться экзотикой и вернемся недалеко, в 1950-е годы, когда восемьсот профсоюзных газет с 20–30 миллионами читателей боролись с коммерческой прессой, «при любой возможности проклинавшей профсоюзы», как они писали, и «торговавшей достоинствами большого бизнеса», то есть внушавшей людям свою мифологию.

Боб Макчесни пишет, что в начале 1940-х годов работала тысяча профсоюзных репортеров, а нынче их осталось семеро.

В любой газете есть раздел бизнеса, обслуживающий интересы небольшой части населения, контролирующей саму газету. А профсоюзного раздела я не видел ни в одной газете. Когда появляется какая-то новость о трудящихся, ее все равно помещают в раздел о бизнесе, где она освещается с соответствующих позиций. Вот яркое проявление того, кому принадлежит власть.

Корр.: Многие критикуют развивающуюся «таблоидизацию» новостей. Программные директора в ответ на критику заявляют: «Мы даем публике то, чего она хочет. Никто не заставляет ее включать телевизор и смотреть наши программы». Что вы об этом думаете?

Прежде всего я не согласен, что публика этого хочет. Например, я думаю, что ньюйоркцев заинтересовало бы, что «НАФТА нанесет ущерб женщинам, черным, латиноамериканцам и малоквалифицированным промышленным рабочим» (70 процентов рабочих считаются малоквалифицированными) — как мог узнать очень внимательный читатель «Нью-Йорк таймс» на следующий день после одобрения НАФТА конгрессом.

Но даже эти факты тонули в перечислении тех, кому НАФТА пойдет на пользу: местным банкам, телекоммуникационным и сервисным фирмам, консультантам по менеджменту и связям с общественностью, юристам, маркетологам, банкам и страховщикам с Уоллстрит, капиталоемкой химической промышленности, издателям, включая медиакорпорации, и т. д.

Даже если не говорить об этом, желания людей обусловлены социально, зависят от их жизненного опыта и возможностей. Измените структуру — изменится и их выбор.

В Бразилии я побывал в рабочих трущобах, где люди собираются в телевизионный «прайм-тайм», чтобы посмотреть на большом экране фильмы местного производства. Они предпочитают их «мыльным операм» и прочей чепухе коммерческого вещания, но эти их предпочтения проявились только потому, что им предоставлен выбор.

Из опросов в США следует, что большинству хочется телевидения без рекламы. Есть такое? Конечно нет. В США телевидение, большие корпорации продают аудиторию другим бизнесам и не заинтересованы в том, чтобы у нас появилось разнообразие мнений.

Корр.: В статье «Странное исчезновение гражданской Америки» Роберт Патнэм назвал телевидение злоумышленником.

Патнэм — гарвардский социолог, работающий в рамках генеральной линии. Он выяснил, что по сравнению с шестидесятыми годами наполовину сократились все формы человеческого общения: хождение в гости к соседям, работа в родительских комитетах, участие в соревнованиях по боулингу… Одна из причин того, что дети так много смотрят телевизор, заключается в том, что по сравнению с 1960-ми годами общение родителей с детьми сократилось на 40 процентов, — потому, в частности, что обоим родителям приходится работать по 50 часов в неделю, чтобы прокормить семью. Детских садов не хватает, остается только телевизор в роли няньки.

Но обвинять телевизор — слишком примитивно. Это не сила природы, а ядро маркетинговой культуры, нацеленное на определенные последствия. Он не источник силы. По телевизору не увидишь инструкций по присоединению к профсоюзу и по улучшению условий жизни. Телевидение планомерно вбивает вам в голову послания, разрушающие ваше сознание и отрывающие вас от других людей. В конце концов это приносит результат.

То, что происходит с телевидением, является частью более широких процессов. Элиты всегда видят в демократии главную угрозу, то, от чего им надо защищаться. Они давно поняли, что лучшая оборона от демократии — отвлечение. Недаром еще в ХЕХ веке бизнесмены финансировали евангелическую религию, изучение местных диалектов и пр.

Корр.: Дети смотрят телевизор по сорок часов в неделю. Это делает их смирными.

Это элемент программы усмирения.

Больше денег — меньше избирателей

Корр.: Клинтон назвал выборы 1996 года реабилитацией «жизненного центра», который он помещает где-то между «перегретым либерализмом и ледяным консерватизмом». Как относитесь к этим выборам вы?

Был ли другой выбор, помимо «жизненного центра»? Клинтон и Доул вели себя по-разному и обращались к немного разному избирателю, но оба были умеренными республиканцами, давними участниками правительства и более-менее взаимозаменяемыми представителями бизнес-сообщества.

Думаю, выборы были голосованием как раз ПРОТИВ жизненного центра. Оба кандидата были непопулярны, от них обоих ничего особенного не ожидал никто. Процент проголосовавших составил 49 процентов — таким низким он никогда не был, а это, полагаю, отражало общее ощущение, что политическая система не действует.

Корр.: Я считал, что участие в выборах оказалось самым низким с 1924 года.

Тот год непоказательный, тогда в выборах впервые разрешили участвовать женщинам, и процент проголосовавших оказался низким просто потому, что женщины еще не привыкли голосовать и не спешили на участки. Если учитывать это, то явка на выборы в 1996 году окажется самой низкой в истории.

Корр.: Избирательная кампания 1996 года оказалась к тому же и самой дорогой: известно о расходовании 1,6 миллиарда долларов. Тратится все больше денег, а людей голосует все меньше и меньше.

Как заметил один телекомментатор, съезды партий превратились в коронации. Сделан новый шаг в направлении вычеркивания одного за другим еще остающихся в формальной демократии функционирующих элементов, и все это является частью генерального наступления бизнеса на свободу, рынки и демократию.

Оглянемся на Гаити, беднейшую страну Западного полушария. В последние годы там произошло небывалое: возникло живое, дышащее, независимое гражданское общество, основа для замечательного торжества демократии (очень быстро и жестоко загашенная при помощи США, да так, что ее повторное возрождение вряд ли возможно).

Если бы в США существовала независимая интеллигенция, то она попадала бы от смеха со своих кресел при одной мысли, что мы смеем учить Гаити демократии. В США гражданское общество терпит крах. Это нам стоило бы отправиться туда, чтобы поучиться демократии.

Корр.: Другой комментатор сравнивает выборы с аукционом, где побеждает тот, кто больше заплатил.

Да так было практически всегда, хотя становится все хуже. С другой стороны, если общество потребует — если, например, усилятся профсоюзы, разовьются низовые организации, — то многое изменится. Впереди побежит сам политический истеблишмент с криком: «Годится, мы будем более благодетельными аристократами!» Если на них надавить еще сильнее, то можно добиться крупных социальных перемен.

Большинство людей понимают, что политическим партиям до них нет дела. В обществе велика неудовлетворенность, но направлена она прежде всего против правительства. Это потому, что путь указывает пропаганда бизнеса, доминирующая в средствах массовой информации. Сам бизнес тоже может вызывать чувство сильной неудовлетворенности, но об этом мы ничего не знаем, потому что вопросы такого рода при опросах общественного мнения не задаются.

* * *

Корр.: Ваше отношение к реформе финансирования избирательных кампаний.

Дело хорошее, но толку будет немного. Слишком много лазеек для жульничества. Это как игра под названием «Попытки прекратить ввоз наркотиков». Для этого ввоза существует столько путей, что пути ему ни за что не перекрыть.

Главная проблема заключается не в финансировании избирательных кампаний, а в подавляющей власти корпоративных тираний. Реформа финансирования избирательных кампаний никак на нее не повлияет.

Несокрушимо ли могущество корпораций?

Корр.: Вы цитировали двух деятелей. Первым был Роберт Рейх, бывший клинтоновский министр труда: «Все еще решается вопрос, необходим ли традиционный профсоюз на новом рабочем месте». Второй — покойный клинтоновский министр торговли Рон Браун: «Пусть профсоюзы где-то будут, а где-то нет, просто еще неясно, какая организация станет представлять рабочих».

Неудивительно слышать это от чиновников умеренной республиканской администрации. Зачем позволять трудящимся защищаться от могущества собственников?

Возможно, на рабочем месте, где торжествуют высокие технологии, требуется кое-что другое — «гибкость». Имеется в виду, что, ложась вечером спать, вы не уверены, останется ли у вас работа к утру (зато есть уверенность, что не будет никаких льгот и доплат). «Гибкость» — замечательный способ нажиться, но для людей она губительна.

Приходит на ум знаменитая цитата — по крайней мере она должна бы быть знаменитой. Один бразильский генерал примерно в 1970 году, рассуждая о бразильском «экономическом чуде», заявил, что экономике-то, мол, хорошо, а вот людям худо. В этом вся суть.

Корр.: И все же я в изумлении. В интересах самих корпораций постараться, чтобы у потребителей были деньги на приобретение их товаров. Такой логикой руководствовался Генри Форд, когда поднимал зарплату своим рабочим до пяти долларов в день, чтобы они могли покупать машины своего изготовления.

Вы заинтересованы в прибыли, но ее можно извлекать не только за счет сбыта большого количества товара на массовом рынке, частично состоящем из ваших же работников. Может быть, вам выгоднее использовать чрезвычайно дешевую, забитую рабочую силу, изготовляющую небольшие партии товара для относительно богатых людей, и одновременно зарабатывать финансовыми спекуляциями.

Корр.: Когда менеджеров транснациональных корпораций спрашивают об очень низкой оплате труда рабочих в третьем мире, они отвечают: «Раньше у этих людей вообще не было работы, а мы им ее дали», «Они осваивают профессию» и так далее. Что вы на это скажете?

Если бы они относились к этому серьезно, то пустили бы часть своих прибылей на улучшение условий труда в Индонезии. Часто ли они так поступают? Денег им хватает — ознакомьтесь с ежегодными «списками пятисот» в «Форчун».

Между прочим, я не критикую индивидуально руководителей корпораций. Если бы кто-нибудь из них пустил корпоративные средства на улучшение условий труда индонезийцев, то его в два счета выкинули бы, да еще пинками. Наверное, подобные его действия вообще оказались бы незаконными.

Руководство корпорации несет ответственность перед акционерами и должно повышать прибыли, долю на рынке, власть. Если для этого нужно платить крохи работницам, гибнущим всего за два года от невыносимых условий труда, то оно это делает — такая у него работа. Преступна сама эта работа.

Корр.: Разве управленцы не спешат отреагировать мелкими уступками? Например, соглашаются отпускать в туалет по два раза в день вместо одного…

Вот именно. Так же поступали короли и князья: делали много уступок, когда становилось трудно повелевать подданными. Можно еще вспомнить рабовладельцев.

Мелкие уступки — это лучше, чем ничего. Люди в третьем мире мучаются немного меньше, а здесь, у нас, становится ясно, что можно чего-то добиться, если постараться, и это придает людям энергии. То и другое — позитивное развитие. Рано или поздно вы начинаете спрашивать: «Зачем выпрашивать уступки? Почему власть вообще у них? Зачем нам правители?»

Корр.: Я недавно прибыл из Тринидада, там происходит «структурное регулирование». В беседе с батраками я спросил, как они добираются до работы. Они сказали, что вынуждены брать такси. Я спросил, нет ли автобусного маршрута, и услышал, что маршрут из бедной части Порт-оф-Спейна, где они живут, снят, вот им и приходится тратить немалую часть заработков на дорогу.

Так происходит повсюду. Перекладывание расходов с богатых на бедных — стандартный способ повышения «эффективности».

Вот еду я сегодня утром на работу. Вся дорога в рытвинах, огромные пробки, но пользоваться общественным транспортом тоже трудно, потому что дорога получается долгой и даже более дорогой, чем на своей машине.

Лишая людей альтернативы пользованию своим автомобилем, их принуждают покупать больше машин и больше бензина. Плохое состояние проезжей части заставляет чаще ремонтировать машины и чаще их менять. Чем больше люди ездят, тем хуже состояние среды, а борьба с болезнями, вызываемыми ее загрязнением, заставляет еще больше тратиться…

Неудобства всех этих людей увеличивают ВНП (на благо великой экономики) и высокоэффективны сточки зрения корпораций, которые всем здесь заправляют. Кто подсчитал затраты общества, вроде тех денег, которые бедные батраки в Тринидаде вынуждены платить за такси?

Корр.: В Лос-Анджелесе была очень развитая система общественного транспорта, но ее приватизировали и уничтожили.

То же самое и у нас. В начале XX века всю Новую Англию можно было пересечь на поезде…

Почему у нас получилось такое общество, где все должны ездить на машинах, жить в пригородах, отовариваться в больших торговых комплексах? В 1950-х годах правительство запустило большую программу строительства автодорог — «шоссейную систему национальной обороны». «Оборону» приплели для того, чтобы оправдать огромные затраты, но отчасти это было способом перехода от общественного транспорта, каким были электрички, к индивидуальным автомобилям, грузовикам, бензину, покрышкам (или самолетам).

Это было элементом величайшего в истории проекта социальной инженерии, начавшегося с настоящего сговора. «Дженерал моторе», «Файерстоунтайр» и «Стандард ойл оф Калифорния» попросту купили и уничтожили сеть общественного транспорта в Лос-Анджелесе, чтобы принудить людей покупать их продукцию.

С этим разбирался суд, корпорации присудили к штрафу в несколько тысяч долларов, а затем все это перешло под контроль правительства. И так повсюду. Подключились штатные и местные власти, всевозможный бизнес. Последствия колоссальны, и рыночные принципы здесь совершенно ни при чем.

Все это происходит по сию пору. В Бостоне протаскивают план разборки и приватизации части системы общественного транспорта, якобы для большей «эффективности», которую обеспечат частные тирании. Заранее ясно, ЧТО они устроят. Если вы возглавляете корпорацию, заправляющую транспортной системой, и несете ответственность за прибыль ваших акционеров, как вы поступите? Тоже избавитесь от неприбыльных маршрутов, от профсоюзов и т. п.

Корр.: Сейчас разворачивается волна протестов против потогонного производства, на котором наживаются транснациональные концерны: «Гэп», «Дисней», «Найк», «Рибок» и другие. Как вы думаете, в этих кампаниях выявляются системные проблемы?

Я одобряю такие кампании. Вряд ли конструктивен вопрос, доходят они до структурных проблем или нет: такие вопросы сильно навредили традиционной марксистской политике.

Претензии к системе возникают тогда, когда люди шаг за шагом все больше узнают о том, как устроен мир. Если осознать, что на Гаити работникам платят по паре центов в час, чтобы обогащались здешние толстосумы, то это в конце концов — быть может, даже раньше, чем кажется, — выведет на вопросы о структуре власти как таковой.

Корр.: Нынешняя экономическая система как будто торжествует, но вы говорите, что она уничтожит сама себя, ибо такова ее внутренняя логика. Вы по-прежнему так считаете?

На самом деле я говорю не совсем это. В теперешней системе присутствуют элементы, как будто обреченные на самоуничтожение. Но неясно, превратится ли весь мир в третий мир — с высочайшей концентрацией богатства, использованием ресурсов для защиты богатых, обреченностью большинства общества на невзгоды, а то и на настоящую нищету.

Вряд ли такой мир проживет долго, но доказать этого я не могу. Это как эксперимент. Ответ никому не ведом, потому что никто толком не понимает этих вещей.

Из опросов общественного мнения можно уяснить степень неприязни людей к системе. «Бизнес уик», выяснявший отношение общества к бизнесу, получил неожиданные результаты. 95 процентов отвечавших — такой цифры социологи еще не видывали — ответили, что на корпорациях лежит ответственность за сокращение прибылей в пользу их работников и сообществ, в которых они занимаются своей деятельностью. По мнению 70 процентов, у бизнеса слишком много власти, примерно такой же процент полагает, что от дерегулирования и схожих мер выиграл бизнес, а не население.

Другие опросы, проведенные примерно тогда же, свидетельствуют: более 80 процентов населения считают, что трудящиеся не могут влиять на происходящее, что экономическая система несправедлива по самой своей сути, что от правительства по большому счету мало толку, потому что оно работает на богачей.

Но ответы на вопросы социологов все равно отстают от того, чего требовали трудящиеся на востоке Массачусетса (и вообще повсюду) еще полтора века назад. Они не клянчили больше благотворительности, не довольствовались крошками с господского стола, а кричали: «Вы не вправе главенствовать! Фабрики должны принадлежать нам! Заводы — тем, кто на них трудится!»

А сегодня многие просто хотят, чтобы бизнес был к ним помилостивее, хотят, чтобы корпорации обогащались меньше, чтобы капитализм обеспечивал им больше благоденствия… Но есть и другие, жаждущие более радикальных перемен; мы не знаем, сколько их на самом деле, потому что социологи не формулируют вопросы с радикальными альтернативами, а люди еще не готовы о них размышлять.

Отношение к институциям чрезвычайно цинично. Часто этот цинизм принимает совсем антисоциальные и иррациональные формы, пропаганда и манипуляции приобретают такой размах, что люди не видят альтернативы, однако настроения, ведущие к готовности — даже к воодушевленной готовности — к альтернативам, могут легко овладеть массами.

Это заметно по их действиям — как деструктивным, вроде уличной торговли наркотиками, так и конструктивным, вроде забастовок в Южной Корее. Южнокорейские рабочие считают совершенно неприемлемым право частного собственника нанимать на места забастовщиков постоянных работников. И они правы: это противоречит всемирным стандартами прав трудящихся.

Страна, подвергнутая за подобные приемы осуждению Всемирной организацией труда, называется США. Судите сами, кто цивилизованный, а кто нет.

Корр.: Людей, озабоченных властью корпораций и способами ее использования, побуждают вкладывать средства в «бизнес с социальной ответственностью». Что вы об этом думаете?

Не собираюсь критиковать эту систему, однако она не должна порождать иллюзий. Это все равно что предпочитать благодетельных аристократов совершенно бессовестным. Иногда правитель творит благие дела, но у него всегда есть возможность прекратить свою благотворительность. Конечно, мне милее автократ, не мучающий детей, но автократия как таковая подлежит искоренению.

Корр.: Ричард Гроссман, Уорд Морхаус и другие выступают за пересмотр корпоративных уставов (документы, учреждающие корпорации и позволяющие им заниматься бизнесом). Я не уверен, насколько это реалистично. Это должно относиться скорее к законодательству штатов, почти полностью находящемуся под властью большого бизнеса.

Я считаю, конечно, что пора ставить под сомнение законность корпоративных институтов. В своей нынешней форме они представляют собой довольно свежее явление: их права были узаконены в конце 1800-х годов и резко расширились в начале XX века.

Я считаю корпорации нелегитимными институтами тиранической власти, интеллектуальные корни которых залегают по соседству с корнями фашизма и большевизма. В свое время такой анализ был обычным делом. Например, об этом писал более полувека назад политэконом Роберт Брейди. Это течение пронизывает рабочее движение, философию Просвещения и классического либерализма.

