Дворцовые интриги на Руси

Предисловие

Говоря о Киевской Руси, которая являлась одним из вершинных периодов отечественной средневековой истории, мы невольно героизируем и это время, и его персонажей. Да и могут ли не вызывать уважения люди, создавшие одно из крупнейших и могущественнейших государств средневековой Европы, страну, которая, выражаясь словами митрополита Илариона, «была ведома и слышима всеми четырьмя концами земли».

Обобщенный лик древнерусского князя ранней поры персонифицируется, как правило, в образе Святослава Игоревича — блестящего полководца, рыцаря без страха и упрека, князя, к которому с огромным уважением относились даже враги. Идя в поход против очередного неприятеля, Святослав посылал впереди себя послов с извещением о своем выступлении. «И посылаше кѣ странамѣ глаголя: Хочю на Вы ити». На современном юридическом языке это означало объявление войны. Разве это не благородно и не достойно восхищения?

В памяти народной русские князья запечатлелись добрыми радетелями за Русскую землю, собирателями и защитниками Отечества, рачительными его хозяевами. Традиция наградила многих из них лестными эпитетами: Олег Вещий, Владимир Красное Солнышко, Ярослав Мудрый, Мстислав Великий, Юрий Долгорукий, Андрей Добрый, Ярослав Осмомысл, Мстислав Удалой, Всеволод Большое Гнездо и др.

Разумеется, история знает и примеры отрицательного отношения современников к своим властителям. Святополк Владимирович вошел в историю под прозвищем «Окаянный», Олег Святославич — «Гориславич». Однако князей с негативным к ним отношением летописцев было все же немного. А с течением времени даже личности заурядные, ничем не отличившиеся на поприще служения отечеству и не вызывавшие расположения современников, постепенно облагораживались.

Неблаговидные поступки князей летописцы, как правило, объясняли не личной их инициативой, а результатом действий коварных и льстивых советников. Ярополк Святославич, оплакивая смерть брата Олега, погибшего при бегстве с кровавой сечи с дружиной киевского князя, попрекал воеводу Свенельда тем, что это он хотел этой смерти. Виноватым оказался злой советник, а князь благодаря летописцу даже сохранил честь.

Княжеское благородство и мудрость почти всегда противостоят коварству и бесчестию боярского окружения. В этой среде несравненно чаще, чем в княжеской, встречаются отрицательные личности. В летописи они фигурируют под своими собственными именами, но чаще в обобщенных образах «злых советников», «совета нечестивых», «неверных бояр» и т. д.

Безусловно, летописные характеристики боярского окружения князей во многом справедливы. Но несомненно и то, что на бояр летописцы нередко списывали и княжеские грехи. Видимо, такова природа верховной власти. Все доброе исходит от нее непосредственно, а все злое — от коварных и льстивых царедворцев.

Принято считать, что русские князья в отношениях между собой и с правителями соседних стран и народов руководствовались исключительно неписаным кодексом рыцарской чести. Это так и не так. Много примеров свидетельствуют о благородстве князей Руси, но не меньше и таких, которые разрушают стереотипное представление о высокой нравственности наших порфироносных пращуров.

Ближе всего к образу идеального князя Руси XII в. был Владимир Мономах. В летописи, а еще в большей степени — в его собственном «Поучении» он предстает в образе доброго отца не только для своих детей, но и для всех подданных вверенной ему страны. С князьями жил в братолюбии, блюл интересы сирых да убогих. Врагам Руси был страшен. Мономах призывал братию свою пуще всего сохранять верность крестному целованию. Причем идти на клятву на кресте лишь в случае, если они смогут сдержать свое слово и выполнить обещание. Преступить крестное целование считалось большим грехом и в том случае, если клятва дана кочевнику.

Но мы-то знаем, что далеко не все князья были столь нравственны. Более того, не был безукоризненным примером в этом плане, о чем пойдет речь в одном из очерков этой книги, и сам Мономах. А Галицкий князь Владимирко Ростиславич на упрек киевского боярина Петра Бориславича о нарушении крестного целования Изяславу Мстиславичу цинично ответил: «Сий ли крестѣцъ малый».

Нарушения крестоцелования нередко оправдывались жизненными обстоятельствами, причем находили поддержку даже в Русской православной церкви. Когда великий киевский князь Мстислав Владимирович хотел выступить в поход на Всеволода Ольговича к Чернигову, чтобы защитить права князя Ярослава Святославича, и мотивировал это тем, что состоял в крестном целовании с Ярославом, то игумен Андреевского монастыря Григорий и боярское окружение киевского князя заявили ему, что нарушить клятву грех меньший, чем пролить кровь христианскую. И князь согласился с ними.

Нарушение клятв на Руси нередко приводило к невинному кровопролитию, в том числе и княжескому. Если князь погибал в сражении, даже и в междоусобном, его смерть не считалась преступлением с чьей-либо стороны. Когда Олег Святославич, отказавшийся принимать участие в княжеском съезде, убил муромского князя Изяслава, то и сам Владимир Всеволодович, и сын его Мстислав заявили, что мстить за смерть сына и брата Олегу не будут. «Суд от бога ему (Изяславу. — П. Т.) пришел, а не от тебя». В письме к Олегу Мономах успокаивает черниговского князя тем, что смерть мужа в полку не может быть поставлена кому-либо в вину. Другое дело — убийство по обдуманному решению, пусть даже и через третьих лиц. Это действительно тяжкий грех.

Боялись ли князья при сведении своих междоусобных счетов греха князеубийства? Судя по сложившейся на Руси практике, не очень. Власть Рюриковичей была, если можно так выразиться, изначально замешана на крови. Олег захватил киевский стол, убив князей Аскольда и Дира. Древлянский князь Мал организовал убийство Игоря Рюриковича. Ольга, по-видимому, аналогичным образом расправилась с Малом. В распре между Ярополком и Олегом Святославичами погиб Олег. Владимир Святославич убрал со своего пути к киевскому трону брата Ярополка.

Б. Романов полагал, что вакханалия княжеских убийств в большей степени характерна для языческого этапа истории Киевской Руси, а после принятия христианства прямое убийство как средство обладания чужим столом и лишней волостью было якобы устранено из практики междукняжеских отношений. К сожалению, это не так. Жертвами борьбы за власть пали: сыновья Владимира Борис, Глеб и Святослав, внук Ярослава Мудрого Ярополк Изяславич, черниговский князь Игорь Ольгович. В результате княжеско-боярских интриг ушли из жизни Юрий Долгорукий, его сыновья Глеб и Андрей Боголюбский, шесть рязанских князей. Трагедия, разыгравшаяся в шатре Глеба Рязанского, была расценена летописцем как рецидив окаянщины.

Если убийство князя на Руси считалось деянием греховным, хотя, как видим, и не являлось редким, то изгнать, поп лепить, посадить в поруб, искалечить князя за якобы совершенные им проступки, по нормам древнерусской морали, к таковым по существу не относились. Псковский князь Судислав просидел в псковском порубе в заключении двадцать четыре года, но летописцы не нашли слов осуждения в адрес посадившего его Ярослава Мудрого. Ослепление Василька Теребовльского было, конечно, злом, но как будто и не таким, за которое полагалось слишком суровое наказание. Давид Игоревич не был осужден даже Русской православной церковью. Очень спокойно отреагировали современники и на изгнание из Киева Изяслава Ярославича, хотя поступок его братьев Святослава и Всеволода был не только юридически незаконен, но и по-человечески безнравствен. Они ведь поклялись перед умирающим отцом почитать старшего брата как великого князя.

Знакомясь с рассказами о дворцовых интригах на Руси, заканчивавшихся нередко убийствами или увечиями князей, нетрудно заметить, что летописцы, люди, как правило, церковные, испытывали определенную неловкость за деяния своих властителей. Поэтому пытались найти им хоть какое-то оправдание. Распри между князьями возникают не потому, что князья такие алчные и властолюбивые, а потому что слушаются льстивых и нечестивых бояр. Иногда их подвигает на дурные поступки дьявол, который никак не хочет, чтобы русские князья жили в мире и согласии.

Исполнителями убийств или искалечений князей выступают чаще всего инородцы: варяги, торки, половцы и др. Они постоянно пребывали на службе у русских князей и, естественно, могли быть вовлечены во внутренние разборки. Однако тот факт, что указующий перст летописцев почти всегда направлен в их сторону, позволяет усомниться в искренности многих таких сообщений. Нет сомнения, что «заплечных дел мастера» были и среди русских, но летописцам не хотелось в этом признаваться. Куда проще обвинить в содеянном зле инородца, чем разбираться в причинах, его породивших.

В предложенной вниманию читателя книге собраны истории дворцовых интриг на Руси. Это как бы оборотная сторона медали нашего героического прошлого. На нее далеко не всегда обращают внимание исследователи, но она так же важна и интересна, как и лицевая. В западных странах такие сюжеты разработаны не только историками, но и писателями. Благодаря этому мы знаем о тайнах мадридского двора, об интригах французских королей и кардиналов, приключениях немецких императоров, о коварстве византийцев. Киевская Русь и в этом плане не выпадала из общеевропейского потока истории. Она была прилежной ученицей Византии и достойной соратницей своих западноевропейских соседей.

Первый дворцовый переворот на Руси

Как явствует из «Повести временных лет», к 862 г. в среде восточных славян сложилось два раннегосударственных образования. Одно находилось на севере, с центром в Новгороде (в Ладоге), другое — на юге, с центром в Киеве. Князем северного образования был варяг Рюрик, южного — его дружинники Аскольд и Дир. Почти двадцать последующих лет оба княжества существовали независимо одно от другого. Рюрик, очевидно, удовлетворялся данью с северных восточнославянских племен, Аскольд устремил свои взгляды в Степь, к Черному морю и даже Византии.

К сожалению, из-за скудности источников мы не можем воссоздать полную картину жизни Киевского княжества времен Аскольда и Дира. Однако и то немногое, что сохранилось, позволяет утверждать, что Киев в это время все увереннее выходил на европейскую политическую арену.

Под 864 г. в Никоновской летописи (XVI в.) содержится драматическое известие об убийстве сына Аскольда: «Убиен бысть от болгар Оскольдов сын». Можно думать, что случилось это во время военного похода киевского князя на болгар. О каких болгарах идет речь, летопись не уточняет, но есть основания предполагать, что о тех, которые кочевали к югу от русских рубежей. Назывались они «черными» и принадлежали к тюркоязычной группе. Достоверность этого сообщения подтверждается персидским Анонимом, свидетельствующим, что Внутренняя Болгария находится в состоянии войны со всей Русью.

В 867 г. киевские князья осуществляют еще один поход в Степь. На этот раз — на печенегов, теснивших в Нижнем Поднепровье венгров. Поход был удачным, что и нашло отражение в краткой летописной фразе: «Того же лета избиша множество печенег Оскольд и Дир».

Рис. 1. Поход Аскольда и Дира на Царьград

Более подробно в письменных источниках отражен поход русских дружин на Царьград. «Повесть временных лет» уверяет, что случился он в четырнадцатое лето царствования императора Михаила III (866 г.).[1] Характерно, что русичи объявились под стенами византийской столицы тогда, когда император увел войско в поход против мусульман. Было это счастливым совпадением или же Аскольда кто-то известил о беззащитности Царьграда? Если учесть, что подобные походы тщательно готовились, в том числе и посредством сбора информации о противнике, предположение о неслучайности такого совпадения кажется вероятным.

Войско Руси появилось под стенами Константинополя на 200 кораблях. Эскадра вошла в гавань Золотой Рог (Суд — в русских летописях), и русичи принялись грабить жителей предместий. Нависла реальная угроза падения города. Спасение могло прийти только от императора, поэтому в его ставку немедленно были отправлены гонцы. Михаил поспешил на выручку осажденной столицы.

Рис. 2. Княжение Аскольда и Дира в Киеве

С большим трудом, как уверяет летописец, ему удалось пробиться в Константинополь. Теперь сил в городе было достаточно, чтобы отразить штурм русичей, однако письменные источники объясняют успехи защищавших не этим, а неким церковным судом. Михаил вместе с патриархом Фотием отправляются в церковь Богородицы Влахерны, где и проводят всю ночь в молитвах. Утром они берут ризу богородичной иконы и с песнями несут к морю. Там ее опускают в воду, после чего тишина и полный штиль сменяются бурей. Морской шторм разметал вражеские корабли, выбросив их на берег. Дело стихии довершили воины Михаила, истребившие почти поголовно добравшихся к берегу дружинников Аскольда. Летописец замечает, что спастись удалось немногим: «Яко мало их (русичей. — П. Т.) от таковыя бѣды избѣгнути въ свояси возъвратишася»[2].

Сведения о походе русичей на Константинополь почерпнуты летописцем от продолжателя Амартола, по существу, без редакции, хотя и с уточнением, что возглавляли войско Аскольд и Дир. Как полагал Д. Лихачев, имена князей взяты русским переводчиком или переписчиком из какого-то другого источника, возможно народного предания.

Итак, Русь потерпела поражение. Однако в истории иногда случается, что и неблагоприятный исход военных кампаний оборачивается приобретениями. Так случилось и в этот раз. В Никоновской летописи (под 876 г.) помещен рассказ о первом крещении Руси при Аскольде и Дире. По существу, это было условием мирного соглашения между сторонами. Русичи обязывались принять крещение и просили царя прислать им архиерея. Правда, при этом они якобы потребовали подтверждения божественной силы новой для них веры и согласились креститься только после того, как брошенное в костер святое Евангелие совершенно не тронул огонь: «Сие видевше Руси удивишася, чудящеся силе Христове, и вси крестишася».

О крещении безбожных и гордых русичей сообщают и византийские авторы, в том числе и патриарх Фотий, испытавший ужас нашествия северных варваров на богохранимый град Константинополь.

Есть сведения, что Южная Русь не была изолирована также от событий, происходивших на севере восточнославянского мира. В. Татищев утверждал, что в 866 г. Аскольд осуществил победный поход на кривичей, а в следующем году в Киев из Новгорода прибежало много новгородских мужей. Немногим ранее в Новгороде произошло событие, видимо, и обусловившее массовый исход новгородцев в Киев. Речь идет об убийстве Рюриком славянского князя Вадима Храброго и избиении его боярского окружения. В. Татищев предположил, что новгородские славяне бежали в Киев, не вынеся варяжского насилия, не желая быть рабами.

Политическая ситуация в восточнославянском мире резко поменялась после 879 г. К тому времени Рюрик умер, и власть над северной Русью перешла к его родственнику Олегу (формально у власти находился сын Рюрика Игорь, но в связи с его малолетством всем управлял Олег). В отличие от Рюрика, его не удовлетворяла роль ладожско-новгородского князя. Как и Аскольда, Олега манил к себе юг восточнославянского мира, а также далекий Царьград.

В 882 г., собрав под свою руку дружины варягов, чуди, словен, мери, веси и кривичей, Олег двинулся в поход на юг по известному пути «из варяг в греки». Овладев Смоленском и Любечом, он посадил в них своих наместников, из чего можно сделать вывод, что ранее эти центры управлялись из Киева.

Как следует из летописного рассказа, появление военной флотилии под Киевом было неожиданностью для киевлян. Более того, флотилия прошла будто и вовсе не замеченной ими и причалила к киевскому берегу не в Почайне, издревле служившей киевской гаванью, а в районе урочища Угорского.

«И придоста (Олег. — П. Т.) к горамъ киевьскимъ, и увѣда олегъ, яко Оскольдъ и Диръ княжита, и похорони вои в лодьях, а другня назади остави, а самъ приде, неся Игоря дѣтьска... И присла ко Асколду и Дирови, глаголя, яко Гость есмь, и идемъ въ Греки от Олга и от Игоря княжича. Да придѣта к намъ к родомъ своимъ»[3].

Вчитайтесь внимательно в этот текст, и вы увидите в нем много темных мест. Как могло случиться, что в Киеве не заметили прохождения по Днепру столь мощной флотилии? Почему она причалила к киевскому берегу, по существу, миновав сам город? Отчего факт княжения в Киеве Аскольда и Дира был столь неожиданным для Олега? И, наконец, почему киевские князья пошли к Олегу, а не он к ним, что больше соответствовало бы нормам дипломатического этикета?

Поиск скрытой логики событий 882 г. начнем с характеристики урочища, ставшего свидетелем трагического происшествия. Находилось оно приблизительно на расстоянии трех километров от Старокиевской горы, напротив того места, где с основным руслом Днепра соединяется один из его рукавов. Уже в ранний период истории Киева здесь находилось значительное поселение, возможно торговая слобода. В пользу этого свидетельствуют находки арабских монет, в том числе и кладов. Неподалеку от этого урочища находятся и так называемые «варяжские» пещеры, видимо, вырытые норманнскими купцами во время своих остановок на отдых.

Таким образом, варяги направили свои ладьи к месту, хорошо им знакомому. Тот же факт, что флотилию не заметили, объясняется, вероятно, тем, что она прошла не правым руслом Днепра, мимо киевской крепости, а левым, так называемым «Чертороем»[4].

Было ли в действительности неожиданным для Олега то, что киевскими князьями являлись Аскольд и Дир? Безусловно нет. Названные князья уже двадцать лет сидели на юге Руси, прославились походами на греков и печенегов, и не знать этого Олег просто не мог. Последующие его действия покажут, что он все знал и задолго до приплытия в Киев готовился к встрече с Аскольдом и Диром[5].

Рис. 3. Тайное прибытие военной дружины Олега в Угорское под Киевом; провозглашение малолетнего Игоря наследником киевского престола; убийство Аскольда и Дира

Исследователей, а до них и летописцев, неизменно смущала необычность самого приглашения, направленного Олегом киевским князьям. Пытаясь найти этому факту разумное объяснение, составители Никоновской летописи пришли к выводу, что Олег был (или сказался) болен, а Аскольд очень желал получить богатые дары, обещанные ему Олегом: «И ныне в болезни есмь, и имам много великаго и драгого бисера и всякого узорчиа; и еще же имамъ и усты ко устомъ рѣчи глаголати наша къ вамъ»[6].

Не подозревавшие коварства Аскольд и Дир приняли приглашение Олега и прибыли в стан норманнов с небольшой дружиной. Здесь их окружили укрывавшиеся до этого в ладьях дружинники Олега, а тот немедля учинил над ними судилище. Вот как рассказал об этом киевский летописец: «И рече Олегъ Асколду и Дирови: “Вы нѣста князя, ни рода княжа, но азъ есмъ роду княжа, и вынесоша Игоря: А се есть сынъ Рюриковъ”»[7].

Обвинительная речь Олега, как говорится, шита белыми нитками. Если Аскольд и Дир не имели княжеской родословной, то не имел ее и Олег. Из цитированного текста видно, что он и сам это хорошо сознавал, иначе не предъявлял бы киевским правителям в качестве бесспорного порфирородного лица сына Рюрика Игоря.

Впрочем, не исключено, что утверждение о принадлежности Олега к роду Рюрика появилось в результате редакции «Повести временных лет» в 1118 году. В Начальном своде этот рассказ выглядит несколько иначе. В нем все время говорится о двух предводителях похода варягов на юг, князе Игоре и его воеводе Олеге, что соответствовало действительности. По-видимому, на редактора «Повести временных лет», объявившего Олега князем еще до утверждения его в Киеве, оказали влияние сведения позднейших договоров с греками, где он именуется князем.

После предъявления обвинения Олег приказал убить Аскольда и Дира, что и было сделано. После этого Олег занял киевский княжеский стол: «И сѣде Олегъ княжа въ Киевѣ»[8].

Вот, оказывается, что было главной целью похода Олега на юг. Греки, о которых он сообщал в послании к Аскольду, были только удобным прикрытием действительных намерений. На Царьград Олег пойдет лишь спустя 25 лет. Теперь же он хотел овладеть Киевом и сделал все для реализации своего плана. Есть все основания полагать, что захват столицы южной Руси тщательно им готовился, а к тому же обеспечивался и его сторонниками в самом городе.

Не будь этого, вряд ли у Олега все сложилось бы так гладко. Ведь убийство Аскольда под Угорским вовсе не гарантировало ему беспрепятственного вступления в Киев. Город был хорошо укреплен и имел закаленную в боях профессиональную дружину. Олег это, несомненно, знал и поэтому затеял столь хитрую интригу.

Сказанное выше убеждает, что Аскольд стал жертвой не столько пришельцев варягов, сколько собственных бояр, которые не принимали его прохристианскую политику. На это обстоятельство обратил внимание еще В. Татищев. Он писал: «Довольно вероятно, что крещение тому (смерти Аскольда. — П. Т.) причиной было; может, киевляне, не хотя крещение принять, Олега призвали»[9]. В подтверждение своего предположения В. Татищев приводит сведения летописи о построении над могилой Аскольда церкви св. Николая. Столь трагическая смерть князя-христианина, как казалось ему, была достаточным основанием для почитания его в качестве первого русского мученика.

Обвинение киевских правителей в их некняжеском происхождении очень смахивает на неуклюжую попытку Олега оправдать свою узурпацию власти над Киевом. По его логике, Аскольд и Дир, хотя и были дружинниками Рюрика, права на независимое владение городом и землей не имели. Оно якобы всецело принадлежало семье Рюрика. Отсюда и попытка представить себя его родственником. А коль скоро это так, то Олег выглядит не завоевателем и убийцей законных властителей Киева, а человеком, восстанавливающим право Рюрикового рода, нарушенное некогда ослушавшимися его дружинниками.

В эту летописную концепцию хорошо ложится и известие о захвате Киева Аскольдом и Диром в 862 г. Будучи дружинниками Рюрика, они якобы испросили у него разрешения идти в Царьград с родом своим. Спускаясь по Днепру, неожиданно для себя увидели на высоких кручах город. Спросили, чей он, и услышали ответ, что город этот когда-то основали три брата — Кий, Щек и Хорив. Прошло много времени, братья умерли, а киевляне теперь платят дань хазарам. После этого Аскольд и Дир решили не продолжать свой путь в Царьград, а остаться в Киеве: «Аскольдъ же и Диръ остаста въ градѣ семь, и многи варяги съвокуписта, и начаста владѣти польскою землею»[10].

Так славянский город и подвластная ему земля полян оказались в руках варягов. Странно, особенно в свете последующих претензий Олега, что это обстоятельство ничуть не унизило княжеского достоинства Рюрика. Он княжил на севере и совершенно не страдал от того, что независимо от него его бояре правят в Полянской земле, ходят в походы на Царьград, печенегов и даже на полочан, находившихся в пределах его владений. Не знать этого он, разумеется, не мог, но так ничего и не предпринял, чтобы распространить свою власть на Киев. Только через три года после смерти Рюрика Олег вдруг вспомнил о некняжеском происхождении Аскольда и Дира и решил восстановить справедливость.

Примерно так выглядит в «Повести временных лет» легализация права норманнов на владение тем, что им никогда не принадлежало. В 862 г. произошло вполне мирное овладение столицей Полянской земли Киевом варяжскими дружинниками Аскольдом и Диром, а в 882 г. их власть была заменена на княжескую.

Могло ли так быть на самом деле? Очевидно, да, но определенные сомнения остаются. Они — в самих обстоятельствах смены киевской власти в 882 г. Разве достаточным основанием для убийства Аскольда и Дира было их некняжеское происхождение? И зачем истреблять своих единоплеменников, когда можно было просто привести их к присяге верности, если не Олегу, о происхождении которого киевские правители, будь они норманнами, знали наверное, то хотя бы Игорю. Жестокость Олега в данном случае ничем не оправдана. Другое дело, если перед ним были представители местной правящей династии. Вот их-то непременно следовало уничтожить, может быть, даже и до третьего колена, чтобы расчистить дорогу новой власти, чуждой славянам. Если смотреть на события 882 г. под этим углом зрения, то концепция постепенного утверждения власти норманнов над Киевом теряет свою стройность. Появляются большие сомнения в том, что варяги отвоевали Киев у варягов же.

В XV в. польский историк Ян Длугош, хорошо знавший русские летописи, писал об Аскольде и Дире: «После смерти Кия, Щека и Хорива, наследуя по прямой линии, их сыновья и племянники много лет господствовали у русских, пока наследование не перешло к двум родным братьям Аскольду и Диру»[11].

Подтверждением сказанному может быть и свидетельство «Повести временных лет» о существовании князей из рода Кия и его братьев: «И по сихъ братьи держати почаша родъ их княженье в поляхъ»[12]. Как справедливо считал М. Тихомиров, «род их» — это не кто иной, как наследники Кия и его братьев[13].

Еще раньше версию летописи о варяжском происхождении Аскольда и Дира обоснованно отверг А. Шахматов. Осуществив обстоятельный текстологический анализ летописных известий, он пришел к выводу, что в Древнейшем киевском своде ничего не говорилось о приходе в Киев Аскольда и Дира, но лишь сообщалось, что они княжили в нем. В реконструированном виде древнейшее известие читалось следующим образом: «И по сихъ братия (после Кия, Щека и Хорива. — П. Т.) княжиста Кыевѣ Аскольдъ и Диръ и бѣста владѣюща Полями». Таким образом, в представлении составителя Древнейшего летописного свода Кий, Щек и Хорив были не только основателями Киева, но и родоначальниками княжеского рода, истребленного Олегом[14].

Развивая мысли А. Шахматова и М. Тихомирова, а также отмечая, что Никоновская летопись дает имя Аскольда с заглавной буквы «О», как «Осколд», Б. Рыбаков высказал интереснейшее предположение, что имя этого туземного князя могло сохранить древнюю праславянскую форму, восходящую к геродотовским сколотам, «названным так по своему царю»[15].

Как бы там ни было, есть все основания считать события 882 г. кровавым переворотом, в результате которого на киевском престоле произошла смена династий. Изменилась и роль Киева. С этого времени он превратился в столицу объединенной Руси и был назван летописцем «матерью городом руським».

Коварство княгини Ольги

Хрестоматийный образ княгини Ольги — мудрой правительницы Руси, просвещенной святым крещением, благословенной русскими людьми, наконец, святой Русской православной церкви, как бы не оставляет места для иного восприятия этой действительно незаурядной исторической личности. Между тем далеко не все ее действия и поступки были безгрешными, особенно в языческий период ее жизни.

Летописцы не скрыли от потомков коварства и жестокости Ольги в ее взаимоотношениях с древлянами после убийства ими князя Игоря. Как полагают историки, они даже намеренно сгустили краски, чтобы оттенить ее последующую праведную жизнь от неправедной языческой. Возможно, это и так, но внимательное прочтение ее жизнеописания в «Повести временных лет», по существу, не обнаруживает осуждения антидревлянских действий Ольги. Наоборот, и в этих далеко не гуманных поступках она выглядит решительной и находчивой мстительницей за своего мужа.

Разумеется, историк не обязан верить всему, что рассказано в летописи о коварстве Ольги. Многое здесь имеет явно фольклорное происхождение. И все же нет дыма без огня. Основная содержательная канва рассказа, по-видимому, отражает реальные события.

Началом всему послужило убийство древлянами киевского князя Игоря. Случилось это в 944 г. во время его внеочередного похода за данью в Древлянскую землю. Отправив большую часть дружины с полученной данью в Киев, он решил еще раз пройтись по уже хоженному маршруту. Это вызвало сильное раздражение правящей древлянской знати во главе с князем Малом. На совете они принимают решение: в случае отказа Игоря удовлетвориться уже полученной данью — убить его. Затем посылают к киевскому князю послов с просьбой не ходить больше по Древлянской земле. Игорь не внял предупреждению древлян, и те привели свою угрозу в исполнение.

Убийство киевского князя походило на публичную казнь тирана. Как свидетельствует византийский историк X в. Лев Диакон, Игорь был взят в плен затем привязан к стволам деревьев и разорван надвое. Эта беспрецедентная для Руси X в. жестокость, по-видимому, преследовала цель устрашить киевское правительство и отвратить его от посягательств на древлянскую независимость.

В «Повести временных лет» убийцами Игоря названы древляне. Составитель польской хроники XV в. Ян Длугош называет имя вождя восставших древлян — некоего князя Нискина или Мискина. А. Шахматов полагал, что здесь имеется в виду Мстиша Свенельдич, отец которого получил в свое время от Игоря право сбора дани с Древлянской земли и мог быть оскорблен его нарушением»[16].

Никаких данных для такого предположения в письменных источниках не содержится, а поэтому у нас нет оснований отказываться от летописной версии, согласно которой главным действующим лицом в древлянском противостоянии Киеву был князь Мал.

Из глухого известия летописи о погребении Игоря и замечания, что «есть могила его у Искоростѣня града въ Деревѣхѣ и до сего дне», можно прийти к выводу, что сами древляне и похоронили его, насыпав над ним невысокий курган[17].

После убийства Игоря обе стороны — княгиня Ольга и ее окружение, а также князь Мал и его старейшины — начинают сложную игру по овладению необычной ситуацией. Древлянам казалось, что они вполне могут развить свой успех и завладеть киевским престолом. Причем добиться этого они хотели не силой, а хитростью. Был придуман план женитьбы Мала на Ольге: «Рѣша же деревляне: “Се князя убихомъ рускаго: поимемъ жену его Вольгу за князь свой Малъ и Святослава, и створимъ ему, яко же хощемъ”»[18].

Рис. 4. Прием Ольгой древлянских послов, прибывших в Киев просить ее руки за князя Мала

В этом летописном отрывке обращают на себя внимание две детали. Киевские князья не рассматриваются древлянами как естественные владетели славянской земли. Подчеркнув, что они убили «руского» князя, древляне как бы хотели сказать, что сами-то они русскими не были. И второе. Женитьба Мала была нужна древлянам прежде всего для того, чтобы извести эту «рускую» княжескую династию. В пользу этого свидетельствует фраза о том, что со Святославом они собирались сотворить все, что хотели. «Хотения» эти в летописи не раскрыты, но обычная практика языческой поры подсказывает, что это могло быть и физическое устранение еще одного «руского» князя.

К Ольге было снаряжено большое посольство, которое состояло из 20 лучших мужей Древлянской земли. По Тетереву и Днепру сваты князя Мала спустились на ладьях к Киеву и пристали к берегу под Боричевым узвозом. Летописец объясняет необычность места пристани тем, что тогда вода текла возле гор Киевских и на Подоле люди не жили, а только на Горе. Длительное время исследователи объясняли это сообщение как свидетельство того, что до 945 г. днепровские воды покрывали Подол, и жизнь на нем образовалась только в XI в. Новейшие археологические раскопки доказали безосновательность такого объяснения. Культурные слои на Подоле датируются не позднее VIII в. Хорошая сохранность дерева и полученные при его исследовании точные дендродаты убеждают, что уже к начальному периоду княжения в Киеве Олега Подол имел срубную усадебную застройку.

Сообщение летописи о водах, текущих у гор Киевских, следует понимать как указание на необычное весеннее половодье, вынудившее людей переселиться на Гору. Оно же дает нам и уточненную дату визита древлянского посольства в Киев. Скорее всего, это вторая половина апреля — начало мая 945 г., когда половодье Днепра возле Киева достигает своей наивысшей точки.

Княгиня Ольга якобы со всей серьезностью отнеслась к визиту древлянского посольства и его предложению. Она принимала посланцев в своем дворце, выслушивала их речи и даже одобрительно отзывалась об их предложении выйти замуж за князя Мала. Вот как изложил это летописец: «Рѣша же древляне: Посла ны Деревьска земля, рекущи сице: мужа твоего убихомъ, бяше бо муж твой аки волкъ восхищая и грабя, а наши князи добри суть, иже роспасли суть Деревьску землю, да поиди за князь наш за Малъ... Рече же имъ Ольга: “Люба ми есть рѣчь ваша”»[19].

Многим исследователям представляется странным, что древляне решили сватать Ольгу за убийцу ее мужа. На этом основании высказывались даже сомнения в реальности этого сватовства. Однако то, что странно для нас и даже, как покажут последующие события, было странным для самой Ольги, не обязательно являлось таковым же для древлян. Их желание перенять власть убитого ими князя посредством женитьбы своего князя на Ольге находит аналогии в древних представлениях, восходящих еще к пережиткам матриархата. Занятие престола не зависело от происхождения: тот, кому удавалось убить царя (главу рода), становился и его преемником по власти, женившись на вдове убитого.

Выслушав древлянских послов и дав им надежду, Ольга попросила их идти к своей ладье и вновь прибыть к княжескому дворцу на следующий день. При этом она советовала им потребовать от киевлян, которые придут за ними, чтобы те принесли их на княжеский двор в ладье. Тем самым древляне-де подчеркнут важность дела, с которым они прибыли в Киев, а Ольга сможет достойно почтить их перед своими людьми.

Если бы древлянские послы могли предполагать, чем кончится их миссия, они, наверное, не стали бы следовать этому коварному замыслу Ольги. По существу, она обрекала их на смерть и — еще над живыми — собиралась совершить обряд погребения. Ведь передвижение людей в ладье, носимой на руках, — это знак смерти. Достаточно вспомнить, что обряд захоронения в ладье был широко распространен на скандинавском севере. Знали его и на Руси. Ибн-Фадлан описывает обряд сожжения руса на корабле, случившийся на Волге.

Рис. 5. Первая месть Ольги за убийство Игоря: погребение древлянских послов живыми в яме

Однако ничего не подозревавшие послы князя Мала в точности исполнили на следующий день советы княгини Ольги. На княжеский двор их несли по Боричевому узвозу в ладье, а они при этом величались, были веселы и, обращаясь на расстоянии к своему князю, говорили: «Знал бы ты, княже, как мы тебе все устроили».

Тем временем трагическая развязка неумолимо приближалась. Как только процессия достигла княжеского двора, послы вместе с ладьей были брошены в широкую и глубокую яму, выкопанную накануне по приказу Ольги.

«Ну как вам оказанная честь?» — будто бы спросила подошедшая к краю ямы княгиня. На что послы ответили, что она им хуже смерти Игоря. После этого Ольга велела засыпать яму землей: «И повелѣ засыпати я живы, п посыпаша я».

Казалось, Ольга должна была удовлетвориться свершившимся возмездием древлянам за смерть мужа, а те, в свою очередь, наученные горьким опытом, не станут более испытывать судьбу. Тем не менее все повторилось. Ольга входит в мстительный раж, а древляне вновь «проглатывают» брошенную им наживку.

Внешне обращение Ольги к древлянам выглядит вполне убедительно. Она в принципе соглашается на предложение выйти замуж за Мала, но, поскольку окончательное решение зависит не от нее, а от киевлян, просит, чтобы древляне повысили уровень приглашающего ее посольства: «Да аще мя просите право, то пришлите мужа нарочиты, да в велицѣ чти приду за вашь князь, еда не пустять мене людье киевьстии»[20]. Древляне охотно принимают предложение Ольги. Теперь в состав их посольства входят не просто «лучшие мужи», но лучшие из лучших, те, кто держит Древлянскую землю. В поздних летописях (Софийской первой, Воскресенской, Тверской, Никоновской и др.) указывается, что их было 50. В предыдущем посольстве было только 20 «лучших мужей».

В «Повести временных лет» сваты действуют от имени своего князя, но сам он в этом ритуале как бы не присутствует. Послов избирают на вече, там же принимается решение о поездке в Киев. В Летописце Переяславля Суздальского этот недочет древних хронистов существенно исправлен. Здесь активным действующим лицом выступает сам князь Мал. Правда, предстоящий брак с Ольгой он видит в своих снах: «Князю же веселие творящу к браку, и сон часто зряще Мал князь: се бо пришед Олга, дааше ему пръты многоценьны червены, вси жемчюгом иссаждены, и одеяла чръны, с зелеными узоры и лодьи, в них же несеным быти, смолны»[21].

Увиденное Малом в снах ничего хорошего ему не предвещало. Жемчуг символизировал слезы, черные одеяла — траур, а ладья — похороны. По форме сновидение Мала перекликается со сном Святослава Всеволодовича в «Слове о полку Игореве», по содержанию — с рассказом о смерти первого древлянского посольства. Малу снится, что Ольга дает ему ладьи, в которых ему «несенным быти».

Сон Мала, как говорится, был в руку. Ольга предлагает высоким гостям принять баню перед тем, как прийти к ней во дворец. Те принимают приглашение, которое, как и в первом случае, имело сокровенный смысл. Как и несение в ладьях, баня являлась частью похоронного обряда. В слове, которое приписывалось Иоанну Златоусту, но принадлежало русскому автору, говорится об обычае топить бани для мертвых[22]. Едва древляне начали мыться, как двери истопки[23] были наглухо закрыты, а вскоре она заполыхала огнем. «И ту изгорѣша вси», — заключает рассказ о второй мести Ольги древлянам летописец.

Рис. 6. Вторая месть Ольги: сожжение древлянских послов в бане

После уничтожения второго посольства Ольга задает древлянам третью загадку. На сей раз она посылает своих послов с сообщением, что готова идти к ним, но по дороге хотела бы сотворить тризну по мужу, для чего древляне должны были изготовить много меда: «Се уже иду к вамъ, да пристройте меды многи в градѣ, иде же убисте мужа моего, да поплачюся надъ гробомъ его, и створю тризну мужю своему»[24].

Древляне исполняют просьбу Ольги. Они варят мед и свозят его в Искоростень к месту тризны. Тем временем Ольга с небольшой дружиной прибывает к месту убийства и захоронения Игоря. Поплакав над гробом мужа, она велит своим людям насыпать большую могилу, а после исполнения этой работы приступить к тризне.

Рис. 7. Третья месть Ольги: угощение древлянских послов вином и расправа с ними

Здесь участвующие в поминании Игоря древляне ставят перед Ольгой вопрос, который, очевидно, уже давно волнует и читателей: «Кдѣ суть дружина наша, ихъ же послахомъ по тя»[25].

Если абстрагироваться от некоторой сказочности сюжетов о «загадках» Ольги древлянам и попытаться найти в них исторические реалии, поставленный вопрос представляется вполне естественным. Буквально он свидетельствует о том, что о предыдущих злокознях Ольги в Древлянской земле ничего не знали. Ведь трудно себе представить, чтобы после уничтожения Ольгой двух посольств древляне сохранили бы веру ее словам и приняли участие в тризне по Игорю. Такое впечатление, что оба убийства держались в глубокой тайне, а визит Ольги в страну древлян был осуществлен немедленно после их совершения. Что называется, впереди молвы.

Вопрос древлян не застал врасплох хитрую Ольгу. Она ответила, что вслед за ней идет к Искоростеню дружина, а вместе с ней и древлянское посольство. Подвыпившие участники тризны вполне удовлетворились таким ответом и продолжили поминальное пиршество. Ольгины отроки все подносили и подносили древлянам меды, а когда те были уже совсем пьяны, Ольга приказала своей дружине посечь их мечами.

«И исѣкоша ихъ 5000», — подытожил летописец рассказ о кровавой тризне Ольги по своему мужу Игорю.

Могло ли это быть в реальной жизни? Безусловно, да. Тризна в языческое время — это не только пир по покойному, но и обязательно военная игра, состязание. Драки «по мертвецах», заканчивавшиеся увечьями и смертями, засвидетельствованы во многих источниках. Не исключено, что именно такая военная игра была устроена на тризне по Игорю, затем переросшая в настоящую битву. Она вполне могла готовиться окружением Ольги. Для того и спаивались древлянские дружинники, чтобы обречь их на поражение. Что касается древлянских потерь, то они, наверное, сильно преувеличены, так сказать, для усиления эффекта мести Ольги за мужа.

Летописные рассказы о мщении Ольги подчеркивают несообразительность древлян и мудрость киевской княгини, уверенность в сочувственном отношении к ее поступкам киевлян. В Летописце Переяславля Суздальсого имеется характерное добавление: «Сыну моему добро видети и киянам, ать не зазрят ми».

После третьей мести Ольга, сбросив маску потенциальной невесты Мала, идет военным походом на древлян, побеждает их и подчиняет своей власти. Рассказ «Повести временных лет» о военной акции Киева против древлян неожиданно прерывается изложением еще одной, четвертой, мести Ольги древлянам. Простояв целое лето у Искоростеня без надежды на овладение им, она шлет к древлянам послов с предложением мира. При этом заявляет, что ей не надо ни меда, ни скоры, а хочет она, чтобы дали от каждого двора по три голубя и по три воробья. Такая легкая дань объяснялась тем, что искоростенцы изнемогли в осаде, и Ольга жалеет их: «Нынѣ у васъ нѣсть меду, ни скоры, но мало у васъ прошю: дадите ми от двора по 3 голуби да по 3 воробьи. Азъ бо не хощю тяжьки дани възложаити, яко же и мужь мой, сего прошю у васъ мало»[26]. Птицы нужны Ольге якобы для совершения жертвенного обряда.

Обрадованные древляне охотно выполняют просьбу Ольги. Необычная дань распределяется между киевскими дружинниками. Они привязывают к каждому голубю и воробью по зажженному фитилю и отпускают на волю[27]. Те летят в свои гнезда и поджигают город. Летописец замечает, что не было двора, где бы не бушевал огонь. Люди в панике бежали из города, где их встречали киевские воины и брали в плен. Часть искоростенцев была передана Ольгой «мужам своим», на оставшихся наложена дань в пользу Киева.

Рис. 8. Четвертая месть Ольги: сожжение древлянского города Искоростеня

Новая хитрость Ольги как бы выпадает из ряда актов ее мести древлян за убийство мужа. Она проявлена ею во время военной кампании и направлена на овладение столицей Древлянской земли. Совсем уж сказочный ее характер, а также удивительная глупость искоростенцев, обрекавших себя на гибель такой данью, позволяет усомниться в реальности этого предания «Повести...». Искоростень, наверное, был взят Ольгой во время ее похода 945 г. на древлян. Не исключено, что и здесь не обошлось без какой-то военной хитрости. Но столь странной дани скорее всего не было.

Д. Лихачев в комментариях к «Повести временных лет» высказал предположение, что четвертая месть Ольги присочинена составителем этого свода. В Новгородской первой летописи, в которой отразился Начальный свод, предшествовавший «Повести...», рассказа о четвертой мести Ольги нет[28].

