Татьяна Шахматова

Иностранный русский

© Шахматова Т.С., 2019

© Оформление. Я. Паламарчук, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Где?

Может быть, кто-то начинает с другого вопроса, но я начал с вопроса «где?». Это была моя первая, но не единственная ошибка.

Ответ на этот вопрос оказался некрасивым и неожиданным.

Сидеть неудобно. Встать с заплеванной старой лавки нет никакой возможности. В тупиковом коридоре, отгороженном от всего остального мира железной решеткой грязно-зеленого цвета, имеются только двери и ни одного окна. Пахнет пылью. Меня мутит, то ли от того, что я снова не успел позавтракать, то ли от ужаса, то ли от того и от другого. Изредка из кабинета в кабинет проводят кого-нибудь на допрос. Многие в наручниках. У кого-то руки сложены лодочкой на пояснице, у кого-то – на животе. Кому как повезло или кто как провинился. У меня один наручник надет на руку, а другой пристегнут к лавке. Целый час, а может быть, два, на меня никто не обращает внимания. Телефон отобрали еще на входе, заняться решительно нечем.

Где? «В отделе по особо тяжким делам». Привезли меня сюда прямо с места преступления: так теперь в полицейских отчетах называется институт и кафедра, на которой я работаю. Я один в городе. Даже если бы мне вернули телефон, звонить все равно некому. Хуже не придумаешь.

Наконец открылась дверь с табличкой «капитан Садыков С. М.». Капитан сам отстегнул мой наручник и с притворной вежливостью пригласил в кабинет:

– Заходите, Александр Сергеевич, подпишем протокол задержания.

* * *

Сейчас, находясь в отделении полиции, я вспоминал последние два с небольшим месяца, как сон. Я бы много отдал за то, чтобы можно было проснуться или начать все сначала.

Как я уже упомянул, начал я с вопроса «где?». А это не самый лучший вопрос для вступления в беседу.

Если, например, использовать вопрос «откуда?», то создается даже определенная светская отстраненность, романтическая дистанция: «Откуда вы?», «Were are you from?», «D’où venez-vous?». К такому разговору не придерется даже чопорный англичанин.

– Прекрасная погода, не так ли?

– Чудесный денек! Там, откуда я приехал, не часто увидишь такое ясное небо.

– А откуда вы?

– Из Йоркшира.

Хорошее начало хорошего разговора.

В свою очередь, вопрос «где?» очень фундаментальный. Он вторгается в вашу личную жизнь, как айсберг в механическое нутро «Титаника», режет, колет, заливает холодной водой. Он удобен разве что на допросе: «Где вы живете? Где работаете? Где учитесь? А где мы сейчас?»

Однако методичка советовала начать именно так, и я начал, потому что собственного опыта для собеседования иностранцев у меня не было. Причина банальна: чтобы ответить на вопрос «где?», в русском языке достаточно использовать только одно окончание Е. Где? В городЕ, в квартирЕ, в полЕ, на заводЕ, в университетЕ, в МадридЕ, в МосквЕ.

Предложный падеж, отвечающий на вопрос «где?», методичка рекомендовала отныне звать падежом номер шесть. Помните? Именительный, родительный, дательный, винительный, творительный, предложный.

А теперь представьте, что это все вам надо объяснить не вертлявому балбесу-пятикласснику Вовочке, а человеку, который не то что читать-писать по-русски не умеет, но даже русский алфавит видит впервые и испытывает в его отношении примерно тот же ужас, что вы перед арабской вязью, которой подписан ничейный чемоданчик, одиноко стоящий у колонны в аэропорту Шереметьево.

Если продолжать это пугающее сравнение, то русский язык в чем-то действительно похож на взрыв. Взрыв мозга. Причем, если мозг студента имеет шансы выжить за счет общего пофигизма или просто непроходимой невосприимчивости к иностранным наречиям, то мозг молодого преподавателя будет истреблен в этой борьбе до самого позвоночного столба.

Итак, два с половиной месяца назад я устроился преподавателем на кафедру русского языка как иностранного в Институт связи, который готовил военных связистов, инженеров и специалистов по телекоммуникациям. С этого все и началось.

Если бы я был домохозяйкой Наташей, женой грека, болгарина или француза, что живет в Европе и воспитывает двоих чудесных ребятишек, то я был бы уверен в себе. Мне не помешал бы строгий взгляд из-под очков Галины Петровны, моей школьной учительницы по русскому и литературе, оставшейся на далекой родине и позабытой, словно холодный, предутренний кошмар. «Опять тройка», – говорит строгий взгляд из-под очков, и на носу у Галины Петровны шевелится бородавка. «Поедем и поедим – это разные глаголы, деточка, разные!» «Одевать Надежду, надевать одежду». «Жи, ши», «ча, ща», «жюри», «цыпленок на цыпочках»…

«Прорвемся», – беззаботно подумал бы я, будь я Наташей, и даже не поежился от смутно-тошнотворных воспоминаний о желтых, как в бреду Раскольникова, кирпичах сборников ЕГЭ. Если бы я был волоокой Наташей с третьим размером груди и тоненькой экспортной талией, я танцевал бы со студентами под «калинку-малинку» и научил бы их пить русскую водку с соленым огурцом собственного приготовления.

Но я не Наташа, а студент-третьекурсник филологического факультета и знаю о русском языке уже довольно много, чтобы вот так вот запросто взяться за преподавание просто потому, что я сам говорю по-русски. В общем, это была сделка: с собой, с профессиональной этикой и с самою жизнью.

В мой первый преподавательский день в классе я обнаружил шестерых парней. Нам всем было не по себе. Я знал, что парни примерно моего возраста, но выглядели они явно старше. Смуглые, желтовато-коричневые лица, обветренные, почти бесцветные губы, одинаково черные густые шапки волос. Парни сутулились и держали руки под партами.

На меня они смотрели с недоверием. Сильно ухудшал ситуацию тот факт, что молодой человек за первой партой был косоглаз и его взгляд словно сковывал меня по обеим сторонам туловища: левый луч – с правой стороны, а правый, соответственно, – с левой. Я боялся пошевелиться, у меня было чувство, что он специально поставил растяжку, чтобы в конце концов я угодил в нее и подорвался.

– Здравствуйте! – выдавил наконец я и попытался улыбнуться.

Они молча ощупали меня взглядами, остановились на моем лице и очевидно жалкой улыбке. Наконец один из парней, самый старший на вид, поднялся и произнес: «Здрави дала тувари парипудуват».

Я понял, что так их научил полковник на предучебном инструктаже. Это следовало перевести как «здравия желаю, товарищ преподаватель». По-русски они не говорили и также ровным счетом ничего не понимали.

Парень сел. Судя по всему, он и есть лидер группы. Лидер был склонным к полноте, широкобровым, волосы его торчали в разные стороны, на щеках двухдневная щетина. Выглядел парень грозно. На лице его не отразилось ничего, он даже не сделал попытки наладить контакт.

– Меня зовут Александр, – представился я и показал рукой себе на грудь. – Я – Александр. А-лек-сандр. Я – Александр, а вы?

Я вытянул руку вперед, показывая на сидящих.

– Хо, – отозвался вдруг косоглазый, показал на себя и четко произнес: – Мохаммад.

– Спасибо. Очень приятно, – сказал я и повторил: – Александр. Мохаммад.

После этой нехитрой процедуры я перевел взгляд на студента, сидевшего рядом с Мохаммадом.

– Билал, – кивнул тот.

Я мысленно выдохнул. Это не было случайным совпадением, они действительно поняли, чего я хочу от них!

Билал был высоким, здоровым, раза в полтора крупнее своего соседа. Он вытащил из-под парты одну руку, и я невольно задержал взгляд. Это была кисть дровосека. Ручка, которую он держал между пальцев, казалась размером со спичку. Билал стал первым человеком в этом классе, который улыбнулся мне. Я улыбнулся еще шире.

Следующим представился Кашмир, парень, похожий на картинного арабского шейха. Тонкий нос, большие миндалевидные глаза. На мое приветствие Кашмир сощурился и что-то пробормотал на своем языке, но после сурового взгляда, который на него кинул староста, послушно промямлил свое имя.

Рядом с Кашмиром сидел сам староста, звали его Ахмадшах.

Первую парту второго ряда занимали Захарулла и Самандар. Захарулла был худым и адски черноглазым; черные отросшие кудри, венчавшие вытянутое огурцом лицо, делали его голову похожей на швабру. Самандар же был самый светлый из всех. Он взглянул на меня, и я заметил – глаза у этого перца совершенно круглые с вытянутыми кожными стрелками по бокам, как будто кошачьи. Самандар отвел глаза и уставился в парту.

Мохаммад Ходайи, Билал Актари, Кашмир Хайдари, Ахмадшах Ширзад, Захарулла Хан и Самандар Садат. По списку я знал их всех. Теперь эти чудны́е для моего уха фамилии предстали в реальных образах ребят моей группы, и чем больше я всматривался в их темные непроницаемые глаза, чем дольше разглядывал их жесткие, плотно сомкнутые рты, острые каменные скулы, недоверчивые позы, тем отчетливее понимал, что ни о каком падеже номер шесть, а тем более о светских беседах не может быть и речи. Глупости. План рухнул. Методические ножки моего колосса оказались из глины и кизяка.

Мои студенты не знали ровным счетом ничего, чистые, ничем не омраченные нули. Они не удосужились изучить даже алфавит перед приездом в Россию и переломали языки задолго до слова «здравствуйте». Даже мое имя показалось им настолько сложным, что пришлось согласиться на витиеватое и нескромное Саша-джан.

Зачем?

«Зачем?» и «Почему?». Ненавижу, когда условная жена европейца Наташа путает эти два слова, хотя все очень просто: зачем – это вопрос о цели, а почему – о причине.

Но это грамматика, а в жизни отличить «зачем» от «почему» не всегда просто. «Цель» – точно не то слово, которое двигало моей рукой, когда я подписывал полугодичный контракт на работу со студентами из Афганистана. Цели у меня не было. Во всяком случае, никакой определенной цели. Может быть, что-то в подсознании, так сказать, имплицитно, но и это вряд ли. Имелась ли причина? Пожалуй, да.

Выползая из аудитории после первого занятия, я как раз подумал о причине. Я был мокрый, как будто меня окатили из ведра. Всю пару я занимался тем, что шарил по карманам своей памяти, как алкоголик, потерявший последние деньги на водку, не находил ничего, пугался, смущался и потел. И так час тридцать. Я не мог вспомнить ни слова из прочитанных методичек, не понимал, что несу и на каком я свете вообще нахожусь.

Преподавать без всякого опыта работы, с незаконченным образованием я устроился по блату.

– Любой третьекурсник справится, – заявила моя тетка Виктория.

Это, безусловно, был заход со стороны честолюбия. Виктория тоже филолог, кандидат наук, ее крутизна недосягаема, авторитет упирается кроной в поднебесную, а брать на слабо – ее любимый приемчик. Вика – младшая сестра моей мамы. Несмотря на то что слово «тетя», «тетка» или тем более «тетушка» звучит по-взрослому благоразумно, Виктория не очень соответствует образу от этого слова. Она старше меня на двенадцать лет, и фактически мы выросли с ней как брат с сестрой в дореволюционных семьях, где у старших и младших детей могла быть разница и побольше.

Моя тетка – эксперт-филолог, и у нас с ней вроде как семейный бизнес. Мы работаем на прокуратуру и следственный комитет, иногда берем дела от частных заказчиков через адвокатов. Вернее, работает Виктория, а я помогаю, можно сказать, что я секретарь. Дело у нас довольно прибыльное, потому что язык и жизнь в последнее время стали совершенно неразделимы. Например, мы ищем мошенников, плагиаторов, вымогателей, а иногда даже настоящих убийц по записям в Фейсбуке, эсэмэскам, почте, запискам, камментам на сайтах. Вика может многое сказать о человеке по его ошибкам и фигурам речи: молод он или стар, образован или не очень, конфликтен, склонен ли к агрессии, глуп или умен. Мы находим манипуляции в предвыборных кампаниях, выявляем обманщиков и мошенников среди предпринимателей, обличаем клеветников, помогаем отбивать информационные атаки.

В тот злосчастный день тетка, как обычно, работала дома, где я ее и застал, вернувшись после занятий в универе, чтобы занести ей молоко. Вика любит кофе с молоком, особенно когда работает, но не любит вставать с дивана, и поэтому если не принести то, о чем она просит, то это будет кофе без молока, бутерброды без хлеба, а однажды были пельмени без пельменей. Да, представьте себе – вода с приправкой. Потом, конечно, будет обострение гастрита, вопли самой Вики, вопли моей мамы, давление бабушки. Упреки, что ж я за человек такой!

В общем, если вы боитесь ада, поживите в семье амазонок вроде моей: отличная тренировка перед любой преисподней.

Я, конечно, люблю Вику. По праву старшей, она многому меня научила, но вот быть старшей и вести себя как старшая – это совершенно разные вещи. В наше время люди не торопятся взрослеть. Вика в ее тридцать с небольшим хвостиком не то что не торопилась, а я бы сказал – старательно отставала.

Так вот, мы живем в одном доме в соседних подъездах, и я просто занес молоко.

– По-моему, это не мое, – сказал я, когда Виктория озвучила мне предложение своей бывшей одногруппницы преподавать русский иностранцам.

Хотя сама Виктория не преподавала, она поддерживала связи с научным миром.

– Твою подругу, заведующую кафедрой, зовут Каролина Иванова? – Я нашел еще один аргумент.

– И что? – Вика посмотрела с удивлением. – Какая разница, как кого зовут?

– Еще какая разница! Это как в какой-то глухой деревне, где только и делают, что смотрят сериалы, живут Анжелика Иванюкова или Амалия Бурлакова. Такое имя само по себе не предвещает ничего хорошего.

Виктория покрутила пальцем у виска, но тему развивать не стала.

– Сентябрь уж близится, а препода все нет, – задумчиво проговорила Вика, наливая в свой кофе свежего молока.

– И не проси!

– Работать с иностранцами – это отличная возможность понять русский язык. Как бы взгляд со стороны, – настаивала она.

– Мне и изнутри пока неплохо, – отмахнулся я.

Привыкнув к тому, что филология – это что-то остросюжетное, я не стремился ни в университет, ни тем более в военный институт с его строгой дисциплиной.

Я уже был в дверях, когда Вика огорошила своим главным аргументом:

– Но тебе же надо будет на что-то жить в ближайшие пару месяцев. Вуз – это хотя бы какая-то зарплата. Пусть небольшая, зато стабильная.

Я остановился. Это что? Неизящный способ увольнения? Конечно, у нас с теткой бывали разногласия, но чтобы вот так вот вдруг, ни с того ни с сего, да еще накануне срока платы за квартиру…

На журнальном столике перед Викторией лежала газета, утыканная, как бык на корриде, цветными стикерами. У нее явно новое дело. Я с надеждой посмотрел на газету, но тетка отрицательно покачала головой, проследив за моим взглядом:

– Ничего интересного. И не предвидится, – сказала она, вздохнув. – Кроме того, я несколько лет не была в отпуске, так что у меня прилично накопилось. Два месяца, представляешь? Вот я и решила бросить все и съездить отдохнуть.

С этого надо было начинать. Хотя раньше я не замечал за Викой дауншифтерских стремлений.

– Ты не сможешь отдыхать два месяца подряд.

– Ну, во-первых, меня не спрашивают, смогу или нет – положено, извольте отгулять. А во-вторых, это смотря как отдыхать, – загадочно проговорила Виктория, и я понял, что идея с отпуском ей чрезвычайно нравится. А если уж такой женщине, как моя тетка, что-то нравится, то все остальное вылетает в трубу.

В общем, причина была банальна. На вопрос «почему» можно ответить очень коротко: я остался без бабла и, чтобы не вылететь в финансовую трубу по-настоящему, решил непыльно подработать. Только под темными недобрыми взглядами моих учеников я понял, как был наивен. На секунду опустив глаза, скрываясь хоть на миг от их пристального внимания, я глубоко вздохнул и подумал: «Так, спокойно, помни про чадар».

Что это?

Второго сентября Каролина Иванова встретила меня у проходной. Викина одногруппница и мой работодатель оказалась молодой интересной женщиной, высокой и довольно крупной. Мой рост – метр семьдесят пять, дама была немного выше меня и шире по всем параметрам. Внешность Каролины полностью соответствовала ее громкому королевскому имени. На ней был черный укороченный пиджак и обтягивающая бедра белая юбка, подчеркивавшая огромный перепад между талией и бедрами. Волосы женщины имели удивительный винный цвет, блестели на солнце и рассыпались по плечам густым многоуровневым каскадом. Грудь Каролины топорщилась под пиджаком и могла бы служить запасным аэродромом для легкой авиации. Возможно, порножурналы с моделями плюс сайз могут похвастать и более вычурными формами, но здесь все было честно, без фотошопа. Амфора-великанша. Ко всему прочему, Каролина была на каблуках.

– Спасибо, что выручили, – улыбнулась Викина приятельница, и я наконец разглядел ее лицо. Вполне симпатичное, круглое, светлые глаза, хорошо прорисованные нос и рот. Взгляд открытый, цепкий и умный: оценивающий взгляд охотницы. Она мгновенно разделала меня, как тушку барашка в мясном отделе. – Вы так похожи с Викторией. Лицо, комплекция, даже цвет волос и глаза… Просто удивительно!

Она несколько секунд смотрела на меня, считывая реакцию, а затем тряхнула шевелюрой, не церемонясь, подтолкнула в плечо и увлекла за ворота.

– Я вас сейчас быстро введу в курс дела, но вы не бойтесь, методика – дело наживное. Важнее наладить контакт, а самое главное для этого у вас уже есть… – тараторила Каролина, шагая по аккуратной дорожке вдоль березовой аллеи.

Вдали виднелся плац с уличными спортивными снарядами, чуть дальше собственный стадион и беговые дорожки. Мы же направлялись в сторону учебных корпусов. Их было несколько зданий. Приличная территория.

– Что самое главное? – переспросил я, догоняя ее.

– Самое главное, – повторила Каролина, остановилась и вдруг хитро улыбнулась, профессионально продлив паузу.

– И что это?

– Мы опаздываем. Идемте, идемте, – подгоняла она, сама прибавляя шаг.

Каролина говорила хорошо поставленным голосом, шагая широкой уверенной поступью, ее увесистые налитые ягодицы опасно распирали юбку, казавшуюся слишком узкой для столь богатого содержимого.

Наконец мы вышли с аллеи на дорожку, ширина которой позволяла идти рядом, а не гуськом. Как только я поравнялся с ней, она улыбнулась мило и продолжала:

– Как на большинстве языковых кафедр, у меня женский коллектив. Раньше проблем не возникало. У нас были ученики из тридцати пяти стран, со всех континентов, самых разных вероисповеданий, но с таким мы столкнулись впервые. Студенты потребовали, чтобы преподаватели-женщины надевали на занятия чадар! То есть чадру, если по-русски.

– Студенты требуют, чтобы вы надели чадру? – переспросил я, немало удивившись.

Каролина выразительно посмотрела в мою сторону и тут же проговорила со смехом и характерным акцентом, смешно утрируя интонацию:

– Бэшэный баб должэн насить чадар!

– В каком смысле должен? – продолжал недоумевать я. – Разве ваши студенты не в курсе, что приехали учиться в светское государство? Почему мы в своей стране должны жить по их законам?

Откровенно говоря, я начал нервничать, но Каролина сделала успокаивающий жест рукой:

– Саша, это не опасно. Я знаю, вы подумали сейчас о радикальных исламистах, которыми нас постоянно пугает телевизор, но уверяю вас, это не наш случай. Генерал уже пошутил, посоветовал им: «Флай Дубай».

– Что посоветовал?

– Так называются авиалинии Объединенных Арабских Эмиратов. Дословно: летите в Дубай…

Неожиданно Каролина остановилась и нахмурилась. Лицо ее приобрело строгое выражение, что сильно ее портило и старило.

– Не знаете английского? – озабоченно спросила она.

– Знаю, – пробормотал я, совершенно сбитый с толку.

Конечно, я в курсе, как переводится фраза «Флай Дубай» и без всякого английского. Вика, кстати, как раз вчера заказывала туда билеты.

– Это хорошо! – резюмировала Каролина.

– Что хорошо?

– Английский знаете. – Она снова зашагала бодро, продолжая говорить: – Генерал имел в виду условный Дубай, конечно, то есть, если кому-то что-то не нравится, пусть летят учиться в мусульманскую страну. Там будут и чадар, и чаплак с золотыми помпонами, и намаз по пять раз в день. А тут, будьте добры, по местному уставу. Но они шуток пока не понимают. Бастуют и отказываются идти в класс. Что поделаешь, избалованные дети, все из богатых и известных семей. Из стран третьего мира только такие и приезжают. У остальных просто нет возможности. Мажоры, одним словом. То есть нет, все-таки два слова: «дикие мажоры»!

Каролина снова рассмеялась, а я подумал, что она совсем не уважает своих студентов, раз говорит так с едва знакомым человеком. Как будто прочитав мои мысли, она проговорила:

– Поработай на подготовительном факультете, потеряй веру в человечество. Так у нас говорят! Всяких причуд тут насмотритесь. Но подготовишки все равно славные. Подготовишки – это первый год обучения. То есть студенты ничем другим не занимаются – только учат русский язык. За год мы должны обучить наших деток настолько, чтобы они были в состоянии слушать лекции наравне с русскоязычными студентами.

– Это возможно?

– Вполне.

– Только за год?

– Уверяю вас!

От напора, с которым Каролина сыпала словами и понятиями из совсем незнакомой мне жизни, от ее бурлящей энергии и этого галопа по территории института я никак не мог сосредоточиться и тупо глядел на натягивающуюся материю белой юбки: интересно, лопнет или нет?

– Значит, вам нужен преподаватель-мужчина, чтобы закрыть претензии про чадар? Чтобы они успокоились и начали учиться?

– Еще чего! – запальчиво кинула она через плечо, но шагу не сбавила. – Просто повезло, что вы согласились. А вообще, продержитесь хотя бы до следующего семестра. А там посмотрим. Сейчас же я обещаю всяческую помощь и советом, и материалами, и методике вас обучу, и на подхвате буду, на всякий случай.

После этого щедрого обещания заведующая кафедрой обрушила на меня целую гору терминов, вроде «без языка-посредника», «интерференция», «языки персидской группы», «падежный принцип», «виды речевой деятельности», «лингвострановедение», «поурочный план», «методический практикум» и другие, которые она искусно сплетала в длинный, лихо закрученный текст. Из всего этого я понял следующее: несмотря на узость своей юбки и нагловатые манеры, Каролина Иванова не только генеральская дочка, но также и неплохой специалист в области преподавания русского языка. Самым же удивительным мне показалась ее искренняя увлеченность делом. Честно говоря, не ожидал этого от блатной заведующей кафедрой.

Кто это?

Через неделю после моего появления на кафедре расстановка сил там изменилась совершенно.

– Это вы. Вы – это раис, – сказал мне Ахмадшах и передал бумагу, написанную на языке дари.

Слово «раис» я узнал в первые же дни работы с афганцами. «Раис» означает начальник.

Каролина вызвала переводчика, который объяснил, что на бумаге написан полный список приехавших на обучение студентов.

– Ну вот, видите, я же вам говорила! – почему-то развеселилась Каролина. – Все самое главное – у вас есть. Теперь вы – это «кто-то» для них. Большой человек. Раис.

С точки зрения обычной логики, жест старосты не имел никакого смысла: все списки студентов на кафедре давно имелись, а наши черноглазые друзья были сосчитаны по головам не только сами по себе, но также вместе со всеми их высокопоставленными родственниками. Однако надо понимать, что мы имели дело с людьми Востока, поэтому с точки зрения субординации и иерархии это было гигантским скачком вперед: студенты пошли на переговоры. Чтобы быть точным, надо все-таки оговориться, что скачок, который Каролина со свойственной ей метафоричностью окрестила прорывом плотины, был все-таки не вперед, а вбок.

Линейной европейской логикой решение наших студентов назначить меня раисом объяснить невозможно. Я был самым младшим на кафедре, без опыта работы, без специального образования, студент-недоучка. Какой я раис? Однако афганцев это не волновало. Наличие у меня штанов легко уравняло меня в их глазах с Каролиной, которая к своим тридцати пяти имела ученую степень, десятилетний опыт преподавания, кучу публикаций, методических находок и собственных ноу-хау, которые она демонстрировала с поразительной легкостью, словно ловко играла с группой в пинг-понг, а не вела занятие на какую-нибудь сложновымудренную тему вроде «наречия места и времени в русском языке».

Сказать, что мне было неловко от этой ситуации, это не сказать ничего.

Несмотря на все мои опасения, Каролина оказалась человеком адекватным и опытным:

– Главное правило преподавателя РКИ – это объяснить.

Она все еще разглядывала завитушки Ахмадшаха.

– Надо для этого петь – пойте, надо танцевать – танцуйте. Понадобится пройтись по классу вверх ногами – вперед, только постарайтесь не запачкать побелку, все-таки казенное учреждение. Это называется «коммуникативные методики обучения». Так что теперь вы – раис.

Заведующая подмигнула мне: «понятно?»

С этого момента начался наш негласный договор и странная игра под названием «кто раис?».

На подготовительном курсе студентов было всего двадцать человек. Пользуясь своим новым положением, я донес до них мысль о том, что заниматься они будут в трех группах. В одной буду преподавать я, во второй – Каролина и в третьей преподаватель Ольга. Все трое без всякого чадар.

Студенты неожиданно легко согласились, свернули забастовку, и дело потихоньку пошло.

К концу второй недели они уже худо-бедно знали русский алфавит, потихоньку осваивали письмо слева направо и уверенно отвечали на вопросы «кто это?», «что это?» в рамках изученной лексики.

– Это генерал. Это преподаватель. Это студент. Это карта. Это Россия. Это Афганистан. Это можно. Это нельзя. Это плохо, а это хорошо.

Кто какой?

– Совсем озверел черный Абдулла! Ни своих, ни чужих не жалеет! – Я в сердцах выругался, заходя в квартиру тетки.

– Абдулла – это твой студент? – спросила Виктория, неохотно поднимая голову от бумаг и книг, которыми она обложилась, как фараон золотыми цацками.

Все было как обычно: Вика восседала на диване, наполовину погребенная под слоем бумажной продукции, ничто не намекало на то, что она собиралась в двухмесячный отпуск.

– Мои студенты на многое способны, но до такого, надеюсь, не дойдет! – сказал я и бросил на пол свою сумку, мокрую и мерзко воняющую. – Что теперь делать? Как это отмывать? Я пытался мылом – бесполезно. Запах не исчезает!

Виктория высвободилась из-под своего импровизированного саркофага и подошла ближе.

– Филюша? – спросила она, озабоченно рассматривая влажную кожу.

– Нет, блин, Пушкин Александр Сергеевич!

Меня бесила привычка Виктории называть это недоразумение природы Филюшей. Этот кот приучил ее, и она сдалась. Кот был не мой. Его настоящая хозяйка говорила, что назвала свое чудовище в честь Филиппа Киркорова. Ни на Фила, ни на Фильку, ни даже на Филиппа кот демонстративно не реагировал. Он требовал обращаться к себе исключительно как к Филюше.

Досталось мне это сокровище в качестве взноса за аренду квартиры. Мне следовало задуматься, как только я увидел его задницу – она была ничуть не меньше моей собственной. Кот был черен, словно южная ночь, и блестел, как только что начищенный сапог.

Ольга Витальевна, квартирная хозяйка, была вынуждена оставить своего драгоценного Филюшу на попечение чужих людей, в то время как сама самоотверженно отправилась в Италию, помогать дочери растить внуков. Хозяйка уже начала было собирать ветеринарные справки, чтобы переправить этого черношерстого счастливца на берега Средиземного моря, но тут удача, обычно к Филюше благосклонная, отвернулась от него: выяснилось, что заморский муж дочери Ольги Витальевны страдает аллергией на кошачью шерсть, и кот был оставлен на родине.

Когда я узнал об условиях, на которых мне предлагалось занять двухкомнатную квартиру в доме по соседству с Викой, я даже не поверил своему счастью. Никакой арендной платы, только присмотр за котом и оплата коммуналки. В общем и целом моя радость была справедливой, омрачило ее впоследствии лишь одно обстоятельство: я сильно недооценил своего нового соседа.

Происхождения кот был самого подлого – каждая помойка в нашем районе могла бы похвастать парой-тройкой точно таких же Филюш. Но в отличие от дворовых кошаков Филя был толст, нагл, бескомпромиссен, круглоглаз и при этом двулик, как тот Янус. Ольга Витальевна приезжала два раза в год не столько проверить квартиру, сколько пообщаться с драгоценным котиком, удостовериться, что попа его по прежнему подобна черному облаку, шерсть лоснится, а глаза горят непоборимым огнем. Впрочем, в присутствии женского пола, особенно родной хозяйки, Филюша чудесным образом огонь укрощал, являя свой второй лик: совершенно ангелоподобный.

Пожив с Филюшей пару недель, я всей душой возненавидел этого иезуита. Он додумался до того, что в присутствии хозяйки поджимал ушки и с неподдельным ужасом в глазах, взирая на меня, прятался за ее спину. Ольга Витальевна даже заподозрила, что я бью этого подлюгу, и собралась выселить меня ко всем чертям, и выселила бы, если бы кот сам не спалился.

Поскольку в отсутствие хозяйки и любых чужих глаз Филюша беззастенчиво налаживал со мной отношения, настойчиво отводил к мисочке и даже заставлял вычесывать любимой деревянной палкой-чесалкой, то однажды Ольга Витальевна застала его привалившимся к моей ноге, бесстыдно выставившим задницу в зенит и блаженно мурлыкающим. Филюша, конечно же, сразу поджался, сделал испуганные глазки, но всклокоченная шерсть на боках говорила красноречивее его наглой морды. Больше в инсинуации кота хозяйка не верила, и я остался жить в квартире на следующие полгода.

Поведение Филюши доказывало лишь одну мысль: как мало надо иметь мозгов, чтобы совершать подлости. Этому товарищу хватало мозга с грецкий орех, чтобы иметь все основные человеческие пороки: подлость, вероломство, склонность ко лжи, наушничество.

– Как дела на новой работе? Как тебе Каролина? – поинтересовалась Виктория, засовывая мою единственную сумку для бумаг в стиральную машину.

– Огонь твоя Каролина! Я себе ее иначе представлял, – ответил я.

Вика подмигнула:

– Студенты-то понравились?

– Нэ спрашивай, тувари парипадуват!

– До сих пор тувари парипадуват? – усмехнулась тетка. – Недалеко вы продвинулись.

Кто бы говорил! Теперь-то я точно знаю: если ты ни разу не стоял перед аудиторией, безмолвный, тупой, с совершенно пустой головой, боящийся разоблачения, ты ничего не знаешь о преподавании. Ничего! Какие бы институты ты ни окончил, сколько бы диссертаций по педагогике ни защитил… Надо сказать, что насчет «тувари парипадуват» я немного преувеличил для красного словца. Моя группа уже неделю как бодро вскакивала при моем появлении и громко чеканила почти без акцента: «Здравия желаем, товарищ преподаватель!» А вот студенты из группы Каролины и Ольги продолжали упорно коверкать слова и звать молодых женщин «ПАРИподаватель». Как выяснилось, делали они это не из упрямства и не из-за сложностей русской фонетики.

– Мы говорим ПАРИпадаватэл, патаму чта пари на фарси – это ангел, – объяснил мне Мустафа – староста группы Каролины, когда я вызвал его для объяснения феномена такого избирательного косноязычия.

Оказалось, Ольга – это пари, а Каролина – пари-пари!

Виктория расхохоталась:

– То есть сначала «женщина, надень чадар», а теперь «пари»?

– Ага. Если коротко о моих студентах, то это все.

Мы еще долго сидели с Викой на кухне и гоняли чаи. Я поймал себя на мысли, что ни одного из наших клиентов мы не обсуждали так увлеченно и тщательно. Мои иностранные орлы давали массу поводов к длинным разговорам.

Преподавательницы, которые работали на других группах, и даже сама Каролина иногда вызывали меня для авторитетного мужского разговора. Вместе со мной всегда приходил староста моей группы Ахмадшах. Он единственный немного говорил по-английски и мог худо-бедно служить переводчиком. И в закрытой аудитории, с глазу на глаз, мы вели самые странные, самые откровенные, самые грубые беседы в моей жизни:

– Нет, русские женщины не легкодоступные, – говорил я и, не зная, как перевести это на английский, вынужден был долго перебирать слова. – То, что нет хиджаба – не значит, что вы можете легко получить русскую женщину.

К сожалению, английский Ахмадшаха был лишь немногим лучше его нынешнего русского. Выходило скверно. Мы обсуждали русских женщин, которых мои студенты видели на улицах и в клубах, куда начали шастать почти сразу же по приезде. Парни несколько раз звали меня с собой, но от этих предложений я всякий раз отказывался, к их немалому удивлению. В конце концов они отстали от меня, нашли таджика-гастарбайтера, который понимал фарси, так как эти языки родственные, и стали таскать его в качестве переводчика. Вопросы о том, как знакомиться с русскими девушками, понемногу утихли – видимо, проблема как-то разрешилась.

Хуже всего было то, что приходилось говорить о наших женщинах-преподавателях:

– Если Каролина и Ольга улыбаются – это не значит, что они заигрывают с вами. В русской культуре люди обоих полов улыбаются друг другу – это нормально.

– Нет, бить вас российские преподаватели не будут. Это противоречит нашей культуре преподавания. Учитель должен быть доброжелателен. Отсюда, кстати, и улыбка.

После этих бесед я выползал красный, как хорошо проваренный рак. Каролина просила пересказывать, и я думал, что провалюсь сквозь землю, однако мои рассказы только веселили ее.

– Ну они у нас мальчики взрослые, волнуются, понятно, – хохотала заведующая, и ее пышная грудь мелко дрожала в разрезе делового черного платья.

В каком-то смысле я понимал беспокойство наших студентов. Возможно, они впервые увидели женщин в столь откровенных нарядах: с открытыми волосами, лицами, шеями и икрами. Кроме того, и Каролина, и Ольга были женщинами, мимо которых не прошел бы ни один нормальный мужчина. Синонимом Каролины можно было бы назвать слово «пышность». При этом она не была полной, скорее объемной во всех предусмотренных для этого местах и вполне себе узкой в талии, лодыжках и запястьях. Женщин этого типа принято называть шикарными. Ольга же была канонически хрупкой, высокой, статуэточной, черноволосой, но, в отличие от женщин Востока, белокожей и сероглазой, что само по себе сводило парней с ума, отвлекая их от обучения.

Виктория слушала внимательно и в итоге резюмировала:

– Значит, ничего не изменилось. Каролина все та же.

– В каком смысле? – насторожился я.

– Держит всех за ручку. Тебя держала уже за ручку?

– Нет, конечно! Ты вообще о чем?

Иногда Виктория пугала меня своими странными умозаключениями.

– О, боже мой, какие все нервные! Почему всем всегда мерещится сексуальный подтекст! Я имею в виду, что она держит за руку ментально. Она же говорит о своих студентах: «детки, малыши». Говорит?

– Говорит, – вынужден был признать я. – Но это же не значит, что она считает их детьми…

– Это очень много значит. Мы все как бы под стражей, как говорил Платон. Язык контролирует нас, но мы не всегда контролируем нашу речь. То есть содержание-то мы худо-бедно взяли под контроль, а вот слова, которыми мы выражаем это содержание, – уже не очень. – Виктория многозначительно подняла брови, мол, согласен я или нет, но это факт бесспорный.

– Ладно, и о чем тебе говорит речь Каролины?

– О том, что жизнь Линку ничему не учит. Сколько человек на кафедре ее терпеть не может? Ты уже знаешь? Половина? Или больше? Как минимум должна быть половина.

Я пожал плечами. Виктория явно преувеличивала. Ничего такого я не заметил: студенты как студенты, кафедра как кафедра.

– С чего ты взяла, что Каролину не любят на кафедре? – поинтересовался я.

– Не может быть, чтобы любили.

– Почему? Потому что ты сама ее не любишь? Или потому что она не глупее тебя самой?

Виктория ухмыльнулась.

– Ну-ну, – промурлыкала она, радуясь неизвестно чему. – Присмотрись. Я и вправду давно ее не видела. В университете Каролина была одной из лучших. К тому же генеральская дочка, ты в курсе?

Я был в курсе. В заведующие Каролина попала не просто так. Однако ее высокопоставленный отец уже несколько лет как вышел на пенсию, и карьерный рост нашей заведующей давно находился в ее собственных руках. Факты тоже были на стороне Каролины: несмотря на все отвлекающие факторы в виде шикарных волос, колышущихся грудей и узких юбок, к концу третьей недели ее студенты говорили ощутимо лучше, чем студенты Ольги, и уж тем более намного лучше, чем мои. По поводу всех остальных членов кафедры я пока не мог сказать ничего. Я их еще не видел.

Трудности фонетики

Однако буквально через пару недель моей работы в институте я вспомнил слова моей тетки о Каролине, как вспоминает грешник слова духовника о Страшном суде.

Меня ждало настоящее потрясение. Я уже худо-бедно вошел в колею и, кажется, приспособился к моим необычным студентам. Хотя должен сказать, что глагол совершенного вида употреблен здесь весьма условно. Мои студенты были людьми восточными. А с восточными людьми ничего нельзя знать окончательно. Общение с ними – это процесс, у которого вряд ли можно определить конечную цель. Это не плохо и не хорошо. Просто это так. Правильнее сказать – я приспосабливался, и этот процесс даже начал приносить мне определенное садомазохистское удовольствие.

Мы с моими студентами мычали, жужжали, тарахтели, изображая старый мотор, шипели и рычали, акали, якали, зажимали карандаш в зубах, особенно плохо нам удавалась разница между «О» и «У». Парни хвастались: «Афганистан – это большая кольтора», и я пока ничего не мог с этим поделать. Кстати, не я один: оказывается, даже компания «Кока-Кола» на языке фарси превратилась в «Куколу». «Кукола хурдан» – «Пейте кока-колу!». Так-то.

Зато согласные звуки курсанты выталкивали с такой силой, как будто всякий раз собирались попасть в меня из плевательной трубки. Сначала я думал, что они издеваются, но потом выяснилось, что в их родных языках – что в языке дари, наследнике персидского, что в языке пушту или урду – слова используются не только для передачи информации, но и для устрашения. Современные жители Афганистана ни за что не признаются в этом. Тем не менее совсем недавно это было так: говорить устрашающе считалось престижным и красивым, это означало, что мужчина силен и может защитить себя и своих женщин. Как известно, язык помнит о народе порой гораздо больше, чем хочет помнить сам народ.

Но никакие трудности с согласными и гласными не могли сравниться с произнесением великого и могучего, ужасного и непостижимого звука Ы. Ни один язык в мире не придумал такой удивительный звук. Возможно, в этом звуке и кроется вся непостижимая русская душа: левитановские пространства, раздолье, тоска и простор, загадочная русская хандра и хлебосольные застолья. Ы-ы-ы-ы.

Вот уж где нам пришлось попотеть. Но об этом чуть позже, потому что с Ы вообще вышла отдельная история. А сейчас я просто хотел сказать, что начинал привыкать к новой работе.

Еще две недели назад эти дикие дети гор были для меня на одно лицо, сейчас же я безошибочно выхватывал «своих» из черноголовой смуглолицей толпы, слоняющейся на перемене по коридору. Однажды, когда они сидели, склонившись над прописями (это порекомендовала мне, конечно, Каролина – постановка письма и постановка звука идут одновременно, не знаю, как это работает, но правда – чем лучше писали мои студенты, тем внятнее и правильней становилась их речь) – я неожиданно отпустил внутреннюю пружину, которая всякий раз плотно сжималась перед тем, как я входил на территорию института, и разжималась только вечером дома, когда я кормил своего домашнего тирана Филюшу.

Но в тот день, это был примерно двадцатый мой день на группе, я вдруг как будто со стороны посмотрел на эти склоненные черные головы, немного неуклюже, непривычно сжатые в пальцах ручки, сдвинутые от усердия брови, и курсанты вдруг показались мне такими еще в сущности пацанами. Им было от семнадцати до двадцати двух. Мальчишки, у которых война украла детство, и сейчас они как будто смогли вернуться в него.

Они выводили очередную «мама мыла раму» или, что ближе к реальности, «Я студент. Я учусь в институте. Я из Ирана». Прописи нам достались от предыдущей группы: рачительное руководство решило не печатать новый тираж, пока имелся остаток прошлогоднего, поэтому ребята старательно обводили «из Ирана», зачеркивали аккуратненькой тонкой линией, а рядом криво приписывали «из Афганистана». Мы даже устроили соревнование, кто найдет больше таких остатков Ирана и исправит пропись для афганских студентов. Они с радостью взялись метить территорию: самозабвенно меняли Тегеран на Кабул, иранские риалы на афгани, а студента Армана на студента Ахмада. «Я», «я», «я», – галдели они и тянули руки, стараясь получить плюсик за каждую находку. В конце уроков плюсики превращались в оценки. Им это нравилось. Лица их открывались, глаза светлели, теперь я знал, что все они умеют улыбаться, и улыбки эти необыкновенно чисты и радушны.

Но и они учили меня постоянно. Однажды, заглянув в тетрадь Ахмадшаха, я ахнул: все слова он писал ручками разных цветов, как будто плел ковер.

– Ахмадшах, почему ваша тетрадь похожа на попугая? – спросил я весело-изумленно и вывел на экран электронной доски изображение птицы, чтобы было понятнее. «Это попугай, а это – ваша тетрадь».

Ахмадшах внимательно посмотрел на доску, на несколько секунд задумался. Я повторил вопрос. Другие ребята лезли через его плечо, перегибались, заглядывали, ждали.

– Патамучта красиво, таварыщ препадаватэл, – важно ответил мне староста, демонстративно открыл колпачок оранжевой ручки и вывел следующее слово.

Теперь взгляды были обращены на меня. Староста сказал «красиво», что скажет товарищ преподаватель? В тот момент я подумал, что, возможно, в чем-то парень прав. Пусть у них свои представления о красоте. Если это не мешает делу, почему бы и нет.

– Красиво, – ответил я Ахмадшаху, и ребята одобрительно загудели.

Но стоило только мне расчувствоваться и на секунду расслабиться, как «детки» тут же попытались нагнуть меня. В перерыв я вошел в мужской туалет и застыл, не веря собственному носу: в помещении стоял резкий характерный сладковатый запах травы. Три первые кабинки были пусты, а из последней сочился дым, и слышалась напряженная тяжесть чужого дыхания, которое безуспешно старались успокоить, чем только еще сильнее выдавали себя.

– Кто здесь?

В ответ раздалось лишь шуршание и смешки.

Это было ЧП.

Конечно, мне следовало сразу вызвать подмогу, пригласить старшего дежурного, позвонить воспитателю – майору Мачихо, который продул бы непокорным товарищам уши и мозги согласно уставу, но я решил дождаться, когда откроется кабина.

Нарушители не спешили. В туалет заглядывали другие студенты, но я закрыл внешнюю дверь и остался ждать. Начался урок. Угроза штрафа нависла уже и надо мной, но это было делом принципа. В очередной раз крикнув «открывайте», я стукнул кулаком по двери кабинки, и неожиданно дверь поддалась.

В кабинке находились трое: один парень занимался у Каролины, двое были мои – Захарулла и Мохаммад.

– Пожалуйста, товарищ преподаватель, – сказал Мохаммад, стараясь протиснуться мимо меня. Он хихикнул и обдал меня запахом марихуаны. Глаза его стали еще косее, чем обычно, казалось, он смотрел теперь внутрь собственного черепа.

– Стоять! – скомандовал я и положил руку ему на плечо.

– Что? – уставился сквозь себя Мохаммад, а двое его подельников напирали сзади, готовые в любую секунду поднажать и свалить меня на кафельный пол.

Разговаривать смысла не было. Они знали, что нарушили устав института и законы Российской Федерации. Я знал, что они нарушили, они знали, что я знал. Вопросы «зачем?», «почему?» и «доколе?» не имели никакого смысла. И так все понятно. Поэтому я просто сжал руку на плече Мохаммада и сказал спокойно, хотя сердце готово было изнутри выбить ребра:

– Все, что у вас есть сейчас с собой, – в унитаз.

Он вытаращился на меня непонимающе. Я повторил по слогам.

– Траву в унитаз. Всю! Быстро! – Показал пальцем на его карман, потом на унитаз и повторил: – Быстро!

Он все понял, конечно же, но замотал головой и сказал с нехорошим смешком:

– Нет. Не понимаю.