Вы правы, существуют законные механизмы роспуска корпораций, потому что всем им необходимо иметь уставы, утверждаемые штатами. Но не будем витать в облаках: речь идет о слишком крупных изменениях. В предложении об отзыве уставов как о тактике нет большого смысла: об этом можно будет говорить только тогда, когда законодательство станет отражать интересы общества, а не бизнеса, а это потребует серьезных образовательных и организационных усилий, создания альтернативных институтов, которые будут управлять экономикой более демократичными способами.

Но мы можем — и должны — начать указывать на фундаментальную нелегитимность корпораций, на невозможность их дальнейшего существования в современном виде. Как и другие формы угнетения — рабство или монархия, — они подлежат изменению или устранению. В каких пределах? Пределов нет. Все должно перейти под полный общественный контроль.

В мире

Неизбежна ли глобализация?

Корр.: Такой безработицы, как сейчас в Германии, там не бывало с 1933 года. Такие компании, как «Сименс» и «Бош», закрывают свои заводы в Германии и перебираются за моря. Вы уже говорили о деятельности «Даймлер-Бенц» в Алабаме и «БМВ» в Южной Каролине.

Германская промышленность уже несколько лет относится к США как к стране третьего мира. Здесь низкие зарплаты и льготы, штаты конкурируют между собой, заманивая иностранные компании, задумывающиеся о переносе производства. Немецкие профсоюзы совместно с американскими пытаются бороться с этим явлением, опасным для тех и для других.

Подозреваю, что одной из причин этого стало крушение Советской империи. Как и предсказывалось, главной его составляющей было возвращение Восточной Европы к тому состоянию, в котором она пребывала целых пятьсот лет, — состоянию третьего мира. То, что раньше представляло собой часть Запада — Чешская Республика, Западная Польша, — станет похоже на Западную Европу, тогда как остальная Восточная Европа погрузится в глубокую нищету третьего мира и вернется к своей прежней служебной роли.

Не так давно «Файнэншл таймс» поместила статью «Зеленые побеги на развалинах коммунизма». «Зелеными побегами» названа появившаяся у промышленников Западной Европы возможность платить трудящимся Восточной Европы меньше, чем «избалованным западным рабочим» с их «роскошным образом жизни», как писала «Бизнес уик».

Они получили образованных — в этом коммунизм был хорош, — более того, белых и голубоглазых работников (хотя никто не высказывает этого вслух). У этой рабочей силы хорошее здоровье — это, правда, ненадолго, так как система здравоохранения там в упадке, но пока что это так. Наличествует также приличная инфраструктура.

Западные компании всегда настаивают на гарантиях государства: вкладывая средства в автозавод в Польше или Чехии, они выторговывают себе весомую долю на рынке, субсидии, гарантии — совсем как при переводе производства в страны третьего мира и в США.

Корр.: Джордж Сорос, финансист-миллиардер, написал несколько статей о том, что главной угрозой демократическим обществам теперь стал заменивший коммунизм брутальный глобальный капитализм.

Это не ново. Еще сто пятьдесят лет назад трудящиеся боролись с укрепляющейся системой, в которой они видели большую угрозу своей свободе, правам, культуре. Они были, без сомнения, правы, как прав и Сорос, когда воспроизводит те же взгляды.

С другой стороны, он повторяет расхожее утверждение, что рыночная система распространяется все шире, а это неверно. Распространяется корпоративный меркантилизм, поддерживаемый широкомасштабной государственной властью, на которую он опирается. Сам Сорос сколотил свое состояние на финансовых спекуляциях благодаря телекоммуникационным новшествам и ликвидации правительством Бреттон-Вудской системы (регулировавшей валюты и денежные потоки), обеспечившей стремительный перевод средств. Это не глобальный капитализм.

Корр.: Как раз сейчас проходит Всемирный экономический форум в швейцарском Давосе. На протяжении шести дней политические и корпоративные элиты совещаются с такими людьми, как Билл Гейтс, Джон Уэлч («Дженерал электрик»), Беньямин Нетаньяху, Ньют Гингрич и другие. Представленные на форуме компании зарабатывают в год порядка 4,5 триллиона долларов. Достаточно ли это важное событие, чтобы мы уделили ему внимание?

Конечно, оно достойно нашего внимания, но я, откровенно говоря, не жду от него никаких открытий. Независимо от того, насколько серьезные темы они там поднимают, до нашего слуха долетают одни пустые словеса.

Внимания достойна также Трехсторонняя комиссия (США — Западная Европа — Япония, предшественница «Большой семерки»), хотя ее отчеты тоже предсказуемы. Интерес представляла разве что их первая книга — не потому, что на ней прозвучало что-то новое, а из-за откровенности.

Необычен такой истерический страх перед демократией и неприкрытый призыв к репрессивным мерам по борьбе с ней. Подозреваю, что именно поэтому книга так быстро исчезла с прилавков. Скорее всего она предназначалась только для узкой аудитории.

Трехсторонняя комиссия, Совет по международным отношениям и иже с ними отражают некий консенсус между бизнесом, государственной властью и не отклоняющимися от генеральной линии интеллектуалами. (Предпринимаются попытки привлечь и другие элементы: на конференции в Давосе присутствовал Джон Суини, президент АФТ — КПП (Американской федерации труда — конгресса производственных профсоюзов). Уж очень им хочется заманить в свои ряды профсоюзное руководство, как это делалось раньше.) Их взгляды и цели не составляют тайны, и причины, почему у них такие взгляды и цели, совершенно ясны.

Корр.: То есть вы не обвиняете эти организации в плетении темных заговоров.

Форум в Швейцарии — самый дурацкий способ строить заговоры! Но я не отрицаю, что порой без заговоров не обходится. В 1956 году Великобритания, Франция и Израиль тайно спланировали вторжение в Египет. Если хотите, можете называть их заговорщиками, хотя на самом деле это был просто стратегический альянс крупных центров власти.

Корр.: Адмирал Уильям Оуэнс (бывший заместитель начальника Объединенного комитета штабов) и Джозеф Най (бывший чиновник министерства обороны при Клинтоне, ныне декан Школы Кеннеди в Гарвардском университете) предрекают, что XXI век будет «веком США» благодаря нашему доминированию в мировых масс медиа, Интернете и телекоммуникациях.

Еще они называют США непризнанным «мультипликатором силы» в их международной дипломатии и действиях на мировой арене, что проистекает из всемирного признания американской демократии и свободных рынков. В качестве примера они приводят телекоммуникации и информационные технологии — классическое проявление введения общества в заблуждение и выколачивания из него субсидий в пользу власти частного капитала.

Общество соглашается с существованием рисков и готово раскошеливаться, потому что ему внушают, что так оно защищается от иностранных врагов. И это выдается за иллюстрацию демократии и торжества рынков! Это такое глубоко въевшееся заблуждение, что никто его даже не комментирует.

Корр.: Голливудский кинематограф и прочие видеоматериалы, телевидение и спутники — все это орудия мирового доминирования американской культуры.

Когда Индия стала приоткрывать свою экономику и американские корпорации получили возможность начать в нее проникать, первым делом они внедрились в рекламу. Индийские рекламные агентства очень быстро превратились в дочерние компании крупных иностранных операторов, в основном американских.

Индустрия связей с общественностью всегда преследовала цель «вымуштровать общественное сознание подобно тому, как армия муштрует солдат». В случае Индии это означало формирование системы ожиданий и предпочтений, при которой потребитель предпочитает всему местному все иностранное.

* * *

Корр.: В Индии этому сопротивляются — взять хотя бы массовые демонстрации против сети «Кентукки фрайд чикен»…

Это происходит много где, в том числе в Европе. Предпринимаются усилия по созданию общеевропейской народной культуры, масс медиа ит. д., чтобы общество стало более однородным и управляемым, но этому противостоят усилия в противоположном направлении: регионализация, возрождение местных культур и языков. Эти тенденции сосуществуют по всему миру.

США породили как глобальную культуру, так и сопротивление ей. Это такой же неизбежный процесс, как и любой другой.

Корр.: За два последних года вы побывали в Австралии, Индии, Южной Америке. Что вы вынесли из этих поездок?

Вообще-то о происходящем там можно узнавать, даже сидя здесь, в Бостоне.

Корр.: Нет, тогда это просто слова на бумаге.

Вы правы, краски живее, когда видишь все воочию. Одно дело читать статистику бедности в Индии и совсем другое — увидеть трущобы Бомбея и людей, живущих в кошмарной, непролазной бедности… Причем у этих людей есть работа: они шьют модную кожаную одежду, которая продается на Мэдисон-авеню, в бутиках Лондона и Парижа.

По всему миру происходит примерно одно и то же. Даже в центре Бостона бросается в глаза ужасающая бедность. В Нью-Йорке я наблюдал не менее отталкивающие вещи, чем где угодно в третьем мире.

* * *

Корр.: Сравнимые даже с бразильскими фавелами?

Я бы не торопился со сравнениями. Нищета и страдания людей на Гаити, в Рио-де-Жанейро, Бомбее превосходят здешние, хотя мы движемся в их направлении. (Как известно, смертность среди чернокожих мужчин Гарлема такая же, как среди мужчин в Бангладеш.)

Но чрезвычайно важен психологический эффект: восприятие вами плохих условий зависит от всего, что происходит вокруг. Если вы гораздо беднее других людей в вашем обществе, то это заметно сказывается на вашем здоровье и на таких параметрах, как продолжительность жизни.

Так что я бы сказал, что в Нью-Йорке и в Бостоне есть кварталы, похожие на третий мир. Человек каменного века прекрасно обходился без компьютера и телевизора, и нет сомнения, что обитатели фавел по многим показателям живут лучше, чем люди каменного века, хотя, возможно, отстают от них по сытости и здоровью.

Но вернемся к вашей прошлой мысли. Когда все видишь собственными глазами, впечатление сильно превосходит живостью и значимостью картины, возникающие при чтении. К тому же открываешь много такого, о чем не пишут: например, как народная борьба помогает преодолевать проблемы.

Корр.: Как организоваться для борьбы против глобализации и растущего всесилия транснациональных корпораций?

Все зависит от того, в каком масштабе времени вы мыслите. Постоянно читаешь, что глобализация неизбежна. Томас Фридман в «Нью-Йорк таймс» поднимает на смех тех, кто видит способы ее остановить.

По его словам, времена «голубей» и «ястребов» миновали, в идеологической системе властвует новая дихотомия: интеграционалистам, жаждущим ускорения глобализации, противостоят, дескать, те, кто хочет ее замедления или корректировки. В обеих группах есть верящие как в помощь со стороны, так и в индивидуализм. Получается четыре категории.

В качестве примера антиинтеграционализма в сочетании с упованием на чужую помощь он приводит сапатистов, а олицетворением антиинтеграционализма с опорой на собственные силы у него выступает Росс Перо, причем и его, и сапатистов он списывает со счетов как безумцев. Остаются всего две «разумные» позиции: Клинтона (интеграционалист и сторонник помощи) и Гингрича (интеграционалист, считающий, что каждый должен бороться сам за себя).

Проверим, прав ли Фридман, начав с Гингрича. Чтобы убедиться, является ли он сторонником максимизации свободных рынков и сокращения сетей помощи, зададим вопрос, выступал ли он против протекционизма рейгановской администрации, самого вопиющего после 1930-х годов? Возражал ли он против получения «Локхидом» его излюбленной дойной коровы — государственных субсидий — для слияния с «Мартин Мариэтта»? Сопротивлялся ли недопущению на американский рынок Японии под предлогом переоборудования нашей автостроительной, металлургической, полупроводниковой индустрии?

Как явствует из ответов на эти вопросы, Гингрич не является интеграционалистом. Он просто хочет глобализации, когда она на руку тем, за представление которых ему платят, и не хочет ее, когда она им вредна.

А сети поддержки? Если он против зависимости от социальной помощи, то должен быть противником и федеральных субсидий своим избирателям. Но наделе он чемпион в деле их добывания для своего округа!

Так что, как нетрудно увидеть, портрет, нарисованный Фридманом, построен на мифах. Во всей этой истории интересно одно: как ему удается избегать разоблачения. То же самое относится и к его вере в глобализацию как в непреложный закон природы.

Начнем с того, что в терминах валовых показателей, как торговля и инвестиции (в разрезе экономики как таковой), глобализация представляет собой откат к началу века. Это хорошо известно и не скрывается даже в кругах, не отклоняющихся от преобладающей тенденции.

Существуют и новые факторы. Денежные потоки приобрели стремительность и огромные масштабы. К этому привели два фактора: революция в телекоммуникациях (собственно, эта созданная обществом технология — очередной подарок частному бизнесу) и решение администрации Никсона покончить с Бреттон-Вудской системой. Но то и другое не было неизбежно, тем более не были неизбежными те конкретные формы, которые это приняло.

Не забудем и о другом: крупные корпорации очень зависимы от своих государств. Любая корпорация из сотни крупнейших в списке «Форчун» выигрывала от интервенционистской промышленной политики стран своего базирования, причем пара десятков из них вообще не выжили бы, если бы не государственные финансовые меры по их спасению.

Примерно две трети международных финансовых транзакций происходят между Европой, США и Японией, а также внутри их. Там более-менее действенные парламентские структуры, и нигде нет угрозы военного переворота. Это означает возможность контроля, модификации и даже устранения любых неуправляемых сил, подталкивающих нас к глобализации экономики, даже без крупных институциональных изменений.

Миф о задолженности третьего мира

Корр.: Во всем мире, и особенно в США, многие трудящиеся голосуют против своих же интересов — если вообще голосуют…

Не уверен, что это так. Наши главные партии не отражают интересов трудящихся, но представим, что появятся кандидаты, отражающие их, что американские рабочие испытают к ним доверие и решат, что те сделают именно то, чего эти рабочие желают. Тем не менее у них останутся веские основания не голосовать за таких кандидатов.

Когда беднота Центральной Америки выражает на выборах свои интересы, результатом становится террор, организуемый и направляемый сверхдержавой полушария и осуществляемый на местном уровне правящим классом соответствующей страны. Многие страны настолько слабы, что не в состоянии решать свои внутренние проблемы перед лицом американского могущества, им даже не под силу обуздать собственных богатеев. У тех нет вообще никаких социальных обязательств: налогов они не платят, деньги держат не на родине.

Если не решить эти проблемы, беднота будет иногда голосовать за угнетателей, чтобы не подвергаться насилию со стороны богачей (порой в виде террора и пыток, порой просто в виде перевода капиталов в более благодатные края).

Корр.: Бегство капитала — серьезная проблема?

Не очень серьезная в США, хотя даже здесь ее угроза может помешать правительственным планам (известный пример — Клинтон в 1993 году). Но взглянем практически на любую страну к югу от Рио-Гранде. Возьмем Бразилию.

Как это водится почти везде в третьем мире, бразильские генералы, их приспешники, богатеи назанимали уйму денег и большую их часть перевели за границу. На шее у них камнем висит необходимость платить по долгам, мешающая Бразилии начать решение своих проблем; это ограничивает социальные расходы и мешает справедливому и поступательному развитию.

Но если я займу денег и переведу их в швейцарский банк, то чья это проблема — ваша или моя? Жители трущоб не брали в долг, безземельные батраки тоже.

По-моему, 90 процентов бразильцев — такие же должники, как и жители Луны. Дискуссии о долговом моратории ведутся совсем не по главному вопросу. Если бы власть в Бразилии не принадлежала богачам, то страна вообще не влезла бы в долги. Пусть расплачиваются те люди, которые брали взаймы. Это их проблема, и не надо примешивать к ней кого-то еще.

Я вел беседы на эту тему по всей Бразилии: с бедняками, на Национальной конференции епископов, с ведущими телерепортерами, с высокими чиновниками. Они нисколько не удивлены. Это в здешних образованных кругах базовые проблемы не воспринимают всерьез. Одно из поразительных отличий «первого мира» заключается в сильнейшей зашоренности. Мы живем в высокоиндоктринированном обществе.

Сломать оковы идеологического предубеждения очень нелегко. Богатство и власть делают вас слепым и самоуверенным, у вас пропадает необходимость о чем-либо думать. В третьем мире даже богатые и могущественные живут с шире открытыми на мир глазами.

Корр.: Почему иностранный долг не стал такой обузой для развивающихся стран Восточной Азии?

В Японии, Южной Корее и на Тайване подконтрольны не только трудящиеся и бедняки, но также капитал и богачи. Взятое ими в долг шло на капиталовложения за рубежом, а не на экспорт капитала.

Япония не разрешала экспорт капитала, пока страна не восстановилась. Так же поступала Южная Корея, пока не была вынуждена в последние годы отказаться от контроля за капиталом и от регулирования частных заимствований, в основном из-за давления США. Многие признают, что насильственная либерализация послужила одной из причин кризиса ликвидности в Южной Корее в 1997 году.

В Латинской Америке худшее в мире неравенство доходов, тогда как в Восточной Азии оно минимальное. Типичный латиноамериканский импорт — предметы роскоши для богатых, а восточноазиатский — капиталовложения и технологии. Такие страны, как Бразилия и Аргентина, потенциально богаты и могущественны, но если они не сумеют как-то обуздать своих богачей, то им никогда не избавиться от бед.

Разумеется, нельзя обсуждать эти страны вообще, как таковые. В них живут разные группы людей, и для некоторых дела сейчас складываются отлично — в Индии тоже были такие, кто считал, что Британская империя — это превосходно. Они были с ней тесно связаны, обогащались благодаря ей и любили ее.

Можно и в нищей стране жить припеваючи, наслаждаясь комфортом. Поезжайте в Египет, наймите в современном аэропорту лимузин до пятизвездного отеля на берегу Нила, где вы будете жить, посещайте дорогие рестораны — и вы даже не заметите существующей в Каире нищеты.

Кое-что промелькнет по пути, за окном машины, но вы вряд ли это запомните. То же самое в Нью-Йорке: там есть бездомные, ночующие на улицах, и голодные дети в паре кварталов от вас, коих вполне можно не замечать.

Мексика, Куба и Гватемала

Корр. :В книге Уильяма Грейдера «Один мир, готовы вы или нет» описываются чудовищные экономические условия в Мексике. Автор считает обстановку в этой стране политически и социально чрезвычайно взрывоопасной.

Он совершенно прав. На протяжении 1980-х годов зарплаты снижались (все зависит от того, как их измерять, но они все равно сократились наполовину, а ведь и раньше были невысокими). Увеличилось количество и голодающих, и миллиардеров. По большей части это друзья политических лидеров, скупившие за гроши государственную собственность. Все рухнуло в 1994 году, когда Мексика погрузилась в худшую в своей истории рецессию. Зарплаты, и так низкие, упали донельзя.