Тяжба Ольги с древлянами, спровоцированная убийством Игоря, завершилась ее полной победой. Овладев столицей Древлянской земли — городом Искоростенем, — а еще раньше истребив «мужей лучших», Ольга, по существу, покончила с автономией древлян. На них была возложена тяжелая дань, а управление их землей перешло в руки киевской администрации: «И възложиша на ня дань тяжьку: 2 части дани идета Киеву, а третья Вышегороду к Ользѣ; бѣ бо Вышегородъ градъ Вользинъ. И иде Вольга по Дерьвьстѣй земли съ сыномъ своимъ и съ дружиною, уставляющи уставы и уроки; и суть становища еѣ и ловища»[29].

Как обошлась Ольга с князем Малом, «Повесть временных лет» умалчивает. Однако тот факт, что после этих событий его имя больше не встречается на страницах летописи, позволяет предполагать, что он не избежал смертной казни. Это тем более вероятно, что физическое устранение Мала позволяло Ольге вообще ликвидировать у древлян институт «племенных» князей[30].

Подводя краткий итог летописным рассказам о четырехкратном коварстве княгини Ольги, следует признать, что полусказочные предания о ее мести древлянам — это отражение непростых процессов становления единого Киевского государства. Летописцы в этом противостоянии центра и земель симпатизировали Киеву, а поэтому даже неприглядные, нередко жестокие действия его правителей представляются ими проявлением их особой мудрости. В последующем летописец будет восхищаться мудростью Ольги, уже христианки, перехитрившей византийского императора, якобы желавшего взять ее в жены, но мотив этот, несмотря на его христианскую облагороженность, производит впечатление вторичности. Ведь перед тем, как «переклюкать» византийского императора Константина Багрянородного, Ольга «переклюкала» древлянского князя Мала.

Трагедия Ярополка Святославича

Княжеская карьера старшего Святославича складывалась как нельзя лучше. Еще при жизни отца он фактически стал киевским князем. Неспокойный, постоянно обуреваемый идеей переноса столицы Руси на Дунай, Святослав мало интересовался внутренним ее распорядком. Пока была жива мать, властная княгиня Ольга, всеми делами в Киеве и на Руси, по-видимому, управляла она. После ее смерти Святослав передал это управление сыновьям. В 970 г., как свидетельствует летопись, Ярополк был посажен в Киеве, Владимир — в Новгороде, Олег — в земле древлян. Сделав эти распоряжения, Святослав отбыл на Балканы. Оттуда в Киев он уже не вернулся, поскольку был убит печенегами в районе днепровских порогов.

Смерть отца, по существу, сделала Ярополка настоящим великим князем киевским, и неслучайно летопись начинает отсчет его княжения от этого трагического события. От Святослава перешла на службу к Ярополку киевская дружина, а главное — опытный и испытанный в сражениях воевода Свенельд. Скандинав по происхождению, он пустил на Руси прочные корни и явился основателем целой династии киевских воевод. Святослав очень ценил воинские способности Свенельда. Можно сказать, что последний занимал положение княжеского канцлера. Когда Святослав заключал мир с императором Иоанном Цимисхием, то со стороны Руси доверенным лицом был Свенельд. Причем летописец счел необходимым это особо подчеркнуть: «Равно и другаго свѣщания, бывшаго при Святославѣ, велицѣмь князи рустѣмь, и при Свѣнальдѣ»[31]. Авторитет этого человека, как явствует из последующих событий, для Ярополка был, по существу, непререкаемым.

Это обстоятельство, к сожалению, сыграло роковую роль во взаимоотношениях Ярополка и его брата Олега. Конфликт между ними, согласно летописному свидетельству, спровоцировал сын Свене льда Лют. Около 9 75 г. он отправился на охоту в землю древлян. Там его увидел Олег Святославич и спросил у своего окружения, кто это такой? Те ответили, что это Свенельдич. Олег якобы возмутился таким наглым поведением юного воеводича и убил его. Сам ли он сделал это или же кто-то из его окружения, в летописи не сказано. В любом случае вина легла на Олега и стала причиной раздора между братьями. Подогревал этот раздор Свенельд, побуждая Ярополка идти походом на Олега: «И молвяше всегда Ярополку Свенѣльдъ: “Поиди на братъ свой и прими волость его”»[32]. Летописец не скрывает, что Свенельд был движим желанием отомстить за смерть сына.

Поход состоялся в 977 г. Бой между дружинами братьев произошел под городом Овруч. Ярополк оказался более удачливым: древлянская дружина дрогнула и обратилась в бегство. Побежал с поля боя и Олег. Все устремились к городским воротам, к которым по гребле вел узкий мост. В панике отступающие спихивали друг друга с моста в глубокий ров. Столкнули незаметно и Олега. Туда же, придавливая собой людей, падали и лошади.

Когда в город вслед за отступающими вошел Ярополк с дружиной, он не обнаружил там брата Олега. Поиски оказались безуспешными. Князь как сквозь землю провалился. Вскоре выяснилось, что так оно, собственно, и случилось. К Ярополку пришел один из жителей города и сказал, что он видел, как Олега вчера столкнули с моста в городской ров. Князь приказал немедленно разобрать завал трупов. Работали с утра до полудня, пока, наконец, не нашли бездыханное тело Олега. Подняв со рва, его положили на ковер. Ярополк, который, безусловно, не хотел смерти брата, оплакивал его. Обратившись к стоящему рядом Свенельду, он воскликнул: «Вижь, сего ты еси хотѣлъ»[33].

Похоронили Олега с большими почестями вблизи Овруча. Над его могилой по старинному языческому обычаю насыпали высокий курган. «И принял власть его Ярополкъ», — так подытожил этот печальный эпизод летописец. Случившееся на юге Руси стало известно в Новгороде. Владимир будто бы испугался и бежал за море. Ярополк послал посадника в Новгород и стал один владеть Русью.

Рис. 9. Подступ Владимира Святославича к Киеву

Как долго был Владимир в Скандинавии, мы не знаем. Два пустых года в «Повести временных лет» (978 и 979) скорее всего свидетельствуют о нечеткости хронологии этих ранних событий истории Руси, а не о том, что в течение этого времени Владимир жил на севере. Под 980 г. летопись сообщает, что он с варягами пришел к Новгороду, изгнал посадников Ярополка и начал готовиться к походу на Киев.

Перед выступлением он отправил к Ярополку посадников с предупреждением: «Володимеръ ти идеть на тя, пристраивайся противу битися». Этим известием, если оно действительно имело место, Владимир как бы продолжил рыцарскую традицию отца, всегда предупреждавшего своих врагов. Угроза младшего брата обеспокоила Ярополка, и он начал собирать дружину. Никоновская летопись сообщает, что в Киев стекались вой «многы».

Естественный ход событий изменил воевода Блуд, заявивший Ярополку, что не стоит всерьез воспринимать предупреждение Владимира. Не может брат младший поднять руку на брата старшего, как не может синица напасть на орла. А поэтому нет нужды утруждать дружину сборами. Ярополк успокоился и свернул подготовку к отражению Владимира. Между тем слова Блуда были лукавыми, призванными усыпить бдительность своего князя. Летописец замечает, что воевода еще до подхода Владимира к Киеву был «уласкан и улащен» новгородским князем.

Вскоре во главе большого войска, в котором были словены, чюдь, кривичи и варяги, Владимир появился под стенами столицы Руси. Ярополк закрылся в городе, а Владимир стал лагерем на Дорогожичах, неподалеку от того места, где в XII в. была возведена Кирилловская церковь. Понимая, что взять хорошо укрепленный город очень сложно, Владимир прибег к услугам своего тайного агента Блуда. Он шлет в город своих послов, которые должны были окончательно уговорить воеводу отступиться от Ярополка, по существу, склонить к предательству. Летописец замечает, что воевода был совершенно сражен льстивыми обещаниями Владимира в случае своей победы над братом чтить Блуда как родного отца: «Поприяй ми! Аще убью брата своего, имѣти тя хочю во отца мѣсто, и многу честь возьмешь от мене: не язѣ бо почалъ братью бити, но онъ»[34].

Блуд не заставил долго уговаривать себя. Послам Владимира он заявил, что готов служить новому господину и приложить все силы, чтобы помочь ему в овладении Киевом. Безнравственность и коварство Блуда буквально потрясли русского летописца. Он, пересказав содержание переговоров с новгородскими послами, воскликнул: «О злая лесть человъческа!» При этом привел несколько фраз из псалмов Давида: «Ядый хлѣб мой възвеличить есть на мя лесть», а также «Мужъ въ крови льстивъ не припловить дний своих»[35]. Совет Блуда с новгородцами летописец называет злым и бесовским, поскольку он обрекал на погубление своего князя.

С этого момента Блуд стал фактически человеком Владимира в стане Ярополка. Сперва он вознамерился убить своего князя, а когда понял, что реализовать этот план ему не удастся, стал плести тонкую интригу. К Владимиру он слал тайных гонцов, побуждая его идти на штурм города. Ярополка уговаривал сидеть в Киеве и ждать, когда Владимир устанет и снимет осаду. При этом нашептывал Ярополку, что киевляне будто бы ведут тайные переговоры с Владимиром и обещают ему, как только он приступит к городу, перейти на его сторону. Кто были эти загадочные «кияне», Блуд не раскрывал, но подбрасывал Ярополку предательскую мысль, что в таких условиях лучше всего оставить город: «Побѣгни за градъ».

Рис. 10. Отъезд Ярополка Святославича из Киева в город Родень

Агитация Блуда сделала свое дело. Ярополк поверил, что киевляне вот-вот откроют Владимиру городские ворота, и принял решение покинуть Киев. Под покровом ночи отряд всадников выехал из города и взял путь на юг. Это был Ярополк с ближайшими своими слугами. Удивительно, но среди них был и воевода Блуд. После всего, что он учинил со своим князем, его присутствие здесь было, по меньшей мере, неуместным. Ведь он добился своего. Условия Владимира были выполнены. Киев Владимиру был преподнесен, как подарок судьбы. Можно было найти тысячу причин, чтобы остаться в Киеве и вожделенно ожидать обещанных почестей. В конце концов, Блуд мог откровенно сказать Ярополку, что время того прошло и он будет служить другому хозяину. В сложившейся ситуации такое откровение ему ничем не угрожало. Тем временем ничего подобного не случилось. Блуд спокойно скакал рядом с князем в городок Родень, что в устье Роси. Почему? Настолько вошел в роль злого гения Ярополка, что не смог вовремя выйти из нее? Или, возможно, ему еще надлежало сыграть в последнем акте этой трагедии?

Наутро киевляне узнали, что Ярополк бежал из города. Для многих из них это известие было драматическим. Они готовились к отражению неприятеля, советовали князю вывести войско из города и первым ударить по позициям Владимира. Ярополк, парализованный коварством Блуда, не послушался советников, а теперь и вовсе оставил город. Сопротивление Владимиру теряло всякий смысл, и киевляне открыли ему городские ворота.

Владимир занял великокняжеский престол, но счастье его было неполным. Не мог он отрешиться от мысли, что занял чужое место, занял во время отсутствия его законного хозяина. Ведь Ярополк не отрекся от престола, а только оставил его под давлением силы. С ее помощью он может и вернуться. Не случайно Ярополк бежал не куда-нибудь, а на Рось, поближе к союзным ему печенегам. Здесь он еще в 979 г. расселил печенежскую орду хана Илдея, дал ему несколько порубежных городков, за что тот обязался верно служить киевскому князю. Как явствует из Никоновской летописи и летописи В. Татищева, между Илдеем и Ярополком сложились отношения не только как между вассалом и сюзереном, но и как между приятелями. Ярополк мог призвать на помощь печенегов, сделать это настоятельно советовал ему один из его слуг по имени Варяжко, но он так и не воспользовался этой возможностью. Бездеятельно сидел в Родне, полагаясь, по-видимому, на то, что его конфликт с братом каким-то образом уладится сам собой. Не исключено, что причиной этого удивительного безразличия Ярополка к своей судьбе был все тот же Блуд, убеждавший князя в возможности примирения с братом.

Тем временем Владимир двинул к Родне свое войско и осадил город. Были блокированы все выходы из крепости, перекрыты все подходы к ней. Через некоторое время в городе начался голод. Его масштабы были столь велики, что впоследствии все аналогичные несчастья сравнивали с роденьским. На Руси бытовала даже пословица: «Беда, аки в Родне».

Ситуация выходила из-под контроля Ярополка. В любую минуту можно было ожидать падения города. И здесь вновь сказал свое слово воевода Блуд, обратив внимание князя на численность войска Владимира и невозможность противостоять ему, он посоветовал князю немедленно согласиться на мир с братом: «И рече Блудъ Ярополку: “Видиши, колько воинов у брата твоего? Нама ихъ не перебороти. Твори миръ съ братомъ своимъ”»[36].

Летописец знает, что совет Блуда неискренен, и завершает фразу словами «льстя подъ нимъ се рече». Знал ли это Ярополк, сказать сложно, но он без сопротивления принял предложение своего воеводы: «И рече Ярополкъ: Так буди»[37].

Из дальнейшего рассказа летописи следует, что Блуд продолжал оставаться в сговоре с Владимиром и исполнял его волю. Тайно от Ярополка он шлет из осажденного города гонца к киевскому князю и сообщает радостную весть, что все идет по плану: Ярополк дал согласие вернуться в Киев, и теперь можно будет с ним легко расправиться: «И посла Блудъ къ Володимиру, сице глаголя, яко сбысться мысль твоя, яко приведу к тобѣ Ярополка, и пристрой убити и»[38].

Получив такое известие, Владимир собрал в теремном дворце, построенном еще его отцом, свою дружину на совет. В. Татищев говорит о совете Владимира с вельможами, что вероятнее всего. Летописный термин «дружина» нередко обозначал наиболее близких соратников князя. К сожалению, летописец обрывает свой рассказ об этом совете, так ничего и не сообщив о принятом на нем решении.

Следующая летописная картинка вновь переносит нас в Родень, когда Блуд рассказывает Ярополку, как ему надо себя вести, когда тот прибудет в Киев. Из краткого пересказа летописцем этого разговора явствует, что о возвращении Ярополка на великокняжеский престол не могло быть и речи. Он должен был согласиться на любое предложение Владимира, даже и на самое незначительное: «И рече Блудъ Ярополку: Поиди же къ брату своему и рьчи ему: что ми ни вдаси, то язъ прииму»[39].

Этот коварный совет, покорность Ярополка, его готовность во всем следовать научениям Блуда вызвали сильный протест со стороны еще одного близкого соратника князя. Летопись именует его Варяжком. Он умоляет Ярополка не ходить в Киев, поскольку там его ожидает верная смерть. Лучше уйти в печенеги и заручиться их помощью. Это был, по существу, крик души близкого Ярополку человека, к которому тот так и не прислушался: «И рече ему Варяжько: Не ходи, княже, убьютъ тя: побѣгни в Печенѣги и приведеши вои; и не послуша его». При этом Варяжко, имея в виду Блуда, заметил: «Всяк милостник подобен есть змии запазушней»[40].

Все, что произошло через несколько дней, подтвердило опасения Варяжка. Ярополк в сопровождении небольшого эскорта ближайших своих слуг оставил Родень и направился в Киев. Нам не дано знать, о чем он думал в пути к Владимиру, но можно с уверенностью утверждать: того, что произойдет вскоре, он не мог предположить и в страшном сне.

Рис. 11. Убийство Ярополка Святославича в княжеском дворце в Киеве

Встреча с братом должна была состояться в княжеском дворце, знакомом ему до боли, ведь в нем он провел восемь своих великокняжеских лет. К сожалению, встреча эта так и не состоять по злому замыслу Владимира и его окружения. Как только Ярополк переступил порог дворца, Блуд резким движением закрыл перед растерявшимися слугами, следовавшими за своим князем, кованную железом дверь. В тот же миг стоявшие по сторонам два варяга пронзили Ярополка мечами. Вот как это трагическое событие описано в летописи: «И приде Ярополкъ къ Володимеру; яко полѣзе въ двери и подъяста и два варяга мечьми подъ палусѣ. Блудъ же затвори двери и не да по немъ ити своимъ. И тако убьенъ бысть Ярополкъ»[41].

Как видим, ко встрече Ярополка в княжеском дворце хорошо подготовились. Вероятно, об этом совещался Владимир со своими вельможами накануне, и, видимо, такой план физического устранения Ярополка был ими утвержден.

Как объяснили эту смерть общественному мнению и объяснялась ли она вообще, мы не знаем. В летописи ничего не говорится и о том, где и как был похоронен Ярополк, хотя в Киеве это, разумеется, знали. Очевидно, особыми почестями его погребение не было обставлено, иначе в летописи это нашло бы отражение. Такое впечатление, что имя Ярополка постарались как можно скорее забыть. Вспомнили о нем только в 1044 г. Его останки были перезахоронены в Десятинной церкви вместе с останками брата Олега. В связи с тем, что оба были язычниками, над их костями был совершен обряд крещения: «Въ лѣто 6552. Выгребоша 2 князя, Ярополка и Ольга, сына Святославля, и крестиша кости ею, и положиша я въ церкви святыя Богородице»[42].

В. Татищев полагал, что все это произошло благодаря Ярославу. Вспомнив о невинно убиенных дядьях и желая хоть как-то загладить вину отца своего, он приказал исполнить столь торжественный церковный обряд захоронения. Это было тем более естественно, что Ярополк не являлся противником христианской веры и защищал христиан[43].

Рассказ о трагической смерти Ярополка не был бы полным, если бы мы не продолжили его кратким сообщением о судьбе его ближайших сподвижников. Один из них, Варяжко, узнав об убийстве своего князя, немедленно бежал с княжеского двора из Киева в «Печенеги». Оттуда он принялся мстить Владимиру. Вместе с печенегами Варяжко совершал военные набеги на Русь. Это продолжалось, по-видимому, достаточно долго, если летописец счел необходимым отметить, что Владимиру едва удалось примириться с Варяжком. Вернулся ли он на Русь, неизвестно, летопись говорит только о заключении между ним и Владимиром мира.

По-иному сложилась судьба злого гения Ярополка воеводы Блуда. Сделав свое грязное дело, он чувствовал себя едва ли не главной фигурой в Киеве. Уверенности ему придавало недавнее обещание Владимира почитать его как отца родного и держать в особой чести. Первое время князь действительно оказывал ему внимание, но затем резко изменил свое отношение и казнил как изменника. При этом, как сообщает летопись В. Татищева, Владимир будто бы произнес такие слова: «Я тебе по обесчанию моему честь воздал, яко приятелю, а сужю, яко изменника и убийцу государя своего»[44].

Свидетельство татищевской летописи не находит подтверждения в «Повести временных лет» и других древнерусских списках, но вряд ли на этом основании следует сомневаться в его достоверности. Тот факт, что воевода Блуд исчезает со страниц летописи уже в 980 г., свидетельствует о том, что он действительно был убит.

Владимир поступил так, как не однажды до него поступали все узурпаторы власти. Использовав измену для достижения своих целей, он затем отправил на тот свет исполнителей и свидетелей этого злодейства. В этой извечно повторяющейся расплате за предательство есть высшая справедливость. Жертвы забирают с собой на тот свет и своих палачей.

Кто же убил князей Бориса и Глеба

Трагедия княжеского братоубийства, разыгравшаяся после смерти Владимира Святославича, одна из наиболее драматических страниц истории Руси. Достаточно подробно она освещена в русских летописях, в житийной литературе. Неизменен интерес к ней и историографов. Последние, как правило, рассматривали события 1015-1019 гг. в русле летописных версий, хотя встречаются и отступления от них. С легкой руки Н. Ильина летописные свидетельства о причастности Святополка Владимировича к смерти своих братьев Бориса, Глеба и Святослава были поставлены под сомнение. Отдав предпочтение известиям Эймундовой саги, к тому же не подвергнув их критическому анализу, Н. Ильин пришел к неожиданному выводу, что в этих кровавых междукняжеских разборках небезгрешным был и Ярослав Мудрый.

В наше время, когда история стала в значительной мере уделом дилетантов, не обремененных ни знаниями, ни методикой анализа древних источников, ни ответственностью за сказанное, ниспровержение авторитетов и хрестоматийных положений стало их «любимым занятием». Удивительно, но новоявленным «правдолюбцам» предоставляются целые газетные полосы, они с идейностью неофитов излагают откровения по радио и телевидению. При этом нередко покушаются даже на святая святых отечественной истории.

Как-то автору этих строк довелось посмотреть передачу второй программы украинского телевидения, в которой киевский журналист просвещал многомиллионную аудиторию: дескать, убийцей князей Бориса и Глеба был не Святополк, как считалось ранее, а Ярослав Мудрый, который и мудрым, собственно, не был. Таким его сделали его историографы. Поразительно, но ведущий программы с неподдельным интересом внимал этим эпатажным россказням, как будто ничего не ведал ни о Софии Киевской, построенной Ярославом, ни об основанной им библиотеке, ни о том, что королевские дома многих европейских стран почитали за честь породниться с этим киевским князем.

Рис. 12. Вокняжение Святополка Владимировича в Киеве; получение Борисом Владимировичем вести о смерти отца

Плохо пересказав сомнения Н. Ильина, журналист пришел к выводу, что события 1015-1019 гг. в летописи просто-напросто сфальсифицированы в угоду Ярославу Мудрому. Истина же находится в саге об Эймунде. При этом чувствовалось, что ни с одним из оригинальных документов журналист не знаком, а источником его вдохновения служат интерпретации, взятые из вторых и третьих рук, к тому же не дочитанные до конца.

Как же было на самом деле? Изложение этих драматических событий целесообразно начать с общей политической экспозиции, сложившейся на Руси к 1015 г. Великим киевским князем был Владимир Святославич. Его сыновья княжили: Ярослав — в Новгороде, Святослав — в земле древлян, Всеволод — во Владимире, Мстислав — в Тмутаракани, Святополк — в Турове.

Готовясь к походу на Новгород, чтобы проучить непокорного сына Ярослава, отказавшего Киеву в дани, Владимир неожиданно разболелся. Пришлось отказаться также от похода на печенегов, которые наседали на южные границы Руси. Вместо князя поход возглавил сын Борис, вызванный из Ростова (не исключено — в связи с болезнью отца). Летопись сообщает, что Борис был любимым сыном и именно ему Владимир намеревался передать великокняжеский престол.

Рис. 13. Перевозка на телеге раненого Бориса Владимировича и убийство его по приказу Святополка

15 июля 1015 г. Владимир умер в своей загородной резиденции на Берестове. Первым об этом узнал Святополк, который находился под домашним арестом в Вышгороде. Он тотчас прискакал в Киев и занял место Владимира. Ситуация для него была очень выгодной. Киевская дружина ушла с Борисом из Киева в поход на печенегов. Оставшиеся в городе не посмели воспротивиться самовольному вокняжению, хотя в душе они были против Святополка. Зная это, он пытался задобрить киевлян различными подарками. Вот как описывается вокняжение Святополка в летописи: «Святополк же сѣде в Кыевѣ по отци своемъ, и съзва кыяны, и нача даята имъ имѣнье. Они же приимаху, и не бѣ сердце ихъ с нимъ, яко братья ихъ бѣша с Борисомъ»[45].

Тем временем весть о смерти Владимира дошла до Бориса и киевской дружины, стоявшей лагерем на реке Альта, неподалеку от Переяславля. Надо было срочно принимать какое-то решение. Воеводы отца настаивали на немедленном марше на Киев и утверждении на великокняжеском престоле Бориса: «Реша же ему дружина отвня: се дружина у тебе отьня и вои: поиди, сяди Кыеве на столѣ отни»[46]. Борис, вместо того чтобы воспользоваться благоприятной ситуацией, заявил, что не может поднять руку на старшего брата. Более того, после смерти отца он готов признать для себя таковым Святополка: «То си ми буди в отца место». Поняв, что Борис не воин, дружина Владимира ушла от него и, по-видимому, присягнула на верность Святополку.

Рис. 14. Перевозка тела убитого Бориса Владимировича к церкви св. Василия в Вышгороде; приход к Святополку убийц Бориса — Путьши и других

Аналогичным образом мог поступить и Борис, но он почему-то остался со своими отроками в лагере на Альте. Трудно объяснить столь странное его поведение. Если у Бориса были какие-то веские основания, чтобы не появляться в Киеве, он мог спокойно уйти в свой Ростов. Он же не решился и на это. Возможно, его сбили с толку льстивые слова Святополка о том, что тот желает жить с Борисом в любви и готов добавить к его отцовскому наделу еще что-то и от себя.

Пока Борис пребывал в бездеятельном покое на Альте, Святополк, как свидетельствует летопись, «исполнився беззакония и Каинов смысл приняв», готовился к физическому устранению брата как возможного претендента на киевский престол. Зная, что в Киеве у него нет верных людей, Святополк едет в Вышгород, призывает к себе Путьшу и других бояр на совет, где и объявляет свой план расправы над Борисом. Те заявляют, что готовы головы свои сложить за Святополка и охотно соглашаются исполнить его приказ.

Убийцы двинулись в путь ночью, чтобы их никто не видел. На рассвете они прибыли в район расположения лагеря Бориса. Тот уже не спал, пел заутреню. Кто-то из его приближенных все же увидел заговорщиков и доложил об этом князю, но он продолжал молиться о спасении. Закончив молитву, Бори прилег на ложе. В этот момент на него и набросились вышгородские убийцы. Копьями они пробили тело Бориса и его слуги Георгия. При этом были убиты многие отроки Бориса, охранявшие его. Обернув тело князя в шатер, убийцы положили его на телегу и повезли к Святополку. По прибытии оказалось, что Борис еще жив. И тогда Святополк приказал варягу прикончить его. Вынув меч, тот пронзил Борису сердце. Затем тело князя привезли в Вышгород и предали земле у церкви св. Василия.

«Честно» выполнив свой долг, убийцы, как свидетельствует летописец, пришли к Святополку за похвалой, а главное — за вознаграждением. Он знает их имена и называет этих главных законопреступников. Это Путьша, Талець, Еловит, Ляшько. «Отец же ихъ сатана», — подытоживает свой рассказ летописец.

Следующей жертвой Святополка стал муромский князь Глеб. Получив из Киева известие о болезни отца, присланное послами Святополка, он, ничего не подозревая, немедленно отправился в путь. С малой дружиной, конным маршем он прибыл к Смоленску, намереваясь продолжить путь к Киеву в ладьях по Днепру.

В это время о кровавом преступлении Святополка и заговоре против Глеба становится известно в Новгороде. Весть эту принес Ярославу гонец из Киева от сестры Предславы. Ярослав пытается предотвратить убийство Глеба. Он посылает к нему посла, сообщает о смерти отца и убийстве Бориса и просит не ехать в Киев. Узнав печальные новости, Глеб заявил: «Лучше бы ми умрети с братомъ, нежели жити на свѣтѣ семь. Аще бо быхъ, брате мой, видѣль лице твое ангельское умерло бых с тобою»[47]. Из последующих слов Глеба явствует, что он не мыслит своей жизни без единокровного и любимого брата и готов был идти в Киев на заклание. Пока же стоял лагерем на Смядине, пересылался грамотами с Ярославом и молился за умершего отца и убиенного брата.

Рис. 15. Поход Глеба Владимировича с дружиной к Киеву

Сколько продолжалось стояние Глеба на Смядине, мы не знаем. Но, видимо, достаточно долго, если Святополк узнал об этом и успел прислать сюда своих наемных убийц. Глеб был на корабле, когда туда ворвались вооруженные люди. Некий человек по имени Горясер велел тут же зарезать Глеба. Исполнил этот преступный приказ княжеский повар Торчин. Летописец отмечает, что Глеб не оказал никакого сопротивления и был принесен в жертву Богу, как непорочный ягненок. Случилось это 5 сентября 1015 г.

Так на пути к единовластию Святополк убрал еще одного вероятного претендента. Впоследствии тело Глеба было перевезено в Вышгород и погребено рядом с могилой Бориса «у церкви святаго Василия».

Коварные убийства братьев Бориса и Глеба имели широкий резонанс не только на Руси, но и далеко за ее пределами. Русская православная церковь объявила братьев мучениками и страстотерпцами, защитниками Русской земли. Святополк получил в народе прозвище «Окаянный».

Как свидетельствует обширная статья «Повести временных лет» под 1015 г., Святополк на этом не остановился. В том же году судьбу Бориса и Глеба разделил и Святослав, князь древлянский. Пытаясь уйти от расправы, он бежал в Венгрию, но был настигнут в Карпатах сторонниками Святополка и убит ими.

Кто мог быть заинтересован тогда в смерти всех этих князей? Безусловно, только Святополк. Неожиданно овладев великокняжеским престолом и понимая, что из многочисленных наследников Владимира у него меньше всего шансов удержать его в своих руках, он стремился убрать со своей дороги всех возможных конкурентов, не бывших с ним в единокровном родстве. Святополк считал себя сыном Ярополка, что, судя по всему, так и было. Летописец в статье 980 г. по этому поводу заметил следующее: «Володимеръ же залеже жену братьню грекиню, и бѣ непраздна, от нея родился Святополкъ»[48]. В Киеве и на Руси говорили, что Святополк родился от двух отцов.

Есть основания утверждать, что Владимир также не признавал в душе Святополка своим сыном, а потому не любил его и, разумеется, не собирался передавать ему киевский престол. Став великим князем, Святополк, терзаемый комплексом неполноценности своего происхождения, не мог не перенести свою обиду на Владимира и на его ни в чем не повинных сыновей. Подобная мысль, по-видимому, приходила в голову и летописцам. Неслучайно они завершали рассказ о рождении Святополка такой сентенцией: «Отѣ грѣховьнаго ко корени золъ плодъ бываетъ: понеже бѣ была мати его черницею, а второе, Володимеръ залеже ю не по браку, прелюбодейчичь высть убо»[49].

Выше мы уже отмечали, что Ярослав узнал о смерти отца и убийстве брата Бориса от гонцов сестры Предславы, тайком отправленных из Киева в Новгород. Этот факт, а также тысячеверстая удаленность Новгорода от Киева не оставляют ни малейшего сомнения в его непричастности к убийствам. Да и в чем могла быть выгода Ярославу от смерти своих младших братьев? Ни Борис, ни Глеб, ни Святослав в Киеве не княжили, так что их устранение ни на шаг не приближало его к заветной цели. Киев как был в руках Святополка, так в них и остался бы. Следовательно, Ярославу, если он и вправду решил добиваться Киева любой ценой, необходимо было убрать со своей дороги Святополка. Почти четырехлетняя борьба между ними за великокняжеский престол подтверждает логичность подобных предположений.

Подозрения в причастности Ярослава к убийству братьев, будь они хоть в малейшей степени вероятными, поставили бы под сомнение источниковедческие возможности отечественного летописного фонда. Ведь они равносильны обвинению наших древних хронистов в намеренной и чудовищной фальсификации истории. Разумеется, можно было из симпатии или боязни умолчать о каком-то неприглядном деянии своего князя. Однако иезуитски переложить его смертный грех на другого, сочинив при этом историю в деталях и подробностях и придумав несуществующих исполнителей действа, — это было выше их разумения о чести и совести.

Как известно, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Допустим, Ярославу при жизни удалось обезопасить себя от народной молвы, хоть это и маловероятно. Однако после смерти князя обязательно нашлись бы люди, которые поведали бы миру о его прегрешениях. Ведь нельзя же предположить, что в тайном заговоре против Святополка участвовали все поколения русских летописцев.

А как же быть со свидетельствами Эймундовой саги? — спросит недоверчивый читатель. Да никак. Она вообще не содержит данных об убийстве Бориса и Глеба. То, что Н. Ильину и его последователям показалось имеющим отношение к Борису, на самом деле относится к Святополку, к тому же сдобрено большой долей фантазии. Чтобы убедиться в этом, обратимся к самой саге.

Еще до похода на юг Эймунд на совете с родственником Рагнаром и другими знатными норманнами рассказал им, что происходит в настоящий момент на Руси: «Я слышал о смерти Вальдимара конунга с востока из Гардарики, и эти владения держат теперь трое сыновей его, славнейшие мужи его. Он наделил их не совсем поровну — одному теперь досталось больше, чем двум, и зовется Бурицлав тот, который получил большую долю отцовского наследия, и он — старший из них. Другого зовут Ярицлейв, а третьего Вартислав. Бурицлав держит Кэнугард, а это — лучшее княжество во всем Гардарики, Ярицлейв держит Хольмгард, а третий — Полтескью»[50].

Рис. 16. Убийство Святослава Владимировича в горах Угорских

В этой достаточно реалистической картине раздела Руси между наследниками Владимира Великого, когда Святополку, старшему из сыновей, достался Киев, Ярославу — Новгород, а Брячеславу — Полоцк, несколько смущает имя старшего князя. Он назван в саге Бурицлавом. Но большой загадки, кто скрывается под ним, здесь нет. Исследователи уже давно пришли к выводу, что имя это происходит не от Бориса, а от Болеслава, и появилось в саге оттого, что Болеслав был союзником Святополка и в борьбе с Ярославом за Киев играл ведущую роль. Как считает Т. Джаксон, замена эта тем более понятна, что имя «Бурицлав» встречается и в древнескандинавской литературе.

При непредвзятом анализе свидетельств саги нетрудно убедиться, что все, рассказанное в ней о Бурицлаве, без сомнения, относится к Святополку. Первое столкновение Ярослава и Святополка, о чем сообщает «Повесть временных лет», состоялось на Днепре под Любечем осенью 1015 г. В нем принимали участие союзники Ярослава — варяги, а потому сражение описано в саге достаточно близко к летописи. С киевской стороны руководил полками Бурицлав, с Новгородской — Ярицлейв. Противоборствующие стороны сошлись на берегу большой реки. Бой был жестокий, но благодаря Эймунду сопротивление Бурицлава было достаточно быстро сломлено и его войско в панике бежало. «Говорили, — констатируется в саге, — что Бурицлав погиб в том бою»[51].

Из последующего рассказа, однако, явствует, что Бурицлав остался жив и готовится к новому сражению с Ярицлейвом. Это остановило последнего от разрыва договора с Эймундом, и он продолжил его еще на двенадцать месяцев. В саге говорится, что Бурицлав жил в Бярмаланде (Беломорье. — П. Т.), но, как справедливо полагала еще Е. Рыдзевская, под ним надо понимать страну печенегов, состоявших в союзе со Святополком[52]. Дальнейшее изложение событий подтверждает справедливость такого предположения.

Следующее столкновение Бурицлава и Ярицлейва, как утверждается в саге, состоялось у стен города. Название этого города не приводится, но вряд ли может быть сомнение в том, что речь здесь идет о Киеве. Его потерял Святополк и его же пытался вернуть себе с помощью печенегов. В «Повести временных лет» это событие датируется 1036 г., но в других летописях о нападении печенегов на Киев сообщается под 1017 г. Эта дата представляется более точной хотя бы потому, что Эймунд, участвовавший в отражении печенежского нападения, пребывал на Руси с 1015 по 1022 г. и, естественно, не мог сражаться под Киевом в 1036 г.

Начался кровавый бой. С обеих сторон пало много воинов. Ярицлейв, против дружин которого был особенно сильный натиск, получил ранение в ногу. В конце концов, благодаря храбрости Эймунда, чаша весов склонилась в пользу Ярицлейва, и Бурицлав вынужден был оставить надежду на овладение городом. С остатками бьярмов (печенегов. — П. Т.) он бежит в направлении какого-то леса. Его преследует Эймунд со своими людьми. Снова, как повествуется в саге, прошел слух, что Бурицлав конунг пал, и можно праздновать великую победу. Оказалось, однако, что варяги выдали желаемое за действительное.

Вскоре возник еще один конфликт — из-за жалованья норманнам. Оно им полагалось по договору, но Ярицлейв не спешил выполнять свое обязательство. В разговоре с Эймундом он якобы заявил: «Не хочу я выбирать, чтобы вы ушли, но не дадим мы вам такого же большого жалованья, раз мы не ждем войны»[53]. В ответ хитрый Эймунд спросил Ярицлейва, а знает ли он наверное, что конунг Бурицлав убит?

В процессе разговора выясняется, что тот жив, находится в Тюркланде (в земле печенегов. — П. Т.) и готовится к новой войне. Эймунд рисует перед Ярицлейвом картину того, что произойдет в случае победы Бурицлава. Он отступится от христианства, поделит страну между злыми кочевниками и выгонит из нее всех родичей Ярицлейва. И здесь Эймунд излагает коварный план устранения Бурицлава. Ярицлейву он задает такой вопрос: «Как же быть, господин, если мы доберемся до конунга, — убить его или нет? Ведь никогда не будет конца раздорам, пока вы оба живы». После некоторого раздумья Ярицлейв будто бы ответил: «Не стану я ни побуждать людей к бою с Бурицлавом конунгом, ни винить, если он будет убит»[54].

Получив слегка завуалированное согласие Ярицлейва, Эймунд приступил к реализации своего плана. Для этого были привлечены десять лучших и надежных дружинников, а также родственник Эймунда Рагнар. Снарядившись как купцы и оседлав коней, варяги двинулись в путь. К ночи они достигли места, где, по предположению Эймунда, должен был стоять лагерем Бурицлав. «Я узнал, — сказал Эймунд своим сотоварищам, — что здесь будет ночлег у Бурицлава конунга и будут поставлены на ночь шатры». Определив лучшее место для шатра и справедливо посчитав, что именно здесь расположится Бурицлав, варяги согнули дерево, привязали к его вершине веревку и закрепили ее концы. Сделав это, они отошли в глубь леса. Вскоре на поляну прибыл Бурицлав со своим отрядом. Его воины действительно поставили здесь свои шатры. Лучшим среди них был шатер конунга и поставлен он был точно там, где предполагал Эймунд. Когда наступила глубокая ночь и лагерь Бурицлава погрузился в безмятежный сон, туда проникли варяги. Незаметно они накинули петлю свисающей веревки на шест шатра Бурицлава, а затем перерубили те концы, которые удерживали дерево в согнутом положении. Оно резко выпрямилось и сорвало шатер конунга. Тогда Эймунд и его дружинники набросились на спящих Бурицлава и его охранников и убили их.

Прежде чем продолжать эту страшную повесть об убийстве Бурицлава, необходимо отметить, что до сих пор в ней не было практически ничего, что роднило бы ее с описанием убийства князя Бориса в «Повести временных лет». И последующие действия варягов мало чем напоминают действия убийц Бориса.

Отрезав голову Бурицлаву, Эймунд скачет с ней в Киев. Ранним утром он идет к Ярицлейву и рассказывает ему всю правду о случившемся. В подтверждение своих слов он демонстрирует голову Бурицлава и спрашивает у Ярицлейва, узнает ли тот брата. Конунг узнал и будто бы покраснел. Далее Эймунд заявил, что норманны сделали свое дело, теперь Ярицлейву надлежит позаботиться о том, чтобы тело убитого было с почестями предано земле. На что Ярицлейв ответил, что поскольку варяги поспешно решили и сделали это дело, то пусть они и позаботятся о погребении тела. Те вновь поехали на место убийства Бурицлава. Лагеря там уже не было, но обезглавленный труп Бурицлава лежал на месте убийства. Варяги обрядили его в подобающие одежды, приложили к нему голову и привезли в Киев. Здесь и произошло погребение Бурицлава, о котором, как уверяет сага, знали многие. После этого весь народ в стране пошел под руку Ярицлейва.

В заключение кратко остановимся на историографии этого вопроса. Большинство исследователей, непосредственно изучавших содержание Эймундовой саги, не имели ни малейшего сомнения в том, что в ней рассказывается о драматическом противостоянии Ярослава со Святополком. Согласно А. Лещенко, свидетельство саги о смерти Бурицлава, если к нему отнестись непредвзято, кажется более правдоподобным, чем летописная версия»[55]. Н. Ильину, который безоговорочно доверял многим сюжетам саги, показалось, что здесь речь идет не о Святополке, а о Борисе. Единственным его аргументом было замеченное им сходство рассказа саги с летописной повестью об убийстве Бориса. Не имея никаких дополнительных доказательств и ограничившись лишь сравнительным анализом обстоятельств двух убийств, Н. Ильин тем не менее недвусмысленно намекнул на причастность Ярослава к смерти князя Бориса[56]. Позже это необоснованное предположение повторили А. Хорошев, А. Назаренко и А. Головко, не прибавив к нему никаких собственных аргументов.

Что и говорить, вывод не только оригинальный, но и сенсационный. Но ведь и ответственный. Делать его на столь ненадежной фактологической базе, к тому же определенным образом интерпретированной, по крайней мере несерьезно. От источника в данном случае взято больше, чем он мог дать. Н. Ильин, прежде чем совершать столь сомнительное открытие, должен был показать, как Бурицлав-Святополк превратился в Бурицлава-Бориса. Ведь во всех событиях саги Бурицлав — это Святополк, ведущий борьбу с Ярославом за Киев. Иногда сага как бы объединяет образы Святополка и Болеслава, что вполне объяснимо, поскольку они были союзниками и в ряде эпизодов выступали совместно.

Противоречит выводам Н. Ильина и хронология событий. По летописи и житийным сказаниям, убийство Бориса случилось сразу же после смерти Владимира и утверждения в Киеве Святополка, то есть в 1015 г. Ярослав в это время княжил в Новгороде и даже не знал, что происходит на юге Руси.

Н. Ильин вышел из этого, казалось бы, непреодолимого затруднения таким образом, что перенес время убийства Бориса с 1015 на 1018 год. При этом он уточнил, что это могло произойти во время подготовки Ярослава к войне с Болеславом. И снова, кроме авторской логики, базирующейся на внутреннем убеждении, никаких документальных доказательств он не привел. Ведь их попросту не существует.

Вывод Н. Ильина ставит ряд вопросов, на которые невозможно ответить. Где был и что делал князь Борис в течение почти четырехлетнего соперничества за Киев Святополка и Ярослава? Почему Ярослав решил исполнить свое намерение не в 1016 или 1017 г., когда относительно прочно сидел в Киеве, а в 1018, в канун вторжения войск Болеслава и Святополка на Русь? И, наконец, как объяснить, что князь Борис находился в 1018 г. на расстоянии дневного пути от Киева во главе войска кочевников (турков и белокуманов — по терминологии саги)? Ведь они никогда не были его союзниками. Наоборот, Борис, по поручению отца, воевал с печенегами.