Мохаммад снова сделал попытку пройти мимо меня, но я сжал его плечо так сильно, как мог. Удерживать этого парня оказалось отдельным аттракционом. Он был с меня ростом, подтянутый, мускулистый, занимался бегом, – это я выяснил позже, но догадался о чем-то подобном уже тогда. Его плечо едва уместилось в мою ладонь, и ему стоило лишь напрячь мышцы, чтобы моя рука соскочила. Он, конечно, понимал это, но не торопился портить со мной отношения, и я понимал, что он понимает. Парни сзади застыли в нерешительности.

– Мохаммад, – сказал я. – Сейчас делаете, как я говорю. Больше не курите. Проблемы нет.

– Проблемы нет. Все хорошо, – ответил он в свою очередь, восполнив интонацией нехватку слов и грамматических конструкций. «Проблемы и так нет, зря переживаете и отвалите» – вот что он сказал на самом деле.

– Проблема есть, – упрямился я и выставил руку ладонью вверх, демонстрируя, что я жду.

– Вай, преподаватэл. – Он нетерпеливо дернулся, и моя рука слетела.

Мохаммад двинулся на меня, стараясь преодолеть расстояние до двери, его товарищи тоже сделали шаг вперед, и тогда я довольно ощутимо толкнул его обеими руками обратно к стене. От неожиданности он на секунду замешкался, зыркнул на меня, на товарищей и молниеносно кинулся в мою сторону с криком:

– Саша-джан, пачиму проблема делаешь?!

Он подлетел ко мне и начал истерично хватать свою одежду, хлопать себя по бокам, выворачивать карманы. Он по-бабьи верещал и дергал руками, как огородное пугало во время грозы. Приблизившись почти вплотную, парень всякий раз задевал меня то кистью, то локтем, стараясь ударить побольнее, но вроде как выполняя мою же просьбу – демонтировать содержимое карманов. Я отступил на шаг, но Мохаммад тут же приблизился. Краем глаза я заметил, что Захарулла и третий сокурильщик одобрительно улыбаются действиям своего друга. Наконец с воплем «я – нет», Мохаммад хлопнул себя в грудь как кинг-конг в хрестоматийной киносцене, подпрыгнул, выкинул вверх локоть и попал мне прямо в челюсть. У меня на секунду потемнело в глазах, но я быстро проморгался. Парни сзади хохотнули, а Мохаммад вдруг резко отступил на шаг и без тени раскаяния в голосе проговорил:

– Извини, преподаватель, случайно.

Это было уже слишком.

«Не обращайте на них внимания, – советовала Каролина. – Если будут навязывать свои порядки – флай Дубай. Пусть привыкают, что существуют самые разные культуры и уклады жизни».

Мы не обращали. Мы смотрели сквозь пальцы на их привычку устраивать громкие народные вече и караван-сараи по каждому поводу и без повода, на то, что они совались к нам с советами, как учить их русскому языку, на то, что торговались по поводу оценок, что лезли с вопросами личного характера, потому что понятие «частная жизнь» для них было настолько же далеко и эфемерно, как понятие о галактике Андромеды для рядовых землян. Но некоторые вещи прощать нельзя.

Мохаммад сейчас унизил меня. На глазах товарищей. Вот тебе и цена всему их подхалимажу: «Саша-джан, Александр-ага, уважаем очень…» Конечно!

Не думая ни о неравенстве наших сил, ни о субординации и дисциплине, я врезал Мохаммаду. Подумал я только об одном – он явно сильнее, и он не один, поэтому я сделал самое простое из того, что мог сделать: подошел спокойно и, не проявляя никаких признаков агрессии, всандалил ему прямо под диафрагму. Тут главное – точно попасть. А кое-какой опыт на эту тему у меня был.

Мохаммад захлебнулся воздухом, согнулся в три погибели и вдруг отчетливо произнес «Ы-ы-ы-ы». Я уже собирался повернуться к оставшимся двоим, готовый сделать еще пару запрещенных ударов, но они не нападали, и я придумал кое-что получше.

– Вот, – сказал я, похлопав по плечу зачинщика, все еще согнутого в три погибели. – Сейчас ваше «Ы» идеально. А ну-ка скажите: бЫстро вЫбросили траву.

До них наконец дошло, что я не просто их прессую, а жестко издеваюсь. Я сильнее, я – раис. Им понадобилось лишь несколько секунд, чтобы оценить ситуацию, а потом, как по команде, парни опустили веки и… Захарулла достал из кармана небольшой сверток, подошел к ближайшему писсуару у стены, вывалил содержимое, а бумажку выбросил в мусорное ведро. Раздался звук смываемой воды, и парни с сожалением посмотрели, как трава в смачно чавкающем круговом танце уплывает в канализацию. Как ни в чем не бывало мы разошлись по кабинетам. Урок прошел хорошо. Я торжествовал.

* * *

– А у вас уже были настолько дикие студенты? – поинтересовался я у Каролины после занятий.

Мне хотелось завести с ней разговор, но в последнюю неделю она была рассеянна, вечно куда-то спешила и вопреки своим обещаниям почти перестала помогать мне.

Заведующая казалась чем-то озабоченной. Она пригласила всех преподавателей на кафедру для разговора. Это должно было стать первым заседанием кафедры в моей жизни, и я внутренне даже обрадовался возможности наконец увидеть весь коллектив в сборе.

– Эти дикие? Да что вы! – рассеянно махнула рукой Каролина. – Вот к нам однажды приезжали студенты из Буркина Фасо и Мали. Это Западная Африка. Первый-то год они худо-бедно отучились, заговорили по-русски. А на второй год у них началась математика. И тут выяснилось, что они не знают не только теорему Пифагора, но даже таблицу умножения. Представляете, как весело было преподавателям? Пришлось их по учебникам третьего класса обучать – двадцатилетних мужиков! Вот это дикие.

Каролина ободряюще улыбнулась. Однако радоваться не хотелось. Все мои добрые чувства к моим студентам были спущены сегодня в унитаз.

– Не переживайте, Саша. – Несмотря на собственную озабоченность, Каролина все-таки заметила мое настроение. – К концу семестра они попривыкнут и будут как шелковые, это у них сейчас просто отторжение чужого. Характерно для закрытых обществ. Афганистан – это все-таки довольно изолированное государство.

– Они траву курят…

– Само собой, – нисколько не удивилась заведующая. – Это их адаптоген в новой культурной среде. Главное, чтобы не на территории училища.

Она уже встрепенулась, готовая бежать дальше, собирать остальных преподавателей, но я договорил, и она резко замерла.

– …в туалете мужском на этаже…

– Кто? – полыхнула глазами Каролина. – Срочно рапорт, Саша, и мне на стол.

Больше я ничего не успел сказать. Черт побери, может быть, я зря решил сдать их с первого же раза. Я хотел попросить не давать делу официального хода, провести беседу, застращать, в конце концов, в общем, как-то донести всю серьезность ситуации, но момент был явно неподходящий. Вспорхнул подол темно-бордовой длинной юбки, и Каролина снова понеслась по этажу с выражением лица Бэтмена: «Я спасаю мир».

Возвращаясь из столовой, я встретил Ольгу, которая как раз закончила с параллельной афганской группой. Вопреки обыкновению Ольга сегодня обедала одна. Обычно они ходили вместе с Каролиной и еще одной преподавательницей. Меня они с собой не брали, лишь церемонно желали приятного аппетита, когда проходили мимо моего стола. Это тоже была часть игры «кто раис» – негоже мужчине есть вместе с женщинами. Однажды Каролина даже принесла мне дополнительный компот с пирожками. Думаю, это был перебор.

– Бабу какую-то прислали в погонах. Свою! – С места в карьер заявила Ольга. – Сегодня после заседания останемся. Каролина будет думать, что делать.

– А что за баба? – наивно поинтересовался я.

– На твою ставку баба. Блатная. Твои часы ей хотят отдать. – Ольга сделала большие глаза и отправилась дальше.

Вот тебе и «Ы-ы-ы-ы». Я похолодел и едва смог съесть свою котлету с гречкой. Месяц назад я бы только с облегчением выдохнул от таких новостей, но теперь было уже не то. Я хотел продолжать, я хотел видеть результат, у меня были, в конце концов, счеты с Мохаммадом и Захаруллой. Я не горел желанием уступать свое место никому, тем более какой-то блатной бабе в погонах.

Кафедра

Наконец я увидел кафедру в полном составе. До этого дня кроме самой Каролины я общался только с Ольгой, лаборантом Женечкой и преподавателем Эльвирой Руслановной Камаловой. Преподаватель Эльвира, как ее называли наши студенты, была женщиной непонятного возраста. В одной из почетных грамот Эльвиры Руслановны, висевших на стенде рядом с кафедрой, значилось: «за 60 лет педагогического стажа». Однако на вид женщине трудно дать больше шестидесяти пяти. Ну хорошо, семидесяти, но никак не больше. Даже если бы ей было семьдесят пять, что категорически невозможно, то начать преподавать в пятнадцатилетнем возрасте все равно довольно проблематично. Тем не менее, сомневаться в подлинности наград Эльвиры Руслановны не было никакого повода.

Описать ее педагогическое мастерство с помощью тех скудных знаний по методике, что успел приобрести за первые месяцы моей работы, я не в состоянии. Эльвира Руслановна категорически не использовала интерактивную доску и компьютер, зато обычная доска к концу ее урока покрывалась таблицами, разрисованными цветными мелками, где каждое окончание было прописано собственным цветом, примеры выведены аккуратным почерком, синтаксические связи обозначены тонкими стрелками. Как ей удавалось мастерить эти методические шедевры, не отрываясь от объяснений, я не представлял.

Эльвира Руслановна окончила в свое время знаменитый РУДН – Институт дружбы народов имени Патриса Лумумбы в Москве, преподавала в Африке, в Европе, на Востоке и была единственным человеком, с которым Каролина советовалась всерьез. Сейчас Эльвира Руслановна вела занятия на старших курсах.

Помимо названных дам на кафедре работал «старый эшелон», как выражалась острая на язык Каролина. «Старый эшелон» – это трое преподавателей, которых набрала еще предыдущая заведующая и с которыми за три недели моей работы я ни разу и не столкнулся ни в коридорах, ни на самой кафедре. Сегодня я понял почему.

Каролина начала представлять нас всех по порядку.

– Зарина Андреевна Попеску, – сказала заведующая, показав на бледного вида даму лет сорока.

Что? Попеску? Это фамилия или обзывательство? Однако ни Ольга, ни Эльвира Руслановна, ни остальные присутствующие никак не отреагировали на столь странное имя.

– Зарина Андреевна Попеску ведет язык специальности на втором и третьем курсах.

И все-таки мне показалось, что Каролина не случайно произнесла ее фамилию немного вычурным манером.

Следом за Попеску сидела молодящаяся пенсионерка Валентина Петровна, тоже со странной фамилией – Эрнандес. Эта дама вела у капитанского состава основы культуры речи и делового этикета.

– Анна Владимировна Куликова.

«Жена начальника отдела кадров», – шепнула мне на ухо Ольга.

Анна Владимировна, очень красивая молодая женщина, на вид ей двадцать шесть – двадцать восемь лет, вела русский язык у продолжающих, а также историю культуры и литературы для общего развития.

«Старый эшелон» поглядывал на меня с подозрением и без всякой дружелюбности. Когда нас представляли, ни одна из дам не удостоила меня даже кивком.

В жизни каждой отдельно взятой кафедры всегда, как в капле воды, отражается жизнь всего водоема, то есть вуза в целом. Полного химического состава этой водички я пока не знал, так что придется затаиться и понаблюдать.

Недавно я выяснил, через ту же вездесущую и всезнающую Ольгу, что Эльвира Руслановна, например, тоже из блатных: она была замужем за другом отца Каролины, и они дружили своими генеральскими семьями уже очень давно. Муж Эльвиры Руслановны скончался несколько лет назад.

– На повестке заседания у нас сегодня балло-рейтинговые показатели оценки работы преподавателей, – начала Каролина и, не делая паузы, обратилась к Попеску: – Зарина Андреевна, вот у вас по показателям получается девяносто пять баллов из ста, а у меня тут жалоба на вас от студентов.

И без того бледная Зарина Андреевна побледнела еще больше и широко раскрыла сонные глаза цвета вылинявших васильков на старой ситцевой простыне. Дама молчала, и Каролина продолжила:

– Зачем вы заставили студентов из Афганистана на разговорной практике петь три занятия подряд песню «На поле танки грохотали»?

– Для патриотического воспитания, – ответила Зарина Андреевна с обидой в голосе.

– Нулевиков-то?! – делано изумилась Каролина. – Они же чуть с ума не сошли! Какое патриотическое воспитание, если мы с ними звуки едва научились выговаривать!

– Но… – начала было Попеску, только Каролина не дала ей договорить.

– Пожалуйста, дамы… и господа! Давайте без самодеятельности! Давайте действовать согласно методическому плану! Имя, откуда приехали, где учатся. Где живут. Падеж номер шесть, падеж номер четыре, немного падеж номер два. Поиграйте в страны, города, имена. И все, хватит пока. У нас масса учебных пособий. И, кстати, Зарина Андреевна, перестаньте испанцам объяснять русский язык через латынь.

– Но испанский язык и латинский имеют много общих корней, – немного растягивая слова, начала Зарина Андреевна. – Вы же знаете, я специалист по латинскому языку. Моя диссертация…

– Я знаю про вашу диссертацию. И про любовь к латыни знаю, но здесь не филфак. Зачем испанцам-связистам латынь? Они не понимают ваши объяснения.

Каролина выдержала паузу и добавила, смягчаясь:

– Не нужно, Зарина Андреевна, не усложняйте.

Зарина Андреевна подняла брови, но раздумала отвечать, опустила голову, молча показывая, что с заведующей она совершенно не согласна.

– Анна Владимировна! – переключилась Каролина.

– Да, – нежно улыбнулась хорошенькая, фигуристая Анна Владимировна, похожая на дорогую арабскую лошадку. Длинные темные волосы женщина собрала в пучок за затылке, и ее гладко зачесанная голова блестела, словно от воды.

– На вас тоже жалоба.

– Кто? Что случилось? – ахнула Анна Владимировна, чуть выпятив пухлые губки.

– Иранцы, продолжающие. Говорят, вы объясняете некрасиво, как будто сами не знаете.

– Например? – нахмурилась Анна Владимировна.

– Например, поговорку «Сизифов труд» вы объяснили буквально так: был такой мужик Сизиф, он катил на гору камень, камень каждый раз падал вниз. Короче, это означает бесполезные усилия. «Авгиевы конюшни» – был такой мужик Авгий, и был такой мужик Геракл… «Нить Ариадны» – была такая баба Ариадна, а у бабы был мужик…

– И что, вы хотите сказать, что я где-то погрешила против истины?

– Нет, но что это еще за «мужик», «баба»? Сизиф, Геракл, Ариадна – это герои греческой мифологии. Геракл – вообще только наполовину мужик, как вы говорите, а наполовину бог. Ариадна – дочь царя.

Анна Владимировна поджала губы.

– Каролина Сергеевна, я веду курсы истории культуры как у наших российских курсантов, так и у иностранцев. Уже три года. И я вам доложу, если бы вы видели, с каким страданием эти доблестные военные произносят слова «публицистика» или «тавтология». Как грустно после десяти минут письма они просят отдыха, потому что у них голова болит. Да, да, вы не ослышались: кирпичом по голове – это не болит, это нормально, а десять минут ручкой пописать – это сразу мигрень… Поверьте, Каролина Сергеевна, есть у меня опыт общения с простыми ребятами и упрощения сложного в простое. Я уверена, что эта была жалоба не от студентов.

– Нет, не от студентов, вы правы. Я сама слышала ваше занятие – мимо проходила, – тут же парировала Каролина. – С русскими студентами делайте что хотите и упрощайте как хотите. Это их родной язык, разберутся. А иностранцам извольте преподавать на литературном русском языке. Не путайте мне студентов. «Баба» – это в платочке на завалинке, «мужик» – в ушанке и в валенках, герой городецкой росписи. И не опаздывайте, пожалуйста, Анна Владимировна.

– Я прихожу вовремя, можете посмотреть мои отметки на проходной, – запальчиво ответила Куликова.

– Я знаю, что по отметкам вы приходите вовремя. Но это не значит, что вы вовремя начинаете занятия, – не собиралась сдаваться Каролина, оставляя последнее слово за собой.

Куликова опустила глаза, но смирением это молчание и не пахло.

Каролина продолжала:

– Простите, уважаемые дамы, но я вынуждена снизить ваши общие показатели, а также просить учебный отдел поставить ваши занятия одновременно с моими. Так нам будет легче «согласовать» нашу работу.

Каролина сделала ударение на слове «согласовать», но думаю, что всем и без того было ясно, что на самом деле значит это слово.

– На сколько вы снижаете нам баллы? – подняла брови Анна Владимировна, но Каролина не успела ответить, потому что в этот момент, с шумом отодвинув стул, со своего места поднялась Валентина Петровна Эрнандес.

– Да хоть на сколько… понижайте! – воскликнула женщина. – Каролина Сергеевна, а можно вам вопрос?

Валентина Петровна высоко задирала ярко накрашенное лицо. Сквозь пудру проступала старческая краснота, со лба стекали мутноватые, перемешанные с пудрой капельки пота.

Вместо ответа Каролина смерила Эрнандес удивленным взглядом из-под очков. Кстати, очки Викина приятельница надела сегодня впервые, видимо, для солидности.

– Вы что-нибудь слышали про интерактивные методы опережающего обучения? – спросила Валентина Петровна, краснея и волнуясь. – Мне не хотелось бы трясти тут своими регалиями, но я обучалась в свое время в школе славистики в городе Лодзь, это в Польше, и мы изучали там подходы, сходные с теми, что применяет Зарина Андреевна. Такие методы существуют, и их никто пока не запрещал. Каролина Сергеевна, каждый преподаватель думает по-своему, и я считаю, что вы не можете сбавлять наши показатели только из-за того, что мы не идем по вашей методике!

Валентина Петровна села, голова ее немного подрагивала: этот выпад дался ей нелегко.

– При чем тут моя методика? Разве я кого-то принуждаю? – наконец произнесла Каролина, старательно разделяя слова. В голосе заведующей зазвенел металл.

По тому, как глубоко женщины были в теме, я понял, что предыстория у разговора долгая и бьются они не первый день.

– У каждого преподавателя свое видение предмета, – прошелестела Зарина Андреевна. – Вы должны понимать, что мы не можем все как одна преподавать одинаково. Вы, конечно, делаете свою методику, это замечательно, но есть и другие…

– Что это еще за термины «свое видение предмета», «каждый думает по-своему»? – проговорила Каролина устало. – Если бы каждый преподаватель думал по-своему, мы бы никогда никого ничему не научили. И друг друга бы не понимали. Мы думаем согласно тем методам и технологиям обучения, которые прописаны в образовательном стандарте. Точка. Свою методику я никому не навязываю, но требую разумного подхода к языку. Ра-зум-но-го. Песни они и без вас попоют, и потанцуют, и в ночной клуб сходят. А сейчас поставьте им фонетику! – Каролина снова начала разгоняться, и Валентина Петровна перебила ее:

– Каролина Сергеевна, ставить фонетику – это ваша задача, вы основной преподаватель на группе, а Зарина Андреевна лишь шлифует то, что дали вы…

– Кстати, прошлый год показал, что результаты наших групп оказались на уровне, – вступила жена начальника отдела кадров. Тон ее был приторно нежен, что наводило на мысль о большом количестве скопленных, но отложенных до поры ядовитых боеприпасов. Куликова поколебалась и все-таки добавила: – Ничуть не хуже, чем ваши результаты, Каролина Сергеевна. Вы уж извините, но коль скоро в ход пошли претензии…

Каролина вскинулась при словах об экзаменах и проговорила негромко, но с явным раздражением:

– Потому что мои группы сдавали государственные тесты, а ваши – внутриинститутский экзамен, который вы сами принимали у студентов.

– Ну и что? Оценки-то одинаковые! Отчитались мы с вами на равных. Ну почти на равных, если не считать некоторых репутационных потерь с вашей стороны.

Анна Владимировна изобразила на своем хорошеньком личике сладкую улыбку и сделала особое ударение на словах «почти» и «потерь». Что она имела в виду, мне было неясно, но Каролина явно повелась: глаза ее вспыхнули, щеки порозовели, заведующая раздувала ноздри и молча с преувеличенным интересом разглядывала столешницу на кафедральном столе.

Да, это был скандал. Первое же заседание кафедры подтвердило предположение моей тетки о том, что Каролина умеет наживать себе врагов. Теперь оставалось выяснить, каким образом она это делает и как не наступить на те же грабли. Судя по полемическому задору, с которым Каролина вела заседание, сдерживать свой гнев она не привыкла и учиться не собиралась. Ни Ольга, ни Эльвира Руслановна в ход заседания не вмешивались. Каролина билась одна и была похожа сейчас на льва с вишневой, переливающейся на закатном солнце гривой.

– Каролина Сергеевна, а можно еще вопрос? – пропела Анна Владимировна и, не дожидаясь согласия, продолжила: – У нас, кажется, скоро появится новый преподаватель?

Весь вид Куликовой говорил о том, что муж уже шепнул ей на ушко: информация прошла через кадры и дело это решенное. Фактически вопрос Куликовой являлся не вопросом, а утверждением, посягательством, грубым нарушением субординации. Куликова держала удар и моментально отомстила за понижение своего рейтинга.

– Мне такая информация не поступала. На сегодня заседание окончено, – сухо ответила Каролина и вышла, не попрощавшись с коллегами.

Чаю гению!

Эльвира Руслановна, Ольга и я молча ждали, пока «старый эшелон» начесывался, красился, вертелся у зеркала и наконец, не торопясь, отчалил.

Проходя мимо моего стула, Зарина Андреевна вдруг ойкнула и остановилась.

– Что с вами? – Я поднял на нее глаза.

– Сережка упала. Кажется, закатилась под ваш стол. – Зарина Андреевна смотрела на меня внимательно. Сейчас, когда она подошла ближе, глаза ее уже не казались такими пустыми и выцветшими.

Под столом сережка не обнаружилась, и я попытался распрямиться, но Зарина Андреевна стояла слишком близко и вылезти из-под стола оказалось не так просто.

– Простите. – я слегка подвинул женщину, легонько придержав за талию.

– Ничего, – ласково улыбнулась она и протянула на раскрытой ладони сережку в форме маленькой розочки. – Они недорогие. Просто забавный сувенир. Потерялась – может, к счастью.

Я развел руками и улыбнулся ей в ответ.

– Вот грымзы, – сказала Ольга, как только за Зариной Андреевной закрылась дверь. – Осторожнее с этой русалкой, – обратилась девушка уже непосредственно ко мне.

Я пожал плечами. Женщины сорок плюс, пусть даже хорошо сохранившиеся, меня не интересуют. Нечего и обсуждать.

– Зато ее все интересуют, – проворчала Ольга, словно прочитав мои мысли.

– А где Каролина? – перевел я тему, и Ольга с радостью откликнулась, потому что и сама поняла, что сказала лишнее.

– Отпыхивается где-то.

– Охо-хо, – вдруг вздохнула Эльвира Руслановна, но когда мы повернулись к ней, она смотрела в окно и молчала, мерно постукивая рукой по собственному колену.

– Ни ума, ни фантазии, а сколько гонору… – продолжала Ольга тихо.

– Но Каролина тоже не во всем права, насколько я понял? – наивно поинтересовался я.

Ольга посмотрела на меня как на ненормального:

– Каролина права. Эти курицы тут трудодни отсиживают, а не работают. Они при старой заведующей целыми днями Ваньку пинали, а тут их вдруг делать что-то заставили… Вот и бесятся.

– А почему они не работали при старой заведующей?

Теперь Ольга взглянула так, как будто я сказал, что не знаю, кто такой Чехов или не читал Лотмана.

– Конечно, не работали! Зарина Андреевна – сестра мужа бывшей заведующей, а Валентина Петровна была второй любимой женой нашего московского куратора, родила ему в свое время двоих детей…

– В каком смысле второй любимой?

– В прямом – первая официальная в Москве, а вторая любимая – у нас.

Ольга рассмеялась красивым легким смехом. А я слушал и наслаждался простотой местных нравов.

– Тот московский куратор помер два года назад, а Валентину Петровну нам оставили в качестве живого завещания потомкам, потому что никто не решался отправить ее на пенсию: настолько тот московский товарищ был крут. А может, это была его последняя воля. Короче, никто не знает, и вот Валентина Петровна сидит себе премии годовые по выслуге лет выписывает, коттедж построила, сейчас вот машину внуку покупает. Работать вообще некому.

– Ясно, – пробормотал я. – А Каролина, значит, оскорбляет их серость.

– Это бы они пережили, уверяю тебя, – снова улыбнулась Ольга, продемонстрировав жемчужную ровную улыбку, идеальность которой нарушал только непокорный правый клык, который дерзко смотрел немного в сторону. Как ни странно, выглядело это суперсекси.

– Проблема в другом: Каролина начала приглашать людей со стороны, – охотно продолжала Ольга. – Сначала меня переманила, теперь вот тебя где-то выискала. С тобой вообще вышел целый спектакль. Каролина отказала шурину Валентины Петровны, якобы по причине его непрофильного образования, а тебя, студента, взяла…

Теперь я понял, каким образом у Каролины образовалась резкая нехватка педсостава в начале года: ей навязывали преподавателей из своих, но она взбрыкнула, чтобы не укреплять власть «старого эшелона». Новой заведующей нужны свои люди. Теперь ясно, почему дамы смотрели на меня грустными, осуждающими и печальными глазами, словно стали свидетелями того, как я отобрал конфету у ребенка, и теперь не очень понимают, как вообще говорить с этим конченым человеком. В сущности, примерно этим в их понимании я и занимался: вместе с Ольгой мы отнимали пропитание у подраставших детей «старого эшелона», который был местами стар настолько, что имелись уже и внуки.

– Ох, Каролина – идеалистка, – неожиданно вмешалась в наш разговор Эльвира Руслановна. – За это я ее и люблю. Сама такая была.

Воцарилась почтительная пауза, но Эльвира Руслановна, кажется, снова сказала все, что собиралась, и молча продолжала смотреть в окно. Ее когда-то красивое лицо до сих пор было интересно той особенной возрастной красотой, которую придают женскому лицу живые умные глаза, любовь к себе и к жизни вообще.

– Почему вы не сказали ничего в защиту методики Каролины на заседании? – поинтересовался я у Эльвиры Руслановны.

Женщина медленно поднялась и плавно прошлась по комнате в сторону кухонного уголка. В свои неизвестно сколько, но явно не восемнадцать, она оставалась стройной, миниатюрной, ее пушистые желто-белые волосы легко приподнимались от каждого движения. Не глядя на меня, Эльвира Руслановна поставила чайник, вытащила из шкафа чашки, сахар, печенье. Разложила ложечки.

– Скажу, когда надо будет, – наконец улыбнулась она. – Идеалистов у нас бьют. Это неизбежно. И вы, Сашенька, не принимайте близко к сердцу. Это всего лишь кафедра, не надо ее воспринимать как всю жизнь. Когда я молодой девчонкой после института впервые пришла в университет, меня тоже старшие коллеги спросили: «Ты как здесь жить с таким характером собираешься?» Знаете, что я им ответила? «Я к вам не жить, а работать пришла. Живу я дома».

Эльвира Руслановна рассмеялась, показывая ровные зубы довольно удачного протеза. Глаза ее озорно блестели в окружении многочисленных морщинок.

– А что за репутационные потери были у Каролины Сергеевны? – спросил я и сразу понял, что попал в точку.

Дамы переглянулись. Эльвира Руслановна провела наманикюренными пальцами в перстнях по волосам. Звякнули ее многочисленные цыганские браслеты.

– Да ерунда на самом деле, – выразилась Ольга. – Развели тут…

Возможно, я выяснил бы что-нибудь еще, но в этот момент дверь открылась, и на пороге появилась сама героиня наших сплетен. Каролина была на взводе. Она отказалась от предложенного чая и нервно прошлась по комнате.

– Вот если бы месяцем раньше, – задумчиво протянула она. – А сейчас – куда я дену эту бабу в погонах? Это же всю нагрузку перекраивать. А лишних часов нет.

На этих словах я нервно подпрыгнул. А Каролина посмотрела сквозь меня и проговорила:

– Надо было нам с вами, Саша, сразу на год контракт делать. Не подумала я о таком раскладе. А сейчас уже поздно: кадры не проведут. Там этот Куликов сидит. Он для своей Анечки наизнанку вывернется.

Эльвира Руслановна подошла к Каролине сзади и легко надавила ей на плечи, заставляя сесть на ближайший стул.

– Линочка, не переживай так, с этой бабой в погонах, как ты говоришь, я работала на финнах лет двадцать назад. Нормальная девчонка.

– Ничего себе девчонка – ей сорок три! – удивилась Ольга.

– Двадцать лет назад она только-только педагогический окончила. Лариса ее зовут. Отчества не помню. У нее на уроках даже финны смеются.

– Вот-вот. – Каролина сжала губы в тонкую полоску. – «Тетенька, рассмеши финна». Такие преподаватели нынче в цене. Два притопа, три прихлопа. «На поле танки грохотали». Развесели финна. Может быть, тогда лучше сразу клоунов приглашать? Зачем нам преподаватели?

Ольга с Эльвирой Руслановной рассмеялись.

– Делать-то что будем? – поинтересовалась Каролина, тоже начиная улыбаться.

– Сашу в жертву принесем, – хихикнула Эльвира Руслановна.

– Нет, Сашу нельзя – у «старого эшелона» тогда кворум соберется, будет большинство для голосования. Надо как-то и эту бабу пристроить, и Сашу по кафедре провести…

Каролина снова заходила по аудитории, размышляя. Эльвира Руслановна сделала мне и Ольге приглашающий жест и шутливо махнула рукой в сторону заведующей, мол, пусть себе думает. Откровенно говоря, это было кстати, особенно домашнее печенье, которым угощала Эльвира Руслановна: на всех этих нервах котлета с гречкой переварились так молниеносно, как будто к столовой я сегодня даже не подходил.

Все уже благополучно забыли про нашу заведующую, которая тихо сидела в углу у себя за столом, пока мы уминали печенье, как вдруг Каролина воскликнула:

– Я придумала! Я гений!

И ринулась к столу.

– Чаю гению? – поинтересовалась Ольга.

– Чаю! – Лихо взмахнув подолом, Каролина плюхнулась на свободный стул между мной и Ольгой.

Фонетические разминки

В этот день мы работали над интонацией. Вряд ли адаптация моих студентов в России прошла бы без последствий для их загорелых физиономий, если бы не эти тренировки. Они умудрялись произносить фразу: «Меня зовут Билал» так, как будто клялись зарезать меня.

Интонация в русском языке передается строго технологично. Если голос держится на одной ноте ровно, а в конце предложения плавно уходит вниз, значит, перед вами конструкция № 1: «Это мой класс». Если интонация резко падает вниз на вопросительном слове, значит, это частный вопрос, конструкция № 2: «Кто это?», «Что это?» И так далее. Геометрия речи. Я нарисовал первые три типа конструкций на доске и думал, что минут через десять мы уже перейдем к основному материалу урока, но не тут-то было.

Несмотря на все мои рисунки и бесчисленное количество повторов, заставлять моих горячих хлопцев затихать ближе к точке было совершенно невозможно. Чего они только не творили: вскидывали головы, трясли волосами, вращали глазами и прищелкивали языками. Они орали свои имена или шептали едва слышно. Они барабанили пальцами об стол, выкрикивали проклятья на своем языке в адрес русского языка, взывали к Аллаху, вопрошали мирозданье и своих родственников-извергов, отправивших их учиться в страну с такой ужасной фонетикой. В общем они делали все, что угодно, кроме того, что я от них требовал.

– Мине завут Мохамма-а-а-ад!

– Тише. – Я приложил палец к губам и показал рукой плавную волну, спускающуюся вниз.

– Мине завут Ахмадшах!

– Тиииииише, Ахмадшах.

– Билал!

– Тише.

– Билал.

– Теперь не слышу.

– Била-а-ал!

– Тише!

– О, препадаватеэль! Что хочешь?

– Меня зовут Билал. Вот так.

– О-о-о-о-о.

– Кашмир!

– Саманда-а-а-а-ар!

Нет, они не издевались. Парни старались, пыхтели и потели, так же как потел вместе с ними я, но все равно получалось ужасно. Только у одного из них, кажется, обнаружился музыкальный слух. Наконец я добился от Самандара нескольких фраз, смутно напоминавших русскую речь, мы записали его на телефон, после чего всем было дано задание отрепетировать, как у Самандара. Этот курсант с кошачьими глазами дичился меня больше, чем лесная рысь дичится людей. Он был стеснительный и робкий мальчик. Но стеснялся Самандар не той робостью, в которой прослеживалась бы забитость ботана или ущербность омеги. Он не был изгоем. Это была скорее скромность хорошо воспитанного, очень религиозного мальчика. Скромный афганец. Раньше я думал, что это оксюморон. Впрочем, так и есть – исключение Самандара лишь лучше подтверждает общее правило.

Сначала я сомневался, понял ли он мое задание, но он тихо заверил меня, не глядя в глаза: «Да, преподаватель», и я успокоился.

Закончив занятия, я изучал на кафедре учебные планы. «Старый эшелон» потихоньку разошелся, Эльвира Руслановна потопала на занятия танго: она ходила в какой-то кружок для тех, кому за… Ольга осталась заниматься с отстающими студентами из Ирана, с теми самыми, за которыми мы дописывали прописи. Остальные студенты отправились по своим комнатам, которые располагались в соседнем здании через крытый переход.

Когда учебный этаж опустел, я отправился в лингвокабинет поискать записи с образцами интонации, так как моих усилий явно не хватало. Пройдя до конца коридора мимо пустых учебных классов, я вставил ключ, но замок не поддался. Я уже собрался уходить, решив, что дежурный перепутал ключи на щитке, как вдруг дверь кабинета открылась. На пороге стояла Каролина. Лицо ее немного раскраснелось, ноздри дрогнули.

За ее спиной я разглядел моего Мохаммада, который посмотрел на меня исподлобья и тут же отвел глаза.

– Что вы хотели? – поинтересовалась Каролина, и я понял, что прервал какой-то важный разговор.

– Я по поводу…

И тут до меня дошло. Несмотря на то что рапорт я так и не составил, заведующая не оставила без внимания мое сообщение о марихуане в туалете.

Я объяснил, что пришел за записями для речевых разминок, но если заведующая позволит, то мне тоже есть что сказать по поводу поведения Мохаммада.

Каролина несколько секунд смотрела прямо мне в глаза, и во взгляде ее отразилась нерешительность. Было непонятно, уходить мне или остаться, но она вдруг сделала шаг назад, пропуская меня в класс.

Мохаммад одарил меня своим знаменитым косым взглядом и снова опустил глаза. Парень явно нарывался: он стоял вальяжно, опираясь задницей на стол преподавателя, скрестив ноги и руки.

– Курсант, почему так стоите некрасиво? – поинтересовался я, но он только непонимающе посмотрел сначала на меня, потом на Каролину, мол, чего это я вообще хочу.

– Прямо встаньте, – небрежно бросила Каролина, а Мохаммад неожиданно среагировал, хотя и в моей, и в ее фразе все слова были знакомые. У восточных людей ничего не бывает просто так – язык тела они используют не хуже обычного языка. Это я усвоил прочно. Видимо, Мохаммад решил подпилить мой титул раиса.

– Что вы хотели сказать, Александр? – спросила Каролина.

– По поводу курения в туалете…

– Да, курить в туалете нельзя! Строго нельзя! Никогда! Марихуану нельзя. Анашу нельзя. Сигареты тоже нельзя! Вы меня поняли? Нельзя! – подхватила Каролина, не дав мне договорить.

– Конечно, париподаватэль, – тихо сказал Мохаммад.

Его живое лицо осунулось, стало грустным, и по всему было видно, что даже мысль о разлуке с Мариванной давалась ему нелегко.

– Преподаватель, – строго поправила Каролина.

– Париподаватель, – повторил Мохаммад, намеренно искажая, и улыбнулся.

– Идите в комнату, – махнула рукой Каролина, после чего повернулась ко мне. – Он один курил?

– Нет, я, кажется, говорил… – начал я и замолчал, потому что вспомнил, что тогда перед заседанием кафедры, когда она носилась как ужаленная, я не успел назвать имен курильщиков. Значит, они тут разговаривали не о марихуане… Интересно, о чем?

– Он был с Захаруллой и с одним из ваших, кажется, Мустафа, – сказал я.

– Да. Спасибо. Поняла. – Она выпрямилась и твердо проговорила, глядя мне в глаза слегка сощурившись, без улыбки, но как-то на удивление мягко. Так она, оказывается, тоже умела. – Пока рапорт не пишите, хода не будем давать.

– Я сам хотел просить вас об этом, – ответил я, опуская глаза, чтобы она не заметила, что я знаю о том, что она соврала мне.

Каролина слегка улыбнулась, показывая, что разговор окончен, повернулась на каблуках и бросила уходя:

– Ищите свои записи, удачи!

Она вышла, покачивая бедрами, как каравелла на легких волнах.

Пока Каролина ни словом не обмолвилась про свой гениальный план, который позволил бы и меня на кафедре оставить, и блатную бабу в погонах устроить. Впрочем, наши студенты успевали подкидывать сюрпризы с такой скоростью, что о бабе на какое-то время все вообще забыли.

Я чилавэк багатый

Мой кот Филюша проворачивал один и тот же эксперимент каждый день: проверял границы моего терпения. Через месяц совместного проживания между нами установилось хрупкое равновесие, и мы почти не спорили на тему, кто в доме хозяин. Мы поделили территорию: кухня, коридор, лоджия и пространство за диваном – территория кота, все остальное – мое. Тем не менее границы постоянно пытались пересмотреть в одностороннем порядке: мне регулярно предъявлялись претензии в виде ночного ора, нот протеста в форме коричневых бомбочек посередине зала, однажды на меня даже было совершено дерзкое разбойное нападение. Растопырив лапы, Филюша выскочил из-за дивана и что было дури вцепился зубами в ахиллесово сухожилие. Пришлось отлавливать засранца и, придерживая его за шкирку, садиться напротив на корточки, наглядно демонстрируя, что ноги, которые он видит из своей диванной шахты, далеко не весь противник, а лишь его небольшая часть. Увидев мой размер целиком, кот как-то горько вздохнул и отвел взор. С тех пор этот шахтер только злобно зыркал из своего забоя, когда я проходил мимо дивана, однако нападать не решался. Впрочем, поражение на одном из фронтов не мешало этому черношерстому борцу за права кошек гадить хозяевам, придумывать новые козни: я был начеку каждый день.

Приблизительно в этой же поведенческой парадигме существовали и наши студенты-афганцы. Курсанты, словно дикие коты, постоянно выпускали когти, прощупывая, где же они смогут продавить, а куда лучше не соваться. Только мы более-менее разъяснили историю с марихуаной, как на следующий же день возникло новое чрезвычайное происшествие.

Зайдя утром на кафедру, я застал там скандал. «Старого эшелона» на месте еще не было, и разговор на повышенных тонах происходил, как это ни странно, между Ольгой и Каролиной. Эльвира Руслановна сидела в стороне, наводила утренний марафет, краем глаза наблюдая за молодыми коллегами.

– Я уже пригласила и все заказала! – услышал я голос Каролины еще за дверью.

Я постучал и вошел, но дамы не обратили на меня никакого внимания.

– Лина, я тебя очень прошу, давай отменим, – возражала Ольга, и по ее раздраженному тону было ясно, что спорят они уже давно. – Неужели не понятно, они же все в этом участвовали. Все до одного! Если мы сейчас будем им праздники устраивать и пирогами кормить, они подумают, что так и надо… Что мы одобряем, и значит, можно с нами так…

– Ради бога! – перебила ее Каролина и рассмеялась. На лице ее появилось презрительное выражение. – Ты же не хочешь сказать, что за проступок одного мы будем всех мальчишек наказывать?

– Хочу! Так обычно в подобных случаях и делается! – с обидой в голосе воскликнула Ольга.

– Да и что это за проступок? – продолжала Каролина, нервно откинув волосы. – Ну проводил тебя парень до дома…

– Проводил?! Лина, ты что! Это называется – преследовал, а не провожал. И не до дома. Я была вынуждена кружить по городу, чтобы он меня не выследил и адрес не узнал… – Ольга почти кричала. Глаза ее были полны слез.

– А вот это уже вообще лишнее. Ничего бы он тебе не сделал, – легкомысленно бросила Каролина. – Студенты часто влюбляются в преподавателей. Никто еще не умирал.

– Мы не можем знать, Каролина, как они себя поведут! – Ольга сменила тон на умоляющий. – Они же дети гор. Билал, между прочим, повис на мне и требовал «пари, дай губы», а когда я попыталась его оттолкнуть, начал сползать по мне, как по стволу дерева, и в итоге кончилось тем, что он поставил меня на колени посреди улицы. Я вернулась домой в рваных колготках, с синяками на ногах. Разве это нормально? А если бы людей не было, он, может быть, и в кусты меня завалил, откуда мне знать? Я испугалась.

Каролина сделала над собой усилие и разочарованно вздохнула:

– Нормальные они парни, что уж ты прям так… Ну влюбился мальчик, ну крышу немного снесло. Эльвира Руслановна, а вы как думаете? Надо день народного единства четвертого ноября отменять из-за этого маленького инцидента?

Эльвира Руслановна выглянула из-за зеркала, в которое все это время усиленно смотрелась, повела шеей, выжидая паузу, и наконец заговорила с улыбкой, немного растягивая слова:

– Линочка, я не уверена, что это можно назвать маленьким инцидентом. По-моему, произошел чрезвычайный инцидент. Молодую женщину преследовал молодой мужчина в два раза крупнее и сильнее ее. И Ольга правильно говорит – они все участвовали. Ты же не думаешь, что Билал все это сам придумал? Там знаешь, какая кооперация… Ууу… Один ждал на проходной, когда Оленька наша выйдет, другой вел ее по территории училища, третий обеспечил прикрытие на проходной, а уж план соблазнения половиной Афганистана и Пакистана в придачу наверняка сочиняли. Сколько баранов он за тебя, Ольга, предложил?

– Вот столько. – Ольга взмахнула руками, показав дважды или трижды по десять. – «Я чилавэк багатый. Будет харашо!»

Эльвира Руслановна рассмеялась.

– Ну вот, видите, они уже даже прикинули, почем наша Ольга. Конечно, они все в курсе…

– Ага, прикинули они. А то, что у меня жених и свадьба через два месяца, это их вообще не волнует? – проворчала Ольга.

– А ты ему об этом говорила? – ухватилась Каролина.

– Не только говорила – фотографии показывала. А он талдычит свое: люблю, мол, не могу. Сколько твой жених давал? В два раза больше дам. И верблюд еще. Два. И ковер.

Ольга делала большие глаза и мастерски пародировала акцент наших студентов, отчего Эльвира Руслановна заливалась мелким смехом.

Я слушал их, и у меня было ощущение, что я попал не на кафедру, а в какой-то голливудский фильм. Больше всего настораживал тот факт, что в центре всех этих удивительных приключений, похоже, снова оказался студент из моей группы.

– Это мой Билал? – осторожно спросил я.

– Ваш, ваш, – вздохнула Каролина. – Значит, отменяется наш праздник, эх!

– Как этот Билал учится-то? – вдруг поинтересовалась у меня Эльвира Руслановна.

– Туповат, но старательный, – ответил я, вспомнив огромные пальцы, в которых легко терялась ручка, и глуповатые почтительные глаза.

– Красивый хоть? – снова спросила она.

– Нормальный, я не ценитель, – пожал плечами я. – Здоровый очень. Правда страшно, если погонится.

– Красивый – некрасивый – какая разница, если он женщину баранами измеряет, – вздохнула Ольга. – Не повезет его будущей жене…

Женщины еще долго обсуждали детали вчерашней погони, а я думал о том, что, похоже, в моей группе собрался самый отчаянный контингент: марихуанщики и перекупщики чужих невест. И это мы только еще начали знакомство. Однако!

Кто делает что? Кто делает как?

Войдя в класс, я обнаружил там героя дня собственной персоной. Билал сидел за своей партой в пустом классе. Его огромные руки лежали на столешнице, он строчил что-то в телефоне и вид имел весьма помятый и больной.

– Помогите мне, Билал, – попросил я, показывая на аудиоколонки, которые намеревался снять со шкафа.

– Да, преподаватель, – сказал он с неизменной почтительной, но очень грустной сегодня улыбкой и охотно поднялся мне навстречу.

Пока я влезал на стул, я заметил кровь на его руке.

– Покажите руку! – потребовал я.