После этого один знакомый журналист мексиканской ежедневной газеты решил взять у меня интервью. Он, кстати, напомнил мне о другом интервью, данном двумя месяцами ранее, где я предрекал крушение мексиканской экономики.

Я не очень-то разбираюсь ни в Мексике, ни в экономике, но для меня все было очевидно. В страну вливались краткосрочные спекулятивные средства, набухал необоснованный спекулятивный пузырь. Экономика при этом терпела неудачи. Это могли наблюдать все, включая экономистов международных финансовых организаций, но они, как утверждают некоторые специалисты, помалкивали, не желая ускорять крах.

Мексика была прекрасной ученицей, все делала правильно, свято следовала предписаниям Всемирного банка и МВФ. Это называлось новым великим экономическим чудом и, вероятно, таковым и являлось… для богачей. Но для большинства мексиканцев это оказалось катастрофой.

Корр.: Какие вести от сапатистов?

Переговоры уже пару лет топчутся на месте, но правительственная стратегия мне ясна: продолжать никуда не ведущие переговоры, чтобы в конце концов, когда интерес к сапатистам в мире исчезнет, когда всем надоест подписывать петиции, правительство нанесет удар и покончит с ними. Такие у меня, во всяком случае, подозрения.

По-моему, единственная причина, почему их не уничтожат раз и навсегда, — это народная поддержка сапатистов во всей Мексике и в мире (они проявили изрядную изобретательность, чтобы эту поддержку не растерять). Замечательно уже то, что они умудрились столько лет оставаться в оппозиции.

Но при этом я не усматриваю у них никакой стратегии, способной принести победу. Это не критика — поводов их критиковать я тоже не нахожу. Но если международная помощь не станет действительно ощутимой, они вряд ли сохранят свои позиции.

Корр.: А что с Кубой? Многие были потрясены, когда Дэвид Рокфеллер (внук Джона Д. Рокфеллера, бывший президент «Чейз Манхэттен банк») в октябре 1995 года устроил в Нью-Йорке прием в честь Фиделя Кастро.

Сама Куба для американской экономики не так уж важна. Если бы ее не существовало, никто бы не заметил. Но мысль, что на этот традиционный американский рынок проникают конкуренты, не нравится Дэвиду Рокфеллеру и его друзьям. Если бизнесмены других стран соберутся нарушить американское эмбарго, то здешний бизнес сам призовет его к отмене.

Также произошло с Вьетнамом. Американский бизнес от души наказывал Вьетнам за нежелание полностью капитулировать перед могуществом США. Он сохранял бы свою удавку, придумывая все новые искусственные причины, если бы в середине 1980-х годов Япония и другие страны не стали пренебрегать американским эмбарго и проворачивать дела в этом регионе с его образованным населением и низкой стоимостью рабочей силы.

Корр.: Является ли заключенный в Гватемале в декабре 1996 года договор о мире сигналом к завершению тридцатилетнего кровопролития?

Я рад, что договор подписан, это шаг вперед. Но одновременно это уродливый итог величайшей в столетии кампании государственного террора, начавшейся в 1954 году, когда США приняли участие в свержении единственного в истории Гватемалы демократического правительства.

Будем надеяться, что договоры покончат со всеми этими ужасами. Государственный террор успешно запугал людей, уничтожил серьезную оппозицию и сделал правительство, обслуживающее интересы правого бизнеса, не только приемлемым, но даже желательным для многих.

Бразилия, Аргентина и Чили

Корр.: Какие у вас контакты с прессой в Бразилии, Аргентине и Чили?

Там у меня сразу завязались контакты с массмедиа. Так происходит всюду, кроме США.

Корр.: С государственным телевидением и радио?

И с коммерческими станциями. Там массмедиа гораздо свободнее.

Корр.: Как насчет независимой прессы?

В Сан-Паулу издается независимый левый журнал. Он выходит на португальском языке, поэтому у меня весьма поверхностное представление о его содержании, но материалы выглядят чрезвычайно интересно. Журнал прекрасно оформлен, по уровню профессионализма он не уступает «Харпере базар» или «Атлантик». У нас ничего похожего нет.

Но мы с женой общались и с простым людом. Мы провели вечер в одном из самых населенных пригородов Рио, Нова-Игуасу, где проживают несколько миллионов человек — беднота, рабочий класс, безработные, безземельные крестьяне. В отличие от США, в большинстве латиноамериканских городов богачи живут в центре, а беднота — в пригородах. Нас предостерегали, чтобы мы не совались в Нова-Игуасу — слишком опасно, но тамошние жители оказались очень дружелюбными.

С нами были деятели НПО (неправительственная организация) — прогрессивные артисты, профессионалы и интеллектуалы, заботящиеся о том, чтобы у населения была альтернатива отупляющему влиянию коммерческого телевидения. Они установили посреди площади грузовик с большим экраном и крутили документальные ленты о реальных проблемах.

Создатели фильмов много работали с лидерами народных организаций, чтобы в доступной форме, порой с юмором, суметь довести до зрителей свою точку зрения. Сами фильмы я не видел, но, видимо, они были хороши. Вот только просмотр их в бедных кварталах не удался: люди приходили, смотрели несколько минут и разбредались.

Пытаясь понять, почему так получилось, активисты НПО обнаружили любопытное явление: лидеры народных организаций изъяснялись слишком заумно. Их речь, полная умных слов и марксистской риторики, была непонятна людям, среди которых они жили. Выбиваясь в лидеры, они совершенно оторвались от окружавшей их действительности…

В следующий раз активисты НПО обошлись без лидеров и постарались найти общий язык непосредственно с жителями — подростками, молодежью, старшим поколением, — которым понравилось сочинять титры и снимать кино. Было нелегко, зато это сработало.

Мы приехали года через два — теперь НПО просто пригоняла сюда грузовик с большим экраном. В создании фильмов участвовали сами жители, молодые и не очень: писали сценарий, снимали, играли. От городских профессионалов требовалась только небольшая техническая помощь.

На огороженной площадке был установлен экран. Перед ним местные жители — дети и старики всех цветов кожи. Дело было в телевизионный прайм-тайм, часов в девять вечера. Происходившее явно не оставляло собравшихся равнодушными.

Диалог на экране шел на португальском, и я понял далеко не все, зато увидел, что речь идет о серьезных вопросах, хотя и с юмором, даже с некоторой клоунадой. Темой одного скетча был расизм, который теоретически в Бразилии отсутствует.

На работу в офис просился сначала чернокожий, потом белый, и отношение к ним было, конечно, совершенно разным. Все зрители смеялись и делали комментарии. Были также сюжеты о СПИДе и о госдолге.

Сразу после показа одна из актрис — очень убедительная, на вид лет семнадцати — стала обходить зрителей с микрофоном и просила поделиться впечатлениями. Мнения и критика снимались на камеру, вызывая живую реакцию.

Такого впечатляющего местного СМИ я раньше не видывал. Огромный успех, невзирая на неудачу в самом начале! Да еще в совершенно нищем районе! Уверен, что не прочел бы о таком эксперименте ни в одной книге.

Нечто похожее мы увидели и в Буэнос-Айресе. Университетские друзья взяли нас с женой в трущобы, где они работают добровольцами. Это очень бедные кварталы очень богатого города, населенные главным образом гуарани — индейцами, выходцами из Парагвая.

В школах там настоящий кошмар, любого мало-мальски проблемного ученика мигом исключают. Огромное количество детей остаются недоучками. Поэтому матери объединились и создали культурный центр, где пытаются учить таких детей чтению и счету, основам ремесел и искусств, заодно оберегая их от банд наркоторговцев. (Для таких кварталов типична активность именно женщин.)

Им удалось найти недостроенный бетонный домик и накрыть его крышей. Все это имеет жалкий вид — школа размером с кабинет. Им не хватает буквально всего, ценится даже простой карандаш.

При этом они выпускают стенгазету, авторы которой — сами местные жители, в том числе подростки. Она полна местной информации — что происходит, какие возникают проблемы.

Несколько женщин получили образование, вот-вот станут обладательницами дипломов — например, медсестер. Но все они твердят, что им не выбраться из трущоб, невзирая на дипломы. На собеседованиях по приему на работу у них не будет шансов: не та одежда, не тот вид.

Эти активистки самоотверженно трудятся, спасая детей. Они получают помощь — например, от наших университетских друзей, от церкви (это уже зависит от личности приходского священника).

Корр.: От правительства, насколько я понимаю, помощи не дождешься?

Правительство Аргентины помешано на неолиберализме и выполняет приказы международных финансовых учреждений — Всемирного банка, МВФ. «Неолиберализм» сводится к традиционной имперской формуле: вам — свободный рынок, нам — максимум защиты. Для себя богатые такую политику никогда бы не одобрили, но с удовольствием навязывают ее бедным.

Вот Аргентина и «минимизирует государство»: урезает государственные расходы, совсем как наши власти, только еще сильнее. Конечно, минимизируя государство, вы обязательно что-то максимизируете — но никак не народный контроль. Максимума достигает власть частного капитала, своего и иностранного.

Я встречался в Буэнос-Айресе с представителями очень активного анархистского движения, знакомился с группами анархистов даже на северо-востоке Бразилии — там никто и не подозревал о их существовании. Мы много спорили. Они соглашаются, что надо пытаться использовать государство, хотя считают его совершенно незаконным.

Причина очевидна: устраняя институциональную структуру под названием «правительство», в которой люди могут так или иначе участвовать, вы попросту отдаете власть никому не подотчетным частным тираниям, которые гораздо хуже. Так что лучше использовать это государство, пусть даже твердя при этом, что ваша конечная цель — его уничтожение.

Некоторые бразильские батраки выдвигают интересный лозунг: своей ближайшей целью они называют «расширение пола клетки». Они понимают, что сидят в клетке, но сознают, что защищать ее от нападений худших хищников извне и расширять те пределы, которые позволяет клетка, — важные предварительные условия ее слома. Если они кинутся на решетку, оставаясь уязвимыми, их легко перебьют.

Это именно то, что по идее должен зарубить себе на носу любой, кто способен удержать в голове сразу две мысли, но некоторые здесь, в США, такие непримиримые доктринеры, что им это недоступно. Если здешние левые не освоят этот уровень сложности, то мы не сможем помочь людям, которые страдают и нуждаются в нас, хуже того — не сможем помочь даже самим себе.

В Бразилии и Аргентине можно обсуждать такие вещи даже с людьми из верхних политических эшелонов, с элитой журналистики, интеллектуалами. Они не всегда с вами соглашаются, но по крайней мере понимают вас.

Корр.: Сейчас в Бразилии действуют организации безземельных крестьян.

В Бразилии колоссальная аграрная проблема. Земельная собственность чрезвычайно сконцентрирована, в ней царит невероятное неравенство, очень многие земли не используются — обычно потому, что играют роль гарантии от инфляции или предназначены для инвестиционных целей.

Крупная и влиятельная организация «Движение безземельных работников» захватила обширные земли. У нее тесные связи с жителями фавел, тоже по большей части согнанными с принадлежащих им земель.

Бразильская армия очень жестока, особенно после переворота 1964 года. Убийствам и прочим проявлениям насилия несть числа. Яркий пример — убийство двух десятков крестьян, захвативших землю на севере страны. Когда я находился в Бразилии, там проводилось неофициальное расследование этого преступления, официальное же правосудие бездействовало.

Корр.: Вы встречались с членами Бразильской рабочей партии?

Да, и это было очень интересно. Рабочая партия — крупнейшая партия трудящихся во всем мире. У нее есть проблемы, но это впечатляющая организация радикальной демократической, социалистической направленности, располагающая поддержкой в народе и немалым потенциалом. Она делает много важного и вдохновляющего.

Корр.: Лула (Луис Игнасио Лула де Сильва, род. в 1944 г., основатель и лидер Бразильской рабочей партии, президент Бразилии в 2003–2010 гг.) производит сильное впечатление. Будь президентские выборы в Бразилии хотя бы немного честными, он бы на них победил. Речь не столько об украденных выборах, сколько о том, что медиаресурсы массово поддерживали другую сторону, поэтому о серьезности выборов говорить не приходится.

Многие трудящиеся объединены также в сельские профсоюзы, редко привлекающие к себе внимание. Безземельные батраки и группы в фавелах стараются действовать совместно. Некоторую форму их объединения и представляет собой Рабочая партия, хотя люди, которых я спрашивал, не могли объяснить, каким образом это происходит. Все согласны, что партия пользуется поддержкой большинства безземельных батраков, голосующих за нее, но организационно они не связаны.

* * *

Корр.: А ваши впечатления от Чили?

Я пробыл там недолго и не смог составить четкое впечатление, хотя мне ясно, что эта страна под властью военных. Мы называем это демократией, но военные вгоняют все в очень узкие рамки. Это проявляется в настроении людей: они знают о пределах, за которые не могут выйти, и с глазу на глаз говорят об этом, приводя много частных примеров.

Ближний Восток

Корр.: Примерно в 1980 году вы, Экбаль Ахмад (пакистанский ученый и общественный деятель, профессор Хэмпширского колледжа) и Эдвард Саид (известный публицист, палестинский активист, профессор Колумбийского университета) встречались с деятелями руководства Организации освобождения Палестины (ООП). Вы говорили, что эта встреча на многое открыла вам глаза.

Многое прояснила, но не удивила. Получила подтверждение моя критика ООП в левых журналах за несколько лет до этого, вызвавшая много споров. Эта встреча представляла собой попытку ознакомить ООП, чья делегация находилась тогда в Нью-Йорке, со взглядами тех, кто, симпатизируя палестинцам, резко критикует саму ООП.

Руководство ООП это не заинтересовало. Это единственное известное мне движение в третьем мире, ничего не делающее для укрепления солидарности с ним в США, для завоевания здесь сочувствия его целям.

Публиковать какую-либо критику Израиля, тем более распространять ее, было чрезвычайно сложно. ООП вполне могла бы помочь, просто покупая книги и рассылая их по библиотекам, но они не проявили никакого желания этим заняться. Денег у них было полно — они посредничали при заключении сделок между Кувейтом и Венгрией. Никто не знает, сколько таких сделок было на самом деле, но в этой организации была очень велика коррупция.

Они настаивали, чтобы их изображали пламенными революционерами, потрясающими оружием, хотя это всех только отпугивает. Если бы они признались, что на самом деле они консервативные националисты, стремящиеся зарабатывать деньги и, возможно, добиваться избрания своих мэров, то поддержка палестинского государства в США выросла бы вдвое, а то и в двадцать раз.

Думаю, они считают, что политика — это не для массы населения, политика — это тайные сделки с могущественными людьми. (Кстати, посетив через несколько лет оккупированные территории, я услышал там от активистов и лидеров еще более резкую критику ООП.)

Корр.: Если вы правы, называя Израиль жандармом ближневосточного околотка, то почему США так старались удержать его от вмешательства в войну в Персидском заливе в 1991 году?

Потому что в случае прямого израильского вмешательства США не смогли бы обеспечить себе дальнейшую негласную поддержку нефтедобывающих стран региона, а Вашингтон всерьез занимает только это. Разумеется, помощь Израиля в войне против беззащитной страны третьего мира была им ни к чему. После войны доминирование США в регионе стало не в пример сильнее, они ведь теперь могли говорить всем устами Джорджа Буша-старшего: «Все происходит так, как нужно нам».

Корр.: Экбаль Ахмад пессимистически относится к будущему Израиля в отдаленной перспективе. Он говорит, что рано или поздно с относительной слабостью арабских государств будет покончено.

Вряд ли имеет смысл делать предсказания о далеком будущем. Можно фантазировать о США как об осажденном острове, из последних сил отбивающемся от набравших мощь стран Азии. Но, насколько я понимаю, контроль и могущество США на Ближнем Востоке велики, любая другая внешняя сила о таком не может и мечтать.

Наш форпост там — Израиль, неоспоримый военный, технологический, промышленный и даже финансовый центр. Огромные нефтяные запасы региона (а они будут нужны еще пару поколений) находятся по большей части в руках диктаторских династий, жестоких тираний, зависящих от США и подчиняющихся их интересам.

Когда-нибудь эта система может сломаться, но лет через двести США и так уже не будут проявлять интереса к ближневосточной нефти. Но в той временной перспективе — а она довольна коротка, — в которой имеет смысл планирование политики, все происходит в полном соответствии с самыми смелыми мечтами американских планировщиков. Если в отдаленном будущем Израиль перестанет быть необходимым США, то мы сразу же перестанем его поддерживать.

Корр.: Вы придерживаетесь этого мнения уже очень давно. Нет ли причин его изменить?

Ни малейших. Наоборот, существует все больше доказательств его правильности. Например, как только между Израилем и США наметились небольшие разногласия насчет того, насколько открытой должна быть кампания строительства поселений на Западном берегу, президент Буш-старший без колебания выступил с громогласными, очень слабо завуалированными антисемитскими заявлениями. Израильское лобби набрало в рот воды, и США сделали то, что хотели.

Корр.: Эдвард Саид пишет: «Кризис в палестинских рядах углубляется день ото дня. На переговорах о безопасности между Израилем и ООП сегодня объявляется прорыв, завтра — застой и тупик. Установленные ранее сроки нарушаются, новые не намечаются, а Израиль тем временем все настойчивее возводит жилье и проводит карательные операции, не позволяя палестинцам покидать оккупированные территории и появляться в Иерусалиме». Это сказано несколько лет назад, но звучит как сегодняшний выпуск новостей.

Вот именно. «Мирный процесс» имеет волнообразный характер, потому что определяющие его американо-израильские принципы не содержат ничего существенного для палестинцев. Сущность политики США и Израиля давно ясна. Строго говоря, это «политика неприятия»: она отвергает права одного из двух претендентов на Палестину.

В США этот термин имеет расистский смысл: он применяется только к тем, кто отвергает права евреев. Но если отойти от расистского восприятия, то США превращаются в лидера «лагеря неприятия».

В декабре 1989 года, когда администрация Буша — Бейкера вроде бы была настроена к Израилю враждебно, Государственный департамент выступил с «планом Бейкера». В нем содержался призыв к «диалогу», в котором участвовали бы только палестинцы, приемлемые для Израиля и США. Обсуждение ограничивалось бы принятием официального израильского плана Шамира — Переса, согласно которому:

1. не может быть никакого «дополнительного палестинского государства» (дополнительно к Иордании);

2. Израиль сам решает, какие оккупированные территории он оставит под своим контролем (как выяснилось, немалые);

3. на территориях под израильским военным контролем, где большая часть образованной элиты сидит по тюрьмам, возможно проведение «свободных выборов».