Высказанных аргументов вполне достаточно, чтобы навсегда отвести необоснованные подозрения Н. Ильина и его последователей. В саге безусловно говорится об убийстве Святополка. Другое дело, можно ли ей доверять. Не исключено, что это лишь очередной эпизод героизации ее главного героя Эймунда, призванный подчеркнуть неблагодарность скупого и хитрого Ярослава, а заодно и бросить на него тень братоубийства. Исследователи уже давно обратили внимание на то, что сцене, где Эймунд возвращается к Ярицлейву с отрубленной головой Бурицлава, а тот при этом краснеет, имеются параллели в саге о Харальде Суровом Снорри Стурлуссона. Там Хакон Иварсон убивает Асмунда, племянника и воспитанника датского конунга Свейна, приносит Свейну отрубленную голову Асмунда, и конунг густо краснеет[57].

Согласно саге, воспоминания о братоубийстве были причиной окончательного разрыва Ярицлейва с Эймундом. Как полагал А. Сенковский, противники норманнов, которые знали об их тайном злодействе, говорили князю, что он не должен держать варягов при себе, поскольку их присутствие напоминает ему об убийстве брата. Так ли было в реальной жизни, сказать сдожно. И вряд ли удастся выяснить это в будущем без выявления дополнительных источников.

«И не блудил ли я по чюжим землям»

Фраза, вынесенная в заголовок, принадлежит сыну Ярослава Мудрого Изяславу. Произнесена она была в 1078 г. в разговоре с братом Всеволодом. Последний, чувствуя неизгладимую вину перед Изяславом, пришел в Киев на покаяние. Благородный Изяслав просит Всеволода не тужить о случившемся, но дружно постоять за Русскую землю. Киевский князь в это время готовился к сражению с черниговскими князьями Олегом и Борисом, сыновьями Святослава Ярославича, вышедшими из повиновения и не желавшими уступать Чернигов Всеволоду.

Что же мучило Всеволода и за что он просил прощения у старшего брата? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо вернуться на пять лет назад, в 1073 г., и обратиться к летописи. В ней читаем: «В лѣто 6581 г. Въздвиже дьяволъ котору въ братьи сеи Ярославличих, и бывши распре межи ними, быста сь себе Святославъ со Всеволодомъ на Изяслава и изииде Изяслав ись Кыева, Святослав же и Всеволодъ внидоста в Кыевъ месяца марта въ 22»[58].

Летописец не раскрывает побудительных мотивов этой распри между ними. Но из того, что на киевском престоле утвердился Святослав, можно предположить, что власть и послужила яблоком раздора между братьями. Вряд ли это были спонтанные действия Святослава и Всеволода. Они ими (по меньшей мере — Святославом) готовились заблаговременно. Черниговскому князю недосуг было дожидаться смерти Изяслава, чтобы стать киевским князем, и он решил ускорить ход событий. В заговор был вовлечен и безвольный Всеволод, не имевший в нем никакого собственного интереса.

Рис. 17. Освобождение Всеслава Брячиславича из тюрьмы восставшими киевлянами; бегство Изяслава Ярославича из Киева

Изгнание из Киева Изяслава произвело на современников огромное впечатление. Летописец отмечает, что Святослав «преступил заповедь отню» и положил начало изгнанию «братию». Сам он хотел большей власти, а Всеволода «прельстил» якобы тем, что убедил его в злокозненных намерениях Изяслава лишить их отцовских наделов: «Всеволода бо прельсти и глаголя, яко Изяславъ вьстаеть сь Всеславомъ (князем полоцким. — П. Т.), мысля на наю, да аще его не впредим, имать насъ прогнати, и тако взостри Всеволода на Изяслава»[59].

Летописец, современник и свидетель этих событий, знает, что в словах Святослава нет правды. Его поступок он оценивает не только как клятвоотступничество от отцовских заповедей, но и как большой грех перед Богом, заслуживающий суровой кары.

Рис. 18. Поход Изяслава Ярославича с польским королем Болеславом II на Киев

Изяслав бежал из Киева еще до подхода к нему объединенных дружин Святослава и Всеволода. Отчего он так поступил? Почему не выступил с киевскими воинами навстречу братьям? Почему, наконец, не закрылся в городе и не попытался защитить свое право на киевский престол?

Ответов на эти вопросы нет даже между летописными строками. И тем не менее, думается, они достаточно ясны. Изяслав не пользовался популярностью в Киеве, не имел сколько-нибудь надежных сторонников, а поэтому и не рассчитывал на искреннюю поддержку киевлян в его противостоянии с братьями. Еще свежей была память Изяслава о событиях 1068 г. Тогда киевляне восстали против его власти, изгнали из столицы Руси и посадили на киевском престоле Всеслава Полоцкого. Изяслав вернул себе Киев в следующем году с помощью поляков, жестоко расправился с инициаторами своего изгнания, но расположения киевлян это ему не прибавило. Теперь же, возможно, его окружение тоже откровенно отказало ему в поддержке. В подобных случаях киевляне нередко заявляли князьям: «не твое се время» — и показывали «путь от себя».

Как и в 1068 г., все надежды на скорейшее возвращение в Киев Изяслав связывал с Польшей. Захватив с собой семью и киевскую казну, он ушел к Болеславу И, с которым состоял в близком родстве. Мать Болеслава была сестрой Ярослава Мудрого, а его тетя — женой Изяслава. На этот раз родственные связи не помогли. Болеслав, испытывавший давление со стороны Германии, в помощи Изяславу отказал. При этом, как уверяет летописец, богатые подарки от Изяслава взял, а его самого выпроводил из страны: «Изяслав же иде в Ляхи со имѣниемь многимъ и сь женою, уповая багатьствомъ многымъ, глаголя яко симь налѣзу воя. Еже взяша у него Ляхове, показаша ему путь от себе»[60].

О дальнейших блужданиях Изяслава по Европе рассказывают немецкие и папские источники. Особой информативностью обладают «Анналы» Ламперта Херсфельдского, современника этих событий. В них Ламперт сообщает: «Через несколько дней после Рождества 1074 г. в Майнц к Генриху IV явился король Руси по имени Димитрий[61], привез ему неисчислимые сокровища — золотые и серебряные сосуды и чрезвычайно дорогие одежды — и просил помощи против своего брата, который силой изгнал его из королевства[62].

Король якобы внял просьбе Изяслава. Он немедленно отправил на Русь, к Святославу, посольство во главе с настоятелем Трирской церкви св. Симеона Бурхардом с требованием вернуть незаконно захваченную власть. Прежде чем отправиться на Русь, Бурхард просил короля не предпринимать против Святослава никакого сурового решения до возвращения посольства в Германию.

Чем было вызвано такое заинтересованное участие Бурхарда в судьбе Святослава? Объяснение этому мы находим в «Штаденских анналах» Альберта, аббата монастыря в Штадене, на севере Германии. «Штаденские анналы» — источник середины XIII в., но в нем содержатся материалы судебного разбирательства 1112 г. между Штаденами и Ольденбургами (обе спорящие фамилии были потомками владетельной дамы Иды из Эльсдорфа).

«Эта Ида, знатная дама родом из Швабии, жила в имении Эльсдорф и обладала наследственным владением... Она была дочерью брата императора Генриха III, а также сестры папы Льва IX... Она вышла замуж за Липпольда... и родила Оду, [поначалу] монахиню в Ринтельне, которую она затем выкупила из монастыря... и отдала за короля Руси, которому та родила сына Вартеслава[63]. Дальше в «Анналах» рассказывается о двух других мужьях Иды и потомстве от них. Среди потомков называется и Бурхард, главный настоятель храма в Трире.

Рис. 19. Вокняжение Изяслава Ярославича в Киеве в мае 1069 г.; возвращение Болеслава II в свою землю

Попробуем расшифровать этот не совсем четкий текст. «Король Руси», как свидетельствует Ламперт, — это Святослав Ярославич. Ода — его жена, а Бурхард — ее единоутробный брат. Брак Святослава и Оды состоялся около 1070 г., и его политический характер не вызывает сомнения. Более того, он состоялся, как явствует из «Санкт-Галленских анналов», при посредничестве Генриха IV. Возможно, уже тогда Святослав присматривался к киевскому престолу и пытался таким образом нейтрализовать союзника Изяслава — польского короля Болеслава И. Отношения Германии и Польши в это время были напряженными, а на 1073 г. Генрих IV вообще готовил поход против Болеслава, не состоявшийся из-за восстания саксов.

Нечего и говорить, что выбор Бурхарда в качестве посла к Святославу был не в пользу Изяслава. Представлять его интересы в Киеве он никак не мог. Оттого и попросил Генриха IV не связывать себя никакими обязательствами в отношении Изяслава до своего возвращения из Киева.

Важная информация, подтверждающая свидетельство Ламперта, содержится также в сообщении французского хрониста начала XII в. Сигеберта из Жамблу. «Так как двое братьев, — пишет он, — королей Руси, вступили в борьбу за королевство, один из них, лишенный участия в королевской власти, настойчиво просил императора Генриха, которому [обещал] подчиниться сам и подчинить свое королевство, если с его помощью снова станет королем»[64]. Далее Сигеберт высказывает сомнение в успехе просьбы Изяслава, поскольку Генриху было не до него. В это время в Священной Римской империи царила тяжелейшая смута. Восстали саксы, возмущенные многими несправедливостями и беззакониями короля, и он должен был больше заботиться о своем, чем добывать чужое.

Итак, Бурхард отправился в Киев, Генрих ушел на войну с саксами, а Изяслав был поручен заботам саксонского маркграфа Деди, с которым он и прибыл в ставку короля.

Свидетельство о немецком посольстве содержится и в «Повести временных лет». Правда, в отличие от немецкого источника, оно очень лаконично и не совсем понятно: «В се же лѣто придоша посли из нѣмец къ Святославу. Святослав же величаяся показа имъ богатство свое. Они же видѣвшие бещисленое множество, злато, и сребро, и паволокы, и рѣша се ни въ чтоже есть, се бо лежить мертво»[65]. Из летописного сообщения не ясно, о чем немецкие послы вели переговоры со Святославом и почему он демонстрировал перед ними свое богатство.

Ситуацию проясняет все тот же Ламперт, рассказывающий о новой встрече Генриха IV и Бурхарда. На этот раз она состоялась в городе Варме (неподалеку от Майнца). Король возвратился из трудного похода на саксов, а Бурхард — из далекой Руси.

«Бурхард, настоятель Трирской церкви, посланный с королевским посольством к королю Руси, вернулся, привезя королю столько золота, серебра и драгоценных тканей, что и не припомнить, чтобы такое множество когда-либо прежде разом привозилось в Германское королевство. Такой ценой король Руси хотел купить одно — чтобы король (Генрих. — П.Т.) не оказывал против него помощи его брату, изгнанному из королевства»[66].

Вот, оказывается, зачем Святослав демонстрировал немецким послам свое богатство. И вовсе не мертвым оно лежало в княжеских закромах, как заключили посланники Генриха. Значительная его часть, о чем свидетельствует Ламперт, была передана в качестве дара-взятки германскому королю, чтобы тот не встал на сторону Изяслава.

Опасения Святослава, однако, были безосновательны. Генрих и не думал вступаться за Изяслава. Ламперт, рассказав о бесценном даре русского короля, заметил, что он вполне мог получить нейтралитет Генриха и даром, «ибо он, занятый домашними войнами, не имел никакой возможности вести войны внешние с народами столь далекими».

Дары русских князей, сначала Изяслава, а затем и Святослава, которые германский король использовал для жалованья своему войску, участвовавшему в походе на саксов, оказались напрасными для обоих Ярославичей. Можно, разумеется, обвинить Генриха IV в нарушении им кодекса рыцарской чести, но, судя по всему, дары эти были личной инициативой русских князей и никаких соглашений с германским королем не подкрепляли.

Как видим, ни Болеслав, ни Генрих не хотели связывать себя обязательствами помочь киевскому изгою. Для обоих важнее были добрые отношения с сильным Святославом. Болеслав за неучастие в этом семейном конфликте получил из Киева военную помощь против чешского князя Братислава И. В русской летописи об этом говорится в статье под 1075 г.: «Ходи Володимеръ сынъ Всеводожь и Олегь Святославль Ляхомь в помочь на Чехы»[67].

Понимал ли Изяслав всю пикантность своего положения в Германии? Осознавал ли, что помощь ему могла прийти только из Польши? Наверное, и понимал, и осознавал. Но как было ему склонить на свою сторону Болеслава? Уйдя в Германию, Изяслав не только не облегчил свою задачу, но еще больше ее усложнил. Польский князь в те годы враждовал с германским королем и, естественно, не был в восторге от такой ориентации своего русского родственника.

Рис. 20. Неудачная попытка Изяслава Ярославича нанять воинов в Польше; вокняжение в Киеве Святослава Ярославича

В Германии Изяслав совершил еще одну тактическую ошибку, которая, по-видимому, свидетельствует о его полной потере политической ориентации. Пытаясь сблизиться с Генрихом IV, он женит своего сына Ярополка на дочери маркграфа Оттона. Непрямое свидетельство этому есть в «Саксонских анналах»: «У Оттона же женой была Адела из Брабанта, из замка под названием Лувен, которая родила ему трех дочерей: Оду, Кунигунду и Адельхайду. Оду взял в жены маркграф Экберт — младший из Брауншвайга... Кунигунда вышла за короля Руси (rex Ruzorum) и родила дочь... После его (мужа. — П. Т.) смерти она вернулась на родину»[68].

В настоящее время историки не сомневаются, что «королем Руси» и мужем Кунигунды был Ярополк Изяславич. Брак этот устроил, очевидно, маркграф Деди, который опекал в Германии Изяслава и его семью и приходился отчимом Кунигунде. После смерти первого мужа Адела вышла замуж за Деди, получившего вместе с ее рукой и Тюрингенскую марку.

В чем же был расчет Изяслава, женившего сына на падчерице маркграфа? Брак этот не мог быть почетным для русской княжеской фамилии. Вряд ли позволял он надеяться и на какую-то помощь Деди в возвращении Изяслава на киевский престол. Если таковой помощи не мог (или не хотел) оказать германский король, то что можно было ожидать от его вассала!

Не исключено, однако, что в этом загадочном браке политического подтекста и вовсе не было. Изяслав и его семья опекались в Германии маркграфом Деди и, вероятно, его семьей. Молодые люди — Ярополк и Кунигунда — полюбили друг друга. Для семьи маркграфов такой союз был почетен, а Изяслав мог согласиться на него из чувства благодарности Деди за сочувственное к нему отношение. Впрочем, какими бы ни были побуждения Изяслава, брак этот ни на шаг не приблизил его к заветной цели.

Не дожидаясь возвращения из Руси посольства Бурхарда, Изяслав предпринял попытку привлечь на свою сторону папу римского Григория VII. Он отправил в Рим своего сына Ярополка с предложением принять Русь под покровительство папы, разумеется, в обмен на помощь в возвращении ему киевского престола. Папе такое предложение понравилось. Он похвалил Изяслава и сделал выговор Болеславу, который как раз вел переговоры о предоставлении ему королевского титула. Об этом свидетельствуют два его послания, датированные апрелем 1075 г. Одно из них адресовалось Изяславу, другое — Болеславу И. В первом говорилось: «Григорий епископ, раб рабов Божиих, Димитрию, королю Руси (rex Ruscorum), и королеве, его супруге, желает здравствовать и шлет апостольское благословение. Сын ваш, посетив гробницы апостолов, явился к нам со смиренными мольбами, желая получить названное королевство из наших рук в качестве дара святого Петра... Он уверил нас, что вы без сомнения согласитесь и одобрите эту его просьбу и не отмените ее, если дарение апостольской властью [обеспечит] вам благосклонность и защиту»[69].

Рис. 21. Примирение Изяслава и Всеволода Ярославичей

Далее папа сообщал, что он от имени блаженного Петра передает Изяславу бразды правления королевством и желает ему мирно и славно владеть им до конца своей жизни.

В послании к Болеславу II папа просит его «соблюдать милосердие, против которого (как бы нам ни было неприятно говорить об этом) вы, кажется, согрешили, отняв деньги у короля Руси. Поэтому, сострадая вам.., убедительнейше просим вас из любви к Богу и святому Петру, велите вернуть все, что взято вами или вашими людьми»[70]. Послание к Болеславу заканчивается напоминанием о том, что похищающий чужое добро «никогда не удостоится Царствия Христова Божия».

Историки (и автор этих строк) обычно сдержанно комментировали папские послания как не содержащие конкретных обещаний Изяславу и указаний Болеславу II предоставить русскому князю военную помощь. Это действительно так. И все же обращение папы к Болеславу, несомненно, содержало его желание оказать Изяславу содействие в возвращении утраченного киевского престола. Проигнорировать просьбу папы Болеслав, разумеется, не мог.

Рис. 22. Гибель Изяслава Ярославича в бою у села Нежатина Нива

К этому времени иллюзии Изяслава относительно искренности германского короля Генриха окончательно развеялись. Участие же папы римского в судьбе руского князя-изгоя, вероятно, изменило отношение к нему Болеслава II. В 1076 г. Изяслав покидает Германию и отправляется в Польшу. В знак благодарности он дарит покрову на раку св. Адальберта Войтеха в Гнезненском соборе. Об этом мы узнаем из латинской надписи на покрове, которая, как думают исследователи, первоначально была исполнена на церковнославянском языке: «Молитвами святого Димитрия даруй, Всемогущий, многая лета Рабу Твоему Изяславу (Izaslaw), князю рускому (rux Russiae), во отпущение грехов и взыскания Царствия Небесного. Аминь»[71].

Для «отпущения грехов и взыскания Царствия Небесного» Изяславу, судя по всему, пришлось раскошелиться. Но ведь русская летопись и послание папы Григория VII к Болеславу II говорят, что все богатства Изяслава были отобраны у него польским королем, следовательно, на покрову раки св. Адальберта Войтеха средств у него не должно было быть. Если они у него все же нашлись, то здесь может быть два объяснения. Первое: Болеслав II прислушался к требованию папы римского и вернул Изяславу его княжескую казну, когда тот вернулся в Польшу. И второе: слухи об ограблении Изяслава польским королем или его слугами, которые распускал сам князь, сильно преувеличены. Подтверждением этому может быть сообщение Ламперта Херсфельдского о том, что Изяслав привез Генриху IV «неисчислимые сокровища». Действительно, такая щедрость Изяслава в Германии никак не согласуется с ограблением его в Польше.

Весной 1077 г. Изяслав получил наконец давно просимую помощь от Болеслава и выступил на Русь. В летописи это событие отмечено всего одной фразой: «В лѣто 6585. Поиде Изяславъ с Ляхы»[72]. Трудно сказать, что повлияло на решение польского короля: то ли письмо папы римского, то ли же известие из Руси о смерти могущественного Святослава. Так или иначе, но единственной силой, на которую мог опереться Изяслав при возвращении киевского престола, были поляки. Без них трудно было рассчитывать на сговорчивость даже Всеволода, который и сам не прочь был занять освободившееся место. О том, что такие мысли у него были, свидетельствует сообщение летописи о его выступлении против брата: «Всеволодъ же взыиде противу брату Изяславу на Волынь»[73].

Замышлявшееся сражение не состоялось. Братья решили свой конфликт полюбовно. Всеволод уступил Киев Изяславу, а тот, по-видимому, не возражал, чтобы Чернигов перешел в руки Всеволода. «И пришед Изяславъ сѣде в Киевѣ, месяца июля в 15 день»[74], — так подытожил летописец рассказ о возвращении старшего Ярославича на престол своего отца.

К сожалению, недолгим было третье утверждение Изяслава на киевском престоле. В следующем, 1078 г. он с братом Всеволодом пошел походом против сыновей Святослава. В состоявшейся кровавой сече под Нежатином (современный Нежин) Ярославичи одолели своих непокорных племянников. Но погиб в ней и Изяслав. Обстоятельства его смерти оставляют ощущение ее необязательности. Князь, что называется, получил нож в спину. Вот как описывает это летопись: «Изяславу стоящю в пѣсцѣхъ, унезапу приѣхавъ един, ударил его копьемь за плеча, и тако убьенъ бысть Изяславъ сынъ Ярославль»[75].

Кто был этот «един» и как он оказался за спиной князя, летопись не уточняет. Не знаем этого и мы. Можно только догадываться, что не обошлось тут без предательства и коварства. В близком окружении Изяслава, по-видимому, были сторонники черниговских князей. Не исключено также, что в смерти киевского князя повинно окружение Всеволода.

Тело великого киевского князя в ладье доставили в Киев. Затем положили на сани и повезли с песнопениями священников в город. Навстречу вышел весь Киев. Летописец замечает, что от плача людей не слышно было церковного пения. Горько плакал у гроба и сын Ярополк, верный спутник печальной княжеской судьбы Изяслава. Обращаясь к отцу, он сказал: «Отче, Отче мой. Что еси не бес печали пожил на свѣтѣ семь, многи напасти приемь от людѣи, и от братья своея, се же погибе не от брата но за брата своего положи главу свою»[76].

Похоронили Изяслава в церкви св. Богородицы Десятинной в мраморной гробнице. Летописец высоко характеризует умершего князя. Вот эти красивые, исполненные сочувствиями Изяславу слова: «Бѣ же Изяславъ мужъ взоромъ красенъ, тѣломъ великъ, незлобивъ нравомь, кривды ненавидя, любя правду, клюкъ (хитростей. — П. Г.) же в немь не бѣ, ни льсти, но простъ умомъ, не воздая зло за зло, колко ему створиша Киянѣ, самого выгнаша, а домъ его разграбиша, и не возда противо тому зла»[77].

О мертвых, как известно, говорят хорошо или ничего не говорят. В данном случае летописный панегирик является одновременно и одой умершему князю, и покаянием, искуплением вины современников перед ним.

Олег Гориславич

С легкой руки автора «Слова о полку Игореве» под таким прозвищем вошел в отечественную историю черниговский князь Олег Святославич. Традиция устойчиво закрепила за ним славу мятежного князя, зачинщика междоусобиц, который скомпрометировал себя непопулярными на Руси связями с половцами. По образному выражению «Слова...», Олег «мечом крамолу ковал и стрелы по земле сеял». Частое привлечение половцев в качестве союзников для борьбы за черниговский престол тяжелым бременем ложилось на плечи простых людей, несло им страдания и смерть. Не случайно и через сто лет память об этих трудных временах сохранялась в народе. «Тогда при Олеге Гориславиче, — восклицает автор «Слова...», — редко пахари покрикывали, но часто вороны граяли, трупы между собой деля».

История нередко бывает несправедлива к ее творцам. Наверное, Олег Святославич был не лучшим представителем княжеского русского рода, но вряд ли он заслужил столь горькую славу. Сомнительные союзнические связи с половцами поддерживали и другие князья, а его «крамолы», по существу, были спровоцированы сперва дядьями — Изяславом и Всеволодом Ярославичами, а затем и их сыновьями — Святополком и Владимиром, превратившими Олега в князя-изгоя. Если бы он получил после смерти отца Чернигов, на который имел все права, а не добивался его долгих 16 лет в борьбе со своими более удачливыми родственниками, возможно, и не было бы этих ужасных «крамол».

Начало истории, о которой пойдет речь ниже, приходится на 1077 г. Летописец безучастно заметил, что Олег Святославич находился в это время в Чернигове, у Всеволода: «Олегъ же, сынъ Святославлъ, бѣ у Всеволода Черниговѣ»[78]. Историки по-разному интерпретируют эту фразу. Одним кажется, что Всеволод пригласил племянника в гости, чтобы обсудить его дальнейшую судьбу, другие полагают, что Олег проживал в Киеве под присмотром Всеволода, и летописец это просто зафиксировал.

Неожиданно этот спокойный стиль взрывается в самом начале статьи под 1078 г. сенсационным известием: «В лѣто 6586. Бежа Олегъ, сынъ Святославль, Тмутороканю от Всеволода, мѣсяца апреля 10»[79]. Итак, Олегу пришлось спешно покинуть свой родной Чернигов и бежать в Тмутаракань. Мы не знаем истинной причины этого бегства, однако трудно отрешиться от мысли, что над молодым князем в родном городе нависла смертельная опасность. В. Татищев заметил, что Олег разгневался на Всеволода, но чем был вызван этот гнев, не объяснил.

Были ли у Олега основания опасаться за свою жизнь? Прямых доказательств у нас нет, но косвенные подтверждают опасность такого предположения. Оно содержится уже в следующей летописной фразе: «В се же лѣто, — пишет летописец, — убиенъ бысть Глѣбъ, сынъ Святославль в Заволочи»[80]. Когда произошло это убийство (до бегства Олега из Чернигова или после) и кто был убийцей, мы не знаем, однако, судя по тому, что новгородский престол занял Святополк Изяславич, вряд ли эта смерть может быть списана только на счет ему[81]. Под покровительством Изяслава и Всеволода все лучшие престолы занимали их сыновья. Для Святославичей на Руси места не было. И очень похоже, что от них начали избавляться. Сыновья искупали вину своего отца, который в свое время жестоко обошелся с братом Изяславом, превратив его из великого князя в изгнанника.

Тмутараканский престол издревле принадлежал к Черниговской земле. Будучи удаленным от ее южных пределов на несколько сотен километров, он казался Олегу надежным убежищем от коварства Изяслава и Всеволода. До него туда убежал после неудачной попытки закрепиться в Чернигове двоюродный брат Борис Вячеславич, а еще раньше на тмутараканском престоле утвердился родной брат Роман. Конечно, в столь небольшой земле трем князьям делать было нечего. Ни Борис, который уже вкусил сладость восьмидневного пребывания на черниговском престоле, ни Олег, считавший себя законным наследником законной власти, не могли примириться с ролью тмутараканских изгнанников. Они входят в сговор с половецкими ханами, получают от них военную помощь и выступают в поход на Чернигов. «Приведе Олегъ и Борисъ поганыя на Руськую землю и поидоста на Всеволода с половци»[82].

Летописец не в восторге от этой военной акции Олега. Его сообщники названы «погаными», что в данном контексте означало не только веру. Их приход на Русь для него крайне неприятен, даже в качестве союзников русского князя. Он хорошо знал, что поход этот закончится разорением селений, угоном в рабство единоплеменников и пролитием христианской крови. Олегу и Борису, как полагает летописец, доведется держать перед Богом ответ за погубленные христианские души.

Узнав о вторжении в пределы черниговской земли половцев, возглавляемых Олегом и Борисом, и пытаясь остановить их продвижение к стольному городу, навстречу им выступил со своей дружиной Всеволод Ярославич.

25 августа 1078 г. на Сожице между противоборствующими сторонами состоялось кровопролитное сражение. Черниговская и, по-видимому, киевская дружины потерпели поражение. Летописец отмечает, что в битве погибли воевода Иван Жирославич, брат киевского тысяцкого Чудина Тукы, Порей «и ини мнози». Всеволод ушел в Киев к брату Изяславу, а Олег и Борис заняли Чернигов.

Казалось, сбылась вожделенная мечта Олега, основанная на праве отцовских наследий, завещанном в 1054 г. Ярославом Мудрым. Всеволод мог вновь занять свой Переяславль и тем самым восстановить справедливость в стане Ярославичей, старших и младших. Однако ничего похожего не произошло. Олег наслаждался своим новым положением только 39 дней, причем, похоже, при полном расположении черниговского боярства. Можно предположить, что еще до выступления на Русь он вошел в переговоры с черниговскими боярами и заручился их согласием на занятие княжеского престола. Повернуть себе на пользу столь благоприятно складывающуюся ситуацию Олег не смог. Из летописи не ясно, принимал ли он какие-либо меры для консолидации своих сторонников после победы на Сожице. Скорее всего нет, иначе летописец не преминул бы об этом сказать. Противники же его быстро оправились от шока и энергично занялись подготовкой к новому сражению. Вскоре против Олега образовалась мощная коалиция из четырех князей — Изяслава и Всеволода Ярославичей, а также их сыновей Ярополка и Владимира.

Дальнейшие события освещены в летописи сбивчиво и фрагментарно. При подходе союзников к Чернигову горожане закрыли все ворота и приготовились к отражению наступавших. В бой за город вступил как будто только смоленский полк Владимира Мономаха. Ему удалось овладеть восточными воротами со стороны реки Стрыжень и войти в окольный город, но развить свой успех он не смог. Горожане, как свидетельствует летописец, ушли в «дънѣшний градъ» и не собирались сдавать город.

В процессе этого противостояния Изяслав и Всеволод узнают, что Олега и Бориса в городе нет. Они вывели свои дружины в поле и якобы готовы атаковать позиции союзников. Следующая летописная фраза свидетельствует о том, что Олег пытался уйти в Степь, а не вступать в бой с силами четырех князей. Он буквально умоляет Бориса не принимать сражения, но тот об этом не хочет и слушать. Летописец замечает, что Бог всегда на стороне смиренных и дает им благодать, тогда как гордым противится и наказывает их. Так случилось и на этот раз.

Битва на Нежатиной ниве закончилась поражением Олега и Бориса. В самом начале кровопролитной сечи погиб юный князь Борис, в чем летописец увидел Божье наказание. Вслед за ним сложил голову на поле брани великий киевский князь Изяслав, предательски убитый кем-то из своих. Олег Святославич чудом спасся и снова бежал в Тмутаракань: «Побѣже Олегъ в малѣ дружинѣ, и одва утече, бѣжа Тмутороканю»[83].

Гибель Изяслава Ярославича, хотя и изменила несколько конфигурацию власти на Руси, облегчения Олегу не принесла. Теперь Киев перешел к третьему Ярославичу — Всеволоду. Он, как и Изяслав, не связывал будущее Чернигова с сыновьями Святослава. Более того, Всеволод вообще не видел им места на Руси. В Чернигов из Смоленска перешел Владимир Всеволодович, Ярополк Изяславич получил Владимир, Святополк оставался новгородским князем.

В 1079 г. произошли два события, которые свидетельствовали о необычайном укреплении позиций Всеволода. Из Тмутаракани выступил на Русь Роман Святославич. Его союзниками в этом опасном и авантюрном предприятии вновь были половцы. Подойдя к границе Руси, воинство Романа стало лагерем в устье Сулы, против города-крепости Воин. Навстречу им выступил из Киева Всеволод, однако, подведя свои дружины к Переяславлю, тоже остановился. Складывалось впечатление, что обе стороны не хотели доводить дело до сражения. Но если поведение Всеволода было логичным — он мог достичь желаемого результата и посредством переговоров, — то нерешительность Романа не имела разумного объяснения. Одной только демонстрацией возможного вторжения в пределы Руси он не решал ни одной из своих задач.

Нет сомнения в том, что Всеволод вошел в соглашение с половцами и втайне от Романа склонил их к прекращению военной кампании против Руси. Более того, в этих переговорах была определена и судьба тмутараканского князя. По дороге в Степь половцы убили его. Подобные акции во все времена стоили больших денег, и, думается, Всеволоду пришлось изрядно раскошелиться. Глухое известие летописной статьи 1083 г. о том, что Олег Святославич, вернувшись из византийской ссылки, расправился с некими хазарами («иже бѢша свѣтници на убьенье брата его»), указывает на то, что Киев, возможно, воспользовался также и услугами посредников. Конечно, у тмутараканских хазар могли быть и свои счеты с Романом, но последующие события убеждают в том, что без интриги Киева здесь не обошлось.

Речь идет о драме, произошедшей вскоре и с самим Олегом. Можно сказать, что ему еще повезло. Он не был предательски убит, как брат Роман, но вероломно схвачен, закован в цепи и сослан в Византию: «А Олга емше казаре поточиша и за море Цесарюграду»[84].

Летописец указывает, что исполнителями пленения и ссылки в Византию были хазаре, но нет и малейшего сомнения в более широком круге участников этого заговора. Главным инициатором нейтрализации Олега, безусловно, являлся Всеволод. Его заинтересованность в этом была наибольшей. Высылка Олега в Византию избавляла его от головной боли по поводу дальнейшей судьбы черниговского престола. Уход с политической арены энергичного племянника обеспечивал спокойную жизнь в Чернигове его сыну Владимиру. По существу, таким образом Черниговская земля закреплялась за княжеским родом Всеволода.

Разумеется, исполнение заговора зависело также и от императорского двора, поскольку Олег должен был стать византийским узником. Сделать Царьград соучастником заточения тмутараканского князя было тем проще, что Всеволод, женатый на дочери Константина IX Мономаха Марии, поддерживал хорошие отношения с императором Никифором III Вотаниатом.

Два года Олег находился в Константинополе на положении почетного узника императора, собственно говоря, под домашним арестом. Затем его неожиданно отправили на остров Родос. Там он прожил «два лета и две зимы». Как свидетельствует черниговский игумен Даниил, осуществивший паломничество в Палестину в начале XII в., старые родосцы помнили руского князя и показывали места его проживания[85].

Мы не знаем истинных причин, побудивших императора отправить Олега в ссылку, но не исключено, что это каким-то образом связано с бунтом русских наемников в Константинополе. Около 1080 г. они без видимых причин ворвались в императорские покои, ломились в двери, стреляли в императора из луков. При этом все были пьяны. Охрана императора сумела овладеть ситуацией, наемники были сбиты с лестниц и заблокированы в одном из крепостных помещений. Когда опьянение прошло, они повинились в содеянном и просили прощения в императора. Оно было получено, но распространилось не на всех. Инициаторы беспорядков понесли наказание: их разослали по гарнизонам разных византийских крепостей, другими словами, отправили в ссылку[86].

Вряд ли Олег имел отношение к этому инциденту, но мог попасть, как говорится, под горячую руку. Греки после этого решили вообще отказаться от русских наемников и предпочли заменить их англосаксами.

В Тмутаракани тем временем произошли значительные перемены. Всеволод фактически лишил этот город княжеского статуса и направил туда не князя, а простого посадника Ратибора. В 1081 г. киевского воеводу изгнали из Тмутаракани два русских князя-изгоя — Володарь Ростиславич, сын отравленного греками князя, и Давид Игоревич. Великий киевский князь, связанный конфликтом с Полоцком, никак не отреагировал на это самоуправство.

Развитие событий, казалось, не оставляло никаких надежд родосскому ссыльному. Трудно сказать, как бы сложилась его дальнейшая судьба, если бы в Константинополе не случился очередной дворцовый переворот и к власти не пришел новый император.

В апреле 1081 г. Никифор III отрекся от престола и на византийский трон взошел Алексей I Комнин. В отличие от престарелого и безвольного предшественника, Алексей I был полон сил и развернул бурную деятельность по укреплению пошатнувшегося авторитета империи. Особое внимание он оказывал иноземным рыцарям, поступавшим на службу в Византию. Никита Хониат возмущался тем, что полноправные ромеи вынуждены были испытывать зависимость от «полуварваров». Однако так думали не все в императорском окружении. Евстафий Солунский, апологет императора Мануила Комнина, восторгался его умением привлекать на свою сторону благородных и полезных людей из других стран. Одним из таких нужных для империи людей оказался и Олег Святославич. Он был возвращен из родосской ссылки в Константинополь и приближен к императорскому двору.

Частью далеко идущего замысла Алексея I был, по-видимому, брак Олега со знатной гречанкой Феофанией Музалонис. Русские летописцы не удостоили это событие своим вниманием, однако его реальность подтверждена находками сфрагистического материала. Сохранились печати с надписью: «Господи, помози рабе твоей Феофании Музалон, архонтисе Руси».

В 1083 г. Олег возвратился в Тмутаракань, расправился с непосредственными виновниками своей ссылки и вновь занял княжеский престол этого далекого удела Руси. Конечно, без помощи греков о таком счастливом повороте судьбы он не мог бы и мечтать. Теперь же въехал в Тмутаракань, что называется, на белом коне. Но въехал уже не как вассал киевского или черниговского князя, а как подданный империи, которая таким образом перебирала от Руси верховные права на русское княжество. Подтверждением этого может служить сообщение Мануила Страворомана о том, что Алексей I сделал важные приобретения на «Боспоре Киммерийском». Признание Олегом Святославичем суверенитета императора кажется не только возможным, но и неизбежным. Потеряв связь с Русью и не обретя таковой с Византией, он не смог бы усидеть на тмутараканском престоле и нескольких дней.

Нет сомнения, что русский князь имел мощную поддержку и в самой Тмутаракани. За ним стояла «туземная» партия, которую составляли черкесы, осетины и половцы, видевшие в Олеге своего вождя и рассчитывавшие с его помощью умерить амбиции хазарской общины города. Не будь этого, вряд ли Олегу удалось бы его триумфальное возвращение на тмутараканский престол. Не будем забывать, что ему должны были противостоять два соперника — Володарь и Давид, имевшие в своем распоряжении сильные дружины. Но они так ничего и не предприняли для отражения претензий Олега. Можно думать, что Володарь и Давид были пленены сторонниками черниговского князя еще до того, как византийский корабль причалил к тмутараканскому берегу. Позже они были великодушно отпущены Олегом на Русь.

Второй период тмутараканского княжения затянулся на долгих одиннадцать лет. Никаких известий об этом этапе жизни Олега у нас нет. Единственное, что можно утверждать с уверенностью, так это то, что его ни на минуту не оставляла мысль о возвращении на Русь. При жизни великого киевского князя Всеволода Ярославича это было делом практически невозможным. Все главные престолы Руси находились в руках Всеволода, его сыновей и племянников (по линии старшего брата Изяслава), так что рассчитывать на их сострадание к изгойской доле Олега не приходилось. В родном Чернигове сидел Владимир Мономах, также не собиравшийся уступать его кому-либо. Наверное, у Олега имелись на Руси и сторонники. Достаточно вспомнить, как упорно стояли за него черниговцы в 1078 г. Конечно, этим добрым их расположением он был обязан не столько своим заслугам, сколько отцовской славе. Но как раз это и давало надежду на то, что земляки в конце концов примут у себя блудного сына. Нужен был только благоприятный момент.

Таковой наступил в 1093 г. Умер могущественный Всеволод — и ситуация на Руси изменилась. Авторитаризм сменился брожением среди князей. К тому же, как это обычно бывало при смене великих киевских князей, активизировались половцы, пытаясь прощупать на прочность нового главу Руси Святополка Изяславича. Олег чутко уловил, что пробил его звездный час. Заручившись поддержкой своих традиционных союзников — половцев, он летом 1094 г. осуществил стремительный бросок от Тмутаракани к Чернигову и осадил его. Штурмовать город ему практически не пришлось. Случилось невероятное. Владимир Мономах добровольно уступил его Олегу: «Вододимеръ же сотвори миръ со Олгомъ и иде из города на столъ отень до Переяславля, а Олегъ вииде в городъ отца своего»[87].

Позже в своем знаменитом «Поучении» Мономах объяснит свою капитуляцию тем, что сделал это из сострадания к невинным христианским душам, пытаясь предотвратить разорение сел и монастырей. Благородство Владимира достойно уважения, но, думается, оно было не причиной его поступка, а следствием. Ситуация складывалась не в его пользу. В городе несомненно оживилась боярская партия, желавшая видеть на черниговском престоле Олега Святославича. Горожане не поднялись на защиту Мономаха. С нападавшими дралась только его дружина: «И бишась дружина моя с нимь 8 днии о малу греблю»[88]. Не исключено, что Мономаху каким-то образом стало известно о готовности черниговцев отступиться от него, и он решил упредить ситуацию. При этом, разумеется, выторговав себе условия почетного ухода из Чернигова: «И ѣхахом сквозѣ полки Половьчскиѣ нъ въ 100 дружинѣ и с дѣтми и с женами, и облизахуся на нас акы волци стояще... Богъ и святый Борисъ не да имъ мене в користь, неврежени доидохом Переяславлю»[89].

Уход из Чернигова вместе с Мономахом всего лишь ста дружинников свидетельствует, что, несмотря на длительное его княжение в этом городе, глубоких корней в нем он не пустил и не стал для черниговцев своим князем. Владимир хорошо это понимал, и не случайно в «Поучении» замечает, что «вдахъ брату отца своего (Святослава. — П. Т.) место, а самъ идох на отца своего мѣсто Переяславлю»[90].

Таким образом, восторжествовала историческая справедливость. После шестнадцати летних скитаний Олега по миру он наконец обрел отцовское наследие. Правда, цена этого обретения оказалась слишком дорогой. Как отмечает летописец, рассчитался Олег со своими союзниками за помощь тем, что разрешил грабить окрестности Чернигова, убивать ни в чем не повинных русичей и уводить их в половецкое рабство.

В 1096 г. Олег Святославич вновь оказался в центре междоусобного конфликта русских князей. На приглашение Святополка и Владимира Мономаха прийти в Киев, чтобы «положить поряд о Русьстѣи земли», черниговский князь ответил вызывающим отказом. Он заявил: «Несть мене лѣпо судити епископу ли игуменом, ли смердом». Высокоумие Олега оскорбило Святополка и Владимира и они решили проучить непокорного вассала. Собрав киевские и переяславские полки, князья выступили на Чернигов.

Олег испугался и, не приняв боя, бежал из города. Путь его пролег к Стародубу, где он, по-видимому, надеялся укрыться от преследовавших его князей. Чем Стародуб был надежнее Чернигова для Олега, сказать трудно. Не исключено, что за неполных два года «сидения» в главном городе земли он не сумел заручиться поддержкой местного боярства и боялся измены. Стародубцы, как показали последующие события, были действительно верны Черниговскому князю и стойко защищали город от осаждавших его полков. Только спустя 33 дня, когда в городе начался голод, Олег вышел из Стародуба и запросил мира. Святополк и Владимир пошли на мировую, однако выставили прежнее условие: Олег должен идти к брату Давиду в Смоленск и вместе с ним прибыть в Киев на княжеский съезд. Конечно, теперь черниговский князь больше не мог демонстрировать свою независимость и покорно обещался выполнить волю киевского и переяславского князей. «И на семь цѣловаша кресть», — подытожил этот сюжет летописец.

Неожиданно ситуация на Руси вновь резко изменилась. В пределы Киевской и Переяславской земли вторглись половецкие орды ханов Боняка и Кури. Такое впечатление, что эта военная акция осуществлялась согласованно и по просьбе Олега. Святослав и Владимир срочно выступили к Переяславлю. В состоявшемся сражении они одержали победу над ордой Кури, но в это время хан Боняк грабил и жег южные околицы столицы Руси.