– Что? – Он корчил из себя идиота до тех пор, пока я не задрал его рукав.

Теперь Билал стоял смирно, и мы вместе любовались на его огромную кровоточащую татуировку от запястья до локтя. ОЛГА.

– Черт возьми, что за придурок! – не выдержал я. – Вы могли хотя бы в Интернете посмотреть, как пишется имя вашей любимой женщины? Что еще за «Олга»?

– Я люблю, она не любит. Сердце болит, – тяжело вздохнул Билал, прижал руку к сердцу и уполз на свое место, видимо, растолковав мое замечание, которого он, само собой, не понял, как восхищение его жертвой во имя любви.

Урок был сорван. Эльвира Руслановна предположила правильно: афганцы действовали вместе. Они в подробностях знали о любовной драме своего товарища, и волновало их только одно: почему Ольга отказала?

Это был какой-то ад. Татуировку они, само собой, тоже накалывали всем миром.

– Вы в своем уме? Вы – военные люди, вам нельзя иметь отличительных знаков. Зачем вы это сделали?

– Пачиму, преподаватель? – Мохаммад взял меня в свой косой захват.

– Что почему?

– Пачиму… Русский чилавэк харашо… Афганский чилавэк тоже харашо. Правда?

Пришлось согласиться, и он тут же подловил меня.

– Пачиму русский муж – харашо, а афганский муж – плохо?

– Потому что Ольга выходит замуж. Ольга любит другого. Афганский или русский – это тут не важно.

– Пачиму она не слушает?

– Вы почему не слушаете?!

Коль уж разговор не клеился, я решил пошутить над ними, заодно вернув в горизонт «учитель – ученик», о котором они, кажется, вообще не вспоминали ни разу за сегодняшний день, мысленно поместив себя на позицию «мужчина – женщина».

– Билал делает что? – задал вопрос по схеме, которую мы только что изучили. – Билал хочет жениться. Билал делает как? Билал делает неправильно. Почему Билал делает неправильно? Потому что у Ольги есть жених.

– Хм, – покачал головой Ахмадшах и даже как будто улыбнулся. Остальные повернули головы к своему старосте и ждали.

В этой простой логике даже мудрый Ахмадшах не смог найти изъян.

Все это время незадачливый поклонник чужой невесты сидел с видом несчастным и потерянным, вздыхал, прижимал к груди свои гигантские кулачищи и слушал внимательнейшим образом. Ему, наверное, казалось, что мужской разговор с глазу на глаз сможет исправить положение: я смягчусь, куплюсь и как-нибудь повлияю на жестокую красавицу. Увидев, что друзья заколебались, он решил напомнить о себе:

– Что говорите, Саша-джан! – трубно завыл Билал. – Как неправильно? Любовь всегда правильно! Муж еще нет! Жених – любит – не любит. Кто знает? А я люблю! Я бороться!

Произнеся этот вдохновенный упоротым Болливудом спич, герой-любовник упал грудью на стол, уронил голову и прикрыл ее ладонями, как шалашом. По сравнению с руками его голова казалась маленькой, как будто даже недоразвитой. Это было не так, конечно, но сейчас, когда группа сорвала мне из-за этого перца занятие, мне вдруг стало приятно думать, что Билал просто идиот и отсюда все наши беды.

Что интересно, никто не ржал. Кашмир, сидевший за Билалом, хлопнул его по спине. Я не понял, был ли это жест утешения или одобрения, мол, так держать, настоящий мужик. В это время у Билала снова нашелся аргумент, и он начал махать руками у себя перед носом, что-то объясняя. Мохаммад следил за беседой и хлестал по мне своим неповторимым витиеватым, как сам Восток, взглядом, что каждый раз, словно гигантский спрут, появлялся с неожиданной стороны. Что-то лопотал Захарулла.

В конце концов я устал ориентироваться в их косноязыком галдеже и ушел из класса, не дождавшись окончания урока. Я сидел один на кафедре и думал о том, что, несмотря на показную лояльность и даже некоторые успехи в обучении, афганцы не признали в нас учителей. Они льстили, покорялись, но были готовы вытереть о каждого из нас свои подошвы, независимо от наличия штанов. Точно так же покорялся мне кот Филюша, когда выпрашивал еду, однако уже через пять минут он мог с чистой совестью и уверенностью в своей правоте нассать в мои ботинки.

После занятий ко мне подошла Ольга и показала свой телефон. Билал разыскал ее страницу в Фейсбуке и забросал пошлыми мелодраматичными картинками с нежными поцелуями, голубками, горящими и разрубленными сердцами. Однако, видимо, этих соплей ему показалось недостаточно, и самым последним сообщением красовалось уже весьма натуралистичное фото молодого человека, валяющегося на земле в луже собственной крови с кинжалом в груди.

– Мужика в крови я бы приберег для более торжественного случая, – прокомментировал я.

– Я его заблокировала. Думаю, для более торжественного случая он нашел бы что-то еще более физиологичное.

Я усмехнулся, но Ольге было невесело.

– Как домой теперь идти? – вздохнула она, и я, конечно, вызвался ее проводить.

Сравнив время, мы убедились, что сообщения Билал слал прямо во время моего занятия, лежа на парте у меня под носом. Какой все-таки скотина!

В общем, 4 ноября был сорван напрочь, как и голова нашего восточного Пьеро.

В этот же день прекратилась и без того затухавшая игра «кто раис». На иерархические связи у наших студентов особый нюх. Они разобрались во всем довольно быстро и так же быстро приспособились к новым обстоятельствам: юбка на факультете оказалась главнее штанов, а мой рейтинг стремительно просел.

– Надо сообщить о Билале майору Мачихо, – предложила Эльвира Руслановна. – Он же начальник по воспитательной работе. Пусть усилит контроль.

– Согласна, – откликнулась Ольга. – Я уже написала рапорт.

Однако Каролина выступила резко против.

– Народ, вы что, не понимаете, начнутся проверки! Они же всех перетрясут. Нет! Одного раза точно недостаточно, я вам как руководитель говорю. Сначала попробуем справиться сами. Мачихо не даст нам работать, к каждому по соглядатаю приставит. Замучает бумажками. Я категорически против.

– Ну и пусть приставит. Так даже спокойнее. Пусть вводят более строгий режим, я согласна бумажки писать, – настаивала Ольга, которой все еще было страшно после вчерашнего.

– Нормально все будет, – успокоила Каролина. – Я с ними поговорю, и все разрешится.

– Поговоришь? – изумилась Ольга. Она теряла терпение. – Ты для них такая же «женщина, надень чадар», только за тебя больше баранов полагается. Но не потому что ты заведующая кафедрой, а потому что у тебя семья богаче. А так – все то же самое, они не будут тебя слушать.

– Будут, – убежденно заявила Каролина.

Флай Дубай

Во всем этом калейдоскопе восточно-российских страстей мне очень не хватало присутствия моей тетки. Если с ежедневными залипухами по кафедре я еще худо-бедно справлялся сам, то, когда речь зашла о крупной авантюре, нужно было советоваться.

Как и говорила Вика, Каролина оказалась далеко не так проста, как представлялось мне на первый взгляд. Серьезный университетский ученый, уверенная в себе красавица, автор собственного метода преподавания – это было на поверхности. Подо всем под этим находился толстый слой амбиций, без которых в научном мире никуда. А вот дальше… Дальше располагалось вещество, которое я коротко окрестил «генеральская дочка». И проявляло себя это вещество, когда Каролина слышала слово «нет». Любое ее желание должно было удовлетворяться, иначе вещество воспламенялось и бабахало так, что все и вся вокруг разрывало в клочья.

Итак, гениальный план по урегулированию ситуации с блатной бабой состоял в следующем: Каролина собиралась продлить со мной контракт, включив меня в план работы кафедры на следующее полугодие как участника гранта по написанию серии учебников по ее методике. Ведущим автором методики являлась Каролина, поэтому теоретически она могла мне это предложить.

Расчет состоял в следующем. Даже если отдел кадров не захочет продлевать со мной рабочий контракт на второй семестр, я все равно останусь на кафедре в качестве научного сотрудника. Возможно, мне не дадут часов с иностранцами, но у меня будет право голоса во время заседаний, и тогда действующая заведующая сохранит большинство голосов в свою пользу, несмотря на приход бабы в погонах.

Все было бы хорошо, если бы не одно очень мощное «но». Попадая в этот грант, я автоматически становился соавтором методики со всеми вытекающими: авторские отчисления, пожизненное неотчуждаемое авторское право, возможность продавать методику. И здесь кроме моральной дилеммы – ибо никакого отношения к методике я не имел – возникала еще и дилемма чисто экономическая.

Дело в том, что Каролина владела методикой не единолично. В гранте также участвовали Эльвира Руслановна и Ольга, которые так же, как и Каролина, имели доли соавторов в этом проекте. И если выгода Каролины была ясна, то остальным мое включение в состав авторов приносило только вред и больше ничего.

Несмотря на то что Каролина очень убедительно сверкала глазами, объясняя коллегам неоспоримые выгоды от включения меня в грант, предложение было встречено, мягко говоря, без энтузиазма. Каролину это, кажется, вообще не волновало, и дело откровенно запахло керосином.

– Привет! – просияла загоревшим лицом Виктория в окошке скайпа. Она сидела на балконе с видом на море и картинно потягивала через трубочку коктейль. Прошло всего несколько дней с момента начала ее отдыха, но тетка уже выглядела отдохнувшей и даже успела сменить цвет волос. Стала шатенкой.

– Какая-то скверная история, – пробормотала Виктория, дослушав меня до конца.

– Чувствую себя, что тот витязь на распутье, – пожаловался я. – Отказать Каролине – значит отдать ее на растерзание «старому эшелону», слить фактически. А согласиться – значит приальфонситься к чужой методике.

На этих словах Виктория вдруг булькнула своим коктейлем и расхохоталась.

– Приальфонситься! Ах, как ты в точку!

Она еще какое-то время поупражнялась с новым словом, пробуя его на все лады, то применяя к конкретным товарищам от науки, то к университетской кафедре, с которой сотрудничала, и в конце концов удовлетворилась, приладив его ко всему нашему провинциальному университету в целом.

– Да, приальфонситься к чужому – это у нас многие любят! Значит, у вас там грызня? – спросила она наконец, наигравшись.

– Если честно, даже не понимаю, когда Каролина успевает свои методики создавать. Тут только и проблем у всех, как ставки делить и подсиживать кого-нибудь. И вообще…

– Что вообще?

– Ну бабы, одним словом.

– А-а-а, бабы – это да, сама не люблю, – заключила она многозначительно. – Каролина же, как всякий гений, имеет скверный характер…

Впрочем, с этой оценкой Вики я был не согласен.

– В том аду, в котором мы работаем, трудно оставаться ангелом. Ты просто не видела, что у нас тут: с одной стороны, студенты со своими тараканами, с другой – начальство с их бесконечными бумажками и проверками, с третьей – коллектив кафедры. Будь Каролина немного мягче, ее бы давно в ленту Мебиуса превратили – ни согнуться, ни разогнуться.

Виктория только хмыкнула:

– Это все понятно, но в вашей истории самое неприятное, что Каролина начала играть против своих. «Старый эшелон» – это ладно, на ее совести, а вот то, что она соавторов готова ради должности подставить – это не есть хорошо. Так что я бы на твоем месте не соглашалась на ее условия. Доработай семестр и уходи. Репутация дороже всех должностей.

Я был согласен с Викой: ради сохранения контроля над кафедрой Каролина готова идти напролом. Но сейчас я звонил тетке не для того, чтобы повторить пройденное. Виктория опытный (я бы даже сказал, профессиональный) интриган и эффективный коммуникатор. Она просто обязана посоветовать, как получить желаемое и выйти сухим из воды. Однако Вика молчала.

– Линка до сих пор не замужем? – зачем-то поинтересовалась она.

– Я думал, вы дружите. Подруги обычно такие вещи знают.

– Дружим, но как-то я не спрашивала. – Виктория сделала притворно расстроенное лицо. – У Каролины гениальные идеи по глагольной системе русского языка – заслушаешься! Впрочем, если бы она вышла замуж, сама бы сказала. Статус для нее – дело важное.

Если честно, я не был в курсе, замужем ли Каролина. Мне было фиолетово. Но сейчас я вдруг насторожился, вспомнив кое-что.

Если вы хотите проникнуть за границу смысла, ищите проблемные места. То, что может быть на первый взгляд незаметно, но выбивается из общей логики по каким-то причинам. Все женщины говорят о мужчинах. Все и всегда. Даже лесбиянки, феминистки, дурнушки: все и всегда, исключений нет. Даже Виктория. Хотя уж какой крепкий и привередливый орешек, но тем не менее. Я знал, что Ольга готовится к свадьбе, знал, кем был муж у Эльвиры Руслановны, кто муж у Куликовой. Знал, что у Зарины Андреевны двое сыновей-школьников от разных браков, что Валентина Петровна обросла детьми и внуками от своего давно почившего в бозе любовника, как коралл новыми полипами. А вот Каролина ни разу даже не упомянула о своем семейном положении. Ни свиданий, ни звонков от мужчин, ни мужа, ни детей, ни любовников.

Виктория получила ответ на свой вопрос гораздо более коротким и действенным способом. Просто написала какому-то Павлу Хейфицу, с которым Каролина училась в одной группе, а она сама была знакома с ним по аспирантуре.

– Пашка давно в Израиле преподает, но с Линкой они до сих пор общаются. И таки да – не замужем она, – проговорила Виктория, переворачиваясь на живот, заботясь о равномерной прожарке своей почти белоснежной шкуры.

– А ты зачем из блондинки перекрасилась? – воспользовался паузой я.

– А что – хорошо, нет?

– Как-то… – Я не мог подобрать слов. Виктория очень красивая женщина: фарфоровая кожа, голубые глаза, яркие, красивой формы брови, тонкий татарский нос и хорошо очерченные скулы потомственной жительницы Поволжья. Свой родной светло-русый цвет она постоянно улучшала в салонах красоты, то высветляя, то, наоборот, затемняя концы – в общем, точно не скажу, но получалось красиво. Новый темный цвет в одночасье сделал ее строже и старше. Нет, Вика все так же оставалась красоткой, но все же было уже не то. Все-таки блондинки ферст – это решено.

– Непривычно?

– Да, непривычно.

– Ну ничего. Услуги стилиста-парикмахера прилагались в подарок к комплексу спа-процедур. Вот он-то и уговорил поменяться, – беззаботно рассмеялась тетка.

Судя по всему, отдыхала Виктория в Эмиратах, ни в чем себе не отказывая. Эта догадка тут же была подтверждена, потому что на террасе появилась девушка в костюме горничной и поставила перед Викторией вазочку с фруктами. Знакомыми мне в этой вазочке были только квадратные кусочки ананаса и острые желтые лепестки разрезанного манго. Уверен, она сделала это специально, подразнить меня.

Не так давно у нас случился семейный спор о том, что важнее: слово или дело. Вика настаивала на том, что сейчас слово и есть дело, я же решил порвать с эфемерной филологией и даже год отучился на ветеринарного доктора. Потом вновь вернулся на филфак, но Виктория до сих пор не могла простить мне этого профессионального загула и подкалывала при всякой удобной возможности.

– Да, правда, лучше уходи. Раз ей больше не на что отвлечься, кроме карьеры, то Линка точно доведет этот безумный план до конца и ни перед чем не остановится, – проговорила Виктория, со вкусом прожевывая какой-то экзотический фрукт, и скосила глаза в сторону бассейна, демонстрируя, что время, отведенное на загар, а соответственно, и на консультации о моей карьере, вышло.

Мы встретились глазами, и она снова усмехнулась, считав мою реакцию.

– Завидовать нехорошо, – сказала она и уже потянулась, чтобы отключиться, но передумала. – Слушай, извини, что втянула тебя во все это. Никак не предполагала, что на кафедре у Каролины будут твориться такие чудеса.

– Ты ж не со зла, – съехидничал я, потому что всем известно: сама Вика категорически избегает работы в российской высшей школе, считая ее кабалой, прибежищем неудачников и деятельностью, обрубающей крылья настоящему научному полету.

Впрочем, как скоро выяснится, чудесами Виктория назвала совсем не то. На самом деле настоящие чудеса еще даже не начали твориться. Все эти танцы со ставками, скандалами, чрезвычайными происшествиями с марихуаной и покупкой жен были сущими цветочками по сравнению с тем, что началось буквально на следующий день.

Нет кого? Падеж № 2

Вот это проляпсус. Моя жизнь опускалась на дно, как вода, которую налили в бутылку к маслу: медленно, зато верно и в соответствии с законами природы. Вика уехала наслаждаться жизнью к морю. Работодатель чудил. Зарплату еще не выдали. А сам я был одинок и несчастен. Я всю ночь провертелся, соображая, как бы выкрутить компромисс. Почему бы мне все-таки не помочь Каролине? Авторские гонорары я верну. А пользоваться методикой я и так не собирался. Во всяком случае, не собирался наживаться на ней. В общем, проснулся я, так ничего и не решив.

Тем утром Филюша сделал мне самый большой из всех своих подарков: столкнул в унитаз телефон, который я случайно оставил в ванной на стиральной машине.

Чуть не убил гада. На самом деле убил бы, но, сделав свое грязное дело, кот спрятался в шахте и не выходил ни под каким предлогом. Если мне кто-то скажет, что котик просто играл и не ведал, что творит, я плюну ему в лицо, потому что субъект, заметающий следы преступления, знает, что он виноват. Скрывать и скрываться – означает понимать, что ты сделал что-то не то. На этом в свое время погорел Чикатило: слишком хорошо прятал трупы, чтобы его признали невменяемым.

Мой домашний шахтер проигнорировал все мои посулы и до самого моего ухода из своего забоя не показывался, из чего я сделал вывод, что свою вину он признает полностью.

Злой, не успевший позавтракать и без телефона я явился на работу в самом мрачном настроении. Телефон восстановлению не подлежал, а это был последний айфон, который я купил после одного большого и жирного дела с Викой. Теперь же с моей преподавательской зарплаты мне светил разве что простенький андроид и то, если месяц буду сидеть на одном «Дошираке».

В это утро на кафедре царило настроение, прямо противоположное моему собственному. Каролина уткнулась в какие-то бумаги. Ольга готовилась к занятиям, стараясь особенно не отсвечивать. Зато зажигал «старый эшелон».

Анна Владимировна и Зарина Андреевна рассказывали Валентине Петровне и лаборантке Женечке, как вчера они в ресторане встретили настоящего кальянщика из Ирана. Судя по накалу эмоций, событие это потрясло женщин.

– Он заходит, в одной руке кальян, в другой – угли… На ломаном русском начинает: «Хараший кальян, восточный кальян для красывый девушка! Я – восточный чилавэк. Делать вкюсно-вкюсно!» – рассказывала Анна Владимировна, едва сдерживая смех. – Мы смотрим – ну красавец: волосы черные, кудрявые, гелем зачесаны и аж переливаются, глаза как угли… Пригляделись, батюшки! А это наш Хосейн со второго курса.

– Тот, который весной уровень С-один сдал? – уточнила Женечка.

– Ага, на уровень носителя немного недотянул, – кивнула Анна Владимировна, смеясь.

– Так вот, – подхватила Зарина Андреевна.

Глаза Попеску снова оживились, как в тот день, когда я искал для нее под столом сережку, превратившись из бесцветных рыбьих в живые и даже яркие глаза теплокровного млекопитающего. Видимо, рассказы о красавцах студентах интересовали ее куда больше самого процесса преподавания.

Зарина Андреевна игриво продолжала:

– Хосейн тоже нас узнал, выпрямился, кальян поставил, и молвила золотая рыбка на чистом русском языке: «Добрый вечер, уважаемые преподаватели! Не желаете кальян покурить? Для вас сегодня за счет заведения…»

– И что, вы кальян курили? – недоверчиво скривилась Валентина Петровна.

– А почему бы нет? – округлила глаза Анна Владимировна. – Мы прогрессивные девочки…

Я не особо вслушивался, однако одно обстоятельство меня все-таки заинтересовало. Эльвира Руслановна сидела за своим столом, и я повернулся к ней:

– Разве наши студенты могут подрабатывать? Они же в казармах живут? – шепотом поинтересовался я.

– Это же Хосейн, – так же шепотом ответила она. – Он женился на русской девушке и переехал в город. Так здесь негласно живет и работает уже довольно большая иранская община. Как и афганская. Впрочем, для них тут всегда находится работа. Генерал разрешает в особых случаях.

Заметив, что я бездельничаю и уже начал развлекаться тем, что слушаю чужие разговоры, Каролина моментально сообразила, как пристроить меня к делу.

– Саша, позвоните, пожалуйста, вот по этому телефону, я просила внешнюю рецензию на нашу методику, узнайте, готова ли.

Каролина протянула мне листок, на котором ее строгим аккуратным почерком было выведено: «РУДН, кафедра методики преподавания русского языка, лаборант Кирочка». Почему всех лаборантов зовут уменьшительно-ласкательными именами, как будто они комнатные собачки?

Мысленно поблагодарив Филюшу, я сознался, что остался без телефона. На нашей кафедре телефон имелся, но в целях безопасности, читай экономии, с него нельзя было звонить на городской номер. Я оглянулся, надеясь, что кто-нибудь даст позвонить, но Ольга сделала вид, что слишком увлечена подготовкой к уроку, а Эльвира Руслановна и вовсе демонстративно отвернулась. Это, конечно, был демарш. С тех пор, как заведующая объявила о своем решении включить меня в соавторы, наши отношения и с Ольгой, и с Эльвирой Руслановной заметно натянулись и потрескивали от натуги.

– Возьмите мой, – процедила Каролина, глядя с нехорошим прищуром в спину Эльвиры Руслановны.

Заведующая протянула телефон, предварительно сняв его с блокировки, но тут же забеспокоилась и снова протянула руку, требуя телефон назад.

– Погодите-ка, Саша, я выведу для вас на клавиатуру.

Неужели кто-то еще думает, что если у человека айфон, то он не в состоянии позвонить с «Самсунга»?

– Да я в курсе… – начал было я, но она уже обогнула стол и оказалась рядом со мной.

– Отдайте.

Я покорно вернул телефон, и больше мои услуги не понадобились.

– Я сама, – коротко бросила Каролина, вернулась на свое место и действительно сама начала звонить. – Да, да, уже отправили? На прошлой неделе? Боже мой, как хорошо!

Она радостно поблагодарила лаборанта Кирочку и тут же спровадила меня в канцелярию, заметив, что до начала занятия осталось еще добрых двадцать минут.

Приходить заранее и готовить к занятию материалы и аппаратуру, чтобы не тратить на это ни секунды времени урока, – это тоже нововведение Каролины, которым на кафедре, кроме самой Каролины, были недовольны все. Ольга воспринимала ранние приходы как неизбежное зло, Эльвира Руслановна – как самодурство, которому она хитро потакала, придумав себе утреннюю обязанность – заходить каждое утро в методический отдел, чего она, конечно же, не делала, а Каролина ее, конечно же, не проверяла. «Старый эшелон» просто саботировал нововведение и по этому поводу регулярно получал выговоры и рапорты, которые складировались в учебном отделе и, по-моему, через какое-то время отправлялись в ведомство майора Корзинкина. Но ни на один рапорт ни разу не среагировали, на моей памяти во всяком случае.

Возвращаясь из канцелярии с письмом, на котором стоял свежий сегодняшний штемпель получения – 15 ноября, 8:02, я еще на лестнице услышал рявкающий голос майора Мачихо, раздававшийся с нашего этажа.

– Вы что, арабский шейх? – надрывался Мачихо.

– Нет. Пачиму шейх? Нет шейх… – бормотал кто-то из студентов.

– А кто вы?

– Я – Хан, – ответил студент.

Это был Захарулла из моей группы.

– Кто? – ушел в фальцет майор.

– Захарулла Хан, товарищ майор.

Поднявшись на пролет, я увидел картину: майор Мачихо загородил путь длинному тощему Захарулле и пугал его грозными ястребиными бровями. Курсант, в свою очередь, только нервно подергивал губами и хлопал глазами. Разобравшись, что Захарулла не шутит и не издевается, а Хан – его настоящая фамилия, майор продолжал воспитательную работу по заранее намеченному плану:

– Если вы не шейх, то почему идете на урок так медленно?

Могучим ростом наш начальник по воспитательной работе не отличался, зато был весь крепкий, наливной, как августовская груша, и все особенности его физической формы с заплывшими от сидячей работы боками подчеркивала плотная ткань форменного пиджака, который был ему тесноват. Несмотря на неспортивный вид, энергии в майоре Мачихо хватило бы и на пятерых. Каждое утро он делал обход по этажам с такой немереной прытью, будто получил тайное задание как минимум форматнуть вселенную. Маленькие глазки майора, такие же, как и бока, по-поросячьи заплывшие, цеплялись за все подряд.

– Я иду, – отвечал Захарулла, втягивая голову в плечи.

– Вот именно – идете. А надо что делать? Что надо делать? – повторил майор и, не дождавшись от студента ничего вразумительного, кроме удивления, проговорил: – Надо бежать! Надо лететь на занятие, чтобы и преподаватели, и командующий состав видели, что вы торопитесь!

Мачихо заметил меня и кивнул в мою сторону.

– Вот и ваш преподаватель тоже так думает.

Я всегда терпеть не мог солдафонские замашки, но перед Мачихо почему-то всякий раз пасовал и соглашался, какую бы ерунду тот ни отпускал. Вот и сейчас я кивнул и многозначительно глянул на Захаруллу. Само собой, что из речи Мачихо курсант понял в лучшем случае предлоги, однако сориентировавшись по моей реакции, пробормотал «хорошо».

– Кто у вас в группе сегодня болеет? – продолжал пытать бедного Захаруллу майор.

До темы болезней мы еще не дошли, поэтому я перевел вопрос на понятный для наших студентов русский.

– Захарулла, кого сегодня нет в группе?

Длинная физиономия Захаруллы озарилась светом понимания.

– Кого нет – падеж номер два, – бодро отрапортовал он. – Сегодня есть висе, товарищ майор! Падеж номер один – товарищ преподаватель! Курсант Захарулла Хан, товарищи – множественное число – майор и преподаватель!

То ли майор не ожидал такого количества грамматической информации от курсанта Хана, то ли неожиданный энтузиазм студента сбил его с толку, как бы то ни было, но глазки воспитателя неожиданно вынырнули на поверхность.

– Молодец, курсант, можете идти! – рявкнул Мачихо, стараясь бодростью интонации прикрыть удивление.

Услышав заветные слова, Захарулла шустро скрылся с глаз беспокойного начальства, а майор Мачихо обрушил свою утреннюю тягу к установлению миропорядка на меня:

– Здравствуйте, Александр Сергеевич. Доложите обстановку!

– Все в порядке, – ответил я, не зная толком, как принято докладывать.

– Происшествий нет? – снисходительно подсказал мне Мачихо.

Я секунду поколебался, но, помня о том, что Каролина просила не давать пока ходу ни истории с курением марихуаны, ни истории с преследованием Ольги, ответил «никак нет» и даже попытался ударить одну о другую несуществующие шпоры. Майор взглянул на меня с плохо скрываемой жалостью и строго продолжил расспросы:

– Как это вы их так учите, что они только вас понимают, а меня и товарища генерала – не понимают? Что это за падеж номер один, номер два? Что за шифровки? Зачем это?

Глядя в глаза Мачихо, которые вновь выглядывали в мир лишь через узенькие щелочки в толстой майорской шкуре, я попробовал ответить так же лаконично и четко, как это только что сделал Захарулла.

– Товарищ майор, курсанты скоро будут понимать всех. Просто пока у них запас слов и конструкций ограниченный. Преподаватели говорят с ними только в рамках знакомого набора слов, поэтому они нас и понимают. Такая методика. Скоро заговорят нормально. А номера – это падежи. Именительный – номер один, родительный – номер два, дательный – три, винительный – четыре… По номерам легче запоминать.

Майор сделал умный вид, кивнул и наконец удовлетворился.

– Сегодня после занятий, ровно в четырнадцать тридцать, всем преподавателям общий сбор в актовом зале – инструктаж по технике безопасности. На кафедре передайте. А ко мне вызовите, пожалуйста, Мохаммада. Он же у вас в группе?

– У меня, – насторожился я. – А что он сделал?

– Ничего пока не сделал. Но он авторитет у остальных. Неформальный лидер. Мохаммад хоть и не из богатой семьи, зато его отец преподаватель в университете, дядя – политик. В общем, известные в Кабуле люди, уважаемые. А вы не знали?

Майор посмотрел на меня с деланым удивлением, мол, как же я мог не знать информацию, которая приходит непосредственно в отдел к Мачихо. Ай-яй-яй!

– Не знал. Виноват, – бодро сознался я. – Спасибо, всем все передам!

Майор тут же закрепил свое доминирующее положение долгим серьезным взглядом, как бы говорившим: «Ну и что с тебя взять, штафирка штатская, элементарную разведку провести не можешь», и прошествовал дальше по коридору, играя тугими складками жировых отложений.

– Так-так! – широко улыбнулась Каролина, когда я вернулся с письмом.

Она вскрыла конверт, пробежалась глазами по тексту и удовлетворенно откинулась на спинку своего кресла.

– Отлично! – выдохнула она, и по самодовольной расслабленной улыбке стало ясно, что рецензия оправдала самые смелые ожидания автора.

Впрочем, обсуждать успехи сейчас не было времени. Услышав про инструктаж после лекций, заведующая театрально закатила глаза.

– Приду, конечно. Куда ж я денусь от этого идиотизма? – проворчала она, положила письмо обратно в конверт и кинула конверт в открытую сумку, которая стояла рядом на стуле.

– Ну что, народ, считайте, все! – обратилась Каролина к Ольге и Эльвире Руслановне. – Теперь полный комплект документов собран!

Кажется, я был единственным, кто не до конца понимал всю важность момента, и Каролина объяснила мне персонально. Оказывается, получение этой рецензии равносильно тому, что теперь можно начинать внедрять методику как эксклюзивную авторскую систему. Это было признание научного сообщества.

– Я думала о собственной школе… – Каролина оглянулась и поправилась: – Мы все думали. Вместе… Еще до вашего прихода на кафедру.

Ольга и Эльвира Руслановна стояли, сложив руки на груди, и смотрели откровенно враждебно. Сердце мое опустилось куда-то очень низко. О таких перспективах я услышал впервые. Каролину, кажется, нимало не волновало, в какую ситуацию она загоняет своих соавторов. Она подмигнула и пропела на какой-то восточный попсовый мотив, который постоянно играл в столовой, когда наши ученики обедали: «Школа, школа, ро́дная школа, ай-яй-яй-яй!» Ольга натянуто улыбнулась, Эльвира Руслановна молча отошла в сторону, а я подумал о том, что план открытия школы придает идее Каролины включить меня в состав авторов совершенно другой вес. Это уже не просто кафедральные интриги. Это даже не бизнес-идея. Признанная авторская методика, в сущности, готовый стартовый капитал для бизнеса.

Вес звездного предложения Каролины резко изменился. Теперь его можно было бы сравнить с весом нейтронной звезды. Как мне смутно помнится из школьного курса астрономии, булавочная головка этого вещества весит чуть ли не с нашу Землю.

На самом деле насчет нейтронной звезды я, конечно, загнул – мало какой бизнес в России не может приносить космические прибыли, однако какой-никакой достаток собственная школа все же предполагает. И что же получается? Если Каролина включит меня в состав авторов методики, чтобы сохранить право голоса на кафедре, то я автоматически становлюсь и совладельцем будущей школы? Дело пошло на новый виток, и, судя по всему, Виктория советовала правильно: надо успеть соскочить, пока этот летательный аппарат не вошел в штопор.

На инструктаж Каролина вопреки обещанию не явилась. Майор Мачихо злорадно поставил напротив ее фамилии жирный минус и громко объявил, что два таких минуса без уважительной причины, и тринадцатую зарплату долой.

Народ в зале перешептывался. Волновала их, само собой, не Каролина, а жестокость наказания. Два минуса за год – это слишком. Тринадцатая зарплата в нашем учреждении – это та еще морковка для осла. Поскольку все висящие концы госфинансирования надо тратить истекающим годом, то размер тринадцатой бывает значительно больше зарплаты обыкновенной, и педсостав начинал строить на нее планы уже с сентября. Зал был полон: согнали преподавателей со всех кафедр, и майор Мачихо около минуты просто стоял и наслаждался тревожно-возмущенным человеческим гулом.

– Куликова Анна Владимировна! – пошел дальше по списку майор. – Куликова Анна Владимировна…

– Простите, задержалась. – Анна Владимировна впорхнула в зал и примостилась у самого входа.

Наконец после почти часового чтения по бумажке о видах отравляющих веществ и способах наложить повязку на переломы в случае землетрясения, наводнения, тайфуна и цунами наш старший воспитатель исчерпал запас красноречия и, пообещав вести сии душеполезные проповеди каждый месяц, словно надувной пупс для плавания, в три касания упрыгал с трибуны.

– Она ж была? – пожала плечами Ольга, когда мы наконец всей толпой вернулись на кафедру. – Каролина же вот только была…

– Видела ее, – вспомнила Эльвира Руслановна. – Мы пару вместе закончили… Прошли на кафедру…

Анна Владимировна перебила:

– Я как раз после занятий, перед собранием, побежала в службу кадров и видела, что Каролина Сергеевна шла к проходной.

– Проигнорировала собрание? – удивилась Ольга. – Что-то она чудит в последнее время.

Оказалось, что сумка Каролины была на месте, сапоги тоже стояли под ее столом. Значит, заведующая накинула пальто и вышла ненадолго.

– Наверное, что-то срочное, – предположила Эльвира Руслановна.

– Завтра узнаем.

– А сейчас – по домам!

Последнее предложение моментально объединило старый и новый эшелоны. Мы закрыли кафедру, оставили ключ дежурному и отправились по домам.

Кто – какой?

Она понравилась мне сразу. Маленький курносый носик, кудряшки, огромные нежные глаза, упругие небольшие груди под форменным свитером, она была без лифчика, и это особенно впечатлило.

У меня уже полгода никого не было. Никого, с тех пор как ушла Марго. Первые три месяца после того, как моя девушка бросила меня, хотелось только одного: поговорить, обсудить наше расставание, понять. Однако Марго оказалась из тех, кто не любит ничего усложнять. Она разлюбила, и этого ей было достаточно.

Мне же еще долго не хватало всего подряд. То все женщины казались удачно замаскированными спецрычагами дьявола, который руководит этим миром с помощью своих исчадий ада. То я думал о собственной никчемности и виновности.

Марго серьезно расщепила меня, как разделяет неустойчивый сплав химическая реакция. Она ушла, а элементы сплава начали бродить, окисляться и тухнуть в хаотичном и неразборчивом поиске, куда бы пристроить свои свободные валентности. Какой фигней я только не перестрадал за эти полгода. От звонков ей на работу до «случайных» встреч. Я даже изменил ей пару раз ужасно по-дурацки.

Но постепенно все как-то улеглось. Первым сигналом того, что из мрачного круговорота любовной меланхолии меня снова выплюнуло на прямую солнечную дорогу, стали мысли об Ольге. Мне нравилось защищать ее от сладострастно томящегося Билала. Это было очень по-мужски и даже немного кинематографично. Ольга сама как будто героиня французского кино: хрупкая, нежная, на тонких каблучках, с узким пояском на узкой талии. И, возможно, меня немного расстраивает, что у Ольги есть жених.

Снова появились игры. Каролина смотрела оценивающе, иногда она томно прикрывала веки, когда говорила со мной, но это был лишь непроизвольный сигнал. Никаких действий она не совершала. Я же делал вид, что ничего не замечаю, но двусмысленность моего положения на кафедре волновала. Иногда мне даже казалось, что вся история с включением меня в грант не столько имеет отношение к кворуму, сколько ко всем этим укрощенным взглядам и прерванным мыслям. Скорее всего, это было неправдой, Каролине нужна моя лояльность, зато игра поднимала порушенную Марго самооценку, и я участвовал. Была еще Зарина Андреевна. В отличие от Каролины в ней не было ни азарта, ни энергии женственности. Один только хищный интерес. Ее бледные водянистые глаза загорались похотливым блеском, когда она видела симпатичного, с ее точки зрения, парня, я оказался ей по вкусу.

Но девушка из салона связи отличалась от филологических дам. Она посмотрела тем глубоким доверчивым взглядом, который обещает все земные блаженства и в качестве бонуса слияние с космической звездной далью. Ниже лица я старался не смотреть, хотя несколько раз все же опустил глаза и убедился на сто процентов – лифчика точно не было.

Я объяснил ей, что мне нужна самая простая «Нокия», что бюджет мой скуден и что яблочник со стажем, вроде меня, не станет смотреть смартфон за четыре тысячи рублей. Или все, или ничего. Я чувствовал, что глупо рисуюсь, но Остапа уже несло. Заявил, что недорогая труба нужна только до зарплаты. Плетение словес призвано было унять мой вдруг разогнавшийся пульс, но не тут-то было. Пока мы топтались возле стенда, я успел рассказать, как невзлюбил меня мой единственный сожитель, кот Филипп, который сумел отрастить не только задницу, но и репутацию таких размеров, что собственная хозяйка летает с ним на свидание через пол-Европы, и что именно этот зверь погубил мой новый айфон. Девушка смеялась и слегка запрокидывала голову назад, показывая белоснежную шею с нежной сетью голубоватых вен. Я чувствовал себя вампиром, так хотелось прижаться губами.

«Если бы я был поэтом Фирдоуси, то звал бы вас «пари», – слава богу эту мысль мне все же удалось оставить при себе.

Девушку, кстати, звали так же, как мою воображаемую домохозяйку, супругу иностранца.

– Наталья, прошу вас, вбейте мне свой номер. Хочу начать жизнь с чистого телефонного справочника, – наглел я.

– Так вы же старый номер хотите восстановить. У вас все номера сохранятся, – посмеивалась Наталья, показывая жемчужные зубы.

– Увы и ах! Мои номера хранились в памяти телефона.

– Вот многие так делают почему-то, – назидательно произнесла моя новая фея, тонкими пальчиками набирая что-то на своем компьютере. – Не думают, что с телефоном может что-то случиться. И все.

– И все, – повторил я, наблюдая за ее действиями с дурацкой мыслью: хоть бы она возилась подольше.

Наталья была не похожа на Марго. Ни цветом волос, ни фигурой, ни лицом. И от этого она нравилась мне еще больше. Я почти гордился собой – преодоление возможно.

К моему удивлению, она действительно набрала свой номер, нажала звонок на выбранной мной трубке, и телефон в кармане ее джинсов завибрировал.

– Я лишился телефона, зато приобрел волшебный номер! – нес я пургу и достал карту, чтобы расплатиться.

– А тариф сменить не хотите на более выгодный? – поинтересовалась девушка и ласково улыбнулась. – Вот смотрите, есть десять гигабайт Интернета, бизнес-порция звонков и СМС, а оплата всего восемьдесят рублей в день.

– Всего?

– Всего, – просияла Наталья и кивнула заговорщицки, мол, ну, что, подключаю?

– Но это две с половиной тысячи в месяц, – смутился я.

– Всего две тысячи четыреста рублей! – бодро поправила девушка.

– Всего?

– Всего!

– Зачем же вы так, Наталья? – спросил я прекрасную нимфу.

– Как? – Удивление в ее голосе казалось искренним, но улыбка была широка и профессиональна.

– Что я буду делать с таким огромным трафиком?

– Фильмы смотреть, – отвечала она, ни секунды не раздумывая.

Мне стало не по себе.

– Какие фильмы, Натали? Вы же только что продали мне телефон без смарт-функций?

Еще на что-то надеясь, я повернул к ней двуцветный экран моей новой трубки, предназначенной только для звонков и больше ни для чего.

Однако красотка продолжала гнуть свою линию, улыбаясь, словно ее запрограммировали.

– Ну а вдруг вы поменяете телефон? Например, купите айфон, а у вас уже полный пакет услуг. – Голос ее был все так же позитивен, огромные глаза прекрасны и – сейчас я это заметил – стеклянны.

Наталья еще не подозревала, что за эти несколько секунд из девушки, к ногам которой кидают судьбы, превратилась в очередную говорящую голову.

Долбаное поколение Y, неповзрослевшие Питеры Пэны, девочки и мальчики, мечтающие о легкой и красивой жизни, пяти отпусках в год на море, машинах, квартирах, ибо они этого достойны.

Мне стало грустно. Я сам поколение Y, детство мое прошло в 90-х, а юность и совершеннолетие пришлись на 2010-е. X, Y. Дальше точно Z?

Психологи сказали бы, что я злюсь, потому что не могу принять изменяющийся мир, не мыслю проектно, не выхожу из зоны комфорта и, возможно даже, завидую этой девочке, умеющей жить здесь и сейчас. В том смысле, что здесь и сейчас она впарит десятку-другому простаков ненужную хрень, получит премию и завтра поедет отдыхать в Турцию, чтобы завалить свой Инстаграм фотками в бикини на шезлонге.

В такие моменты я напоминаю себе старого ворчливого хрыча. Что делать? Я действительно такой. Зануды есть абсолютно во всех поколениях, даже в поколении двадцатилетних.

– Спасибо, не надо. Оставьте прежний тариф, – попросил я, но Наталья вдруг захлопала ресницами, и голос ее полился нежным ручейком.

– Ой! По-моему, я уже подключила. Вы производите впечатление человека занятого, успешного, я подумала, что лучше сразу подключить…

– Отключите, – прервал я ее, чувствуя усталость и желание побыстрее уйти.

– Но это невозможно, – растерянно пробормотала бывшая новая фея.

– Возможно, – спокойно, но так, чтобы она поняла, что я больше не шучу, проговорил я. – Я же не трусы у вас купил. Закон о правах потребителя.

– Ты юрист, что ли? – поинтересовалась она с неожиданной и слишком явной неприязнью в голосе, моментально перейдя с приторно-вежливого «вы» на хамоватое «тыканье». – Типа самый умный?

Она закатила глаза, и все окончательно встало на свои места: не было никакой феи Натали, была какая-то Наташка – продавщица из сельпо. Я подумал о том, смог бы я объяснить эту метаморфозу имен своим студентам?

– Нет, самый дурак, – в тон ей ответил я. – Это называется продавать заведомо невыполнимые услуги. Статья сто пятьдесят девятая Уголовного кодекса – мошенничество, – продиктовал я ей на память вместо ответа.

Работая с Викой несколько лет, я уже помнил некоторые особо распространенные статьи и подзаконные акты наизусть. Для походов по магазинам статья 159-я просто незаменима.

– Сейчас позову менеджера, – кинула Наталья и с томностью, достойной лучшего применения, удалилась из зала.

Разговор с менеджером оказался не менее увлекательным.

Наверное, никакой Станислав Лем, братья Стругацкие и все писатели-фантасты, вместе взятые, не смогли бы придумать столько способов использовать за месяц 10 гигабайт Интернета на не подключенной к Интернету «Нокии».

Голос менеджера был бодр, свеж и ароматен, как чистящие средства в дорогих гостиницах. Однако все это не было оценено по достоинству. Я выбил свой прежний тариф и вышел из салона в ярости, твердо уверенный, что со мной явно что-то не так, работал какой-то закон подлости: только я начинал думать, что жизнь наладилась, как тут же получал рецидив.

Я выключил телефон и в сердцах забросил его подальше в сумку. Поужинал «Дошираком» и завалился спать в тоске и злости. Филюша орал, словно заведенный: противно и протяжно, но был проигнорирован в воспитательных целях и не получил не то что свежей вырезки, как рекомендовала его хозяйка, а даже презираемого им сухого корма.

– Я тебе покажу, кто тут Макаренко, а кто Песталоцци, жирная ты задница! Ты мне ответишь за телефон! – сказал я, выйдя в коридор.

Наконец до кота дошло, что с ужином вышел облом, он сверкнул глазами, влез на шкаф для обуви у входной двери и повернулся своей самой заповедной частью тела. Никогда не думал, что буду в состоянии ненавидеть животное. Но в тот момент я ненавидел его больше, чем кого-либо в жизни. В свое оправдание могу сказать лишь то, что Филюша, с моей точки зрения, лишь условно мог называться котом. Коты и собаки, львы, орлы и куропатки, как и совсем маленькие дети, живут в другом, нечеловеческом масштабе. Им нет дела до наших суетных дел, склок и интриг. Животные настроены на ритмы большой жизни, они созвучны рекам, лесам, грозам, вулканам, солнцу и ветру. Они не убивают для демонстрации власти, не гнобят ради удовольствия, не сплетничают из любопытства. Филюша не такой. Чем больше я узнавал этого кота, тем больше начинал верить в реинкарнацию. Мне казалось, что в тело Филиппа вселился какой-то сильно начудивший в своей прошлой жизни студент из какой-нибудь жаркой далекой страны.