Такова была официальная политика США при администрации, считавшейся антиизраильской. Здесь о ней никогда всего не писали, и я тогда на это указывал. США сумели добиться этих целей после войны в Персидском заливе, когда остальной мир не мог им воспротивиться.

Корр.: Большие части Западного берега и сектора Газа по-прежнему оккупированы израильской армией.

По Второму промежуточному соглашению в Осло (1995 г.) под контролем Израиля оставалось 70 процентов Западного берега, еще 26 процентов — под фактическим контролем. Центры палестинских городов переходили под власть палестинской администрации, подчиненной Израилю. Представьте, что полиция Нью-Йорка не может патрулировать самые запущенные трущобы — это делают за них местные власти, а власти предержащие забирают себе все, что хотят…

Я считаю, что у Израиля и так слишком много территории для его потенциальных нужд и интересов, поэтому часть ее он мог бы добровольно уступить. Если ему хватит ума, то он будет вести дело к некоему подобию плана Алона[3] 1968 года, по которому он получал ресурсы, воду и полезные территории (около 40 процентов Западного берега, сектор Газа и пр.), но не брал на себя ответственности за население.

С тех пор сектор Газа превратился скорее в обузу. Думаю, Израиль оставит за собой так называемый Гуш-Катиф на его крайнем юге. Вместе с другими частями сектора под их контролем они получают, таким образом, 30 процентов всего сектора Газа. И все это для пары тысяч еврейских поселенцев, потребляющих почти все ресурсы, особенно водные. Израиль скорее всего настроит там туристических отелей и увеличит экспорт сельскохозяйственной продукции.

Чтобы захотеть контролировать сам город Газа, надо выжить из ума. Его они скорее передадут палестинской администрации заодно с другими городами и еще сотней точек, разбросанных по Западному берегу и сектору Газа и соединенных непроезжими дорогами.

Существующая дорожная сеть предназначена только для израильских поселенцев и гостей. Можно разъезжать по Западному берегу по отличным дорогам и не знать о существовании палестинцев. То тут, то там можно увидеть вдалеке деревню или людей, торгующих чем-нибудь на обочине.

Это смахивает на бантустаны в Южной Африке, с той разницей, что, как указывает Норман Финкельштейн, южноафриканское правительство тратит на бантустаны больше, чем Израиль на эти районы.

Корр.: В эпилоге к последнему изданию своей книги «Мировой порядок: раньше и теперь» вы высказываете предположение, что Израиль в конце концов предоставит палестинцам государственный статус.

Израиль и США совершат глупость, если не назовут то, что решат оставить под палестинской юрисдикцией, государством, подобно тому, как ЮАР называла «государствами» свои бантустаны, хотя все остальные страны их таковыми не признавали. Однако это новое палестинское «государство» получит международное признание, потому что правила диктуют США.

Корр.: Как насчет Хеврона и соглашения января 1997 года?

Оно не тронуло поселенцев, чего все и ожидали. Израиль не сможет оставить себе районы со значительным преобладанием арабов и переложит контроль в них на плечи палестинской полиции и совместных израильско-палестинских патрулей.

Корр.: В израильской прессе Клинтона называют «последним сионистом».

Это было несколько лет назад, когда его позиция была еще более экстремистской, чем позиция главных израильских политиков.

Корр.: Нетаньяху удостоился в конгрессе США пятиминутной овации, когда заявил, что Иерусалим будет вечной неделимой столицей Израиля. «Если только я добьюсь такого голосования от кнессета», — добавил он.

Начиная с 1967 года общественное мнение США, включая либеральное, во многом солидаризуется с самыми экстремистскими элементами в Израиле. Например, у него не вызывает возмущения даже захват арабского Восточного Иерусалима (я привожу подробности в «Мировом порядке» и др.). А ведь то, что называется Иерусалимом теперь, очень сильно превышает площадью то, что звалось Иерусалимом в прошлом; собственно, это немалая часть всего Западного берега Иордана.

Мировая общественность снова и снова осуждает эту аннексию, называя ее незаконной. США на словах соглашаются с этой позицией, но при этом позволяют Израилю поступать так, как ему заблагорассудится.

Корр.: Аннексия земель и израильские поселения в арабском Восточном Иерусалиме во многом финансируются на деньги из США.

Отчасти — самими американскими гражданами, вероятно спасающими таким образом свои средства от налогообложения, по крайней мере частично; получается, все мы за это расплачиваемся. Часть средств предоставляет правительство США, то есть опять-таки американские налогоплательщики.

Теоретически США сокращают свои гарантии по займам, чтобы исключить расходы на поселения на Западном берегу, но эти сокращения распространяются далеко не на все реальные расходы. Израильтяне знают, что это несерьезно, — об этом пишет вся израильская пресса.

К тому же на поддержку поселений идут средства Еврейского национального фонда и других так называемых благотворительных организаций США. Это финансирование осуществляется множеством способов, в том числе не напрямую — например, путем поддержки программ развития в Израиле, доступных только для евреев, благодаря чему правительственные средства могут поступать поселенцам и тратиться на их инфраструктуру. Это опять-таки идет в ущерб налогоплательщику (взносы на такую благотворительность освобождаются от налогов). Все вместе — это очень крупные деньги.

Корр.: Многие из наиболее воинственных поселенцев на Западном берегу и в секторе Газа приехали из США. Американская еврейская община поощряет их воинственность?

Американские евреи расколоты, но большинство правых еврейских террористов и экстремистов в Израиле американского происхождения. Израильтянам это не нравится — им не нужны террористы в собственном обществе.

Дошло до того, что появились предложения — не всегда шуточные — о контроле иммиграции из США. Даже самые патриотичные израильтяне говорили: «Вы только посмотрите, они переправляют сюда своих психов, с которыми не могут справиться сами. Нам такие не нужны!»

Но я считаю, что это относится но только к еврейской общине США. По ряду причин общины в диаспоре гораздо больше подвержены экстремизму, шовинизму и фанатизму, чем люди этой же национальности на родине. Это можно сказать буквально о каждой иммиграции в США.

* * *

Корр.: Поддержку политике Израиля и США на Ближнем Востоке оказывают все американские интеллектуалы, за исключением вас, Эдварда Саида и еще нескольких человек. Как вы это объясняете?

Резкий перелом произошел в 1967 году. Роман между американскими интеллектуалами и Израилем проистекает из сокрушительного военного поражения, нанесенного тогда Израилем всему арабскому миру. В то время наметилась неудача усилий США разгромить и подчинить себе Индокитай, отсюда шутки о том, что хорошо бы отправить туда Моше Даяна — он бы показал, как надо воевать.

К тому же в самих США дела были близки к хаосу, и это сильно беспокоило элиту, особенно либеральную. Израиль показал, как надо поступать с низшими сословиями, — бить ногой в лицо, чем завоевал высокие очки среди американских интеллектуалов.

Корр.: В «Нью-Йорк таймс» появилась статья израильского журналиста Ари Шавита, участника израильского вторжения в Ливан в 1978 году. Критикуя израильское нападение на Ливан в апреле 1996 года, он пишет: «Мы убили (несколько сотен ливанцев), будучи в полной уверенности, что теперь Белый дом, сенат и большая часть американской прессы у нас в руках, а жизнь других людей стоит меньше, чем наша». Вы могли прочесть ивритский оригинал его статьи. «Нью-Йорк таймс» что-нибудь в ней изменила?

Было несколько интересных изменений. Например, Шавит писал не об «американской прессе» вообще, а именно о «Нью-Йорк таймс». Среди организаций, вселяющих в них уверенность, он назвал Американо-израильский комитет по общественным связям (А1РАС), Антидиффамационную лигу, Музей холокоста (в Вашингтоне), Яд Вашем (мемориал холокоста в Иерусалиме).

Вся эта вульгарная эксплуатация темы холокоста используется для оправдания права грубо помыкать другими людьми. Вот о чем говорил Шавит — о том, что израильтяне считают себя вправе убивать кого угодно, потому что у них есть поддержка «Нью-Йорк таймс», Яд Вашем и Музея холокоста.

Восточный Тимор

Корр.: Жозе Рамуш-Орта и епископ Восточного Тимора Карлуш Бело, люди, преодолевшие в борьбе огромные трудности, были удостоены в 1996 году Нобелевской премии мира. Что вы об этом скажете?

Это замечательно! С Жозе Рамуш-Ортой я дружу уже двадцать лет. Я еще не ознакомился с его нобелевской речью, но встретил его в Сан-Паулу, где он во всеуслышание заявил, что наградить надо было бы Шанану Гусмао, предводителя сопротивления тиморцев индонезийской агрессии, томящегося в индонезийской тюрьме с 1992 года (позднее он стал президентом и премьер-министром независимого Восточного Тимора).

Признание борьбы имеет большое значение и может иметь важные последствия. Послушная властям пресса пытается ее побыстрее замолчать: сначала она вежливо аплодирует борцам, а потом старается о них забыть. Если это произойдет, виноваты будем мы, больше никто.

Сейчас Клинтон пытается отправить в Индонезию оружие. Он добьется своего, если общество не поднимет крик. Нобелевская премия мира — блестящая возможность для тех, кому небезразлична судьба нескольких сотен тысяч человек. Но само собой ничего не произойдет.

Некоторые важные темы не получают освещения в американской прессе. Например, одной из причин поддержки США и Австралией вторжения Индонезии в Восточный Тимор в 1975 году были его крупные запасы нефти. Теперь эти запасы подвергаются разграблению согласно позорному австрало-индонезийскому договору при участии американских нефтяных компаний. Эта тема еще ждет раскрытия, пока что известно далеко не все. Здесь мы можем повлиять на ситуацию.

Корр.: Кажется, однажды вы приводили людей с Восточного Тимора в редакцию «Нью-Йорк таймс»?

Тогда беженцам с Тимора в Лиссабоне и в Австралии отказывали в интервью под тем предлогом, что там с ними невозможно связаться. Меня попросили оплатить авиабилеты для нескольких тиморцев, чтобы они смогли добраться из Лиссабона в Нью-Йорк. Но в «Нью-Йорк таймс» с ними все равно отказались говорить.

В другой раз мне удалось принудить «Нью-Йорк таймс» взять интервью у португальского священника Леонето до Рего, жившего в горах вместе с Тиморскими повстанцами и бежавшего оттуда в 1978 году, когда развернулась близкая к геноциду кампания. Картер тогда увеличил снабжение Индонезии оружием. Отца Леонето спасло только то, что он был португальцем.

Интересный был человек, и его свидетельские показания вызывали полное доверие. Он когда-то учился в одном классе с кардиналом Бостона, и, казалось бы, от него было трудно отмахнуться, тем не менее с ним отказывались беседовать. В конце концов я добился, чтобы «Нью-Йорк таймс» взяла у него интервью.

Статья, написанная по результатам интервью журналисткой Кэтлин Телтц, оказалась ниже всякой критики. В ней почти ничего не говорилось о событиях: всего одна строчка, что-то вроде «дела в Тиморе обстоят неважно». Подозреваю, что именно этот провал побудил издателей «Нью-Йорк таймс» присмотреться к ситуации.

А я тем временем пытался вызвать интерес к этой теме у «Бостон глоуб». Там как раз печатали оправдания Госдепа и тексты в защиту индонезийских генералов. В ответ на их предложение написать статью я сказал: «Лучше проведите свое журналистское расследование».

В конце концов они согласились заняться фактами, но не проявили должной серьезности. Задание получил не журналист-международник, а местный репортер Роберт Ливи. На счастье, он оказался молодцом.

С нашей помощью он взял след. Кто-то в Госдепартаменте слил ему подлинный текст интервью «Нью-Йорк таймс» с отцом Леонето — очень сильный, содержавший важнейшие вещи. Его статья оказалась лучшим материалом о Восточном Тиморе в американской прессе.

Все это происходило в 1979 — начале 1980 года. До этого пресса США молчала о Восточном Тиморе. Молчание было глухое: в 1978 году, в разгар жестокостей, не печаталось вообще ничего.

Нельзя сказать, что о Восточном Тиморе никто ничего не знал. О нем много писалось в 1974–1975 годах, когда рушилась португальская колониальная империя, но все больше апологетика и пропаганда.

Первую статью после вторжения, посвященную, как свидетельствует «Ридерс гайд ту периодикал литерачер», непосредственно Восточному Тимору, написал я сам. Ее опубликовал в январе 1979 года правый либертарианский журнал «Инкваири», с которым я в то время иногда сотрудничал. Основой для статьи послужили мои показания в ООН о замалчивании этой темы западной, главным образом американской печатью. Ранее о Тиморе говорилось в статье Арнольда Коэна об Индонезии в «Нейшн». Больше в журналах ничего не было.

Между прочим, это тот случай, когда горстка людей, самым известным среди которых оказался Арнольд Коэн, сумела спасти десятки тысяч жизней благодаря вынесению темы на общественное обсуждение. В дело вмешался Красный Крест, и террор, не прекратившись совсем, все же уменьшился.

Сыграл свою роль и Интернет. «Сеть действий по Восточному Тимору» оставалась маленькой разрозненной группой, пока Чарли Шейнер и другие не прибегли к Интернету, чтобы развеять неведение тех, кому это было небезразлично.

Меня снабжали статьями из австралийской прессы тамошние друзья, но многим ли доступна такая роскошь? Сейчас кто угодно может мгновенно получить любую информацию. Движение выросло и обрело влияние.

Индия

Корр.: Разве Адам Смит не критиковал британскую корону за передачу монополии в Восточной Индии Ост-Индской компании (королевой Елизаветой I в 1600 году)?

Критиковал. Он был резким противником действий британцев в Индии. По его словам, «дикая несправедливость европейцев» разрушала Бенгалию (северо-восток страны). Примером этого была деятельность британской Ост-Индской компании. Она принуждала фермеров уничтожать посевы продовольственных культур и выращивать вместо них опийный мак, а опиум компания сбывала в Китае.

В 1700-х годах, до того как Британия раздавила Индию, там была заметная промышленность. Еще в 1820-х годах британцы учились там искусству металлургии. Локомотивы, сделанные в Бомбее, конкурировали с английскими.

Металлургия Индии могла бы развиваться, но ей не позволили. Жесткий протекционизм способствовал развитию Англии и превращению Индии в ее аграрный придаток. В Индии под британским владычеством практически не было роста.

Там занимались хлопководством, но индийским тканям не было ходу на британский рынок, так как они затмили бы британские. В оправдание говорилось: «В Азии такая дешевая рабочая сила, что мы неконкурентоспособны и вынуждены защищать наши рынки».

Адам Смит это оспаривал, и в одной недавно защищенной в Гарварде диссертации по истории экономики высказывается предположение, что он был прав. Диссертант выяснил, что реальные заработки в Индии могли быть даже выше английских, у индийских трудящихся могли быть лучшие льготы и больше контроля над условиями и результатами их труда.

К счастью для США, здесь дела обстояли иначе. В железнодорожный бум XIX века мы сумели развить свою металлургию, введя высокие протекционистские барьеры против британской стали, которая была качественнее и дешевле. То же самое мы делали для защиты своей текстильной промышленности за полвека до этого.

Адам Смит указывал, что британские купцы и фабриканты прибегали к власти государства для «особой защиты своих интересов» независимо от вреда, который это причиняло всем остальным — не только населению третьего мира, но и англичанам. «Главные архитекторы политики» разбогатели, в отличие от работников фабрик и британских моряков.

Анализ Смита вполне банален, тем не менее его считают крайним антиамериканским радикализмом или чем-то в этом роде. То же самое происходит сейчас, когда США подавляют экспортные отрасли Сальвадора и Индонезии. Немногие богатеют, большинство, наоборот, нищает, и сохранять это положение помогает наша военная мощь.

Корр.: В книге Эдварда Саида «Представления интеллектуала» говорится: «Одна из самых жалких интеллектуальных уловок — вещать о злоупотреблениях в чужом обществе и оправдывать совершенно то же самое в своем». В качестве примера автор ссылается на де Токвиля, критиковавшего некоторые вещи в США, но не замечавшего того же самого во французской колонии Алжире, и на Джона Стюарта Милля, отказывавшегося распространять на Индию великие завоевания демократических свобод в Англии.

Это еще мягко сказано. Джон Стюарт Милль, подобно своему отцу, знаменитому либералу Джеймсу Миллю, служил чиновником в Ост-Индской компании. В 1859 году он написал чудовищную статью о том, надо ли Англии вмешиваться в грязные дела Европы.

Многие говорили: «Это не наше дело. Пускай эти отсталые люди разбираются сами». Милль возражал им на том основании, что Англия так отличилась на гуманитарном поприще, что будет просто несправедливо по отношению к бедным всего мира, если она за них не вступится. Сегодня так же рассуждают США.

Статья Милля появилась в любопытный момент — вскоре после восстания сипаев 1857 года, подавленного с крайней жестокостью. Факты были хорошо известны в Англии, но они не повлияли на представление Милля об Англии как об ангельской силе, обязанной помогать другим странам, вмешиваясь в их дела.

Корр.: Недавно, после двадцатипятилетнего перерыва, вы побывали в Индии. Что вам особенно запомнилось?

Я пробыл там всего девять дней, успев побывать в шести городах, поэтому впечатления довольно поверхностные. Поразительная, очень разная страна. Огромные богатства, человеческие и материальные, тратятся там бессмысленно, самым жутким образом.

Чрезмерное богатство близко соседствует с невероятной нищетой (так было и при британцах). Трущобы Бомбея омерзительны, кое-где в сельской местности и того хуже. В Индии еще сказываются последствия британского колониализма, но одновременно с этим творятся захватывающие вещи.

По индийской конституции там деревенское самоуправление, но, похоже, оно действует только в двух штатах, Западной Бенгалии и Керале (юго-запад страны). Оба штата очень бедные, но в обоих было коммунистическое правительство (в Западной Бенгалии оно до сих пор у власти), приверженное широким социальным программам, поэтому иностранные и свои инвесторы как будто не желают вкладывать туда средства.

Тем не менее Керала обгоняет остальные штаты Индии по уровню здравоохранения, социального обеспечения, грамотности, правам женщин. Например, там резко сократилась рождаемость, а это всегда отражает состояние с правами женщин. Я пробыл там совсем недолго, но смог почувствовать разницу.

С Западной Бенгалией гораздо сложнее. Калькутта — это форменная катастрофа, хотя, как я понял, примерно то же самое можно сказать о любом крупном индийском городе. Начитавшись ужасов, я ожидал худшего, чем то, что увидел.

Очень интересна бенгальская деревня. В Западной Бенгалии идет давняя крестьянская война, ужесточившаяся в 1970-х годах. Индира Ганди пыталась с ней покончить, применив жестокую силу, но ничего не вышло. Там избавились от ярма землевладельцев — возможно, навсегда.