Русско-половецкий конфликт, как казалось Олегу, позволял ему не особенно спешить с исполнением своих обещаний Святополку и Владимиру. В Смоленск к брату он пошел, однако вместо того, чтобы идти с ним в Киев, неожиданно выступил на Муром. Там в это время княжил сын Мономаха Изяслав. Олег направил Изяславу ультиматум, чтобы он перешел в Ростов, а Муром оставил ему, так как это была волость его отца. Изяслав и не думал исполнять это требование. В состоявшейся на поле под Муромом битве Изяслав был убит, а его дружина в панике разбежалась. Олег вступил в город, где его сочувственно встречали горожане. Развивая свой успех, он берет один за другим города Суздаль и Ростов и становится полновластным хозяином Муромской и Ростовской земель: «И перея всю землю Муромску и Ростовьску, и посажа посадникы по городом, и дани поча брати»[91].

Военная акция Олега не имела легальных оснований. На переговорах под Стародубом он не был лишен Черниговской земли. По меньшей мере неискренним выглядит его утверждение в послании к Изяславу, что отец последнего выгнал Олега из отчего города. Скорее всего, поход в северо-восточные земли Руси черниговский князь использовал как давление на Мономаха и Святополка. Конечно, согласиться с тем, что традиционно связанные с Переяславлем земли перейдут под юрисдикцию Олега, они не могли, но, как думалось ему, должны были пойти на уступки.

Надежды черниговского князя оправдались лишь частично. Мономах отреагировал на захват Суздаля и Ростова снаряжением в Северо-Восточную Русь военного корпуса под водительством сына Мстислава. Теперь уже молодой Мономашич предъявляет Олегу ультиматум — немедленно оставить не принадлежащие ему города. Понимая, что против силы Мстислава не устоять, Олег зажигает Суздаль и уходит в Муром. Отсюда он шлет грамоты Мстиславу и просит мира. Летописец замечает, что делалось это «с лестью», то есть неискренне. Тем не менее Мстислав поверил Олегу и, считая конфликт исчерпанным, распустил свою дружину по селам.

Вскоре он вынужден был пожалеть об этом. Во время праздничного обеда в Федорову субботу к Мстиславу пришла весть, что Олег выступил против него и уже стоит с дружиной на Клязьме. Пришлось срочно собирать силы, что и было сделано в предельно короткие сроки. К Мстиславу подошли вой из Новгорода, Ростова и Белоозера. Олег не решался вступать в открытый бой, а его расчет на то, что Мстислав испугается демонстрации силы и уйдет в Южную Русь, не оправдался. В конце концов стороны сошлись в кровавой сече, которая окончилась полной победой Мстислава.

Олег в панике бежал сначала в Муром, а затем в Рязань. Мстислав преследовал его и вновь умолял примириться с Мономахом и Святополком и прибыть на княжеский съезд. При этом Мстислав гарантировал прощение Олегу всех его грехов и полную безопасность.

Видимо, к этому времени подоспело и письмо Мономаха к Олегу. В нем переяславский князь призывает его к смирению и покаянию. Не корит и за убийство сына Изяслава, замечая, что смерть мужа в полку не может быть поставлена кому-либо в вину. Еще раньше аналогично по этому поводу высказывался Мстислав. Обращясь к Олегу, он говорил: «Аще и брата моего убил еси, то есть не дивно, в ратех бо и цари и мужи погыбають». Со своей стороны, Мономах просит у Олега прощения за то, что выгнал его из Чернигова, хотя и оправдывает свои действия необходимостью борьбы с «погаными». Письмо Мономаха явилось, по-видимому, последним аргументом, склонившим Олега Святославича к участию в знаменитом Любечском съезде князей.

Конечно, изменить свою мятежную природу он уже не мог. И после 1097 г. Олег будет отличаться неразборчивостью в средствах для достижения цели, а его неуживчивость с порфироносными сородичами и дружба с половцами создадут на Руси еще не одну конфликтную ситуацию.

Вероломное убийство половецких ханов Кытана и Итларя

Конец XI в. отмечен особой активностью кочевых соседей Руси — половцев. За полстолетия пребывания их в южно-русских степях они выросли в мощную силу, представлявшую реальную опасность для оседлых народов. Больше всего от половецких вторжений терпела Южная Русь. Их набеги на приграничные районы Черниговской, Переяславльской и Киевской земель были сколь часты, столь и опустошительны. Попытки Киева установить с половцами мирные отношения, которые бы держались на договорной основе, не приносили желаемых результатов. Не спасали положение и династические браки. Половцы не имели единой политической структуры. Все ханства были равны между собой, а главного или великого хана половцев как такового не существовало. Поэтому мир Киева с приднепровскими половцами ни к чему не обязывал донецких. Такими же свободными в своем выборе были и отдельные ханства в пределах локальных объединений. В то время как одно из них устами своих правителей клялось в вечной дружбе с Русью, другое совершало опустошительные набеги на города и селения. Все это вызывало ответные походы русских князей в глубь степей. При этом нередко за грехи одной орды расплачивалась другая.

Половцы не были настолько сильны, чтобы угрожать государственной безопасности Руси. Но их агрессивное соседство вынуждало отвлекать значительные силы и средства на защиту ее южных рубежей. Кроме военных походов в Степь, этой цели служили мощные земляные валы, которые сооружались на наиболее опасных направлениях половецких вторжений, — равно как и города-крепости, поставленные русскими князьями на пограничных реках Сула, Рось и других, а также вдоль правого берега Днепра от Канева до Киева.

История русско-половецких отношений не отмечена особой рыцарственностью сторон. В ней было больше коварства и обмана. Особенно этим грешили половцы. Дать клятву и не сдержать ее было для них обычным делом. Летописи зафиксировали множество таких случаев. Небезгрешной была и русская сторона, платившая половцам той же монетой. Об одной такой «отплате» и пойдет речь в этом очерке.

Шел 1095 г. Русь переживала не лучшие времена. В князьях не было согласия. В Киеве сидел малоинициативный Святополк Изяславич, который не справлялся с трудной ролью великого киевского князя. Черниговом только что овладел Олег Святославич, разрешивший своим союзникам-половцам грабить его окрестности в благодарность за военную помощь. В Переяславль перешел княжить Владимир Мономах, занимавший до того черниговский престол. На повестке дня остро стоял вопрос «устроения мира», причем не только внутреннего, но и внешнего, с половцами.

Летопись сообщает, что в 1094 г. мир с приднепровскими половцами заключил Святополк Изяславич, закрепив его к тому же женитьбой на дочери хана Тугоркана. Какое-то мирное соглашение, по-видимому, имелось между другим половецким ханством и Олегом Святославичем, коль они помогали ему овладеть Черниговом.

Теперь наступила очередь «мириться» с половцами Владимиру Мономаху. «В то же лѣто, — пишет летописец, — придоша половци, Итларь и Кытанъ к Володимеру на миръ»[92].

Находился ли в ссоре с названными ханами Владимир Мономах, неизвестно. Возможно, это был традиционный визит вежливости соседей, пытавшихся поближе познакомиться с новым властителем Переяславльской земли.

За скупыми летописными фразами скрывается сложная ткань переговоров сторон, как бы мы сказали теперь, по протоколу встречи. В результате Кытан с дружиной стал лагерем в нескольких километрах от Переяславля, а Итларь с небольшой личной охраной вошел в город. При этом безопасность Итларя гарантировалась тем, что в лагерь к Кытану был отправлен сын Мономаха Святослав. По существу, Итларь и сын Владимира оказались в роли заложников.

Начало переговоров не свидетельствовало о каких-то коварных замыслах Владимира Мономаха. Однако в их процесс неожиданно вмешался великий киевский князь Святополк. Он прислал в Переяславль своего посла Славяту — и все переменилось: «В то же время бяше пришелъ Славята ис Кыева к Володимеру от Святополка на нѣкое орудие»[93]. Под словами «некое орудие», очевидно, и следует искать тайный смысл Славятиного прибытия в Переяславль. Летописец не раскрывает его, но в последующих событиях он обозначен достаточно отчетливо. Речь идет о плане убийства половецких ханов. Славята излагает его воеводе Владимира Ратибору, а тот, в свою очередь, вместе с княжескими советниками рассказывает о нем Мономаху: «И начаша думати дружина Ратиборя со княземъ Володимером о погубленьи Итларевы чади»[94].

Совет из Киева для Мономаха был полной неожиданностью. Первой реакцией на него явилось решительное неприятие великокняжеского коварства. На совете с Ратибором и другими боярами Владимир заявляет, что не может дать согласия на погубление Итларя и его окружения. «Как я могу совершить такое зло, — воскликнул князь, — когда клялся половецким князьям в верности!» На этот крик души бояре находят обезоруживающий аргумент. Они заявляют Владимиру, что не видят в этом греха по той простой причине, что сами половцы неоднократно изменяли договоренности о мире с Русью: «Да они всегда к тобѣ ходяче ротѣ[95], губять землю Русьскую и кровь хрестьянску проливаютъ бесперестани»[96].

Из приведенных слов не ясно, шла ли речь о нарушении мирных соглашений Итларем и Кытаном, или же бояре Мономаха имели в виду распространенную практику клятвопреступления других половецких ханов и полагали, что имеют моральное право наказать за это тех из них, кто оказался в их руках.

Мономах продолжал стоять на своем, однако в конце концов был сломлен Славятой, Ратибором и другими вельможами. Как свидетельствует летопись В. Татищева, князь дал согласие на убийство Итларя, но оговорил его своим неучастием. «Вы учините, как хотите, но я не хочу ни для чего, дав единою роту, преступить и век того сожалеть»[97].

Исполнение неправедного приговора, однако, было делом непростым. Убийство Итларя в Переяславле могло откликнуться убийством Святослава в половецком лагере Кытана. Владимир, разумеется, не был согласен платить такую дорогую цену за столь сомнительное отмщение половцам. Поэтому был разработан план освобождения Святослава, а в случае успеха этой операции — и ликвидации Кытановой дружины. Под покровом ночи переяславльцы с помощью торков проникли в половецкий лагерь и выкрали княжеского сына. Затем, воспользовавшись беспечностью половецкой стражи и, по-видимому, сном дружины Кытана, уничтожили всех, кто находился в лагере. В. Татищев пишет, что руководил этой операцией киевлянин Славята. Кровавая резня под Переяславлем произошла в ночь с субботы на воскресенье. Итларь, находясь в городе, ничего об этом не знал. Он, как свидетельствует летопись, спокойно гостил в это время со своими вельможами на дворе Ратибора. Ипатьевская летопись уточняет, что Итларь с дружиной находился «сѣнници у Ратибора». В. Татищев же полагал, что Итларь в эту ночь пил и веселился у Ратибора.

Теперь, когда ничто не угрожало жизни сына Мономаха, расправа над Итларем и его небольшой дружиной не представляла ничего сложного. Можно было убить их как угодно и когда угодно. Однако слуги Мономаха, видимо не без его ведома, разрабатывают особый план уничтожения половецкого посольства, которое должно было походить на несчастный случай.

Утром воскресного дня Владимир посылает своего отрока по имени Бяндюк с приглашением Итларю и его дружине прийти на княжий двор. Однако прежде они должны позавтракать у Ратибора.

Итларь, передав Владимиру через Бяндюка свое согласие на визит к князю, пошел со своей свитой в приготовленную для завтрака избу на Ратиборовом дворе. Как только половцы вошли в дом, стражники заперли за ними дверь на замок. Затем сын Ратибора Ольбег поднялся на верхний этаж, отодвинул несколько потолочин, которые, вероятно, были заранее сорваны, и через образовавшееся отверствие пронзил стрелой Итларя. Сотоварищи Ольбега таким же образом расстреляли и все окружение хана.

Летописец так подытожил это невероятно коварное убийство: «И тако злѣ нспроверже животъ свой Итларь, в недѣлю сыропустную, въ часъ 1 дне, мѣсяца февраля въ 24 день»[98]. В словах этих нет ни сожаления, ни малейшего оправдания содеянного. Наверное, этого и нельзя было ожидать от летописцев, справедливо видевших в половцах смертельных врагов Руси. Однако сегодня, с расстояния более чем в девятьсот лет, мы не можем причислить этот эпизод отечественной истории к числу доблестей наших предков. Найти ему оправдание невозможно. Неприкосновенность послов во все времена и у всех народов считалась священной. Конечно же, она нарушалась. История знает немало таких примеров, и не наши предки положили им начало. И все же это не может служить для них оправданием.

Рис. 23. Убийство половецкого хана Итларя и его дружины в Переяславле

Почему Мономах пошел на это? Был ли у него личный мотив мести половцам таким нерыцарским образом? Наверное, был. Двумя годами раньше Мономах вместе со Святополком потерпел жестокое поражение от половцев у Треполя. Паническое бегство с поля боя русских дружин увлекло за собой Мономаха и его брата Ростислава. Переправа их через Стугну закончилась для Ростислава трагически: он утонул в ее водах. Попытка Владимира спасти брата едва не закончилась его собственной гибелью. Смерть эта произвела на Мономаха глубокое впечатление. Он долго оплакивал брата. Не исключено, что Ратибор и другие переяславльские бояре, уговаривая князя согласиться на убийство Итларя и Кытана, могли напомнить ему об этом событии.

Безусловно, в расправе над половецкими послами большую роль сыграл великий киевский князь Святополк Изяславич. Его позиция выглядит труднообъяснимой. Конечно, он, как и Мономах, помнил позор 1093 г., когда южно-русские князья не устояли перед половецким натиском, потеряли на поле брани множество воинов и в панике бежали в Киев и Чернигов. Однако сам Святополк не был последовательным и бескомпромиссным борцом с половцами. Как говорилось выше, он даже породнился с ними, женившись на дочери Тугоркана. Отчего же он так решительно восстал против заключения мира с Итларем и Кытаном?

Здесь может быть несколько объяснений. Первое сводится к тому, что с подачи Святополка могли решаться какие-то внутренние противоречия в правящих верхах половецких орд. Возможно, физическое устранение названных ханов было желательным для Тугоркана, которое он и осуществил через своего зятя. Второе объяснение исходит из наличия конкурентной борьбы среди южнорусских князей. Не исключено, что Святополк этой акцией хотел намеренно обострить отношения половцев с Мономахом, чтобы отвлечь того от мыслей о Киеве. Ведь не мог же он не знать, что после смерти Всеволода Ярославича киевляне хотели видеть его преемником именно Мономаха. Разумеется, все происходящее могло быть и обычным легкомыслием Святополка, которое тот демонстрировал неоднократно. В 1093 г. он уже заключал половецких послов в киевский поруб, чем навлек на киевскую землю орды половцев.

После расправы над Итларем и Кытаном Святополк и Владимир пытаются расширить антиполовецкую коалицию за счет Олега Святославича. Зная его особую предрасположенность к половцам, которые совсем недавно помогли ему утвердиться в Чернигове, князья пытаются спровоцировать его на акцию, подобную той, что случилась в Переяславле. Они требуют убить или выдать сына хана Итларя, который находился в Чернигове. Олег отказался это сделать, чем резко обострил междукняжеские отношения.

Удивительно, как Владимир и Святополк не могли предвидеть драматических последствий для всей Южной Руси. Ни скрыть, ни списать смерть двух половецких ханов на несчастный случай не удалось. Она вызвала гнев и возмущение во всей Половецкой земле. В ответ на нее половецкие ханы нанесли солидарный удар по южнорусским княжествам. Хан Куря и хан Тугоркан вторглись в Переяславльскую землю. Хан Боняк осуществил дерзкое нападение на столицу Руси Киев и даже сжег его южные пригороды и монастыри. Половецкий смерч обошел стороной только Черниговщину, князь которой Олег Святославич стойко держался союза со степняками.

Так непродуманное легкомыслие Святополка и Владимира, нарушивших правила рыцарской чести, обернулось несчастьем для десятков тысяч простых русичей.

Ослепление князя Теребовольского Василька

Событие, о котором пойдет речь в этом очерке, нельзя причислить к экстраординарным. На Руси случались и худшие. Однако именно оно привело в необычайное смятение умы современников и породило стойкий интерес к нему историографов. Наверное, нет ни одного исследования по истории Руси, в котором бы оно было обойдено вниманием. Речь идет о трагическом ослеплении князя теребовльского Василька в 1097 г.

Драматизм случившегося заключался в том, что все произошло на фоне, казалось бы, полного междукняжеского согласия. Только что состоялся в Любече съезд русских князей, на котором они обязались не преступать «предела братня» и всем быть «во едино сердце». Решения эти были подкреплены братскими застольями, взаимными целованиями креста, клятвами.

История свидетельствует, что нарушения договоров и взаимных клятв не были редкостью. Если бы договора и соглашения имели длительную силу и не нарушались, не было бы необходимости в новых соглашениях.

Однако в данном случае все произошло невероятно стремительно, коварно и жестоко.

Посмотрим, кто восседал в хоромах любечского дворца. Это были великий князь Святополк Изяславич, переяславльский князь Владимир Всеволодович Мономах, черниговские князья Давид Святославич и Олег Святославич, Волынский князь Давид Игоревич и теребовльский — Василько Ростиславич. Первые пять князей — двоюродные братья и внуки Ярослава Мудрого, шестой — его правнук. Таким образом, все они не только властители отдельных земель Руси, но и ближайшие родственники. Из Любеча разъехались с любовью и радостью. «И бысть радость и тишина во всей Руси».

В этой фразе чувствуется традиционное удовлетворение летописца от содеянного в Любече. Произнесена и записана она, несомненно, вскоре после завершения съезда. Спустя некоторое время сказанное потеряет смысл, поскольку ни радость, ни тишина на Руси так и не воцарились.

В Киев прибыли сначала Святополк и Давид Игоревич. Через Киев должен был возвращаться в свою землю и Василько Ростиславич, который, как свидетельствует летописец, задержался в Чернигове у Давида Святославича. 4 ноября он переправился через Днепр и пошел молиться в монастырь Святого Михаила на Выдубичах. Обоз свой он поставил на Рудице, куда после молений и вернулся к вечеру того же дня. Летописец замечает, что Василько прибыл в Киев «по несчастью». Мы знаем, какое несчастье ожидало Василька в столице Руси, и предпочли бы другой маршрут его возвращения в свою землю. Но ничего не подозревавший теребовльский князь не мыслил себе пути иного, чем через столицу Руси.

Василько еще гостевал у Давида Святославича, а в Киеве против него уже зрел чудовищный заговор. Летописец замечает, что любовь между князьями вызвала у дьявола сильную печаль и он, войдя в сердце каких-то злых мужей, затеял интригу. Эти мужи обратились к Давиду Игоревичу и сказали, что между Васильком Ростиславичем и Владимиром Всеволодовичем имеется тайное соглашение, согласно которому Святополк и Давид должны быть изгнаны из своих владений, а на их престолы сядут соответственно Владимир и Василько.

Давид Игоревич, которого летописец характеризует как человека нетвердых убеждений, склонного к интригам и вражде, немедленно понес это известие к Святополку. Летописец не называет по имени «злых мужей», которым якобы удалось получить столь важную информацию. Не исключено, что их не было вообще, а клевета эта родилась в сознании самого Давида. Для придания большей достоверности сказанному, Давид сообщает Святополку, что именно Василько приложил руку к убийству его брата Ярополка в 1087 г. вблизи Звенигорода.

Это трагическое убийство так описывается в летописи. Ярополк Изяславич, обидевшись на своего дядю Всеволода Ярославича за то, что тот отдал Дорогобуж Давиду, а не ему, решил выступить в поход на Киев. Разумеется, он погорячился. Воевать с сильным киевским князем он не мог. Всеволод, узнав об этом, послал против Ярополка сына Владимира, Ярополк, не приняв боя и оставив в Луцке мать и жену, бежал в Польшу. Владимир, очевидно, по согласованию с отцом, передал Волынское княжество Давиду Игоревичу. Вскоре Ярополк вернулся на Русь, попросил прощения у Владимира и Всеволода и получил обратно свой владимирский престол. По каким-то делам он решил посетить Звенигород. По дороге в город его убил его же слуга, вонзив в лежащего на возу князя меч. Ярополк вскочил на ноги, извлек из себя меч и закричал: «Ах, злодей, за что ты меня погубил?».

Кроме общей ссылки на то, что убийца принадлежал к свите Ярополка, никаких других сведений о нем нет. Учинив это злодеяние, он будто бы убежал в Перемышль, что бросает тень на Ростиславичей.

После этого трагического убийства прошло десять лет, и Давид решил раскрыть на него глаза Святополку. Тот, как увидим ниже, после колебаний все же поверил, хотя оснований для этого, по существу, не было. Старшим князем в Перемышле был Рюрик Святославич, и, если признать перемышльскую версию убийства Ярополка правильной, причастным к нему следовало бы считать Рюрика, а вовсе не Василька. Не исключено, однако, что вложенная в уста Василька фраза о бегстве убийцы Ярополка «к нам в Перемышль» является выдумкой того же Давида. Не было на Руси человека, который желал бы смерти Ярополка больше, чем Давид. Ведь это убийство устраняло с его дороги законного претендента на владимирский престол. В конце концов так и случилось. Всеволод Ярославич после смерти Ярополка передал Владимир Давиду. Разумеется, у нас нет достаточных улик против Давида Игоревича, но еще меньше их против Василька.

Первой реакцией Святополка на сообщение Давида было его неприятие. Обращаясь к Волынскому князю, он сказал: «Коли правду ты говоришь, Бог тебе свидетель; если от зависти говоришь, Бог тебе судья.»

Давид, как свидетельствуют современники, устыдился своих слов и умолк. Однако разрушительная клевета пала на благоприятную почву. Святополк стал мучиться сомнениями. Беспокойство за свое великокняжеское будущее сопрягалось у него с печалью по брату. Летописец называет его человеком робким и легковерным, который запутался в своих мыслях. Постепенно им овладел великий страх, и он начал склоняться к принятию зловещих советов Давида. А вскоре уверовал в его клевету, как в истину.

Воодушевленный переменой в настроениях Святополка, Давид энергично убеждал его учинить расправу над Васильком: «Если не захватим Василька, то ни тебе не княжить в Киеве, ни мне во Владимире»[99].

Василько еще гостил в Чернигове, а его судьба была уже предрешена. Святополк уступил настояниям Давида и дал согласие на расправу над ним.

Если бы Святополк был умнее, проницательнее, он несомненно увидел бы в настойчивости Давида личный интерес. Мнимых заговорщиков было как будто двое — Владимир и Василько, а казнить надлежало лишь Василька. Последний никакой угрозы великому князю не представлял, в то время как Владимир Мономах являлся реальным претендентом на Киев. Василько мог быть опасен (да и то потенциально) лишь для Давида Игоревича, который вынашивал планы присоединения к своим волынским владениям еще и Галичины. Верный путь к этому — убрать с дороги Василька. Не раскусил Святополк и коварства Давида, согласно которому казнь над теребовльским князем, осуществись она в Киеве или на Киевщине, будет поставлена в первую очередь в вину Святополку, но не Давиду. Позже он действительно сдаст своего патрона и сообщника и с иезуитской изощренностью скажет, что преступление совершено не им и не в его земле.

Но это будет тогда, когда придется платить за содеянное, теперь же оба заговорщика разрабатывали планы поимки Василька. Большое место в них отводилось предстоящим именинам Святополка[100]. Василько неожиданно отказался от приглашения под предлогом необходимости спешить домой. При этом он извинился перед Святополком и просил через своего посла, чтобы тот не гневался на него за это. Не принял Василько и предложение Давида отобедать втроем еще до именин Святополка, ссылаясь на то, что обоз его уже собран в дорогу.

Давид истолковал Святополку отказ Василька как неуважение. «Если он так себя ведет, — наговаривал Давид, — будучи в Киеве, в твоих руках, то можешь себе представить, как он себя будет вести в своей земле. Не изгонит ли он тебя из Киева и не отымет ли твоих городов Турова и других?» Далее Давид вновь убеждал Святополка схватить Василька. Новое в его планах было лишь то, что, по-видимому, не надеясь на решительность своего сообщника, он просил передать Василька в его руки.

Святополк пребывал в растерянности. Сам он верно рассудить не мог по причине своего слабоумия, а собрать совет боялся, чтобы сей злой умысел не открылся Васильку. В конце концов он просит того прийти к нему хоть на короткое время, если не может дожидаться именин. Предлог: необходимость втроем посоветоваться об одном важном деле. Ничего не подозревавший Василько, полагая, что сказанное Святополком правда, сел на коня и с небольшой свитой направился в Киев на Великий двор Ярославль.

В пути его встретил один из придворных и сообщил, что от верных людей он узнал о коварном плане Давида и Святополка в отношении Василька. При этом придворный убедительно просил князя не ехать в Киев, но как можно быстрее укрыться в безопасном месте. Василько не только не прислушался к этому известию, но и счел его наветом. «Как они хотят меня схватить? — воскликнул он. — Недавно целовали крест, говоря: если кто на кого покусится, то на того будет крест и мы все»[101].

Перекрестившись и сказав «на все будет воля Божия», Василько направился во дворец Святополка. Там его встретил великий князь и, по обычаю, проводил в светлицу. Вскоре туда зашел и Давид. Заговорили о предстоящих именинах. Святополк вновь обратился к Васильку с просьбой задержаться в Киеве еще на два дня, чтобы вместе их праздновать.

Настойчивость Святополка кажется необъяснимой. Если он действительно был заинтересован в нейтрализации Василька, то при чем тут именины? Василько ведь и так всецело находился в его руках, и любой сценарий расправы над теребовльским князем мог быть реализован. Объяснить это можно тем, что Святополк колебался и пытался отсрочить выполнение коварного плана Давида. Святополк и Давид замышляли не просто посадить Василька в поруб, но и ликвидировать физически. Такой «несчастный случай» легко мог произойти на именинах, при большом стечении вооруженных людей, к тому же охмелевших от великокняжеских медов.

Василько еще раз заявил, что неотложные дела зовут его домой. Задержаться он никак не может, да и обоз его уже в дороге. Вновь просил Святополка не гневаться за его ослушание.

Очередная неуступчивость Василька повергла в растерянность и Святополка, и Давида. Последний буквально остолбенел от сказанного. Святополк, не зная, что говорить, попросил хотя бы позавтракать вместе. Василько согласился. Тогда Святополк заявил, что ему надо распорядиться, чтобы поскорее подавали завтрак, и вышел из светлицы. Давид не мог проронить ни слова и сидел, словно глухой и немой. В его сердце, как замечает летописец, боролись коварство и злость. С одной стороны, он желал смерти Василька, чтобы приобрести его владения, с другой — боялся мести его родственников, а особенно Владимира Мономаха.

Вскоре в светлицу вошли слуги Святополка, которым надлежало схватить Василька. Давид понял это и под предлогом необходимости позвать Святополка тут же вышел из палаты. Как только за ним закрылась дверь, слуги набросились на Василька, оковали в две оковы и заключили под стражу. Его дружинники были также схвачены и брошены в пору б. Целый день Василько безуспешно просил встречи со Святополком, чтобы узнать, в чем его вина. Однако Давид бдительно следил за тем, чтобы такая встреча не состоялась. Очевидно, он боялся, что Василько сумеет разжалобить Святополка, и тот отпустит его из-под стражи.

На следующий день Святополк собрал на совет наиболее знатных киевских вельмож и объявил им Давидову версию о коварных замыслах Василька и Владимира Мономаха. Бояре, выслушав его речь, попросили не торопиться с расправой, но выяснить, не клевета ли это. А пока будет вестись расследование, задержать в Киеве обоих — и Василька, и Давида: «Тебе, князь, надлежит блюсти голову свою. Если правду сказал Давид, то пусть примет месть от Бога и отвечает пусть перед Богом»[102].

Более определенной в этом вопросе оказалась позиция киевского духовенства. Оно решительно выступило в защиту Василька. Из замечания летописи, что к Святополку обратились игумены, можно сделать вывод, что инициатором этой акции протеста был игумен Михайловского Выдубицкого монастыря. В пользу этого может свидетельствовать то, что Василько местом своих киевских молений избрал именно этот монастырь.

Казалось, Святополк склонялся к удовлетворению просьб своего боярского окружения и игуменов, но снова вмешался Давид и еще раз «смял ум» великого князя. «Если не хочешь умертвить Василька, — сказал Давид, — то хотя бы ослепи. Если же и ослепить боишься, то дай это сделать мне». При этом волынский князь заявил, что Василько в киевском заточении может представлять для Святополка большую опасность. «Вспомни, княже, чем кончилось для твоего отца Изяслава киевское заточение Всеслава».

Рис. 24. Ослепление Василька Теребовльского торчином Берендеем

Последний аргумент оказался решающим. Святополк, разумеется, вспомнил, что невольник Всеслав был одной из причин утери его отцом великокняжеского престола в 1068 г., и подобная перспектива его не вдохновляла. Он уступил настояниям Давида и согласился отдать Василька в его руки. При этом, вероятно, все же предостерег его от убийства теребовльского князя.

Дальнейшие события разворачивались с невероятной быстротой, словно промедление с расправой над Васильком действительно представляло угрозу княжескому благополучию и Святополка, и Давида.

Рис. 25. Василько Теребовльский в Здвижене

Ночью, чтобы никто не видел, сторонники Давида перевезли окованного Василька в Белгород и поместили его в избу[103]. Входя в помещение, князь обратил внимание на то, что там находится человек, которого летопись называет торчином, и острит нож. Молнией пронеслась в голове Василька мысль, что его хотят ослепить, и он начал просить пощады. С мольбою он обратился к Богу: «Господи, услыши правду мою». Вскоре в избу вошли Сновид Изечевич, конюх Святополка, и Дмитрий, конюх Давида. Энергичными движениями они разостлали на полу ковер, схватили Василька и хотели его свалить на землю. Однако и окованный князь оказал им сопротивление. Втроем они не могли справиться с ним, но подоспела подмога, и Василько все же оказался на земле. Затем его по шею закатали в ковер, сняли с печи две доски, положили их на грудь князя и сели на них с двух сторон. После этого торчин, которого летопись именует Беренди, приступил к исполнению своего черного дела. Пытаясь вынуть ножом глаз, он сначала промахнулся и порезал лицо князю, но затем справился с волнением и хладнокровно вынул оба глаза. Василько потерял сознание и лежал, согласно замечанию летописца, «яко мертв».

Прервем на некоторое время последовательное повествование и постараемся ответить на вопрос, не скрываются ли за этой необычной для Руси конца XI в. расправой над князем, кроме Давида и Святополка, еще и другие действующие лица. В свое время В. Васильевский, а затем и И. Будовниц[104] полагали, что тут не обошлось без участия коварных византийцев, которые широко практиковали ослепление бунтовщиков.

Находясь в заключении у Давида Игоревича, Василько доверительно рассказал попу Василию о своих неосуществленных планах с помощью наемных дружин берендеев, печенегов и торков предпринять походы на Польшу и дунайские владения Византии. Византийцы могли быть осведомлены об этих замыслах Василька, в бесстрашии которого они уже имели возможность убедиться в 1091 г., когда он спасал империю от печенегов и учинил над ними страшную расправу под Константинополем.

Сказанное совершенно естественно ставит вопрос: не было ли замешано в ослеплении Василька византийское правительство, которому болгарские планы русского князя должны были внушать опасения? И. Будовниц пишет, что «византийские агенты могли заинтересовать Давида Игоревича перспективой получения принадлежавших Ростиславичам Червенских городов, которых он действительно домогался после ослепления Василька, а Святополка, известного своим корыстолюбием, — подкупить богатыми дарами».

Так ли было на самом деле, сказать сложно. Предположение больше эмоциональное, чем рациональное. Не исключено, что к концу XI в. византийской изощренностью в казнях овладели и русские. Как бы то ни было, кровь Василька прежде всего лежит на совести Давида и Святополка.

В обморочном состоянии Василька вынесли из помещения, положили на воз и немедленно отправили во Владимир. По дороге, в Здвижене, сделали остановку. Для этого был избран двор местного попа. Здесь с князя сняли кровавую сорочку, которую отдали постирать попадье. Отстирав кровавые пятна, она одела сорочку на Василька и стала оплакивать его, как покойника. Василько очнулся, попросил воды и спросил, где он находится. Затем, пощупав на себе сорочку и поняв, что на ней уже нет следов крови, спросил: «Чему есте сняли с мене? Да бых в той сорочкѣ кровавѣ смерть принялъ и сталъ пред Богомъ»[105].

Рис. 26. Перевозка ослепленного Василька Ростиславича во Владимир Волынский

Во Владимир транспорт с ослепленным Васильком прибыл 6 декабря. К этому времени сюда прискакал и Давид Игоревич. Он приказал заключить Василька на дворе некоего Вакеева, приставил к нему стражу в 30 человек и дал двух княжих отроков — Улана и Колчка — для его обслуживания. Сам же, собрав дружину, пошел в волость Василька, овладел Теребовлем и некоторыми другими городами. Вожделенная и давно вынашиваемая мечта Давида сбылась. К своей Волыни он действительно присовокупил теперь и значительную часть Галичины.

Тем временем весть о злодеянии Давида и Святополка уже разошлась по Руси. Наиболее резкую реакцию она вызвала у Владимира Мономаха, тоже оклеветанного злоумышленниками. В ужасе и рыданиях Владимир произнес: «Сего не бывало есть в Русьскѣй земьли ни при дѣдѣх наших, ни при отцихъ наших, сякого зла»[106]. Вслед за ним аналогично отреагировали еще два участника Любечевского съезда — Давид и Олег Святославичи.

В скорби по Васильку князья запамятовали, что при их отцах и дедах случались вещи и покруче. При дедах жертвами княжеских интриг стали сыновья Владимира Святославича Борис, Глеб и Святослав, при отцах — сын Изяслава Ярославича Ярополк. Даже акт ослепления и тот не был чем-то новым на Руси. В 1069 г. к нему уже прибегал князь Изяслав, наказав таким образом многих виновников своего изгнания из Киева. И все же у нас нет оснований подозревать Владимира, Давида и Олега в неискренности. Безусловно, они были возмущены таким злодейством, которое требовало возмездия. Владимир предложил черниговским князьям сообща выступить на Киев и изгнать Святополка.

Святополк неуклюже оправдывался и в очередной раз пересказывал версию о якобы замышлявшихся Васильком кознях против него. При этом, как часто бывает в подобных случаях, пытался дистанцироваться от содеянного и всю вину переложить на Давида Игоревича: «Не язъ его слѣпилъ, но Давидъ, и велъ и к собѣ»[107]. На это Святополку было резонно сказано, что Василько ослеплен не в Давидовом городе, но в его, а следовательно, он и есть главный виновник злодеяния, заслуживающий наказания.

Войска солидарных князей подошли с левого берега Днепра к Киеву и готовились к овладению столицей Руси. Растерянный Святополк уже собирался покинуть город, но в эту драматическую ситуацию вмешались киевские бояре. Они послали жену Всеволода Ярославича Анну и митрополита Николая к Мономаху с предложением уладить дело миром. Главным аргументом было то, что новая междоусобица будет на руку половцам и может погубить Русскую землю. Владимир внял просьбам мачехи, которую, согласно свидетельству летописца, любил как родную мать, и дал согласие на мир. При этом Святополку было поставлено условие, чтобы он сам наказал Давида Игоревича: «Яко се Давидова сколота: то иди ты, Святополче, на Давида, любо ими, любо прожени и». Святополк принял это условие, после чего князья «цѣловаша крестъ межю собою, миръ створше»[108].

Известие о мире южнорусских князей и их решение изгнать из Волыни Давида Игоревича очень скоро достигло Владимира. Теперь пришла очередь нервничать волынскому князю. Воспользовавшись прибытием во Владимир попа Василия, по-видимому, близкого князю Васильку человека, Давид упросил того примирить его с Васильком. За согласие послать к князьям Святополку и Владимиру посла с просьбой прекратить поход против него Давид обещал Васильку отдать во владение любой город — «любо Всеволожь, любо Шеполь, любо Перемиль».

Удивительно, но даже и перед угрозой потери Волыни Давид не проявил большой щедрости по отношению к Васильку. Он ведь отнял у него Теребовльскую землю, и логично было возвращением именно этого владения завоевать расположение Василька. Между тем Давид по-прежнему жадничает. Это удивило и Василька. Передавшему ему это предложение Василию он сказал: «Но сему ми дивно, дает ми городъ свой, а мой Теребовль, моя власть и ныне пождавше»[109]. Однако и в этом своем удивлении Василько принимает решение послать к Святополку и Владимиру посла с просьбой не проливать из-за него крови. При этом бывший теребовльский князь вовсе не рассчитывал на то, что Давид ответит на его благородство своим. Более того, ему стало известно от Давидовых слуг, что тот замыслил новое зло против него. Замысел Давида состоял в том, чтобы выдать теребовльского князя полякам, которые достаточно натерпелись от своего беспокойного соседа. Василько признается в разговоре с Василием: «Азъ бо ляхом много зла творих». Из дальнейших его разъяснений следует, что это были ответные акции — месть за Русскую землю, но получить снисхождение за это от поляков он не рассчитывал...

Как только миновала угроза вторжения на Волынь Святополка и Владимира Мономаха, Давид Игоревич вновь пошел походом на Галичину. Навстречу ему выступил брат Василька Володарь. Не решаясь принять открытый бой, Давид вошел в город Бужеск и закрылся там. Володарь послал к Давиду послов с предложением покаяться за содеянное и отпустить его брата домой. Сила была на стороне галицкого князя, а посему Давид с радостью согласился на его предложение. В своем ответе всю вину он возложил на Святополка, который будто бы вынудил его стать соучастником преступления: «Ци я се створилъ, ци ли в моем городѣ. Я сам боялъ, аще быша и мене яли и створили тако же. Неволя ми было пристати в совѣтъ, ходяче в руку»[110].

Василько вернулся в Теребовль, но драматическая история его взаимоотношений с Давидом Игоревичем на этом не закончилась. Конечно, он не поверил ни одному слову Давида о его непричастности к своему ослеплению, и как только представилась возможность, решил отомстить ему. Весной он с братом Володарем выступил на Давида. По пути к Владимиру, где тот затворился, князья Василько и Володарь Ростиславичи овладели городом Всеволожем и устроили в нем невиданную резню: «И повелѣ Василко исѣчи вся, и створи мщенье на людех неповинных, и пролья кровь неповинных»[111].

Трудно сказать, чем было вызвано такое ожесточение Василька. В. Татищев отмечает, что месть Василька была за измену всеволожан. Но за какую? Вряд ли жители заштатного городка Волыни имели хоть какое-то отношение к ослеплению князя. Возможно, они мужественно защищали свой город и тем самым вызвали сильное раздражение Ростиславичей, а возможно — Василько таким образом отметил свою первую после ослепления победу над ненавистным Давидом.

Учинив жестокую расправу над всеволожанами, братья подошли к Владимиру и осадили его. Понимая, какие трудности их ожидают при штурме города, князья шлют к владимирцам своих послов и предлагают им добровольно выдать тех бояр, которые подтолкнули Давида к ослеплению Василька: «И посласта к володимерцем, глаголюще: Вѣ не приидоховѣ на град вашь, ни на вас, но на врагы своя, на Туряка, и на Лазаря, и на Василя, ти бо суть намолвили Давыда, и тѣхъ есть послушалъ Давыдѣ и створилъ се зло»[112].

Владимирцы собрали вече и приняли решение выдать Васильку коварных бояр Давида. Князь пытался противиться их воле, но в конце концов вынужден был уступить. Бояре Василий и Лазарь были переданы в руки галицких князей. На следующее утро над ними была устроена показательная казнь «А заутра, по зори, повѣсиша Василя и Лазаря и растрѣляша стрелами Василиковичи»[113]. Туряк, как сказано в летописи, бежал в Киев. После этого между противоборствующими сторонами был заключен мир.

В данном случае вызывает удивление малообъяснимое поведение Василька. Он прощает своего непосредственного палача и удовлетворяется казнью его слуг, которые будто бы подговорили князя на такое злодеяние. Видимо, его поступок озадачил и современников. Не случайно летописец заметил, что Василько возложил мщенье Давиду на Бога: «Се же второе мщенье створи, его же не бяше лѣпо створити, да бы Богь отместннк былъ, и взложити на Бога мщенье свое»[114].

Вряд ли Василько не понимал, кто его истинный враг, и не желал расправы над ним. Удовлетвориться малым ему пришлось, видимо, из-за того, что дотянуться до Давида он мог только ценой огромных жертв в своем войске. Город Владимир был первоклассной по тем временам крепостью, а владимирцы заявили, что будут сражаться за своего князя.

Казалось, Давид Игоревич, прощенный Васильком, отделался лишь легким испугом. Однако последующие события показали, что это не так. В полном соответствии с решением Любечского съезда южнорусские князья настаивали на его наказании. Святополк дал слово Владимиру Мономаху, Давиду и Олегу Святославичам лишить Давида Игоревича владимирского престола.

С наступлением 1098 г. он действительно выступил в поход на Владимир. Давид испугался и запросил помощи у Володислава Польского. Тот, получив 50 золотых гривен, обещал помирить Давида со Святополком. Переговоры в Берестье не принесли желаемого для Давида результата. Получив от Святополка «дары велики», Володислав, по существу, сдал своего союзника. «Не послушаеть мене Святополк, — сказал он Давиду, — да иди опять». При этом обнадежил владимирского князя, что в случае наступления на него русских князей все же окажет ему помощь. Летописец не без иронии заметил, что поляки солгали и в этом, «емлющи злато у Давида и Святополка».

Как свидетельствует летопись В. Татищева, соглашение между Святополком и Володиславом было дополнено обручением дочери Святополка и сына Володислава Болеслава. Но поскольку те были еще детьми, брак отложили на пять лет.

Собрав дружины из Пинска и Дорогобужа, Святополк осадил столицу Волыни Владимир. Семь недель длилась эта осада, пока, наконец, Давид Игоревич не запросил пощады. Он добровольно отрекался от владимирского престола. Святополк пошел навстречу и выпустил из осажденного Владимира Давида Игоревича. Последний ушел с княгиней и детьми сначала в город Червень, что, видимо, было оговорено со Святополком, а затем и вовсе бежал «в Ляхы».