Тоже

– Что ты делал в прошлой жизни? А? Торговал наркотиками? Воровал чужих жен? Пил алкоголь? – спрашивал я Филю утром, накладывая ему наконец немного сухого корма. – Давай договоримся. Если ты и вправду был когда-то восточным человеком, то ты должен уметь торговаться. Предлагаю: ты не трогаешь меня, я хорошо обращаюсь с тобой. Моя задница против твоей задницы. Согласен?

Филя посмотрел на меня через плечо. Он все так же восседал на обувном шкафу и вид имел обиженный. Невероятно, но стоило пропустить одну кормежку, и предмет гордости котика Фили заметно сдулся, а шерсть на нем торчала клочками. Видимо, кот испытывал этой ночью немалые моральные мучения, возможно, самые сильные в его малострессовой жизни. Мне вдруг стало жаль его.

– Ну, иди. – Я нарочно погремел мисочкой, но он только прикрыл глаза и отвернулся.

Его величество обиделось и объявило голодовку. Что ж – тем хуже его величеству. Позавтракав, я включил компьютер, чтобы проверить почту, и в следующую за звуком загрузки секунду раздался звонок по скайпу. Я почувствовал тревогу. Звонила Виктория. Если прикинуть себе разницу во времени между Москвой и Дубаем, то у нее было не столь раннее, но все же утро – девять часов, – совсем не свойственное для Викиных звонков время.

– Господи, ты дома! – закричала Виктория, глядя на меня сквозь экран глазами, полными ужаса, облегчения и… слез. Да, она плакала. Лицо ее было красным, словно огромная свекла. Вика справлялась с собой несколько секунд, и только после очевидной борьбы слезы отступили.

Давненько я не видел тетку плачущей. Ладно, почти плачущей. Она не плакала, когда разводилась со своим первым мужем, с которым прожила всего полгода и предпочла остаться друзьями, когда в университете гнобили ее методику, когда ее собственный научный руководитель выступил против нее в суде только для того, чтобы доказать, что Виктория не права. Она только отшучивалась и ехидничала. Должно было случиться что-то экстраординарное, чтобы ее так колбасило. Сердце опустилось.

– Почему молчит телефон?! Что случилось? Где ты был? Как ты себя чувствуешь?

Вика сыпала вопросами, как мать заключенного-малолетки на первом свидании. Мне едва удалось вклиниться. Услышав о телефоне-утопленнике и о том, что вчера я так расстроилсяы по этому поводу, что не хотел никого слышать и просто отключил новый телефон, она замолчала и удивленно уставилась в камеру.

– Что случилось-то? – спросил я, изображая раздражение, чтобы скрыть волнение. Первая мысль была, конечно, самая страшная: кто-то умер или заболел. Попал в аварию? Мама? Бабушка?

– Фу-у-у-у, – вдруг шумно выдохнула Вика. – Саш, ну ты и напугал меня! Я ведь подумала, что и ты тоже пропал…

Во всех подробностях о значении маленького словечка «тоже» я узнал спустя час, когда стоял на пороге кафедры, решая, как правильно поступить: пройти за свой рабочий стол или подождать в коридоре.

На кафедре шло следствие.

Один из следователей расположился за столом Каролины и перебирал бумаги. Второй опрашивал преподавателей.

– Пожалуйста, обращайтесь, – сказала Эльвира Руслановна молодому парню с погонами старшего лейтенанта. – Мы все видели одно и то же. То есть мы ничего не видели, потому что после занятий все преподаватели со всех кафедр слушали лекцию по безопасности в актовом зале.

Эльвира Руслановна встала и с плавной грацией переместилась за свой стол.

– Молодой человек? – обратился ко мне дознаватель.

Я уже довольно долго стоял в дверях и наконец привлек всеобщее внимание.

– Александр Берсеньев, преподаватель третьей подгруппы студентов подготовительного факультета, – спохватился я.

– Это тот преподаватель, которому вчера не удалось дозвониться? – поинтересовался молодой следователь у своего коллеги. Второй был немного постарше. Капитан по званию. Оба подняли на меня заинтересованные взгляды.

– Берсеньев?

– Да.

– Где вы были этой ночью?

От Вики я уже знал, что сыр-бор из-за Каролины. Информация обогнула полземли и прилетела ко мне из Дубая раньше, чем я узнал об этом с собственной кафедры. Однако публично демонстрировать осведомленность сейчас не стоит. Вчера Каролина так и не вернулась: ни на кафедру, ни домой. Наша заведующая жила с родителями в коттедже в черте города. Ее отец, не дождавшись дочери в обычное время, начал звонить в институт, а когда дежурный открыл кафедру и подтвердил, что Каролина сюда не возвращалась, в полицию. С этого момента началась свистопляска.

– В журнале прихода-ухода на проходной значится, что вы ушли из института после общего собрания в пятнадцать тридцать, – обратился ко мне лейтенант.

– Да, приблизительно в это время.

– Каролина Иванова вышла из проходной в четырнадцать десять, ровно через десять минут после окончания занятий. Вы видели ее, когда закончили занятия? Она что-то говорила о том, куда направлялась перед собранием?

– Нет, я ее не видел, – ответил я и невольно опустил глаза.

Сапоги заведующей были на месте: как всегда, стояли под ее столом. У Каролины особенная тяжелая походка, поэтому один каблук сношен немного вовнутрь. Один носок чуть ободран. Вот она только что скинула уличную обувь, характерным небрежным движением зашвырнула под стол, надела черные лаковые туфли на каблуке и понеслась по этажу, раскачивая своей роскошной пятой точкой.

Я понял, что следователь проследил за моим взглядом. Мы встретились глазами. Он рассматривал меня внимательно, без каких-то других читаемых эмоций. Он изучал меня, считывал. Лицо его было довольно приятным, такие лица называют открытыми. Хотя что такое открытое лицо? Как лицо может быть открытым или закрытым? Если только на нем нет чадар, конечно. Тем не менее слегка вздернутый нос, большие глаза, улыбающиеся губы, гладковыбритые щеки – все это вызывает у людей доверие и симпатию. Нам кажется, что такое лицо – открытая книга. Сколько бы поколений людей ни попадалось на эту дешевую уловку, она все еще работает. Я понял, что парня не случайно направили дознавателем на кафедру, где большая часть педсостава – женщины.

Взгляд, которым сейчас одарил меня молодой человек, был мне хорошо известен. Вика называла его «по ту строну корочки», означал он только одно: меня подозревают. Как, впрочем, и всех остальных сотрудников, надо полагать. Но меня, естественно, больше. Во-первых, парень, во-вторых, нет алиби. По ту сторону корочки всегда существует подозрение: логика, очищенная от эмоций.

Все это казалось мне сейчас одновременно знакомым и незнакомым: по другую сторону я оказался впервые в жизни. Как назло, именно в этот момент в качестве свидетелей у меня только алчная девушка Наталья из салона связи и мой собственный кот. Следующий вопрос подтвердил, что мои мысли движутся в том же направлении, что и мысли следователя:

– Где вы были вчера с половины четвертого вечера и до сегодняшнего утра?

– Дома.

– Кто может это подтвердить?

– Мой кот.

Он посмотрел на меня, как училка в пятом классе смотрит на плохого шутника.

– А почему не отвечали на звонки?

– Выключил телефон и лег спать.

– Понятно, – пробормотал следователь и вдруг спросил совершенно не о том: – Вы всегда на работу в таком виде ходите?

Я мысленно провел ревизию. Да, рубашка несвежая, вчерашняя, более мятая, чем должна быть рубашка преподавателя, но она в мелкую клетку и заправлена в брюки – не должно бросаться в глаза. Правда, есть еще щетина. Я бреюсь не каждый день – зарастаю небыстро, к тому же плюс светлых волос – ты можешь денек пропустить. Сегодня я пропускал уже второй день. Состояние одежды плюс щетина могли навести следователя на мысль о ночи, проведенной не дома.

– Нет, не всегда, – ответил я, стараясь звучать как можно убедительнее, но голос все равно предательски дрогнул, и я сам это услышал.

– А что сегодня? – как будто безразлично поинтересовался следователь.

– Мне утром сообщили о Каролине… Торопился, – ответил я и тут же пожалел, что сказал так. Хотя что еще я мог бы тут придумать?

Мне не очень хотелось говорить о том, что Каролина подруга Вики, что Вика в Эмиратах, что я тут по протекции. Однако следователь не стал расспрашивать, кто именно позвонил мне утром, и ничего объяснять в этот раз не пришлось.

Закончив со мной, молодой следователь подошел к старшему, и они о чем-то тихо заговорили.

«Старый эшелон» молча сгрудился возле стола Анны Владимировны. Эльвира Руслановна сидела за своим столом и задумчиво смотрела в одну точку за окном. Ее тонкие желтые волосы были собраны заколкой на затылке. Из-за этой новой прически женщина казалась особенно строгой и неприветливой. Ольга теребила кольцо на пальце.

– Кошелек, паспорт, колготки в упаковке, помада, – раздался голос старшего следователя. – Расческа, влажные салфетки, эмм…

Мы все повернули головы: следователь вынимал содержимое сумки Каролины. На его ладони лежала набольшая блестящая коробочка.

– Что это?

– Это пудра, – пояснила Ольга.

– Фиолетовая пудра, – без всякой интонации проговорил следователь.

В коробочке действительно лежали маленькие разноцветные шарики, среди которых были не только фиолетовые, но и розовые, белые и даже зеленые, но фиолетовых было больше.

– Это особенная пудра, французская, – подтвердила Ольга. – Создает на лице как бы вуаль. У каждого шарика свои задачи. Розовый обеспечивает здоровый цвет лица, фиолетовый – притягивает свет, а зеленый создает эффект мерцания…

Капитан посмотрел на Ольгу со смесью ужаса и недоумения.

– Для чего это?

– Для эффекта более светлой кожи. К примеру, темные круги под глазами убрать…

Следователь кивнул и положил пудру на стол к остальным вещам, а лейтенант, напротив, заинтересовался:

– Ваша заведующая любит пользоваться дорогой косметикой? – Он широко улыбнулся и добавил: – У меня жена большая поклонница красоты, приходится знать некоторые вещи. Это недешевая марка.

Ольга глянула на него удивленно.

– Не то чтобы косметика была фетишем… Но Каролина следила за собой.

Я машинально отметил глаголы прошедшего времени «была», «следила». По этому сюжету написан не один детективный сериал. Человек исчезает, но для тех, кто его ищет, он еще жив, а вот убийца знает правду, и, конечно же, язык выдает его. На всякий случай я старался говорить о Каролине в настоящем времени, раз уж у меня такое хлипкое алиби. Но я уже несколько раз поймал себя на мысли, что тоже думаю о ней в прошедшем: «носила сапоги», «любила косметику», «следила за собой».

Мой мозг как будто отделил момент исчезновения Каролины, сделал временную отсечку, зафиксировал, что сейчас заведующей с нами нет. Если бы мы говорили по-английски, наверное, мы использовали бы какое-нибудь прошедшее с результатом в настоящем, какой-нибудь Perfect: носила сапоги и все еще носит. Англичане превратили свой язык в настоящий протокол для следствия. Практически каждая ситуация у них имеет собственное время: просто настоящее, продолженное настоящее, давно прошедшее завершенное, просто прошедшее, прошедшее, результат которого виден сейчас, прошедшее длительное.

Возможно, Шерлок Холмс или мисс Марпл могли бы вычислить убийцу, неправильно выбравшего из этих вариантов, но русским сыщикам приходится сложнее. Русский язык в этом смысле более универсален: времен всего три, все другие значения мы показываем либо видом глагола: делаю или уже сделал. Либо – уточняющими словами: я «делал нормативы вчера с двух до пяти» или «я сделал нормативы вчера к пяти». В этом, кстати, и состояла уникальность методики Каролины – она описывала, а не переводила русский глагол. Заставляла учеников думать по-русски, потому что ощущение времени – это та категория, которая не переводится с языка на язык. Были у нее для этого свои приемы, всю красоту которых я лишь начал постигать…

В общем, если коротко, то с точки зрения русской языковой логики Ольга ничего криминального не сказала. Сказать, что Каролина носит сапоги, – это очевидная ложь, потому что сапоги – вот они, а самой Каролины нет, как не было. Мы говорим о ней в прошедшем времени, имея в виду то недалекое прошлое, которое еще вчера было нашим общим настоящим: «носила сапоги», «следила за собой».

Следователь не обратил никакого внимания на временную коллизию в речи Ольги и продолжил осматривать содержимое сумки.

– Очечник, внутри очков нет. Зеркало складное, пилка для ногтей, две гигиенические прокладки во внутреннем кармане, пачка носовых платков, квитанции за газ и воду, презерватив с изображением аиста.

– Придумают же такое, – скривился старший следователь. – Рекламщики совсем с ума сошли. Какой мужик в здравом уме купит презерватив с аистом? Они бы еще подгузник в подарок давали.

Однако разговор никто не поддержал, а младший следователь быстро перевел тему:

– Ключей от машины нет?

– Каролина не водит, – раздалось сразу несколько голосов с разных концов комнаты.

– Ясно. То есть можно заключить, что Каролина Сергеевна Иванова вышла на улицу в пальто и в туфлях, хотя на улице довольно холодно. Ноябрь все-таки. Значит, вышла ненадолго. Захватила с собой только сотовый телефон и очки, – продолжал старший следователь.

Больше никто ничего не мог пояснить по содержимому сумки, и следователь уже отставил ее в сторону, но тут меня осенила внезапная догадка:

– А конверт?

– Что? – тут же нахмурился следователь. – Что за конверт?

Я рассказал о пришедшей вчера рецензии на авторскую методику. На моих глазах Каролина положила этот конверт в сумку.

– Нет конверта, – заключил следователь, перетряхивая содержимое сумки еще раз.

Они пересмотрели все предметы на столе, заглянули в ящики: ничего.

– Значит, она либо взяла его с собой. Либо конверт забрал кто-то из тех, кто был вчера на кафедре, – предположил следователь.

– Мы все вчера были, – задумчиво проговорила Эльвира Руслановна. – Как раз изменили расписание и поставили занятия у всех преподавателей в одно время.

После этой фразы Ольга и Эльвира Руслановна посмотрели в сторону «старого эшелона», а «старый эшелон», в свою очередь, не менее пристально разглядывал нас, союзников Каролины. Эта немая сцена разделила многотрудный день на две половины. Во всяком случае, для меня.

В первой половине дня я ощущал лишь серый дымный привкус от оскорбительных подозрений, которым пропитался сам воздух кафедры. Но в этот момент я понял: исчезновение Каролины и исчезновение конверта с рецензией связаны.

Выписывать, подписывать, описывать

– У меня сегодня был обыск, – сказал я, как только услышал, что Виктория присоединилась.

– Это что-то новенькое! – Вика щелкнула языком. – А кто выписал постановление?

– Откуда я знаю, Вика, кто выписал?! Судья, наверное! Ты такие странные вопросы задаешь! Сам факт тебя не удивляет, что это вообще произошло?

Тетка приподнялась на локте и кивнула.

– Действительно, разве кто-нибудь когда-нибудь смотрит на фамилию того, кто подписывает постановление? Зачем это вообще нужно? А сам факт меня не удивляет. Я бы на их месте тоже с тебя бы начала. С тобой даже собственный кот не разговаривает, и если бы мог, то свидетельствовал бы против тебя. А ты удивляешься, почему у тебя обыск…

Я не сразу понял, почему в этот раз картинка на экране раскачивается как сумасшедшая. Оказалось, что я застал Викторию на яхте. Она развалилась под тентом на белоснежном диване на носу корабля, а ноги ее были опущены в неглубокий бассейн. Ей бы следовало вести Инстаграм и постить фоточки под тегом «счастье там, где я», «девочки такие девочки» или «поцелованная солнцем», но у Вики даже не было Инстаграма. Все это она делала тупо исключительно для себя, не заботясь даже о том, чтобы вызвать зависть у окружающих.

– И что у тебя нашли? – поинтересовалась она.

– Ничего не нашли. Скорее приобрели.

– В каком смысле? – Вика даже приподняла солнцезащитные очки.

– Твой любимец Филюша решил, что следователь покушается на его жилплощадь, и по этой причине фигурно засадил ему прямо в портфель, в котором лежало постановление на обыск и уголовное дело, готовое к передаче в суд.

– Подписал! Я бы даже сказала, описал имущество, – расхохоталась Вика.

Она снова водрузила на нос очки и легла на прежнее место.

– Корочки следователю тоже придется менять, так как и на них немного попало, – добавил я, едва сдерживая смех, снова вспомнив лицо этого несчастного. Следователь Садыков, кажется… Сначала он был у нас на кафедре, потом явился ко мне.

– Это дисциплинарка, – удовлетворенно зевнула Вика, всем своим видом показывая, как далеко она сейчас от вышеизложенных проблем. Однако все же удосужилась поинтересоваться: – А что искали-то?

Если честно, я так и не понял, что именно искали у меня дома. Это был тот первый и пока единственный случай, когда я был согласен с точкой зрения моего кота. Да, у меня было плохое алиби на вечер исчезновения Каролины. Однако у меня были также и очень плохие возможности для того, чтобы скрывать собственную заведующую, помогать ей прятаться или, не дай бог, убить.

Мы были едва знакомы, у меня не было мотива, во всяком случае, пока она не включила меня в состав соавторов (а Каролина не успела этого сделать), все мои связи легко проверялись: у меня нет криминальных знакомств. Марка машины, на которой уехала из института Каролина (что было зафиксировано на камерах видеонаблюдения), – Ford Focus. А единственная машина, к которой имелся доступ у меня, – это Викин Citrien C1 (у тетки явно проблемы с ощущением габаритов, поэтому ее машины все типа «микро», до этого был Daewoo Matiz). Взять автомобиль другой марки кроме как через салон проката мне не у кого. Салон же вычисляется на раз-два. А если уж речь шла не об убийстве, а о насильственном удержании человека, то это и вовсе непростое занятие, потому что живу я в квартире, в панельном доме, с кучей соседей и с прекрасной слышимостью. И опять же – зачем бы мне это сплющилось?

– Полный бред! – поморщилась Вика и прислала мне по скайпу шуточное фото, на котором Бред Пит был изображен с большим пивным пузиком, а подпись сообщала, что именно так выглядит «Полный Бред».

Все-таки теплые морские волны подточили башню из слоновой кости. Впервые видел, чтобы тетка смеялась над интернет-мемом.

– Думаю, то, что они явились обыскивать меня, может объясняться лишь одним фактом: отец Каролины задействовал все свои связи и накрутил хвосты в Следственном комитете настолько, что они проверяют всех и каждого, просто чтобы показать свое усердие.

– Ну-ну, – хмуро проговорила Виктория. – И никого из знакомых на деле. Я сама через третьи руки узнаю. Такой глухой телефон получается, что не всегда понятно, Каролину украли или Ксению Собчак.

– А почему ты думаешь, что Каролину украли, а не она сама куда-то свалила? – озвучил я то, что пришло мне в голову раньше всего.

– Ну, во-первых, исчезать – это очень не похоже на Линку, – предсказуемо ответила Вика. – Во-вторых, у нее нет объективных причин к исчезновению. Кафедру она получила, методику свою продвигает, деньги зарабатываются, амбиции реализуются, у нее есть семья, прекрасный огромный коттедж с садом, научные связи, которые нарабатываются годами. Ну а в-третьих, точно такую же машину, в какую Каролина села возле здания института, нашли сгоревшей и брошенной в лесу за городом, в районе деревни Новоселки. В машине на сиденье переднего пассажира обнаружены остатки биоматериала, скорее всего, человеческая кровь. Количество потерянной крови несовместимо с жизнью. Ну и самое главное: в машине нашли обгоревшие остатки очков. Двойной металлический мост и уцелевшие металлические детали позволяют идентифицировать марку Dior. Родители Каролины уже опознали, что именно такую модель носила Каролина.

– О, боже мой!

Пока я переваривал сказанное, Вика уже перескочила.

– Значит, дело ведет Садыков?

Она уже снова лежала на диване и не смотрела на экран. Компьютер стоял рядом, мне был виден кусок дивана, море и небольшой участок пронзительно-голубого неба. Этот контраст между ноябрем в Дубае и нашим ноябрем только добавлял сюра во все происходящее.

– Первый раз слышу об этом Садыкове, – лениво проговорила Вика.

То, что на такое громкое дело поставили следователя, неизвестного Виктории, которая после десяти лет экспертного стажа знала все более-менее ключевые фигуры в нашем Следственном комитете, было довольно странно. Но тетка выглядела не удивленной, а скорее раздосадованной.

– Ничего странного. Просто Линкин папаша распрягался так громко, что, похоже, даже навредил: назначили человека, которого легче всего слить, если вдруг что пойдет не так. – Помолчав, она снова обратилась ко мне: – Если будет новая информация, сразу звони.

– А ты приехать не хочешь? – спросил я. – Я почти уверен, что исчезновение Каролины связано с ее методикой. В день исчезновения она получила рецензию из университета Дружбы народов.

Вика сощурилась и покачала головой, глядя куда-то вдаль:

– А я-то что могу сделать? Это чистый криминал. И ты тоже особо не дергайся, ладно? Надеюсь, обыска тебе было достаточно?

Наверное, в этот момент в ее очках отражался бескрайний морской горизонт, но я видел только волосы и часть затылка.

Охренеть! Виктория сливала это дело!

Грязные сплетни врагов

На следующий день на занятия я опоздал. Прийти вовремя мне помешали не происки моего черного домочадца и не утренние пробки. Я банально проспал.

А проспал я, потому что не мог заснуть.

Женская дружба – феномен, до сих пор не объясненный наукой. Но если Виктории, расслабленной соблазнами туриндустрии, не было дела до ее приятельницы, то у меня вся эта история никак не выходила из головы.

Я залез в Интернет. На запрос «Каролина Сергеевна Иванова» великий Гугл выдал карточку преподавателя на сайте Института связи и несколько десятков сайтов, где были обозначены книги, диссертация, статьи и участие в конференциях нашей заведующей. Ни Контакта, ни Фейсбука Каролина не вела, зато ее имя, в отличие от имен всех других членов кафедры, которых я также пробил по поиску, довольно высоко индексируется во Всемирной паутине. Судя по научному рейтингу на сервисе e-library, Каролина Иванова действительно являлась… Ну вот опять! Конечно же, она является на нашей кафедре единственным серьезным ученым, несмотря на свой молодой возраст. Даже доктор наук Зарина Андреевна Попеску существенно отстала от своей молодой коллеги. Да! Попеску оказалась доктором наук. Я в шоке!

Где-то ближе к полуночи я совершенно не ко времени вспомнил про студенческого друга Каролины Павла Хейфица, про которого говорила Вика. Оставалось надеяться лишь на то, что друг окажется не таким скрытным в плане личной информации. И на сей раз я был вознагражден.

У Хейфица имелся Фейсбук. Причем не просто аккаунт как дань времени, а живой, настоящий блог и шестьсот подписчиков. И что самое главное, Павел оказался активным блогером. Павел Хейфиц обладал приятной внешностью: умные темно-карие глаза мальчика из хорошей еврейской семьи и спортивное фитнес-тело жителя современного мегаполиса. Писал Павел не только о науке, студентах, преподавании, но и о себе. Пролистав ленту на несколько месяцев назад, я обнаружил то, что искал: на одном из фото Павел был запечатлен в обнимку с Каролиной. Это явно была какая-то конференция, потому что стояли старые друзья на крыльце здания Института русского языка имени Пушкина, на фоне вывески.

Никаких комментариев не было. Только 83 молчаливых лайка. Несмотря на довольно интимные объятия, в числе одобривших фотографию была и жена Павла Хейфица – Мария Хейфиц. Значит, скорее всего, так у них было принято еще со студенчества: близкие друзья.

Вскоре эта догадка подтвердилась. Каролина оказалась чуть ли не членом семьи бывшего университетского товарища. Более года назад семейство Хейфицев в составе самого Павла, Марии и их дочери, девочки лет пяти-шести, отдыхали на берегу Мертвого моря. Вместе с ними отдыхала и наша заведующая.

Я обнаружил, что в это время Каролина не только не чуралась социальных сетей, но даже, напротив, активно использовала Фейсбук. Так, под одним из фото, где Каролина в легком коротком платье, похожем на кружевную ночную сорочку, взобралась на камень и стояла на ветру с развевающимися волосами, как Афродита с картины Боттичелли, имелся комментарий, который мог принадлежать только самой Каролине, и больше никому:

«Когда твои враги возвышаются, тебе самой неизбежно надо взобраться повыше!»

Аккаунт, с которого было написано это сообщение, оказался удален, фото изъято. Однако никнейм Karolina вряд мог принадлежать кому-то еще.

Я невольно залюбовался фотографией. На кафедре Каролина Сергеевна появлялась только в платьях или юбках ниже колена. Туника же на фото едва доставала до середины бедра, открывая голые ноги. Образцом изящества эти ноги назвать было бы сложно: коротковаты и слишком полны в бедрах, но от этих ног и самого фото веяло такой мощной детородной женской силой, такой природной красотой и здоровьем, что идеалы, навязанные нам телевидением и модным глянцем, просто нервно курили в сторонке, причмокивая голодными синюшными губами.

Павел Хейфиц ответил на это сообщение тучей смайликов и приписал: «Это смотря какие враги».

Karolina: «Не важно какие, хоть сам преподобный Амвросий или благородный граф де Ля Фер. Все равно распустят грязные сплетни. Поэтому надо возвыситься самому и смотреть сверху».

Каролина шутила: во всяком случае, это ее сообщение тоже было сдобрено не менее чем дюжиной смеющихся до слез смайликов.

Хейфиц: «А китайцы говорят, что надо просто сидеть на берегу реки и ждать, когда труп твоего врага мимо проплывет».

Karolina: «Ой, это слишком долго. Может быть, убить врага и спустить по реке собственноручно? А потом можно и зрелищем насладиться. Ха-ха».

Кроме этих записок я обнаружил, что Павел и Каролина перекидывались приколами и различными статьями по темам их работы. Обсуждали вопросы вузовского преподавания. Судя по записям, Каролина удалила свой Фейсбук год или около того назад, забыв, правда, о том, что если что-то когда-то попадает в Интернет, то удалить это с концами практически невозможно.

Переписка с Мертвого моря почему-то заинтересовала меня больше всего.

Конечно, сделать качественный и достоверный анализ психологических особенностей личности по столь коротким отрывкам коммуникации невозможно, однако кое-что в этих шуточных строчках все-таки бросалось в глаза и не давало мне покоя.

Я открыл национальный корпус русского языка и задал поиск на словосочетание «грязные сплетни».

«Это чудовищно, на что вы намекаете, князь, – вспыхнула Лизонька. – Грязные сплетни, вельможно рокотал генерал. – Вы повторяете неприличную клевету, князь, и мне, право, странно слышать от вас этот пасквиль на всеми уважаемую даму»

(Б. Васильев. «Были и небыли»).

«Ходили глухие слухи о готовящемся дворцовом перевороте, который связывали с именем великого князя Николая Николаевича, пускались грязные сплетни о царской семье».

(Г. М. Семёнов о себе).

Другие цитаты из национального корпуса тоже были либо из исторических романов, либо это оказались стилизации под высокую пафосную речь людей или персонажей из прошлого.

Примерно тот же стилистический диапазон имело и слово «возвыситься».

Я прекрасно представлял себе, как говорит Каролина – это была нормальная, современная речь молодой женщины высокого уровня языковой компетенции. «Грязные сплетни», которые еще и «распускали» враги, над которыми надо «возвыситься», диссонировали с речью Каролины нехарактерным уровнем пафоса.

Кстати, о врагах. Тоже интересный момент. Понятно, что у молодой заведующей куча завистников, соперников, недоброжелателей… Но враги – это тоже что-то из литературы жанра мелодрамы.

С чего бы такая склонность к драматизации? У меня не было ответа.

После моих ночных изысканий я явился только к середине первой пары. К моему удивлению, студенты мирно сидели на своих местах, тетради их были открыты, гудел проектор, на экране были выведены таблицы падежей с прошлого занятия, которые ребята старательно переписывали в свои тетради.

– Здравия желаем, товарищ преподаватель, – бодро отрапортовали парни при моем появлении.

На месте были все, кроме Ахмадшаха.

– Доброе утро, – сказал я виновато. – Извините, я задержался.

– Нет проблема, Саша-джан, – поднял глаза Мохаммад. – Мы все видели, что вы пришли давно, восемь тридцать, только на минутка вышли.

Вот это да! Мои орлы меня выгородили: дело в том, что майор Мачихо имел привычку проверять классы каждое утро, и студенты фактически соврали ради меня.

– А где Ахмадшах? – спросил я.

– Ахмадшах пошел в кабинет майора Мачихо, писать записка, что вы точно здесь.

Глядя в их преданные глаза, я вдруг испытал огромную радость.

– Спасибо, – пробормотал я. – Тогда можно, я дам вам еще одно письменное задание сейчас?

– Конечно, вы преподаватель, – смиренно сказали они и посмотрели на меня с какой-то доселе несвойственной нашим отношениям теплотой.

Оставив класс, я вернулся на кафедру. Сейчас там точно не могло быть посторонних, а преподаватели не вернутся раньше чем через сорок минут.

У меня возникла идея – раз у Каролины не так давно был Фейсбук, в ее почте могли остаться оповещения. Мне хотелось посмотреть список ее контактов и узнать то, что она обсуждала с Хейфецем в личной переписке, а не в публичной беседе. Вполне возможно, что она напрямую говорила, кто те самые враги, которых она так боится.

Надежда у меня была шальная, но, как известно, именно на таких случайностях и раскрываются многие тайны. У Каролины на кафедре имеется персональный рабочий компьютер, и, как я заметил еще вчера, его почему-то не изъяли.

Это казалось слишком простым и очевидным ходом: иногда мы все забываем заблокировать консоль, поэтому, чтобы войти в нашу почту, достаточно просто ее открыть. Все предметы на кафедре находились на своих прежних местах, все было как обычно, компьютер заведующей стоял на столе. Ну, если нет, так нет. За спрос денег не берут. Однако на сей раз я промахнулся. И это была моя вторая крупная ошибка. Человек, который не доверял свой телефон постороннему, конечно же, имел привычку, уходя с кафедры, блокировать компьютер. Каролина слишком осторожна для такого дешевого промаха.

Я уже собирался возвращаться в класс, когда дверь открылась и на пороге появился уже знакомый мне следователь Садыков.

– Александр, если я не ошибаюсь, – вместо приветствия проговорил парень и просиял хищной, не предвещающей мне ничего хорошего улыбкой. – Нет-нет, сидите-сидите, – подчеркнуто вежливо сказал он и подсел ко мне справа. Я приготовился к тому, что от него пахнет кошачьей мочой, но это оказался лишь стереотип.

– А что вы делаете за чужим компьютером, Александр Сергеевич?

Я молчал. Глупее палева не придумаешь.

– Вам Каролина Сергеевна разрешала пользоваться своим рабочим ноутбуком?

– Да-а-а, – зачем-то проблеял кто-то моим голосом, а я почему-то не решился опротестовать эту неумную ложь.

– И пароль вам, наверное, дала? – продолжал издеваться следователь.

На этом вопросе я захлопнулся окончательно, потому что понял, что любые объяснения, особенно правдивые, лишь усилят подозрения.

– Компьютер мы забираем, ну а вы сейчас проедете с нами. – Следователь нежно подтолкнул меня в спину, чтобы у меня не осталось больше никаких сомнений: я ехал в отделение.

Спасибо кому – падеж № 3

Счет времени был давно потерян.

Я думал о том, что ничего по-настоящему плохого произойти просто-напросто не может. Я был чист, и следствие должно было во всем разобраться.

Мой арест противоречил не только здравому смыслу, но и всем канонам мирового детектива. Одна из главных детективных заповедей гласит, что преступником должен быть кто-то, упомянутый в начале романа, но им не должен оказаться человек, за ходом мыслей которого читателю было позволено следить. Соответственно, автор и рассказчик точно исключаются. Конечно, эту схему не раз нарушали. К примеру, Агата Кристи или Антон Чехов в своей «Драме на охоте». Критики ругали их, потом принимали. Однако детектив, где рассказчик является убийцей, так и не стал каноническим по той причине, что рассказчик должен либо терять память, либо откровенно врать. В моем случае ни того ни другого.

Впрочем, рассказчика довольно трудно проверить, я ведь могу лишь изображать усердие в поиске, а при этом, например, выдумывать улики или людей, которых на деле не существовало вовсе. Только тогда детектив превращается в шизофрению. А это уже просто ерунда.

Неизвестно, до чего бы я додумался, сидя в одиночестве, пристегнутый к лавке, но вряд ли это было бы открытие в области литературы. Честно говоря, я был просто в панике.

Наконец мой наручник все же отстегнули, а меня завели в кабинет, где Садыков объявил, что задерживает меня на трое суток до выяснения обстоятельств согласно статье 91 УПК РФ.

– Протокол подпишите, – хамовато процедил еще недавно весь из себя вежливый Садыков. Это казалось невероятным, но, по-моему, он просто откровенно мстил мне за обоссанный моим котом портфель. Во всяком случае, улыбнулся Садыков криво и злорадно.

– Сначала позвонить, – проговорил я и услышал, как тонко и жалобно звучит мой голос.

– Нет, сначала подписать, – напирал следователь.

Я подписал.

– Теперь позвонить можно?

– Звоните в моем присутствии. – Он вытащил из сейфа телефон и протянул мне.

Виктория не отвечала. Я звонил уже четвертый раз. Самое обидное заключалось в том, что Виктория слышала звонок. Она тупо сбрасывала, потому что, наверное, звук мешал ей принимать какое-нибудь очередное шоколадное обертывание.

«Вика, я в отделении, меня задерживают на трое суток. Не беспокойся, все хорошо, не теряй меня. Крыша над головой есть. Кормить обещали», – написал я.

Ответ пришел мгновенно:

«Ничуть не удивлена. Именно об этом я тебя вчера и предупреждала».

Вот и поговорили.

Садыков заполнял какие-то бумаги, а я мысленно готовился встретиться с самыми отъявленными головорезами, уголовниками или как минимум хулиганами, дебоширами и прочими пятнадцатисуточниками.

– Слушай, Куклачев, у тебя ксива-то есть, чтобы по девяносто первой постановления выносить? – услышал я за спиной голос, который сразу узнал.

Следователь Садыков, который еще не успел привыкнуть к своему новому прозвищу, явно полученному благодаря коту Филиппу, икнул от неожиданности и густо покраснел.

Я обернулся. Это действительно был голос Бориса, я узнал его, хотя мы не виделись уже больше полугода. Майор Краснов – наш давний знакомый, следователь по особо тяжким, с которым Виктория несколько раз работала на сложных делах. Они с теткой дружили, и Борис был одним из тех немногих, кого она ценила среди следователей и прокурорских.

– Вот за что ты парня закрываешь? – сразу перешел в наступление Борис.

– Он находился на месте преступления, – злобно прорычал Садыков, как будто держал зубами добычу и отчаянно не хотел отпускать ее.

– Так вы молодцы, значит, место преступления уже установили! Может, и преступление квалифицировать в состоянии? Вот это следователи! – весело бросил Борис.

– Как следователь я принимаю такие решения самостоятельно, – не уступал Садыков.

– Послушай, процессуально независимый ты мой, если завтра ты не загонишь в суд дело, которое тебе коты зассали, то неполное служебное могу тебе гарантировать.

– Этот человек сидел за компьютером потерпевшей… – сказал Садыков, кивнув на меня, уже багровея от злости.

– И что из этого? Саша, ну-ка в коридорчике посиди.

Борис вытолкал меня в коридор, но, свободный от наручника, я мог теперь остаться у двери и прекрасно слышать разговор сквозь картонную дверь.

– Находиться на кафедре, на своем рабочем месте – это теперь делает человека подозреваемым, который общественно опасен? – говорил Борис.

– Мы не можем знать, что он там делал. Может быть, собирался уничтожать улики на компьютере потерпевшей…

– Раз не можешь знать, зачем закрываешь?

Садыков пытался еще что-то сказать, но Борис резко прервал его:

– Ты помни, что санкцию на его арест тебе придется получать у той судьи с аллергией на кошек, которой ты принес свое мокрое дело. Как думаешь, подпишет она тебе с твоей-то подмоченной репутацией?

На этом тонком процессуальном моменте Садыков уже перестал себя контролировать, аргументы у него тоже закончились, и я едва успел отпрыгнуть от двери, когда следователь выскочил в коридор, вопреки законам физиологии вращая глазами на все 720 градусов.

Это был очень странный день благодарения. Сегодня я был готов искренне сказать спасибо тем, кого благодарить в ближайшее время не планировал: утром это были студенты, неожиданно прикрывшие мое опоздание. Сейчас – Виктория, которая все-таки позвонила Борису, несмотря на свой неоднозначный ответ. Самое удивительное, что не меньше других я готов был благодарить кота Филюшу.

Почему? – Потому что

– Ты тут какими судьбами? – поинтересовался Борис, оглядывая меня с головы до ног.

– Да вот, мимо проходил, – рассмеялся я нервно.

– Ну поехали к тебе на работу, а то там тебя, наверное, студенты заждались, – сказал Борис, и я удивился, насколько он в теме, хотя Виктория позвонила ему максимум двадцать минут назад.

Сейчас, немного отойдя от стресса, я понял, что заметил еще одну странность. Борис распекал Садыкова так, словно тот подчинялся ему на этом деле. Но мне-то хорошо известно, что дело Каролины поручили совершенно другим людям. Так почему же Садыков выслушивал оскорбления пусть и от старшего по званию, хотя мог бы просто выставить его из кабинета как непричастного.

Борис понял, о чем я думаю:

– Вика еще вчера позвонила генералу Иванову, отцу исчезнувшей девушки, и попросила, чтобы тот добился моего назначения сюда. Генерал, как видишь, добился.

Я посмотрел в окно. Ноябрь – самый скучный месяц в году. Красоты осени уже позади, впереди только зима, но сейчас я поймал себя на мысли, что в этом году впервые заметил, что происходит за окном. Каролина исчезла 15 ноября, сегодня было 17-е. Жизнь на факультете оказалась настолько жаркой, что два с половиной месяца пролетели незаметно.

Значит, Виктория еще вчера озаботилась заменой Садыкова и не зря просила ничего пока не предпринимать. Могла бы и предупредить, конечно, потому что не всякий раз можно отличить, когда моей тетке просто лень, а когда лень ее имеет стратегическое назначение, то есть когда нежелание вставать с дивана – это сигнал распознавания организмом бессмысленности выполняемой задачи.

Помяни черта, и он тут как тут. Пришла эсэмэс от Вики.

«Вышел?»

«Едем в институт. Спасибо».

«Пожалуйста, мой неугомонный доктор Айболит».

Ну вот, это было очень по-нашему. Я улыбнулся и зачитал Борису ее сообщения.

– Не ожидал тебя, Санек, в этом институте увидеть. Ты же вроде завязал с филологией. В ветеринарный пошел? – поинтересовался Борис.

С нашей последней встречи, то есть с последнего дела, которое Виктория вела совместно с Борисом, мы не виделись почти полгода, и он, конечно, не был в курсе моих последних поисков себя.

– С водкой легче завязать, чем с филологией, – ответил я.

– Вика, значит, тебя понизила в звании, – прикалывался Борис. – Раньше ты ж вроде доктором Ватсоном был. Теперь только доктор Айболит?

– Какой Холмс, такой и Ватсон, – привычно отшутился я.

Мы снова посмеялись, и я почувствовал, что напряжение начало отпускать.

– А сама-то твоя тетка где сейчас? Почему не приехала? – перевел тему следователь.

– По-прежнему на диване.

Я не стал уточнять, что недавно диван переместился несколько южнее в сторону одного морского курорта. Борис лишь демонстративно закатил глаза, но даже не удивился. Слезать лишний раз со своего дивана, который – она добилась этого официально – прописан в трудовом договоре как ее рабочее место, Виктория не любит. Это известно всему Следственному комитету.

– Так ты знаешь потерпевшую? Я ведь даже с материалами дела толком не успел ознакомиться. Дернули меня вчера вечером. Сегодня утром только запросил материалы – ты тут как тут в отделение прибыл. По гроб жизни буду благодарен твоей тетке за то, что втянула в расследование такого висяка. Да еще и с генеральской семьей…

Борис ворчал и сурово хмурился, но я хорошо знал его, и по его светящимся глазам было понятно, что он рад этой неожиданной возможности увидеться с Викой.

Это была долгая вялотекущая история. Все знали, что Борис влюблен в мою тетку, что он несчастен, что он многое прощает ей, покрывает и терпит. Вика этим пользовалась, иногда даже наглела. Дружили они неправильной, несимметричной дружбой, которую и дружбой-то назвать язык не поворачивался. Однако почему-то Борис так и не решился ни признаться, ни сделать предложение, ни преследовать, ни умолять. Ничего. О чем он думал – сложно сказать. Возможно, о том, что она ему не ровня, что слишком красива, слишком независима, слишком умна, что она не любит его.

Последнее было правдой, она не любила, но почему он не решался хотя бы попробовать? Шли месяцы, годы, и в итоге Борис женился на одной из своих секретарш. Сейчас его молодая жена ждала первенца. Фото приятной на лицо шатенки с длинными, гладко зачесанными в косу волосами торчало из кармана шторки над водительским местом. Округлившийся животик молодой женщины говорил сам за себя.

Я подумал, что, может быть, эта его влюбленность в мою тетку лишь плод моего воображения. Может быть, между ними лишь дружба, но в этот момент мы с Борисом встретились глазами. Он, конечно, проследил, куда я смотрю. По его мгновенно потухшему взгляду и немного виноватому выражению лица стало ясно: не показалось.

– Почему это висяк, по-твоему? – поинтересовался я.

– Потому что тела-то нет. Машина есть, следы крови есть. Теперь надо где-то труп искать.

Я похолодел:

– Борь, а вдруг не труп? Каролина, может быть, жива?

– Может. Сжечь труп целиком – не так просто. Очень похоже на то, что в машине произошла борьба, женщину ранили, потом вытащили из машины, а машину сожгли. Но это не намного лучше для нее, если честно. Если ваша заведующая жива, но ранена, то с такой огромной кровопотерей она недолго протянет без медицинской помощи. Идут ведь уже вторые сутки.

Я откинулся на подголовник. Звучало все это просто за гранью понимания.

– А эти черноглазые архаровцы в коридоре – ваши студенты? – поинтересовался Борис, когда мы поднимались на кафедру.

– Ага.

– Ну-ну. – Борис многозначительно округлил глаза.

Если утром студенты вели себя тише воды, ниже травы, то сейчас, когда я появился на факультете в сопровождении следователя, старшего по званию всех предыдущих посетителей, любопытство расперло их нежные тела и души.

Всю ночь они, конечно, обсуждали удивительную пропажу заведующей, все утро – мой арест, и теперь глаза у всех были по пять копеек.

Парни клятвенно пообещали не отсвечивать и сидеть тихо, но, несмотря на обещания, почти каждый из них уже внес свою лепту в царивший на факультете хаос.

Первым явился староста группы Каролины Мустафа, его огромные карие глаза выражали тоску и беспокойство. Обещанию вышедшей к нему Ольги о том, что все новости об их любимом преподавателе студенты узнают незамедлительно, он поверил только после троекратного заверения, пожатия рук и долгого топтания у порога кафедры.

Как только Мустафа отчалил, к нам заявился Билал. Естественно, он все это время стоял неподалеку, подслушивал и подглядывал, поэтому начал он там, где закончил его предшественник: схватил Ольгу за руку и попытался тут же притянуть ее к себе со словами «нет переживать, товарищ париподаватель».

Я выбежал в коридор, чтобы отодрать его от Ольги, и как только она, отплевываясь и отпыхиваясь, скрылась на кафедре, оттеснил парня к окну.

– Билал, вы понимаете слово «нет»? – спросил я это не в меру распухшее восточное либидо. На самом деле хотелось по-простому дать в морду новоявленному Ромео и написать рапорт, чтобы майор Мачихо отправил его остудиться в изолятор. Но было не до этого.

– Понимаю, – ответил Билал и тяжело вздохнул.

– Я не вижу, что вы понимаете. Плохо понимаете.

– Почему? – волооко тупил Билал.

– Идите в комнату.

– Нет.

– Вы хотите, чтобы я написал рапорт?

– Зачем рапорт? – удивился Билал. – Я звонил мой отец. Отец говорит: хорошая девушка, хочешь, давай свадьбу делать.

Билал смотрел на меня с таким чистым и незамутненным выражением, что я, ей-богу, растерялся.