Я отъехал миль на пятьдесят от Калькутты. Я был гостем правительства, меня сопровождал индийский друг, экономист, занимающийся развитием деревни, и один из министров правительства (со степенью доктора экономики Массачусетского технологического института). В деревне узнали о нашем приезде только за сутки и не успели подготовиться.

Я знаком с разными программами аграрного развития в мире, но эта меня впечатлила. Там установлено относительное равенство и настоящее самоуправление. Мы встречались с деревенским комитетом и с группой сельчан, и они сумели ответить на все наши вопросы, что уже необычно.

Участники других программ, с которыми я знакомился, не знали про свой бюджет, про запланированную на следующий год диверсификацию сельхозпроизводства и т. д. Здесь не колебались с ответами, говорили уверенно, с пониманием.

Интересен состав комитета. Бросалось в глаза, что практически преодолены кастовые и племенные (племенные обычно хуже) различия. Комитет наполовину состоял из женщин, одна из которых принадлежала к другому племени. Мужчина, которого можно назвать главой комитета, — крестьянин, имеющий свой клочок земли. Некоторые из говоривших были безземельными батраками, получившими наделы.

У них осуществляется обширная земельная реформа, повышается процент грамотности. Мы побывали в школе с библиотекой из трех десятков книг — предметом их гордости.

При правительственной помощи устанавливаются простые трубчатые колодцы, несколько семей могут совместно сделать такие для дальнейшей эксплуатации. Этому занятию обучены женщины, и главные вроде бы они. Очень гордясь происходящим, они установили один такой колодец прямо при нас.

Заметив по пути сооружение, обставленное молочными бидонами, я попросил остановиться. Оказалось, это женский молочный кооператив. По словам работающих в нем, он не очень прибыльный, но они хотят работать на себя и трудиться сообща. Все это очень важно и необычно.

Корр.: Бенгалия, в отличие от Кералы, была опустошена британцами.

Да, зато она всегда была впереди в культурном отношении. Например, в начале XIX века там издавалось больше книг на душу населения, чем где-либо еще во всем мире. Тогдашняя Дакка (теперь это столица Бангладеш) была настолько развита, что ее сравнивали с Лондоном.

В Бенгалии богатейшая литературная традиция. Ее развивали только образованные и богатые, хотя даже в XIX веке кастовые предрассудки уже вроде бы отступали.

Интересна и история Кералы. Британцы правили там, но не слишком вмешивались в происходившее. Похоже, местный правитель запустил популистские программы, возжелав народной поддержки в борьбе, которую он вел против своих феодалов-землевладельцев.

Керала настолько не тревожила британцев, что они не запрещали эти программы, а после получения независимости их продолжило коммунистическое правительство. Они стали неотъемлемой частью образа жизни в Керале, и когда коммунисты побеждают на выборах, они не пытаются от них отказаться.

Корр.: Одно из наследий британского колониализма — Кашмир. У вас были беседы на эту тему?

Большинство тех, кого я встречал, называли кашмирских сепаратистов террористами. Некоторые гражданские либертарианцы в Индии не боятся поднимать эту проблему, и к ним прислушиваются. Но у меня такое впечатление (после девятидневной поездки по шести городам), что немного индийцев готовы обсуждать ее честно и открыто.

Корр.: Индийское правительство привержено неолиберальной экономике?

В прессе и повсюду идет активная дискуссия о неолиберализме и структурной перестройке. Это главная тема, которую всем хочется обсуждать.

Обсуждают они ее так, словно это что-то новое, хотя Индия знакома с ней уже триста лет. Когда напоминаешь им об этом, они соглашаются, так как знают свою историю. Эти знания помогают народному сопротивлению неолиберализму, поэтому Индия и не принимает самых суровых его форм.

Как далеко зайдет в Индии неолиберализм — открытый вопрос. Например, правительство старается «либерализовать» средства массовой информации, то есть распродать их всяким рупертам мердокам. В Индии они принадлежат в основном богачам (как практически всюду), но попыткам превратить их в филиалы полудюжины транснациональных мегакорпораций оказывается сопротивление.

В основном это правая пресса, но тем не менее она предпочитает внутренний контроль внешнему. Пока что им удается сохранить некоторую степень культурной автономии. Индийской прессе присуще разнообразие, большее, чем здесь, и это очень важно. Гораздо лучше иметь собственные правые СМИ, чем мердоковские.

Как уже говорилось, это не относится к индийской рекламной отрасли, скупленной большими транснациональными структурами, в основном или даже только американскими. Теперь они продвигают, естественно, иностранную продукцию. Это подрывает местное производство, вредит индийской экономике, но многим привилегированным людям это по вкусу. Такие программы всегда кому-то на руку.

Другая крупная тема — права интеллектуальной собственности. Новое международное патентное право очень сурово и способно погубить индийскую фармацевтическую промышленность, выпускающую дешевые медикаменты. Индийские компании станут скорее всего филиалами иностранных, что повысит цены. Индийский парламент провалил предложенные патентные правила, но правительство, похоже, все равно намерено их ввести.

Раньше патентовались только способы производства, и это позволяло придумывать все более совершенные технологии. Теперь ВТО ввела патенты на изделия, что позволяет компаниям патентовать не только процесс, но и продукцию — его результат. Патенты на изделия враждебны инновациям, очень неэффективны и подрывают рынки, но это не важно: они дают богатым власть и помогают большим транснациональным концернам брать под контроль будущее фармацевтики и биотехнологии.

Такие страны, как США, Англия и Япония, никогда не потерпели бы ничего даже отдаленно напоминающего патенты на изделия или иностранный контроль над своей прессой в период развития. Но теперь они связывают этой «рыночной дисциплиной» третий мир, как поступали и в колониальный период. Вот почему, в частности, Индия — это Индия, а не США.

Еще один пример — переманивание ученых. Иностранные компании платят гораздо больше тою, что привыкли получать индийские ученые, они создают исследовательские институты с такими возможностями, о которых индийские ученые не могли и мечтать. В результате иностранные фирмы забирают себе лучшие умы.

Те счастливы, компании — тоже. Но для Индии, имевшей самую передовую в мире аграрную науку, это трудно назвать благом.

Раньше индийскому фермеру было куда податься с жалобой, что у него в поле завелся непонятный вредитель, и с просьбой разобраться. Теперь все скупается иностранными фирмами, грядет переориентация на экспортные культуры для специализированных рынков и субсидирование импорта, опасное для внутреннего производства.

Это совсем не ново. Так уже бывало в длительной истории «экспериментов», которые ставят владыки мира. Первым таким крупным экспериментом в Индии было «постоянное поселение» 1793 года, перетряхнувшее в Бенгалии все землевладение.

Рассмотрев ситуацию по прошествии тридцати — сорока лет, британский парламент обнаружил, что для бенгальцев это катастрофа. Одновременно признавалось, что британцы обогатились и что в Бенгалии появился класс землевладельцев, подчиняющихся британским интересам и способных управлять населением.

Мы уже обсуждали недавний пример таких экспериментов в Мексике. Это эксперименты, регулярно приводящие к гибели лабораторных зверьков, зато завершающиеся успехом для самих экспериментаторов. Подозрительное постоянство! Если вы укажете хотя бы на одно исключение из этого правила за последние двести лет, мне будет интересно услышать, где вы его раскопали. Интересно также, кто осмеливается говорить об этом вслух, — лично я таких смельчаков не нахожу.

Корр.: Освобождение от колониализма породило в Индии огромный взрыв энергии и бросило гегемонии США вызов нейтралитета.

Этот вызов теперь уже в прошлом — во всяком случае, индийская политика, в отличие от населения, больше его не предъявляет.

США выступали против индийской независимости и, конечно, против попыток Неру развить движение неприсоединения. У американских политиков вызывал ненависть и проклятия любой индиец, приверженный независимости. Эйзенхауэр обзывал Неру «шизофреником», страдающим «комплексом неполноценности» и «ужасной обидой на белых за их владычество». Не правда ли, очень странно, учитывая, как обходились с Индией британцы?

США развязали в Южной Азии «холодную войну», вооружив Пакистан в рамках нашей системы контроля на Ближнем Востоке. Это привело кожесточенным войнам между Индией и Пакистаном, иногда с применением американского оружия.

Еще американских политиков волновала Индонезия. В 1948 году Джордж Кеннан, один из главных архитекторов политики США, назвал Индонезию «самым критическим узлом в данный момент нашей борьбы с Кремлем» (на самом деле вопрос был не в самом СССР, просто таким был код для «независимого развития третьего мира»).

Кеннан опасался, как бы коммунистическая Индонезия не превратилась в «заразу, которая поразит с востока всю Южную Азию» — не путем захвата, конечно, а силой примера. Для преодоления этой озабоченности понадобилась массовая бойня в Индонезии в 1965 году, вызвавшая восторг у американского правительства, прессы и т. д.

Такой же страх вызывал у них Китай: не своим намерением завоевать Южную Азию, а как пример развития для других азиатских стран. В отношении Индии у политиков США сохранялась двойственность. Им приходилось поддерживать ее как альтернативную Китаю модель, но делали они это, преодолевая собственную ненависть, ибо Индия шла более-менее независимым путем и установила тесные отношения с Советским Союзом.

США предоставляли кое-какую помощь Индии, объявляя ее демократической альтернативой Китаю, но делали это скрепя сердце, не позволяя Индии развивать собственную энергодобычу. Индии приходилось импортировать нефть, тратя на это гораздо больше. У Индии, очевидно, немалые собственные запасы нефти, но они до сих пор не разрабатываются.

Эта двойственность позиции США иногда приводит к уродливым результатам. Сразу после получения независимости, в начале 1950-х годов, в Индии свирепствовал голод, погубивший миллионы людей. В США тогда имелись огромные излишки продовольствия, но Трумэн отказывался делиться ими с Индией, потому что нам была не по нутру независимость Неру. Когда мы все-таки кое-что туда направили, то продиктовали жесткие условия. Историк Деннис Меррил написал об этом хорошую книгу.

Корр.: Какое ваше общее впечатление от Индии?

Обсуждаемые в Индии вопросы — вводить ограничения на импорт или переходить к неолиберальной политике — не имеют общих ответов. Ограничения на импорт, как и долги, сами по себе не хороши и не плохи — все зависит от того, для чего их используют. В Японии, на Тайване и в Южной Корее с их помощью была создана собственная промышленная база и рынок (как в свое время в Британии и в США). Но если их применяют для сохранения неэффективной системы и процветания сверхбогатых, то это плохо.

Со мной произошла история, иллюстрирующая нашу неспособность постичь реальность. После выступления в Хайдерабаде друзья везли меня в аэропорт. Милях в двух оттуда мы встали в мертвой пробке из велосипедистов, рикш, воловьих повозок, автомобилей и пр. Все сохраняли невозмутимость, никто не бесновался.

Минут через двадцать стало ясно, что придется идти в аэропорт пешком, и мы с друзьями стали пробираться сквозь скопление людей и транспорта.

Наконец мы достигли перекрытого шоссе. В Индии всюду полно полиции и сил безопасности, а тут они прямо кишели. Мои друзья упросили их позволить нам перейти через дорогу, и мы попали в аэропорт (практически бездействовавший, так как он оказался отрезан от города).

Почему перекрыли шоссе? Я увидел там таблички VIР, что, как мне объяснили, означает «очень важная персона». Оказалось, что эта VIР — премьер-министр — должна была там проехать, только непонятно когда. Вот все и перекрыли.

Это само по себе плохо, но еще хуже то, что люди это терпят. Представьте только что-либо подобное здесь, в Бостоне! В Индии очень глубоки феодальные пережитки, и выкорчевать их будет трудно.

Именно поэтому меня так порадовала та деревня в Западной Бенгалии. Бедные безземельные батраки, а также женщины активны и небезразличны. Такие перемены трудно оценить количественно, но они свидетельствуют о многом. Нарастает подлинное народное сопротивление, та деятельность, которая развивалась на Гаити после избрания Аристида (и продолжается там до сих пор); то же самое происходило в Центральной Америке в 1970–1980-х годах.

На Гаити демократия вызвала лютую ненависть США и кровавый военный переворот при молчаливой американской поддержке, в Центральной Америке — развязанную США террористическую войну. Там и там США дали зеленый свет демократической процедуре, создав условия, которые все равно не позволяют ей срабатывать, при этом наши лидеры еще смеют хвастаться своим благородством!

Перед Индией стоят огромные проблемы. Там господствует невероятная неэффективность. Как раз при мне Индийский банк обнародовал оценку: треть экономики страны находится «в тени», богатые уклоняются от налогов. Экономисты говорили мне, что на самом деле это гораздо больше трети. Страна не может так существовать.

Как и всюду, главный вопрос, стоящий перед Индией, — сумеет ли она взять под контроль собственных богачей. Если там придумают, как это сделать, то смогут выбрать самые эффективные решения для экономического развития.

Международные организации

Корр.: В своей книге о мировом порядке вы пишете, что ООН превратилась в агента американского могущества.

ООН делает то, чего хотят США, то есть американский бизнес. Многие ее миротворческие операции направлены на поддержание того уровня «стабильности», который нужен для бизнеса корпораций. Это грязная работа, и они рады, что для нее существует ООН.

Корр.: Если это так, то откуда враждебность к Бутросу Бутрос-Гали (бывший Генсек ООН)?

Во-первых, в этом присутствовал расистский элемент, пусть даже его преемник Кофи Аннан тоже африканец. Когда Джордж Буш-старший назвал его «Бу-Бу Гали», никто глазом не моргнул, хотя я сильно сомневаюсь, чтобы кандидат в президенты США позволил себе назвать бывшего израильского премьера «Ици-Шмици Рабин».

Крайне правые настроены резко против ООН. Некоторых из них будоражат фантазии о каких-то черных вертолетах и об утрате суверенитета в пользу мирового правительства. Но некоторые просто спешат переложить вину с больной головы на здоровую.

Взять зверства в Сомали, где США спокойно признали убийство американскими военными тысяч — возможно, до десяти тысяч — безоружных сомалийцев. При малейшей угрозе американской армии в дело пускают боевые вертолеты. В этом нет большого геройства, поэтому в катастрофическом развитии событий спешат обвинить ООН.

Точно так же США старались не взваливать на себя груз конфликта в бывшей Югославии, пока ситуация не будет более-менее урегулирована, а потом вмешались и все прибрали к рукам (провели линию раздела между «Великой Хорватией» и «Великой Сербией»). Когда что-то шло не так, у США была возможность перевести стрелки на ООН. Очень удобно!

Проще всего назвать враждебность США к ООН неприязнью к ее Генеральному секретарю. Врежем ему, а заодно и всему миру! Какая нам разница, что о нас думают другие страны?

Корр.: Как вы считаете, критика Израиля в докладе ООН за нападение на расположение сил ООН в ливанской Кане могла стать фактором, лишившим Бутроса-Гали поддержки?

Какую-то роль это могло сыграть, хотя кто обращает внимание на такие мелочи? Сомневаюсь, что доклад привлек внимание. «Эмнести интернэшнл» выпустила документ, подтверждающий выводы доклада ООН, но и он быстро лишился внимания прессы; неуверен даже, что о нем вообще писали.

Такие вещи быстро снимаются с повестки дня, когда они неудобны для власти и для карьерных интересов. Оба доклада шокируют, их данные подтверждаются работающими на месте журналистами (в частности, Робертом Фиском). Но в них разоблачаются слишком неудобные факты.

Главная причина враждебности к международным институтам заключается в том, что они не всегда выполняют приказы США. Отличный пример — Международный суд. Правительство США не желает осуждения им — как было в 1986 году, когда его обвинили в «незаконном использовании силы» против Никарагуа. Суд потребовал от США прекратить военное вмешательство и выплатить крупные репарации, а также постановил, что никакая помощь «контрас» не может считаться «гуманитарной». Не будем терять время на описание реакции США, прессы и образованных кругов.

Другой пример — Всемирная организация труда. Мало того что она отстаивает права трудящихся, так она еще осуждает США за нарушение международных стандартов в области трудовых отношений. Поэтому США отказываются гасить свою задолженность перед ней — примерно 100 миллионов долларов.

США равнодушны к Программе развития ООН и к Организации ООН по вопросам продовольствия и сельского хозяйства (ФАО), потому что они занимаются в основном развивающимися странами. Конференция ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД) тоже отчасти отражает интересы развивающихся стран и ответственно противостоит некоторым элементам политики Вашингтона, поэтому и ее подрывают и усмиряют.

Стоило ЮНЕСКО призвать к открытости всемирной информационной системы, как у нее тоже возникли проблемы. США принудили ее взяться за ум и существенно скорректировали ее роль.

Атаки на эти организации являются элементами перестройки мира в интересах самых могущественных и состоятельных. ООН далека от совершенства, но все-таки остается демократическим институтом. Зачем же это терпеть?

Позиция США была довольно откровенно высказана Мадлен Олбрайт, хотя эти ее слова, насколько я знаю, не попали в прессу. Она пыталась протащить через Совет Безопасности санкции против Ирака, наталкивавшиеся на сопротивление всех остальных членов Совета, справедливо видевших в них продолжение внутренней политики США. Поэтому она заявила, что США «применят военную силу, когда смогут, причем в одностороннем порядке, ибо такова их обязанность». Так сделал бы и любой другой, будь у него силы.

Корр.: США задолжали ООН свыше миллиарда долларов — больше любой другой страны.

Конечно. Зачем нам тратить деньги на кого-либо еще, кроме богачей?

Корр.: На смену ГАТТ пришла ВТО. Устраивает ли ВТО США?

Не совсем. США то и дело изобличают в нарушении принципов ВТО, а раньше их за то же самое осуждал совет ГАТТ. Но в целом США более-менее расположены к ВТО, чье сочетание либерализации и протекционизма скроено под нужды могущественных транснациональных корпораций и финансовых институтов.

Договор Уругвайского раунда, приведший к учреждению ВТО, называется договором о свободной торговле, хотя на самом деле это в большей степени договор о правах инвесторов. США хотят применять правила ВТО там, где они рассчитывают доминировать, и, конечно, способны отменить любое правило, которое их не устраивает.

Например, некоторое время назад США принудили Мексику сократить экспорт помидоров. Это нарушение правил НАФТА и ВТО, грозящее мексиканским производителям убытками в миллиард долларов в год. Официальным объяснением была продажа мексиканских помидоров по ценам, с которыми не могут конкурировать американские производители.

Если ВТО поддержит требование Евросоюза осудить закон Хелмса-Бертона, усиливший американское эмбарго против Кубы, как незаконное вмешательство в мировую торговлю, то США все равно продолжат свои односторонние действия. Когда у вас есть сила, вы можете поступать по своему усмотрению.

* * *

Корр.: Что вы думаете о расширении НАТО?