Это событие могло стать эпилогом длительной и кровавой истории взаимоотношений Давида Игоревича и Василька Ростиславича. Ведь добродетель восторжествовала, а зло было наказано. К сожалению, этого не случилось. Покарав палача, Святополк решил аналогичным образом поступить и с жертвой, тем более, что к ней он был расположен еще меньше, чем к палачу. Последний ведь был его сообщником, и в душе Святополк, по-видимому, сожалел, что все так несчастливо обернулось для Давида Игоревича.

Заявив, что Галичина является волостью «отца моего и брата», Святополк двинул свои дружины на Василька и Володаря. Те предприняли попытку уладить все миром, к чему будто бы первоначально склонялся и Святополк. Он даже крест целовал на этом, но затем, надеясь на «множество вой» своих, преступил крестное целование.

Утверждение Святополка не имело никаких оснований. Дед Василька и Володаря Владимир был старше отца Святополка. После смерти же Владимира Ярославича Владимир и Червенщина были закреплены за Ростиславом Владимировичем.

Противоборствующие полки встретились на Рожновском поле. Василько, подняв над головой крест, обратился к Святополку с такими словами: «Сего еси цѣловалъ, се перьвѣе взялъ еси зракъ очью моею, а се ныне хочеши взяти душю мою. Да буди межи нами крестъ сь»[115]. После этого он стал перед своим полком и воодушевил воинов на ратный подвиг. Закипела кровавая сеча. С обеих сторон падали замертво дружинники. Постепенно чаша весов начала склоняться в сторону Василька и Володаря. Не выдержав натиска, Святополк с дружиной отступил, а затем и вовсе ушел во Владимир. Василько и Володарь не стали преследовать проигравшего битву неприятеля, а остановились на меже своих владений.

Дальнейшая судьба героев этого очерка сложилась так. Давид Игоревич решением съезда южнорусских князей 1100 г. был выведен из Владимира, которым ему удалось овладеть еще раз, и помещен в заштатный городок Бужеск, к которому были приданы еще Острог, Дубно и Черторыйск. При сем было заявлено, что этим Давид должен удовлетвориться, если не хочет лишиться всего. В Дорогобуже он и умер 13 мая 1112 г.

В следующем (1113) году скончался Святополк Изяславич. У В. Татищева имеется следующая его характеристика. Князь был высок ростом, сух, волосы имел черные и прямые, бороду длинную. Был большим книгочеем, имел хорошую память. Войну не любил. При этом был весьма сребролюбив и скуп.

Василько, несмотря на предложение переехать в Киев, остался княжить в своей земле. Летопись говорит о нем, как правило, в паре с братом Володарем, который занимал перемышльский престол. Не исключено, что Василько также проживал в этом городе. Он намного пережил своих обидчиков — Давида и Святополка — и умер в 1124 г.

«Яко съ отрави бѣ ему смерть»

Год 1162 г. киевский летописец занес на страницы своей хроники любопытное и трагическое известие. В далеком византийском городе умер руский князь Иван Берладник. Умер не естественной смертью, а был отравлен коварными византийцами. Вот как об этом сказано в летописи:

«Том же лѣтѣ преставися князь Иванъ Ростиславичь, рекомый Берладникъ, в Селуни и инии тако молвяхуть яко съ отравы бѣ ему смерть»[116].

Кто такой Иван Берладник и как он оказался в далеком греческом городе?

Летописцы не удостоили этого мятежного русского князя особым вниманием, однако и то, что сообщили, дает яркое представление о его драматической жизни. Происходил Иван Берладник из княжеского рода, начало которому положил старший сын Ярослава Мудрого Владимир.

Сын Владимира Ростислав, согласно распределению волостей после смерти Ярослава Мудрого, получил Червенские города. Стремление к самостоятельности стоило ему удела. Под давлением дядьев Изяслава, Святослава и Всеволода он в 1064 г. вынужден был оставить Галичину и бежать в Тмутаракань. Выдворив оттуда сына Святослава Глеба, Ростислав утвердился на этом далеком русском престоле. Казалось, Ярославичи должны были успокоиться, непокорный племянник оказался далеко от Руси и не мог составить им конкуренцию в борьбе за Киев. Но не тут-то было. Они (по-видимому, инициатива исходила от Святослава) достали его и там. В Тмутаракань прибыло посольство греков во главе с наместником Херсонеса (Корсуня — в русских летописях). На одной из прощальных пирушек наместник незаметно подлил в братину[117] яд и передал ее Ростиславу. Князь выпил вино и на восьмой день скончался.

Так трагически оборвалась жизнь первого князя Галичины, основателя сильной княжеской династии, князя-изгоя, прадеда Ивана Берладника, судьба которого удивительным образом будет напоминать судьбу его знаменитого пращура.

В Галичине тем временем правили сыновья Ростислава: Рюрик, Василько и Володарь. В 1124 г. их сменили внуки Ростислава, разделившие Галичину на четыре части. Это не могло не привести к внутренней усобице. Первыми не поделили власть сыновья Володаря — Ростислав и Володимирко. В 1126 г. между ними произошел военный конфликт, который не выявил победителя. Ростислав осадил Звенигород, но взять его не смог. В том же году он скоропостижно скончался, оставив своим наследником сына Ивана. Эта смерть прошла мимо внимания летописцев. Неизвестной осталась даже ее точная дата. Однако то, что она случилась в момент подготовки Ростислава к новому противоборству с Володимирком, позволяет предполагать, что здесь не обошлось без коварства звенигородского князя.

Надежды Володимирка, что со смертью брата у него не будет конкурентов, не оправдались. Дело Ростислава продолжил его сын Иван, известный больше под прозвищем Берладника. В. Татищев полагал, что он получил его от матери, которая происходила из Берладской земли. Есть, однако, достаточно оснований полагать, что еще при жизни отца Иван был князем Днестро-Дунайского Понизовья, которое уже с ІХ-Х вв. сформировалась как некая русская вольница — прообраз позднейших казацких сечей. Административным центром этой земли был город Берладь. Княжение в нем Ивана Ростиславича, возможно, и закрепило за ним такое прозвище.

Около 1143 г. или начала 1144 г. летописцы называют Ивана Ростиславича звенигородским князем. Каким образом это произошло, неизвестно. По праву наследования отцовских владений Иван должен был получить Перемышль. Но главным распорядителем в Галичине теперь был Володимирко, и ему надлежало решать, какой престол дать племяннику. Конечно, это решение не было спонтанным. Володимирко продумал его в деталях. Передавая Берладнику Звенигород, из которого ушел сам, он, во-первых, подчеркивал свое старшинство, во-вторых, имел возможность через верных людей следить за каждым шагом племянника, которому не доверял, и, в-третьих, отлучал его от Перемышля, где была или могла составиться во главе с Иваном Ростиславичем позиция из людей, которые служили еще его отцу.

Последующие события покажут всю обоснованность опасений Володимирка. Иван Ростиславич, внешне сохраняя лояльность к Галицкому князю, не мог простить ему смерти отца и, разумеется, не оставил надежды достичь того, в чем не преуспел родитель.

В 1144 г. возник конфликт между великим киевским князем Всеволодом Ольговичем и Володимирком Володаревичем. Непосредственным поводом к нему были претензии галицкого князя к сыну Всеволода Святославу, который занимал волынский престол. Попытка киевского князя мирно уладить порубежные споры не увенчалась успехом, и тогда он двинул на Галичину полки многих русских князей. С запада против Володимирка выступил польский князь Володислав, который был женат на дочери Всеволода Звениславе.

Володимирко с Иваном Ростиславичем закрылись в Звенигороде. Стратегически их выбор был безупречен. Город имел мощные укрепления, к тому же практически со всех сторон его окружали труднопроходимые топи поймы речки Белка. Чтобы подойти к городу, войскам Всеволода Ольговича пришлось мостить гати, а это не позволяло ввести в бой одновременно все силы: «И ста исполчивъся передъ городомъ на болоньи симь же бяше полкомъ нѢлзѣ битися с ними тѣсноты ради, зане бяху болота прошли»[118].

Перегруппировка войск Всеволода вызвала панику в лагере Володимирка. Решив, что киевские полки пойдут на Галич, и опасаясь за судьбу своих семей, галицкие дружинники вынудили Володимирка пойти на мировую. Тот обратился к брату Всеволода Игорю с просьбой примирить его с великим князем, за что обещал поддержку его в овладении киевским столом после смерти Всеволода. Позже, когда Игорь окажется в чрезвычайно тяжелом положении и возникнет угроза его жизни, Володимирко и не вспомнит о своем обещании.

Игорь склонил Всеволода заключить с галицким князем мирное соглашение. Решающим аргументом, по-видимому, было согласие Володимирка уплатить большую контрибуцию. За свой труд Всеволод получил 1400 гривен серебра, которые он разделил между всеми участниками похода. Во время переговоров Всеволод имел личные встречи с Володимирком и, очевидно, с Иваном Ростиславичем. Есть основания предполагать, что на этих встречах могли иметь место и какие-то сепаратные переговоры Берладника с великим князем. Последний был заинтересован в этом, чтобы ослабить позиции галицкого князя, а Иван, вероятно, рассчитывал приобрести в лице Всеволода союзника в своей будущей борьбе за Галич. Конечно, это только предположение, однако в свете последующих событий оно кажется вполне правдоподобным.

В том же 1144 г. княжеская судьба Ивана Берладника вознесла его на вожделенную вершину власти в Галичине, а затем бросила в лихолетье изгойства. А случилось вот что. Володимирко Володаревич отправился на зимнюю охоту в окрестности Тисьменича, что в 20-25 километрах от Галича. Как только князь с ближайшими слугами покинул город, галицкие бояре отправили в Звенигород посольство с приглашением Ивану Берладнику занять Галич. Тот без колебаний согласился и тут же поскакал в столицу Галицкой земли. Создается впечатление, что столь судьбоносное приглашение не было для него неожиданным. Не исключено, что еще раньше, может, в Звенигороде, оно уже обсуждалось Иваном и Галицкими боярами. Он и его сообщники только дожидались удобного случая.

Заняв галицкий престол, Иван Ростиславич почему-то не воспользовался преимуществом своего положения и не предпринял попытки изолировать Володимирка. Ему необходимо было немедленно идти к Тисьменичу, взять в плен дядю и продиктовать ему свои условия. Он же спокойно сидел в Галиче и неспеша привыкал к своей новой роли.

Иначе вел себя Володимирко Володаревич. Узнав о предательстве галичан и занятии престола племянником, он в короткое время собрал дружину и появился под стенами Галича: «Володимиръ же слышавъ, съвкупи дружину и прииде на нь к Галичю, и ста около города»[119]. По существу, Володимирко блокировал Галич, перекрыв все дороги, которые вели к нему. Осажденные делали отчаянные попытки сбить его дружины с занимаемых позиций, но безуспешно. Стороны несли значительные потери, не достигая решающего преимущества. В худшем положении, естественно, оказались галичане. Володимирко мог держать Галич в осаде сколь угодно долго, тогда как осажденные, испытывая затруднения с продовольствием, должны были рано или поздно или отважиться на генеральное сражение, или сдаться на милость победителя.

Иван Ростиславич понимал всю пикантность своего положения и после трехнедельного вялотекущего противостояния вывел свои дружины против воев Володимирка. Произошло это в ночь на 18 февраля 1145 г. Начало боя складывалось как будто в пользу Берладника. Однако затем все обернулось против него. Скорее всего, Володимирко просто перехитрил его. Заманив нападавших в глубь своих позиций, он затем сомкнул фланги и отрезал их от города: «И нельзѣ бяше, — пишет летописец, — възъвратитися ему у градъ»[120].

Попав в окружение и пребывая, очевидно, в сильной панике, Берладник решил пробиваться не к городу, а в поле. Это ему удалось. Он бежит сначала на Дунай, а оттуда, как уточняет летописец, «ко Всеволоду Киеву».

Конечно, не будь между Берладником и великим князем каких-то предварительных договоренностей, вряд ли он осмелился бы на такой шаг. Идя в Киев, Иван был уверен, что Всеволод не выдаст его Володимирку, и надеялся, по-видимому, на помощь при возвращении потерянного престола.

Но почему Берладник так усложнил свою задачу? Почему не вернулся в Звенигород, где он был вполне законным князем и где ему значительно легче можно было оказать помощь в случае интервенции Володимирка? Да и так-то просто было овладеть Звенигородом, в чем имел возможность убедиться в предыдущем году сам великий киевский князь. В летописи на этот логичный вопрос нет ответа. Не исключено, что причиной ошибки была полная растерянность Берладника, которому только одна мысль казалась спасительной: бежать в Киев. А может, у него и не было иного выхода. Путь назад, на Звенигород, был ему просто заказан. Приняв приглашение галичан, он вошел в конфликт со звенигородской старшей дружиной и потерял ее поддержку.

Возвращаться в город, которым он так легкомысленно пренебрег в пользу Галича, было небезопасно. Его могли пленить и выдать Володимирку. Еще целую неделю галичане обороняли город в надежде на то, что Иван Берладник соберет дружину и вернется к ним. Со временем, не имея от него никакого известия и поняв, что они сделали ставку не на того князя, галичане открыли Галицкие ворота. Войдя в город, Володимирко жестоко расправился с организаторами мятежа: «Володимеръ же вшедъ в Галичь, многы люди исѣче, а иныя показни казнью злою»[121].

После случившегося Володимирко прочно укрепился на Галицком престоле, а Иван Ростиславич превратился в князя-изгоя, судьба которого на долгие годы оказалась в руках его более удачливых сородичей.

Разумеется, все надежды Берладник связывал с Всеволодом Ольговичем. Несмотря на заключение мирного соглашения 1144 г., отношения его с Володимирком оставались натянутыми. Вскоре они, по-видимому, из-за Ивана Ростиславича, еще более ухудшились. Володимирко предпринял грабительский поход на западное киевское порубежье, а Всеволод ответил мощным вторжением в Галичину. Теперь его поход к Звенигороду обретал юридическое обоснование. Это был город, в котором только недавно княжил Иван Ростиславич. Овладение им, по-существу, должно было обозначать всего лишь восстановление великим князем законных прав Берладника. Как глава государства он просто обязан был защищать поруганную честь своих вассалов.

Казалось, падение Звенигорода предрешено. После того как киевские полки овладели острогом, звенигородцы собрали вече и приняли решение сдать город. Но тут вмешался воевода Иван Халдеевич и решительно изменил течение событий в пользу Володимирка. Убив трех главарей веча и перебросив их через городские стены, он подавил мятеж. Показательная казнь произвела на звенигородцев сильное впечатление, и они сохранили верность Галицкому князю. «И начашася, — повествует летописец, — звенигородьци оттолѣ бити без лести»[122]. Все попытки Всеволода овладеть Звенигородом силой не приносили желаемого успеха. Звенигородцы стояли насмерть.

Пришлось Всеволоду снять осаду Звенигорода и прекратить военную акцию против Володимирка. Он собирался возобновить поход в летнюю жару, когда подсохнут дороги, но его болезнь, а затем и смерть, наступившая 1 августа 1146 г., помешали осуществлению этого замысла.

Наверное, больше всех горевал Иван Берладник. Безвременная кончина Всеволода Ольговича означала крушение всех надежд галицкого изгоя. Сменивший Всеволода на великокняжеском престоле Изяслав Мстиславич не захотел воспользоваться сомнительными услугами Берладника и не приблизил его к своему двору.

Пришлось Ивану Ростиславичу идти на службу к новгород-сиверскому князю Святославу Ольговичу. Вместе с ним он оказался в конфликте с великим князем Изяславом Мстиславичем. Это обстоятельство, по-видимому, вынудило его сменить сюзерена. Потеряв всякую надежду войти в доверие к Изяславу, он делает ставку на его брата — смоленского князя Ростислава: «И ту отступи его (Святослава Ольговича. — П. Т.) Иванко Берладникъ къ Ростиславу Смоленьскому князю вземъ у Святослава 200 гривенъ серебра, же 12 гривни золота»[123]. Видимо, за такую цену Берладник служил Святославу Ольговичу и согласился воевать против союзников Изяслава Мстиславича.

Три года находился на службе у Ростислава галицкий изгой Иван Берладник и в течение всего этого времени так и не смог заслужить расположение его брата Изяслава. Он оставался равнодушным к судьбе Ивана и не проявлял никакого желания связываться с безземельным князем.

Поняв это, Берладник решил еще раз поменять сюзерена. Теперь его взоры обратились к Юрию Долгорукому. Кандидатура суздальского князя казалась ему тем более подходящей, что тот вел с Изяславом Мстиславичем борьбу за Киев и несколько раз овладевал им. Когда это вновь случилось в 1149 г., Берладник перешел на сторону Юрия.

Надеждам Ивана Ростиславича, однако, и на этот раз не суждено было сбыться. Более того, поступив на службу к Юрию Долгорукому, он совершил, возможно, наиболее трагическую ошибку в своей жизни. Резкая перемена отношения суздальского князя к Берладнику произошла после неудачного похода Ивана против новгородских данников. Вот как сообщает об этом новгородский летописец: «На то же лѣто идоша даньници новгородьстии въ мало; и учювъ Гюрги оже въ малѣ шли, и посла князя Берладьскаго съ вои, и бивъшеся мале негде, сташа новгородьци на островѣ, а они противу ставше, начаша городъ (укрепления. — П. Г.) чинити въ лодьяхъ идоша новгородьци к нимъ на третий день, и бишася: и много леже обоихъ, нъ суждальць бещисла»[124].

Реакция Юрия Долгорукого на разгром суздальской дружины на Белом озере была скорой и неожиданной. Обвинив в случившемся Берладника, он заключил его под стражу и бросил в поруб. По существу, это был лишь повод, поскольку причина гнева заключалась в другом. Юрий поддерживал хорошие отношения с Володимирком Володаревичем и, вероятно, просто выполнил его просьбу. Ведь для галицкого князя Берладник был вечной зубной болью. В соответствии с родовым порядком наследования престолов после смерти Володимирка старшим князем Галицкой земли оставался именно Иван Ростиславич. Такая перспектива постоянно тревожила Володимирка, который хотел передать престол своему сыну Ярославу, а поэтому он приложил все силы, чтобы изолировать племянника. Проживание того на далеком северо-востоке Руси, да еще и в заключении, практически лишало его сил претендовать на Галич.

Последующие события свидетельствовали, что суздальское заключение Берладника могло оказаться и пожизненным. В 1150 г. дружеские отношения Юрия Долгорукого и Володимирка были скреплены браком их детей, Ольги Юрьевны и Ярослава Владимировича. Это лишало Ивана Ростиславича последних надежд на будущее.

Семь долгих лет томился галицкий князь-изгой в суздальском заточении. За это время на Руси произошло много перемен. В 1153 г. в Галиче умер Володимирко, и галицким князем стал его сын Ярослав. В 1154 г. умер великий киевский князь Изяслав, и его место занял Юрий Долгорукий. Между зятем и тестем, по-видимому, состоялись переговоры относительно дальнейшей судьбы Берладника. Он все еще представлял для галицкого князя потенциальную опасность, и Ярослав вынашивал планы его ликвидации.

В 1157 г. из Галича в Киев прибыло большое посольство во главе с князем Святополком и воеводой Кснятином Сирославичем. Целью его было встретить в Киеве Ивана Ростиславича и препроводить его в Галич. Внешне все обставлялось с княжеской пышностью, но в действительности реализовывался зловещий план ликвидации Берладника. В Киев он был доставлен не как князь, которому собираются вернуть волость в Галицкой земле, но как арестант. Вот как описывает прибытие в Киев Берладника и галицкого посольства киевский летописец: «В то же веремя бяше привелъ Гюрги Ивана Ростиславича рекомого Берладника, исъ Суждаля, окованного, хотя дати Ярославу, зяти своему, прислал бо бяше Ярославъ уже по Берладника Святополка князя и Кснятина Сѣрославича съ многою дружиною»[125].

Все шло по согласованному Юрием Долгоруким и его зятем Ярославом сценарию, и, казалось, Берладнику не миновать беды. Но неожиданно в судьбе галицкого князя-изгоя приняли участие киевский митрополит и все высшее духовенство. Они решительно воспротивились действиям Юрия и потребовали не чинить расправы над Берладником, с которым он, кстати, и крест целовал: «И нача молвити митрополитъ и игумени вси Гюргеви, рекуче: грѣхъ ти есть целовавши к нему хрестъ, держиши в толицѣ нужи а и еще хощеши выдать на убийство»[126]. Юрий не решился ослушаться митрополита. Ожидавшаяся передача Берладника Галицкому посольству была отменена. Однако вместо того, чтобы отпустить его на свободу, чего, собственно, и добивался митрополит, Юрий принимает решение отправить его обратно в Суздаль.

Дальнейшие события развивались совсем уж непредвиденно. В драме Берладника появилось еще одно действующее лицо — черниговский князь Изяслав Давидович. Узнав о возвращении в Суздальскую землю Ивана Ростиславича, он послал свою дружину, которая отбила его у суздальцев и привезла в Чернигов. «И тако же, — говорит летописец, — избави Богъ Ивана от великия тоя нужа»[127].

Этим богом для Берладника стал Изяслав. Судьба его сделала еще один крутой поворот. Вместо смерти или пребывания в заточении — положение вельможного гостя при черниговском княжеском дворе. В отличие от всех других альянсов Ивана Ростиславича, зиждившихся на политических интересах, его дружба с с Изяславом Давидовичем отличалась искренностью и сердечностью. Конечно, черниговский князь, замышлявший поход на Юрия Долгорукого, мог рассчитывать на Ивана Берладника, но его спасительная акция, вероятнее всего, обуславливалась не этим, а соображениями гуманности. Их дружба продлится до последних дней, и можно только сожалеть, что жить обоим оставалось очень недолго.

После скоропостижной смерти Юрия Долгорукого в Киев первым прибыл Изяслав Давидович и занял великокняжеский престол. В его обозе, разумеется, был и Иван Берладник. Теперь он мог быть наделен какой-либо волостью в Киевской или Черниговской земле, но этого не произошло. По-видимому, оба князя вынашивали планы возвращения Берладника в Галичину и искали удобного повода для этого. Замыслы Изяслава Давидовича и Ивана Ростиславича были слишком откровенны, чтобы их не мог разгадать хитрый Ярослав. Поэтому он пытается упредить ситуацию и собирает союзников против великого князя. Убедив Святослава Ольговича, Ростислава Мстиславича. Мстислава Изяславича и других русских князей в том, что главной причиной нестабильности на Руси является мятежный князь Иван Берладник, он побуждает их выступить на Изяслава Давидовича. К этой внутренней акции Ярославу удалось привлечь также своих угорских и польских союзников. Таким образом, дело Берладника приобретало чуть ли не всеевропейскую огласку.

В 1159 г. Изяславу Давидовичу был предъявлен ультиматум. Исходил он, прежде всего, от Ярослава, но его поддержали и другие русские князья, а также поляки и венгры. В Киев было направлено представительное посольство с требованием выдать Берладника. Здесь, по-видимому, уместно предоставить слово летописцу и прислушаться внимательно к его рассказу. Вот он. «Том же лѣтѣ нача Ярославъ Галичьскыи искати Ивана Ростиславича, стрьичича своего. Ярославъ бо бяше подъмолвилъ князѣ Рускиѣ и короля и лядския князя да быша ему были помочьници на Ивана, и обьщашася ему вси, и послаша послы к Киеву къ Изяславу Давидичю: Ярославъ Галичьский Избигнѣва, Святославъ Олгович Жирослава Иванковича, Ростиславъ и Мьстиславич, Мьстиславъ Изяславичь Жирослава Васильевича, Ярославъ Изяславичь Онофрия, Володимеръ Андрѣевич Гаврила Васильковича, Святославъ Всеволодичъ Киянина, король мужа своего, и от Ляховъ мужь свои»[128].

Как видим, на Изяслава Давидовича оказывалось беспрецедентное давление. Устоять перед ним было чрезвычайно сложно. Ведь на кону оказывалось, собственно, его великокняжеское благополучие. Изяслав не мог не знать, что за дипломатическим давлением последует и военное. Противостоять же сразу стольким князьям он, разумеется, не мог. Благоразумие подсказывало сдать Берладника Ярославу, но крестное целование не позволяло сделать этого. К своему несчастью, Изяслав Давидович был слишком честен, а поэтому решительно отверг требование посольства: «Изяславъ же препрѣвь всих, и ответъ имъ давъ, отпусти я»[129].

Казалось, опасность миновала, и Берладник мог спокойно оставаться в Киеве под защитой Изяслава. Однако он неожиданно покидает своего единственного верного союзника. Летописец полагает, что он испугался столь массированного демарша Ярослава и его союзников и, не будучи уверенным в прочности своего положения, бежал «в поле къ Половцемъ». Согласовал ли он свои действия с Изяславом, неизвестно. Скорее всего, да, ибо трудно представить, чтобы уход к половцам, которые предоставят ему войско для похода на Галицкую землю, был спонтанным, не обеспеченным предварительными договоренностями.

Вскоре под знамена Ивана Ростиславича собралась шеститысячная армия, состоящая из половцев, берладников и, по-видимому, ближайших его сторонников. По мере продвижения ее по южному Галицкому порубежью она пополнялась беглыми смердами. «А смерди скачют чересъ заборола къ Иванови и перебеже их 300». Был взят город Кучельмин. Затем вой Берладника осадили Ушицу. Без боя город не сдавался, к тому же накануне к его защитникам подошла подмога от Ярослава Осмомысла. Половцы предложили Берладнику свои услуги, но потребовали отдать им город на разграбление. Иван не согласился на это, и тогда половцы обиделись и ушли от него. Вслед за ними, по всей видимости, покинули его и берладники. Непрочная, скроенная на скорую руку армия Ивана Ростиславича распадалась на глазах.

Пришлось Изяславу Давидовичу в очередной раз спасать своего неудачливого союзника. Он посылает за ним гонцов и приводит в Киев. Факт этот, походя отмеченный летописью, дает основание предполагать, что Изяслав был в курсе акции Берладника, следил за ней и, едва только она провалилась, поспешил ему на выручку.

Тем временем в Киеве стало известно, что Ярослав Осмомысл и его союзники готовятся к походу на Изяслава Давидовича, чтобы силой вынудить его выдать Берладника. Опасаясь, что к нему присоединятся и его черниговские родичи, Изяслав задабривает их передачей волостей во главе с Мозырем и Чичерском, а затем созывает на съезд в Лутаву на крестное целование. Получив богатые наделы и подарки, чернигово-сиверские князья заключают между собой соглашение о единстве действий. Изяслав спешит сообщить эту новость в Галич и Владимир, после чего галицкий и волынский князья принимают решение не идти на Киев.

Стратегическая инициатива, как казалось Изяславу Давидовичу, постепенно переходила на его сторону, и теперь уже он начал готовить поход на Галич. Целью его было обеспечить, наконец, безземельного Берладника волостью. Параллельно с военной подготовкой с галичанами велись переговоры, разумеется, втайне от Ярослава Осмомысла и, конечно же, не со всеми, а только с теми, кто пребывал в оппозиции к своему князю. Как свидетельствует летопись, галичане просили Ивана идти к Галичу, и когда они увидят его стяги, то отступятся от Ярослава и перейдут на его сторону: «Слахуть бо ся к нему галичяне веляче ему всѣти на конь и тѣмь словомъ поущивають его к собѣ, рекуче: Толико явиш стяги и мы отступимъ от Ярослава»[130].

Изяслав шлет к черниговским князьям грамоты и просит их поддержать его в походе на Галич. Святослав Ольгович как старший в роде пытается отговорить его от столь опрометчивого шага. Он бы понял и поддержал Изяслава, если бы тот искал волости брату или сыну, однако сражаться за изгоя он считает неразумным. Изяслав не прислушался к этому совету и сам выступил из Киева. Под Василевом его настиг посол Святослава Георгий Иванович и передал просьбу не продолжать поход, а вернуться назад в Киев. Изяслав и на этот раз не принял совета Святослава. Более того, он приказал послу передать своему князю, чтобы тот не обижался, если ему придется уйти из Чернигова к Новгород-Сиверский за свое ослушание и отказ в помощи.

От Василева немногочисленное войско Изяслава ушло к Мунареву, где и остановилось лагерем. Здесь к нему должны были присоединиться дружины его племянника Святослава, союзные половцы, а также берендеи и торки.

Узнав о собирании Изяславом сил для похода на Галич и воспользовавшись неспешностью их продвижения, навстречу им двинули свои полки Ярослав Осмомысл и Мстислав Изяславич. Пока Изяслав Давидович стоял под Мунаревом, они обошли его стороной и без боя заняли Белгород. Поняв свою оплошность, Изяслав и Берладник также идут к Белгороду и берут город в осаду. В помощь им привел сюда 20-тысячную орду половцев хан Башкорд. Началось длительное и кровавое противостояние сторон.

Сил у Изяслава было достаточно, чтобы овладеть Белгородом и нанести поражение галицко-волынским полкам, однако Мстиславу и Ярославу посредством подкупа торков и берендеев удалось расколоть коалицию. Получив больше, чем от Изяслава и Берладника, берендеи и торки оставили боевые позиции и ушли от Белгорода. Изяслав Давидович попытался было предотвратить это предательство, но когда он прибыл на позиции союзников, то увидел лишь догорающие повозки. За берендеями ушли и половцы, вероятно, также перекупленные Мстиславом и Ярославом. Так за одну ночь развалилась осада Белгорода, и Изяслав Давидович остался практически без армии. В таких условиях приходилось думать не о продолжении борьбы, а о собственном спасении.

Понимая всю сложность своего положения, Изяслав не решился вернуться в Киев, а через Вышгород бежал к Гомелю. Оттуда он вместе с Берладником перебрался во Вятичскую землю и стал ее фактическим правителем. По существу, Изяслав занял в этом крае положение равноправного соправителя Святослава Ольговича, его власть признавали многие мелкие княжества. Возможно, он мог закрепиться на вятичском престоле и надолго, но ему было этого мало. Неудержимо манили к себе Чернигов и Киев.

К 1161 г. Изяславу Давидовичу удалось собрать под своими знаменами значительные силы. Кроме его традиционных, хотя и ненадежных союзников — половцев, в походе на Киев приняли участие Святослав Всеволодович и Олег Святославич. Союзники перешли Днепр по льду под Вышгородом и появились под стенами столицы Руси.

Великим князем в это время был уже Ростислав Мстиславич. Естественно, уступать Киев Изяславу он не желал. В районе подольского столпия произошла кровавая битва, в которой удачливее оказались дружины черниговских князей. Ростислав, по совету своих воевод, ушел в Белгород, а Изяслав вошел в Киев. 12 февраля он совершил акт восшествия на престол в Софии и в тот же день выступил на Белгород. Вместе с ним, естественно, находился и Иван Берладник.

Летописцы замечают, что осада Белгорода войсками Мстислава Изяславича совпала с затмением Луны. На ее диске, который медленно плыл по небосклону от востока до запада, люди увидели двух ратников, которые схлестнулись в поединке. Старые люди полагали, что это плохой знак, предвещающий княжескую смерть.

Во время подготовки к штурму Белгорода к Изяславу Давидовичу прибыл посол от Святослава Ольговича. Умудренный жизнью старый князь просил Изяслава не доводить дело до кровопролития, а приступить к мирным переговорам с Ростиславом. К сожалению, и на этот раз Изяслав не пожелал воспользоваться разумным советом. В ответе двоюродному брату он заявил:

«Братья моя воротившеся поидуть у волость свою, а мнѣ ся воротити, в Половци не могу ити, а у Выри не могу голодом мерети, а лѣпле хочю сде умерети»[131].

Конечно, Вырь не Киев, но, говоря о голодной смерти, Изяслав покривил душой. Просто после черниговского и киевского престолов он считал унизительным сидеть в каком-то заштатном городке. Поэтому предпочитал лучше умереть, чем возвращаться в Вырь.

Четыре недели длилась осада Белгорода без каких бы то ни было надежд на успех. Ростислав и не думал сдаваться, а Изяслав не решался идти на штурм города. Трудно сказать, чем бы закончилось это противостояние, если бы на выручку осажденным не пришли владимирские и галицкие полки. Боясь оказаться между двух огней, Изяслав снял осаду Белгорода и отступил к Киеву. На Желяни торки настигли отступавших и нанесли им сокрушительное поражение. Изяслав Давидович пытался спрятаться в лесу, но его настиг воевода торков Воибор Негачевич и ударил саблей по голове. Другой удар в бедро сбил князя с коня, и он замертво рухнул на землю.

Когда к месту этого столкновения прискакали Мстислав с Ростиславом, Изяслав лежал на земле, истекая кровью. Эта трагическая смерть случилась 6 марта 1162 г.

Вряд ли ее хотели Ростислав и Мстислав. Оплакивая Изяслава, Ростислав причитал, что тот, не удовлетворившись Черниговом, хотел отобрать у него Киев, а когда это ему удалось, стремился выбить его еще и из Белгорода. Конечно, замирись Изяслав с Ростиславом под Белгородом, смерти этой не было бы. Но тогда не было бы и Киева. Ростислав вряд ли согласился бы вернуть его Изяславу. Пришлось бы удовлетвориться Вырем, что для него было горше смерти.

Тело Изяслава было положено сначала в монастыре св. Семиона в Копыревом конце, а затем перевезено в Чернигов и погребено в церкви святых Бориса и Глеба.

А что же произошло с Иваном Берладником? В драматическом противостоянии Изяслава и Ростислава, закончившемся гибелью первого, галицкий изгой, наверное, был рядом со своим сюзереном. Ведь, по существу, из-за него в последние годы и кипели междукняжеские страсти. Не будь сообщения о его смерти в Се луни, которым начинается этот очерк, можно было бы подумать, что он сложил свою неспокойную голову в кровавой битве на Желяни.

Но этого не случилось. Берладник, по-видимому, был пленен и отдан Ярославу Осмомыслу. А тот, не желая портить свою репутацию самоличной расправой над беззащитным двоюродным братом, перепоручил это черное дело союзным ему византийцам. Берладник был сослан в Византию и там вскоре насильственно умерщвлен. Косвенным соучастником Ярослава Осмомысла в убийстве Берладника был, похоже, претендент на Византийский трон Андроник, с которым галицкий князь находился в родственных связях и поддерживал добрые отношения. Сказанное подтверждают события 1165 г. Потерпев очередную неудачу при попытке свергнуть с трона своего двоюродного брата Мануила I, Андроник вынужден был покинуть Византию. Временный приют он нашел не где-нибудь, а при дворе Ярослава Осмомысла в Галиче. Более того, Андроник был наделен даже несколькими городами, как говорит летописец, «на утешение». Необычайно пышными были и проводы греческого соискателя трона в Царьград после того, как он примирился с императором Мануилом I Комнином. Ярослав послал с ним епископа Кузьму, наиболее близких и верных бояр и, разумеется, воинский эскорт. Конечно, все это выглядит как благодарность Андронику за оказанную им Ярославу большую услугу. Очень может быть, что за помощь в ликвидации Ивана Берладника. На совести Андроника и в период его претендентства, и тогда, когда он занимал императорский трон, столько загубленных жизней, что такое предположение не кажется невероятным.

Из всего сказанного очевидно, что судьба не была милостива к Ивану Ростиславичу. Вкусив непродолжительную радость обладания звенигородским и галицким престолами, он затем долгих двадцать лет провел на положении князя-изгоя. В качестве наемного кондотьера он служил Всеволоду и Святославу Ольговичам, Ростиславу Мстиславичу, Юрию Долгорукому, Изяславу Давидовичу, исколесил Русь вдоль и поперек, преодолев путь в пятнадцать тысяч километров, семь лет находился в суздальском заточении, неоднократно подвергался опасности физического уничтожения и, наконец, закончил свою драматическую жизнь вдали от Родины.

Несправедливость судьбы тем более огорчительна, что коснулась она жизни, в общем-то, доброго и порядочного человека, хотя и совершенно не приспособленного к жестоким условиям конкурентной междукняжеской борьбы. Благородство и искренность были слабыми помощниками в соревновании за галицкий престол. А коварству и клятвоотступничеству Иван Берладник не был обучен. Возможно, разреши он половцам грабить днепровские города, его поход на Галич был бы успешным. Русские князья часто пользовались услугами половцев, а расплачивались за это жители городов и сел, лежавших на пути продвижения «союзников» . Берладник не пошел это и проиграл. Удивительно, но благородство его характера не осталось незамеченным народными массами Галичины. Несмотря на то что практически всю сознательную жизнь Берладник провел вне пределов родной земли, память о нем здесь сохранялась в течение многих веков. В одной из украинских колядок, распространенной в Галичине даже в XIX в., пелось о князе Иванке.

К сожалению, трагическая судьба Ивана не была исключением в княжеском роде старшего Ярославича, подвластном какому-то злому року. В 1064 г. был отравлен в Тмутаракани прадед Ивана Ростислав. В 1097 г. был ослеплен его двоюродный дед Василько. При невыясненных обстоятельствах скоропостижно скончался в 1126 г. отец Ростислав Володаревич. В 1162 г. был отравлен Берладник.

Казалось бы, достаточно для одного рода. Но нет, в 1189 г. перечень трагических смертей пополнил сын Ивана Берладника Ростислав. Его судьба изгнанника удивительно схожа с судьбой отца. Не получив надела в Галичине, он проживал при дворе смоленского князя Давида Ростиславича. Конечно же, в надежде когда-нибудь вернуться на родину. В 1189 г. его надежда как будто начала сбываться. В Смоленск прибыло посольство из Галича и пригласило его на галицкий стол: «Того же лѣта послашася Галичькии мужи к Ростиславу к Берладничичю, зовуще его в Галичь на княжение»[132].

Ростислав обрадовался такому предложению и, получив благословение Давида, срочно отбыл в Галичину.

Подойдя к границам Галицкой земли, он овладел какими-то двумя порубежными городами и продолжил путь на Галич. Но тут оказалось, что его прихода ожидали далеко не все галицкие бояре. Часть их поддерживала претензии венгерского королевича на галицкий престол. Узнав, что к Галичу движется Ростислав, они поспешно провели процедуру присяги королевичу. Как замечает летописец, одни принесли клятву верности искренне, а другие — из страха перед возмездием угров: «По совѣту Галичькихъ мужь, королевичь же има имъ веры поча ихъ водити ко кресту, правии же целоваша не вѣдаюче, а виноватии блюдучись Оугоръ»[133].

Разумеется, Ростислав ничего этого не знал и с небольшой дружиной подошел к Галичу. Обещанного перехода горожан на его сторону не последовало. Более того, даже те немногие галичане, которые были в его дружине, узнав об измене части бояр, покинули его. Дружина советовала князю немедленно уходить от Галича: «И рекоша ему дружина его, княже се уже видиши лесть ихъ, а поеди прочь»[134]. Ростислав был в полной растерянности. Он не мог понять, как случилось, что галичане так коварно его предали, ведь они же целовали с ним крест. Совет дружины оказался для него неприемлемым. Он заявил, что больше не хочет блудить по чужим землям и готов голову свою сложить «во отчинѣ своей».

Сказав эти слова, Ростислав поскакал к городу. Там его окружили галичане и угры, нанесли ему несколько ударов мечами и сбили с коня. Затем еле живого венгерские воины принесли его в Галич. Увидев это, галичане подняли мятеж и попытались отбить раненого Ростислава, чтобы возвести его на княжение. Их прозрение, вероятно далеко не единодушное, наступило слишком поздно. Пока они суетились, венгры приложили у ранам Ростислава яд и умерщвили его: «Оугре же усмотревше его и придоживше зелье смертьное к ранамъ, и с того умре»[135].

Погребен был Ростислав Берладнич в церкви св. Иоанна и, как пишет летописец, «причтеся к дѣдомъ своимъ и ко отцем своимъ».

Новгородская «революция»

В 1136 г. в Новгороде произошло событие, которое многие исследователи склонны называть революцией. Вряд ли оно заслуживает такой неординарной аттестации, но к числу примечательных, безусловно, относится. Речь идет об изгнании из Новгорода князя Всеволода Мстиславича. Решение об этом было принято на земельном вече, в котором, кроме новгородцев, участвовали также псковичи и ладожане.

Чем же прогневил новгородцев Всеволод? Официально ему было предъявлено три обвинения. Первое заключалось в том, что он не проявлял заботы о сельском населении Новгородской земли. Как выразился летописец, «не блюдет смердъ». Вторым проступком Всеволода был его уход из Новгорода на переяславльский престол. Гордые новгородцы не могли снести подобного оскорбления и решили наказать за это князя: «Чему хотѣлъ еси сѣсти въ Переяславли». И, наконец, третьей его виной было то, что в каком-то из сражений Всеволод первым отступил с поля боя: «Ѣхалъ еси с полку предъ всѣхъ»[136].

Конечно, будь жив отец Всеволода Мстислав Великий, подобные обвинения не потянули бы на лишение княжеского престола. Скорее всего, они вообще не были бы предъявлены Всеволоду. Но теперь у Всеволода не было столь могущественного покровителя. Дядя Ярополк, сменивший на великокняжеском троне брата Мстислава, относился к племяннику хорошо, однако подкрепить это силой не мог. У него хватало забот и на юге Руси. Приходилось постоянно иметь дело с претензиями неспокойных Ольговичей, а также своих братьев Юрия и Андрея.

Вскоре после смерти Мстислава Ярополк предпринял попытку устроить судьбу Всеволода на юге Руси, но она оказалась неудачной. Для великого князя эта затея не имела отягчающих последствий, Всеволоду же она принесла одни разочарования. События 1132 г. откликнулись ему в 1136-м, послужили поводом для немилости к нему новгородцев.

Принимая во внимание практику занятия престолов многочисленными представителями русской княжеской династии, в 1132 г. ничего сверхъестественного не случилось. Ярополк Владимирович как великий князь решил перевести Всеволода из Новгорода в Переяславль, а тот, как покорный вассал, не смог ослушаться своего сюзерена. Оказалось, однако, что эта акция вызвала целую бурю на Руси. Прежде всего она была встречена в штыки братьями Ярополка Юрием и Андреем. Расценив ее как попытку закрепить за Всеволодом не только Переяславль, но и Киев, они осуществили стремительный наезд на Переяславль и изгнали оттуда Всеволода.