Невдалеке стоял Мохаммад, ожидавший своей очереди и даже не скрывавший, что подслушивает. Я вспомнил слова майора Мачихо о том, кто неформальный лидер у студентов.

– Мохаммад, – обратился я. – Скажите, пожалуйста, афганский мужчина знает слово «нет»?

– Конечно, товарищ преподаватель, – засеменил к нам курсант.

– Тогда, может быть, вы объясните, что такое «нет». Билал не понимает.

– Да, конечно, товарищ преподаватель. Буду объяснять потом. В комнате. Падеж номер шесть, товарищ преподаватель.

Мохаммад сверкнул глазами, показывая Билалу, чтобы уходил, но тот не двинулся с места.

– Видите, Мохаммад, он не понимает.

Мохаммад пожал плечами, сощурился, посмотрел в окно и вдруг повернулся к Билалу и заговорил с ним на дари. С каждым словом он приближался все ближе и ближе к неудачливому любовнику и, грозно артикулируя, швырялся в лицо Билалу словами и слюной. Пантомима «барбамбия-киргуду» длилась около минуты. Борис даже вышел на шум, но я жестом успокоил его, и тот вернулся к своим делам. Больше в этот день Билал не появлялся вовсе. Как потом выяснил майор Мачихо, после отповеди в коридоре Билал залег в своей комнате и тихо пролежал там до самого вечера. Никто не подходил к страдальцу, даже его ближайшие друзья перестали общаться с ним.

Из этого я сделал вывод, что настойчивость восточных мужчин, кажущаяся на первый взгляд безграничной, все-таки имеет какие-то пределы и регулируется внутренними законами афганского общества. Я этих законов не знал и пока нужных слов найти не мог. А вот Мохаммад нашел слова, за что ему отдельная признательность.

После Билала и Мохаммада в качестве делегатов на кафедре побывали еще Ахмадшах и Захарулла, приходили Парвиз и Абдулбаки, Асадулла и Садамшах из других групп. Прекратить этот нескончаемый поток выражения сочувствия, предложений помощи и просто любопытства удалось в итоге Анне Владимировне, которая вызвала майора Мачихо и приставила его следить за студентами на жилом этаже, чтобы ни один не просочился оттуда на кафедру.

– Компьютер изъяли наконец-то со второй попытки, – наконец сказал Борис, вытирая вспотевший лоб бумажным полотенцем. – Сейчас давайте к местному сисадмину, возьмите пароли от почтовиков. Переписку распечатать и мне на стол.

С приходом Бориса все закрутилось ощутимо быстрее.

– Ты куда сейчас? – спросил меня Борис перед уходом.

– Домой.

– Ладно, пусть Вика мне позвонит…

Я уже стоял на лестнице, когда он окликнул меня.

– Саш, если ты действительно хочешь помочь своей знакомой, ноги в руки и изучайте всю ее почту. Как знать, может быть, действительно еще жива. Чем быстрее мы поймем, кто и зачем ее похитил, тем быстрее вычислим место, где она может быть. Криминалисты уже работают с машиной, но у вашей Каролины, как я сегодня понял, очень большой и весьма специфический круг потенциальных врагов.

Я кивнул, давая понять, что осведомлен об этом не хуже самого Бориса. Каролину окружают люди с разбросом навыков от головореза-спецназовца до профессора кислых щей и бабушки-одуванчика библиотекаря.

– Пока мы хотя бы приблизительно не установим, откуда дует ветер, – продолжал Борис, – кому Каролина Иванова мешала больше других, я даже приблизительно не могу сказать, за что хвататься в этом цейтноте. В общем, ваша с Викой задача – сузить круг. Официальное постановление о привлечении эксперта я Вике сегодня выпишу после обеда.

Два четыре/два три

Как ни странно, Виктория оказалась онлайн. Сидела она уже не на террасе с бассейном, а в огромном, сверкающем фальшивой восточной позолотой лобби своей гостиницы. Гигантской люстре, украшавшей холл, мог бы позавидовать театр оперы и балета.

Когда я передал ей задание Бориса и вкратце пересказал то, что видел и слышал сегодня на кафедре, она только кивнула, думая о чем-то своем.

– Как ты организовала назначение Бориса? – первым делом поинтересовался я.

Виктория повела глазами.

– У меня свои средства.

– Сколько романтической загадочности, – подколол я, имея в виду романтизм как литературное направление, всю суть которого выражали таинственный граф Монте-Кристо, разочарованный Чайльд Гарольд или ужасающая в своей верности обманувшему ее жениху мисс Хэвишем у Чарльза Диккенса. В общем, я имел в виду романтизм как высшую концентрацию загадки, но Вика поняла мое замечание по-своему.

– Ну и при чем тут романтика? – хмуро ответила она. – Я там десять лет работаю.

На сей раз возразить было нечего: практичная Вика права.

– Знаешь, в чем проблема по мнению следствия? – нарушил молчание я.

– М-м-м?

– В том, что Каролина неудобна решительно всем. Старый состав кафедры не любит заведующую, потому что та заставила их работать и не позволяла брать своих. Соавторам Ольге и Эльвире Руслановне были невыгодны последние решения Каролины включить в состав авторов меня, а Каролина давила жестко. Фактически грозила потерей и работы, и методики, если не согласятся. Студенты и руководство могут иметь с ней свои счеты. А есть еще семья, друзья.

– Ну это наверняка далеко не полный список, – протянула Виктория. – Только как убийство, так и похищение требует серьезной подготовки.

Вообще вокруг этой истории было слишком много житейской суеты. И при этом все как-то мимо. Например, исчезла Каролина в день получения рецензии на методику вместе с самой рецензией. Выглядит подозрительно. Но если вдуматься, кому нужна рецензия на методику без самой методики и без ее автора?

– Тому, кто сам является автором. Или потенциально может им стать, – пожала плечами Виктория.

– С другой стороны, получение рецензии и исчезновение могут быть совпадениями. Остаются еще дела семейные, дела любовные, об этом мы вообще ничего не знаем.

– Почему же? – возразила Вика. – В общих чертах тут как раз понятно. Каролина единственная дочь в семье генерала Иванова. Претендентов на наследство нет ни по линии отца, ни по линии матери. Мужа у нее нет, детей тоже. Пока ничего подозрительного. Меня другой вопрос интересует: как Каролина умудрилась выйти из здания, что никто ничего не видел и последним звонком с ее телефона в распечатке, которую Борис заказал у сотового оператора, был звонок в Московский университет. Там, кстати, факт звонка подтвердили, Каролина действительно звонила по поводу готовности рецензии на ее методику. Больше с телефона Каролины не было сделано ни одного вызова.

Действительно, Каролина явно вышла из здания к кому-то знакомому. Водителя машины знала. Выскочила на минутку, не оделась… Доверяла… Но тогда остался бы звонок на сотовом. Ее же должны были как-то вызвать. А звонка нет. В промежутке между 13.45 и 14.10 ей никто не звонил. А до 13.45 шло занятие, и телефон был просто выключен.

– Вот это очень странно. Как ее пригласили? – соображала Виктория.

– Спецсвязь? – предположил я. В нашем институте такое вполне возможно.

– Ну насколько я понимаю, при звонке по специальной линии невозможно определить номер, но сам факт звонка устанавливается.

– Это точно. А если звонили по местному телефону?

– Тогда зачем идти за проходную? Ты сам сказал, что в целях экономии городские номера в институте отключили.

– Точно. Смысла нет выходить. Если только…

– Что только?

– Мне не дает покоя то, что Анна Куликова куда-то отлучалась перед собранием. Она могла предложить Каролине обсудить что-то за проходной без чужих глаз, выманить…

– М-м-м… Да, тоже непонятно, где ее носило…

В общем, было слишком мало данных и слишком много версий. Борис был прав – надо сокращать круг: искать, кому выгоднее.

Ясно в этом исчезновении было только одно: выход Каролины из здания был очень хорошо подготовлен и замотивирован. А вот к кому выходила Каролина – это и есть самый главный вопрос.

С иностранцами мы учили правило два четыре/два три.

ОТКУДА? Падеж № 2 – КУДА? Падеж № 4

Из Москвы в Варшаву.

ОТ КОГО? Падеж № 2 – К КОМУ? Падеж № 3

От мамы к бабушке.

Точно такое же правило можно смело вводить в криминалистику.

ОТКУДА? Из института. – КУДА? В машину.

ОТ КОГО? От майора Мачихо. – К КОМУ? – ???

– Тебе придется вернуться, Борис вызывает официально, – сообщил я.

Вика кивнула, но тут же перевела разговор:

– Забери переписку и сразу выходи на связь, я тебя жду!

Она поднялась, изображение заплясало у меня перед глазами, после чего экран погас.

Борис позвонил и сообщил, чтобы я немного задержался, потому что он выехал в кримлабораторию, значит, я успевал заехать домой.

После того, как я демонстративно оставил кота без ужина, он стал вести себя словно ангел: тихо пожевал сухой корм, а когда я достал бутылку молока, вежливо попросил немного себе.

Кстати, я заметил, что Филюша, судя по всему, как-то научился читать, что говорит в пользу моей теории о реинкарнации. Он безошибочно определяет содержимое любой банки или пакета, даже если тара закрыта наглухо. Например, при полностью герметичной банке он отличает ананасы от персиков или огурцов. Ананасы он обожает и выпрашивает их с характерной лживой ласковостью, к остальным же банкам остается равнодушен. Однако в других сферах жизни Филя никак не выказывал этого экзотического для кота умения читать. Например, он совершенно не прореагировал на запись «Ссать нельзя! Убьет!», которую я в качестве эксперимента выставил в коридоре рядом со своими ботинками. Ботинки утром пришлось отмыть и традиционно спрятать всю обувь в туалете.

И этой своей избирательной грамотностью Филюша снова напоминал мне некоторых моих студентов. Те тоже тупили в классе, но не на улице. А уж в магазине или кафе даже самые слабые оказывались вдруг вполне коммуникативно состоятельными. Чудны крестьянские дети.

Никого нет, или двойное отрицание

– Как это в Эмиратах? – удивился Борис, когда я через час приехал в уже знакомое мне отделение.

– Отпуск.

Борис помолчал.

– Ты флешку принес?

– Четыре гига.

– Надеюсь, хватит, – усмехнулся следователь. – Филологическая переписка – тот еще артишок.

Подобно шолоховскому деду Щукарю Борис тоже иногда назначал свои определения незнакомым словам. У классика слово «акварель» было назначено хорошей девкой, а «бордюр» – вовсе даже наоборот. Борис же под артишоком имел в виду нечто шоково большое.

– А что криминалисты говорят?

Борис на секунду поднял глаза от компьютера. Его лицо было красным с мороза, а глаза уставшие. Весь день с самого утра он бегал, не хуже моих студентов во время сдачи нормативов.

– Со сгоревшей машиной эксперты работают. Там такая степень прожарки, что даже группу крови сейчас определить трудно. Плохо, конечно, но пара молекул для ДНК-теста должна была сохраниться. Так что выясним в ближайшее время. Тут другое интересно: у машины, слава богу, номер двигателя удалось прочитать: этот «Форд Фокус» снят с учета, и его прежний владелец, некий Быков Виталий Семенович, продал машину на запчасти какому-то товарищу нерусской национальности, представившемуся как Миша.

– Как выглядел этот Миша и с каким акцентом говорил? – Два вопроса, которые пришли мне в голову сразу.

– Портрет мы составили.

Борис показал мне лист, с которого смотрел дядька лет пятидесяти – пятидесяти пяти, бородатый, носатый, с темными, глубоко посаженными глазами. Выглядел мужчина довольно прилично, взгляд умный, не дикий. Я никогда не видел этого человека.

– Опросил ваших в институте, родителям Каролины портрет отправил. Тоже никто не знает.

– А какой акцент у него?

– А не было у него акцента, – развел Борис руками. – Обычная русская речь.

Я еще раз сверился с портретом. В принципе, внешность такого типа, как на портрете, сглаженная приблизительностью человеческой памяти и приблизительным же переносом словесного портрета на бумагу, мог бы иметь человек самых разных национальностей: араб, афганец, сириец, иранец, испанец, азербайджанец, еврей, турок, и много кто еще из южных народов с семитскими, арабскими, турецкими корнями. Я знавал даже одного француза-гасконца, который тоже мог бы подойти под типаж.

Мне пришла эсэмэс.

«Ты у Бориса?» – поинтересовалась тетка и тут же отправила следующее сообщение: «Жду в скайпе».

Я, обладатель малофункциональной «Нокии» без Интернета, показал сообщения Борису. Он послушно включил скайп на рабочем компьютере.

Виктория установила ноутбук на столике в тени огромной террасы, откуда открывался умопомрачительный вид на море.

– Привет, Вик! – поздоровался Борис.

– Привет, – бросила она и направилась к небольшому фонтану, который находился прямо в поле зрения камеры.

– Жара тут, извините, – сказала тетка, перегнулась через бортик и, зачерпнув немного воды, полила себе на волосы. На тетке была надета полупрозрачная туника, под которой прорисовывался бюстгальтер от купальника. Белые бриджи и маленькие аккуратные шлепки с небольшим каблуком дополняли образ отпускницы. Двое молодых людей, с такими же пламенными, как у моих студентов, взорами, внимательно проследили за ее перемещениями от фонтана и обратно.

Однако вряд ли кто-то, смотревший сейчас со стороны на эту шикарную брюнетку, мог бы догадаться, что она крутой российский эксперт-филолог и занимается поиском своего не менее крутого коллеги – пропавшего завкафа.

– Хорошо тебе, – сказал Борис завистливо, однако Виктория зря растрачивала свои чары в этот раз. Об официальном отзыве эксперта из отпуска не было и речи. Не подписало начальство с формулировкой: не положено по трудовому законодательству.

Впрочем, удаленность эксперта в данном конкретном случае особой роли не играла. В век развития гаджетов и информационных технологий Викин диван мог перемещаться на любое расстояние, если только рядом с этим диваном имелся приличный доступ к Интернету.

– Я так понимаю, вы знаете некоторых адресатов в переписке лично. Может быть, установите и этого перца? – предположил Борис, показывая на портрет.

Виктория пожала плечами: «сделаем, что сможем».

– Посмотрите еще… – начал Борис, но не договорил, потому что дверь кабинета распахнулась и на пороге появился человек, который не нуждался в дополнительном представлении.

Несмотря на то что раньше мы не встречались, генерала Сергея Альбертовича Иванова я узнал сразу. Пронзительные светлые глаза, точно такого же цвета и формы, как у дочери: узковатые, как будто к далекой родне генерала примешались китайцы или японцы. Тяжелый подбородок, высокий рост, осанка и выправка военного человека. Непослушные шикарные волосы Каролина тоже, судя по всему, унаследовала от отца. Шевелюра генерала до сих пор оставалась густой, челка лежала благородной волной, а седина проглядывала только на висках и то совсем немного.

Борис пообещал Вике перезвонить и вырубил скайп.

– Какие новости? – потребовал доклада генерал и грузно опустился в кресло напротив следователя. Передвигался он с трудом.

За Ивановым в комнату вошла женщина в голубой беретке. Госпожа Иванова. Генеральша положила тонкую руку, сплошь усеянную пигментными пятнами, на плечо мужа.

Беретка, шейный платок, повязанный кое-как, объемный кардиган, торчащий из-под норкового жакета, красные глаза. Мать Каролины собиралась наспех, генерал торопил ее, наверное, кричал от бессилия. Он, конечно, в доме главный, это видно по тому, как поджаты уголки ее губ – привычная гримаса смирения, по тому, как опасливо-успокаивающе она кладет руку ему на плечо и моментально отдергивает. В этой семье есть достаток, но женщина не особенно следит за собой. На ней дорогие вещи, а лицо неухоженное, кожа сухая, из-под беретки проглядывают волосы с некрасивой сильной сединой. Одежда дорогая, но подобрана без стиля.

Я поймал себя на том, что рассматриваю чету Ивановых слишком пристально; когда встретился глазами с генералом, на его лице отразилось выражение недовольства. Я отвел взгляд, но уходить не собирался. Уйду, только если сам Борис попросит, но он не просил.

– Делаем все возможное. Вы же понимаете, мы начали поиски даже раньше… Все положенные мероприятия… – протокольно перечислил Борис.

Генерал недобро сощурился. Он вдруг стал похож на коршуна перед тем, как камнем рухнет на добычу. У Бориса должен был холодок пробежать по загривку. У меня, во всяком случае, пробежал.

– Значит, недостаточно делаете! Моей дочери нет уже двое суток!

– Да… Конечно… – Борис запнулся. – А скажите, пожалуйста, может быть, вы вспомнили, были ли у вашей дочери подруги, родственники, кхм, друзья, к которым она могла бы поехать за город? Например, в гости…

– В каком смысле – поехать в гости? – прошипел генерал. – Она не выходит на связь… Машина, на которой она предположительно отъехала от института, найдена обгоревшей за городом… Какие гости?!

– Мы еще официально не установили, что это та самая машина…

– Каролина очень внимательная хорошая девочка, – вступила мать шепотом. – Если она куда-то идет, мы всегда знаем, куда и с кем…

– Всегда? – Борис поднял бровь, видимо, имея в виду то обстоятельство, что хорошей девочке давно больше тридцати лет.

– Всегда, – перехватил инициативу генерал.

Генеральша кивнула.

– Каролина звонит, когда выходит с работы, и я начинаю резать салат, чтобы свеженький подать к столу, – проговорила она и, разжалобившись от воспоминаний, расплакалась.

– А если она идет в гости или задерживается допоздна? Бывают ведь случаи, когда она остается ночевать у подруг… Или, не знаю… Идет на свидание…

Генерал бросил сердитый взгляд, но усилием воли сдержал раздражение и проговорил почти ровным голосом:

– Я же вам сказал, моя дочь всегда предупреждает, где она, с кем и когда вернется… Тридцать пять лет ее это устраивало, вряд ли она решила резко изменить свои привычки именно сейчас.

– Да, конечно, спасибо. Я лишь уточняю, – почтительно проговорил Борис, и генерал кивнул, брезгливо скривив рот.

Пока они разговаривали, я вставил флешку в свой ноут и перекинул переписку с компьютера Каролины, чтобы отправить Виктории.

– Ваша дочь встречалась с кем-то? – поинтересовался Борис.

– Нет.

– Нет.

Родители ответили почти хором.

– Романтические отношения? – продолжал Борис. – Близкие друзья-мужчины? Просто друзья-мужчины?

– Почему именно мужчины вас интересуют? – робко поинтересовалась мать.

– Женщины? – уточнил Борис.

– О… То есть в каком смысле? Конечно, нет! – ответила генеральша после паузы, как только смысл этого уточнения дошел до нее.

– Что?! Вы издеваетесь?! – Смысл разговора дошел наконец и до генерала. – Вы сейчас говорите о моей дочери!

Борис вздохнул.

– Значит, нет.

– Конечно, нет!

Все замолчали. Абсурд повис в воздухе, кажется, сейчас он стал очевиден всем присутствующим.

Почему «конечно, нет»? Что не так с Каролиной? Почему у нее, по мнению родителей, не просто нет любимого человека, а «конечно, нет»? Я вспомнил, как следователь во время обыска сумки нашей заведующей бесцеремонно вытащил из бокового кармана презервативы. Чего-то Ивановы явно не знают о своей дочери.

Ход мыслей следователя совпадал с моим.

– Вы в курсе, что ваша дочь проходила обследование в медицинском центре «Аист на крыше»?

Родители обеспокоенно завертели головами. «Что случилось», «она больна», «прошу, скажите нам», едва шевелила сухими губами госпожа Иванова.

– С ней всё было в порядке, просто она проходила обследование на предмет своей фертильности. Хотела зачать ребенка, – объяснил Борис.

Отец молча поджал губы, зато мать ахнула так громко и горестно, как будто ей сообщили, что ее дочь пыталась ограбить банк, а не забеременеть.

Борис нахмурился, окинул взглядом все это высокое собрание и продолжил:

– Скажите, пожалуйста, были ли у вашей дочери друзья, которым она доверяла настолько, что могла бы сесть к ним в машину возле здания института?

– Почему вы думаете, что Каролину увезли друзья? – вопросом на вопрос ответил генерал.

– Потому что, если бы ее увозили враги, то она наверняка сопротивлялась бы, но камеры этого не зафиксировали. Каролина Сергеевна села в машину добровольно.

Лицо генерала перекосилось от злости, а мать вдруг разрыдалась.

– Не шутите так, – всхлипывала она.

– Какие уж тут шутки, – вздохнул Борис.

В этот момент я обратил внимание на то, что лицо генеральши вдруг приобрело характерный мучнистый цвет, а на лбу женщины выступила густая испарина, она качнулась в сторону и непременно упала бы, если бы я не подхватил ее и не посадил в кресло.

Борис вызвал медиков. Пока мать Каролины приводили в чувство, я попрощался со следователем и отправился домой, потому что Виктория требовала от меня поскорее прислать переписку.

Здравствуйте – до свидания

Письма Каролины были разными. Очень разными, и их было очень много. Переписка филолога – само по себе звучит устрашающе. Переписка филолога, заведующего кафедрой, известного ученого – это просто кошмар. Артишок, не иначе.

Нам повезло хотя бы в одном. Каролина зачем-то год назад полностью почистила свой почтовик; наверное, это объяснялось педантичностью воспитанного в военной семье ребенка. Впрочем, причины могли быть и другие, можно только догадываться. Но и за этот год в ее почтовике накопилось 10 112 писем.

Самую большую часть входящих писем составили письма под условным названием «УЧЕБНЫЙ ПРОЦЕСС». Это были сообщения из учебного и методического отделов, отдела кадров, отдела переподготовки и прочих подразделений Института связи. Письма эти касались согласования расписания, оповещения о мероприятиях и всевозможной отчетности. Никакого анализа частотности тут не требовалось; и без того очевидно, что самыми частыми словами здесь были слова «СРОЧНО!», «ДО СЕГОДНЯШНЕГО ВЕЧЕРА», «К ЗАВТРАШНЕМУ УТРУ», «К ЗАВТРА» и тому подобные.

Следующая немаленькая папка – письма от коллег. Здесь переписка шла как по-русски, так и по-английски.

Встречалось довольно много писем от Павла Хейфица.

«Очень удачно у тебя идет дело с методикой. Я очень рад и желаю тебе продолжать в том же духе. Этот успех надо постоянно подпитывать. После опыта руководства кафедрой ты могла бы предложить свою кандидатуру и другим учреждениям, в том числе за рубежом. Конечно, я готов дать со своей стороны любые рекомендации. Стоит ли открывать собственную школу в России – для меня, ты знаешь, это большой вопрос. Здесь, в Израиле, с этим намного проще, как мне кажется. Почему в России так трудно понять. Словно госпоже истории зачем-то нужна именно такая дикая варварская страна.

Каролина не отвечала на выпады про «варварскую страну», но они советовались по рабочим вопросам.

«Как ты думаешь, насколько точна глоттохронология?» – спрашивала Каролина.

И Павел отвечал уже через пару часов:

«Процент совпадения по базовой лексике у родственных языков – довольно точный показатель, но скорее это показатели относительной, а не абсолютной хронологии».

«Это на конференции в Испании», – подписывала фото Каролина и тут же просила Павла прислать фото его нового дома.

«Верни Фейсбук! Будет проще общаться», – советовал Павел, но фото присылал.

С некоторыми из коллег Каролина обсуждала новые фильмы и книги, но не столько для души, сколько с прицелом включать или не включать их в новые курсы, которые она, судя по переписке, разрабатывала постоянно.

Многим своим знакомым Каролина давала консультации, не отказывала в рекомендациях с литературой или по методическим проблемам. Сохранилось большое количество писем, которые писались не столько по делам, сколько просто для поддержания контактов: поздравления с днями рождения, с защитами диссертаций, поездками, рождением детей, повышениями в должности, изданием книг и тому прочее. Очень много писем приходило от студентов. В основном вежливо-напоминательные: с открытками, вложенными фотографиями, ссылками. Сотни писем.

Я посмотрел студенческие письма за последние полмесяца и дальше бросил, потому что все они были приблизительно одного содержания: хвалили Каролину как преподавателя, передавали приветы, вспоминали, как они жили и учились в России.

Мохамед Ашур писал:

«Здравствуйте, товарищ преподаватель! Вы самый лучший преподаватель! Вспоминаю о Вам и о Россия всегда. Большой привет из Каира! Поздравляю с русским праздником Новый год!»

Хулио Гарсиа:

«Здравствуйте, Каролина Сергеевна! Как Вы? Я уже вернулся в Буэнос-Айрес! Все супер! Поздравляю с Днем России, желаю отдыхать прекрасно, стать еще красивее и великолепнее. Я буду всегда помнить о вас!»

Алибаба:

«Здравствуйте, Каролина! Как дела? С праздником вас День России 4 ноября! Хочу сказать большое-большое спасибо! Русский язык часто использую. На работе помогает. Никогда не забуду, как мы учили падежи. Падеж номер один, падеж номер семь ☺ Большой привет Вам передает Амал Эльдин и его жена Надира. Кстати, у него родилась девочка Талиба. До свидания! Вы будете счастливая!»

Марк Леме:

«Здравствуй, Каролина! Давно хотел писать тебе, сейчас есть повод. Я еду в Россию, в твой город, у меня будет много оккупации там, и я хочу еще учить русский язык. В Франции это популярно сейчас. Я еще очень мало образованный. ☺ Надеюсь на твое общество! Я буду у вас 18 ноября».

Ничего особенного, если не считать того факта, что и Каролина оказалась не без методического греха. Переписка оставила свидетельство, потому что студент по имени Алибаба упомянул падеж номер семь, в то время как в русском языке падежей только шесть. Справедливости ради надо сказать, что седьмой падеж когда-то тоже имелся, но сейчас от него остались только жалкие остатки в словах типа «отче», «боже», «княже», «чего тебе надобно, старче!». Звательный падеж, или падеж номер семь, настолько редкое в современном русском языке явление, что даже из школьной программы его, кажется, исключили. Впрочем, я уже начинал привыкать, что методы у наших преподавателей самые причудливые. Одна преподавала русский язык через латынь, другая – через старослав.

Все от большого ума.

Сначала я думал, что читать переписку другого человека будет неловко, но неловкости не ощущал. Дело в том, что в основном в ящике заведующей нашей кафедрой хранились деловые письма, личное проскакивало лишь изредка, да и то было невинно, как степные колокольчики. Кстати, о деловых письмах: с любым другим адресатом я бы уже давным-давно уснул, но даже формальные письма Каролина и ее коллеги – в основном тоже гуманитарии – писали так, что читать было любопытно.

«Еще раз прошу извинить, что не прислала вовремя свою статью в сборник, – писала некая Татьяна Петровна из Екатеринбурга. – Меня одолел не очень мне вообще-то свойственный перфекционизм, и я никак не допишу конец, который мне все не нравится и не нравится. Обещаю, что завтра же усажу себя за компьютер и сделаю – уж как получится».

Каролина отвечала в той же шутливо-вежливой манере:

«Ничего, Татьяна Петровна, вы прекрасно успеваете даже в нынешний сборник, не говоря уже о следующем. Дело в том, что наше издательство все лето не дуло в ус, решив, видимо, что раз у педсостава отпуск, то и им не грех отдохнуть. Присылайте на этой неделе, жду».

«Спасибо, что помните о моей методике, – писала Каролина профессору Торстену Гройсу в Германию. – Большое спасибо за доброжелательную рецензию».

«Я помню не только о методике, но прежде всего о Вас, – куртуазно отвечал Торстен Гройс, оказавшийся мужчиной в возрасте, с благородными сединами. – Надеюсь повидать Вас живьем, а не только в переписке. Жду Вас в Лейпциге на наших ежегодных семинарах».

Не чуждо было Каролине и определенное двуличие. Так, она писала своей одногруппнице Лилии Гараевой, которая, судя по контексту, недавно уволилась из университета, вышла замуж и воспитывала детей, сидя дома:

«Лилечка, как ты правильно живешь!:-) Как я тебе завидую! Тоже мечтаю уютно посидеть дома, заняться чем-нибудь осмысленным и никуда не дергаться! Уволиться из «гадюшника» и посвятить свою жизнь простому женскому счастью – это так правильно!»

Однако в тот же самый день, в письме Павлу Хейфицу, Каролина охарактеризовала Лилию несколько иначе:

«Лилька сама виновата в том, что ее сожрали. Нельзя быть такой курицей. Семья семьей, но домашние проблемы надо оставлять дома, а не тащить их в универ и не вешать на каждого встречного-поперечного. Впрочем, жаль, мозги у нее были, в отличие от многих».

Одним словом, сплошная работа. Даже плохонького флирта – и того не было. Хотя нет, был какой-то доцент, настойчиво присылавший Каролине ссылки на статьи про видовые пары глагола и эрративные написания обычных слов. Однако вряд ли это можно было бы назвать полноценным флиртом, тем более что сама Каролина на эти письма отвечала скупо: «спасибо, интересная статья» или вовсе не отвечала ничего. Догадывалась ли она, что с ней флиртуют, тоже сказать довольно сложно.

– У человека все равно должна быть личная жизнь, – сказала появившаяся в скайпе Виктория. – Личные письма, фото, друзья, конференции. Где-то она должна была делиться этим.

– У Каролины был Фейсбук, – заметил я. – Но она его удалила приблизительно год назад.

Виктория задумалась:

– И ящик почтовый приблизительно тогда же почистила.

– А на кафедре, кстати, говорят, что у Каролины в прошлом году были большие репутационные потери, о которых даже упоминать неприлично. Может быть, какой-то интернет-скандал?

– Ого! – воскликнула Виктория. – Вот это уже интересно! Тогда твоя задача – завтра же выяснить, что это был за скандал вокруг репутации Каролины.

Вопрос о Фейсбуке помимо Павла Хейфица поднимала еще одна корреспондентка, некая Джада Дерелитто. Переписывались они с Каролиной по-английски.

«Лина, дорогая, почему ты не заводишь Фейсбук? Это более чем удобно. Правильно подобранная френд-лента позволяет быть в курсе всех нужных новостей. Мы были бы с тобой на связи гораздо чаще».

«Джада, я слишком люблю комфорт, но я не уверена, что Фейсбук создан для эмоционального комфорта».

«Но ведь тебе не обязательно выкладывать там всю свою жизнь».

«У меня был ФБ, если ты помнишь. Но я удалила его».

«Я помню. Но не понимаю, почему ты его закрыла? Отнимал слишком много времени?»

«Можно и так сказать».

«Конечно, в чем-то я с тобой даже согласна, но, по-моему, это очень удобно – быть в курсе событий друзей».

«Когда у меня был ФБ, я надобавляла туда самых разных френдов – студентов и преподавателей, их друзей, друзей друзей. Я впустила их всех с их хаотичными впечатлениями о жизни и мире, которые лишены повествовательной логики, отрывочны, разнородны. Перед моими глазами прыгали продукты чужой жизни по всему миру: горы, пустыни, африканские деревни, китайские мегаполисы, крокодилы, бегемоты, наркобароны, поля, засеянные тюльпанами, призывы или поздравления на неизвестных мне языках, рождения, смерти, свадьбы, улыбки людей, к которым я на самом деле не имею никакого отношения, но которые удивительным образом стали вдруг частью моей жизни. Они мне даже снились, я стала видеть истории о том, как мои студенты возвращаются к себе на родину, как достигают успехов, женятся, заводят детей. Меня завлекала сама идея этих мгновенных выкриков со всего света. Идея растворить свой разум в тысячах и тысячах мыслей и чувств, стать частью целого… Кто мог подумать, что мою любовь к чтению большой литературы перехватит этот наивный, косноязычный, глупый поток?! Я чувствовала себя частью целого мира, который разрешает быть своей. Но в один момент я избавилась от ФБ, потому что поняла, что эти чувства не были взаимны. Я все придумала себе сама. Позволила очарованию завладеть своим сердцем».

Это были первые яркие эмоции и первые слова от сердца, с которыми я столкнулся в переписке Каролины. Первое откровение заслуживало внимания. И снова этот высокий стиль «позволила очарованию завладеть своим сердцем».

– Ты не в курсе, кто такая Джада Дерелитто?

Вика не знала, однако очень скоро из той же самой переписки мы поняли, что Джада – знакомая Каролины по какой-то летней школе в Италии. Там они подружились, еще будучи молодыми девушками и, получается, состояли в переписке уже больше десяти лет. У Джады за это время появилась дочь, которой сейчас было восемь, и два развода осталось за плечами.

Однако Викторию неожиданно заинтересовала не эта исповедь, где Каролина говорила о своих чувствах, а совершенно неприметная переписка с некоей Фроловой Ириной Михайловной.

В переписке было всего четыре письма. Первое с поздравительной открыткой от Каролины.

Каролина Иванова: «Моему учителю в самом буддистском смысле этого слова.:)) Счастья Вам, Ирина Михайловна! Пусть все у Вас будет хорошо!»

Фролова Ирина: «Спасибо, Лина. А буддийский ученик бывает?

Ваш буддийский учитель тут финт ушами, как говорится, организовал. Теперь снова интересно жить!»

Каролина Иванова: «Судя по ответам справочной службы Грамота. ru, бывает не только буддийский, но и буддистский ученик.

Счастлива, что жить стало снова интересно. Это самое главное!

У обычных людей такое высказывание подразумевает ответный вопрос о природе финта ушами. Но Будда ведь непостижим. Поэтому – как настоящий ученик – не смею и спрашивать. Если учитель захочет, он сам откроет истину без всяких лишних вопросов».

Фролова Ирина: «Ба! А я думала, что все знают. Лина, я не так знаменита, как думала. Вы меня расстроили».

Я поискал предыдущие письма от этого же адресата. Писем не было.

– Ну и? – поинтересовался я. – Поздравление с днем рождения. Тут таких масса. Это называется фатическая коммуникация. Общение для поддержания связей.

Однако Виктория вновь и вновь перечитывала диалог.

– Эти письма Каролина получила накануне своего исчезновения, – наконец сказала она.

– Как и несколько десятков других писем.

На всякий случай я задал в поиске электронный адрес этой самой Фроловой.

Адрес вывел на личный кабинет преподавателя университета. Симпатичная хрупкая женщина с аккуратным темным каре оказалась заведующей кафедрой русского языка как иностранного в универе, где учился я сам.

– Я ее не помню, – проговорила Вика. – Точнее, я ее вообще не знаю. Видимо, Фролова не так давно пришла в университет. Позвони Борису, – попросила тетка. – Пусть выяснит, откуда она перевелась и вообще кто такая.

– Почему Фролова? Они практически не общались.

Виктория упрямо помотала головой:

– Узнай!

Минут через пятнадцать Борис перезвонил. Подключилась конференц-связь.

– Фролова Ирина Михайловна, тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения. Заведует кафедрой в университете с февраля прошлого года. До этого работала в той же должности в Институте связи в течение пятнадцати лет…

– Погоди, – прервала Виктория. – Так они с Каролиной на одной кафедре, что ли, работали?

– Да, в течение пяти лет Ирина Михайловна Фролова была начальницей Каролины Сергеевны Ивановой.

– Тогда понятно, – выдохнула Вика.

– Что тебе понятно? – оживился Борис.

Виктория несколько секунд высверливала взглядом дыру в экране, видимо, перечитывая письма, и наконец проговорила:

– Я бы рекомендовала выяснить две вещи: первая – водит ли Фролова машину и вторая – есть ли у нее алиби на время исчезновения Каролины. А еще лучше выписать ордер на обыск в ее доме…

– Ты в своем уме? – усмехнулся Борис. – Может, сразу ордер на арест? Мы и за прямые угрозы не всегда ордера выписываем…

– Тут кое-что поинтереснее угрозы, – пробормотала Виктория. – Эта переписка сродни разлому в земной коре, сквозь которую просвечивает магма.

Борис вздохнул. Известная Викина театральщина, но по крайней мере у нее имеется хоть какая-то версия.

– Выкладывай. Ты меня пугаешь.

– Это нарушение речевого этикета.

– Что? Ты издеваешься? Мне судье так и сказать? Нарушен этикет, позвольте ордер. – На этот раз Борис не выдержал.

– Слушай, Боря, мы с тобой знакомы лет уже, наверное… Три. Или сколько там? Четыре? Я не помню… Не первый день, одним словом. И каждый раз одно и то же: «Ты издеваешься?» А потом я оказываюсь права.

– Далеко не всегда, моя королева арабских бассейнов, – смягчился Борис.

Самым забавным было, конечно, что следователь прикрывал наши несанкционированные следственные действия, потому что какое-нибудь ошибочное написание НЕ с прилагательными или использование нехарактерного глагольного управления не являются по нашему законодательству поводом для проверок. Впрочем, неверное написание – это хоть какой-то повод. Иной раз было и того хуже. Например, однажды пришлось вызывать группу ОМОНа на заброшенный склад около города только потому, что в одной газете не написали о событии, о котором написали все остальные городские газеты. Даже не хочу представлять, какую кракозябру пришлось изобразить Борису, чтобы замотивировать вызов специальной группы. Меж тем Виктория продолжала:

– Тут речь о жизни моей хорошей знакомой, ребятки, давайте-ка поверим моему ощущению. Нарушения речевого этикета – всегда серьезный сигнал. Особенно такие, как здесь. Сами подумайте. Общаясь, мы передаем информацию, правильно? Можно что-то пообещать и соврать, можно сообщить нечто или утаить, промолчать вообще. Большая часть манипуляций с информацией легко сходит людям с рук. Но есть слова и выражения, которые не несут ровным счетом никакой информационной нагрузки, но имеют огромную социальную. Это и есть этикет. Что такое, например, «здравствуйте»? Это же не пожелание здоровья, правильно? Никто так не воспринимает это слово. Или «спасибо»? Не «спаси же тебя бог», верно? Эти слова – лишь жесты, социальные сигналы. Они говорят о том, что тебя заметили, что ты важен, с тобой готовы считаться. В человеческом обществе можно не высказывать политических взглядов, не говорить правды, скрывать свои мысли о коллегах, а можно, наоборот, сплетничать и злословить, но не поздороваться, не попрощаться, не поблагодарить, не поздравить с днем рождения – ни в коем случае нельзя. Мы так говорим, потому что так надо говорить. Даже люди, которые не очень симпатизируют друг другу, здороваются до тех пор, пока отношения не будут прерваны окончательно. Мы поздравляем с днем рождения даже тех, с кем не видимся годами. Поздравляем, просто чтобы поддерживать связь: эй, я помню о тебе, и ты обо мне помни! Поздравление может быть каким угодно формальным, кратким, шаблонным, но оно должно быть. Это своего рода социальное поглаживание. Понимаете, о чем я?

– Мы понимаем. Но пока не понимаем, куда ты клонишь, – проговорил Борис.

– Я даже не знаю, с чего начать… – прищурилась Вика.

– Начни с начала, – предложил он ей. – Каролина написала некоей Ирине Фроловой, своей бывшей начальнице: «Моему учителю в самом буддистском смысле этого слова». И поставила два смайлика.

– Тут меня смущает слово «самый», – начала Вика.

– А «ученик в буддистском смысле слова» тебя не смущает? – поинтересовался я.

– С буддистским учеником как раз все более-менее ясно. Лина начала свою профессиональную деятельность под началом Фроловой. Видимо, в профессиональном смысле многому от нее научилась. Легкий ироничный комплимент. Изящный в меру. Даже краем одежды нельзя дотронуться до статуи Будды, чтоб не осквернить, – продолжала Виктория. – А вот слово «самый» в контексте «в самом буддистском смысле этого слова» отсылает нас к устойчивому выражению «в самом лучшем смысле этого слова». И эта отсылка создает подтекст о наличии какого-то другого смысла.

– Самый буддистский – это как типа самый духовный, что ли?

– Ну да, ничего личного, эмоционального и земного. И именно это задело Фролову. Именно на это она ответила.

– Я заметил еще одну странность: само поздравление в сравнении с этой преамбулой очень короткое: Счастья Вам, Ирина Михайловна! Пусть все у Вас будет хорошо! – зачитал я. – Это говорит о том, что поздравление писалось не ради самого поздравления, а ради этого вот вступления.

Виктория согласно кивнула.

– Ну ладно, даже если и так. То что? – Борис, как всегда, переживал о том, что записать в протокол; пока и вправду было не густо.

– Как что? Это же провокация! Каролина намекает, что их отношения раньше были не такими уж очищенными от всего земного. То есть сейчас они такие, а раньше, видимо, были другими. И Фролова считывает подтекст: интересуется, бывает ли буддийский ученик. Все-таки мы, филологи, ужасные зануды. – Виктория усмехнулась и осторожно откинулась на спинку, стараясь не задеть сгоревшие на солнце плечи. – Ну как можно так нагружать слова? Они же не ишаки! Впрочем, нам сейчас это скорее на руку. Вместо километров писем всего четыре записки, в которых целая история. Итак, богатый подтекст возникает как раз потому, что этим дамам хочется многое сказать друг другу.

– То есть Фролова не просто бывшая начальница? Она из близкого круга? – прервал Борис, помечая что-то в своем блокноте.

– Ну как тебе сказать. Близкий, да не близкий. Смотрите, что она отвечает: «Спасибо, Лина. А буддийский ученик бывает? Ваш буддийский учитель тут финт ушами, как говорится, организовал. Теперь снова интересно жить!»

– Что за финт ушами? Этого невозможно выяснить по такому короткому контексту.

– Финт пока давайте оставим, – предложила Вика. – Тут вся прелесть в высказывании: теперь снова интересно жить! Это вообще центральное высказывание всей этой переписки, я считаю. И знаете почему?.. Как вы думаете, о чем эта фраза?

– О том, что Фролова нашла дело по душе, – сказал Борис, но он промахнулся.

– Это фраза об отношениях, – сказал я, и Виктория направила на меня палец через экран. «Именно», – означал этот условный выстрел.

– Конечно, это фраза об отношениях. Такие слова просто знакомым и просто бывшим коллегам не пишут. Если развернуть всю смысловую нагрузку этого высказывания, то получится следующее: эти две дамы когда-то вели разговор о том, что одной из них жить неинтересно. Мы не знаем, что это: возможно, кризис, возможно, потеря кого-то близкого, разочарование в своем деле, крах карьеры, любви. Это может быть что угодно. Важно здесь другое – такие разговоры не ведут с чужими людьми.

– Значит, все-таки ближний круг, – отметил Борис. – Но тогда почему разговор так странно прерывается?

– Вопрос не в бровь, а в глаз, – кивнула Вика. – Интересно также, почему он так странно начинается.

– Ну и почему?

– Пока не знаю.

– Что значит не знаешь? Как ордер на обыск просить, ты знаешь… – кипятился Борис.

Виктория лихо откинула волосы. Она снова сидела в лобби. На сей раз на ней были голубые бриджи и белоснежная футболка, вызывавшая зависть одним только контрастом с загорелой кожей.

– Сама думаю, как бы это все вместе сейчас словами и синтаксисом скрепить. Образ-то я уже вижу, – проговорила она медленно, глядя на экран, видимо, стараясь приноровиться, как накинуть на тот самый образ логическую матрицу русского языка. – Вот смотрите. Женщины близки когда-то, но при этом сейчас у одной из них в жизни произошли какие-то события, а другая о них не знает. Или делает вид, что не знает. В данном случае это одно и то же, так как показывает, что прямого общения между ними не было. При этом есть какой-то подтекст: «Ученик в буддистском смысле слова». То есть раньше были вполне себе материальные отношения. Второе, намекая на изменения в своей жизни, Фролова отказывается называть, какие именно это изменения, хотя сама начинает этот разговор. Это в высшей степени странно, невежливо и, я бы даже сказала – грубо. То есть мы делаем вывод – между женщинами произошел какой-то конфликт или недопонимание, в результате которого они долго не общались.

Виктория окинула нас взглядом и, убедившись, что мы благодарно внимаем, продолжила:

– Почтовый ящик Каролины последний раз был почищен год назад. И за все это время они с Фроловой не написали друг другу ни строчки. Хотя нет, на день рождения Каролины – это приблизительно полгода назад – Фролова прислала ей открытку. Каролина поблагодарила, спросив, как у той дела, на что Фролова ответила довольно сухо, что дела хорошо и, поблагодарив Каролину, закончила разговор. Все – больше ничего. И тут вдруг такая страстная, я бы сказала, переписка после долгого молчания. И сразу с места в карьер – «финт ушами», «мне снова интересно жить», и на вопрос, что случилось, – ответ: «Ба! А я думала, что все знают. Лина, я не так знаменита, как думала. Вы меня расстроили». Грубый ответ, который значит: не скажу. Даже «бе-бе-бе! Не скажу!».

– Значит, Каролина инициировала этот разговор не для того, чтобы поздравить Фролову, а скорее для того, чтобы прощупать почву? – спросил Борис.