Не думаю, что существует простой ответ: все зависит от эволюции экономической и политической структуры Восточной Европы.

Как уже говорилось, когда кончилась «холодная война», я ждал, что бывшая Советская империя вернется в свои прежние рамки. То, что раньше было частями индустриального Запада — Чешская Республика, запад Польши, Венгрия, — интегрируется в Запад, тогда как все остальное, принадлежавшее до Советского Союза к третьему миру, вернется к своему обычному статусу с присущими ему бедностью, коррупцией, преступностью и т. д. Частичное расширение системы НАТО на индустриальные — или частично индустриальные — страны, как Чехия, Польша и Венгрия, поможет формализации этого процесса.

Но при этом неизбежны конфликты. У Европы и США разные намерения и цели в регионе, внутри самой Европы тоже существуют различия. Нельзя сбрасывать со счетов и Россию, да ей и самой не нравится, когда ею пренебрегают. Ведутся сложные силовые игры, например, вокруг нефтяных залежей в Средней Азии, причем у тамошних народов в этом процессе почти нет права голоса.

В случае НАТО действуют и другие факторы, вроде особых интересов военной промышленности, предвкушающей увеличение производства с расширением НАТО и со стандартизацией вооружения (изготовляемого по большей части в США). Это выражается в новых крупных субсидиях налогоплательщиков для промышленности высоких технологий при привычной неэффективности нашей системы промышленной политики и «государственного социализма для богачей».

Американские левые (и их подражатели)

Верны ли термины «левые» и «правые»?

Корр.: Исторически левым свойственна некоторая двойственность в вопросе о политической власти. У правых таких ограничений нет: они жаждут политической власти.

Мне вообще не по душе термины «левые» и «правые». То, что считается левизной, включает ленинизм, который я во многих отношениях считаю крайне правым. Ленинистов политическая власть, конечно, очень интересовала — фактически больше, чем всех остальных.

У ленинизма нет ничего общего с ценностями левого движения, наоборот, он ему радикально противостоит. Это признавали в свое время такие левые марксисты, как Антон Паннекук, Пауль Маттик и Карл Корш. Даже Троцкий предсказывал, что ленинцы перейдут к диктаторскому правлению до того, как сам к ним примкнул.

О том же предупреждали Роза Люксембург (более-менее дружелюбно, так как не желала навредить движению), Ьертран Рассел и, конечно, большинство анархистов.

Привычные термины политического дискурса — «левые» и «правые» — почти лишились смысла. Они так искажены и непригодны, что лучше их совсем отбросить.

Взять организацию «В защиту мира», приобретшую известность в 1980-х годах. Граждане бывших имперских метрополий селились в деревнях третьего мира в надежде, что их белые лица уберегут местных жителей от развязанного в этих странах государственного террора. Раньше такого не бывало.

И кто они — левые или правые? Конечно, это движение выражает традиционные левые идеалы справедливости, свободы, солидарности, сопереживания. С другой стороны, многие его участники принадлежат к консервативным христианским общинам. Не знаю, к какой части политического спектра отнести участников движения. Это просто люди, поступающие достойно.

Так критикуемая сейчас «политкорректность» как будто находится слева. Но в самых разных местах, где я бываю, в том числе в очень консервативных кампусах, чурающихся политической деятельности, тоже с крайней осторожностью относятся к любым высказываниям по вопросам пола, расы, цвета кожи и пр. Кто они там, левые или правые? Не знаю.

Пропагандистская система обессмысливает терминологию. Начинаясь на сознательном уровне, это затем проникает вам в плоть и кровь. А иногда это делается вполне сознательно.

Вопиющий пример последних лет — исчезновение слова «прибыль». Прибылей больше нет, остались одни рабочие места. Поэтому когда Клинтон привез из Индонезии 40-миллиардный контракт для «Эксон», пресса болтала о рабочих местах для американцев. Какие прибыли «Эксон»? Забудьте! Стоимость активов «Эксон» резко выросла, но это только потому, что инвесторы пришли в восторг от новых рабочих мест…

Это сознательное обессмысливание, и в эту ловушку попадают даже левые, говоря о том, что конгрессмены голосуют за Пентагон, выбивая рабочие места для своих округов. Разве конгрессмены озабочены рабочими местами, а не прибылями и государственными субсидиями для фирм?

Еженедельник «Нью-Йорк таймс уик ин ревю» сделал удивительное открытие: новый вид популизма, практикуемый Стивом Форбсом, Патом Бьюкененом и им подобными, отличается, оказывается, от старомодного популизма. Тот противопоставляет большие корпорации и плутократов, а новый — это сами большие корпорации вместе с плутократами. То, что появление на национальной сцене персонажа, вроде Стива Форбса, не вызывает гомерического хохота, свидетельствует об интенсивности пропаганды.

Нарциссизм мелких различий

Корр.: В книге Тодда Гитлина «Сумерки привычных мечтаний» говорится о поляризации левых из-за их же политики идентификации, называемой автором «нарциссизм мелких различий». Он пишет: «Правые набирают силу… а левые тем временем культивируют различия вместо общности».

У левых действительно есть склонность к сектантству, но, думаю, речь идет о происходящем в стране вообще, а не в движении, которое есть основания называть «левым». Выступления 1960-х годов оказывали сильное цивилизующее воздействие, выявляя всяческое угнетение и дискриминацию, которым раньше ничего не угрожало.

Впервые был пролит свет на истребление местного населения, о котором раньше почти ничего не знали даже специалисты. Вопросы экологии (относящиеся к правам уже будущих поколений), уважение к другим культурам, феминистское движение — все это существовало в каких-то формах и раньше, но в 1970-х годах испытало настоящий подъем и распространилось по всей стране. Движение солидарности с Центральной Америкой не могло бы существовать в своих нынешних формах, если бы не события 1960-х годов.

Тревога из-за угнетения и бесправия иногда принимает нездоровые формы, которые критикует Гитлин, но это скорее исключение.

Корр.: Луис Фаррахан и «Марш миллиона» как будто символизируют одну и ту же политику, определяемую не только расой, но и полом. Что вы об этом думаете?

Что это более сложное явление. Там есть еще элементы взаимопомощи, возрождения жизнеспособных общин, ответственности за свое дело. Все это хорошо.

Корр.: Но экономическая программа Фаррахана — это маломасштабный капитализм.

Я что-то не увидел у него особой экономической программы. С другой стороны, когда ты раздавлен, даже маломасштабный капитализм может быть шагом вперед. Это, конечно, не завершение пути, а только шаг по нему.

По-моему, у этого движения больше нюансов, чем разглядели многие комментаторы. Оно позволяет идти разными путями, и дальше все зависит от конкретных действий людей.

То, что это мужское движение, имеет свои причины. Посмотрите, что произошло с чернокожими мужчинами за последние двадцать лет. Развязана настоящая война с меньшинствами и бедными. Придумывают козлов отпущения, вроде анекдота Рейгана про черную мамашу на «кадиллаке», сидящую на социальном пособии, и выдумок Уилли Хортона. Часть всего это — мошенническая война с наркотиками, имеющая мало общего с наркоманией и преступностью.

Как указывает Майкл Тонри, те, кто писал эти программы, наверняка знали, что обращаются к черной молодежи. Все указывает на это. Далее Тонри напоминает, что в юриспруденции сознательное предвидение является свидетельством преступного умысла.

Думаю, здесь он прав. Так называемая война с наркотиками во многом представляла собой преступную попытку криминализовать чернокожее мужское население и вообще то население, которое в зависимых от нас латиноамериканских странах называют «одноразовым», поскольку оно не помогает извлечению прибыли.

Корр.: Вы знакомы с высказываниями Фаррахана о…

Мне нечего сказать о Фаррахане, я говорю обо всем явлении. Возможно, он попросту оппортунист, тянущийся к власти, — лидеры обычно такие. Но я не знаю, что у него на уме, и не намерен об этом судить. Я слишком далек от этого.

Корр.: Кристофер Хитченс, пишущий для «Нейшн» и «Вэнити фейр», вспоминает, что когда он впервые услышал лозунг «Личное — это политическое», то испытал предчувствие надвигающейся беды. Он почувствовал в этом лозунге эскапизм и самолюбование, мысль о том, что от тебя требуется только способность говорить о самом себе, о том, как тебя угнетают. Он говорил о росте движений самоидентификации.

Я с ним согласен. Так все и вышло, потому что эксплуатировалось именно таким образом, порой уродливо, порой комично. Но это не единственный аспект. Существует и другой: у людей есть право жить по-своему, не подвергаясь угнетению и дискриминации.

Постмодернизм

Корр.: Уважаемый профессор из университета Нью-Йорка Алан Соукел поместил статью в «Соушл текст», считающемся ведущим в стране культурологическим журналом. Чтобы подчеркнуть упадок интеллектуальной строгости в некоторых научных кругах Америки, он намеренно усеял эту статью ошибками. Ваше мнение?

Неглупая статья. Он точно цитирует физические журналы и параллельно этим цитатам дает другие, из постмодернистских критиков науки, в том числе из «Соушл текст», как будто одно подтверждает другое. Те, кто знаком с материалом, не могут читать это без смеха.

Соукел утверждает, что постмодернистская критика науки базируется на невежестве, что это вкусовщина, лишенная минимальных критических стандартов. В такой критике, как его, есть здоровое зерно, но его статью наверняка будут использовать как оружие борьбы с достойными подходами и трудами.

В «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнал» ее сразу истолковали как очередную демонстрацию того, что в научной жизни возобладала некая левофашистская корректность, тогда как на самом деле разворачивается наступление правых на научную свободу и интеллектуальную независимость.

Нам не повезло, мы живем в таком мире. То, что мы делаем, люди и институты, обладающие властью, используют в собственных, а не в наших целях.

Корр.: Постмодернисты утверждают, что их критика носит чуть ли не подрывной характер. Вы это замечаете?

Очень слабо. Я небольшой эксперт по постмодернистской литературе, мало ее читаю, потому что нахожу тускловатой, полной усложненных трюизмов, и это в лучшем случае. Хотя в ней попадаются вещи, достойные того, чтобы о них говорить и их делать. Очень полезно изучать социальные, институциональные, культурные позиции, на которых стоят ученые, но лучшая работа такого рода осуществляется не постмодернистами, во всяком случае, насколько мне дано понять то, что они делают.

Например, за последние тридцать — сорок лет проделана замечательная работа по выяснению отношения Исаака Ньютона, великого героя науки, к его собственному труду. Созданная им теория гравитации сильно встревожила его самого и современников. Поскольку гравитация действует на расстоянии, Ньютон соглашался с другими ведущими учеными своего времени, что это «оккультная сила», и большую часть своей дальнейшей жизни посвятил попыткам ужиться с этим неприемлемым заключением.

В окончательном издании своего великого труда «Математические начала натуральной философии» он написал, что мир состоит из трех элементов: активной силы, пассивной материи и некоей полудуховной силы (ее он по ряду причин отождествлял с электричеством), действующей как посредница между двумя первыми. Ньютон был знатоком истории церкви (физика представляла собой очень небольшую часть его интересов), и его теория промежуточной силы зиждилась на арианской ереси IV века, по которой Иисус был божествен не полностью, а наполовину и выступал посредником между Богом и человеком.

После смерти Ньютона его бумаги передали физикам Кембриджского университета. То, что они там обнаружили, привело их в ужас, и бумаги вернули семье ученого. В то время эта часть наследия Ньютона так и осталась неопубликованной.

В 1930-х годах эти материалы начали распродавать. Среди тех, кто осознавал их колоссальную ценность, был британский экономист Джон Мейнард Кейнс. После Второй мировой войны часть их стала всплывать у торговцев антиквариатом. Ученые принялись собирать бумаги Ньютона и приступили к их анализу.

Теперь это превратилось в серьезный культурно-социологический анализ некоторых величайших моментов науки, и грядут новые. Можно продлить это в наше время. Люди занимаются наукой в некоем интеллектуальном контексте, на их труд влияют культурные факторы, властные системы и многое другое. Этого никто не отрицает.

По утверждениям самих постмодернистов, они выступают против «базисности» — идеи о том, что наука оторвана от общества и культуры и представляет собой базис для несомненной, абсолютной истины. Но так никто не считает уже с XVIII века.

Корр.: На мой вкус, постмодернизм очень густ, перегружен жаргоном и просто трудно читается.

На мой тоже. Многое смахивает на карьеризм, на бегство от ангажированности.

Корр.: Сами они говорят о своей социальной ангажированности.

В 1930-х годах левые интеллектуалы увлекались просвещением рабочих, сочинением научно-популярных книжек, таких как «Математика для миллионов». Они считали, что обыкновенной, минимальной обязанностью привилегированных является помощь тем, кто лишен нормального образования и доступа к высокой культуре.

Нынешние последователи тех интеллектуалов 1930-х годов говорят людям: «Не надо вам ничего знать. Все это мусор, уловки сильных мира сего, заговор белых мужчин. Забудьте о рациональности и о науке». Другими словами, вложите это оружие в руки ваших врагов. Позвольте им монополизировать все, что работает и имеет смысл.

Многие достойные левые интеллектуалы считают эту тенденцию освободительной, но, по-моему, они ошибаются. Мой близкий друг Марк Раскин, которого я бесконечно ценю, поместил нашу с ним переписку на подобные темы в свою книгу. Схожая полемика отражена в «Зет пейперс» (1992–1993) — это обмен мнениями между мной и Марком, а также другими людьми, которым я симпатизирую, но с которыми совершенно не согласен по данному вопросу.

Отлученный иллюминатами

Корр.: Вас давно отлучили, если можно употребить это слово, не только от массмедиа, но и от «просвещенных» кругов манхэттенского Верхнего Вест-Сайда и от их изданий, таких как «Нью-Йорк ревю оф букс».

Ко мне это не имело никакого отношения.

Корр.: А как все было?

«Нью-Йорк ревю оф букс» издается с 1964 года. Примерно с 1967 по 1971 год, по мере роста политической ангажированности молодых интеллектуалов, там могли помещать свои критические суждения и комментарии такие люди, как Питер Дейл Скотт, Франц Шурман, Пол Лоутер, Флоренс Хоу и я.

Потом за считаные годы наши имена исчезли со страниц журнала. Причиной было, видимо, желание издателей не отставать от бега времени. Они знали своего читателя и не могли не видеть, что молодые интеллектуалы — их основная аудитория — меняются.

Лично для меня все закончилось в конце января 1973 года. Тогда как раз объявили о «мирном договоре» Никсона и Киссинджера с Ханоем. «Нью-Йорк таймс» вышла с большим приложением — текстом договора и длинным интервью с Киссинджером, где он разбирал договор параграф за параграфом. «Войне конец, — заявлял он, — все чудесно!»

У меня возникли подозрения. Ведь нечто очень похожее произошло тремя месяцами раньше, в октябре 1972 года, когда ханойское радио сообщило о мирном договоре с США, раньше державшемся в тайне. Это была последняя неделя кампании Никсона за переизбрание. Киссинджер выступил по телевидению и заявил: «Вот-вот наступит мир». А потом разобрал мирный договор, весь его отверг и не оставил сомнений, что США продолжат бомбардировки.

Пресса раструбила только первые слова Киссинджера: «Совсем скоро наступит мир». Отлично, все позади, голосуйте за Никсона! На самом же деле он говорил: мы не собираемся обращать на это внимание, потому что не хотим этого соглашения и намерены бомбить до тех пор, пока не добьемся кое-чего получше».

Потом были ничего не давшие рождественские бомбежки. США потеряли много Б-52 и столкнулись с протестами по всему миру. Поэтому они прекратили бомбардировки и приняли октябрьские предложения, которые раньше отвергали. (Пресса представляла дело совсем иначе, но все происходило именно так.)

Такой же фарс разыграли в январе. Киссинджер и Белый дом давали понять, что они отвергают все базовые положения договора, который им предстояло подписать, поэтому могут продолжать войну, пытаясь достигнуть в ней чего-то еще.

Я страшно разозлился. На тот вечер у меня была назначена беседа с группой сторонников мира в Колумбийском университете. Я позвонил Роберту Сильверсу, издателю «Нью-Йорк ревю», и предложил вместе поужинать. Мы провели два часа, работая с текстами из приложения к «Нью-Йорк таймс». Понять их смысл было нетрудно.

«Хочу об этом написать, — сказал я. — Думаю, это будет важнее всего, что я писал раньше, ты ведь не хуже меня знаешь, что пресса все переврет. Разрушения и убийства продолжатся, а потом, когда из-за инициатив США все рухнет, виноватыми объявят вьетнамцев». (Именно так и вышло.)

«Не волнуйся, — ответил мне Роберт, — тебе не обязательно писать статью. Я позабочусь, чтобы твоя точка зрения была отражена». Статью собиралась написать Фрэнсис Фицджеральд, но что-то пошло не так: то ли она не поняла, то ли не согласилась с моей позицией.

Тогда я поспешил написать об этом в «Рампартс» и в «Соушл полней». Таким образом, моему сотрудничеству с «Нью-Йорк ревю» был положен конец. Мы друг друга поняли.

Корр.: Почему вы так редко пишете в «Нейшн»?

Это сложно. Не помню, чтобы у меня были с ними контакты до конца 1970-х годов. Потом я стал писать для них обзоры книг. Иногда они приглашали меня на симпозиумы, но в общем-то мы не были близки, наши позиции не совпадали.

Корр.: В конце 1980-х годов я брал интервью у Виктора Наваски (бывший редактор, издатель, директор журнала «Нейшн»). Он сказал, что его не устраивает ваша позиция по Ближнему Востоку.

Виктор мне симпатичен. Однажды он позвонил мне и сказал, что многие спрашивают, почему я не пишу для его журнала. Он объяснял, что просто я предлагаю слишком объемные статьи. На самом деле единственная моя статья в «Нейшн» была на две страницы.

Я написал ее сразу после прекращения бомбардировок Бейрута в середине августа 1982 года. Всем хотелось обсудить наступивший мир и блестящие перспективы на будущее.

В моей статье, основанной преимущественно на израильской прессе, говорилось, что все это ерунда, что США и Израиль намерены продолжать драться, так что впереди новые убийства. (Я не знал тогда, конечно, что через считаные недели произойдут трагедии в лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила, но чего-то такого ждал.)

Я отправил статью в «Нейшн», но они мне не ответили. Больше я им ничего не предлагал. Собственно, потому я и написал книгу «Роковой треугольник». Меня так возмутила невозможность написать хотя бы словечко о Сабре и Шатиле даже в левой прессе, что я предпочел посвятить этому целую книгу. Писал в основном по ночам, так как не имел другого свободного времени.