Такой поворот событий, разумеется, не устраивал Ярополка. Как только в Киеве стало известно о самоуправстве Юрия Владимировича, к Переяславлю немедленно была выслана великокняжеская дружина, которая также лишила суздальского князя радости обладания этим городом. Только восемь дней он просидел в Переяславле, а затем вынужден был оставить его и уйти в Суздаль.

Казалось, Всеволод мог вновь занять переяславльский стол, но этого не случилось. Причин, по которым Ярополк отдал на этот раз предпочтение другому Мстиславичу — Изяславу — и вручил ему Переяславль, мы не знаем. Возможно, Всеволод сам отказался от такого беспокойного престола и решил вернуться в Новгород, а может, Ярополк, разуверившись в возможностях старшего племянника как наследника киевского стола, посоветовал ему это.

Как бы там ни было, но Всеволод действительно вернулся в Новгород. Здесь, однако, его не ждали. Более того, расценили это возвращение как оскорбление новгородцев. В городе вспыхнул мятеж: «И бысть въстань велика в людех; и приидоша плесковцы и ладожанѣ Новугороду, и выгониша князя Всеволода из города»[137].

Казалось, княжеская карьера Всеволода рухнула окончательно: не приобретя Переяславля, он терял теперь и Новгород. Но пути Господни, как известно, неисповедимы. Неожиданно новгородцы сменили гнев на милость и решили вернуть Всеволода в город. Краткая летописная фраза — «и пакы, сдумавше, въспятиша и опять Устьяхъ» — не раскрывает причин такой кардинальной перемены в их настроениях. Возможно, ключом к разгадке является летописное известие о смене посадников во Пскове и Ладоге: «А Мирославу даша посадницать въ Плесковѣ, а Рагуиловѣ в Ладозѣ»[138].

Рис. 27. Уход Всеволода Мстиславича с дружиной из Вышгорода на Псковское княжение

Вряд ли стоит сомневаться в том, что названные бояре получили свои должности из рук Всеволода. В пользу этого свидетельствует и летописный термин «даша». Здесь, видимо, был тот случай, когда услуга предоставлялась за услугу. Мирослав и Рагуил, вероятно, сыграли решающую роль в возвращении Всеволода на новгородский престол, а тот рассчитался с ними тем, что взял в свою администрацию. Характерно, что спустя сравнительно короткое время Всеволод поменял и новгородского посадника. Вместо Петрила на эту должность был поставлен Иванко Павлович. Летопись и в этом случае употребляет термин «даша»: «Отъяша посадничъство у Петрилѣ и даша Иванкови Павловичю».

Потекли годы мирного сожительства князя Всеволода с новгородцами, псковичами и ладожанами. Летопись сообщает о строительстве нового моста через Волхов, возведение деревянных храмов святой Богородицы и святого Георгия, походах на Чудь и Суздаль. Все это происходило при непосредственном участии Всеволода, что летописец и подчеркивает специально. Под 1135 г. в Новгородской летописи говорится о закладке каменной церкви святой Богородицы в Новгороде на Торговище, которая была осуществлена князем Всеволодом и архиепископом Нифонтом. Ни в одном сообщении нет и тени сомнения в прочности княжеского положения Всеволода. Не слишком удачные походы на Суздаль и кровопролитные сражения со значительными потерями с новгородской стороны также не ставились ему в вину. На Ждан-rope действительно полегло много новгородцев, что достойно скорби и сожаления, но уточнение летописца, что суздальцев побито больше, как будто свидетельствует об успешности этого сражения.

Конечно, реальная княжеская жизнь Всеволода была полнее той, что отражена в летописи. Многое, наверное, не попало на ее страницы. Летопись ведь под присмотром князя, и далеко не всегда летописцы отваживались вносить в нее неприятные свидетельства. И все же предъявленные ему обвинения кажутся несколько надуманными, «сшитыми» на скорую руку.

Наверное, при Всеволоде новгородским смердам жилось нелегко. Но разве лучшим было их положение при Мстиславе? И с каких это пор новгородская (псковская и ладожская) знать стала защитницей обездоленных слоев населения земли? К тому же Всеволод не скомпрометировал себя изданием какого-либо фискального устава, ущемляющего права смердов. Скорее всего «грех» его был в другом. В 1135 г. Всеволод составил «Рукописание» купеческому братству при церкви св. Иоанна на Опоках, которое давало новгородским купцам значительные льготы и привилегии. Вскоре, однако, он издал Устав «о церковных судах... и о мерилах торговых», которым купечество ставилось под контроль новгородского архиепископа. Это, вероятно, и вызвало недовольство Всеволодом.

Что касается легкомысленного предпочтения Новгороду Переяславля, которое Всеволод проявил в 1132 г., то по истечении четырех лет мирных взаимоотношений князя и новгородцев подобное обвинение выглядит притянутым «за уши». Он ведь понес за это наказание в том же 1132 г. и тогда же был прощен. Да и вина его перед новгородцами была относительной. В Переяславль он ушел, как пишет новгородский летописец, не по собственной инициативе, а «повелением Ярополчим».

Бегство с поля боя, безусловно, не украшает князя. Но, во-первых, подобные случаи были не такими уж редкими на Руси. Победы чередовались с поражениями. А во-вторых, факт этот не зафиксирован в летописи. Можно с уверенностью утверждать, что ни в 1135, ни в 1136 г. со Всеволодом ничего подобного не случалось, так как в это время не было военных кампаний. В 1134 г. Всеволод возглавлял походы на Суздаль. В одном из них он действительно повернул с полдороги назад, но ни о каком бегстве князя летописец не говорит. Возможно, новгородцы вспомнили какой-то давний эпизод, но тогда возникает резонный вопрос: почему только теперь?

Мы не сможем объективно разобраться в новгородских событиях 1136 г., если не уясним, что они представляли собой лишь часть общерусской истории и происходили в тесной связи с событиями в других регионах, в первую очередь на юге Руси. Такой подход вынуждает нас обратить внимание на известие Новгородской летописи 1135 г., которое на первый взгляд не кажется существенным. Вот оно. «Ходи Мирославъ посадникъ из Новгорода мирить киянъ с черниговцы, и прииде, не успѣвъ ничто же: силно бо възмутилася земля Руская: Ярополкъ к собѣ зваше новгородцовъ, а Черниговскыи (князья. — П. Т.) к собѣ»[139].

Метания новгородцев между киевлянами и черниговцами представляются по меньшей мере странными. По логике вещей, они должны были безусловно принять сторону Ярополка. Во-первых, потому что он был великий киевский князь, а во-вторых, потому что в Новгороде сидел его ставленник. Если же Мирослав не мог определиться, на чью сторону встать, значит, что-то в его политической ориентации изменилось[140]. По-видимому, уже здесь, на юге Руси, у него и его приближенных созрела мысль отказаться от услуг Всеволода. Созрела не сама по себе, а под влиянием агитации черниговских князей. Готовясь после Ярополка овладеть Киевом, они, конечно же, были заинтересованы прибрать к рукам и Новгород. Подтверждением сказанному может быть то, что после взятия Всеволода под арест в город прибыл Святослав Ольгович и занял вакантный княжеский престол. Уверенности действиям новгородцев, очевидно, придало и то обстоятельство, что Ольговичи выиграли сражение у Ярополка Владимировича в 1135 г.

Мы оставили Всеволода в момент предъявления ему обвинений. Как правило, в подобных случаях антикняжеская оппозиция немедленно изгоняла неугодного князя из города и посылала приглашение другому, уже ожидавшему своего часа. На этот раз в Новгороде все было иначе. Всеволод был взят под стражу и помещен в епископском дворе. Чем было вызвано такое решение новгородцев, сказать трудно. Не исключено, что епископская резиденция располагала соответствующими для таких случаев помещениями, а возможно, была избрана из тех соображений, чтобы одновременно изолировать и епископа Нифонта, который поддерживал Всеволода.

Об отношении Нифонта к новгородской «революции» 1136 г. красноречиво свидетельствует его отказ венчать Святослава Ольговича, а также запрет духовенству участвовать в его свадьбе: «В то же лѣто оженися Святославъ Олговиць в Новѣгородѣ, и вѣнцася съ своими попы y святого Николы; а владыка Нифонтъ его не вѣнца, ни попомъ, ии чернцмь не да на свадбу ити, глаголя: не достоить ти ея поняти»[141].

Вместе с князем были арестованы его жена, дети и теща. Летописец уточняет, что случилось это 28 мая. Для надежности к узникам приставили стражу из 30 вооруженных дружинников, которым вменялось в обязанность стеречь их «день и ночь»: «И всадиша и въ епископль дворъ с женою и с дѣтьми, и с тѣщею, мѣсяца майя в 28; и сторожѣ стрежаху въ день и нощь 30 муж съ оружиемъ»[142].

Около двух месяцев держали новгородцы Всеволода под стражей. Причину столь длительного заключения князя объясняет летописец. «И не пустиша его, донелѣ же инъ князь будет». Очевидно, судьба Всеволода зависела от успеха или неуспеха переговоров новгородцев со Святославом Ольговичем. Не исключено, что если бы черниговский претендент по какой-либо причине отказался от приглашения занять новгородский престол, Всеволод мог быть прощен и на этот раз. Очень уж не хотели новгородцы оставаться без князя. К тому же, как выяснится позже, в изгнании Всеволода были заинтересованы не все. Помимо высшего духовенства, его поддерживала и какая-то часть бояр. Всеобщего ликования по случаю прибытия в город Святослава Ольговича не последовало. Более того, на него было организовано покушение, правда неудачное. Как свидетельствует летописец, в Святослава стреляли милостники Всеволода, но он «живъ бысть».

Куда ушел Всеволод Мстиславич после изгнания из Новгорода, летопись не уточняет. Однако спустя некоторое время он вновь появился на севере Руси, во Пскове. Оказывается, его позвали сюда новгородские и псковские мужи, с тем чтобы еще раз посадить в Новгороде. «Поиди, княже, теке хотятъ опять», — якобы заявили ему приглашающие. Среди них был и Константин Микульниц, посадник новгородский, бежавший во Псков 7 марта 1137 г., а также несколько «инѣхь добрых муж».

Тем временем о приготовлениях Всеволода в соседнем Пскове стало известно в Новгороде. Там поднялся великий мятеж. Наружу выплеснулись страсти двух партий: про-Всеволодовой и про-Святославовой. Преимущество оказалось на стороне тех новгородцев, которые не хотели видеть в Новгороде Всеволода. Его сторонники вынуждены были бежать во Псков. К этим вельможным разборкам, вероятно, подключились и простые новгородцы. Они принялись грабить дворы сбежавших сторонников Всеволода. Летописец сообщает, что пострадали «домы» Константина, Нежатина и «инѣхъ много». С других сторонников Всеволода была взята контрибуция в полторы тысячи гривен, которые были переданы купцам на организацию военного похода против Пскова. Наказание понесли, как это постоянно случалось в подобных случаях, и невиновные: «досягоша и не виноватыхъ».

Новгород, таким образом, остался верным князю Святославу Ольговичу, а Псков крепко стоял за Всеволода Мстиславича. Такое положение, разумеется, никак не устраивало новгородцев, привыкших к тому, что Псков должен управляться из Новгорода. Решено было силой вывести Всеволода из Пскова. Под знамена Святослава Ольговича собрались, кроме новгородцев, дружина его брата Глеба, курский полк, а также половцы, традиционные союзники чернигово-сиверских князей. На псковичей это не произвело впечатления. Они отказались изгнать Всеволода и организовали круговую оборону города: «бяхуть ся устереглѣ, засѢклѢ осѣкы всѣ». Пришлось новгородцам и их союзникам несолоно хлебавши возвращаться назад. Предлог выглядел вполне благородно: новгородцы якобы не захотели проливать кровь своих братьев.

Не исключено, однако, что между новгородцами и псковичами, вероятно, какой-то их частью, состоялось тайное соглашение. На эту мысль наводит утверждение летописи, что обе стороны решили положиться в этом спорном деле на Бога: «Неглѣ Богъ како управит своимъ промысломъ»[143].

Исходя из того, что за этой многозначительной фразой следует сообщение о безвременной кончине Всеволода, трудно отрешиться от мысли, что «божьим промыслом» управляли люди. Надежда новгородцев на то, что смерть Всеволода прекратит их противостояние с псковичами, не сбылась. Псковским князем был провозглашен брат Всеволода Святополк. Не наступил мир и в самом городе. Святослав Ольгович не завоевал всеобщего к себе расположения новгородцев и спустя год и девять месяцев также был изгнан из города. Стабилизация политической ситуации на севере Руси наступит лишь с утверждением на киевском столе в 1139 г. Всеволода Ольговича, но это уже другая история.

Мученическая смерть Игоря Ольговича

Герой этого очерка принадлежал к роду черниговских князей, наследников Святослава Ярославича. Черниговская династия вошла в историю под названием Ольговичей, хотя ее основателем был сын Ярослава Мудрого Святослав, и справедливее было бы именовать ее Святославичами. Но так случилось, что более известным (хотя и печально) на Руси был не Святослав, а его неспокойный сын Олег, получивший прозвище «Гориславич». Он считался и был в действительности зачинщиком княжеских междуусобиц, дружил с половцами и часто наводил их на Русь. Когда Мономах и Святополк собирали князей на знаменитый Любечский съезд для устроения мира, труднее всего соглашался на это Олег Святославич. Потребовались не только уговоры Мономаха, но и военный поход его сына Мстислава, чтобы вынудить мятежного черниговского князя все же сесть за стол переговоров.

Олегу не удалось посидеть на киевском престоле, но все его многочисленное потомство буквально бредило Киевом. Основательность своих претензий на великое княжение они объясняли тем, что принадлежали к единому русскому княжескому роду, являлись «единого деда внуками». Правдами и неправдами они стремились занять киевский престол, хотя, казалось, вполне могли удовлетвориться богатой и обширной Черниговской землей.

С 1139 по 1146 г. великим киевским князем был сын Олега Святославича Всеволод. В трудное время феодальных распрей он сумел стабилизировать политическую ситуацию на Руси и по праву считался главой русских князей.

Началом этой драматической, а впоследствии и трагической истории послужило завещание Всеволода Ольговича, согласно которому киевский престол он передавал брату Игорю.

В 1145 г. Всеволод приказал князьям Игорю и Святославу Ольговичам, Владимиру Давидовичу и Изяславу Мстиславичу прибыть в Киев. Здесь он объявил им свою волю. Как когда-то Мономах передал престол своему сыну Мстиславу, а последний назначил своим преемником брата Ярополка, так ныне он, Всеволод, завещал после своей смерти киевский престол брату Игорю. Больше всего такое решение не понравилось Изяславу Мстиславичу, который сам хотел сесть на отцовском троне. Перечить сильному Всеволоду он, однако, не стал: «И много замышлявъ Изяславу Мстиславичю нужа бысть цѣловати крѣстъ»[144].

Торжественное взаимное целование креста произошло на сенях великокняжеского дворца. Под тяжелым взглядом Всеволода князья поклялись быть верными Игорю, а тот, в свою очередь, поклялся любить их.

В следующем году, возвращаясь из похода на Володимирка Галицкого, Всеволод почувствовал себя плохо и остановился под Вышгородом. Летописец замечает, что князь «ста подъ Вышегородомъ въ Островѣ». Можно думать, что здесь была какая-то загородная резиденция Всеволода и именно в ней он, не имея сил продолжить путь в Киев, решил осуществить передачу власти брату Игорю.

Из Киева сюда срочно были вызваны бояре, которым умирающий князь объявил свою волю. Те, как свидетельствует летопись, с радостью восприняли слова Всеволода, взяли Игоря и поехали в Киев. Еще при живом великом князе киевляне начали присягать Игорю.

Первое целование креста произошло под Угорским. И по сей день это остается загадкой. Почему там? И кто принял в нем участие? Летописец говорит, что были созваны «кияне вси», и все они целовали крест с Игорем, признавая его своим князем. Однако присяга эта не была искренней. Загадочные «кияне» (неизвестно, кто скрывался под этим общим названием) «яшася по нь лестью».

Чем было вызвано это притворство, сказать трудно. Возможно, боялись Всеволода — а ну как выздоровеет? Конечно, под общим названием «кияне» не следует понимать простых жителей столицы Руси. Собраться им всем под Угорским не было никакой возможности. Скорее всего, здесь собрались киевские бояре, возможно, с ними были представители киевской администрации. Это у них могли быть тайные помыслы на будущую измену, а не у простых киевлян, которые, не исключено, даже не знали о происходившей смене власти.

Получив согласие киевлян, Игорь возвратился в Вышгород, чтобы принять присягу у вышгородцев. Учитывая, что Вышгород был ближайшим пригородом Киева, участие его жителей в «избрании» себе князя кажется естественным, хотя, по-видимому, и не обязательным. При других поставлениях князей летописи не упоминают о целовании креста вышгородцами. Возможно, в данном случае это было вызвано не совсем легитимной передачей престола, а поэтому Всеволод пытался вовлечь в эту акцию как можно больше людей, освящавших ее. Народ хочет себе князем Игоря Ольговича, и Всеволод идет ему навстречу.

После «всенародного» волеизъявления Всеволод отправил своих послов к Изяславу Мстиславичу и другим князьям, чтобы спросить их, верны ли они недавней клятве Игорю. Все ответили утвердительно. Теперь, как говорится, Всеволоду можно было со спокойной совестью и умирать. Киевский престол оставался за Ольговичами.

Первого августа 1146 г. Всеволода не стало. Положив тело брата в церкви святых Бориса и Глеба, Игорь немедленно поехал в Киев. Здесь он вновь обратился к народу за подтверждением своих прав на великокняжеский престол. «И созва кияне вси на гору, на Ярославль дворъ, и цѣловавше к нему крестъ»[145].

Казалось, все возможные заверения и клятвы верности Игорь получил. Мог спокойно садиться на златокованный киевский престол и править страной. И вдруг летопись сообщает нам еще об одном акте взаимных крестоцелований. На этот раз его местом стал Подол. Вновь «кияне вси» собрались у Туровой божницы — теперь по собственной инициативе — и потребовали к себе «в вѣче» Игоря. Игорь с братом Святославом, сев на коней, поскакали на Подол. Вместе с ними прибыла туда и дружина Игоря.

Остановившись на некотором расстоянии от собравшихся, Игорь отправил к ним брата Святослава, чтобы выяснить причину столь необычного требования. Оказалось, что киевляне имеют ряд претензий к администрации умершего князя. Их недовольство относилось в первую очередь к великокняжескому тиуну Ратше, а также к вышгородскому тиуну Тудору, которые буквально погубили Киев и Вышгород. От Святослава они потребовали поклясться за себя и за брата, что больше никому и никаких обид не будет ни в Киеве, ни в Вышгороде. Святослав торжественно пообещал, что и он, и брат его Игорь не позволят тиунам творить насилие над людьми: «Яко не будетъ вы насилья никоторого же, а се вы и тивунъ а по вашей воли»[146]. После этих заверений Святослава киевляне снова целовали крест, признали Игоря своим князем и пообещали быть ему верными со своими детьми.

Дальше события разворачивались следующим образом. Святослав вместе с лучшими мужами от киевлян поехал к Игорю и рассказал, что произошло в вече. Игорь, спешившись, подтвердил клятвы брата, поцеловал крест на верность киевлянам и заверил, что выполнит все их претензии.

Устранив, таким образом, последнее препятствие на пути к великокняжескому престолу, Игорь со Святославом уехал в терем обедать. Киевляне тем временем решили расквитаться с тиуном Ратшей и другими представителями администрации Всеволода. В городе начались беспорядки и грабежи, которые Игорю пришлось подавлять силой.

Все это очень смахивало на хорошо спланированную провокацию. Игорь пообещал быть добрым и незлобивым по отношению к киевлянам, но кто-то не желал, чтобы князь сдержал свое слово. Разумеется, участие дружины в усмирении восставших киевлян не прибавило Игорю их любви.

Поразительно, но и после этого Игорь не чувствует себя в Киеве полновластным и легитимным князем. Он вновь ищет подтверждения своих прав на Киев. На сей раз он хочет услышать заверения в верности от Изяслава Мстиславича. Шлет к нему посла, сообщает о смерти брата и спрашивает: «А стоишь ли въ хрестномъ целованьи?» Изяслав не ответил на этот вопрос и не отправил к Игорю своего посла, что полагалось по нормам междукняжеских отношений.

По существу, это был тревожный для Игоря сигнал. Получив его, другой бы князь начал решительные действия по укреплению своих позиций. Игорь же, судя по летописным известиям, верил в льстивые заверения и вряд ли предполагал, что его дни на великокняжеском престоле сочтены.

Изяслав Мстиславич тем временем не медлил. Собственно, действовать он начал еще тогда, когда Игорь театрально обменивался крестоцелованиями с киевлянами, вышгородцами и вновь киевлянами. Замечание летописца о льстивости киевлян, которые собрались под Угорским, по-видимому, свидетельствует о том, что они уже знали о временности своих обещаний. В Киеве, вероятно, была сильная боярская партия, которая связывала свое будущее не с Игорем Ольговичем, а с Изяславом Мстиславичем. При жизни Всеволода она не решалась открыто заявить о своих намерениях, а вот когда его не стало, посчитала это вполне своевременным. «И не угоденъ бысть Киянамъ Игорь». Так не очень логично завершил летописец Ипатьевского списка рассказ о многоактном взаимном целовании креста Игорем и киевлянами. В Московском летописном своде этот неожиданный поворот событий мотивируется тем, что Игорь не выполнил требований подольского веча: «И не поча по тому чинити, яко же люди хотяху, и не угоден бысть имъ»[147]. Вряд ли это было истинной причиной. Киевские бояре не дали Игорю и малейшего шанса выполнить свои обещания.

Неугодность Игоря еще не была заявлена открыто, а гонцы от киевских бояр уже скакали в Переяславль с приглашением на киевский престол Изяслава Мстиславича. «Поиди княже к намъ, хочемъ тебе», — заявили они переяславльскому князю, и тот, не заставив послов долго уговаривать себя, решил принять приглашение. Помолившись в храме св. Михаила и взяв благословение епископа Ефимия, Изяслав с дружиной выступил из Переяславля. Через Днепр он переправился у Заруба. Там к нему прибыли послы от Черных клобуков и всего Поросья, которые высказали полную поддержку. При этом посоветовали спешно идти на Киев и принять их помощь. Следующая остановка Изяслава была у городка Дернового, что на Стугне. Здесь его встретили делегации от Васильева и Белгорода и также заявили о своей поддержке. Сюда же прибыли и «мужи от киевлян», которые изложили план овладения Киевом.

На поле у Дернового состоялось своеобразное вече всех сторонников Изяслава, на котором он выступил с пламенной речью. Она потребовалась ему, чтобы поднять боевой дух своего воинства, а также для того, чтобы оправдать свои действия: «И рече имъ, братие, Всеволода есми имѣлъ въ правду брата старѣишаго, занеже ми братъ и зять, старѣи мене яко отець, а с сими како ми Бог дасть и сила животворящего креста, да любо си голову положю перед вами, любо налѣзу столъ дѣда своего и отца своего»[148].

Можно согласиться с Изяславом, что у него было больше прав на великокняжеский престол. На нем действительно сидели когда-то его дед и отец. Однако Игорь тоже не выглядел в этом плане безродным узурпатором. Его дед также занимал великокняжеский престол, к тому же сам Игорь получил его из рук брата Всеволода при полном непротивлении всех русских князей. Более того, передача эта была скреплена крестным целованием, в том числе и Изяслава Мстиславича. Теперь же, когда умер Всеволод, Изяслав вспомнил о своих преимущественных правах и решил отречься от своей клятвы.

Несколько преувеличенно прозвучали его слова и о том, что он готов пожертвовать жизнью для овладения отеческим наследием. Такая жертва не предвиделась вовсе, поскольку киевские послы заявили ему, что, как только увидят под Киевом его боевой стяг, сразу же перейдут на его сторону. Конечно, какая-то шальная стрела могла оборвать его жизнь, но вероятность этого была минимальной. Ведь по замыслу киевских сторонников Изяслава исключалась сама возможность сражения.

Знал ли Игорь о походе Изяслава на Киев? Безусловно. Летопись сообщает, что он в это время лихорадочно искал себе союзников и помощников. Пообещав отдать братьям какие-то спорные волости, он приказал им идти в Киев, себе на помощь. Затем обратился к киевскому тысяцкому Улебу и воеводе Ивану Воитишичу с просьбой, чтобы они были верны ему, как раньше были верны его брату Всеволоду. Мы не знаем, подтвердили ли Улеб и Иван Воитишич свою преданность Игорю. Даже если это и случилось, можно уверенно говорить об их неискренности. В это время они уже проводили тайный совет с киевскими боярами об отступничестве от Игоря. Летописцу их поведение казалось непонятным, поскольку оба боярина пребывали в великой чести не только у Всеволода, но и у его брата Игоря.

Тем временем в Чернигове начали собираться союзники Игоря. Это были двоюродные братья Изяслав и Владимир Давидовичи, а также родной брат Святослав Ольгович — все с дружинами. Всех благословил епископ черниговский Онуфрий, который заявил им, что, если кто от крестного целования отречется, тот будет проклят.

Удивительной выглядит в этой тяжбе за киевский престол позиция духовых сановников. Один из них, переяславльский епископ Ефимий, благословляет своего князя на отречение от клятвы Игорю, другой, черниговский епископ Онуфрий, убеждает своих князей хранить верность клятве Игорю и даже грозит проклятием за отступление от нее.

На Изяслава и Владимира Давидовичей угроза епископа Онуфрия не подействовала. Они таки отреклись от клятвы Игорю и не пришли ему на помощь. Из глухих известий летописи явствует, что обоих князей уговорили поступить так киевские послы, которые принимали участие в заговоре против Игоря. Святослав Ольгович привел в Киев свой полк, но и с его воинами сторонники Изяслава провели «разъяснительную» работу. Среди союзников Игоря был также его племянник Святослав Всеволодович с дружиной.

Еще до подхода к Киеву Изяслава Игорь занял боевые позиции перед городом. На его стороне был киевский полк, который, согласно летописи, стал возле Олеговой могилы, а также полки двух Святославов — брата и племянника, расположившиеся, по-видимому, перед Золотыми воротами. Из диспозиции войск, занявших оборону, явствует, что дружины Изяслава Мстиславича подходили к Киеву по Белгородскому пути. Упоминание в качестве основного ориентира в лагере Изяслава Мстиславича Шелвового бора, а также Надового озера позволяет располагать его в районе современного Политехнического института, на правом берегу Лыбеди.

Во главе обороняющихся, как и положено, находился великий князь Игорь Ольгович. Он был в отчаянии от того, что Изяслав, вопреки неоднократным заверениям не искать под ним киевского престола, привел свои дружины к Киеву. Подняв глаза к небу, Игорь, видимо, больше для окружения, чем для себя, произнес фразу о клятвоотступничестве переяславльского князя. В этот момент он вряд ли думал, что последовать примеру Изяслава готовы и его киевские тысяцкие, также присягавшие на верность ему.

Вскоре на глазах у изумленного Игоря начала разворачиваться картина откровенного и циничного предательства. От киевского полка отделилась группа всадников и поскакала в расположение войск Изяслава Мстиславича. Через непродолжительное время они возвратились обратно, но уже вместе с тысяцким Изяслава и с его боевым стягом. Как видим, была выполнена договоренность, достигнутая во время визита киевского посольства в Переяславль. Стяг Изяслава в киевском полку однозначно указывал на то, что киевляне продали Игоря. Вслед за этим через лыбедьские броды на позиции обороняющихся устремилась берендейская конница. Перед Золотыми воротами она смяла передовые отряды Игоря.

Еще не до конца понимая, что происходит, Игорь Ольгович попытался спасти ситуацию своими распоряжениями. Обоим Святославам он приказал срочно ехать в свои полки, чтобы поднять их на сражение. С аналогичным приказом он обратился к тысяцкому Улебу и воеводе Ивану Воитишичу. Оба поскакали в свои подразделения, но вместо того, чтобы сплотиться для отражения неприятеля, опустили боевые стяги и отступили к Жидовским воротам. Черниговские князья остались верными Игорю и выдвинулись на боевые позиции. Их полки направились к Надовому озеру и Сухой Лыбеди, где и попали в засаду. Как вихрь, на них налетела берендейская конница и стала сечь саблями черниговских дружинников. В это время с фланга по ним ударила дружина Изяслава Мстиславича и его сына Мстислава. Полки Игоря и обоих Святославов были расчленены надвое и в панике бежали по направлению к устью Десны. В Дорогожицком болоте, что неподалеку от Кирилловского монастыря, конь Игоря влетел в трясину: «И угрязе под нимъ конь, и не може ему яти, бѣ бо ногама боленъ»[149]. Видел ли это Святослав Ольгович, сказать трудно. Возможно, что и нет. Ему было не до Игоря. Когда тот застрял в Дорогожицком болоте, Святослав уже приближался к устью Десны.

Другой Святослав — племянник Игоря — бежал в Киев, где в монастыре святой Ирины намеревался замолить свой несуществующий грех. Здесь он и был взят сторонниками Изяслава Мстиславича. Тем временем отступавшие черниговские дружины были настигнуты преследователями в устье Десны, где находился Киевский перевоз. Летописец сообщает, что здесь они подверглись избиению и многие воины утонули. Изяслав Мстиславич, подняв глаза к небу и похвалив Бога и силу животворящего креста за такую помощь, «с великою славою и честью въѣха в Киевъ»[150].

Только на четвертый день Игорь был найден и вызволен из дорогожицкого плена. Летописец почему-то посчитал необходимым уточнить, что произошло это 13 августа 1146 г. Сначала Игоря привели к Изяславу, затем поместили в Выдубицкий монастырь, а через некоторое время, заковав в цепи, отправили в Переяславль. Там, в монастыре св. Иоанна, он был посажен в поруб. Кому пришла в голову такая жестокая мысль — превратить Игоря Ольговича в узника, неизвестно. Думается, без личного участия Изяслава тут не обошлось.

Потянулись долгие месяцы переяславльского заточения Игоря. В продолжение этого времени Изяслав Мстиславич отражал претензии на киевский престол своего дяди Юрия Долгорукого, оказывал помощь черниговским князьям в их противостоянии с тем же Юрием. Многим в окружении Изяслава его союз с Ольговичами казался неестественным, и они делали все, чтобы его разрушить. Посланный в Чернигов для переговоров с Изяславом и Владимиром Давидовичами боярин Улеб будто бы раскрыл коварный план пленения и даже убийства Изяслава Мстиславича. Это должно было случиться, когда киевский князь посетит Чернигов, о чем имелась более ранняя договоренность. Изяслав был предупрежден об этом не только Улебом, но и безымянными черниговскими приятелями: «И приде ему вѣсть от приятелии ис Чернѣгова, княже, не ходи оттолѣ. Никомо ведуть тя лестью, хотять убити любо яти во Игоря мѣсто»[151].

Получив это известие, Изяслав немедленно отправил в Чернигов посла, который должен был удостовериться в его истинности. Не названный по имени посол (возможно, тот же Улеб), как и было условлено с Изяславом, рассказал черниговским князьям о замышлявшемся коварстве и просил их дать прямой ответ, так ли это. Как свидетельствует летописец, те ничего не ответили ему, но только переглянулись между собой. После этого они попросили посла Изяслава удалиться, а когда позвали опять, признались ему, что действительно присягали Святославу Ольговичу, жалея о брате Игоре. При этом они просили передать Изяславу, чтобы он не держал его в такой нужде, но отпустил в Чернигов. Ведь Игорь уже монах и схимник и никакой угрозы для Изяслава не представляет.

Союз Изяслава и Владимира Давидовичей со Святославом Ольговичем вызвал сильное раздражение Изяслава Мстиславича. Последовало традиционное обвинение черниговских князей в нарушении клятвы на кресте. Причем это говорилось с такой искренностью, будто сам Изяслав так никогда не поступал, и не он первый отрекся от клятвы верности Игорю.

Из своего стана на речке Сулой Изяслав направляет в Киев двух гонцов — Добрыню и Радила, чтобы они поведали киевлянам о лести черниговских князей. Брат Владимир, тысяцкий Лазарь и митрополит в полном соответствии с указанием Изяслава собирают киевлян на вече у святой Софии и предоставляют великокняжеским посланникам слово. Они, по существу, передают обращение Изяслава: «Она же рекоста, тако молвитъ князь, цѣловала ко мнѣ крестъ Давыдовичи и Святославъ Всеволодичъ, ему же азъ много добра створи, а нонѣ хотѣли мя убити лестью, но Богь заступил мя и крестъ честныи»[152].

Дальше Изяслав сообщал киевлянам, что коварные черниговские князья не только его хотели убить, но и их искоренить. Как это у них могло получиться, Изяслав не объяснил, да это никого и не интересовало. Толпа не размышляет — она реагирует. И чем больше в нее бросалось слов об отступничестве Ольговичей, тем яростнее она становилась, требовала отмщения. Клич Изяслава собрать ополчение для похода на Чернигов был подхвачен с небывалым энтузиазмом.

До сих пор киевские события развивались в рамках определенного сценария. Но вдруг они приобрели неожиданный поворот. Кто-то (имя этого человека в летописях не сохранилось) бросил в толпу мысль о том, что прежде чем уйти из Киева, необходимо расправиться с Игорем. Мысль эта не кажется спонтанной. Высказавший ее человек напомнил толпе далекую историческую параллель, случившуюся еще при Изяславе Ярославиче: «И рече одинъ человекъ: по князи своемъ радо идемъ, но первое о семь промыслимы, якоже и прежде створиша при Изяславѣ Ярославичѣ, высѣкше Всеслава ис поруба злии они, и постави князя собѣ и много зла бысть про то граду нашему, а се Игорь ворогъ нашего князя и наш не в порубѣ, но въ святемь Федорѣ, а убивше того к Чернигову пойдем»[153].

Сказанное неизвестным ставит перед нами ряд трудноразрешимых загадок. Главная из них: каким образом Игорь оказался в Киеве, к тому же не в порубе, как он содержался в Переяславле, а в монастыре святого Федора? Ведь весь сыр-бор, связанный с заговором против Изяслава, разгорелся из-за того, что Игорь содержался киевским князем как узник. Изяслав не обещал облегчить положение Игоря, поскольку не мог простить черниговским князьям их коварство. И все же Игорь оказался в Киеве, как будто специально был привезен из Переяславля на расправу.

Рис. 28. Захват восставшими киевлянами князя Игоря Ольговича в Федоровском монастыре

На защиту Игоря выступили Владимир Мстиславич, митрополит, тысяцкие Лазарь и Рагуил. Обращаясь к собравшимся, Владимир заявил, что его брат Изяслав не велел убивать Игоря, но остановить разгоряченных мстителей было уже невозможно. От Святой Софии толпа киевлян двинулась в монастырь святого Федора. Сев на коня, вслед за ней поскакал и Владимир, надеясь упредить убийц и спасти Игоря от неправедного суда. Когда он подъехал к мосту перед Софийскими воротами (ныне это перекресток улиц Владимирская и Большая Житомирская), там было столько людей, что протиснуться сквозь них не было никакой возможности. Тогда Владимир повернул коня направо и мимо Глебова двора поехал к Михайловским воротам, находившимся со стороны Михайловско-Златоверхого монастыря. Когда он наконец добрался до монастыря св. Федора, а тот располагался буквально в ста метрах от обоих ворот, там уже свирепствовала разъяренная толпа. Вот как рассказывает об этом Ипатьевская летопись: «Они же (киевляне. — П. Т.) устрьмишася на нь (Игоря. — 77. Г.), яко зверье сверьпии, и похытиша по обаю на обѣдни и въ церкви святого Федора и мантию на немъ оторгоша»[154].

Рис. 29. Надругательство киевлян над убитым князем Игорем Ольговичем: волочение его тела на Бабин Торжок

Игорь пытался воззвать к совести нападавших, напомнив им, что недавно они крест с ним целовали и обещали иметь его своим князем. Ныне же он ничего не хочет, но с помощью Бога принял монашеский сан и не хотел бы вспоминать прошлое. Толпа не слушала Игоря и вопила: «Побейте, побейте, побейте!» Те, которые стояли поближе, обрывали на Игоре одежду.

Будучи уже совсем голым, он снова взмолился к нападавшим: «О окаяннии не вѣсте ся что творяще, се бо творите невѣдиньемъ, аще и все тѣло мое наго, оставите нагъ бо изиидохъ ис щрева матери моея, и нагъ отиду»[155].

Видимо, понимая, что убийство человека в святой обители — большой грех, киевляне схватили Игоря и повели из монастырского подворья. В воротах его встретил Владимир Мстиславич. Соскочив с коня, он накинул на Игоря княжеское корзно и обратился к киевлянам с просьбой: «Братя моя, не мозите сего створити зла, ни убивайте Игоря»[156]. Киевляне не вняли просьбам Владимира, а продолжали избивать Игоря. С неимоверными трудностями Владимиру удалось вырвать его из рук толпы и скрыться за воротами Мстиславля двора, стоявшего в районе нынешнего переулка Десятинного. Игорь, как свидетельствует Лаврентьевская летопись, был спрятан на Кожуховых сенях, но преследователи нашли его и там. Выломав ворота, они ворвались во дворец, стянули Игоря с сеней и тут же убили.

Рис. 30. Перенесение тела Игоря Ольговича в Михайловскую церковь на Подоле

В Ипатьевской летописи говорится, что восставшие добили Игоря на княжеском дворе. Еще живого его проволокли с Мстиславого двора через площадь Бабин Торжок на княжеский двор и тут завершили свое черное дело. Случилось это в пятницу 19 сентября 1147 г.

К сожалению, на этом бесчинства не прекратились. Смерть Игоря не отрезвила толпу, жаждавшую зрелищ. Положив тело князя на воз, киевляне отвезли его на Подол и бросили на Торговище. Бросили как укор тем, кто не смог или не захотел принять участие в его убийстве: «И повергоша поруганью, беззаконии несмыслении, ослеплении оцима своима»[157]. Нашлись, однако, на Подоле и те, кто с сочувствием воспринял смерть Игоря. Они приходили к нему, касались его ран и запекшейся крови, полагая, что это поможет исцелению их недугов, прикрывали его своими одеждами.

Мы не знаем, как долго лежало тело Игоря на подольском Торговище, как не знаем и того, почему об этом ничего не ведал князь Владимир Мстиславич. Когда ему сказали, что Игорь повержен на Торговище, он приказал тысяцким Лазарю и Рагу илу ехать на Подол и заняться его похоронами. Здесь между тысяцкими и не названными по имени киевлянами произошел характерный разговор, который являлся, по существу, попыткой оправдать случившееся. На замечание тысяцкого, что, убив Игоря, киевлянам не худо бы подумать и о его погребении, те ответили, что это не они убили, а Ольговичи и Давидовичи, которые хотели лестью погубить нашего князя. Бог и святая София отвели эту угрозу.

Трудно сказать, был ли этот разговор в действительности или же он сочинен летописцем, стремившимся оправдать злодейское убийство Игоря кознями самих же черниговских князей и отвести подозрение в причастности к нему Изяслава Мстиславича. Когда Владимир послал гонца с известием о смерти Игоря к Изяславу, тот будто бы прослезился и сказал, что, если бы знал, чем это кончится, велел бы держать Игоря под стражей и подальше от Киева. Изяслав почему-то не придумал более надежного способа уберечь Игоря от расправы. Таковой, однако, предлагали черниговские князья. Надо было просто отпустить Игоря в Чернигов, а не держать его в порубе или под стражей в Федоровском монастыре. Понимая, что эта смерть будет поставлена общественным мнением ему в вину, Изяслав заявил, что ничего подобного у него и в мыслях не было. Он не только не приказывал убить Игоря, но и не учил этому других, и Бог тому свидетель. Разумеется, ближайшее окружение охотно в это поверило. Мужи Изяслава сказали, что это возмездие за нарушение черниговскими князьями крестного целования и их намерение убить его. Изяслав успокоился и сказал: «Что случилось, то случилось, все там будем, и Бог всему судья».

Иной была реакция на убийство Игоря в стане черниговских князей. Узнав от Владимира Давидовича страшную весть, Святослав Ольгович собрал свою старшую дружину и горько оплакивал смерть брата. Больно отозвалась она во всей Черниговской земле.

В Киеве тем временем продолжались страсти по Игорю. Тысяцкий Лазарь приказал взять тело убитого князя и отнести в церковь святого Михаила, так называемую «Новгородскую божницу» . Был поздний вечер, а поэтому решили оставить тело здесь до утра. Ночью, как сообщает Ипатьевская летопись, в храме случилось знамение великое: «На ту ночь Богъ прояви над ним знамение велико, зажгошася свѣчѣ вси над ним въ церкви той»[158]. Весть эту новгородцы (по-видимому, новгородские купцы) поспешили сообщить митрополиту, но его реакция была более чем сдержанной. Он решил утаить такую благодать Божью и запретил новгородцам рассказывать о ней.

В субботу, едва забрезжил рассвет, митрополит послал в церковь св. Михаила игумена Федоровского монастыря Онания. Увидев голое тело Игоря, Онаний облачил его в одежды и совершил обряд отпевания покойного. Затем тело Игоря было положено на телегу и отвезено в монастырь св. Симеона. Летописец, как бы упреждая недоуменный вопрос, почему не в Федоровский, где Игорь был монахом, а в Симеоновский, поясняет, что это был монастырь отца его и деда Святослава: «И везе в конець града в монастырь святому Семеону, бѣ бо монастырь отца его и деда его Святослава»[159]. Здесь он и был похоронен, по летописной терминологии, «положен».

Через три года состоялось перезахоронение Игоря. На сей раз его мощи были перенесены в Чернигов братом Святославом и положены у «святого Спаса в теремѣ»[160]. Произошло это, вероятно, тогда, когда в Киеве кратковременно княжил Юрий Долгорукий, противник Изяслава Мстиславича и союзник Святослава Ольговича.