– Ученая дама на правила игры моментально согласилась – и сообщила Каролине часть информации, – добавил я.

– Точно, сообщила об изменениях…

– Мы знаем, что эти изменения связаны с тем, что Фролова возглавила кафедру в университете, – вставил слово Борис.

– Может быть. А может быть, и не это. Раньше она тоже возлавляла кафедру, – задумчиво проговорила Виктория. – Все зависит от того, какого рода отношения связывали двух этих дам в прошлом.

– Они собирались продолжить этот разговор, – предположил я.

– Но писем больше нет, – возразил Борис.

– Что им мешало созвониться? – пожала плечами Вика.

– Кстати, ты права, Вика, – сказал вдруг Борис, сверяясь с информацией на своем планшете. – В день накануне исчезновения Каролине звонил муж Фроловой.

Борису не составило труда немедленно выяснить, что в собственности семьи Фроловых значится машина «Форд Фокус» темно-синего цвета той же модели, что и сожженная за городом машина.

– Ну что я вам говорила! – Виктория триумфально потянулась. – Цвет машины на камере, я полагаю, темно-синий?

– Сложно сказать, изображение черно-белое, но какой-то темный, это точно, – подтвердил Борис.

– Я же говорю, бери ордер на обыск, – нежно улыбнулась тетка.

Стояла уже глубокая ночь: и у нас, и в Дубае, с той лишь разницей, что я сидел в кресле, закутавшись в клетчатый английский плед, не хватало только камина, а наш Шерлок Холмс восседала на открытой зеленой лужайке в окружении расшитых и украшенных кистями подушек, променяв положенную Холмсу трубку на высоченный запотевший кальян.

Афганский космонавт

12 апреля 1961 года в космос полетел первый человек. Космонавта звали Юрий Гагарин, он был гражданином СССР, ему было двадцать семь лет.

Юрия Гагарина выбрали из двадцати летчиков. Его выбрали, потому что он был очень активным и умным человеком. В спортивных играх и соревнованиях он всегда становился капитаном, был очень сильным, много учился, много читал, у него была прекрасная память и высокий уровень внимания. Еще у Гагарина был очень приятный характер, он всегда был вежливым, честным, пунктуальным, точным человеком.

Космический корабль «Восток» полетел с космодрома «Байконур». Сейчас это территория государства Казахстан. Гагарин был в космосе 108 минут.

Космический корабль Гагарина сел около города Саратов.

Никто не знал, живой или мертвый космонавт внутри, потому что связи с ним не было. Это были очень страшные минуты, потому что никто на Земле не знал, что будет с человеком в космосе. Никто никогда не летал в космос, и никто из космоса не возвращался. Одни люди говорили, что там радиация и человек погибнет от радиации, другие говорили, что он не сможет дышать, третьи говорили, что человек умрет от давления.

Но через час после посадки корабль нашли и увидели, что космонавт живой и все прошло хорошо.

На старте Гагарин сказал: «Поехали!» Это слово знают во всех странах мира. Гагарин – это символ мужества и силы, символ победы человека над силами природы.

27 марта 1968 года Юрий Гагарин погиб в авиационной катастрофе. Его самолет упал во Владимирской области. Ему было только 34 года».

Пока Борис занимался оформлением ордера, я отправился вести свои занятия, от которых нас никто не освобождал. Радовало, что сегодня у меня было только две пары. Я дочитал текст про Юрия Гагарина и попросил ребят обратить внимание на доску. Там были записаны слова: космос, космонавт, гражданин, космодром «Байконур», космический корабль, старт, связь, погибнуть.

Курсанты должны были поработать со словарем, потом перевести текст и отчитать, чтобы отскакивал от зубов. Все преподаватели сейчас сидели на текстах. Во-первых, надо было немного отвлечь внимание от событий на факультете, во-вторых, чтобы иметь возможность дать самостоятельное задание, если вдруг нас снова вызовут куда-нибудь.

Я решил дать текст на максимально безобидную тему: «космос» – мальчишеская история, вряд ли найдется хоть один парень, который, будучи ребенком, не мечтал о полетах.

Ставка моя сыграла. Но не совсем так, как я рассчитывал. После первого же прочтения моя славная аудитория растеклась по столам, словно их прибило несколькими дополнительными атмосферами. «Космос», «космонавт», «космодром» – читали парни и заливались звонким смехом.

– Что еще?

– Ничего, преподаватель. Все хорошо. Сейчас. – Это был, конечно, благоразумный Ахмадшах. Он что-то буркнул на своем языке, и парни успокоились, но как только Ахмадшах снова начал читать вслух, все снова полегли в неравной битве со смехом.

– Извините, преподаватель. «Кос» – на фарси это плохое слово.

Только этого не хватало. Я полез в Интернет и обнаружил, что «кос» на фарси, как и на арабском, означает «вагина». Отлично!

Ахмадшах снова поднялся.

– Космический корабль полетел с космодрома «Байконур» – это очень смешно. Извините.

– Да, бывает.

– Конечно. Извините. Мы читаем.

Но я остановил его:

– Ахмадшах, а как будет на фарси «мужской половой орган»?

Черт побери, я уже пожалел, что спросил, но мне хотелось знать, как на фарси звучат два самых сокровенных ругательства, чтобы быть готовым на всякий случай. С другой стороны, не мог же я спросить прямым текстом, хотя уверен, матерный русский был курсантам прекрасно известен.

– Не понимаю, Саша-джан, – пожал плечами Ахмадшах.

– Вот это как будет? – я показал ему средний палец, и парни снова разложились по столам. – Извините, это самый плохой урок в моей жизни.

– Хороший урок, преподаватель! – заверил меня Ахмадшах с вежливой улыбкой и отчетливо произнес: – Кир.

– Значит, у мужчины – КИР. А у женщины – КОС.

– Да, преподаватель.

– Хорошо, мы с вами не будем читать текст про город Киров.

– В России есть город Киров?

– Да, представьте себе. И Кировский район – почти в каждом городе. И улица Кирова. Так что не смейтесь, когда услышите. Хорошо?

– Хо-ро-шо! – Они хохотали, сверкая ровными белыми зубами.

– Все. Читаем еще раз и переводим. Кашмир, читайте.

Кажется, инцидент был исчерпан. Обычное дело – языковые совпадения. Но это же надо было так влипнуть – половина слов из текста про космос закономерно начинаются на злосчастное кос-. Ладно, я справился достойно, я молодец, у меня есть контакт с аудиторией.

Как только перевод был окончен, Мохаммад вдруг выпрямился, воскликнул «хо!» – и одарил меня своим фирменным кривым презрительным взглядом:

– Нет, товарищ преподаватель!

– Нет?! Что нет, Мохаммад?

Мы все посмотрели в его сторону, стараясь понять, в чем причина этого беспардонного выражения несогласия.

– Нет Юрий Гагарин! – продолжал Мохаммад. – Первый космонавт – это Моманд Абдул Ахад.

– Что?

– Моманд Абдул Ахад был в космосе первый!

Я остолбенел.

– Кто вам такое сказал?

– Все знают!

Поднялся Ахмадшах и мягко проговорил, обращаясь ко мне:

– Это правда, товарищ преподаватель. Так говорит учитель в афганской школе.

– В каком смысле – правда?

– Первый космонавт – Моманд Абдул Ахад. Афганский человек был в космосе первый. – Ахмадшах неловко поклонился. – Мы очень уважаем наш преподаватель. Мы любим Россия. Гагарин – это очень хорошо. Молодец! Но первый человек – это Абдул Ахад.

Они издевались.

Сначала этот дурацкий смех над самой идеей русского космоса. Видите ли, это слово ассоциируется у них с женской вагиной. Теперь отрицание подвига советского космонавта. Что еще за Моманд Абдул Ахад? Я заглянул в Википедию. Там сообщалось, что такой товарищ действительно существует на свете. По крайней мере, они его не выдумали, чтобы просто позлить меня.

Итак, в 1988 году этот крендель слетал в космос на советском корабле «Союз». Вместе с советским экипажем он высадился на советской орбитальной станции «Мир» и через восемь дней вернулся на Землю. Все супер. Просто прорыв. Для Афганистана. Но только Гагарин совершил свой полет на двадцать семь лет раньше и на корабле собственной страны, с космодрома, название которого не вызывало у него странных ассоциаций, так как это был наш космодром. И слово было наше. Ну, может быть, не совсем наше – слово «космос» греческое – но оно у нас, во всяком случае, было и означало то, чем являлось, а не что-то другое. Сказать, что я был взбешен, – это ничего не сказать.

– Ахмадшах, Мохаммад и все остальные! Моманд Абдул Ахад – это первый афганский космонавт. А Гагарин – это первый космонавт в мире. Откройте Интернет и посмотрите.

Парни замялись. Вяло листали Интернет, но не возражали.

– Это неправда. Афганский – первый, – снова повторил Мохаммад и высказал что-то на фарси для остальных.

Группа молчала, ребята озирались друг на друга, на Мохаммада и старались не встречаться со мною глазами.

– Я говорю, афганский – первый, – настаивал Мохаммад, а я вдруг почувствовал, что от него как будто пахнуло перегаром.

Я подошел поближе.

– Встать! – скомандовал я, и Мохаммад медленно поднялся.

– Посмотреть на меня! Кто был первый космонавт?

– Абдул Ахад.

Все. Ошибки быть не могло. Они действительно издевались. А Мохаммад был к тому же еще и пьян: теперь я отчетливо уловил запах.

Я написал на доске годы полета нашего и афганского космонавтов: 1961 и 1988. От первого провел стрелку и написал: СССР, Юрий Гагарин, под второй стрелкой – Афганистан и Моманд Абдул Ахад. Аудитория ответила мне гробовым молчанием.

– Хорошо, – не выдержал я. – Абдул Ахад был первый. Он был самый первый! Раньше всех! Раньше Гагарина! Вместе с Белкой и Стрелкой летал!

– Кто это Белкой и Стрелкой? – нагло переспросил Мохаммад.

– Белка и Стрелка! – Я написал на доске имена наших космических собак. – Посмотрите в Интернете!

Так больше не могло продолжаться. Нервяк накрыл окончательно.

– Упражнение сто двадцать три, сто двадцать четыре и сто двадцать пять. Писать! Буду проверять! Оценки в журнал, как контрольная!

Я подхватил журнал и выбежал из аудитории, хлопнув дверью что было сил.

– О господи! – Я сел на лестнице. Они все-таки сумели довести меня.

– Вы чего так орете? – На площадке показалась Ольга.

– Слышно?

– Еще как!

Я рассказал ей вкратце, Ольга села на ступеньку рядом со мной. Она смеялась.

– Смешно?

– Очень. Надо было предупредить тебя про космос. Каролина бы предупредила.

– Да, Каролина… Не знаю, что теперь делать. Я оставил аудиторию, психанул.

– Забей. Все нормально. У меня самая первая группа была еще на практике – арабы-стоматологи. По-арабски «зуб» – это то же самое, что «кир» на фарси. Думала, умру со стыда, но ничего.

Она сидела совсем рядом. Я видел, как размазалась ее помада от долгого говорения, сделав контуры губ нечеткими, как будто она только что вернулась не с урока, а с удачного свидания. Бедняга Билал, есть от чего потерять голову. У Ольги было много детского в лице: округлые щечки, покрытые нежным бесцветным пушком, который можно разглядеть только в косом солнечном свете, длинные, почти до бровей ресницы, какие бывают только у маленьких девочек, алые яркие губы. Иногда рассматриваешь детские фотографии знакомого и думаешь: куда девается все это детское, невинное? Ольга умудрилась к своим двадцати пяти не растерять все это.

Мне кажется, должен быть какой-то кастинг преподавателей в военные училища: слишком красивых не брать. Она перехватила мой взгляд, и улыбка пробежала по ее губам, в этой улыбке было легкое торжество восхитительной женщины. Ее кривой клык бесцеремонно высунулся из-под губы, и в этом была сейчас особенная интимность момента. Она откинула волосы и быстро встала.

– Иди на кафедру. Следующий урок начнешь как ни в чем не бывало, и все!

– Оль, – окликнул я ее, и она медленно повернулась. – Ваша предыдущая заведующая и Каролина были в хороших отношениях?

Лицо Ольги моментально изменилось. От приветливой ласковости, с какой она только что успокаивала меня, не осталось и следа.

– Зачем ты все это вынюхиваешь, Саша? Давай начистоту. Я тоже в авторы методики попала не просто так. Меня в свое время, как и тебя, Каролина привлекла для того, чтобы укрепить свои позиции на кафедре. В чем-то я тебя понимаю: хочется на чужих спинах в дамки выехать. Сама немножко такая. Но я в отличие от тебя уже третий год тут пашу, как лошадь. Я уже тоже кое-что вложила в эту методику, пусть и не столько, сколько Каролина или Эльвира Руслановна. Но ты-то здесь совершенно ни при чем. Ну какой ты соавтор? Давай уж не будем! Оставь ты это дело. Тем более непонятно, что с Каролиной вообще.

– Ты меня не так поняла.

– Да все я так поняла!

– Но я не могу претендовать на методику хотя бы потому, что Каролина не успела оформить меня как участника вашего гранта. Все же было только на словах…

Ольга испепелила меня взглядом, ничего не ответила и вернулась обратно на учебный этаж. Хлопнула дверь, звук ее каблуков быстро удалялся.

С какой целью?

Войдя на кафедру, я задал только один вопрос: «Какого хрена?» В данном контексте более стилистически оправданным был бы вариант «С какой целью?». Но я не успел его подобрать.

Вопрос был адресован Эльвире Руслановне, которая увлеченно рылась в шкафу с книгами по методике, выкладывая с полок материалы в черную спортивную сумку. Рядом на столе лежала аккуратно снятая пломба, которую Борис наклеил на дверцы шкафа, быстро разобравшись в том, что именно эти три полки с материалами представляют самую большую ценность на всей кафедре.

Эльвира Руслановна посмотрела на меня удивленно: она явно не ожидала увидеть кого-то из преподавателей за полчаса до окончания занятия. В нашем военном заведении царит железная дисциплина, закончить занятие раньше времени без веской на то причины не могли позволить себе и более матерые, и более блатные, не то что какой-то там Саша Берсеньев. Эльвира Руслановна держала в руках папку почасового планирования уроков согласно методике Каролины. Я узнал ее сразу.

Эльвира Руслановна медленно закрыла шкаф, положила папку в спортивную сумку, молча достала клей и невозмутимо приклеила пломбу на прежнее место.

Не глядя на меня, она прошла к столу для чаепитий.

– Я против того, чтобы материалы находились здесь в отсутствие первого соавтора, – пояснила свои действия Эльвира Руслановна, включая чайник.

– Вы сняли печать.

– Это мое личное дело. Я автор, и методика здесь оставаться не будет. Слишком много до нее охотников.

Она выразительно посмотрела на меня.

– Здесь только материалы к урокам, а где сама методика? Где полный комплект материалов? – решил заодно выяснить я, раз уж и Ольга, и Эльвира Руслановна так настойчиво и независимо друг от друга вели сегодня об этом речь.

Дело в том, что я пытался составить себе представление о методике целиком, но обнаружил разработанными на кафедре только некоторые из тем. Составить полную картину преемственности от уровня к уровню по тем материалам, что хранились на кафедре, не получилось.

Эльвира Руслановна посмотрела на меня уничтожающим взглядом и, ничего не ответив, картинно уселась пить чай, поглядывая на плац, по которому майор Мачихо гонял за какой-то своей надобностью испанскую и иранскую группы.

На кафедру вошли Зарина Андреевна и Валентина Петровна. Первая, томно виляя задницей, проплыла через комнату к чайному столу, казалось, даже не открывая глаз, вторая – шумно отпыхивалась у зеркала, как будто только что бегала на плацу вместе со студентами.

– Ой! – вскрикнула Зарина Андреевна. – А чайник-то горячий! Предупреждать надо! Я обожглась!

– А вы интересуйтесь иногда внешней жизнью, не только своей богатой внутренней. – Эльвира Руслановна обдала коллегу фунтом презрения, по-особенному выделив словосочетание «богатая внутренняя».

Зарина Андреевна даже не нашлась, что сказать на такое открытое хамство, лишь фыркнула и, налив себе чаю, отплыла в противоположный конец кафедры, где села прямо напротив меня, выразительно взглянув из-под длинной завитой челки.

Когда я искал информацию о Каролине, я нашел в социальных сетях и страничку Зарины Андреевны. Попеску оказалась дамой в разводе, с нею жили два сына, шестнадцати и десяти лет, но их наличие не мешало сорокалетней красавице вертеть своим попеску с довольно широкой амплитудой.

Ее трудно было назвать активным пользователем соцсетей, Зарина Андреевна почти ничего не писала, но время от времени выкладывала фото с конференций, лингвистических школ и различных поездок: как деловых, так и частных. Ничего удивительного, если бы не особенность всех этих фотографий: они были, мягко скажем, не по возрасту игривые. То Зарина Андреевна сидит на развалинах какого-то храма в коротких шортах, поставив ножки на носочки, и хитро щурится в камеру, мол, ну как я вам? То она на коленях у памятника Достоевскому тянется губками к губам классика. То она под руку со своими курсантами, на ней короткое платьице, больше похожее на длинную майку, обтягивающее настолько, что видны контуры нижнего белья. Если Зарина Андреевна фотографировалась с деревом, то обязательно закидывала на него ногу, если на столе лежали фрукты, то она непременно делала вид, что сексуально прикусывает яблоко или персик. Если на ней было короткое платье, то оно не скрывало почти ничего, если длинное – то и того хуже.

В общем Попеску относится к тому типу женщин, которые даже в сорокалетнем возрасте, имея детей, любовников, бывших мужей, должность и докторскую диссертацию, продолжают пробовать свои чары на всех подряд. Она всегда была накрашена чуть больше, чем требовала обстановка, но чуть меньше, чтобы быть обвиненной в вульгарности или непотребстве. Волосы ее доставали до пояса и свободно спадали по плечам и спине, что выглядело чудаковато для ее возраста и положения. В общем, Зарина Андреевна ходила по опасной грани, стремясь казаться желанной и недоступной, но, к сожалению, на деле получалось все с точностью до наоборот.

Сейчас, глядя на ее слегка прикушенную губу и направленный на меня изучающий взгляд, я уже не удивлялся, а только думал о том, что она имела в виду, говоря о репутационных потерях Каролины на кафедре в прошлом году. Какие ж должны были быть потери, чтобы их заметила такая особа, как Зарина Андреевна? Что здесь произошло до меня?

Я улыбнулся Попеску, и она тоже улыбнулась весьма загадочно.

В этот момент на кафедру вошла Ольга. Я тронул Ольгу за руку и тихо шепнул ей:

– На минуту.

Зарина Андреевна проводила меня взглядом.

Ольга вышла сразу за мной, и мы прошли в лингафонный кабинет. Я закрыл дверь на замок. На всякий случай. Она села за парту, положив перед собой руки. Руки были тонкие, с трогательно выпирающими запястными косточками. Она смотрела, как смотрят дети на вдруг расхулиганившегося взрослого: с недоумением и скепсисом. Конечно, за эту пару она обдумала то, что я сказал ей в коридоре про соавторство, поэтому взгляд ее был уже не столь суров, но все-таки неприветлив.

– Ольга, э-э-э… – Вдруг обнаружилось, что я никак не могу собраться с мыслями.

– Да? Саш, что такое? – Она нетерпеливо скривила губы.

Мне стало не по себе.

– Скажи, пожалуйста, мы могли бы поговорить где-то… без лишних ушей?

Она посмотрела вопросительно.

– Это снова по поводу Каролины.

Ольга не торопилась, обвела глазами аудиторию, поправила блузку.

– Я тебя не понимаю. Ты как-то связан с расследованием? Откуда ты знаешь следователя? – поинтересовалась она вместо ответа.

Теперь она говорила спокойнее, чем в прошлый раз, и я ответил на ее вопрос, правда, не вдаваясь в лишние детали. Ольга сощурилась и молчала, по ее глазам было ясно, что она все еще не доверяет.

– Каролина дружила с моей тетей, Викторией Берсеньевой. Она эксперт-филолог. Я устроился сюда по ее протекции, – добавил я, и теперь Ольга кивнула: истории с протекциями и блатом были ей хорошо известны, и поэтому поверить в еще одну такую оказалось проще.

– Давай так. Сегодня часов в шесть в кафе «Абажур». Знаешь? – предложил я, пока она не пошла на попятный.

Мне казалось, что выяснить и о Фроловой, и о репутации Каролины я мог только через Ольгу. Несмотря на ее недоверчивость, она была мне ближе всех на кафедре. В глубине души я понимал, что выбор места встречи не имеет никакого отношения к расследованию, мы могли бы увидеться и в менее интимной обстановке, но меня уже было не остановить.

Ольга кивнула в знак согласия и поспешно вышла из кабинета.

Мои занятия закончились впритык к назначенному Борисом времени посещения квартиры Фроловых. Не прощаясь с остальными членами кафедры, я отправился на автобусную остановку, однако у проходной меня догнала Зарина Андреевна.

– Не поможете, Александр Сергеевич? – спросила она, протягивая мне пакет с какими-то книгами.

– Конечно! – Я проводил ее до машины.

Погрузив вещи, женщина попыталась закурить, но ветер раздувал ее длинные распущенные волосы и одновременно задувал пламя зажигалки. Дело осложнялось неустойчивым положением Зарины Андреевны в пространстве: ноги то и дело подворачивались в бархатных туфлях на высоченных каблуках. Я взял зажигалку из ее рук и, сделав ладонь ложкой, помог прикурить.

– Возьмете? – поинтересовалась она, протягивая мне пачку.

– Спасибо. Не курю.

– А вам куда? Давайте подвезу, – предложила она, с удовольствием затягиваясь.

– Мне на проспект Мира.

– О, какая удача, это по пути. Садитесь!

Попеску сделала шаг, освобождая мне проход, так как соседняя машина стояла слишком близко. Однако вместо того, чтобы освободить дорогу, женщина неожиданно зацепилась каблуком за каблук и с благодарностью упала мне на руки.

– Боже мой! Что это со мной? Извините, пожалуйста, – бормотала Зарина Андреевна, долго выпутываясь из моих объятий.

Она никак не могла обрести устойчивость, отчего я вынужден был продолжать поддерживать ее. Однако, несмотря на извинения, смущенной она не выглядела.

После нескольких минут возни мы все-таки загрузились и поехали. Вела Зарина Андреевна плавно, не без изящества.

С кем? – Падеж № 5

– Подожди! – махнул рукой Борис, когда мы встретились у подъезда типовой многоэтажки, в которой проживала чета Фроловых.

Борис стоял у машины и говорил по телефону.

– Ну, – кивал он кому-то на той стороне провода. – Хорошо, профессор Адам Визнер из Ольденбурга… Следующий Хулио? Ок. Хуевос… Тоже профессор? Из Мадрида, ясен пень. Все профессора, что ли? Консул? Ага… Специалист по международным программам из Лондона? Ок. Сорбонна есть? И Сорбонна есть! Ну понятно… Вы все проверили… Да, спасибо большое. Ага. Спасибо.

Борис положил трубку и прикрыл глаза, говоря, как бы сам с собой:

– Международная полиция отзвонилась. Заказал проверить международные номера Каролины. Установили абонентов. И знаешь что? Все звонки по работе! Вот все! Связи чисто деловые. А абоненты – один краше другого: сплошная белая кость. Профессура, несколько известных журналистов, писатель даже какой-то затесался, ну а о всевозможных культурных представителях от российских посольств просто умолчу.

– А бывшие студенты, вернувшиеся на родину, ей не звонили? – поинтересовался я, вспомнив, что приблизительно такой же состав писем обнаружился и в почтовом ящике заведующей кафедрой.

– Звонили! Вот, например, один из них – министр обороны то ли Замбези, то ли Замбии, то ли Мозамбика. Я уж запутался. Звонил, поздравлял с началом учебного года, обещал новых студентов прислать. Его-то номер как раз по причине секретности пробить не смогли, узнали, кто на том конце, только когда дозвонились. Теперь вместо студентов обещает роту солдат выслать, чтобы помочь в поисках любимого преподавателя.

В общем, получалось, что Каролина – это не женщина, а целая резидентура. Количеством иностранных связей она могла бы соперничать со шпионской сетью небольшого государства.

– Что у вас за филологи такие, Саша? – доверительно спросил Борис. Сейчас он, конечно, говорил не только о Каролине, но в большей степени о Вике. – Я всегда думал, что филолог сидит себе спокойно с книжкой, ошибки красной ручкой исправляет. А они… Вон – на международную политику запросто могут повлиять. Правда, больше со стороны Африки или Ближнего Востока, но тоже неплохо.

В этот момент я подумал, что если даже такие бравые парни, как наш следователь, испытывают ужас перед подобными дамами, то нет ничего удивительного в том, что Каролина в свои тридцать пять еще не была замужем.

– Ладно, идем. Обыскивать квартиры университетской профессуры из-за поздравления с днем рождения мне еще не приходилось!

Вместе с нами на обыск выехал молодой следователь, который уже приходил к нам на кафедру, Борис звал его коротко Стасом. Садыков тоже был тут. Его отправили в гараж Фроловых, проверить машину, поскольку с некоторых пор к домашним обыскам Садыков испытывал неприязнь, особенно когда узнавал о наличии в адресе домашних животных, а у Ирины Михайловны, по иронии судьбы, проживало два кота.

Квартира Фроловых выглядела как типичное место проживания университетской профессуры. Уже в коридоре начинались стеллажи с книгами, которые продолжались насколько хватало взгляда: в зал и в комнаты. В квартире был сделан свежий ремонт, чисто, уютно, дорого.

Ирина Михайловна выглядела так же, как на фото в Интернете: стройная стильная брюнетка с аккуратным каре и в больших очках в голубой оправе, на ней был домашний костюм из бледно-голубого бархата, который очень ей шел.

А вот внешний вид Василия Ильича Фролова привел всю нашу компанию в состояние живейшего возбуждения и даже восторга. Василий Ильич был среднего роста, склонный к полноте, с покатыми от сидячей работы плечами и яркими, глубоко посаженными черными глазами, спрятанными под аккуратными очочками. Крючковатый нос, борода, одним словом, типичная восточная внешность, человек с нашего портрета.

Борис и Славик переглянулись.

Профессура была в ужасе. Пожалуй, без преувеличения могу сказать, что не видел такой реакции еще ни разу в своей жизни. Ирина Михайловна забегала по квартире, как курица, которой только что отрубили голову. Она пронеслась по всем комнатам, сметая стулья, книги и мелкий мусор. В конце концов, ворвалась на кухню, где затихла, опустившись на стул.

Василий Ильич особых эмоций не проявил, просто вид его сразу стал озабоченным и неприветливым. Оба кота, почувствовав настроение хозяев, заорали как резаные и спрятались в комнатах.

– А что, позвольте поинтересоваться, произошло? По какому, если можно так выразиться, поводу? – заговорил Василий Ильич, зачем-то употребляя конструкции канцелярита девятнадцатого века.

– Как давно вы видели Каролину Сергеевну Иванову? – поинтересовался Борис и выжидательно уставился на Фролова.

– Что такое? Что случилось? Позвольте, но обыск-то зачем? – удивился Василий Ильич. – Ну приходила, четырнадцатого или пятнадцатого… Ириша, когда Лина-то приходила? Ты не помнишь?…

– Два дня назад, – слабо отзвалась с кухни супруга.

– Ну вот, два дня назад, это значит пятнадцатого числа, – растерянно проговорил хозяин.

– Как долго она пробыла в вашей квартире и по какому поводу приходила? – продолжал Борис.

Супруги растерянно переглянулись.

– Она иногда заходит… Не часто, но мы общаемся… Иногда, – соблюдая паузы, ответила Ирина Михайловна и поспешно добавила: – В чем дело, господа, мы можем узнать?

– Пока производятся следственные мероприятия, я не могу разглашать обстоятельств дела, – уклончиво ответил Борис. – Так сколько времени Каролина пробыла у вас?

Фроловы снова посмотрели друг на друга.

– Сколько? Ну просидела минут пятнадцать, не больше, – ответил Василий Ильич и пожал круглыми плечами.

– Мы сами не поняли, что за повод, – тут же подхватила Ирина Михайловна.

– Вы ее пригласили, или она сама пришла?

– Ну Лина особо в приглашении не нуждается… – начала Ирина Михайловна, но Василий Ильич перебил ее, видимо, вспомнив о том, что он недавно звонил Каролине и что этот факт легко проверяется по распечатке звонков абонента.

Как выяснилось, вопрос о том, «кто знаком с кем?» скрыть в современном мире не так уж и просто, даже если очень хочется.

– Я звонил ей, мы пересеклись на конференции и договорились, что Каролина зайдет к нам на чашку чая, вот она и зашла.

– А давно вы знакомы?

– Каролина когда-то работала с Ириной на одной кафедре, – снова взял слово Василий Ильич. – Раньше у нас были совместные проекты…

– Но это было очень давно, – вступила Ирина Михайловна.

– А сейчас мы никакой совместной деятельности не ведем, – поспешно вклинился Василий Ильич.

– Простите, кто конкретно из вас работал с Каролиной на одной кафедре? Вы или ваш муж?

– Я, я, я, – зачем-то повторила Ирина Михайловна несколько раз. – У нас были чисто служебные отношения.

– Она вам что-то принесла? Или вы ей что-то дали? – продолжал задавать вопросы Борис, а Фроловы оглянулись по сторонам, словно пытаясь сообразить, что из обстановки и вещей могло понадобиться Каролине.

– М-м-м, – слишком долго для такого простого вопроса о событиях двухдневной давности протянул Василий Ильич.

Было очевидно, что супруги вовсю открещиваются от знакомства с Каролиной, но делают это крайне неумело. Было даже немного неловко за этих двух явно неглупых людей. Их версия не выдерживала критики хотя бы даже в свете тех писем, что мы нашли в почтовике, где Каролина называла Фролову своим учителем, а Фролова была с этим согласна.

Борис продолжал сыпать вопросами, стараясь, как обычно в таких случаях, поймать на противоречиях.

– Так что это было? – повторил вопрос Борис.

– Ничего, она ничего не приносила и не забирала. Простой визит вежливости, – нашлась наконец Ирина Михайловна.

В этот момент Стас обратился к понятым:

– Понятые, обратите, пожалуйста, внимание! Что это?

Следователь указывал на какую-то небольшую книжку, которая лежала на столе рядом с компьютером.

– Это какое-то учебное пособие, наверное, – сказала соседка, приглашенная из квартиры напротив.

– Можете прочесть фамилию автора? – предложил следователь.

– Иванова Каролина Сергеевна.

– Это вам принадлежит? – спросил Борис у Фроловых.

– Да.

– Методичка датирована нынешним годом…

– Точно, – вставила Ирина Михайловна. – Это действительно принесла Каролина, у нее вышло новое пособие, и она предложила с ним ознакомиться. Я просто забыла упомянуть.

– И вы ознакомились?

– Еще не успела.

– Почему на вопрос о том, принесла ли что-то Каролина, вы не упомянули это пособие?

– Э-э-э, не придали значения. Это очень обычные в научной среде вещи, – проговорила Ирина Михайловна, закатив глаза.

– Подарить методичку – это как визитку вручить. – Голос Василия Ильича звучал уже значительно увереннее, однако успокаиваться Фроловым было рано.

– Помимо этой методички Каролина больше ничего не приносила? Может быть, еще что-то вспомните? Что-то предлагала вам, или вы ей предложили что-то?

– Что мы можем предложить Каролине? – выпалила Ирина Михайловна. – Или она нам? Мы работаем в разных структурах. Она в военном вузе, мы – в университете, в светском учреждении. Все, что мы можем, – это обмениваться опытом и вот – методическими материалами, как вы уже видели.

– Понятые, подойдите, – снова обратился Стас к двум соседкам, которые, судя по бегающим глазам и заострившимся от любопытства носам, уже предвкушали, как будут судачить об обстановке и страшных делах в профессорской квартире.

– Что вы видите?

– «Учебный центр русского языка для иностранцев. Бизнес-план», – прочитали женщины нестройным дуэтом.

Взглянув на документ, Фроловы изменились в лице, и Василий Ильич произнес сакраментальную киношную фразу, чем сразу перечеркнул все свои предыдущие старания отдалиться от Каролины:

– Мы будем говорить только в присутствии своего адвоката.

Борис согласно кивнул и уставился в документ, услужливо разложенный Стасом на столе. Первая же страница документа гласила: «Состав долей участников ООО».

Согласно этой бумаге Каролина входила в планируемое предприятие с сорока процентами участия как автор оригинальной методики. Фроловы – с шестьюдесятью долями (то есть двумя долями по тридцать), обеспечивая договоренность с руководством университета о предоставлении учебных помещений в зданиях университета на льготных условиях, оборудования, материалов и главное – возможности проведения коммерческой деятельности, которую не давал военный Институт связи, в котором работала Каролина.

– Так не было, говорите, совместной деятельности? – иронично скривился Борис, листая бумаги.

Однако супруги уже замкнулись от нас, подобно свежим устрицам, и активно названивали куда-то по телефону.

Законный представитель супругам был весьма необходим, потому что Садыков позвонил и сообщил, что в гараже по указанному адресу машины Фроловых не оказалось.

– В ремонте, – ответил Фролов, и его умные честные глаза засветились столь неподдельным изумлением, словно его, здорового и адекватного, вдруг предложили поселить в палату сумасшедшего дома к Наполеонам и Штирлицам. – Но, позвольте… При чем тут моя машина?.. – Тут он осекся и под строгим взглядом Ирины Михайловны замолчал, еще сильнее опустив плечи, несмотря на то что это казалось уже невозможным.

– В каком ремонте ваша машина? – настаивал Борис. – Давайте номер автосалона, мы туда позвоним.

– Нет номера. Это не официальный ремонт, – тихо проговорил Василий Ильич и замолчал, на сей раз действительно до приезда адвоката.

Глаголы движения

Я уже собирался звонить Ольге, чтобы отменить назначенную в «Абажуре» встречу, но она вдруг позвонила сама.

– Срочный сбор. В институте ЧП, – проговорила Ольга и едва слышно добавила: – Готовься, Саша, это твои. Мачихо в бешенстве.

Спрашивать, что случилось, не было ни времени, ни возможности, по второй линии мне звонила Виктория.

– Я возвращаюсь, – с места в карьер брякнула тетка, и слов на ветер она бросать явно не собиралась, потому что звонила из аэропорта.

– Что за срочность?

– Фроловы – это не то, – проговорила она торопливо. – Я тут кое-что поинтереснее обнаружила… Причем это сразу было на всеобщем обозрении, а мы и не замечали… Все, некогда, я еду. Пересадка в Москве, ждите завтра утром.

Она отключилась.

В ту же секунду телефон зазвонил снова.

– Саша, бегом! Грозит увольнением! – снова раздался шепот Ольги в трубке.

Я сказал Борису, что буду через час, максимум через два, и вызвал такси.

Майор Мачихо и правда был в бешенстве и в полной боевой готовности. Несмотря на то что занятия уже закончились, он ухитрился созвать всю кафедру. Не хватало только Каролины. Как только я открыл дверь, Мачихо набросился на меня, как сторожевая собака на незваного гостя.

– Что это такое, Александр Сергеевич? – вопрошал Мачихо, потрясая перед моим носом тетрадями. – Что это, я вас спрашиваю?

– Тетради, товарищ майор.

– Правильно, – с иезуитским прищуром протянул Мачихо. – А чьи это тетради? Догадываетесь?

– Видимо, моих студентов, – поддался я.

– Правильно. А что здесь написано в тетрадях ваших студентов?

– Хотелось бы верить, что домашнее задание.

– Что вы сейчас изучаете? Где ваш учебный план?

По учебному плану мы изучали глаголы движения. Уроки проходили интересно, потому что я как раз стал применять игровые приемы, описанные Каролиной. С учетом национальной специфики получалось забавно и в общем-то, если не считать случая с афганским космонавтом, я был вполне доволен.

– Ахмадшах, – обратился я к старосте на одном из таких уроков, вывешивая на экране электронной доски карту Кабула.

– Да, товарищ преподаватель, – подскочил Ахмадшах, то заглядывая мне в глаза, то внимательнейшим образом изучая картинку.

– Давайте представим, что я прилетел в Кабул к вам в гости. Я звоню по телефону и спрашиваю, как мне доехать до вашего дома. Объясните мне, пожалуйста.

Выслушав мой вопрос, Ахмадшах важно кивнул в знак того, что задание ему понятно, однако отвечать не торопился.

– Давайте, Ахмадшах, расскажите, как мне надо ехать, далеко или близко, на каком автобусе? Как найти остановку? Пойти прямо или сначала направо или налево? – подсказывал я.

Ахмадшах в растерянности оглядел класс. Ребята смотрели на нас с нескрываемым любопытством и каким-то затаенным злорадством.

– Саша-джан, – наконец мягко проговорил Ахмадшах. – Товарищ преподаватель. Нельзя так.

– Нельзя? – Я был удивлен, но решил настоять на своем. – Ахмадшах, это игра. Давайте представим, что я прилетел в Кабул.

– В Кабул? – с места уточнил Билал с таким видом, будто спрашивал: «Точно в Кабул? Вы уверены?»

– В Кабул. В Кабул. Я в Кабуле. Стою в аэропорту. Звоню Ахмадшаху. Алло, Ахмадшах…

Я изобразил звонок телефона, и Ахмадшах с важностью, свойственной полным людям, полез в карман, доставая оттуда воображаемый телефон.

– Алло, Ахмадшах! Это преподаватель Саша звонит…

– Здравствуйте, Саша-джан, – расплылся Ахмадшах в улыбке и показал открытую ладошку с псевдотелефоном, поясняя остальным: – Это Саша-джан! Он в Кабуле!

Остальные загудели, передавая друг другу по цепочке ту же радостную улыбку: «Саша-джан», «Ай, молодец!», «Саша-джан приехал!», «Самый лучший преподаватель приехал!», «Дорогой наш приехал!» Они, как обычно, переигрывали, льстили сверх всякой меры, но я не останавливал их, они говорили – это главное.

– Скажите, пожалуйста, Ахмадшах, – начал я. – Как доехать до вашего…

– Э-э-э, Саша-джан, – прервал он меня без всяких церемоний. – Вы гость. Зачем как доехать? Что обижаете! Сейчас чуть-чуть сиди, чуть-чуть жди, кофе пока пей. Ахмадшах едет с машина… На машина… На машине. Падеж номер шесть. Дорогой преподаватель встречать! Потом едем в ресторан. Там шашлык, кебаб, пилау…

Так они упорно продолжали называть плов, считая слово «плов» варварским искажением правильного варианта. Кстати, местный плов они тоже признавать отказывались: видимо, с этим и была связана дифференциация. Плов – это наше, российское убожество из непонятного китайского риса, а пилау – настоящий плов, с длинными, чуть коричневатыми зернами девзира. Два плова – два слова.

Меж тем Ахмадшах продолжал:

– Преподаватель кушать. Вкусно! Потом едем отдыхать. На озеро. Там друзья, можно сидеть, можно слушать музыку, можно кальян…

Я посмотрел на довольную физиономию Ахмадшаха, на еще более довольные лица всех остальных участников этого телефонного курултая и понял, наконец, где промахнулся. Ладно. Ок. Сама ситуация для Востока нереальна – дорогой гость не будет сам добираться из аэропорта. Хорошо, понятно. Я поблагодарил Ахмадшаха за гостеприимство и решил поменять условия задания.

– Вам надо добраться из Праги до Лондона.

Тут выяснилось, что и это задание тоже никуда не годится. Несмотря на то что я вывел на экран карту Европы, они сразу же забраковали Прагу по причине того, что ехать в Прагу никто из них в ближайшее время не собирался и дел у них там не имелось. По поводу Лондона предположения были, но тоже не слишком уверенные.

Однако мои студенты дураками отнюдь не являлись. Сверившись со списком глаголов, которые мы недавно выучили, они, конечно, поняли, для чего я предлагаю им такие странные темы для беседы, и неожиданно сами выбрали направление.

– Преподаватель, мы расскажем, как ехать из Кабула в Волгоград.

Стоит ли говорить, что я удивился такому странному маршруту. Однако выбирать мне не приходилось – в Волгоград так в Волгоград.

Именно в этом невинном задании бдительный майор Мачихо и углядел сегодня целую преступную схему.

– Я сегодня дежурил на самоподготовке, заглянул в тетрадь, и что я там нашел?! А? Зачитать? – распалялся Мачихо.

Вопросы его были чисто риторические, потому что на самом деле наше мнение майора не интересовало. Он уже зачитывал:

– Я выезжаю из Кабула и еду по дороге в город Кундуз. В Кундуз я не еду, потому что мне не надо. Мне надо дальше. Я еду прямо до границы Таджикистана. В Таджикистане проезжаю мимо городов Курган-Тюбе, Душанбе. Потом прохожу границу и еду в Узбекистан, проезжаю мимо городов Навои, Учкудук, Каракалпакия. Снова прохожу границу и въезжаю в Казахстан. Направление на Кульсары, Доссор, Атыртау. Дальше еду в Астрахань. Это Россия. Из Астрахани в Волгоград есть прямая дорога. Вот я уже в Волгограде. Добро пожаловать! Что это такое я вас спрашиваю? – повторил Мачихо, злобно вращая глазами и обращаясь уже ко всем присутствующим.

– Ну если серьезно, то это сочинение с использованием глагола «ехать» с приставками и предлогами. Весьма, кстати, грамотно выполнено. Так что как преподавателю Александру Сергеевичу, безусловно, пять. – За меня заступилась Эльвира Руслановна.

Это было тем более неожиданно после того, как я застукал ее у шкафа собирающей методические материалы из-под пломбы. Если честно, то, судя по ее недавнему настроению, я думал, что она относится ко мне примерно с тем же чувством, с каким благородные звери относятся к гиенам или койотам. Из-за ситуации с соавторством я превратился в ее глазах в некое подобие падальщика, который приходит к ослабевшей жертве и рвет еще живое, неспособное к сопротивлению тело. Ожидать, что Эльвира Руслановна пошевелит хоть одним из своих наманикюренных пальчиков, чтобы помочь мне, было бы глупейшим делом. И тем не менее она пришла на помощь.

Мачихо отрицательно помотал головой.

– Глагол, говорите? Глагол? – Его и без того маленькие глазки стали совсем крохотными. – Глагол тут только один, и этот глагол – «наркотрафик».

– Наркотрафик – это существительное, – справедливо поправила майора Эльвира Руслановна.

– Существительное, именно! – воскликнул Мачихо. – От слова «осуществлять», то есть производить преступную деятельность.

На этих словах Мачихо открыл другую тетрадь и зачитал:

– Границу лучше проходить в пункте Нижний Пяндж. Знаете, что такое Нижний Пяндж? – спросил майор.

Но никому из присутствующих это название ничего не говорило.

– А я вам скажу, что это такое, и объясню, чем Нижний Пяндж лучше Ишкашима или трех других пропускных пунктов на афгано-таджикской границе! Нижний Пяндж – это самый загруженный таможенный пункт. И с чего бы там «лучше» проходить границу, спросите вы? А с того, уважаемая кафедра, что на этом пункте хуже всего организована досмотровая служба, и именно через этот пункт идет бо́льшая часть наркотрафика. Зачем это вам? – Мачихо подошел вплотную к моему столу и, словно нагадившему коту, сунул открытую тетрадь мне в нос. – Александр Сергеевич, объясните!

Говорить, что я был обескуражен, наверное, излишне. Ситуация просто абсурдна. Такого не бывает. Во всяком случае, такого не может произойти со мной. Да, мы с теткой расследовали преступления, связанные со словом, но в этот раз я сам постоянно оказывался под подозрением. Что за сумасшедший дом эта кафедра?

– Это просто учебное задание, – пробормотал я.

– Учебное для кого? Вы учите или вас обучают?

– Маршрут мог быть любым, – зачем-то оправдывался я, хотя было очевидно, что майор Мачихо вдарился в паранойю.

– Так почему он мог быть любым, а получился маршрут наркотрафика? И что особенно характерно – в каждой тетради! Все ваши студенты едут, избегая больших городов и малозагруженных пропускных пунктов.

Как выяснилось, майор собирал кафедру не на горячую голову. Он подготовился. Зажужжал проектор, и на экране появилась карта, на которой красными стрелками были отмечены все наиболее вероятные маршруты провоза контрабанды.

– Вот карты, полученные оперативным путем. А теперь сравните с тем, что пишут ваши студенты. Что вы на это скажете, Александр Сергеевич?

Что я мог на это сказать? Мои студенты – те еще засранцы. Но такой подставы я от них точно не ожидал.