Корр.: Меня попросили задать вам вопрос о критиках вашей работы. Поэтому обсудим статью Ричарда Уолина в «Диссент», очень серьезном научном журнале. Вашу книгу «Мировой порядок: раньше и теперь» он назвал «неуклюжей, перегруженной фактами и цитатами жалобой», вас самого — «идеологизированным», ваши взгляды — совпадающими со взглядами крайне правых, а вас лично обвинил в «давнем презрении к Израилю».

Если это самая убедительная критика, которую вы сумели раскопать, то тут и говорить не о чем. Я не собирался отвечать на эту статью, но знакомые, сотрудничающие с «Диссент», уговорили меня, и я ответил, проигнорировав оскорбления и придерживаясь немногой конкретики.

Главное обвинение Уолина — что я все время называю США «тоталитарной» и «фашистской» страной. Как раз тогда же в Лондоне и в Греции появились любопытные статьи, вопрошавшие, почему я все время называю США самой свободной страной в мире. Об этом же меня постоянно спрашивают в других странах. Так меня там слышат. А Уолин слышит другое: что я обзываю США тоталитарным, фашистским государством.

Он также пишет, что я употребляю оруэллизмы. Это потому, что я дал несколько цитат из неопубликованной статьи Оруэлла, которая должна была послужить предисловием к его «Скотному двору». Оруэлл говорил, что даже в очень свободном обществе (речь об Англии) существуют способы не позволять высказывать непопулярные идеи.

Один из факторов — частная собственность на органы печати, богатые владельцы которых имеют все основания зажимать некоторые идеи. Еще одним фактором Оруэлл считал образование. Пройдя через Оксфорд или Кембридж, усваиваешь, что некоторые вещи «не подобает говорить». Не усвоишь этого — не будешь принадлежать к системе.

Корр.: А как быть с обвинением, что ваша книга перегружена фактами и цитатами? Здорово они вас прихватили! Если не приводить фактов, то…

Не одного меня: в этом уличают любого критика слева. Не обвешиваешь сносками каждое слово, не приводишь источники — значит, лжешь. Обвешиваешь — ты несносный педант. В относительно свободном обществе есть множество способов достичь описанных Оруэллом целей

Что в наших силах

Признаки прогресса (и наоборот)

Корр.: В последние двадцать — тридцать лет стал обычным новый подход к правам секс-меньшинств, курению, пьянству, оружию, правам животных, вегетарианству и т. д. В других сферах все осталось по-прежнему.

Теперь общество гораздо цивилизованнее, чем тридцать лет назад. Творится много безумств, но в целом в стране происходит явное улучшение в смысле уровня толерантности и понимания, гораздо шире признаются права других людей, разнообразие, необходимость не давать спуску проявлениям угнетения, жертвой, свидетелем или участником которых вы становитесь.

Нет более драматической иллюстрации к этому, чем отношение к первородному греху американского общества — истреблению коренного населения. Отцы-основатели, бывало, осуждали его по прошествии длительного времени после собственного участия в нем, но потом об этом почти не говорили, и так до 1960-х годов.

Когда я был ребенком, мы играли в ковбоев и индейцев (я и в детстве слыл радикалом). Мои дети без этого уже обходились, не говоря о внуках.

Размышляя о переменах, я начинаю подозревать, что истеричная политкорректность стала во многом результатом уныния по причине того, что в 1992 году уже нельзя было отпраздновать 500-летие высадки Колумба в Новом Свете так, как можно было бы это сделать лет тридцать назад. Сейчас гораздо лучше понимают, что тогда происходило.

Я не говорю, что теперь все прекрасно, но улучшения налицо практически в любой сфере. В XVIII веке люди поступали друг с другом ужасно. Спустя столетие права трудящихся в США подвергались нестерпимому ущемлению.

Даже пол века назад дела были плохи. На Юге продолжалось непристойное угнетение чернокожих. Возможности женщин оставались резко ограниченными. В высших классах процветал антисемитизм. Список можно продолжить.

В 1950 году, когда я пришел в Гарвардский университет, там почти не было преподавателей-евреев. Когда мы с женой искали там дом, риелторы говорили, что там, где нам нравилось, «будет некомфортно». К черным, ясное дело, относились гораздо хуже.

1890-е годы — «веселые девяностые» — для рабочих запада Пенсильвании были совсем не веселыми. Их нещадно тиранил великий пацифист Эндрю Карнеги, вызывавший в Хомстед (и в другие места) войска.

Только спустя лет сорок, уже в 1930-х годах, люди стали соглашаться говорить о событиях того времени. Выросшие в тех краях утверждают, что их родители (или деды-бабки) боялись об этом рассказывать до самой смерти.

В 1919 году (или примерно тогда), почти через тридцать лет после Хомстеда, металлисты запада Пенсильвании снова устроили стачку. Профсоюзная активистка мать Джонс (1830–1930), которой тогда было уже 90 лет, решила перед ними выступить. Но полиция, не дав ей рта открыть, утащила ее с трибуны и бросила в тюрьму. В те времена не церемонились.

В 1920-х годах — «Бурных двадцатых» — контроль со стороны бизнеса казался тотальным, и меры, которыми это достигалось, «вряд ли хотя бы отдаленно напоминали демократию», как выражается политолог Томас Фергюсон. Он описывает государственные репрессии, насилие, запрет профсоюзной деятельности и суровость управляющих.

Историк профсоюзного движения из Йельского университета Дэвид Монтгомери, подробно исследующий этот период, пишет, что современная Америка «создавалась через протесты ее трудящихся и непримиримую борьбу в недемократичной Америке». А 1920-е годы — не такое уж далекое прошлое.

В начале 1960-х на Юге царствовал террор; теперь все совсем по-другому. Усилия по обеспечению всего населения достойной медициной начались только в 1960-х годах, борьба за защиту окружающей среды — и того позже, в 1970-х.

Сейчас мы пытаемся сохранить хотя бы минимум системы здравоохранения; тридцать лет назад бороться было не за что: не существовало даже этого минимума. Так что прогресс налицо.

Все эти перемены произошли благодаря неустанной, самоотверженной борьбе. Это нелегко, перспективы подолгу кажутся безрадостными. Конечно, всегда можно отыскать примеры, как новые веяния подвергаются искажениям и превращаются в способы угнетения, карьеризм, самовозвеличивание и т. д. Но в целом перемены приводят к большей гуманности общества.

К сожалению, эта тенденция не затрагивает сердцевину власти. Дело в том, что основные институты терпят ее, тенденцию, до тех пор, пока она не начинает покушаться на самую суть — на их власть, их господство над обществом, а оно на самом деле только усиливается. Если бы новые веяния стали влиять на распределение власти, мы стали бы свидетелями нешуточного противостояния.

Корр.: Хороший пример того приспосабливания, о котором вы толкуете, — «Дисней». Компания эксплуатирует рабочую силу в третьем мире — на Гаити и т. д., зато в США она проводит очень либеральную политику касательно прав секс-меньшинств и здравоохранения.

Это полностью вписывается в систему корпоративной олигархии. Нам твердят, что все люди одинаковые. Они и впрямь равны: в равной степени не являются хозяевами собственной судьбы, пассивны, апатичны, покорные потребители и трудяги. У тех, кто наверху, прав побольше, но и там не важно, кто они: черные или белые, зеленые, геи, гетеросексуалы, мужчины, женщины…

Корр.: Вы опоздали на свою лекцию в Ванкувере. Что случилось?

Встречу организовало рабочее движение Британской Колумбии. Мое выступление должно было начаться в семь вечера. Я вполне успевал, но потом все пошло наперекосяк: самолет опоздал, и я задержался почти до одиннадцати.

К моему удивлению, меня еще ждали 800–900 человек: смотрели документальные фильмы, устраивали дискуссии. Час был поздний, и, чтобы не мучить их лекцией, я сразу предложил дискуссию. Она получилась очень оживленной и длилась часа два.

Корр.: Ближе к концу «вопросов и ответов» вас спросили о силе системы и о том, как ее изменить. Вы сказали: «Система очень слаба. Она выглядит сильной, но ее легко изменить». В чем вы видите эту слабость?

Она видна на любом уровне. Мы уже об этом говорили, но вот, если вкратце:

Людям система не нравится. Как говорилось выше, 95 процентов американцев считают, что корпорациям следует пойти на сокращение своих прибылей в пользу работников и местностей, где они функционируют: 70 процентов полагают, что у бизнеса слишком много власти, 80 процентов — что у трудящихся мало возможностей участвовать в происходящем, что экономическая система по сути несправедлива, а правительство бездействует, заботясь только о богатых.

Корпорации — главная система власти на Западе — существуют согласно уставам, утверждаемым штатами. Имеются юридические механизмы аннулирования этих уставов и передачи корпораций под рабочий или местный контроль. Для этого потребовалось бы демократически организованное общество, и этого не бывало уже сто лет. Но права предоставлены корпорациям судами и юристами, а не законодательством, поэтому нынешняя система власти может быть очень быстро размыта.

Конечно, работающую систему не устранить простым применением закона. Внутри существующей экономики, в умах трудящихся, на местах должны быть предложены альтернативы. Возникающие в связи с этим вопросы проникают в самую суть принятия решений и контроля, здесь затрагиваются краеугольные камни человеческих прав. Далеко не банальные темы!

Коль скоро правительство находится в той или иной степени под контролем общества — по меньшей мере потенциально, — то и его можно модифицировать.

Около двух третей всех финансовых транзакций в глобальной экономике происходит в областях, где доминируют США, Япония и Германия. Там повсеместно — по крайней мере в принципе — уже существуют механизмы, позволяющие обществу контролировать происходящее.

Корр.: Люди тяготеют к организациям и движениям.

Если люди узнают о конструктивных альтернативах и о начале действия механизмов их реализации, то окажут активную поддержку позитивным переменам. Нынешние тенденции, многие из которых очень опасны, далеко не так глубоки и потому вовсе не неизбежны. Это не означает, что конструктивные изменения произойдут во что бы то ни стало, просто шанс есть, и он велик.

Сопротивление

Корр.: Кто знает, где усядется новая Роза Паркс — темнокожая американка (1913–2005), чей отказ сидеть на заднем сиденье автобуса в г. Монтгомери, штат Алабама, в 1955 году привел к бойкоту автобусов.

Роза Паркс — очень отважная и достойная женщина, но она пришла не на пустое место. Потребовались образовательные и организационные усилия, борьба, и она оказалась избранницей, чтобы сделать то, что сделала. Именно такие усилия нам надо разворачивать и теперь.

Корр.: В США очень низкий процент членства трудящихся в профсоюзах, но во Франции он еще ниже. Тем не менее там поддержка всеобщих забастовок — когда встают целые города, а однажды даже встала вся страна, — чрезвычайно велика. Чем вызвана такая разница?

Одна из причин — власть бизнес-пропаганды в США, исключительно успешно нарушающей связи между людьми и их чувство взаимной солидарности. В нашей стране развитая индустрия связей с общественностью, она до сих пор самая передовая в мире. Кроме того, здесь базируется мировая индустрия развлечений, и ее продукция — это по большей части вид пропаганды.

Хотя чисто капиталистического общества в природе нет (и не могло бы быть), США располагаются на «капиталистическом краю». Здесь всем распоряжается в большой степени бизнес, много расходующий на маркетинг (а это, по сути, организованная форма обмана). Реклама в значительной степени выведена из-под налогообложения, а значит, все мы оплачиваем свою привилегию служить объектами контроля и манипуляций.

И это, естественно, только один из аспектов кампании «муштры общественного сознания». Юридические заслоны против классовой солидарности трудящихся — еще один рычаг для дробления населения, какого не сыскать в других индустриальных демократиях.

* * *

Корр.: В 1996 году Ральф Нейдер участвовал в президентской кампании как кандидат партии «зеленых». Лейбористская партия США и Альянс проводили свои предвыборные съезды. Новая партия тоже выставляла своих кандидатов и побеждала на выборах. Что думаете обо всем этом вы?

Новые варианты участия в политике — это, в общем, хорошо. Думаю, было бы правильнее всего, если бы Новая партия, следуя своей стратегии, сделала ставку на выигрыш местных выборов, на поддержку общих кандидатов и, самое главное, на сочетание этих электоральных усилий с другой организационной работой и активной деятельностью. Партия на базе профсоюзов — тоже хорошая идея.

Такие партии, имеющие в принципе общие интересы, должны быть едины — разбазаривать энергию и ресурсы, и так хилые, совершенно контрпродуктивно. Полезно было бы создать что-то вроде канадской Новой демократической партии (НДП) или Бразильской рабочей партии — крупных организаций, поддерживающих и развивающих низовую активность, объединяющих людей, обеспечивающих «зонтики» для всевозможной деятельности и для полезного участия в политике.

Из этого может вырасти что-то еще, но все равно остается непреложным фактом, что всем заправляет партия крупного бизнеса, состоящая из двух фракций. Мы не покончим с этим, пока не демократизируем базовую структуру наших государственных институтов.

Еще семьдесят лет назад Джон Дьюи говорил: «Политика — это тень, отбрасываемая на общество крупным бизнесом». Пока сила будет у сконцентрированной, неподотчетной частной власти, политика так и останется тенью. Но и тень можно активно использовать, пытаясь подрывать то, что эту тень отбрасывает.

Корр.: Разве Дьюи не предостерегал против простого «ослабления тени»?

Он говорил, что просто «ослабление тени не изменит сути», и это верно, но это может создать ОСНОВУ для подрыва сути. Вспомним аллегорию, которую я слышал из уст бразильских батраков: «расширение пола клетки». Конечная цель — демонтировать клетку, но расширение ее пола — шаг в нужном направлении.

Так появляются разные подходы, разные взгляды, разные формы участия, разные способы жизни, понимание пределов существующих институтов. Все это добывается в борьбе.

И все это к лучшему. Это, конечно, всего лишь «ослабление», которое само по себе не принесет победы, но может стать дорогой к ней. Перестройка, сооружение заново, усиление культуры, в которой велика важность социальных уз, — важные шаги на пути избавления от контроля частной и государственной власти над обществом.

Корр.: В своей статье в «Нейшн» Дэниел Сингер описывал «явную попытку международного финансового истеблишмента и европейских правительств применить «рейганомику» и «сильные проявления сопротивления ей в Европе». Во Франции, Германии, Италии проходят массовые демонстрации, в Торонто протестовать против происходящего вышли 250 тысяч канадцев. Это один процент всего населения Канады — поразительная цифра!

Сопротивление этому нарастает во всем мире.

* * *

Корр.: Традиционно крупным источником сопротивления служили университетские кампусы. Однако новое исследование Калифорнийского университета свидетельствует о небывало низком уровне политической активности студентов, об упадке их интереса к правительству и к политике. Одновременно «снизилось и участие студентов в исследовательской деятельности. Они больше смотрят телевизор». Это совпадает с вашими ощущениями?

Говорить о «небывало низком уровне» — близорукость. Ниже чего: 1950-х годов? 1961 года, когда Джон Кеннеди отправил ВВС США бомбить Южный Вьетнам и когда никто вообще не хотел об этом думать?

Когда я выступал по вопросам войны в середине 1960-х годов, слушателей у меня почти не бывало. Студентов это не интересовало, разве что иногда они нападали на изменников, осуждавших политику правительства. Настоящая активность студентов — это уже конец 1960-х, причем тогда она была уже далеко не «традиционной».

Корр.: А как насчет движения против апартеида в конце 1980-х годов?

Оно было подлинным и крупным, но им события 1980-х годов не ограничиваются. Движение солидарности с Центральной Америкой коренилось в обществе гораздо глубже. В нем участвовали и студенты, но они вовсе не были его ядром. В церквях Аризоны и Канзаса это движение получало больше поддержки, чем в элитарных университетах.

Что до падения студенческой активности (вместе с падением их интереса к чтению и науке), то это касается не одних студентов, это происходит со всем обществом. Исследование Роберта Патнэма, которое мы уже упоминали, свидетельствуете двукратном снижении по сравнению с 1960-ми годами всех форм взаимодействия: посещения соседей, собраний родительских комитетов, даже кегельбанов. Его заключения вызвали споры, но в принципе он, похоже, прав.

Корр.: А движение неприсоединения?

В 1950-х годах лидеры нескольких стран третьего мира пытались создать такую форму неприсоединения, которую позволяли деколонизация и борьба между США и СССР. Теперь это движение почти прекратило существование по причинам как колоссальных перемен в мировой экономике, так и завершения «холодной войны», поставившего точку в состязании сверхдержав и устрашающем эффекте советского могущества, позволявшего хоть какую-то независимость. Западу больше не приходится притворяться, будто он заинтересован в помощи кому-либо.

Упадок движения неприсоединения и западной социал-демократии — детали одной и той же картины. То и другое отражает радикализацию современной социально-экономической системы, где все больше власти оказывается в руках никому не подотчетных институтов, в самой своей основе тоталитарных (хотя они, будучи частными, находятся поэтому в полной зависимости от сильных государств).

Корр.: Движению присоединения пришел конец?

Совсем недавно, в начале 1990-х годов, Южная комиссия, где представлены правительства неприсоединившихся стран, выступила с решительной критикой недемократической неолиберальной модели, навязываемой третьему миру. Причем в комиссии участвовали такие консерваторы, как министр развития Индонезии.

Они выпустили книгу с призывом к установлению нового мирового порядка (этот термин они применили еще до Джорджа Буша-старшего) на основе демократии, справедливости, развития и пр. Книга должна была вызвать интерес, ведь ее издало «Оксфорд юниверсити пресс». Я о ней написал — так и не выяснил, были ли другие отклики. Потом последовал сборник статей по следам первой книги, откликов на который я тоже не обнаружил.

Южная комиссия представляет большинство населения Земли, тем не менее западные СМИ не желают ее слушать. Так что про «новый мировой порядок» мы услышали от Буша, а не от Южной комиссии, отражающей интересы большинства землян.

Корр.: А в 1950-х годах были Неру, Насер, Тито, Нкрума, Сукарно и другие…

Правительство США всех их презирало.

Корр.: Но в новых независимых странах был период интеллектуального возбуждения. Вспоминаются такие люди, как Амилкар Кабрал (1924–1973, предводитель борьбы за независимость в западноафриканской Португальской Гвинее), уроженец Мартиники Франц Фанон (1925–1961, автор книги «Проклятьем заклейменные», борец за независимость Алжира). Что-то сегодня равных им не видно.

Интеллектуальное возбуждение и сегодня налицо, просто ему не сопутствуют тогдашние энтузиазм и оптимизм (хотя Фанона большим оптимистом не назовешь).

Корр.: Тогда в этом было больше революционности.

Да, было, но не забывайте, что потом последовал период террора почти по всему третьему миру — мы, кстати, сыграли в нем первостепенную роль, — травмировавший очень многих.

Иезуиты Центральной Америки — бесстрашные люди. Поскольку это истинные диссиденты в наших владениях, здесь о них почти не слышно, разве что когда их убивают. Даже написанное ими остается непрочитанным.