Основанием для перезахоронения послужило то, что Игорь был причислен церковью к русским «страстотерпцам», как в свое время князья Борис и Глеб. Как и они, Игорь проявил благородство и смирение, просил Бога простить своих убийц, которые не ведали, что творили. Есть основания утверждать, что он был канонизирован Русской православной церковью как местнопочитаемый святой. Основанием для этого могло быть чудо, произошедшее у его гроба в церкви св. Михаила в Киеве, а также другие чудесные явления на могиле этого князя. Для Святослава Ольговича, как и всех черниговских князей, было важно, чтобы мощи Игоря находились в Чернигове и как бы благословляли их деяния.

Не исключено, что святопочитание Игоря не ограничивалось только Черниговской землей. В пользу этого косвенно свидетельствует посмертный панегирик, помещенный в Ипатьевской летописи, который характеризует Игоря как святого: «И тако скончаша и Игоря, князя, сына Олгова, бяшесть бо добрыи и поборникъ отечества своего, в руцѣ Божии преда дух свой, и съвлѣкъся ризы тлѣньнаго человека, и в нетлѣньную и многострастьную ризу оволкъся Христа, от негоже и вѣнцася, восприемъ мучения нетлѣнныи вѣнечь, и тако к Богу отиде»[161]. В. Татищев был уверен, что Русская православная церковь канонизировала Игоря, как это записано в Четьи-Минеи 25 июня. Однако подтвердить это невозможно. Он же приводит проложное известие о том, что при погребении Игоря был гром и столб светлый стоял над церковью до небес, а потом у гроба его сами зажглись свечи[162]. Татищев полагал, что отмеченные в Прологе чуда нигде в старых манускриптах не зафиксированы, но мы-то знаем, что о чудесном зажжении свеч у гроба Игоря в Михайловской божнице рассказывается в Ипатьевской летописи.

В завершение очерка приведем характеристику Игоря, содержащуюся в летописи В. Татищева. Она явно взята из какого-то древнего источника и является свидетельством современника Игоря, видимо, близкого к нему человека:

«Сей Игорь Ольгович был муж храбрый и великий охотник к ловле зверей и птиц. Читатель книг и в пении церковном учен. Часто мне с ним случалось в церкви петь, когда был он во Владимире. Чин священнический мало почитал и постов не хранил, того ради у народа мало любим был. Ростом был средний и сух, смугл лицом, власы над обычай, как поп, носил долги, брада же уска и мала. Когда же в монастыри был под стражею, тогда прилежно уставы иноческие хранил, но притворно ли себя показуя или совершенно в покаяние пришед, сего не вем, но что Бог паче весть совести человек»[163].

«Пивъ бо Гюрги въ осменника у Петрила»

Заголовок этого очерка взят из летописного сообщения о смерти великого киевского князя Юрия Владимировича, наступившей в 1157 г. при загадочных обстоятельствах. Полностью оно читается следующим образом: «Пивъ бо Гюрги въ осменика у Петрила въ тои день на ночь розболѣся и бысть болести его 5 днии и преставися Киевѣ Гюрги Володимиричь князь Киевскыи месяца мая въ 15 въ среду на ночь»[164].

Летописец не говорит об умышленном отравлении Юрия Долгорукого на этой попойке, но где-то в подсознании не может отрешиться от мысли о неслучайности этой смерти. Если бы у него не было сомнений в ее естественности, вряд ли он упомянул бы такой несущественный факт, как пирование Юрия у киевского боярина Петрила. Не стал бы он и уточнять, что князь болел пять дней. Какое значение имеет в этом случае длительность его хвори? Тем не менее летописец счел необходимым с протокольной точностью задокументировать обстоятельства ухода из жизни Юрия Долгорукого.

Это летописное сообщение невольно вызывает в памяти рассказ об отравлении внука Ярослава Мудрого Ростислава Тмутараканского в 1066 г. Византийцы, опасаясь расширения влияния русского князя на Северном Кавказе, приняли решение о его физическом устранении. Совершить это черное дело поручили наместнику Херсонеса. Тот идет в Тмутаракань к Ростиславу, пирует с ним, братается и незаметно выливает из перстня в чашу с вином, как говорится в летописи, «растворение смертное». Вернувшись в Корсунь, котопан объявляет, что Ростислав умрет до седьмого дня. Он знал срок действия отравы, а поэтому его «пророчество» сбылось с точностью.

Конечно, схожесть — не обязательно тождественность. В Киеве могло быть и по-другому. Юрия Долгорукого, человека уже далеко не молодого, от неумеренного употребления хмельных медов мог сразить и сердечный приступ. Определить точно причину его смерти нам, видимо, уже никогда не удастся, однако высказать более или менее правдоподобную версию, вероятно, можно.

Прежде всего нам необходимо ответить на два естественных вопроса. Кто был заинтересован в устранении Юрия Долгорукого? И были ли вообще у этого князя враги на юге Руси?

На второй вопрос ответ прост и однозначен. Безусловно, были. Хотя длительная тяжба Юрия за Киев и завершилась его утверждением на великокняжеском престоле, полного спокойствия буйному княжескому племени она не принесла. На юге Руси он мог положиться разве что на своего зятя Ярослава Галицкого. Все остальные князья пребывали в оппозиции к Юрию Долгорукому.

Больше всех недоволен был князь черниговский Изяслав Давидович. Он не мог простить Юрию того, что тот изгнал его из Киева в 1154 г., когда после смерти Изяслава Мстиславича, приняв приглашение киевлян, он занял великокняжеский престол. Вступить в открытое соперничество с Юрием Изяслав тогда не решился. На требование Долгорукого уйти из Киева, поскольку это была его отчина, черниговский князь ответил согласием и покинул столицу Руси, но эта унизительная акция превратила его в непримиримого врага Юрия. Казалось, их отношения должны были улучшиться после того, как сын Долгорукого Глеб женился на дочери Изяслава Давидовича, но этого не произошло. Какое-то время горячность Изяслава сдерживалась опытным новгород-сиверским князем Святославом Ольговичем, но вскоре Юрий исхитрился испортить отношения и с ним. Не настолько, чтобы Святослав стал его врагом, но достаточно, чтобы тот не был союзником. Еще одного противника он приобрел в лице Мстислава Изяславича, когда попытался отнять у него Владимир-Волынский и передать племяннику Владимиру Андреевичу. Не был расположен к Долгорукому и Ростислав Смоленский.

Так постепенно, собственными руками, Юрий Долгорукий собрал против себя мощную коалицию князей. К 1157 г. они созрели для открытого противоборства с великим князем. В поход на Киев готовы были выступить полки Изяслава Давидовича, Ростислава Мстиславича Смоленского, Мстислава Изяславича.

Не исключено, что действия князей каким-то образом согласовывались и с киевлянами, по меньшей мере с теми, кто был недоволен политикой Долгорукого. Предполагать это позволяет сообщение летописи о том, что в день выступления объединенных дружин на Киев оттуда прибыли к Изяславу гонцы с сообщением о смерти Юрия. «Во тъ день приѣхаша къ Изяславу Кияне рекуче: Поѣди княже Киеву, Гюрги ти умерлъ»[165]. Фраза недвусмысленно указывает на то, что в Киеве ожидали прихода Изяслава и могли содействовать его ускорению.

Отношения Юрия Долгорукого с киевлянами изначально не были искренними. Они то приглашали его в Киев, то оказывали предпочтение его сопернику Изяславу Мстиславичу. После смерти последнего они как будто смирились с Юрием, но тайно плели интриги против него и готовились поддержать Изяслава Давидовича. Ситуация усугубилась еще больше, когда Юрий Долгорукий привез в Киев из Суздаля галицкого изгоя Ивана Ростиславича Берладника, чтобы выдать его на расправу Ярославу Осмомыслу. Этому воспротивились митрополит Константин, игумены и, по-видимому, влиятельные киевские бояре. Они заявили Юрию, что он берет большой грех надушу, собираясь выдать Берладника. Протест возымел свое действие. Долгорукий уступил просьбе киевского духовенства.

Не приобрел Юрий популярности в Киеве и тем, что поддержал действия митрополита Константина по запрещению служб и доставлений митрополита Клима Смолятича. Киевляне любили предшественника Долгорукого на киевском столе Изяслава Мстиславича и не могли смириться с гонениями на его сторонников.

Таким образом, у Юрия Долгорукого не было сторонников ни в Киеве, ни вне его. Не постигни его скоропостижная кончина, он, наверное, был бы изгнан из Киева. О серьезности намерений Изяслава Давидовича свидетельствует его восклицание, последовавшее за известием о смерти Юрия. «Онъ же прослезивъся и руцѣ въздѣвъ к Богу и реме: Благостенъ еси Господи оже мя еси росудилъ с нимъ смертию, а не кровопролитьемъ»[166]. Фраза свидетельствует о том, что Изяслав имел намерение добиваться Киева даже и ценой крови.

О том, как бы вели себя киевляне при наступлении объединенных сил оппозиционных князей, может свидетельствовать их реакция на смерть Долгорукого. В Киеве вспыхнуло настоящее восстание, которое затем распространилось и в других городах Киевской земли. Гнев киевлян пал на суздальскую администрацию умершего князя. Она подверглась избиению, а ее усадьбы и добро — разграблению. Аналогичная участь постигла дворы Юрия Долгорукого и его сына Василька: «И много зла створися въ тотъ день, — записал летописец, — разграбша дворъ его (Юрия. — П. Т.) красныи и другыи дворъ его за Днѣпромъ разграбиша, его же звашеть самъ Раемъ, и Васильковъ дворъ сына его разграбиша в городѣ»[167].

Рис. 31. Поход Юрия Долгорукого на Киев

Бесчинства толпы, как видно из процитированного текста, не вызвали одобрения летописца. Он однозначно оценивает случившееся как большое зло. Вряд ли гнев киевлян был адекватен проступкам Юрия Долгорукого, однако он свидетельствует о том, что власть его в Киеве действительно исчерпала себя.

Рис. 32. Вокняжение Юрия Владимировича на киевском престоле

Здесь мы вновь возвращаемся к вопросу о вероятности насильственной смерти князя. Общая ситуация указывает на то, что он и вправду мог быть жертвой княжеско-боярского заговора. По летописи, тень смерти Юрия Долгорукого падает на осьменника Петрила, но у него могли быть и сообщники в этом черном деле.

Исследуя граффити Софии Киевской, С. Высоцкий обнаружил в алтарной части придела Иокима и Анны необычную надпись. Она находилась рядом с шестиконечным процветшим крестом и читалась так: «Господи, помози рабома своими Петрилови [и] Варнаве»[168]. Обращает на себя внимание необычная, редко встречаемая двойственная форма обращения к Богу. В свое время она натолкнула автора этих строк на мысль о возможности отождествления автора этой надписи с летописным Петрилом. При этом было высказано предположение, что двойственное число, вероятно, свидетельствует о совместном участии Петрила и Варнавы в каком-то преступлении, не исключено, что и в погублении Юрия Долгорукого[169]. С тех пор никаких новых данных, которые бы подтвердили это предположение, не появилось. Оно, конечно же, не безусловно, но, думается, вполне вероятно.

Дополнительные, хотя и косвенные, аргументы в пользу версии насильственного устранения Юрия Долгорукого находим в событии, происшедшем в 1171 г. Речь идет о скоропостижной смерти сына Юрия Долгорукого великого князя Глеба. В летописи эта смерть описана в традиционно сочувственном тоне. Князь назван «благоверным», «братолюбцем» и «благоправым». При чтении посмертного панегирика может сложиться впечатление, что, в отличие от своего отца, Глеб как будто пользовался уважением киевлян, а поэтому подозрение в неестественности его смерти не выглядит убедительным.

И все же такое подозрение было высказано вскоре после погребения Глеба Юрьевича. Можно сказать даже не просто подозрение, а обвинение. Брат Глеба, Андрей Боголюбский, был уверен, что эта смерть целиком на совести князей Ростиславичей, которые таким образом прокладывали себе путь к великокняжескому престолу. После кратковременного княжения Владимира Мстиславича Киев действительно перешел к Ростиславичам — в нем утвердился Роман.

Вот как звучит обвинение Боголюбского в изложении Ипатьевской летописи: «Того же лѢта нача Андрей вины покладывати на Ростиславичи, и присла к нимь Михна, река тако: Выдайте ми Григоря Хотвича и Степаньша и Олексу Святославця, яко тѣ суть уморилѣ брата моего ГлѢба, а то суть ворозѣ всимъ намъ»[170].

Из слов Боголюбского явствует, что он не только уверен в отравлении Глеба в Киеве, но и знает конкретных исполнителей этого преступления. Григорий Хотович был тысяцким у Глеба, два других соучастника — Степан и Олекса Святославич — также, вероятно, принадлежали к близкому окружению князя.

В свое время С. Соловьев высказал предположение, что этот донос на киевских бояр мог быть и наветом. Ростиславичи, считая обвинение Боголюбского бездоказательным, не исполнили его требований[171]. Думается, что действия Ростиславичей не подтверждают невиновности названных бояр. Дело в том, что устранение Глеба (если оно действительно случилось) бросает тень не только на непосредственных исполнителей этого злодеяния, но и на его вдохновителей. Согласись Ростиславичи на выдачу Боголюбскому упомянутых бояр, они бы, по существу, признали и свою вину. Поэтому их отказ удовлетворить требование суздальского князя выглядит вполне логичным.

Тем не менее, как свидетельствует летопись, Ростиславичи все же смалодушничали. Не выдав Григория Хотовича в руки Боголюбского, они отказались от его услуг и выдворили из Киева: «И пустиша Григоря от себе». Тем самым Ростиславичи частично согласились с обвинениями Андрея. Он этим, впрочем, не удовлетворился и изгнал Ростиславичей из Киева и Киевской земли.

В заключение необходимо отметить, что оба князя — Юрий Долгорукий, его сын Глеб — были похоронены в монастыре Св. Спаса на Берестове. К концу 80-х гг. XX в. здесь проводил широкие архитектурно-археологические раскопки В. Харламов. В результате удалось обнаружить несколько погребений в каменных саркофагах. В Киеве и за его пределами разошелся слух, что наконец-то обнаружено захоронение Юрия Долгорукого. И хотя исследователи не дали никакого повода для распространения подобных слухов, в газетах ссылались именно на них.

Что же нашли археологи в действительности? В 1989 г. на расстоянии 3,5 м от центральной апсиды храма был открыт саркофаг из пирофилитового сланца (овручского шифера). В нем находился скелет. От проникновения в саркофаг воды череп и отдельные кости верхней части скелета превратились в труху.

Антропологическая и судебно-медицинская экспертиза показали, что кости принадлежали мужчине невысокого роста (около 160 см), имевшего возраст от 65 до 70 лет. В них не обнаружили следов твердых металлов, которые свидетельствовали бы об отравлении. Если исходить из возраста погребенного, то он совпадает с возрастом Юрия Долгорукого. Князь прожил 66 лет.

Однако сильно смущает рост находки. Как свидетельствует В. Татищев, Юрий «был роста не малого».

В 1990 г. в 14,5 м от первого был обнаружен еще один саркофаг. В нем находилось два скелета в анатомическом порядке длиной около 1,7 м. Черепа рассыпались на мелкие обломки, большинство костей нижнего скелета превратилось в серую порошкообразную массу.

Следует вспомнить о том, что еще один саркофаг был обнаружен здесь ранее в 1909-1914 гг. Д. Мылеевым и П. Покрышкиным рядом с восточной стеной северного ризалита. Он был сложен из плинфы и оштукатурен изнутри. Днище и крышка его представляли собой плиты из шифера.

Из летописи мы знаем о трех захоронениях в монастыре Св. Спаса: дочери Мономаха Евфимии — 1138 г., Юрия Долгорукого — 1157 г. и Глеба Юрьевича — 1171 г. Не исключено также, что на этом фамильном некрополе была похоронена и жена Владимира Мономаха. О каких-то захоронениях у св. Спаса мы, возможно, не знаем.

Наверное, обнаруженные саркофаги и захоронения в них принадлежат названным историческим лицам, однако дать более точную их атрибуцию на основании имеющихся материалов нет никакой возможности. Антропологической и судебно-медицинской экспертизе подвергся лишь один скелет. Материалы же раскопок 1909-1914 гг. не сохранились.

При обсуждении проблемы захоронений возникало сомнение в том, что они княжеские. Многим казалось, что такие захоронения должны были совершаться в храме, а не вне его. По крайней мере, такой чести должны были удостоиться великие киевские князья Юрий Долгорукий и Глеб Юрьевич.

Внимательное прочтение летописных известий об их погребении рассеивает эти сомнения.

Сообщив о смерти Юрия, летописец далее замечает «заутра в четвергъ положиша (его. — П. Т.) у монастыри святаго Спаса»[172]. Еще более определенно сказано о месте погребения Глеба: «И спрятавше тѣло его, и положиша и у святаго Спаса вь монастырѣ идѣже его отець лежить»[173].

Таким образом, оба великих князя были похоронены в монастыре, но «у святого Спаса», а не «в святом Спасе».

Страсти по митрополитам киевским

В 1159 г. Киевом овладел Волынский князь Мстислав Изяславич. Конечно, ему хотелось самому утвердиться на великокняжеском престоле, но не будучи уверенным в своих силах, он предложил его дяде Ростиславу, который сидел в Смоленске. При этом выдвинул условие, чтобы Ростислав, став великим князем, вернул на митрополичью кафедру Клима Смолятича. Условие, нечего и говорить, весьма пикантное. На Руси ведь был митрополит, и выполнение этого условия означало бы создание конфликтной ситуации не только внутри страны, но и вне ее. Изгнание митрополита Константина, поставленного в Киев по всем канонам Греческой православной церкви, угрожало обострением отношений с Константинополем.

Ростислав ответил отказом. Начались напряженные и длительные переговоры. Мстислав заявил прибывшему в Киев послу смоленского князя Иванку, что он решительно настаивает на изгнании с митрополичьей кафедры Константина и возвращении Клима. Вернувшись в Смоленск, Иванко передал Ростиславу требование Мстислава. Тот и на этот раз не поддался давлению племянника. В Киев отправилось новое посольство во главе с сыном Ростислава Романом и вновь попыталось убедить Мстислава в нецелесообразности замены Константина на Клима. Трудные переговоры двоюродных братьев состоялись под Вышгородом. Оба упорно отстаивали своих кандидатов: «Ростиславу же Клима не хотящю митрополитомъ, а Мстиславу Константина не хотящю, иже бяше священъ патриархомъ и великимъ соборомъ Костянтина града»[174].

В процессе переговоров Роман, по-видимому, связывался с отцом, но тот оставался непреклонен. В конце концов удалось найти компромиссное решение: отказаться от услуг и Константина, и Клима, а пригласить из Константинополя на киевскую митрополичью кафедру нового иерарха: «Рѣчи продолжившися, и пребывши крѣпцѣ межи ими и тако отложиста оба, яко не сѣсти има на столѣ митрополитьстемь, и на том цѣловаста хрестъ, яко иного митрополита привести им ис Царягорода»[175].

Отчего же князья так упорствовали в своих решениях? Чтобы ответить на этот вопрос, необходим небольшой экскурс в прошлое.

Клим Смолятич стал митрополитом по воле великого киевского князя Изяслава Мстиславича. Случилось это в 1147 г. Воспользовавшись тем, что предыдущий митрополит Михаил, рассорившись с Всеволодом Ольговичем, отбыл в Константинополь, Изяслав решил избрать на митрополичью кафедру русина Клима Смолятича. Его ближайшим помощником в этом неординарном деле был епископ черниговский Онуфрий. По инициативе последнего в Киеве был созван церковный Собор, чтобы в стенах Софии Киевской избрать нового митрополита. На приглашение Онуфрия откликнулись не все русские епископы. Согласно Ипатьевской летописи, в Киев прибыло семь епископов: Онуфрий Черниговский, Федор Белгородский, Ефимий Переяславльский, Демьян Юрьевский, Федор Владимир-Волынский, Нифонт Новгородский и Мануил Смоленский. Как свидетельствует Новгородская первая летопись, Нифонт не принимал участия в Соборе. Вероятно, то же можно сказать и о Ману иле. Оба имели четко выраженную провизантийскую ориентацию и решительно воспротивились инициативе Изяслава и Онуфрия. В летописях отсутствуют сведения относительно остальных епископов (всего их к этому времени на Руси было 10), но здесь нет большой загадки. Церковный Собор 1147 г. не считался каноническим и всеобщей поддержки не имел. Его бойкотировали епископы прежде всего тех земель (Ростово-Суздальской, Галицкой и Полоцкой), князья которых находились в активной оппозиции к Изяславу Мстиславичу.

Наиболее последовательными противниками поставления Клима Смолятича были Нифонт и Мануил. Они мотивировали свою позицию тем, что никогда не было такого закона, чтобы епископы ставили митрополита без патриарха и без благословения святой Софии Константинопольской: «Не взялъ еси благословения у святоѣ Софьи, ни отъ патриарха»[176].

С точки зрения практики доставления епископов на Русь, позиция Нифонта и Мануила была безукоризненной. Нарушение заведенных порядков было налицо. Но так ли уж справедливы были эти порядки? Оказывается, нет. Как гласит 28-е правило IV Вселенского Собора (Халкедонского, 451 г.), патриархи имели право только поставлять или освящать митрополитов «между варварами», но их избрание относилось к компетенции Собора епископов соответствующей митрополии. Константинопольские патриархи, вопреки каноническим правилам, присвоили себе право избирать киевских митрополитов, что они и делали вместе с архиерейскими соборами. На Руси молчаливо согласились с таким порядком, который с течением времени обрел каноническую силу.

Таким образом. Собор русских епископов имел право избрать митрополита. Каноничность этой части акции не была нарушена. Иное дело — его хиротония. По мнению Нифонта и Мануила, она должна была происходить в святой Софии Константинопольской и обязательно с благословения патриарха.

Епископ Онуфрий полагал, что и это не обязательно. Он предложил освятить митрополита Клима мощами святого Климентия, которые были одной из важнейших святынь Русской православной церкви. При этом он сослался на традицию Византийской церкви, когда патриархи ставятся рукой св. Иоанна: «Азъ свѣде, достоить ны поставити, а глава у насъ есть святаго Климента, яко же ставять грѣци рукою святаго Иоана»[177].

Предложение Онуфрия поддержали присутствовавшие епископы, и Клим Смолятич был поставлен на киевскую митрополию: «И тако сгадавше епископы, главою святаго Климента поставиша митрополитомъ»[178]. Решения Собора в св. Софии Киевской, однако, не получили всеобщей поддержки и, по существу, привели к церковному расколу на Руси. Фактически Клим Смолятич исполнял митрополичьи обязанности только тогда, когда великим князем был Изяслав Мстиславич. Когда же князь под давлением Юрия Долгорукого уходил из Киева, покидал свою кафедру и Клим. После смерти Изяслава Мстиславича в 1154 г. и утверждения в Киеве Юрия Долгорукого Клим и вовсе был смещен с митрополии.

В 1156 г. из Константинополя прибыл на Русь новый митрополит. Им был крупный греческий богослов Константин I, который вроде бы знаком был с Русью еще до своего поставления. В Киеве торжественно встретили греческого иерарха. Накануне сюда прибыл и новгородский архиепископ Нифонт, чтобы оказать почести Константину, но осуществить свою мечту ему не удалось. Он умер в Киеве еще до прибытия митрополита. Среди встречающих Константина I были епископы Мануил Смоленский, Полоцкий, а также великий князь Юрий Долгорукий. Вот как эта встреча описана в Ипатьевской летописи: «Тогда же митрополит Константин приде исъ Царягорода, и прия и князь Дюрги съ честью, и Полоцкий епископ и Мануилъ Смоленьскии епископъ, иже бѣ бѣгалъ перед Климомъ»[179].

Пользуясь особым расположением Юрия Долгорукого и, по-видимому, пытаясь услужить великому князю, Константин занялся ликвидацией церковного раскола. Прежде всего он предал анафеме Клима Смолятича и Изяслава Мстиславича, сместил с кафедр тех епископов, которые поставили и поддерживали Клима. Все рукоположения последнего были объявлены недействительными. От тех дьяконов, которые желали служить новому митрополиту, было взято письменное осуждение бывшего митрополита: «И тако испровергъши Климову службу, и ставления, и створивше божественную службу, и благословиша князя Дюргя Володимирича, а потомъ и дьякономъ ставление отда, иже бѣ Климъ ставилъ митрополитъ, писаша бо к нему рукописание на Клима»[180].

Тотальная чистка клира Русской православной церкви, несомненно, осуществлялась с благословения Юрия Долгорукого. Разумеется, это не расходилось и с желанием Константинопольской патриархии. Крутость, с которой Константин принялся наводить порядок во вверенной ему митрополии, должна была продемонстрировать, кто в доме хозяин, а заодно и исключить подобные отступления от церковных канонов в будущем.

Но Константин несколько переусердствовал. Его действия не принесли желаемого результата, а, наоборот, породили еще большие противоречия. Беспрецедентная акция проклятия Изяслава Мстиславича создала сильную княжескую оппозицию митрополиту в лице сыновей покойного великого князя — Мстислава и Ярослава. Можно сказать, что положение Константина было ничуть не лучше, чем у его предшественника. Если Клим был всецело обязан покровительству Изяслава, то Константин в такой же мере зависел от поддержки Юрия Долгорукого. После смерти последнего он потерял опору власти, а вскоре и вовсе вынужден был оставить митрополичью кафедру.

Когда в 1159 г. в Киев вошли войска Волынского князя Мстислава Изяславича, Константин бежал в Чернигов. Летописец так прокомментировал это событие: «Бѣ бо в то время выбѣглъ ис Кыева Мстислава дѣля Изяславича»[181]. Конечно, Константин боялся расплаты за проклятие Изяслава. Но почему он ушел, скажем, не в Константинополь, как это сделал в свое время митрополит Михаил? Исследователи объясняют это тем, что в Чернигове на епископской кафедре сидел грек Антоний, и там Константин рассчитывал найти надежное убежище. К этому, видимо, следует прибавить и то, что черниговским князем был один из наиболее верных союзников Юрия Долгорукого Святослав Ольгович, и Константин рассчитывал, наверное, на его поддержку в возвращении оставленной кафедры.

Надеждам его не суждено было сбыться. Святослав Ольгович хоть и приютил опального митрополита в своем городе, участия в его судьбе не принял. Не озаботились происшедшим и другие русские князья. Кроме Ростислава Мстиславича, готовившегося к роли великого князя, никто из них не выступил на защиту Константина. Мстислав Изяславич не мог простить ему проклятие отца, а поэтому решительно настаивал на смещении с кафедры. Да, видимо, и Ростислав не особенно усердствовал в отстаивании его прав. Принципиальной его позиция была только по отношению к Климу, и когда она наконец нашла понимание у Мстислава Изяславича, Ростислав легко согласился на то, что митрополичью кафедру должен занять новый человек.

В летописях нет сведений о том, как вел себя в этой ситуации епископат Русской православной церкви. Он целиком состоял из иерархов, поставленных Константином, и, по логике вещей, должен был вступиться за своего митрополита. Тем не менее епископы, видимо, тоже промолчали. Уж очень одиозной представлялась личность Константина на Руси, чтобы ее можно было защищать без собственных нравственных потерь.

Заняв Киев, Ростислав отправил в Константинополь посольство с просьбой высвятить на Русь нового митрополита. При этом, вероятно, были объяснены причины, по которым далее занимать кафедру Константин не может. В патриархии с должным уважением отнеслись к этой просьбе, но с присылкой митрополита не торопились. Только под 1161 г. Ипатьевская летопись сообщает о прибытии в Киев митрополита Федора: «Том же лѣте приде митрополитъ Федоръ ис Царягорода, месяца августа, бяшеть бо посылалъ по нь князь Ростиславъ»[182]. Здесь несколько смещена хронология событий: в действительности митрополит Федор прибыл в Киев в августе 1160 г., но и эта дата отстоит от просьбы Ростислава более чем на год.

Столь длительные раздумья Константинополя объясняются, по-видимому, необычностью ситуации. На Руси был канонический иерарх, и доставление туда еще одного не предусматривалось правилами патриархии. Неизвестно, как долго бы длилась эта неопределенность, если бы трудную проблему не разрешил сам Константин, а вернее, его смерть, наступившая в 1159 г.

Сообщив о кончине митрополита Константина, летописец заметил: «народи же вси дивишася о смерти его». Удивляться и вправду было чему. Чувствуя близкий конец, Константин призвал к себе епископа Антония и попросил, чтобы после смерти тело его не было предано земле, но выволочено при помощи веревки, привязанной к ногам, за город и там оставлено на съедение собакам.

Согласно Московскому летописному своду 1479 г., завещание свое Константин подготовил письменно. Запечатав, он передал его епископу Антонию и взял с него клятву, что тот исполнит все в точности, как записано в этой грамоте. Когда Антоний открыл грамоту в присутствии Святослава Ольговича и прочитал ее, то «обрете в ней страшную вещь».

Конечно, было от чего ужаснуться Антонию и Святославу. Таких похорон они еще не знали. Однако клятва была дана, и Антоний выполнил последнее слово Константина.

Чем была вызвана столь необычная просьба митрополита? Объяснение некоторых историков, что Константин таким образом искупал свою вину за неканонически длительное отсутствие в Киеве или же за суровое обхождение со сторонниками Клима Смолятича, вряд ли можно принять. Не таков был характер, чтобы раскаиваться в содеянном. Скорее всего, это действительно был вызов обществу, отвергнувшему его, протест против совершенной над ним несправедливости[183].

Рис. 33. Погребение митрополита Константина в Спасском Черниговском соборе

По истечении трех дней Святослав приказал подобрать тело митрополита, внести в город и похоронить его у св. Спаса. Это было вызвано якобы тем, что все это время тело оставалось цело, и никто к нему не посмел притронуться: «На утрий же день Святославъ князь здумавъ с мужи своими и съ епископомъ, вземше тѣло его и похорониша в церкви у святаго Спаса Черниговѣ»[184].

Нетронутость тела Константина была расценена современниками, как первое чудо. За ним последовали и другие. Тот же Московский свод сообщает, что, когда хоронили митрополита, в Киеве «солнце помрачися и буря зѢлна бѣ», тряслася земля, сверкали молнии, грохотала гроза. Великий князь Ростислав в это время находился под Вышгородом. Буря сорвала его шатер. Князь преисполнился страхом и, вспомнив о смерти Константина, о которой ему поведал Святослав Ольгович, послал к св. Софии и иным церквам, чтобы служили всенощную по митрополиту.

В Чернигове же сияло солнце, а ночью над телом митрополита были видны три столба огненных до небес, а когда свершилось погребение, установилась необычайная тишина. Эти чудеса послужили Русской православной церкви основанием для провозглашения Константина святым.

Итак, Константин умер, митрополичью кафедру занял грек Федор, а Клим, по-видимому, коротал свои дни во Владимире-Волынском. Казалось, о нем совсем забыли, но судьба готовила ему еще одно испытание. В 1163 г. неожиданно умирает митрополит Федор, и Ростислав принимает, наконец, решение вернуть на кафедру Клима. В Константинополь снаряжается посол с просьбой признать его законным митрополитом Руси. К сожалению для Клима, в Олешье русские послы встретились с греческим посольством, которое сопровождало на Русь нового митрополита. Пришлось им возвращаться в Киев.

Такая необычайная торопливость патриархии возмутила Ростислава. Первой его реакцией было отказать митрополиту в приеме и отправить обратно в Константинополь. Затем он поменял гнев на милость, но при этом произнес такие слова: «Я сего митрополита за честь и любовь царскую нынѣ прийму, но впредь ежели патриарх безъ ведома и определения нашего, противно правил святыхъ апостоль в Русь митрополита поставить, не токмо не прииму, но и закон сдѣлаемъ вечный избирать и поставлять епископамъ Рускимъ с повеления великого князя»[185].

Свидетельство В. Татищева, несмотря на определенный скепсис историков в его восприятии, находит подтверждение и в древнерусской летописи. Вот что сообщает об этом событии Ипатьевская летопись в статье 1164 г.: «Прииде митрополитъ Иванъ в Русь, и не хотѣ его Ростиславъ прияти, занеже отрядил бяше Ростиславъ Гюряту Семковича къ цареви, хотя оправити Клима въ митрополью: и възвратися опять Гюрята изъ Олешья с митрополитомъ и царевомъ посломъ»[186].

Из последующего изложения видно, что между Ростиславом Мстиславичем и императорским послом состоялся серьезный разговор. Посол передал великому князю послание императора: «Молвить ти царь, аще приемши с любовью благословение отъ святыя Софья...»[187]. Дальше в летописи пропуск и, по-видимому, не случайный. Еще Е. Голубинский полагал, что бдительный цензор убрал из летописи резкие высказывания Ростислава, чтобы смягчить конфликтную ситуацию[188]. Какими были эти слова в протографе статьи Ипатьевской летописи, мы не знаем, но очень возможно, что именно такими, какие содержатся в летописи В. Татищева.

Кроме уверений в уважительном отношении императора к великому князю Ростиславу, последнему были поднесены и богатые царские дары («присла царь дары многы Ростсилаву, оксамиты и паволоки и вся узорочья различныя»), что, несомненно, повлияло на его окончательное решение.

Сработал старый и испытанный способ хитрых византийцев: лесть и подкуп. Они лишили Ростислава его непреклонности относительно возвращения на митрополичью кафедру Клима Смолятича. Правда, следует признать, что «прозрение» князя было несколько запоздалым. Если бы он не смалодушничал в 1159 г., возможно, прецедент с поставлением русского митрополита в Киев 1147 г. имел бы продолжение. Широкой поддержки Клим, как известно, не получил ни в церковных, ни в светских кругах, но кто знает, как бы все сложилось, уступи Ростислав настояниям Мстислава и верни его на кафедру. Возможно, пришлось бы смириться с таким порядком избрания и Константинопольской патриархии. Наверное, хиротония киевского митрополита все равно происходила бы в Софии Константинопольской при участии патриарха и архиерейского Собора Византийской православной церкви, но кандидатура его определялась бы в Киеве.

К сожалению, этого не случилось. Страсти по киевским митрополитам, продолжавшиеся в течение семнадцати лет, не привели к изменению устоявшихся порядков, хотя и показали, что на Руси они не всеми воспринимались как безусловные.

«Совет зол»

Под 1159 г. в Ипатьевской летописи помещен рассказ о необычайном обострении междукняжеских отношений в Полоцкой земле. Главными действующими лицами этой распри были Рогволод Борисович, Глеб Ростиславич, Ростислав Глебович, а также полоцкие и друцкие бояре, именуемые летописью «полочане» и «дручане». Заинтересованное участие в судьбе полоцких князей приняли новгород-сиверский князь Святослав Ольгович, а также Юрий Долгорукий.

Согласно сообщению летописи, Рогволод Борисович выступил «искать собѣ волости» от Святослава. Как недавний минский узник оказался у новгород-сиверского князя, неизвестно. Летописец, разумеется, знал это, но, поскольку это, похоже, не было тайной и для других, не счел необходимым делать какие-то разъяснения.

Слово «искать» здесь означает «добывать», подтверждением чему может быть уточнение, что он «поемъ полкъ Святославль», то есть выступил при поддержке новгород-сиверской дружины. Подойдя к Слуцку, Рогволод направил своих послов в Друцк с сообщением о намерении вернуться в свой город. До перехода в Полоцк он занимал этот престол. Оказывается, дручане только этого и ждали. В ответ они снаряжают посольство к Рогволоду и просят его спешно продолжить путь к Друцку. При этом заявляют, что очень рады его приходу и готовы сражаться за него даже и со своими детьми.

Истинное радушие Рогволод встретил, когда подошел к городу. Навстречу ему выехало 300 лодей, в которых были не только дручане, но и полочане «И вииде в городъ с честью великою, и ради быша ему людье»[189].

К этому времени из Друцка бежал сын полоцкого князя Глеб Ростиславич. Спасаясь от гнева толпы, он в спешке покинул город. Дручане, как это практиковалось на Руси, разграбили его двор, словно и не собирались сажать в нем нового князя.

Побег Глеба к отцу в Полоцк спровоцировал и там «мятеж велик», как замечает летописец. Многие полочане полагали, что Друцк для Рогволода лишь промежуточный пункт, а главной его целью должно быть возвращение Полоцка. Для приближения этой цели полочане, встречавшие Рогволода под Друцком, видимо, и подняли мятеж в столице земли.

Летописное уточнение, что сторонниками Рогволода были «мнози», позволяет предполагать отсутствие единодушия среди полочан. Это позволило Ростиславу остановить мятеж. О применении силы не говорится. Возможно, она и не понадобилась, поскольку Ростислав решил эту проблему элементарным подкупом зачинщиков беспорядков: «И одаривъ многими дарми и води къ кресту»[190].

Параллельно с умиротворением полочан Ростислав вел переговоры с братьями о том, как им надлежит поступить с Рогволодом. Общая позиция, видимо, была выработана без труда. Конечно, Рогволода следовало примерно наказать. С этой целью Ростислав, собрав под своим началом дружины братьев, повел их на Рогволода: «А самъ иде съ Всеволодомъ, и с Володарем, и съ всею братиею на Рогьволода къ Дрьютьску»[191].

Надежда Ростислава на испуг Рогволода и добровольный его уход из Друцка не оправдалась. Рогволод не только не оставил город, но и организовал оборону. Решительно поддержали его в этом противостоянии с полоцкой коалицией князей дручане. Летописец отмечает, что обе стороны стояли крепко, не считаясь с большими потерями. Бесплодные попытки нападавших овладеть Друцком вынудили Ростислава пойти на мирные переговоры с Рогволодом, причем, как оказалось, на условиях друцкого князя: «И створи миръ Ростиславъ с Рогволодомъ, и цѣловаша хресть межи собою, и придаста волости Рогволоду»[192].

Какие волости были приданы Рогволоду к его Друцкому княжеству, летописец не указывает. Из дальнейшего его рассказа явствует, что «дар» этот был несколько запоздалый и уже не мог изменить течение событий. Судьба Ростислава была предрешена. В Полоцке против него образовался заговор. А неудача под Друцком только ускорила развязку. Втайне от своего князя полочане снеслись с Рогволодом и пригласили его занять полоцкий престол. При этом они каялись за содеянное ему ранее зло.

О том, какое это было зло, свидетельствует статья 1151 г. Ипатьевской летописи. В Полоцке вспыхнул мятеж, в результате которого князь Рогволод Борисович был смещен, пленен полочанами и заточен в минский поруб. Полоцким князем был провозглашен Ростислав Глебович, который, не без воли полочан, признал старшинство Святослава Ольговича: «И послашася полотчане къ Святославу Ольговичу с любовью, яко имѣти отцем собѣ и ходити в послушаньи его и на том целоваша крестъ»[193].

Столь неожиданная политическая ориентация полочан была обусловлена, по-видимому, тем, что Изяславу Мстиславичу и Юрию Долгорукому было не до полоцкой междуусобицы. Они вели переменно успешную борьбу за киевский престол и это поглощало все их силы. Нестабильность великокняжеской власти, а также традиционная неприязнь полоцких князей к Киеву толкнули их в объятия новгород-сиверского князя.

Теперь, в 1159 г., полочане сознаются, что тогда они согрешили. Причем не только перед Рогволодом, но и перед Богом, поскольку восстали против своего князя без вины и «жизнь его всю разрабиша». Они просят Рогволода забыть прошлые обиды, поцеловать с ними крест и вернуться на свой престол. Лучшего князя им и не надо. Во искупление своего греха они обещают пленить Ростислава Глебовича и выдать его Рогволоду — пусть он сам определит его дальнейшую судьбу: «Княже нашь, съгрѣшили есмь к Богу и к тобѣ, оже въстахомъ на тя без вины, и жизнь твою всю разграбихомъ.., а самого емше выдахомъ Глѣбовичем на великую муку»[194].

Рогволод охотно принимает покаяние полочан, обещает забыть все свои обиды и целует с ними крест. Первая часть заговора, таким образом, была успешно осуществлена. Теперь надлежало исполнить вторую — пленить Ростислава.

Летописец называет тайный заговор полоцких бояр «злым советом» , поскольку они отступились от крестного целования с Ростиславом, изменили клятве верности своему князю. Определение это, безусловно, верное, но летописец, видимо, симпатизирующий Ростиславу, запамятовал, что таким же «злым советом» был и заговор 1151 г., когда полочане отступились от Рогволода. По существу, нарушение клятвы своевольными боярами неугодным им князьям было обычной и распространенной практикой по всей Руси. Полочане не являлись в этом отношении исключением из правила.

Что же надумали коварные полочане на «злом совете» ? В летописи говорится о намерении пленить Ростислава, однако некоторые обстоятельства позволяют предполагать и более драматические последствия их действий. Приближался праздник св. Петра и Павла, который приходился на 29 июня. Традиционно в Полоцке в этот день устраивалась братчина у церкви св. Богородицы. Присутствие князя на этом празднестве, по-видимому, не было обязательным, но полочане очень хотели его там видеть. Летописец отмечает, что приглашение, направленное Ростиславу, было продиктовано не искренностью, но «лестью». Видимо, расчет был на то, что во время пира проще организовать провокацию, вовлечь в нее князя, а затем и расправиться с ним. В пьяной потасовке князь мог «случайно» погибнуть.

Казалось, все складывалось для полоцких бояр как нельзя лучше. Князь принял приглашение прибыть в братчину, и они могли рассчитывать на успех. Не знали они только того, что их дьявольский план стал известен Ростиславу, и он предпринял необходимые меры предосторожности. Прежде всего он облачился в защитный доспех, который надел под верхнюю одежду. Кроме того, прибыл к церкви св. Богородицы в сопровождении большого отряда личной охраны. Заговорщики дрогнули и, как сообщает летописец, «не смѣша на нь дерзнути». Пирование в братчине закончилось для Ростислава вполне благополучно.

Однако полочане и не думали отказываться от своих замыслов. На следующий день они шлют Ростиславу новое приглашение. На этот раз просят его прибыть в город и принять участие в совете. Князь резонно заметил, что «вчера есмь у васъ былъ, а чему есте не молвили ко мнѣ»[195]. Что ответили ему боярские посланники, неизвестно, но Ростислав все же соглашается на новую встречу с полочанами. Из своей загородной резиденции, которая находилась в Бельчицах, он направляется в Полоцк.