– Два минуса вам, Александр Сергеевич, за провокацию. И не думайте, что вы отделаетесь только лишением премии! Этому делу еще будет дана соответствующая оценка. Ну надо ж! А такое имя у вас приличное! Прямо-таки задающее высокий культурный стандарт…

Мачихо закончил разоряться и, обернувшись к остальным присутствующим, изрек с важностью:

– Имейте в виду: так будет с каждым, кто будет давать студентам непродуманные и несанкционированные задания. Помните, мы работаем с особым контингентом. Наша задача – не устраивать провокации, а постоянно укреплять оперативную бдительность.

Я остановил товарища майора уже в коридоре, когда он, довольный собственной прозорливостью, выкатился с кафедры и потопал в направлении своего кабинета.

– Скажите, пожалуйста, наркотрафик – это ведь условное название?

Мачихо не понял.

– Я имею в виду, если границы так плохо защищены, то этим путем можно вывезти не только наркотики?

– Конечно, – нахмурился майор. – Оружие, например.

– Драгоценные камни?

– Сколько угодно. С Алтая еще возят балабанов, соколов, сапсанов. Очень популярные птицы на Востоке и в Китае. Икру возят. Много чего…

«Людей, например», – подумал я, но вслух, конечно, не сказал.

– А вам это зачем? – сощурился майор и попытался перегородить мне дорогу, но я уже не был в состоянии отвечать на его безумные подозрения. Не придумав ничего лучше, я извинился и скрылся в туалете.

Речевые акты отказа

В «Абажур» мы с Ольгой не пошли. После общего сбора за нею заехал жених: высокий, красивый, в костюме, с выбритыми висками и зачесанной набок густой шевелюрой. На нашей выложенной розовым кирпичом дорожке они смотрелись как высокобюджетная пара голливудских актеров где-нибудь в Каннах.

Дни моей большой надежды были сочтены. Эта влюбленность была пока недостаточно большой, чтобы стать великой любовью, но уже вполне годилась для того, чтобы стоять, облокотившись на подоконник, и грустить, глядя вниз на исчезающую мечту.

Обернувшись, я заметил Билала, который стоял в другом конце коридора в той же, что и я, позе.

Теперь я немного лучше понимал его. В афганской культуре с системой сложного сватовства, договора между родителями жениха и невесты, с внесением калыма и богатых подарков практически нет такого понятия, как отказ. Плохо это или хорошо? Феминистки могут распять меня на огромной пластмассовой вагине и пронести по улицам Мадрида или Парижа, но в данный момент я был скорее согласен с восточными традициями, чем с прогрессивной европейской общественностью, дающей женщинам права на жестокое динамо.

Мужчины Востока не знают, как реагировать на отказ. Сказать честно – никто не знает. Несмотря на всю нашу свободу в отношениях между мужчинами и женщинами, несмотря на узаконенный поиск вариантов, секс по дружбе и прочие приметы свободы и равноправия полов, получать отказ все равно невыносимо трудно. Отказ – это всегда серпом по яйцам. Я не знаю ни одного нормального мужчину, кто мог бы, услышав «нет», ответить: «О да, милая, все отлично, можем остаться друзьями и ходить по воскресеньям в оперу».

Вся проблема только в реакции. Ты думаешь: черт, я сейчас стукну тебя по голове, заверну в ковер, принесу домой, разверну и хорошенько вставлю тебе, чтобы не выделывалась. Ну а на деле ты мямлишь что-то другое: «Ладно, понятно, я отвалил, но помни, это ты меня бросила». Или: «Все хорошо, мы все взрослые люди».

Я впервые сегодня подумал о том, что Борис в отношении моей тетки тоже имеет какую-то свою правду: иногда лучше не спрашивать. Просьба и без того самый опасный речевой акт. А уж просьба о любви – это настоящий проход по канату над горящей пропастью.

Заметив, что я наблюдаю за ним, Билал смутился и, сделав вид, что не заметил меня, скрылся на лестнице.

Я снова посмотрел в окно. Ольги и ее жениха уже не было видно: они прошли на стоянку. И тут я кое-что заметил, чего не замечал раньше! Стоянка из окон корпуса не просматривается, это факт, но дорожку от института и главную дорогу отсюда видно прекрасно. Чуть ли не единственное развлечение наших орлов в условиях отсутствия у них телевизора и ограниченного доступа к телефонам – наблюдать за своими «пари»…

В тот день, когда исчезла Каролина, все преподаватели были в актовом зале, ожидали инструктажа, коридор был свободен. Не может быть, чтобы никто из студентов не видел выходящую из здания заведующую. Они наблюдали. Всегда. За каждым из нас. И то, что они дали показания, мол, были в комнатах, ничего не видели, – чушь. Такого просто не может быть!

– Извините, товарищ преподаватель, – услышал я за спиной и, еще не оборачиваясь, понял, что на ловца и зверь бежит и моя теория находит подтверждение.

Это был Мохаммад. Марихуанщик, неформальный лидер, спортсмен. Это с ним приватно разговаривала о чем-то Каролина, закрывшись на замок в лингафонном кабинете.

– Сегодня я был плохо, извините, – начал он без долгих вступлений и посмотрел на меня извиняющимся взглядом.

С удивлением я заметил, что его фирменное косоглазие заметно уменьшилось.

– За что «извините»? – поинтересовался я.

– Первый человек в космосе – это Юрий Гагарин.

Мы не виделись с того момента, как я бросил их на занятии и ушел в закат.

– Как вы это поняли? – спросил я с иронией.

– Смотрел в энциклопедия, – ответил Мохаммад совершенно серьезно.

– В энциклопедии.

– Да, преподаватель. В энциклопедии. Падеж номер шесть.

– А раньше вы этого не знали?

– Нет.

– Правда?

Он помялся и проговорил что-то непереводимое. Его надо было дожать.

– Ваш преподаватель в Афганистане, наверное, имел в виду, что Абдул Ахад был первый афганский космонавт.

– Наверное, да, простите, я говорил нехорошо.

Мы помолчали.

– Хорошо, извинения приняты, – проговорил я.

Но он еще сказал не все, что собирался.

– Саша-джан. Пожалуйста, не говорите, что Абдул Ахад летал с Белка и Стрелка.

– С Белкой и Стрелкой.

– Да, конечно. Падеж номер пять. Не говорите так. Хорошо?

– Это была шутка, – пожал плечами я.

– Нельзя. Плохо шутка. Абдул Ахад мусульманин, а Белка и Стрелка – собаки. Нельзя вместе в космос.

О! Вот об этом я как-то не подумал. Теперь я извинился перед Мохаммадом и пообещал больше не говорить таких крамольных слов.

Он поднял глаза – теперь он смотрел как-то иначе. И дело было не только в косоглазии, которое, как выяснилось, могло чудесным образом исчезать, а в том, что сейчас он смотрел не как капризный ребенок, а как молодой мужчина, умеющий отвечать за свои поступки.

Взгляд его был грустным. И, кстати, Мохаммад был снова пьян. На этот раз ошибки точно быть не могло – от парня не просто пахло, а откровенно разило алкоголем.

– Что вы пили? – поинтересовался я.

Парень посмотрел с полным непониманием.

– Это водка?

– Да, чуть-чуть, – как-то слишком быстро сдался он.

– И вчера тоже пили?

– Вчера?

– Утром от вас пахло вчерашней водкой.

– Да? – искренне удивился он, так как, возможно, впервые услышал о таком явлении, как утренний перегар.

– Зачем вы пьете, если вы мусульманин?

– Я скучаю, – просто и незатейливо признался Мохаммад, опустив глаза.

– Домой хотите?

– Хочу, – сказал едва слышно.

– Мохаммад, я вас понимаю, но водка – это очень плохой друг. Вы слышите меня? Особенно для вас – вы не умеете пить, лучше даже не начинайте, – мягко сказал я. Мне вдруг стало жаль парня.

Он посмотрел долгим открытым взглядом и произнес, тщательно подбирая слова:

– Трудно объяснить. Слов нет.

Я похлопал его по плечу. Мне бы ваши проблемы. Скучать по дому, бухать, ходить в самовол, учить слова…

Еще раз о глаголах движения

Зарина Андреевна в сексе и Зарина Андреевна во всей остальной жизни – это два разных человека. Сексу женщина отдавалась так страстно, так самозабвенно, что не оставалось никаких сомнений, секс – это ее особое пространство, ее пиратский остров, на который она уплывает от серой и безрадостной повседневности. Никогда я не видел ее такой красивой и оживленной. Бесцветные, обычно безучастные ко всему глаза вдруг засветились морским аквамарином, длинные рыжеватые волосы как будто приподнялись, наполненные соленым ветром. Русалка, сирена.

Она увлекла меня в лингафонный кабинет и одним движением стянула с себя маленькое голубое платье. Трахала она умело и горячо, виртуозно владела горюче-смазочными технологиями, раздувала, гасила, обдавала ледяным ветром, снова распаляла. Она уложила меня на лопатки во всех смыслах этого слова, но кто был бы против?

После, открыв форточку, она бесцеремонно курила, нимало не беспокоясь о датчике пожарной безопасности.

– Здесь давно не работает, – махнула рукой Зарина Андреевна и посмотрела на меня хитро и ласково. – Что говорят по поводу Каролины? – перешла женщина сразу к делу.

Оказывается, лингафонный кабинет был оборудован не только для занятий устной речью. В кабинете имелся небольшой сейф, из которого Попеску достала бутылку белого вина и два бокала.

– Сегодня я был на обыске у профессора Фроловой.

– Что вы говорите?! – вспыхнула Зарина Андреевна, подаваясь вперед. – Ирина Михайловна! Не может быть! Это наша бывшая заведующая.

– Да, знаю. Там какая-то довольно темная история. Они с Каролиной Сергеевной явно задумывали совместный бизнес, языковую школу на основе методики Каролины или что-то подобное, но сама Ирина Михайловна и ее муж все отрицают.

По просветлевшему лицу Попеску я понял, что этой новостью оправдал самые смелые ожидания «старого эшелона», отправившего свою подругу в этот разведывательно-боевой рейс. Поскольку информация была неполной и рано или поздно все равно просочилась бы через общих знакомых, то я счел возможным слить ровно столько, сколько слил. Можно было переходить к части алаверды.

– А что за скандал произошел в прошлом году с участием Каролины Сергеевны?

– Вам еще не рассказали? – подняла брови Зарина. В этот момент она действительно казалась удивленной.

– Только в общих чертах.

Попеску скосила на меня глаз, стараясь выдыхать дым в форточку.

– У Каролины… Сергеевны был роман со студентом.

От обиды я чуть не подавился вином. За кого она меня держит? Я, значит, ей следствие сливаю, а она мне – потрахушки в лингафонном кабинете. Да у кого здесь не было романа со студентами?! Прояви я хоть малейший интерес, мог бы быть, наверное, и у меня. Чего только стоили фамилии наших преподавателей: Попеску, Эрнандес… Не в магазине же они со своими бывшими мужьями познакомились!

– Нет, там все было не как обычно, – продолжала женщина, улыбнувшись моему кислому выражению лица. – Парень был младше на десять лет, из хорошей семьи, на родине его ждала блестящая карьера, а тут – никаких перспектив. Родители запретили ему строго-настрого, но Каролина Сергеевна все равно собралась замуж. Растрезвонила всем, до генерала дошла, мол, у нас любовь, жить не можем, хотим жениться. Ну на самом деле-то, конечно, дело было не в любви, а просто годики у девочки тикают так, что хоть уши закладывай, а Германна все нет и нет. Даже хоть какого-нибудь зачуханного капитанчика на горизонте не наблюдалось. А тут молодой, красивый, учится прекрасно. Вот она и раскатала губу. Познакомила с родителями, но ее папа, конечно, был в ужасе. Каролина – девочка золотая, генеральская дочь. Вот Сергей Альбертович и сказал: выбирай, либо он, либо я. Пригрозил кафедры и наследства лишить. Ну Каролина побесилась-побесилась, да и сдалась.

– Любовь не прошла этот тест?

– Ага, тест – от слова testiculus, мужские половые органы, – подмигнула Зарина Андреевна, и здесь вставив свою любимую латынь.

– А что же тот парень?

– Ничего. Отправился домой с середины года. Как ему тут оставаться после такого?

Она докурила и, взобравшись на парту, потянулась, как кошка, бесстыдно выставив аккуратные белые грудки с красноватыми сосками.

– Афганец? – спросил я, подходя ближе.

– Нет, иранец, Али его звали, фамилия… Как же у него была фамилия? Простоя такая… Саджади? Точно. Али Саджади, – мурлыкнула она, выгибаясь под моей рукой.

Паронимы

Иногда ты не нужен вообще никому и готов от скуки поговорить даже с рекламными агентами, иногда же чувствуешь себя настоящим телефонным коммутатором, в который попала молния, после чего все номера буквально закоротило на тебе одном. Сегодня был именно такой урожайный день. Расплатившись с Попеску за информацию, я мечтал только о том, чтобы поскорее добраться до дома и немного поспать. Завтрашний день обещал быть еще более суматошным: прилетала Виктория, занятия тоже никто не отменял. Настораживало то, что Борис не звонил и сам не брал трубку, но это уже точно до завтра. Ноги просто откровенно подгибались, а разлеплять глаза стоило немалых усилий. Однако между мной и подушкой встало еще одно препятствие.

– Как там поживает Филюша? Не заболел? Что он кушает? – сыпала вопросами моя квартирная хозяйка после короткого приветствия.

Ольга Витальевна была чрезвычайно взволнована, потому что умудрялась звонить мне именно в те моменты, когда мой телефон был отключен или конфискован, по какой причине она не могла дозвониться до меня целых два дня. А сам я, замотанный суетой, просто забывал ей перезванивать. Волновал ее только один вопрос: на кого остался драгоценный кот, если я, например, заболел или совсем помер.

«Это потому, – стараясь сохранять спокойствие, проговорил я про себя, – что ваш Филюша утопил в унитазе мой айфон».

Однако вслух я заверил Ольгу Витальевну в том, что все хорошо, просто много дел.

– Ну слава богу! – выдохнула женщина. – Знаете, я совершенно забыла вам сказать. У Филюши ведь недостаток витамина А. Ему надо обязательно купить рыбий жир и подмешивать в еду. Сделаете?

Если у Филюши и наблюдался недостаток чего-то, так это недостаток хорошего пинка под его толстую лоснящуюся задницу, однако наши точки зрения с его хозяйкой по этому вопросу не совпадали, поэтому я зарулил в круглосуточную аптеку, благо она была по пути. Ольга Витальевна – это тот случай, когда проще дать, чем объяснить, почему не хочешь.

«РыбНый жир», – прочитал я на этикетке.

– А другого нет? – поинтересовался я у провизора.

– Нет, к сожалению, – улыбнулась девушка в окошке. – А что вам не нравится? Очень хороший жир. Все берут.

Я вздохнул. Ну черт с вами, безграмотное поколение, не слышавшее про явление паронимии. Черт с нами. Я не из тех, кто падает в обморок, услышав, что кофе – это оно, пожарник тушит пожар, а кто-то зво́нит в дверь. Язык живет по своим законам, и падать в обморок бесполезно. Но если ошибки входят в противоречие со здравым смыслом, меня это бесит. Паронимы – близкие по звучанию родственные слова, значение которых отличается. Например, «водный» и «водяной». Путать такие слова простительно только иностранцам. А носителям языка – позор и утрата идентичности.

Вот у нас, например, есть «Городской туристский центр». И это, безусловно, бред, потому что туристскими могут быть только рюкзак, палатка или вонючие нестираные носки. Центр же может быть только туристическим, потому что занимается туризмом и соотносится со словом «туризм».

«Ну и что? Понятно же!» – ответят мне.

Да, понятно, но ведь вы на этом не остановитесь.

У нас в городе несколько лет назад открылась заправка. Все было в ней замечательно: и место бойкое, и колонки новые, и бензин качественный, почти не разбавленный, и девочки-заправщицы – красавицы, но через полгода заправка оказалась на грани разорения. Почему? Владелец не понимал, пока юрист, к которому обратились, чтобы закрывать фирму, не предложил неожиданное решение, взяв, как водится, кучу бабла, чтобы раскрыть этот секрет Полишинеля. Юрист предложил поменять название, потому что заправка называлась: «ЗАЛЕЙ ПО ГОСТУ!»

Да, именно так, большими буквами. Спасибо, что не в одно слово. По иронии судьбы, заправка находилась почти за чертой города, буквально в километре от городского кладбища. Когда зловещее название поменяли на простое «ЗАПРАВКА. ГОСТ», дела у фирмы пошли значительно лучше: во всяком случае, заправка до сих пор работает.

Мне пришлось приобрести «рыбный жир» – этот выкидыш мозга неграмотного копирайтера, чтобы у моего шерстяного соседа бока залоснились с удвоенной силой, как мечтала его хозяйка.

Наконец безумный день закончился. Я покормил кота, предварительно густо умастив его кусочки мяса в желе источником витаминов, упал на кровать и вырубился.

Паронимы vs алкоголь: об ошибках употребления

Разбудил меня запах. На часах было шесть утра, а в комнате отчетливо пахло дерьмом. Минут пять я пытался игнорировать зловоние, но в конце концов сдался и открыл глаза.

Глазам предстала следующая картина: Филюша сидел напротив меня, вид его был несчастный и даже растерянный, чего раньше за ним не замечалось. Протянув руку, чтобы погладить это недоразумение природы, я понял, что он и является источником зловония. Вся бочина у кота была липкой, влажной, и я обгваздался чуть не по локоть. Это действительно было дерьмо. Жидкое кошачье дерьмо.

– Ты охренел?! – заорал я, но вместо того, чтобы нырнуть к себе в шахту, как это было заведено по нашему негласному договору, Филя повалился на бок и жалобно мяукнул.

Господи! В коридоре не осталось живого места: если собрать все, то можно было бы заполнить кошачий лоток до краев. В лотке, впрочем, тоже было наделано, так что на этот раз кот оказался не виноват. Этого еще не хватало!

– Что с тобой, засранец? – спросил я у кота, как будто он смог бы ответить. Впрочем, по-своему Филюша ответил: перевернулся на живот и пополз по кровати на согнутых лапах, жалобно кряхтя, как старичок.

Весь мой прошлый ветеринарный опыт говорил о том, что с животным случилась беда и его надо срочно показать доктору. Я открыл Интернет: до ближайшей ветеринарной клиники километр. Открывается в восемь. Сейчас шесть с копейками, а у меня к тому же первая пара… Дурдом!

Было явно не до ветеринарии, поэтому я смешал в шприце одну четвертую имодиума с водой и засандалил бедняге в глотку, несмотря на его слабые протесты и вялую попытку сопротивления. Я отнес несчастного кота в ванную, и пока отмывал его, он ослабел и почти перестал брыкаться. Даже не орал: то ли от возмущения, то ли от того, что ему и впрямь немного полегчало после препарата.

Быстренько убрав кучки и замыв те лужицы, что успел обнаружить, я засобирался на работу. Но сегодняшний день, судя по началу, должен был пройти под флагом сбора обиженных и ущемленных со всех концов света. Зазвонил мобильный, и жалобный голос Виктории сообщил, что она застряла в аэропорту.

– Москва накрылась медным тазом, всю ночь не принимала, – ругалась Виктория.

– Где ты?

– В Дубае, в аэропорту, в чистой зоне. Телефон разряжается, поэтому давай быстро. Смотри внимательно всю переписку с человеком с ником Алибаба. Выясните с Борисом, кто такой и все о нем.

– Вика…

– Саша, давай инфу, у меня тридцать процентов зарядки осталось. Зарядник, дура, сдала в багаж. Так что до Москвы мне надо дотянуть. Вроде бы посадку уже объявили, через пять-шесть часов буду на связи.

Выдав все это на-гора, тетка отрубилась.

Минут через пять мне уже звонил Борис, до которого Виктория, видимо, тоже дозвонилась, потому что следователь срочно требовал письма Алибабы.

– На тебя вся надежда, – увещевал Борис. – Вика говорила про какую-то долбаную фаллическую коммуникацию. Это твоя работа. Найди и объясни, при чем здесь фаллос и чей он?! Давай! Каролины нет третьи сутки, Вика уверена, что ее можно найти живой.

– А что Фроловы? – поинтересовался я.

– Послать бы этих Фроловых куда-нибудь… на конференцию… в столицу Непала! – в сердцах воскликнул Борис. – Профессура хренова! Потом расскажу, что эти уроды сделали. Сейчас Алибабу с его фаллосом давай!

После вчерашней беседы с Зариной Андреевной первое, что пришло на ум при упоминании Алибабы, – это имя знаменитой репутационной потери Каролины. Алибаба. Али Саджади. Очень может быть.

Открыв ноут, я выделил все письма от Алибабы и переместил их в отдельную папку.

У меня почти не осталось сомнений. Если последние письма от этого адресата и были строго официальными: поздравления, пожелания, приветы от общих знакомых… Конечно, Борис ослышался, Вика сказала не фаллическая, а фатическая коммуникация. Другими словами, этикетная речь. Однако более ранние письма, которые Алибаба присылал Каролине год назад (как раз в начале прошлого учебного года, когда приехал учиться в Россию), были полны нежной романтики.

Особенно трогательно смотрелись самые первые письма, датированные сентябрем, когда парень еще не говорил толком по-русски. Он прибег к самому древнему способу письма – пиктографическому, благо современная техника не только позволяет, но даже способствует передаче информации с помощью изображений.

“Я ♥ Россия”

«Вы русский язык »

Видимо, так парень выражал свое восхищение тем, как преподавала Каролина, называя ее ни много ни мало королевой русского языка.

Потом он, наверное, накосячил на занятии: появилась грустная физиономия с зажмуренными от стыда глазами.

«Сегодня урок [± _ ±]. Прости!»

Впоследствии причине плохого поведения на уроках нашлось объяснение – несгибаемая гордость красавицы Каролины:

«Пожалуйста! (^_^)U – U(^_^)

Я (^_^)U – U(^_^). Ты – нет!!!!! ☹☹☹

Ночь (=_=) → урок [± _ ±]»

Я перевел этот фрагмент так: «Пожалуйста, позвони мне! Я звоню тебе, но ты не отвечаешь. Из-за этой неопределенности я не спал всю ночь, поэтому снова плохо вел себя на уроке».

Наконец, судя по всему, долгожданный телефонный разговор состоялся, – уж не знаю,

на каком языке, – потому что в переписке появился смайлик , мол, счастлив, летаю.

Парень по имени Алибаба не был лишен чувства юмора.

Персонаж «Гнев» из мультфильма «Головоломка» появлялся, когда речь шла о майоре Мачихо. STOP  означало трудности, невозможность выйти за территорию общежития. Если рядом с этой комбинацией знаков появлялось изображение красного от ярости Гнева, значит, Майор Мачихо был в этот день особенно не в духе, не стоило и пытаться увидеться.

Наиболее активной переписка между Каролиной и этим иранским кренделем была только в самом начале их общения. С января по март я не нашел ни одного письма. Видимо, в это время Али уже начал говорить по-русски, и роман развивался уже не в эпистолярии.

Потом в апреле, после скандала, о котором рассказала Зарина Андреевна, пришло несколько писем из Ирана – парень то просил прощения, что испортил Каролине жизнь, то сам обвинял ее в том же самом. Каролина отвечала примерно с той же эмоциональной амплитудой. Обычные любовные сопли, которые к маю прекратились, и до середины августа ни от Али, ни от Каролины не ушло ни единой строчки. И вот, наконец, 15 августа, сдержанное и холодное письмо:

«Здравствуй, Каролина! Прости за все, буду рад быть друзьями. У меня все хорошо, путешествую».

Каролина писала в ответ не менее сдержанно:

«Привет! Молодец! Рада за тебя! Все хорошо, я работаю. Буду рада общению, пиши».

Я был немного разочарован в информации от Вики. Все-таки матрасный отдых на дорогих курортах интеллектуальной деятельности не способствует. Доискаться до романа со студентом, о котором знает вся кафедра, – невелика заслуга. К тому же, какой смысл искать что-то в переписке с человеком, который больше чем полгода назад уехал из России в Иран и больше не появлялся?

Я набрал тетку, но она не ответила.

Мое чтение было бесцеремонно прервано звуками дыхания Чейна-Стокса в его классическом, я бы сказал, энциклопедическом, варианте, раздававшимися из-под стола. Опустив глаза, я узрел картину, способную вывести из равновесия и более стабильную психику, а моя психика в последние дни точно особой устойчивостью не отличалась: Филипп валялся под столом и часто дышал, вывалив язык.

«Подлец! Лучше времени, чтобы помереть, ты тоже не нашел», – подумал я.

Выбор я сделал сразу: если жизнь и судьба Каролины зависели от моих усилий косвенно, а скорее всего, вообще никак, то жизнь Филюши была в моих руках на все сто процентов. Я схватил кота, засунул его в оставленную хозяйкой переноску и вызвал такси, чтобы ехать в круглосуточную клинику.

– Какой еще кот? Какой еще рыбный жир? – орал через пятнадцать минут Борис мне в трубку.

– Если этот кот помрет, считай, я БОМЖ, – оправдывался я.

– А если помрет Каролина по твоей вине, то я тебе сам жилье подыщу! Тесное, но бесплатное.

Я так и не понял, что следователь имел в виду: камеру или могилу, но уточнять не хотелось.

– Это все рыбий жир, понимаешь. Вернее, рыбный жир…

– Я убью тебя! – процедил Борис. – Что там этот Алибаба?

– Да ничего. Это бывший студент, с которым у Каролины был роман, но парень уехал из страны еще весной, и в переписке тоже ничего примечательного.

– Рой еще.

В этот момент Филюша в переноске неожиданно произнес человеческим голосом что-то среднее между «и» и «э» и со сноровкой бывалого алкоголика блеванул через решетку прямо мне на штаны, не пролив ни капли мимо.

– Я сразу подумал неладное, – проныл я в трубку, уже на грани истерики. – Не может жир быть рыбным. Даже сверился со словарями Ожегова и Ушакова. «Рыбный» и «рыбий» – это разные слова.

– Саш, ты, конечно, умный парень, но такой дебил, – с чувством произнес Борис. – Надо было не словарь, а состав смотреть. Неужели не понятно: если написано с отклонением от стандарта, значит, и сделано так же. Как ты мог в такой ответственный момент лажу спороть? Ты ж филолог.

– Сдам кота в больницу и сразу домой к компьютеру, – заверил я следователя.

Но и этому плану не суждено было осуществиться.

Как только доктор понял, что у кота сильнейшее отравление, задницу его зафиксировали на столе и стали готовить капельницу.

В этот момент снова зазвонил мой телефон, и бодрый голос майора Мачихо осведомился, почему я не на занятиях.

– У меня чрезвычайные семейные обстоятельства, – обреченно ответил я, встретившись взглядом с разложенным на столе Филюшей, который, несмотря на свое положение, взирал на меня обличающе и одновременно жалобно.

– Вот! – ликующе отчеканил Мачихо. – Я так и знал! Пока вы решаете личные вопросы, ваши студенты разлагаются и нарушают устав. Вы запустили воспитательную работу, – подытожил начальник, как бы неожиданно это ни звучало, по воспитательной работе. – Бросайте все дела и срочно отправляйтесь на рабочее место. У вас в группе ЧП. Жду.

Мачихо бросил трубку. ЧП… Напугал ежа голым задом! В моей группе, как я успел убедиться в последние несколько дней, чрезвычайным происшествием стало бы отсутствие ЧП, а не его наличие. Я перезвонил Мачихо:

– Что случилось? Насколько серьезно?

– Курсант из вашей группы пьян как сапожник, а вы меня еще спрашиваете, что случилось?!

Мачихо еще обличал, сигнализировал и ставил на вид, когда у меня обозначился второй входящий. От Бориса.

– Сдал кота? – поинтересовался следователь.

– Сдал, но вот прям сейчас выяснилось, что у меня есть еще один отравившийся, которого уже тоже кто-то сдал.

– Кто отравился? Чем?

– Курсант. Алкоголем.

– Кто-то из афганцев?

– Точно.

– Понятно. Переписка с Алибабой с собой?

– Да. В почте.

– Отлично. Тогда из больницы двигайся на кафедру. Я тебя тут встречу, а заодно с твоими курсантами побеседую и вдую этому Мачихо. А то устроил ваш майор бордель. Преподы у него пропадают, мусульмане пьют, в лингафонном кабинете койки впору ставить…

Видимо, Борис глубоко внедрился в наш институт и во многом успел разобраться. Он еще продолжал список, а я вернулся к звонку Мачихо. Тот все еще был на линии и, кажется, даже не заметил моего отсутствия:

– Таким образом, Александр Сергеевич, именно вы ответственны за беспорядки среди личного состава во вверенном вам подразделении.

Мачихо резко замолчал, так как, видимо, сам удивился своему неожиданному выводу. Хода его рассуждений я, к сожалению, не услышал, но вывод впечатлил и меня: впервые узнал, что гражданским преподавателям вверяли военные подразделения и требовали насаждать в них устав.

– Вам все понятно, Александр Сергеевич? – с надеждой в голосе поинтересовался Мачихо.

– Так точно, товарищ майор.

– Выполнять! – гаркнул майор и окончательно отключился.

Пустое «Вы» сердечным «Ты»

По дороге в институт я снова взялся изучать письма от Алибабы.

После августа этого года страсти между влюбленными окончательно улеглись. Али Саджади поздравил Каролину с началом учебного года, поинтересовался, какие у нее в этом году студенты, Каролина так же в рамках обычной вежливости ответила, что занимается с ребятами из Афганистана.

После этого было только одно письмо, которое я уже видел, когда просматривал все письма сплошняком за последние полмесяца.

«Здравствуйте, Каролина! Как дела? С праздником вас День России 4 ноября! Хочу сказать большое-большое спасибо! Русский язык часто использую. На работе помогает. Никогда не забуду, как мы учили падежи. Падеж номер один, падеж номер семь.☺ Большой привет Вам передает Амал Эльдин и его жена Надира. Кстати, у него родилась девочка Талиба. До свидания! Вы будете счастливая!»

Снова я не заметил ничего подозрительного. Ну если не считать того факта, что после возвращения Али Саджади в Иран эти двое перешли в своем общении с «ты» на «вы».

На часах половина девятого утра. Викин самолет приземлится приблизительно в двенадцать. Вот пусть и объясняет, что она имела в виду, заверяя, что нашла в этой переписке нечто сенсационное для расследования.

Зайдя на кафедру, я обнаружил там только Анну Владимировну, которая, скорчив презрительную гримаску, сообщила, что меня ждут в аудитории триста один. Чем я не угодил Анне Владимировне, было не ясно, но, насколько я успел понять, кукситься и обдавать высоким презрением неблатных – неотъемлемая часть местной фатической коммуникации, сиречь речевого этикета.

Перед Борисом сидел Самандар, опустив свои кошачьи глаза в пол.

Остальные парни дожидались в соседнем классе, Борис вызывал их по одному, при этом обратно он допрошенных не возвращал: для этой задачи был приспособлен утративший бравый вид майор Мачихо, который глянул на меня недобро, но не без легкого налета подобострастия. Кажется, Борис действительно, как и обещал, серьезно вмешался в расстановку сил на нашем иностранном этаже. Интересно, как ему удалось, с учетом того, что с Мачихо они в равных майорских званиях?

– Вот какое интересное дело, – заговорил Борис, как только за Самандаром закрылась дверь. – Афганские студенты утверждают, что в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое ноября, когда пропала Каролина Сергеевна Иванова, ничего необычного не происходило. Все легли спать ровно после отбоя. Но все это трогательное единение разрушают показания испанских студентов, которые живут в том же корпусе, что и афганские. Они показали, что в ту ночь в комнатах подготовительного факультета допоздна горел свет, были слышны разговоры.

– А дневальные что говорят? – поинтересовался я, потому что тоже с некоторых пор убедился: имея такой прекрасный наблюдательный пункт, как окна жилого корпуса, выходящие непосредственно на дорожку к КПП, хоть кто-то из моих студентов должен был видеть выходящую из здания Каролину. А они якобы не видели и этого.

– Дневальным были Захарулла и Абдулбаки. И тоже ничего не видели и не слышали. Просто идолы, а не дневальные. Но вот что интересно. Один курсант из Ирана утверждает, будто видел, что в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое ноября, как раз в районе двенадцати часов ночи, кто-то из курсантов вернулся в общежитие, миновав КПП, проще говоря, через забор. К сожалению, кто это был, установить невозможно. Далеко, темно, да и форма у всех курсантов одинаковая.

– Ну вот в этом как раз вряд ли есть что-то по-настоящему странное, – ответил я, чувствуя разочарование. – У курсантов всегда дел за забором чуть больше, чем внутри. Они регулярно шастают. Тут только колючую проволоку вешать, что, впрочем, как-то уже пробовали, но не помогло, только перепортили кучу обмундирования.

– Сразу видно, Саня, что ты человек гражданский, – нахмурился Борис.

В этот момент в дверь просунулась физиономия Мачихо, который даже не скрывал, что подслушивал. Майор незамедлительно вставил слово:

– Так точно, Борис Анатольевич, товарищ подполковник, набрали гражданских пиджаков на сложные группы – и вот результат. А я ведь говорил Каролине Сергеевне. Да и все говорят…

Подполковник? Так Бориса повысили? Ничего себе! Я мысленно отметил для себя поздравить его, как только все закончится. Так вот в чем скрывался секрет необычной покладистости Мачихо. Однако одного превышения в звании было явно недостаточно.

Борис нахмурился еще больше:

– Ксати, о «говорят», товарищ майор. Сегодня с утра в военной прокуратуре только и разговоров, что про вашу кафедру. Я бы на вашем месте, Петр Тарасович, ЖПП к встрече с прокурором подготовил. Я имею в виду Журнал политической подготовки, или как он теперь у вас там называется?

После этих слов, произнесенных Борисом спокойно, но не без скрытого удовольствия, Мачихо как ветром сдуло из коридора, поэтому современное название ЖПП мы так и не узнали. Зато я узнал, какое именно средство воздействия можно применить против надоевшего нам всем майора Мачихо.

– Ну вот теперь давай говорить, – предложил Борис. – Странного в этой ситуации с ночными шатаниями много. Сам подумай, если курсанты послали за забор гонца – за спиртным или еще чем-то увеселительным, как ты предполагаешь, – то ждать его будут, не привлекая к себе лишнего внимания, а вот по возвращении «гонца» начнется движуха. А тут все было с точностью до наоборот. Гонца ждали шумно, аж другие курсанты заметили, а когда он вернулся, все как раз стихло. За чем же он ходил? Не за снотворным же бегал?

– Ты думаешь, что студенты могут быть причастны к исчезновению Каролины?

– А ты так не думал? – вопросом ответил Борис и вытащил из портфеля тетради моих орлов с теми самыми сочинениями про глаголы движения. Борис глянул на меня многозначительно. – Это мне ваш майор Мачихо вместо «здравствуйте» показал. Полюбуйтесь, говорит, что ваш Саша Берсеньев тут преподает.

– Ну ты же понимаешь, Борис… – Я даже смутился. – Это не я им объяснял, через какие Кундузы границу пересекать.

Борис успокаивающе махнул рукой.

– Да брось. Я не об этом. Просто, если ребята знают, как ввозить контрабанду, значит, знают, как и вывозить ее. Отношение к женщине в этих странах известно, а слюни на вашу заведующую курсанты пускали. Об этом все говорят.

Я развел руками. Это звучало настолько же абсурдно, насколько версия про первого афганского космонавта. Каролина в багажнике машины на таджикско-афганской границе… Бред! Но, стоило признаться, когда я увидел сочинения моих студентов, в одном из которых с детской непосредственностью был указан размер взятки за недосмотр машины, я подумал о том же самом, о чем думал сейчас Борис.

– Ведь какой-то товарищ с загорелой внешностью купил старый «Форд», – размышлял Борис. – Поджег его за городской чертой, налил на переднее сиденье говяжьей крови, истыкал ножом сидушку и очки Каролины в машину подкинул, чтобы уж точно нашли. Это ж явно инсценировка убийства. Кто-то это сделал, а главное – с какой-то целью. Почему бы не с целью своровать красивую эффектную женщину, которая будет стоить верблюдов эдак сто.

– Сколько?! – удивился я.

– Ну не знаю, какие там у них цены?

– А Фролов? Он же похож на портрет, и «Форд» у него…

Борис энергично замотал головой, показывая, что веду я не туда.

– Василий Ильич в свое время взял фамилию жены, он урожденный Лифшиц. Так что фенотип у него правильный, а вот продавец его не опознал. Машину их мы, кстати, тоже нашли. Действительно в гаражах была. Удалось не только саму машину отыскать, но даже ее ремонтника вытрезвить, который показал, что «Форд» находится у него с утра шестнадцатого ноября.

– Значит, Фроловы… – начал я, но Борис снова прервал меня.

– Их художествами пусть отдел по экономическим преступлениям занимается. Мне это до лампочки, – с досадой проговорил подполковник. – Столько времени на них потратили, а оказалось, все дело в том, что у них туча махинаций по грантам. Когда-то Фроловы сотрудничали и с Каролиной, так что их буддизм имел под собой очень материальную основу. А потом один из распилов вскрылся, и Ирина Михайловна вынуждена была уволиться из Института связи, чем незамедлительно воспользовалась Каролина: напрягла все свои связи и возглавила кафедру. А Ирина Михайловна обиделась. Вот и вся история. Тут к версии Виктории претензий нет: Фроловы действительно прощупывали почву для нового сотрудничества в своей переписке. Но это не то, что мы искали.

– Чего ж тогда Фроловы так юлили? – просто уже ради любопытства поинтересовался я.

– Потому что Каролина действительно заезжала к ним – у них и отпечатки имеются, и чашка, из которой она пила, со следами ее помады. Но сами они не знали, что оказались последними людьми, видевшими Каролину живой. Вот и открещивались. Думали, что мы пропавшие гранты ищем.

Борис достал блокнот, давая понять, что о профессорской семье говорить больше нечего, и указал на дверь.

– Здесь у вас есть экземпляры поинтересней. Помнишь парня, который вышел последним?

Конечно, я помнил, это был Самандар: самый скромный из всех моих ребят, которого я про себя прозвал оксюмороном из-за сочетания несочетаемого: «застенчивый афганец».

– Так вот… – Борис начал читать из блокнота. – Когда этому Самандару было тринадцать лет, его родители поехали на свадьбу в соседний город, а он остался дома с младшими сестрами. В этот день на дом и напали бандиты с целью ограбления, а этот тринадцатилетний пацан полчаса один оборонял дом, постреливая из разных окон, разным оружием, чтобы создать видимость наличия в доме нескольких мужчин. Потом, конечно, соседи подоспели, отбили. Но двое из нападавших уйти уже не смогли. Как думаешь, кто их подстрелил? Всего же нападавших, по оценкам полиции, было пятеро, и все вооружены. Нормально? Вот что мне думать, когда у тебя такие курсанты?

Я молчал. Вопрос о том, какие у меня курсанты, волновал меня с самого первого дня работы. Впервые в жизни я столкнулся с людьми, настолько отличающимися от меня самого. Мы словно жили в параллельных вселенных, а не в разных государствах.

Лингвострановедение

– Товарищ подполковник, это не вы забрали материалы из-под пломбы на кафедре? – В кабинет заглянул следователь Садыков.

Упс, вот про этот момент я совершенно забыл. Если честно, заложить Эльвиру Руслановну Борису я собирался со вчерашнего дня, но банально замотался.

– Саш, – обратился ко мне Борис. – А котов в программе нет? В смысле, есть ли у этой Эльвиры Руслановны домашние животные?

По моим сведениям, котов у ученой дамы не было, зато имелась кошка Василиса.

– Садыков, у тебя удостоверение с собой? – со всей серьезностью спросил Борис.

– Так точно, – подтвердил Садыков.

– Ну переложи в нагрудный карман и езжай с обыском, товарищ капитан.

Борис едва сдерживал смех. Похоже, с легкой лапы кота Филиппа тема «Садыков на обыске» стала одной из любимых шуток всего отделения. Капитан изменился в лице, но промолчал и только слегка позеленел от злости. Однако начать исполнять поручение начальства капитан не успел.

– Что ж вы творите такое? – В кабинете появилась Эльвира Руслановна. Впервые я услышал, как она кричит высоким надтреснутым старческим голосом: – Я такой же автор методики, как и Каролина! С какой стати я не имею права забрать документацию к курсам?

Борис пытался успокоить ее, но она только больше распалялась:

– В сущности, здесь двое авторов – я и Каролина! Каролина, конечно, сделала больше. Она молодая, чувствует конъюнктуру, знает, как подать материал, как его потом продать. Но в основе разработки – мои уроки. Система глагола, таблицы вида – это все мое. А эти двое новых «соавторов», – женщина показала пальцами кавычки и выразительно посмотрела на меня. – Это вынужденные меры. Я не собираюсь отдавать не пойми кому то, что собирала всю жизнь!

Борис мельком глянул на меня, и мне ничего не осталось, как опустить глаза в знак согласия с тем, что говорит Эльвира Руслановна.

– То есть, уважаемая госпожа Камалова, вы хотите сказать, что сейчас единственный полноправный автор методики – это вы? – спросил Борис участливо и как-то даже задушевно, но преподавательница разгадала его маневр.

– Пока Лина не объявится, живой или мертвой, материалы методики остаются у меня. Можете обыскивать, можете сажать меня, арестовывать. Попробуйте! Мне семьдесят семь лет, и мне терять нечего!

Женщина развернулась и, несмотря на просьбу Бориса остаться, гордо вышла из кабинета, демонстративно хлопнув дверью.

– Ох уж эти генеральские вдовы, – вздохнул Борис. – Ты давай, про Алибабу мне расскажи. Что? Кто? Зачем? Через минуту, – попросил следователь и начал куда-то звонить, жестом показав, чтобы я оставил его одного.

К сожалению, сказать про Алибабу кроме того, что это бывшая репутационная потеря Каролины, мне было нечего, но Борис знал об этом и без меня. Я посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Через час Вика приземлится в Москве. Отлично. Вот пусть и рассказывает.

Набрав ветеринарную клинику, я выслушал, что моему коту заметно полегчало и врач предлагает забрать страдальца сегодня же вечером, отвалив за его содержание в клинике порядка десяти штук. Перспектива остаться без крыши над головой, которая замаячила передо мной сегодня утром, кажется, отступила, но вот платить за эту самую крышу мне в этом месяце будет решительно нечем. Прекрасно! Вот это я подзаработал!

Воспользовавшись возникшей паузой, я отправился в жилой корпус. Меня беспокоил второй больной, который, как заверял Мачихо, все еще был мертвецки пьян и не приходил в сознание со вчерашнего вечера: что-что, а вот пить мои орлы точно не умеют.

Комнату Мохаммада найти было проще простого: рядом с ней выставили пост из двух пятикурсников славянской внешности, которые даже меня отказались пропускать без письменного разрешения от следователя или майора Мачихо.

На мой вопрос, как чувствует себя их подопечный, мне лишь лаконично ответили: «Дрыхнет».

Несолоно хлебавши, я отправился обратно на учебный этаж, но меня перехватили Ахмадшах и Билал.

– Преподаватель, что-как Мохаммад? – выпучил глаза Ахмадшах.

– Все будет хорошо, не переживайте. Но, конечно, будет рапорт.

При слове «рапорт» ребята сникли, но тут же задали второй волновавший их вопрос:

– Пачиму проблема, преподаватель?

– Какая проблема?

– Почему сочинения проблема?

«А, вон вы о какой проблеме», – подумал я и решил спросить их напрямую:

– Зачем вы описали путь «Кабул – Волгоград»?

Парни переглянулись непонимающе.

– Что плохо, товарищ преподаватель?

– А что тут хорошего, объясните мне?!

– Висе нормально, – пожал плечами Ахмадшах, как будто и вправду не понимал. – Нужно было глагол «ехать». Нужно было о России, чтобы преподаватель сказал «хорошо». Нужно об Афганистан, чтобы курсанты сказали «понятно». Кабул – Волгоград это всем хорошо и всем понятно. Почему проблема?

– А зачем вы написали, где обходить таможню?

– Как? – снова искренне удивился Ахмадшах. – Там висе так ходят. Я на границе служил. Кундуз знаешь? Вот там. А Билал Хайратон работал, наркотики ловил.

Билал активно закивал, улыбнулся, и руки его приняли положение, как будто он держит автомат.

– Ну хорошо. А хотя бы про взятки пограничникам можно было не писать?

– Патаму что, Саша-джан, ты спросил, как мы живем. Ты сказал – интересно. Мы тебе рассказать. Это важно. Вы – наш дорогой преподаватель, Саша-джан. Не знаете, как мы живем, а теперь будете знать. Кашмир знаешь?

– Конечно, знаю.