В январе 1994 года, перед выборами в Сальвадоре, они провели конференцию «Культура террора». По их убеждению, террор оказывает более глубокое воздействие, чем простое убийство множества людей и запугивание других. Это глубокое воздействие они назвали «приручением чаяний», иначе говоря, утратой надежды. Люди знают, что если они попытаются что-то изменить, то их перебьют, вот и не предпринимают больше никаких попыток.

Во всем этом очень вредную роль играет Ватикан. Он старается ограничить прогрессивный порыв латиноамериканской церкви — ее «предпочтение бедным», ее попытку стать «голосом безгласных» — путем назначения епископов чрезвычайно правых воззрений. На днях об этом писала «Нью-Йорк таймс», но с небольшим упущением: осталась без упоминания роль — ключевая — США.

В 1995 году понтифик назначил архиепископом Сальвадора члена правой организации «Опус деи», которая учит бедных: «Не беспокойтесь о социальных условиях, избегайте греха — и будет вам в другой жизни благодать». До этого был убит архиепископ Ромеро и еще десятки священников, епископов и монахинь, не говоря о десятках тысяч других жертв жестокой войны США 1980-х годов. Главной целью было покончить с заботой сальвадорской церкви о бедноте. Новый архиепископ принял от военных звание бригадного генерала, заявив, что они как институт «не совершают ошибок» и теперь «прошли обряд очищения».

Нечто похожее происходит повсюду. У Коммунистической партии Индонезии (КПИ) миллионы последователей. Даже консервативные эксперты по Индонезии признают, что сила КП И проистекает из того, что она по-настоящему представляет интересы бедняков. В 1965 году генерал Сухарто и его приспешники учинили бойню, в которой погибли сотни тысяч безземельных крестьян (и не только они) и, казалось бы, искоренили КПИ.

Не останавливаясь на достигнутом, они поставили мировой рекорд по террору, пыткам, агрессии, убийствам и коррупции. Администрация Клинтона называет Сухарто «нашим парнем». Но, как ни удивительно, в Индонезии продолжается мощная народная борьба, о которой мы слышим, конечно, совсем мало.

Корр.: Как вы написали однажды нашему общему другу, когда образованные классы строятся на парад, у совестливых людей есть три варианта: маршировать на параде, примкнуть к толпам приветствующих или осудить парад (и конечно, готовиться за это поплатиться).

Так оно и есть. На протяжении двух тысяч лет происходит одно и то же. Прочтите древнейшие тексты — там сказано о судьбе тех, кто не марширует на параде…

Взять хоть Сократа, хоть интеллектуалов из Библии (там они зовутся «пророками»).

Пророки бывали двух типов. Одни льстили царям и либо возглавляли парады, либо приветствовали их с обочины, за что получали почести и уважение. Гораздо позже их прозвали лжепророками, но это было потом. А были и такие, как Амос, утверждавшие, что никакие они не пророки и не сыновья пророков. Амос называл себя бедным пастухом.

Такие пророки, как Амос, «интеллектуалы-диссиденты» по современной терминологии, преподавали возвышенный нравственный урок, к неудовольствию властей, и заодно давали геополитический анализ, обычно совершенно справедливый, который властям предержащим нравился и того меньше. Естественно, истинных пророков презирали, бросали в застенки, изгоняли в пустыню.

Публика тоже ненавидела истинных пророков, так как и она не желала слышать правду. И не потому, что состояла из плохих людей, просто причины всегда одни и те же: краткосрочная корысть, манипуляция, зависимость от власти.

Волшебный ответ

Корр.: Часто приходится слышать, что Интернет — великое решение проблем общества.

Интернет требует серьезного отношения. Подобно другим технологиям, он сулит много возможностей и чреват множеством опасностей. Не спрашиваете же вы, хорош или плох молоток. В руках того, кто строит дом, он хорош, но если им вооружится палач, то… То же и с Интернетом. Но даже если использовать его для благих целей, он, конечно, не послужит универсальным решением.

Корр.: Должны ли мы, делая что-то, иметь четкое представление о долгосрочной цели, чтобы разработать стратегию?

Мы учимся методом проб и ошибок. Нельзя вот так, с ходу, на основании нынешнего понимания, взять и провозгласить: «Конструируем либертарианское общество!» Нужно научиться двигаться к цели шаг за шагом. Как в любом аспекте жизни, больше делаешь — больше узнаешь. Взаимодействуя с другими людьми, вы создаете организации, отсюда вытекают новые проблемы, новые методы — и новые стратегии.

Если бы кто-то смог предложить исчерпывающую общую стратегию, то все пришли бы в восторг, вот только за последние пару тысяч лет такого что-то не бывало. Если бы Маркса спросили, какова стратегия свержения капитализма, он бы посмеялся.

Даже у Ленина, преимущественно тактика, такой стратегии не было (кроме «за мной!»). Ленин и Троцкий попросту приспосабливали стратегии к конкретным обстоятельствам, ища способ захватить государственную власть (что, кстати, по моему мнению, не должно быть нашей целью).

Как вообще может существовать стратегия преодоления авторитарных институтов? Я думаю, такие вопросы задают чаще всего люди, сторонящиеся ангажированности. Когда вы ангажированы, то возникает множество подлежащих решению задач.

Но это не произойдет по нажатию кнопки. Нужна увлеченная, сосредоточенная работа, постепенно наделяющая людей пониманием и отношениями с другими людьми — как со своими единомышленниками, так и с системами поддержки, с альтернативными институтами. И вот тогда что-то сможет произойти.

Корр.: Урваши Вайд, автор «Истинного равенства», обрушивается с критикой на то, что она называет «левым пуризмом», за приверженность мечте о безупречном, единственном ответе, о лидере-харизматике.

Согласен. Не ждите харизматичного лидера, безупречного, исчерпывающего ответа — это хороший совет. Ведь если эта мечта сбудется, то разразится катастрофа — так всегда бывало.

Из народных действий, из коллективного участия может взрасти что-то здоровое. Может, этого и не произойдет, но такой шанс по крайней мере существует. Иного способа все равно нет.

Корр.: Стратегии и движения по принципу «сверху вниз» вы всегда считали бесперспективными.

Они очень даже могут приносить успех, на то и рассчитаны: сохранять господство верха над низом, контроль и власть. Не надо слишком удивляться, когда авангардная партия становится во главе тоталитарного государства.

Корр.: Говард Зинн считает необходимым признать, что настоящие перемены в обществе требуют времени. Мы должны быть не спринтерами, а бегунами на длинные дистанции. Как вы считаете?

Он прав. Это-то меня и поражало в некоторых сегментах студенческого движения в 1960-х годах. Тогда не существовало организованного, укорененного, популярного левого движения, к которому могли бы примкнуть студенты, поэтому их вожаками часто становились совсем еще юнцы. Это часто были славные, достойные люди, но только многие из них — не все — не видели дальше собственного носа. Всей-то идеи: «Устроим забастовку в Колумбийском университете, на пару недель забаррикадируемся в зданиях — и после этого грянет революция!»

Но так не бывает. Требуется неспешное созидание, когда каждый следующий шаг проистекает из того, что уже закреплено в восприятии и в подходах народа, в его понятиях о том, чего он хочет достичь, и об обстоятельствах, при которых это достижимо.

Совершенно бессмысленно обрекать себя и остальных на гибель в отсутствие социальной базы, на которой можно отстаивать достигнутое ранее. Это раз за разом доказывают на собственном горьком опыте партизанские и другие им подобные движения: их попросту сокрушает преобладающая сила. Дух 1968 года грешил тем же самым. Это было катастрофой для многих тогдашних активистов и оставило печальное наследство.

Корр.: Вы сознаете, что разные аудитории реагируют на вас по-разному?

За долгие годы я обратил внимание на разительное несходство между реакцией на мои выступления перед более-менее избранной аудиторией и откликом на встречах и дискуссиях с менее привилегированными людьми. Не так давно я встречался в одном городке в Массачусетсе при помощи отличных тамошних организаторов с горожанами, даже по мировым стандартам относящимися к бедноте. Незадолго до этого я проехал по деревням Западной Бенгалии, потом посетил Колумбию, где общался с активистами движения за права человека, действующими в ужасающих условиях.

В таких местах никогда не спрашивают: «Что мне делать?» Там говорят: «Я делаю то-то и то-то. Как вы к этому относитесь?» Возможно, им хочется отклика, предложений, но они и так уже имеют дело с реальной проблемой, а не ждут, замерев, волшебного ответа, которого не существует.

В беседах с элитарными аудиториями то и дело звучит вопрос: «Каково решение?» Если сказать в ответ очевидное: «Займитесь решением своей проблемы в добровольческой группе, занимающейся такими делами», — то это будет совсем не то, чего они ждут. Им подавай волшебный ключик, быстро и эффективно отпирающий все замки. Но таких решений нет. Есть только то, что делают жители городков Массачусетса, самоуправляемых деревень Индии, иезуиты в Колумбии.

Люди, наделе сталкивающиеся с жизненными проблемами, зачастую под тягчайшим давлением и в тяжелейших условиях, порой опускают руки. И такое бывает. Но многие продолжают борьбу и добиваются перемен.

Доказательством этого служит наша собственная история. В данный момент мы стоим перед реальными проблемами, вроде отстаивания ограниченного уровня общедоступного здравоохранения, системы соцобеспечения, прав, связанных с защитой природы, прав трудящихся. Но не надо забираться далеко в глубь истории, чтобы оказаться во временах, когда эти права еще только приходилось завоевывать. Перемены налицо. Гораздо лучше защищать что-то, чем пытаться впервые этого добиться.

Эти права — результат массовой борьбы. Если существует иной способ добиться того же, то он держится в строжайшем секрете. Но привилегированные аудитории не желают этого слышать. Им хочется быстрого ответа, быстрого решения проблемы.

«Изготовление несогласия»

Корр.: Майкл Мур снял документальный фильм «Роджер и я», он же выступил продюсером телесериала «Телевизионная нация». В своей книге «Преуменьшай это!» он утверждает, что людей отвращает от левых скука, жалобы, негатив. Что вы об этом думаете?

Не могу сказать, что, к примеру, Говард Зинн слишком много жалуется и действует неблаговидно, хотя, некоторые, вероятно, этим грешат. Если претензии небеспочвенны, этот недостаток следует устранять.

Обратимся к уже звучавшему примеру — бразильской медиагруппе, телесюжеты которой не понравились зрителям, потому что были скучными, а их язык чересчур заумным. Эта группа позволила людям снимать самостоятельно, ограничившись техническим содействием. Новые программы получились интересными и вызвали отклик у зрителей.

Вот правильный подход! Люди, пишущие об ответственности интеллектуалов, должны принимать эту ответственность, идти к людям и работать с ними, предоставлять им необходимую помощь и учиться у них.

Корр.: Вы наблюдали низовые движения в разных краях: в Индии, Бразилии, Аргентине. Мы можем чему-то у них научиться?

Это все живые, динамичные общества с огромными проблемами, там много всего происходит. Но, думаю, они угодили в ловушку заблуждений насчет «неподъемного внешнего долга» и «необходимой минимизации государства». Им нужно понять, что они никому не должны, — как нам самим нужно понять, что корпорации — это нелегитимные частные тирании.

Пора интеллектуально освобождаться, а это невозможно в одиночку: человек освобождается через сотрудничество с другими, подобно тому, как науки постигаются через взаимодействие с коллегами. Основой для этого становятся народные организации и группы-«зонтики».

Достаточно ли этого для серьезных перемен? Трудно сказать. На нашей стороне многочисленные преимущества, отсутствующие у них, — например огромное богатство. Еще одно уникальное преимущество — отсутствие нависающей нам нами сверхдержавы. Мы сами — сверхдержава. Это огромная разница.

Но, возвращаясь из стран третьего мира на Запад, особенно в США, трудно не заметить, как узко тут мыслят и понимают, как ограниченна законная дискуссия, как разобщены люди. Это так глупо, ведь наши объективные возможности неизмеримо больше!

Корр.: Как, вы думаете, нам уйти от проповедей перед хором, то есть от уговоров людей, и так с нами согласных? Кажется, главная проблема именно в этом.

Как мы уже неоднократно говорили, весомое большинство уже согласно с этими идеями. Вопрос в том, как превратить это подавляющее мнение в истинное понимание и в конструктивные действия. Ответом служит организация.

Я — или любой другой — могу выступать благодаря организационным усилиям групп людей. Мало просто нагрянуть в Канзас-Сити и сообщить о своем намерении выступить — никто не придет. А вот когда за организацию берется компетентная группа, люди собираются, что, в свою очередь, помогает самим организаторам в следующий раз добиться еще больших успехов.

Приходится все время возвращаться к одному и тому же: если люди посвящают себя организации и активным действиям, то мы пробиваемся ко все более широкой аудитории.

Корр.: Как вам известно, у меня еженедельная часовая программа на радио. От Бостона до Майами ее не слышно, но на Западе — в Монтане, Колорадо, Нью-Мексико — попасть в эфир гораздо легче.

Во властных центрах не обращают внимания на то, что обсуждают в Лереми, штат Вайоминг. Решения принимаются главным образом на Восточном побережье, там и осуществляется строгий доктринальный контроль.

Но мало просто обвинять власти предержащие. Мы сами не используем имеющихся у нас возможностей.

Взять Кембридж, где мы с вами сейчас находимся. Как и повсюду, здесь есть своя станция кабельного телевидения (согласно Акту о коммуникациях, об их существовании обязаны заботиться кабельные компании). Я на ней побывал. Не бог весть что, но даже мне видно, что оборудование там неплохое. Оно в общественном распоряжении, но разве его кто-нибудь использует?

В тот мой единственный визит программа была такая дурацкая, что я чуть не сбежал. Вот если бы местное кабельное телевидение было качественным, коммерческим каналам пришлось бы как-то на это реагировать. Они могли бы его задавить, могли бы поглотить, но была бы реакция. То же самое с общественным радио. Оно не может совершенно игнорировать происходящее на местах.

Вот вам ресурс, не используемый должным образом. В трущобах Рио были бы счастливы иметь кабельные телестанции, полезные людям. У нас они есть, но мы используем их из рук вон плохо.

Корр.: Один из способов распространения информации — видеокассеты. Их легко переписывать. Иранскую революцию прозвали первой кассетной революцией.

Возможностей пруд пруди. По сравнению с другими странами наши ресурсы и возможности так велики, что остается ругать себя за то, что мы не делаем гораздо больше.

Корр.: В документальном фильме Элайн Бриер о Восточном Тиморе «Горький рай» вы говорите: «Прессе не до раскрытия народу механизма власти. Надеяться на это было бы безумием… Она — часть системы власти, зачем же ей ее разоблачать?» Если так, то зачем рассылать в газеты публицистические статьи, писать письма издателям, висеть на телефоне?

Все это очень полезно. Наша система гораздо гибче и подвижнее реальной тирании, хотя даже реальная тирания не имеет иммунитета к давлению общества. Надо использовать буквально все возможности, все лазейки.

Существует много путей помимо верхушечной, формирующей повестку дня прессы. Дело не только в сочинении публицистических статей и в телефонных звонках, но и в том, чтобы применять любое общественное давление для обнародования своей точки зрения.

По понятным институциональным причинам средства массовой коммуникации глубоко индоктринированны и малопроницаемы, и тем не менее это не выбитая в камне догма. На самом деле те самые факторы, которые придают им жесткость, создают возможности для преодоления этой жесткости. Просто не надо сидеть сложа руки и бездельничать в ожидании, когда придет спаситель.

Еще один путь — создание альтернативной прессы, которая может привести и к большей открытости основной прессы. Часто именно так и происходит.

Корр.: Но вы же не считаете редкое появление вашей публицистики заменой по-настоящему независимой, демократической прессы.

Не заменой, а шагом в нужном направлении. Это взаимосвязанные вещи.

Корр.: Вас часто представляют как человека, «говорящего властям правду», но я думаю, что вы не согласны с этим квакерским лозунгом.

Квакеры, о которых вы говорите, — честнейшие и достойнейшие люди, ни у кого больше я не видывал такой отваги. Мы многое испытали вместе, вместе сидели в кутузке, мы — друзья. Но я и им уже неоднократно говорил, что этот лозунг мне не по душе.

Говорить правду властям бессмысленно. Что толку говорить правду Генри Киссинджеру, если он ее и так знает? Вместо этого надо говорить правду тем, у кого нет власти, а еще лучше — действовать с ними заодно.

Тогда они станут активнее и демонтируют незаконную власть.

Корр.: В канадском журнале «Аутлук» появилась статья о вашем выступлении в Ванкувере. Кончается она высказываниями людей, выходящих из зала: «Он вогнал меня в такую тоску!», «Я разочарован сильнее, чем когда шел сюда…» И так далее. Это можно как-то изменить?

Я часто это слышу и понимаю причины. По-моему, не мое дело учить людей, как им поступать, пусть сами соображают. Я не знаю даже, как поступать мне самому.

Вот я и стараюсь объяснять в меру сил, что, по моему мнению, происходит. Все это и так-то не больно симпатично, а при экстраполяции в будущее и вовсе превращается в уродство.

Но вся штука в том — и моя вина, если я не выражаю этого с достаточной ясностью, — что это не неизбежно. Будущее можно изменить. Но чтобы что-то поменять, надо по крайней мере начать это понимать.

У нас за спиной немало успехов. Накапливаясь, они толкают нас на штурм новых вершин. Неудач тоже хватает. Но никто и не говорил, что будет легко.

1

«Додж-Сити» — американский фильм-вестерн (1939), в котором действие — борьба шерифа с местным преступным кланом — разворачивается в приграничном городе с таким названием.

2

Децимация — высшая мера наказания в армии Древнего Рима: казнь каждого десятого по жребию.

3

Алон Игаль (1918–1980) — государственный и военный деятель Израиля.

Content

Ноам Хомский
Как устроен мир

Чего в действительности хочет дядя Сэм

Главные цели внешней политики США

Опустошение за рубежом

Промывка мозгов дома

Будущее

Процветающие единицы и беспокойное множество

Новая глобальная экономика

Кому выгодны НАФТА и ГАТТ?

Фотосессия в Сомали

Славянин на славянина

Избранная страна

Ганди, ненасилие и Индия

Разделяй и властвуй

Корни расизма

Непроизносимое слово из пяти букв

Человеческая природа и самооценка

Здесь этого не может случиться… или может?

Парадокс Юма

«Вне рамок интеллектуальной ответственности»

Тайны, ложь и демократия

Мы

Мир

Историческая подоплека

Разное

Общее благо

Общее благо

На внутреннем фронте

В мире

Американские левые (и их подражатели)

Что в наших силах

1