– Вот, у Кашмира семья бедный. Сюда ехать денег нет. Он Панджа служил. Больше всех бандит поймал. Они ему хотели деньги давать. Дом в Кабуле давали. Доллары в сумке давали. Кашмир ничего не брать. Никогда. Его генерал лично денга платил, чтобы Кашмир учиться поехал. Большой человек будет. Очень умный, честный.

– А Мохаммад… – вступил Билал. – Отец Мохаммада умер. Падеж номер два. Бабах!

Билал показал руками взрыв и тут же вскинул воображаемый автомат, изображая перестрелку.

– Бомба? – спросил я.

– Фугас, – поправил он. – Отец Мохаммада в полиции служил. Талибы стрелять. Два часа стреляли. Его отец ловил бандита. Поехал, а там фугас – все. Мохаммад сказал, будет бороться: всех талибов бабах. Пошел в армию. Он только один мужчина в семье. Но это важно – защищать родину.

Бог ты мой! От этих корявых, но таких правдивых рассказов все мелкие волоски на теле встали дыбом. Я смотрел на этих двоих деятелей и думал только об одном: не разреветься бы, как нервной дамочке, хотя, если честно, глаза были на мокром месте.

Как живут эти люди? Кто они такие, я все спрашивал себя. Какие тайны хранят эти черные глаза? Да вот они – тут сейчас передо мной как на ладони. Они честно описали свою реальную жизнь, раскрылись, признались, какие на самом деле порядки царят там, где они живут, и с чем им приходится бороться каждый день. Они действительно доверяли мне, они признали, что я их преподаватель. И кстати, во многом они правы: лингвострановедение, или знакомство со страной изучаемого языка, – дисциплина, требующая точности сведений.

У нас отличалось все: наш жизненный и культурный опыт, образование, воспитание, внешний вид. Даже этот их страшный акцент. Французский или немецкий акценты воспринимаются как что-то милое, акцент же афганца пугает. Даже их речь против них. Но если разобраться: они приехали учиться, они любят свою страну, они смелы, потому что выступить против бандитизма в их стране само по себе смелость, они готовы защищать и охранять свою семью, свою родину и именно за этим приехали в холодную Россию, в строгий военный вуз, терпят неудобства казарменной жизни. Да, они шебутные, разгильдяи, марихуанщики и весьма странно понимают права женщин, но они точно не бандиты. Они на другой стороне таможни. Вот в чем дело.

Я вспомнил, как они выкинули свой гашиш, как извинялись за афганского космонавта, как прикрыли меня, когда я опоздал. Да, они другие. Но с ними можно договориться, хотя иногда причудливости наших договоренностей позавидовали бы и Ходжа Насреддин, и эмир Бухарский.

Падеж № 7

Когда я вернулся в аудиторию 301, где остался Борис, майор Мачихо уже принес папку с личным делом Али Саджади.

– Это Али? – недоверчиво переспросил Борис, разглядывая фотографию.

– Али, – подтвердил майор Мачихо.

– И что эта красавица и умница Каролина Иванова могла найти в таком? Ему бы с этой рожей арбузами на рынке торговать.

Строго говоря, Борис был чрезмерно предвзят к парню и явно шел на поводу у стереотипов. Вид у Али был скорее европейский, чем восточный: голубоглазый, светлокожий, судя по пропорциям, роста выше среднего и крепкого телосложения. Выдавали его восточные корни только черные густые брови, густая шапка черных вьющихся волос и синяя щетина, которая намекала на тот факт, что для соответствия уставному виду бритье этой физиономии необходимо проводить не один, а два раза в день. Я бы не назвал его красавцем, однако и уродом Али отнюдь не был.

– Арбузами не арбузами, но как он без знания языка смог вскружить голову такой даме, как Каролина? – вставил я свои пять копеек.

– Да вот и я говорю, граненый он у них, что ли, – задумчиво добавил Мачихо.

– У него кудрявые черные волосы, – вдруг раздался над нами женский голос. Это была лаборантка Женечка, которая любезно принесла нам чай и печенье.

– И что? – хором воскликнули мы, чувствуя в этом замечании какой-то гнусный подвох мироздания.

– Недооценивать кудрявые черные волосы ни в коем случае нельзя, – загадочно бросила Женечка и удалилась.

Борис пожал плечами.

– Богат? – поинтересовался он у майора Мачихо.

– Обеспеченный, – кивнул майор. – Сын нефтяного короля, хотя и один из младших. Отец обещал лишить наследства, если он только посмеет жениться на старухе.

– На какой еще старухе? – не понял Борис.

– Ну Каролина, по их меркам, – старуха. Тридцать пять лет.

– А-а-а-а, – протянул следователь с какой-то не совсем понятной интонацией, и мы продолжили рассматривать документы молча.

В деле Али Саджади содержалось совсем немного информации.

Пока мы перебирали несколько фотографий со смотров и спортивных состязаний, читали скудную биографию и табель оценок, довольно высоких по всем дисциплинам, студенты принесли нам шашлык и плов из аутентичного кафе, которое держал кто-то из афганской диаспоры.

Мачихо забрал свою порцию и оставил нас, сославшись на то, что ему лучше сейчас быть на жилом этаже, чтобы присматривать за курсантами. На самом деле, ему было неловко есть в присутствии Бориса, хотя любопытство раздирало его.

У Бориса зазвонил телефон, он нервно схватил трубку, но говорить не стал: нажал отбой.

– Слава богу, это не генерал Иванов. Я уже не знаю, что ему отвечать, – проговорил он и прошелся по комнате. Очень хотелось есть, но Борис не подходил к столу, а мне начать без него казалось стремным.

Неожиданно он взорвался:

– Каждый день мне названивает этот генерал! Каждый день на меня давят, как на гайку под прессом. Я же точно знаю, что гибель Каролины была инсценирована, что говорит скорее в пользу того, что девушка жива. Но тогда куда она делась? Друзей, знакомых, родственников мы проверили. Их не так много, кстати. У тех, кто заинтересован в ее пропаже, алиби. Да и ученые, вузовские преподаватели – не та среда, где запросто могут убить или похитить человека, чтобы все настолько шито-крыто. Если она выехала из страны, то как? Ее паспорт нигде не светился. Средства со счетов не списывались. А это все как раз говорит в пользу того, что она мертва или удерживается насильно. Тогда где тело? Ну не в багажнике же она и вправду границу пересекала? Еще эта машина. Кто ее сжег? Зачем? Как получилось, что машина, на которой Каролина уехала из института, и сожженный за городом автомобиль с ее очками оказались одной марки и одного цвета? Как вообще девушка из приличной семьи, не обладающая криминальными навыками и связями, могла так внезапно исчезнуть? Не оставив следов. Это просто невозможно!

– Возможно, представьте себе! – раздался всем нам прекрасно знакомый голос, которого и мне и Борису не хватало. Каждому по своим причинам.

На пороге кафедры стояла Виктория. Эффектное появление, ни дать ни взять.

– Ты как сюда попала? – изумились мы с Борисом. Выглядела она уставшей, но, несмотря на бессонную ночь, довольно эффектной.

Вика собрала волосы в тугой хвост, на ее загорелом, посвежевшем от морского воздуха лице почти не было макияжа, зато белоснежная улыбка буквально ослепляла своим недостижимым совершенством. Вика скинула пуховик. Она была в джинсах и легкой шелковой тунике молочного цвета, которая диссонировала с промозглым российским ноябрем и цветом, и фактурой.

– У меня вообще-то корочки эксперта Следственного комитета, – пожала плечами Вика. – Это открывает двери многих КПП.

– Я имею в виду, как ты так быстро из Москвы добралась? – проговорил Борис, рассматривая ее из-под полуприщуренных век.

– Да, представьте себе, пока вы тут вкушаете национальные блюда, проводите обыски с котами и занимаетесь прочими глупостями, можно из Дубая долететь даже с задержкой рейса. А если серьезно, ничего удивительного – со стыковкой повезло, и только.

– А где багаж? – спросил Борис, чувствуя подвох.

– Я без багажа.

– Ты пластику, что ли, сделала? – вдруг с ужасом в голосе воскликнул он, на что Виктория громко расхохоталась.

– Нет, брови выщипала, – ответила она фразой из анекдота.

– Нос какой-то не такой, что ли…

– Не-а, все на месте! – Она игриво схватила себя за нос.

– А что тогда не так? – сдался следователь.

– Волосы просто покрасила! Сыщики, тоже мне! Хорошо?

– А-а-а, – с облегчением выдохнул Борис, рассматривая ее внимательнее. – Как будто Мэрилин Монро вдруг титьки на размер уменьшили. Вроде бы и Мэрилин, но немного не то, понимаешь? – глубокомысленно заключил наконец этот бескорыстный поклонник красоты моей тетки.

– Ясно. – Вика усмехнулась. – Спасибо за лестное сравнение, но я, слава богу, не Мэрилин, а волосы можно перекрасить.

Она скосила глаза на небрежно брошенную в сторону папку с личным делом любовника Каролины.

– Так что, мальчики, не нравится вам Али Саджади? – игриво поинтересовалась наша неМонро.

– Непонятно, что в нем могло понравиться, – произнес Борис.

Виктория пожала плечами и перешла сразу к делу:

– Саша, ничто не насторожило тебя в последнем письме Алибабы?

– Нет, Вика, не насторожило! Давай выкладывай!

Я уже начинал закипать.

– А еще ркист, тоже мне. – Она подошла к столу и моментом проглотила целый кебаб, закусив его несколькими дольками огурцов.

– Ну, если коротко, то Каролины в стране нет, – проговорила Виктория, усаживаясь за общим столом и продолжая ловко поглощать восточные лакомства. – И да, она жива. Она банально сбежала. Причем самым мелодраматическим образом. С любовником. Вернее, к любовнику. А теперь по порядку.

Она отложила себе несколько ложек плова и вдумчиво жевала его, соблюдая торжественную паузу.

– Ужасно нынче Аэрофлот кормил, – вынесла она вердикт и наконец продолжила: – Нам всем казалось, что такие люди, как Каролина Сергеевна Иванова, просто так не исчезают. Успешная, молодая, красивая, любящая дочь, талантливый ученый с мировым именем. Но на самом деле Линка последние годы жила на краю бездны. Это ясно из ее переписки…

– Там одни деловые письма, – вставил Борис.

– Ой, не скажите! – улыбнулась Виктория. – Есть такая книжка Максима Горького «Люди наедине сами с собой». Там есть история про Льва Толстого. Якобы, когда никто не видел, он спрашивал у ящерицы, которая грелась на камне в кустах у дороги: «Хорошо тебе, а?» И, осторожно оглянувшись вокруг, сознался ящерице: «А мне – нехорошо».

– И к чему это? – поморщился Борис.

– К тому, что ящерица – существо бессловесное, поэтому мы не можем достоверно знать, хорошо ли ей было в тот момент, когда с ней разговаривал большой человек мира сего. А вот Каролина – существо, не просто владеющее словом, а я бы даже сказала – очень многословное. И всей своей перепиской в десять с лишним тысяч писем она сообщала: «Мне плохо. Кругом враги, грязные сплетни и гадюшник. Я хочу на ручки». Кстати, о гадюшнике: бывала я в университетах, но такого серпентария, как здесь, еще не встречала. У Лины не было ни одного повода оставаться в городе…

– То есть она сбежала?

– Точно.

– Уехала из города, где живут ее родители, друзья, где ее кафедра, соавторы, подожгла машину, кинула всех через… забор и свалила? Может, ты знаешь и где она? – с иронией произнес Борис.

– Может, и знаю. – Вика откинулась на спинку ученической скамьи, возле которой был сооружен наш импровизированный дастархан.

– Чтобы понять это, надо разобраться, кто такая Каролина и что у нее на самом деле есть. Итак, кафедра. Дело ее жизни. Методика, соавторы. Но, как мы все уже прекрасно знаем, кафедра ненавидит Каролину. Коллеги завидуют. На соавторов она банально давит своим начальственным положением. Семья. Родная семья запретила ей общаться с молодым человеком, которого она полюбила. Родители прозвали Али Саджади «репутационной потерей».

– Родителей тоже можно понять – он иностранец, на десять лет ее младше, только начал получать образование, перспектив в России никаких, – перебил Борис.

– Зато в Евросоюзе у него большие перспективы, – встрепенулась Вика. – И вообще, почему ты за нее решаешь? Почему у нас все решают за других? Линке этот Али понравился. И слава богу! Волосы, посмотри, какие… Аж с отливом…

Мы со следователем переглянулись: нечто подобное мы уже сегодня слышали.

– Ну и самое главное – то, что тревожит Линку больше всего: пока она делала карьеру, она осталась одна. У ровесниц-куриц, как она зовет их за глаза, семьи и дети, а у нее – никого. Это ее особенно угнетает… В ее сумочке лежит презерватив для УЗИ. Она проходит обследование, хочет зачать ребенка.

– Почему ты решила, что Каролину это угнетало? – встрял Борис и бесцеремонно добавил с явным намеком: – Далеко не всех угнетает одиночество в тридцать с небольшим!

– Одиночеством надо уметь наслаждаться, – ехидно заявила Виктория. – Это не про Линку.

– А у тебя по-другому разве? – полюбопытствовал Борис. – Со стороны – то же самое.

Виктория достала кусок помидора и слопала его с большим аппетитом, продолжая жевать и рассказывать:

– Вот вы тут все говорите об успехе. Каролина и вправду кажется успешной. Но, как ни странно, ее внутренний раздрай напрямую связан с нашими представлениями об успешности. Успех по-русски – это карьера, деньги, наука, муж, дети, семья, красота. Все и сразу. Русский успех – грандиозен и монументален. Вот в Америке, например, может быть много успехов. Человек известен в профессиональных кругах – успех. У него отличные дети и любящая жена, пекущая самые лучшие имбирные печеньки в округе, – успех. Построил дом, выплатил за него досрочно кредит – успех. И так далее. Американский успех – подбадривающий. Добился одного успеха, добивайся следующего. Русский успех заведомо невозможен. Мало быть профессионалом, жить интересной жизнью, помогать людям, работать. Надо еще обязательно выйти замуж или жениться, родить. Боже мой, посоветовать женщине за тридцать родить – это просто святой долг каждого гражданина нашей страны! – Вика закатила глаза. – Мы как бы подсознательно не любим успешных людей, и если человек добивается чего-то в карьере, ему всегда можно ткнуть: а дети, а муж? Это наш менталитет, такая картина мира, тут ничего не поделаешь. Или ты забиваешь на мнение окружающих, или сходишь с ума, пытаясь достичь идеала.

Виктория взяла с тарелки дольку огурца и невозмутимо продолжила:

– Но Каролина не тот человек, который забивает. Дама она очень амбициозная, перфекционистка, всегда оправдывающая ожидания, добивающаяся своих целей любой ценой. Такой человек наиболее уязвим для общественного мнения. Потому что это мнение для нее важно. И вот, представьте себе, такая перфекционистка оказывается в оппозиции ко всем, чьим мнением дорожит. Да, она сама во многом виновата, что попала в эту ловушку, но что поделаешь. Если попала, то надо как-то выбираться. И вдруг у нее появляется шанс разрубить гордиев узел одним ударом. Она полюбила. Он человек непростой – богатый иностранец, молодой, красавец. Мечта! К тому же ее бывший студент, который обожает ее и восхищается. Кстати, из-за языкового барьера для Али Каролина никакая не заведующая и не ученый, а просто женщина. Красивая, умная, шикарная. Его женщина, которую он готов поддержать в любом ее решении. Он готов сделать все, чтобы она была с ним и счастлива. Даже уехать из родной страны, где для Каролины тоже нет особых перспектив, и поселиться в Европе.

– Но для Каролины-то рубить мосты и уезжать к чертям собачьим – это как? – поинтересовался Борис, и я был сейчас с ним совершенно согласен.

– Страшно, – согласилась Виктория. – Именно поэтому Лина сделала столько лишних телодвижений, запутавших и ее саму, и нас с вами. Уверена, она сама не могла допустить мысли, что все обернется таким матерым детективом. Последняя попытка остаться в привычной для себя среде и при этом выйти из-под жесткого контроля отца – это проект учебного центра с супругами Фроловыми. Именно поэтому Фроловы оказались последними людьми, которых посетила Каролина. Думаю, что даже пятнадцатого ноября, в день своего исчезновения, даже согласовав свой отлет, она все еще сильно сомневалась. Но посещение Фроловых стало последней каплей. Нет, Ирине Михайловне далеко до бесстрастности Будды. Каролине предложили сорок процентов от прибыли будущего учебного заведения. Что такое сорок процентов, когда у тебя еще три соавтора? Это чуть больше десяти процентов на руки. Вместо свободы – новая кабала.

Борис наклонился к столу и налил в стакан томатный сок, заботливо передав его Виктории.

– Хорошо, излагаешь, как всегда, гладко, только это снова литература, а где факты? – поинтересовался следователь. – Мы ведь проверили все возможные пути, по которым она могла покинуть страну. Ничего.

Виктория кивнула и продолжила:

– Думаю, из страны Каролина вылетела не по своему паспорту. Паспорт был поддельный, сирийский или иранский. Выехала она в составе, так сказать, гарема, одетая, как восточная женщина, то есть с закрытым лицом. Думаю, нам нужно искать не ее саму, а человека по имени Амал Эльдин, который въехал в страну с одной женой по имени Надира, а выехал уже с двумя женами: Надирой и Талибой. Летели они из Москвы в Европу. Возможно, в Лондон, но это не точно.

– Почему ты думаешь, что последнее письмо Али к Каролине было шифровкой? – резонно поинтересовался Борис. Ее слова и вправду больше походили на плоды бурной фантазии.

– Потому что, как я уже говорила, фатическая коммуникация – очень скользкая вещь. Тончайший камертон. Она звучит правдоподобно, только если между людьми действительно большая дистанция. Иначе слышится фальшь, как получилось с Фроловой. Только в случае с Ириной Михайловной поздравление с днем рождения служило прощупыванием почвы – стороны хотели понять, насколько выгодно им дальнейшее общение. Это была игра с подтекстом, в случае, если бы они не договорились, они бы просто сослались на то, что поняли письма буквально. Поздравление с днем рождения. Только и всего. А в случае писем Али – это уже самый настоящий шифр, когда обычным словам говорящие назначают другое содержание. Каролина ведь понимала, что ее письма, звонки, все контакты будут проверены, стоит только ей начать осуществлять свой план. Ее отец военный, с большими связями. Это в общем. Ну а в частности – на мысль о шифре меня, конечно, натолкнул седьмой падеж. Саша, что было в письме?

Я открыл почту.

«Здравствуйте, Каролина! Как дела? С праздником вас День России 4 ноября! Хочу сказать большое-большое спасибо! Русский язык часто использую. На работе помогает. Никогда не забуду, как мы учили падежи. Падеж номер один, падеж номер семь. ☺ Большой привет Вам передает Амал Эльдин и его жена Надира. Кстати, у них родилась девочка Талиба. До свидания! Вы будете счастливая!»

– Падеж один и семь – это дата вылета, я больше чем уверена. И все, кстати, сходится. Каролина исчезает пятнадцатого числа, добирается до Москвы. Это несложно сейчас, если иметь при себе наличку: любая попутка, даже автобус – водители так подзарабатывают – берут пассажиров без билета. И все – чадар, аэропорт, Лондон. Потому что нет седьмого падежа в русском языке.

– Есть такой падеж, – моментально вставил я. – В древнерусском.

Виктория сделала недоверчивое лицо и посмотрела на меня с кривой улыбкой.

– Каролина, по-твоему, идиотка, что ли? – усмехнулась тетка. – Начинающим студентам седьмой падеж вправить?! Нет, конечно. Читать и составлять подобные шифры они с Али научились в совершенстве, когда тот еще толком не владел русским языком.

– Странно, она почистила ящик год назад и не чистила его потом. Хотя могла просто удалить письма, – предположил Борис.

Но тут он был не прав. Чистить ящик прямо перед побегом бесполезно, надо чистить и браузер, а это не так просто. Если учесть, что Каролина не стала заводить второй аккаунт, то уровень ее технической подготовки довольно высок. Во всяком случае, о таких тонкостях информационной безопасности она была осведомлена, видимо, знала, что тайный ящик тоже можно отыскать. Что-что, а уровень паранойи в семье генерала Иванова, как и во всем Институте связи, зашкаливал. Каролина понимала, что в случае необходимости письма за последние пару месяцев можно восстановить, и даже не заморачивалась.

– Ну кто ж ее знает? Может, она каждый год ящик чистила. На Новый год. Итальянцы старую мебель выкидывают, а Лина – письма. Я не знаю, да это и не суть важно, – проговорила Виктория, но Борис уже не слушал ее.

– Проверьте по имени Амал Эльдин, – попросил он кого-то на том конце телефонной линии. – Начиная с шестнадцатого числа и… Сегодня у нас восемнадцатое. Вот по сей час и проверяйте.

– Но это невозможно – прилететь в Россию одним составом, а вылететь другим, – снова возразил я.

– Возможно, – кивнул Борис. – Беженцы так и делают. Прилетают одной авиакомпанией, улетают другой. Риск есть, но вполне реальная схема. Вопрос, как Каролина, будучи далека от этой среды, всю эту схему просчитала и подготовила.

– Ну во-первых, не так уж и далека, как мы все могли заметить, – проговорила Виктория с улыбкой. – А во-вторых, она ничего не считала и не подготавливала. Она просто сказала: «Али, дорогой, сделай хорошо». Разве не видите, что план абсолютно в контексте тех миграционных волн с Востока на Запад, которые сейчас происходят. И Али, как настоящий восточный муж, к тому же обеспеченный муж, все сделал. Линка же просто напялила чадар и поехала. Хорошо быть восточной женщиной!

Возникал вопрос, кто же тогда сжег машину? Пока подтверждений Викиному довольно связному, надо заметить, но фантастическому рассказу не было. Ни авиакомпания, ни пограничники по поводу вылета Амал Эльдина не звонили. Пока Борис соображал, под каким соусом выправить постановление об изъятии записей с видеокамер в Домодедове и Шереметьеве, Виктория предложила собственные услуги в поиске.

– Я тебе сейчас гораздо легче доказульку найду, – демонстративно зевнула тетка. – Дай-ка комп, у меня все севшее.

Недолго думая, она открыла Фейсбук, и на наших с Борисом изумленных глазах набрала латиницей Ali Sadgadi.

Нехитрый поиск по аватарке очень быстро дал искомого товарища. Парень был зарегистрирован в городе Кэтфорд, недалеко от Лондона.

Вика многозначительно глянула на нас и, не откладывая в долгий ящик, отправила в фейсбучном месенджере голосовой звонок мистеру Али.

– Это двадцать первый век, детки, мир стал тесен, как коммуналка, – сказала она таким тоном, как будто это не ее пару лет назад со скандалом заставили зарегистрироваться в социальных сетях для очередного расследования. Али ответил не сразу. Сначала он появился в Сети, потом исчез, потом зеленый глаз значка в Сети загорелся снова, и наконец низкий мужской голос ответил:

– Салам.

– Али, добрый день! – сказала Виктория по-русски, но Али упорно делал вид, что не знает этого языка.

Тогда Виктория перешла на английский и, к изумлению всех, просто попросила к телефону Каролину, представившись ее подругой.

На том конце повисла пауза. Недолгое замешательство, сопение, щелчки, топот ног, и вдруг вдалеке послышался приглушенный, но так хорошо знакомый мне голос нашей заведующей:

– Кто?! Виктория?! О господи, я так и знала!

– Потому что невозможно усидеть на двух стульях, Лина, – проговорила Виктория, улыбаясь. – Кое-что треснет! Даже с твоими шикарными формами!

– Да пошла ты! – с досадой, но без злости в голосе проговорила Каролина и тут же добавила уже другим, извиняющимся тоном: – Вика, я знаю, это звучит глупо, но все пошло вообще не так, как должно было. Я сама в шоке. Можешь пока не говорить, что знаешь про меня и Али?

В ответ Виктория удивленно подняла брови:

– Как ты себе это представляешь? Тебя тут с фонарями ищут…

Мессенджер молчал, но мы слышали ее дыхание, Каролина как будто набирала воздуха, чтобы что-то сказать, но Вика опередила ее:

– Позвони родителям. Твой папаня вынес мозг половине города.

Каролина булькнула в трубку что-то вроде «мг», и все смолкло окончательно.

С русского на русский

Мы потрясенно молчали.

– Вот это действительно финт ушами, – проговорил наконец Борис. – Это ж как надо достать человека, чтобы он вот так…

– Борь, сколько времени ты взаимодействовал с генералом Ивановым?

– Два дня, – признался следователь.

– И как, успел он тебя прессануть?

– Изрядно, если честно.

– Ну вот, а Линка с ним тридцать с лишним лет прожила.

Мы ждали информацию от авиакомпании и пограничников, когда неожиданно обнаружилось второе подтверждение Викиной правоты. Подтверждение пришло на своих двоих, и от него несло, как из винной бочки:

– Начальник, веди в тюрьму. Не могу. Виноват. Я машину бензин лить. Огонь. Костер. Ужас, – пробормотало «подтверждение» в лице проспавшегося наконец Мохаммада.

Парень протягивал руки и выглядел виновато.

– Так это вы купили машину? – спросил его Борис.

– Я.

Борис развернул фоторобот покупателя «Форда»:

– А это кто?

– Это старший брат дядя жена мой дядя.

– Кто? – нахмурился следователь.

– Старший брат дяди жены его собственного дяди, – перевел я с иностранного русского на обычный русский.

– Этот дядя дяди тут откуда взялся? – удивился Борис.

– Ваш родственник давно живет в России? – снова перевел я.

– Давно. Еще когда война СССР – Афганистан был.

– Еще со времен советско-афганского конфликта.

– Это я понял, – буркнул Борис и добавил, обращаясь к нам: – Тогда понятно, почему у того мужика не было акцента: он тут давно.

– Именно, а национальные диаспоры очень крепкие и дружные, – подтвердил я. – В просьбе не откажут.

– С какой целью вы выехали за город и подожгли купленную вами машину? – продолжал Борис.

– Машин мой. Я купил.

Мохаммад явно не понял вопрос, и мне снова пришлось упрощать. Надо отметить, что коммуникативные навыки у моих студентов оказались просто невероятные. Мог бы среднестатистический русский студент отвечать на вопросы следователя после трех неполных месяцев изучения французского или немецкого с нуля? Ох, не думаю! Мои же товарищи справлялись весьма сносно. Вот что значит многоязычный регион, где для одного похода на рынок надо владеть как минимум тремя языками: дари, пушту и желательно еще урду. А чтобы понимать Коран в мечети, надо еще уметь читать по-арабски.

– Мохаммад, – обратился я к этому юному полиглоту. – Зачем вы делали огонь? Зачем машину сожгли?

– Хо! – Он кивнул, демонстрируя, что теперь вопрос понятен, и тут же ответил: – Али просил.

– Али? – не поверил Борис. – Какой Али?

– Али Саджади, – вздохнул Мохаммад грустно.

– Какая вам от этого была выгода? – поинтересовался Борис.

– Что вам дал Али? – перевел я.

Мохаммад помолчал и снова вздохнул чрезвычайно горестно.

– Деньги.

– Сколько?

– Двадцать тысяч.

– Рублей?

– Долларов.

– А очки? Где вы взяли очки Каролины? Она вам их дала?

– Нет.

– А как в машине оказались ее очки?

– Я сам брал. – Мохаммад дышал, как буйвол перед бойней. – Кафедра ходил, очки брал.

– Не брал, а украл, значит, – резюмировал Борис.

– Виноват, – смиренно подтвердил Мохаммад, догадавшись по контексту.

– Зачем брали очки?

– Али просил.

Мохаммад набрал полную грудь воздуха и всхлипнул, но слез не было.

– Это десять тысяч плюс.

– А кровь?

– Кровь коровы где взяли? – Я показал рога и сделал «мууу». – Где взяли кровь?

– Али просил, я базар ходил.

– Это сколько стоило?

– Это десять тысяч. Кровь из свиньи, кровь из коровы – плюс-млюс три тысяча.

– Что? – не понял Борис.

– Плюс-минус три тысячи. Если бы он вылил на сиденье кровь свиньи, то получил бы тринадцать тысяч, а за коровью кровь полагалось только десять, – снова перевел я.

– Плюс-млюс, – передразнил Борис. – Значит, про совпадение резус-факторов человеческой и свиной крови мы знаем.

– Нельзя свинья. Плохо, – прокомментировал Мохаммад.

– Кровь свиньи плохо?! – делано удивился Борис. – А все остальное это, значит, хорошо? А вы, случайно, не заподозрили, что Али просит вас участвовать в каком-то преступлении?

– Мохаммад, как вы думаете, то, что вы сделали, это плохо или хорошо? – перевел я.

– Может быть, чуть-чуть плохо. Но нет криминал. Сейчас я понял. А тогда – не понял. Машин мой. Нет проблема.

– Зачем вам столько денег? – спросил Борис, и стало ясно, что он надавил на самую больную мозоль этого парня.

Мохаммад отвел глаза и долго молчал. Теперь-то я знал, что после смерти отца в свои двадцать лет он остался у себя дома за главу семьи. Наверняка семья живет на пособие, и все, что у них есть, – это стипендия от государства за учебу и службу их единственного мужчины. Не все они оказались мальчиками из богатых семей, как я думал сначала.

– Сколько человек в вашей семье? – спросил я, и Мохаммад моментально откликнулся:

– Семь.

– Кто?

– Мама, бабушка, четыре сестры и маленький брат, восемь лет.

Само собой, на такую ораву одного пособия недостаточно. Борис и Виктория переглянулись, и Вика сделала выражение, мол, прекращай об этом. Это и вправду была уже не наша забота.

Мы все понимали, что Борис ведет допрос не по протоколу, что курсанта необходимо отвезти в отделение, вызвать переводчика, оформить все по правилам. Но узнав о том, что Каролина жива и здоровью ее ничто не угрожает, все, включая Бориса, сейчас просто тешили свое любопытство, потому что произошедшее вырисовывалось чем-то поистине авантюрно-фантастическим, не из нашей реальности.

– Почему вы ушли в запой?

– Почему много-много водку пил? – перевел я слово «запой».

– Потому что страшно-страшно и стыдно-стыдно, – вздохнул Мохаммад.

– Страшно и стыдно ему теперь, – досадливо прошептал Борис.

– А если бы Каролину действительно украли? А если бы убили? Держали бы где-то с вашей помощью? Если бы этот Али был вор? Занимался контрабандой органов? Требовал выкуп? Вы же не знаете, кто это такой. Вы с ним никогда не встречались! Как вы, кстати, договорились с этим Али? На каком языке вы разговаривали?

Последний вопрос был в рамках изученной лексики, поэтому Мохаммад ответил сразу:

– Почему на каком? На дари, конечно. Весь Иран дари говорит, только плохо. Чуть-чуть неправильно только. Правильно в Афганистане говорят, но мы понимаем все равно. Теперь понимаю, делал плохо. Тюрьма веди, начальник.

Сейчас он сказал чистую правду – афганцы действительно сносно понимают иранцев, потому что и те, и другие говорят на родственных друг другу языках, общим предком которых является персидский язык. Эти народы понимают друг друга примерно так же, как русские, украинцы и белорусы.

– Мохаммад, как вы поняли, что Али хороший человек? – перевел я остальную часть тирады следователя.

– Потому что он Каролину любит, – просто ответил парень.

– Как вы это узнали?

– Он говорил. Сказал, просил ее висе письма в почте удалить. Очень злой был, потому что другие мужчины часто-часто много-много Каролине письма писали.

– То есть Али ревновал Каролину, и вы решили на этом основании, что он ее очень сильно любит?

– Очень любит, – подтвердил Мохаммад.

– А сама Каролина?

– Потом я спросил Каролину. – Тут парень кивнул в мою сторону, мол, помнишь, видимо, имея в виду тот день, когда я застал их с Каролиной беседующими в лингафонном кабинете. Так вот о чем они там разговаривали! О любви! Как мило!

– И Каролина вам прямо так все и сказала? – Борис изобразил на лице крайний скепсис.

– Сказала. То есть не сказала, но я понял. – Мохаммад наморщил лоб. Очевидно, для объяснения тонких движений души Каролины и собственных психологических заходов ему было необходимо чуть больше лексики, чем мы успели изучить за два с половиной месяца занятий, но он все-таки выкрутился. – Сказала, что Али просил письма удалить и она делал… сделал… сделала. Значит, тоже любит. Потому что когда не любишь, то не делаешь.

Своя простая жизненная логика в этом имелась, нечего сказать, психолог. Во всяком случае, стало понятно исчезновение писем.

– Мохаммад, а как Али изначально с вами связался? Как он на вас вышел? Вы же не были знакомы раньше?

Перевод здесь был чуть посложнее. Мохаммад смотрел во все глаза и слушал с напряженным вниманием, но мне все равно потребовались несколько попыток, чтобы он понял. Примерно вопросы получились такие:

– Как вы узнали Али? Раньше вы не знали его? Это он звонил вам?

– Каролина телефон, скайп дала. Я сам звонил. Сказала: помощь нужно, а мне деньги будут.

– Понятно, – процедил сквозь зубы Борис. – Заговор был с самого начала.

Я подумал о том, что не удивлен выбором Каролины. Если бы мне самому понадобился союзник, то я бы тоже обратил внимание на Мохаммада. Несмотря на его косоглазие, которое, как выяснилось, легко корректировалось при отсутствии Марьиванны, и невероятное упрямство, парень оказался самым сообразительным, ловким и предприимчивым. Он же был и самым нуждающимся в деньгах.

– Тюрьма веди, начальник! – повторил Мохаммад, тяжело вздохнул и снова протянул руки для наручников. – Виноват. Теперь понимаю.

Однако Борис не торопился совершать справедливое возмездие.

– Тридцать пять тысяч долларов, говоришь, тебе дали? – покосился следователь на студента. – Ну, значит, будешь делиться. Во-первых, за ущерб экологии, во-вторых, за хулиганство, в-третьих, за самовол и неосторожное обращение с огнем.

– Что? – удивился Мохаммад.

– Рапорт, рапорт, – пояснил я.

– И штраф, – добавил Борис.

– Штраф – это деньги. Много денег, – перевел я.

– Конечно, товарищи преподаватель и подполковник, – вздохнул Мохаммад.

– И губа, – завершил Борис, открывая дверь и вызывая майора Мачихо.

– Что? – снова насторожился наш поджигатель.

– Много-много дней картошку резать. – Так мне представлялось наиболее точное толкование слова «гауптвахта».

– Так точно! – отрапортовал курсант и, кажется, даже обрадовался своему новому положению.

– Господи, какие вы, бабы, оказывается, дуры-то бываете! – воскликнул Борис, как только дверь за Мохаммадом закрылась. – Это ж как она на такое вообще пошла? На эту дешевую мелодраму с пошлыми приемчиками и спецэффектами? Завкаф. Человек с мировой известностью усвистала по чужим документам за каким-то, уж простите меня, недоученным недовоспитанным сопляком! Только не говорите мне сейчас ничего про густые черные волосы!

Он обращался к Виктории и был, само собой, несправедлив. Да наш местный Шерлок Холмс с дипломом филолога в этот раз профилонила большую часть расследования, явившись лишь под финальную раздачу. Но именно Вика, а не кто-то другой, всего несколько минут назад набрала номер Али и вызвонила Каролину практически с того света.

Однако я заметил, что раздражение на Вику проскакивало у Бориса в последнее время все чаще. Особенно после его женитьбы, как будто это моя тетка была виновата в том, что в его жизни появилась молодая дама, которая теперь ждала от него ребенка.

Виктория, впрочем, нисколько не обиделась. Как выяснилось, радикальное несогласие между ними имелось лишь по одному пункту.

– Ну с какого перепугу он сопляк-то? – запальчиво возразила она. – Что за гендерные и возрастные стереотипы. Посмотри, какой красавец! Это даже если исключить волосы! Спортсмен, весь из себя. И между прочим, парень, может, покультурней тебя будет. Вон он, пишет на своей странице, что поступил в университет в Лондоне, будет учиться на переводчика. Что касается Линки, то, судя по всему, она действительно заняла место, которое оказалось ей не по зубам. Да, она очень талантлива. Но Линка не циник. Не случайно же она пишет про всех этих врагов, и про грязные сплетни, и про свою разочарованность Фейсбуком, где нет настоящего общения, а сплошная ярмарка тщеславия. Ты, Саша, правильно обратил на это внимание. Лина в свои тридцать с лишним инфантильна, она верит в любовь, в возмездие, в справедливость, она действительно «золотая», избалованная девочка, генеральская дочь. Ей пришлось быть жесткой для того, чтобы реализовать свой талант, и она надорвалась. Похоже, ее действительно довели до состояния, когда она просто надела чадар и позволила Али Саджади все разрулить.

– Какого же эффекта она хотела, выезжая из страны по чужим документам? – поинтересовался я.

– Думаю, она хотела исчезнуть тихо: сбросить с хвоста всех этих лишних соавторов, оставить с носом отца, который запретил ей любить того, кого она хотела. А что она теряла? Да ничего. Не исключено, что через несколько дней она спокойно позвонила бы родителям, сообщила, что с ней все в порядке. Отец бы побушевал, но что тут сделаешь? Связей за рубежом у Лины больше, чем в России, как мы выяснили. Проблем с натурализацией не будет. Захочет, откроет свою школу. А не захочет – у Али достаточно денег, чтобы она могла просто жить в свое удовольствие. Рожать детей, готовить борщи, вернее, плов, или что там надо готовить иранскому мужу? Так что дура не дура, а свои пять рублей имеет, как говорится.

– А ты, кстати, чего приехала-то? Я ж тебя официально так и не смог вызвать, – вдруг обратился Борис к Вике. – За подругу, что ли, беспокоилась?

– Не-а, у меня деньги кончились, слишком красиво взялась отдыхать и с непривычки не рассчитала. А что там без денег делать – не в отеле же инклюдироваться?

Вика рассмеялась, и теперь, когда она широко улыбнулась, я понял, что дело все-таки не только в цвете волос. Вика явно что-то сделала с лицом. Я не знаю, как это называется, какие-то уколы ботокса или золотые нити под кожу (для ОАЭ, где можно заказать даже кофе с золотой пенкой, неудивительно). Изменения некардинальные, но выглядела она слегка иначе – складки у носа разгладились, губы как будто стали больше, брови ярче, скулы острее. Они с Каролиной ровесницы, но теперь Виктория казалась моложе. Понятно, почему деньги кончились так быстро. Фанатка красоты и модных бьюти-приемчиков, моя родственница не смогла удержаться. Может быть, вдохновившись примером подруги, решила присмотреть себе молодого черноволосого красавца? Впрочем, об этой стороне путешествия моей тетки на Восток я мог только догадываться.

Она подмигнула мне и весело проговорила:

– Ну что, хватит отдыхать. Пора за работу!

Поехали!

В этот же вечер мы забрали кота из клиники. Удивительное дело, но вместо того, чтобы рассвирепеть и залить в отместку за «рыбный жир» всю квартиру, котик Филя смирно лежал возле моей ноги и даже намурлыкивал что-то весьма душевное. Все-таки читать он не умел, а значит, не знал, что все дело в ошибке на баночке с витаминами. По причине этой спасительной для меня безграмотности я оставался в его глазах безусловным героем. Ну что ж, как говорится, не мытьем так катаньем. То есть я хотел сказать: не учением, так мучением.

Но вся эта трагикомическая история закончилась поистине водевильным куплетом буквально через пару дней.

Уже отвозмущалась на кафедре Эльвира Руслановна, которая кляла проклятую неблагодарную прошмандовку всеми известными русскому литературному, а также ненормативному языку ругательствами.

– Я спасала методику! Из-под пломбы забрала. А эта дрянь нас всех оставила с носом! – разорялась Эльвира Руслановна, и по-своему мне ее было даже жаль.

Впрочем, злились на Каролину все: и Ольга, и «старый эшелон», и методический отдел, и даже бывшая заведующая имела кое-что предъявить своему «буддистскому ученику», несмотря на то что сама же намеревалась ободрать этого ученика словно липку. Даже задержавшаяся из-за возникшей неразберихи баба в погонах, которая сразу же по прибытии заняла должность заведующей, и та нет-нет, да поддерживала негодующих дам, хотя вообще была не в курсе ситуации.

Однако через несколько дней все разговоры и праведный гнев прекратились в одночасье, а историю с исчезновением Каролины предпочли забыть, будто не было не только исчезновения, но и сама Каролина словно никогда не существовала на свете.

Однажды утром в нашем методическом отделе наряду с другой кафедральной корреспонденцией появились три одинаковых конверта из федеральной службы по интеллектуальной собственности, коротко из Роспатента.

Первое письмо было адресовано заявителю Ольге Денисовне Величкиной.

Второе – авторскому коллективу Куликовой, Попеску и Эрнандес.

Третье – Эльвире Руслановне Камаловой.

Два первых письма содержали один и тот же стандартный текст. Сухим канцелярским языком в них сообщалось, что Роспатент отказывает в регистрации патента на предлагаемую авторскую методику по причине того, что похожая до степени смешения методика, но в варианте расширенном и дополненном, уже была запатентована патентным поверенным Джоном Барлингтоном International Global Pattent Attorneys LTD (Лондон) на имена ее авторов Ивановой Каролины Сергеевны и Камаловой Эльвиры Руслановны.

По датам получалось, что Ольга подала заявку на единоличное патентование методики на следующий день после исчезновения Каролины, а Куликова, Попеску и Эрнандес – через два дня.

Третье письмо, соответственно, было адресовано самой Эльвире Руслановне и содержало патентную информацию, позволяющую распоряжаться созданной ею методикой в соответствии с мировым авторским правом и договором о соавторстве.

Эльвира Руслановна стояла посреди кафедры и рассеянно оглядывалась, держа в руках конверт. Она еще и еще раз перечитала содержание письма, и наконец ее хрупкие плечи вздрогнули, мелко затряслись, она сделала несколько шагов назад и без сил опустилась на стул. По сухим щекам покатились слезы.

– Это значит, что только я одна и не додумалась запатентовать методику?! – удивленно и немного по-детски обратилась женщина неизвестно к кому.

Вдруг она с чувством прижала конверт к груди и прошептала:

– Линочка, девочка ты моя дорогая. Моя добрая, бедная девочка!

В тот же день Эльвира Руслановна подала заявление об уходе и уволилась, не попрощавшись, не зайдя на кафедру за личными вещами. Я узнал об ее уходе только потому, что сам увольнялся и встретил ее в отделе кадров.

«Ну и Каролина!» – думал я, возвращаясь домой с трудовой книжкой в кармане. Генеральская дочка оказалась не такой уж и золотой девочкой. Скорее стойким оловянным солдатиком. Слова про врагов оказались вовсе не драматизацией и не преувеличением. Здесь я ошибся в анализе. У Каролины действительно имелись самые настоящие враги, которые только и ждали ее поражения. В свете последних событий поступок генеральской дочки уже не казался мне таким уж сумасшедшим.

Я мысленно пожелал Каролине счастья. И ей, и ее заморскому черноволосому возлюбленному. Вперед, Каролина! Здравствуй, Лондон! Здравствуй, русский язык! Поехали!

Впрочем, знаменитое гагаринское «Поехали!» относилось не только к Каролине. Вернувшись из своего длительного отпуска, Виктория тут же принялась за дела. И тут уж действительно представился случай поправить наше материальное положение. На Викторию вышел владелец огромной IT-корпорации, который утверждал, что у него на фирме утечки информации и без филолога в этих информационных потоках ему и его отделу безопасности не разобраться. Всё было бы ничего, но филиал фирмы IT-магната находился на другой стороне земного шарика – в далекой, неизвестной, экваториальной Латинской Америке, в бананово-лимонном Эквадоре! «Ну что, поехали?» – поинтересовалась вкусившая радость далеких путешествий Виктория.

Content

Татьяна Шахматова
Иностранный русский

Где?

Зачем?

Что это?

Кто это?

Кто какой?

Трудности фонетики

Кафедра

Чаю гению!

Фонетические разминки

Я чилавэк багатый

Кто делает что? Кто делает как?

Флай Дубай

Нет кого? Падеж № 2

Кто – какой?

Тоже

Выписывать, подписывать, описывать

Грязные сплетни врагов

Спасибо кому – падеж № 3

Почему? – Потому что

Два четыре/два три

Никого нет, или двойное отрицание

Здравствуйте – до свидания

Афганский космонавт

С какой целью?

С кем? – Падеж № 5

Глаголы движения

Речевые акты отказа

Еще раз о глаголах движения

Паронимы

Паронимы vs алкоголь: об ошибках употребления

Пустое «Вы» сердечным «Ты»

Лингвострановедение

Падеж № 7

С русского на русский

Поехали!