На пути к городу Ростислава встретил один из его приближенных и предупредил о новом заговоре полоцких бояр. Они уже подняли мятеж, спровоцировали беспорядки и принялись расправляться с княжеской дружиной. Появляться в городе в такой ситуации было небезопасно, и Ростислав вернулся в Бельчицы. Здесь он соединился с частью своей дружины, а затем направился к брату Вол одарю в Минск.

Тем временем в мятежный Полоцк вошел Рогволод Борисович и вновь был провозглашен полоцким князем.

В Ипатьевской летописи, сохранившей наиболее подробные сведения о полоцкой междуусобице, почти ничего не говорится о закулисных ее участниках. Но таковые, безусловно, были. В 1151 г., как мы уже имели возможность убедиться, не обошлось без определяющего влияния на ход полоцкого мятежа, изгнание Рогволода и утверждение Ростислава на княжеском престоле новгород-сиверского князя Святослава Ольговича. События 1159 г. (или 1158), по-видимому, оказались возможными благодаря участию в судьбе Рогволода великого киевского князя Юрия Долгорукого. Как сообщает В. Татищев, он пригрозил войной Ростиславу Глебовичу, если тот не освободит из заключения Рогволода. Испугавшись угрозы Долгорукого, Ростислав исполнил его требование, чем, по существу, и определил свою дальнейшую судьбу.

После скоропостижной смерти Юрия Долгорукого шансы Рогволода казались незначительными, но в жизни все сложилось иначе. Не надеясь на свои собственные силы в борьбе за Полоцк, он принимает неординарное решение и обращается за помощью к Святославу Ольговичу. Этот шаг Рогволода кажется нелогичным. Ведь именно Святослав был соучастником в деле его изгнания из Полоцка в 1151 г. и заключения в минской темнице. Однако к этому времени политическая ситуация на Руси приобрела, видимо, несколько иную конфигурацию. Святослав поддерживал добрые отношения с Долгоруким и под его влиянием изменил свое отношение к Рогволоду. Не исключено, что в его охлаждении к своему недавнему ставленнику на полоцком престоле Ростиславу повинен был и сам полоцкий князь, не всегда исправно выполнявший свои вассальные обязанности. И, наконец, Святослав не мог не знать, что от Ростислава отвернулись и полочане.

От Святослава Ольговича Рогволод ушел, о чем уже упоминалось, с «полком Святославлим». Эта помощь и это покровительство, несомненно, сыграли решающую роль в возвращении Рогволода в Полоцк.

Финалом этой драматической истории противоборства полоцких князей явились две разорительные военные кампании. Сначала Ростислав Глебович, раздосадованный потерей Полоцка, прошелся огнем и мечом по своим недавним владениям. Затем Рогволод Борисович проделал то же самое с Минской волостью и даже осадил Минск.

В конце концов Ростислав вынужден был покориться и пойти на мир с Рогволодом. Князья обменялись крестоцелованиями и прекратили взаимную вражду.

Трагедия в Боголюбове

Летописная статья 1175 г. Ипатьевской летописи открывается пространной повестью об убийстве суздальского князя Андрея Юрьевича в его загородной резиденции:

«В лѣто 6683. Убиенъ бысть великий князь Андрѣи Суждальскии, сына Дюрдова, внука Володимѣря Мономаха месяца июня вь 28 день, канун святых Апостолъ, день бѣ тогда субота»[196].

В отличие от многих подобных происшествий, отмеченных в летописи лишь кратким известием, трагедия в Боголюбове описана с достаточной полнотой. Автор повести — предположительно Кузьмище Киянин, находившийся при дворе Андрея Боголюбского и хорошо знавший всех участников антикняжеского заговора. Он искренне опечален столь зверским убийством, а поэтому начинает свой рассказ с описания добродетелей Андрея, по-видимому, для того, чтобы усилить впечатление трагичности его смерти. Князь у Кузьмища Киянина — «благоверный и христолюбивый», от младых лет возлюбивший Христа и Матерь Божию. Он уподобился царю Соломону и построил посреди града церковь Рождества Богородицы, которую украсил «иконами многоцѣнными, златом и каменьемь драгимъ, и жемчюгомъ великымь безцѣньнымь, и устрои ѣ различными цятами... зане вся церкви бяше золота»[197]. Андрей заботился не только о Боголюбове, но и о Владимире, где позолотил верхи и комары Успенской церкви и начинил ее разной церковной утварью. Неизмеримой была его любовь к церковным людям. А также к убогим, для которых он был добрым кормителем. Никогда не омрачал ума своего пьянством. Для всех был «яко возлюбленный отець».

Столь высокая характеристика Андрея усиливает впечатление чудовищности злодейства, учиненного его боярским окружением. Как могла подняться рука на такого святого человека? Но поскольку Андрей стал жертвой заговора, это означало, что были в его характере и другие качества, приведшие к столь трагическому концу. Б. Рыбаков полагает, что существенной отрицательной стороной деятельности Боголюбского было его стремление к Киеву, которое никак не согласовывалось с повседневными интересами суздальского боярства. За пять лет, предшествовавших заговору Кучковичей, он снарядил пять далеких походов: на Новгород, на Северную Двину, на болгар и два — на Киев[198]. Удовлетворение личных честолюбивых амбиций за счет ресурсов Суздальской земли не могло не породить в ней стойкого недовольства действиями князя. К тому же и походы эти были большей частью неудачными. Особенно бесславным оказался поход на Киев 1174 г., который, по-видимому, и стал каплей, переполнившей чашу терпения суздальского боярства.

Не отличался Андрей Боголюбский и мягкостью характера. Был авторитарен, нетерпим к чужому мнению, жестоко расправлялся с оппозицией, причем не делал исключения даже для людей близких и преданных ему. Кузьмище Киянин списывает это на «дьявольское наущение и его злых советников», но жертвам княжеского гнева от этого было не легче. Андрей не раздумывая казнил одного из братьев Кучковичей, хотя тот ни в каком преступлении против князя не был уличен, да к тому же приходился ему шурином — Боголюбский был женат на его сестре. При этом другой Кучкович — Яким, как уверяет летописец, был преданным слугой князя.

Преданность Якима, однако, закончилась вместе с казнью брата. Стерпеть этого он не смог, пошел к шурину Петру и другим служивым боярам и высказал опасение, что княжий гнев может пасть и на них: «И почаша молвити: днесь того казнилъ, а насъ завутра». После этого в доме Петра Кучковича состоялся тайный совет. На нем присутствовали: Яким Кучкович, Анбал Ясин — ключник князя, Петр — зять Кучковича, а также еще семнадцать не названных по именам бояр. Этот совет именуется летописцем «окаянным» и по форме напоминает тайную вечерю: «А промыслимы о князѣ семь, и свѣщаша убийство на ночь, якоже Иуда на Господа».

Когда наступила ночь, заговорщики, взяв оружие, пошли к княжескому дворцу. Здесь их охватил страх и трепет, и они, вместо того, чтобы идти убивать князя, спустились в медушу, дабы укрепить свой боевой дух вином: «И шедше в медушю и пиша вино, сотона же веселяшть ѣ в медуши, и служа имъ невидимо поспѣвая и крѣпя ѣ, яко же ся ему обѣщали бяхуть и тако упившеся виномъ, поидоша на сѣни»[199].

Рис. 34. Вооруженные заговорщики-бояре Кучковичи врываются во дворец Андрея Боголюбского

Может возникнуть вопрос: неужели Боголюбский был столь беспечен, что во дворце у него не оказалось никакой стражи? Почему так легко и просто заговорщики проникли не только на княжеский двор, но и во дворец?

Стража, наверное, была. Но, во-первых, присутствие среди бояр близких слуг Андрея — Якима и Анбала — для стражников могло служить гарантией их добропорядочности, а во-вторых, не исключено, что заговорщики сумели сделать своими сообщниками и стражников.

Как уверяет В. Татищев, о заговоре бояр знала и жена Андрея. Она была в Боголюбове с князем, но вечером уехала во Владимир, «дабы ей то злодеяние от людей утаить»[200]. В Степенной книге говорится, что «княгиня, на мужа своего возымев злобу» за убиенных братьев, «искала удобна время убити его»[201]. Придя к выводу, что поскольку во Владимире и Суздале исполнить этот замысел не представляется возможным, заговорщики решили дождаться, когда Андрей приедет на охоту в свое любимое село Боголюбово.

Трудно сказать, сколь надежны приведенные здесь свидетельства. В древнерусских летописных текстах ничего подобного мы не находим, но утверждать на этом основании, что они являются исключительно плодом сочинительства позднейших книжников, мы также не можем. Свидетельства эти, по существу, только детализируют то, что известно и без них. Заговор против Андрея Боголюбского не был спонтанной местью семейства Кучковичей за убийство их родственника, но имел более широкий характер. Его вдохновителями были крупные бояре, уставшие от разорительных военных кампаний своего князя, а возможно, и кто-то из претендентов на владимирский престол. Судя по тому, что после Боголюбского во Владимире утвердился Ярополк Ростиславич, не исключено, что нити заговора тянулись и к Ростиславичам. Не случайно ведь ростовцы, суздальцы и переяславльцы, собравшись на вече во Владимире, заявили: «Князя нашего Богъ поялъ, а хочем Ростиславичю Мьстислава и Ярополка»[202]. Вряд ли бояре Владимиро-Суздальской земли решились бы на такое заявление без предварительных договоренностей с Ростиславичами. Не могли же они запамятовать, что в Чернигове находились братья Андрея — Михалко и Всеволод, а в Новгороде — его сын Юрий, и что именно они являлись законными наследниками владимирского престола.

Однако мы немного забежали вперед и теперь, говоря словами летописцев, «возвратимся на переднее». Ободрившись вином, заговорщики направились к княжеской ложнице (спальне). Подойдя к двери, один из них позвал: «Господине! Господине!» В ответ послышался голос князя: «Кто там?» Ему ответили: «Прокопий». Андрей понял, что это не Прокопий, и сказал об этом спавшему в его опочивальне слуге. Дверь заговорщикам князь не открыл, и тогда они выбили ее силой и ворвались в спальню. Андрей вскочил на ноги, хотел взять меч, но его на месте не оказалось. Накануне вечером ключник Анбал предусмотрительно убрал его с привычного места.

Рис. 35. Убийство Андрея Боголюбского заговорщиками в спальне

Летописец замечает, что Андрей был обладателем меча св. Бориса и, наверное, будь он в его руках, многим убийцам пришлось бы сложить здесь свои головы. Теперь же они навалились на безоружного князя. Двум нападавшим никак не удавалось одолеть Андрея. Он был достаточно силен и подмял одного из них под себя. Тем временем другие нападавшие начали сечь его мечами, саблями и копьями. Раненый князь пытался образумить нападавших. Он обратился к ним с такими словами: «О горе вамъ нечистивии, что уподобистеся Горясѣру (убийце князя Глеба. — П. Т.), что вы зло учинихъ, аще кровь мою прольясте на землѣ, да Богъ отомьстить вам»[203].

Произнеся эти слова, Боголюбский рухнул на пол. Убийцы, полагая, что князь мертв, подобрали своего случайно раненного ими же сообщника и покинули дворец. Через какое-то время Андрей очнулся, поднялся на ноги и пошел под сени. При этом он издавал такой страшный стон, что убийцы его услышали и вернулись во дворец. Не найдя князя в спальне, принялись искать в других помещениях. Зажгли свечи и нашли его по кровавому следу под лестничным столбом. Андрей сидел, как «агнец непорочный».

Рис. 36. Отсечение руки и убийство Андрея Боголюбского заговорщиками-боярами при соучастии жены князя

Здесь его и добили заговорщики. Петр, зять Кучковича, отрубил князю правую руку, другие прикончили его окончательно. Летописец отмечает, что случилось это в ночь с субботы на воскресенье, накануне дня памяти 12 апостолов. Затем, убив еще и княжьего милостника Прокопия, заговорщики принялись грабить дворец. Еще до наступления утра они собрали «золото и каменье дорогое, и жемчюгь, и всяко узорочье», навьючили на лошадей и увезли в свои усадьбы.

После этого, опасаясь нападения со стороны Владимира, бояре начали собирать дружину. Одновременно они направили в столицу земли послов, чтобы те выяснили, не собираются ли владимирцы мстить им за убийство князя. При этом боголюбовцы напомнили владимирцам, что все происшедшее является результатом их совместных дум: «И послаша къ Володимѣрю, ти что помышляете на насъ. А хочем ся с вами кончати, не насъ бо одинихъ дума, но и о васъ. Суть же в тои же думѣ»[204].

Опасения убийц Андрея Боголюбского оказались напрасными. Владимирцы хотя и не согласились с их заявлением о своей причастности к трагедии, идти на Боголюбово не собирались. Вскоре им стало вообще не до этого. Беспорядки, начавшиеся в Боголюбово, захватили и Владимир. Они не прекратились даже тогда, когда священники с образом Богородицы стали ходить по городу и призывать смутьянов образумиться. Как свидетельствует летопись, народ грабил и бил посадников и тиунов, не ведая, что где закон — там и обид много. Эти слова указывают на то, что Боголюбским были недовольны не только верхи Владимиро-Суздальщины, но и низы.

Во время всей этой смуты тело князя оставалось непогребенным. Одни не хотели этим заняться из-за ненависти, другие — из-за страха. Нашелся только один человек, который обеспокоился судьбой убиенного; им был слуга Боголюбского Кузьмище Киянин. Он пришел на княжеский двор и начал спрашивать, где находится тело убитого господина. Ему сказали, что оно выволочено в огород на съедение собакам. При этом пригрозили убийством тому, кто окажет честь князю и предаст земле его тело.

Кузьмище не испугался угрозы и принялся оплакивать убиенного князя: «Господине мой! Как же ты не почуял скверных и нечестивых врагов своих, когда они шли к тебе? Как это ты не сумел победить их, когда прежде побеждал полки поганых болгар?» Во время этих причитаний к нему подошел ключник Анбал. Летописец счел необходимым объяснить, кем был этот человек при БогоЛюбеком. Он не просто держал ключи от всего княжеского дома, но был полновластным его управляющим. «И надо всими волю ему далъ (Боголюбский. — П. Т.)».

Посмотрев на Анбала враждебно, Кузьмище попросил его сбросить ковер, чтобы подстелить под тело, и дать что-нибудь, чтобы накрыть его. «Пойди прочь, — ответил Анбал, — мы хотим оставить его на съедение собакам». «Ах ты, еретик, — взорвался Кузьмище, — хочешь собакам выбросить? А помнишь ли ты, жидовине, в каких портках ты пришел сюда? Ныне же в оксамите стоишь, а князь нагой лежит, но умоляю тебя, дай мне что-нибудь». Анбал, то ли усовестившись, то ли убоявшись, дал ковер и корзно. Кузьмище, прикрыв тело князя и обернув его в ковер, понес в церковь. Та оказалась запертой, а служка на просьбу открыть ее ответил: «Брось тело тут в притворе.» Летописец объясняет, что к этому времени все были уже пьяны.

Кузьмище опять запричитал над телом: «Уже тебя, господине, и холопы твои не хотят знать. А бывало, приходил из Царьграда и от иных стран, из Русской земли, латынен, христианин тканый, прикажешь: поведите его в церковь и на палати, пусть видят истинное христианство и крестятся». Далее Кузьмище высказал убеждение, что все, кто был в Боголюбове — болгары, жиды и поганые, — и видел славу Божью и украшение церковное, плачут по князю, а свои не разрешают даже положить его тело в церкви, но только в притворе.

Рис. 37. Отпевание князя Андрея в церкви Боголюбова

Никого своим плачем Кузьмище на сей раз не разжалобил, а поэтому ему пришлось смириться и оставить тело князя в притворе. Там оно пролежало два дня и две ночи. На третий день пришел игумен монастыря святых Кузьмы и Демьяна Арсений и сказал: «Долго ли нам смотреть на старейших игуменов и долго ли этому князю лежать не погребенному?» Приказав открыть церковь и внести в нее тело, Арсений и боголюбские клирошане отпели его и положили в каменный гроб. Игумен высказал пред положение, что, когда утихнет злоба, придут владимирцы, заберут тело князя и погребут его у себя.

Пророчество Арсения сбылось на шестой день. Устав от мятежа и успокоившись, владимирцы действительно вспомнили и непогребенном князе. Они приказали игумену Федору и наместнику церкви св. Богородицы нарядить носильщиков, чтобы те принесли тело князя Андрея во Владимир. При этом весь Церковный чин города в святочных ризах должен был встречать траурную процессию из Боголюбова у Серебряных ворот.

Отношение к покойному князю менялось на глазах. Когда владимирцы издали увидели княжеский стяг, который несли впереди гроба, они не могли сдержать своих рыданий. Боголюбского похоронили со всеми почестями в церкви св. Богородицы Золотоверхой, которую князь же и построил. Здесь его тело обрело вечный покой. Своей мученической смертью, как полагает летописец, Андрей единодушно с Борисом и Глебом предстал перед Господом Богом.

Объявив Андрея Боголюбского равным святым Борису и Глебу, летописец не счел уместным рассказать об отмщении убийцам. Такое впечатление, что все они были прощены и никто не понес заслуженного наказания. Памятуя фразу Андрея, что убийц накажет Бог, летописец, по-видимому, не захотел разрушать мученический его образ рассказом о мести за него его братьев. Позднейшие летописи дают на этот счет разноречивую информацию. В. Татищев в сюжете об убийстве Боголюбского отмечает, что «княгиня на другой день убийства великого князя, у ведав о том, забрав все именье, уехала в Москву со убийцы, показуя причину, якобы боялась во Владимире смятения народного»[205]. Однако в одном из примечаний четвертого тома своей «Истории» В. Татищев сообщает другую информацию. Во избежание двусмысленности приведем ее дословно: «О казни же убийц и заточении жены в монастырь (источники. — П. Т.) разноголосят; одни сказуют, что Михаил, пришед во Владимер, всех казнил; другие сказуют, что Всеволод всех оных убийц повелел переломати кости и в коробах в озеро опустити, а жену Андрееву, повеся на воротех, расстрелять и туда же сбросил, от того оное озеро Поганое доднесь имянуется»[206].

Здесь, конечно, много сказочного, но, думается, есть и зерно истины. Ведь невозможно представить, чтобы Михаил и Всеволод, будучи князьями Владимиро-Суздальской Руси, простили убийцам смерть своего брата.

Ослепление Ростиславичей

Началом этой драматической истории послужило убийство в 1175 г. в Боголюбове владимиро-суздальского князя Андрея Юрьевича. Когда страсти улеглись и тело Боголюбского обрело покой в Успенском соборе во Владимире-на-Клязьме, встал вопрос, кому надлежит занять освободившееся место. Взоры владимиро-суздальцев обратились на Русь, к Чернигову, где находились все потенциальные претенденты на владимирский престол. Это два младших брата Андрея — Михалко и Всеволод, а также два племянника — Мстислав и Ярополк, которые были сыновьями их старшего брата Ростислава.

На совете четырех князья приняли решение немедленно идти во Владимиро-Суздальскую землю, но старейшинство согласно возложили на Михалка. Договор был скреплен крестным целованием в соборе св. Спаса в присутствии черниговского епископа. Прибыв в Москву, они узнали, что их решение не нашло единодушия. Владимирцы его поддержали, а ростовчане, муромчане и рязанцы были решительно против. Старшим князем земли они видели Ярополка. Пригласив его на переговоры к Переяславль-Залесскому, боярство старых центров объявило ему свою волю.

Тем временем Михалко, по-видимому, понуждаемый владимирцами, ушел в столицу княжества и занял вакантный престол. Ростовчане решили добиваться своих прав силой и выступили на Владимир. Они сожгли пригородные слободы и дворы и осадили город. Владимирцы храбро защищались, делали боевые вылазки, но так и не смогли вынудить противника снять осаду. Семь недель продолжалось это противостояние. В конце концов владимирцы не выдержали и обратились к Михалку с просьбой, чтобы он или примирился с ростовчанами, или сам позаботился о себе. Благородный князь, не желая более подвергать опасности владимирцев, заявил, что добровольно уйдет опять на Русь.

Проводив с плачем Михалка, владимирцы открыли городские ворота и покорились Ростиславичам, предварительно взяв с них обещание не причинять городу никакого зла. Ярополк занял владимирский престол, а Мстислав — ростовский.

Как свидетельствует суздальский летописец, Ярополк был игрушкой в руках бояр старых центров земли, быстро растранжирил именья, собранные Боголюбским, и вызвал недовольство владимирцев. Они отправили в Чернигов послов и вновь пригласили к себе Михалка и Всеволода. При этом заверили, что теперь готовы до конца сражаться за них с ростовчанами. Молодые князья приняли приглашение владимирцев и выступили на северо-восток. В помощь им был придан черниговский полк под водительством Владимира Святославича.

Ярополк и Мстислав пытались воспрепятствовать продвижению Михалка и Всеволода, выступили им навстречу, но разминулись в глухих лесах Подмосковья. Недалеко от Владимира они все же настигли дружины Юрьевичей, однако в состоявшемся сражении потерпели сокрушительное поражение.

Михалко и Всеволод торжественно вошли во Владимир, а их незадачливые племянники бежали в Новгород (Мстислав) и Рязань (Ярополк). Почему не в Ростов или Суздаль, которые еще недавно горой стояли за Ростиславичей? Оказалось, почувствовав силу Михалка и Всеволода, поддерживаемых черниговским князем, боярство этих старых центров не стало далее испытывать судьбу и признало своим князем Михалка.

По существу, дело было даже и не в личностях. Ростов и Суздаль являлись старейшими городами земли, а поэтому их бояре считали только свои решения правильными. Владимир, хоть тот и был уже столицей княжества, они все еще считали своим пригородом: «А здѣ городъ старый Ростовъ и Суждаль, и вси бояре хотяще свою правду поставити, не хотяху створити правды Божья, но како нам любо рекоша також створим. Владимер е пригородъ нашъ»[207].

Ростовчане и суздальцы жили старыми представлениями о старшинстве городов Владимиро-Суздальской земли. Теперь, в 1176 г., уже их города фактически превратились в пригороды Владимира, и им следовало сообразовываться с решениями владимирцев. Летописец восторженно заметил, что «Володимерцы прославлени Богомъ по всей земьли» и сам Бог помог одержать им победу «за ихь правду».

Суздальцы посылают к Михалку во Владимир большое посольство и приглашают его в свой город. Михалко с братом Всеволодом прибывают в Суздаль и Ростов, где, по существу, принимают присягу верности от их жителей. После крестного целования Всеволод сел в Переяславле, а Михалко вернулся во Владимир.

Прошел год, и политическая ситуация на северо-востоке Руси резко изменилась. Неожиданно умер князь Михалко, и владимирцы целовали крест со Всеволодом. Ростовчане восприняли это как ослабление позиции Владимира и пригласили к себе Мстислава Ростиславича: «Поиди княже к нам. Михалка Богъ поялъ на Волзѣ на Городци, а мы хочем тебѣ, а иного не хочемъ»[208]. Из этой фразы следует, что ростовчане не признали выбора владимирцев и хотели видеть князем земли Мстислава.

В Ростове Мстислав собрал крепкую дружину и выступил с ней на Всеволода. Тот не стал дожидаться, пока Мстислав приступит к Владимиру, и вышел ему навстречу. Недалеко от Суздаля Всеволод и его дружина якобы увидели икону Владимирской Божьей матери и весь город, стоявший как будто на воздухе. Восприняв это как знамение грядущей победы, Всеволод, будучи благосердным, попытался избежать кровопролития и миром уладить конфликт с Мстиславом. Он предложил ему вернуться в Ростов и оттуда вести переговоры о мире. При этом согласился, чтобы Ростов оставался за Мстиславом, а Суздаль был их общим наделом.

Ростовские бояре, забыв свои недавние клятвы, категорически отвергли предложение Всеволода. Летописец замечает, что они, опьяненные своим «высокоумием», не ведали, «яко Богь даеть власть емуже хощетъ, поставляетъ бо цесаря и князя Всевышнии»[209]. Понуждаемый боярами, отверг мирные предложения Всеволода и Мстислав. Сражение между ними становилось неизбежным.

Ранним субботним утром противоборствующие полки сошлись на Юрьевском поле. Завязалась кровавая сеча. Удачливее в ней был Всеволод, которому, по уверению летописца, помогал сам Бог. Полки Мстислава были опрокинуты и обратились в бегство. Сам Мстислав бежал в Ростов, а оттуда — в Новгород. Здесь его встретили с упреками в том, что он предпочел Ростов Новгороду, и показали «путь от себя». Пришлось Мстиславу ехать в Рязань к своему зятю и союзнику Глебу.

Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба Мстислава, если бы он оставил свои притязания на владимирский престол. Но беспокойный Ростиславич не унимался, продолжал интриговать против Всеволода. Вместе с Глебом Рязанским они осуществили наезд на Москву и сожгли ее. Разумеется, Всеволод не мог оставить это без ответа. Собрав под свои знамена владимирцев, ростовчан и суздальцев, он двинул объединенные дружины на Рязань. На марше к ним присоединились черниговские полки, возглавляемые сыновьями Святослава Олегом и Владимиром, а также дружина Переяславля Русского во главе с Владимиром Глебовичем.

На реке Колокша объединенные дружины Всеволода нанесли сокрушительное поражение воинам Мстислава и Глеба Рязанского. Много рязанцев было посечено мечами, часть взята в плен. Остальные в панике бежали с поля боя. Среди пленных оказались Глеб Рязанский, его сын Роман и шурин Мстислав Ростиславич. Чудом избежал плена лишь Ярополк, однако и он вскоре присоединился к именитым пленникам Всеволода. Разумеется, произошло это не по доброй воле, а по принуждению. Всеволод отправил к рязанцам послов с ультиматумом; если они не выдадут ему Ярополка, он двинет на Рязань свои полки. Рязанцы испугались, пленили в Воронеже Ярополка и привезли его во Владимир.

Там к этому времени произошло событие, которое роковым образом скажется на судьбе пленников. Владимирцы возмутились тем, что Всеволод держит на свободе Мстислава и Глеба, и заявили о необходимости более жесткого их содержания. Они потребовали от Всеволода, чтобы он расправился с пленниками: «Любо и казни, любо слѣпи». Если же князь сам не хочет этого сделать, тогда пусть позволит им. Всеволод, не решаясь на казнь, приказал посадить Глеба, Мстислава и Романа в поруб. Тем самым он уберег их от расправы толпы и исполнил ее требование об ограничении свободы пленников. Когда во Владимир рязанцами был доставлен и Ярополк, он также занял место в порубе.

Прошло несколько дней, и во Владимире вновь запылал мятеж: «всташа опять людье вси, и бояре». Вооруженные, они пришли на княжеский двор и заявили, что хотят сами ослепить Ростиславичей. Всеволод, согласно уверению суздальского летописца, не разделял требования мятежников, но будто бы не мог удержать их от этого рокового шага.

Так ли было на самом деле, сказать трудно. В Лаврентьевской летописи рассказ об этом трагическом событии обрывается на том месте, когда толпа бросила клич идти к порубу. Свидетельство Новгородской первой летописи дает некоторые основания, чтобы считать инициатором этого злодеяния самого Всеволода: «В то же время слѣпленъ бысть Мстиславъ князь с братом своимъ Ярополкомъ от стрыя своего Всеволода»[210].

Конечно, Всеволод не мог открыто поддержать сторонников расправы над его врагами Ростиславичами, но, наверное, и не предпринял ничего, чтобы этого не случилось. У него ведь был благоприятный повод пощадить Ростиславичей. С просьбами об их освобождении обратились к нему Мстислав Торопецкий и Святослав Киевский, но Всеволод не только не прислушался к ним, но и заключил под стражу черниговского епископа Порфирия и игумена Ефрема, прибывших к нему с этим поручением.

Еще до того, как состоялась казнь над Мстиславом и Ярополком, в порубе скоропостижно скончался Глеб Рязанский. Летописцы не высказали по этому поводу никаких подозрений, однако трудно отрешиться от мысли, что смерть эта могла быть и неестественной. Не исключено, что владимирцы не простили Глебу сожжения Москвы. Роман Глебович был выпущен на волю без каких-либо увечий.

Ну а что же было дальше с несчастными Ростиславичами? Их также отпустили на свободу. Слепые и немощные, они больше не представляли опасности для Всеволода. Уточнение, что владимирцы пустили их на Русь, по-видимому, свидетельствует о том, что только там Ростиславичи рассчитывали получить поддержку и приют.

Наиболее безопасный и наезженный путь из Владимира на Русь пролегал через Смоленск. По нему и отправились Мстислав с Ярополком. Дойдя до Смядины, князья решили помолиться в церкви святых Бориса и Глеба. И тут случилось чудо — князья прозрели.

Вот как об этом повествуется в древнерусском тексте, сохранившемся в сборнике Мгарского монастыря: «И тако беднии Ростиславичѣ, иже хотяху болшея славы и власти, возвратишася въ своя смиренны безъ очию. И яко доидоста до Смоленска, приидоста на Смядыны в церковь святою мученику Бориса и Глеба, бѣ бо тогда праздникъ убиения Глебова, сентября 5. Молящимся же имъ от болезни, гнияху бо имъ очи. И еще имъ молящимся, и се скорая помощника и заступника скорбящимъ не презрѣста моления ихъ, но ускориша имъ на помощь и благодатию Божию дароваша имъ очеса. Они же паче надежды не такмо облегчение от болезни прияша, но и очи свои абие цѣли обрѣтше, и ясно прозрѣвше, велми прославиша Бога и Пречистую Матерь, и такожде великихъ Христовыхъ угодниковъ и мученикъ Бориса и Глѣба. И отьидоша здравы, видяще добрѣ, хваляще и благодаряще, и проповедающе чудеса и дерзновения еже к Богу, Ему же честь и держава и нынѣ и въ безконечные вьки вѣкомъ. Аминь»[211].

О чудесном прозрении князей Мстислава и Ярополка в храме св. Бориса и Глеба на Смядине говорится и в Новгородской первой летописи: «И ту абие спостиже Божиа благодать и святая владычица наша Богородица и святою мученику Бориса, же Романа и Давыда, и ту прозрѣста»[212].

Чудо с обретением зрения Мстиславом и Ярополком Ростиславичами на Смядине позволило исследователям высказать предположение, что во Владимире состоялось фиктивное их ослепление[213]. По логике Суздальской летописи, такое кажется вполне вероятным. Владимирские бояре настаивали на ослеплении вопреки желанию Всеволода, и он, чтобы не идти против их воли, мог лишь имитировать ослепление, не причинив Мстиславу и Ярополку сколько-нибудь серьезного увечья.

Так могло быть, но, судя по всему, не было в реальной жизни. Ослепление состоялось всерьез, хотя драматические последствия эта варварская экзекуция имела, очевидно, только для Мстислава. В перечне новгородских князей он упоминается под прозвищем «Безокий»: «А по Юрьи Святославъ Мьстиславич, Юрьевъ внукъ; а потомъ отець его Мьстиславъ Безокый; а потомъ красныи Ярославъ, внукъ Юрьевъ; а потомъ опять Безокыи, и тъ преставися»[214].

Конечно, будь Мстислав зрячим в 1177 г., когда он в третий раз занял новгородский престол, так бы его не называли. Прозвище «Безокий» свидетельствует, что ослепление Мстислава было настоящим, а чудесного прозрения, к сожалению, так и не случилось. Его скорая смерть (после ослепления он не прожил и полугода) свидетельствует, по мнению Н. Милютенко, о том, что Мстислав Ростиславич был все же серьезно искалечен[215].

«Исцелился», по-видимому, только Ярополк. Летопись, рассказывая о поставлении его в 1180 г. князем в Торжок, а также о пленении Всеволодом в 1181 г., ничего не говорит о его незрячести. Можно предположить, что ранение глаз Ярополка не осложнилось потерей им зрения. По прошествии непродолжительного времени оно у него восстановилось, а быстрая смерть Мстислава способствовала тому, что чудесное прозрение распространилось на обоих братьев.

Н. Милютенко полагает, что грех ослепления князей целиком лежит на Всеволоде. Такая идея вряд ли могла прийти в голову владимирским горожанам. Ослепление было типично византийским способом избавляться от претендентов на престол, и о нем скорее мог вспомнить Всеволод. Его мать была из Византии, и сам он, изгнанный в 1162 г. Андреем из Руси, какое-то время провел там с матерью и братьями[216].

Сказанное вполне возможно, но не исключено и более простое объяснение. Прецедент ослепления имел место и в практике междукняжеских отношений на Руси, и Всеволод, равно как и его бояре, мог вспомнить об этом. Речь идет об ослеплении князя теребовльского Василька Ростиславича в 1097 г.

С того времени прошло 80 лет, но методы междукняжеской борьбы за власть на Руси оставались прежними. Внуки и правнуки «достойно» продолжали дело своих знаменитых дедов и прадедов.

«Мятежи многие и лести бесчисленные»

Такими словами начинается повесть Галицко-Волынской летописи, рассказывающая о коварстве галицких бояр, замышлявших убить князя Данила Романовича в 1230 г. С прискорбием приходится констатировать, что подобная летописная фраза была бы уместной и в 1173 г., когда был взят под стражу Ярослав Осмомысл, а в центре Галича запылал инквизиторский костер, и в 1205 г., когда галицкая земельная знать пыталась учинить расправу и над малолетними сыновьями Романа Мстиславича Данилом и Васильком. Не было на Руси другого княжества, где бы бояре чувствовали себя так свободно и плели свои антикняжеские интриги так изощренно, как в Галичине. Они приглашали на Галицкий престол князей и отступались от них, расплачивались за свое коварство жизнями и платили князьям той же монетой.

Был случай — единственный в истории Руси, — когда потерявшие голову галицкие бояре посадили на княжеский престол боярина Владислава. Это вызвало возмущение не только русских князей, но и властителей других стран. Под предлогом того, что на княжеском троне не может сидеть боярин — «не есть лѣпо боярину княжити въ Галичи», — Лешко Краковский предложил венгерскому королю Андрею II посадить в Галиче королевича Коломана.

В 1210 г. князья Игоревичи, неоднократно предаваемые Галицкими боярами, прибегли к жестоким репрессиям. За короткое время, как свидетельствует летопись, они уничтожили около 500 знатных бояр, но террор не дал желаемых результатов. В следующем году, заручившись поддержкой венгров и поляков, бояре казнили Владимира, Романа и Святослава Игоревичей.

В данном очерке мы остановимся на нескольких сюжетах боярско-княжеского противостояния в Галичине. Все они связаны с историей княжения двух наиболее известных государственных деятелей Руси — Ярослава Осмомысла и Данила Галицкого. Сегодня это хрестоматийные персонажи отечественной истории, покрытые глянцем героического прошлого, и мало кто знает, что путь их к благоговейной памяти потомков был долгим и тернистым. К тому же, возвышаясь над многими современниками, они все же были детьми своего времени, не лишенными человеческих слабостей.

Ярослав Осмомысл и галицкие бояре

Под 1173 г. в Ипатьевской летописи помещен рассказ о бегстве из Галича «в Ляхи» княгини, ее сына Владимира и многих бояр: «В том же лѣте выбѣже княгини изь Галича въ Ляхи, с сыномъ Володимиромъ и Костянтин Сѣрославичь и мнози боярѣ с нею быша тамо»[217]. Летописец не уточняет имени княгини, но мы знаем, что речь идет о жене Ярослава Осмомысла Ольге, дочери Юрия Долгорукого. Что же заставило ее прибегнуть к столь неординарному шагу? Дело в том, что брак Ольги и Ярослава, заключенный по воле родителей в 1150 г., не принес супругам счастья. Ярослав откровенно тяготился этим союзом и завел себе любовницу. Это была боярская дочь Настасья из рода Чаргов или Чагров. От Настасьи Ярослав имел сына Олега. Внебрачные связи Ярослава в Галиче были известны всем, но до поры до времени о них предпочитали помалкивать. Не возмущалась поруганием христианского брака Церковь, не проявляло пуританской щепетильности и так называемое «общественное мнение».

Дело в том, что супружеская неверность на Руси не была таким уж редким и необычным явлением, грехом великим. Церковью, разумеется, это не поощрялось, но и не наказывалось слишком строго. Лейтмотив кодекса чести сводился к тому, чтобы не слишком афишировать подобные отступления от норм христианской морали. «Заповеди» митрополита Георгия предполагали, чтобы «без венчания жен не поимати никому же, ни богату, ни убогу, ни нищему». Женитьба без венчания «не чиста», это «тайный брак». Тем не менее тайные браки в княжеско-боярской среде случались. Митрополит Иоанн обличал тех, «иже без стыда и бес срама две жены имеют». Однако «Заповеди» митрополита Георгия были менее строги и предписывали не венчать, если кто «третью жену поимеет», хотя и констатировали наличие «треженцев».

В XII в., в том числе и во времена Ярослава Осмомысла, преобладала установка Церкви на внедрение в жизнь венчального единобрачия. В этом случае Церковь защищала интересы жены при нарушении мужем супружеской верности. Предусматривалось и наказание за неверность. «Аще кто свою жену пустив (расторгнет с ней брак. — П. Г.), а иную жену поимет, пост два лета, а поклона 700 на день». Если же муж женится на другой, а со старой не разведется, Церковь должна защищать первую жену, а молодую надлежало взять «в дом церковный» — видимо, постричь в монахини.

В реальной жизни, особенно в княжеском быту, эти не слишком строгие церковные нормы вряд ли соблюдались. Свидетельством этому опыт Ярослава Осмомысла. Не разорвав венчального брака, он преспокойно жил в новом. Аналогичным образом позднее поступил и его сын Владимир, уведший у галицкого священника его жену и живший с ней в невенчальном браке.

Примечательно, что в обоих случаях невенчальные браки оказались более счастливыми, чем венчальные. Характерно, что далеко не безупречная частная жизнь Ярослава не вызывала слов осуждения у летописцев. Более того, изобилие в посмертном панегирике эпитетов типа «богобоин», «честен», «любящий чернеческий чин» и другие создает впечатление чуть ли не святости князя.

В. Татищев полагал, что Ярослав давно пытался избавиться от Ольги, но до поры до времени не решался на это. Он побаивался ее братьев — Глеба, который сидел на киевском престоле, и Андрея Боголюбского, одного из наиболее сильных удельных властителей. В 1173 г. для коварных замыслов галицкого князя отправить жену в монастырь сложилась благоприятная ситуация. Из Киева пришло известие о безвременной кончине Глеба Юрьевича. Андрей Боголюбский в это время был занят войной с Волжской Булгарией, к тому же испытывая трудности во взаимоотношениях со своими боярами.

Замыслам Ярослава, однако, не суждено было сбыться. О его намерениях стало известно Ольге, и она бежала из Галича. Бежала при заинтересованном содействии боярского окружения Ярослава и вместе со многими влиятельными галицкими вельможами. По имени летописцы называют лишь одного из них — Константина Серославича, по-видимому, главного оппозиционера Ярослава.

Может сложиться впечатление, что бояре решили вступиться за поруганную честь Ольги Юрьевны из соображений христианской морали, не имея собственного интереса. В реальной жизни все обстояло значительно сложнее. Дело в том, что через любовницу Настасью на первые роли в политической жизни Галича и всей земли все увереннее выходил ее род. Судя по фамилии, бояре Чарговичи не принадлежали к потомственным боярским родам, но входили в служивое дружинное окружение галицкого князя. Скорее всего, они имели тюркское (печенежское или половецкое) происхождение. Смириться с потерей своего влияния на Ярослава старое родовое боярство не могло, а поэтому решило использовать внутрисемейный конфликт с максимальной для себя выгодой.

Летопись сообщает, что Ольга с Владимиром и боярами находилась в Польше восемь месяцев, но в течение всего этого времени беглецы не прерывали связей с родиной. Важное место в расчетах бояр возвести на галицкий стол Владимира занимал Волынский князь Святослав Мстиславич. Из Польши к нему поспешили гонцы от Владимира Ярославича с весьма заманчивым предложением: Святослав передаст Владимиру город Червень, который послужит удобным плацдармом для восхождения на галицкий престол, а Ярославич, если удастся занять Галич, вернет Волынскому князю город Бужск, а вдобавок к нему — еще три галицких города: «Володимѣръ же посла ко Святославу кь Мьстиславовичю, прося у него Черьвна, ат ми будеть ту сѣдячи добро слати в Галичь, аже ти сяду в Галичи, то Бужьскъ твой возъворочю, и три городы придамъ к тому»[218].

Предложение это было с воодушевлением воспринято Святославом Мстиславичем. Причиной этому были, вероятно, генерационная солидарность молодых князей, а также желание Волынского князя избавиться от сильного соседа, не раз нарушавшего территориальную целостность Волыни.

Галицкие беглецы были уже в пути к Червену, когда их встретили гонцы от галицких же бояр и передали известие о том, что произошло за время их отсутствия в столице земли. А произошло там, по существу, восстание. Ярослав и его ближайшие слуги были схвачены и заключены под стражу. Чаргова чадь была перебита. Над любовницей Ярослава Настасьей устроили беспрецедентную расправу — ее сожгли на огромном костре на городской площади. Сына Настасьи Олега, согласно замечанию летописи, «в заточенье послаша». Трудно сказать, чем бы все это закончилось для Ярослава, не прояви он покорности, а может быть, просто гибкости. В действительности князь отделался лишь легким испугом. Поклявшись на кресте примириться с Ольгой, Ярослав снял тем самым остроту конфликта. Летопись не сообщает, какой была клятва галицкого князя мятежным боярам, но, думается, они получили от него все, что хотели. Слишком уж в трудном положении он находился, чтобы проявлять характер.

Мы не знаем реакции на это сообщение Ольги Юрьевны, но не может быть и малейшего сомнения в том, что такой исход галицкой революции не мог удовлетворить ее сына Владимира. Он ведь уже видел себя на галицком престоле, а тут приходилось идти на мировую с отцом.

Мир в семье галицкого князя длился недолго. Уже в следующем, 1174 г., он взорвался новым конфликтом. Владимир с матерью вынужден был снова бежать из Галича: «В то же лѣто выбѣже Володимиръ сынъ Ярославль Галичького князя къ Ярославу в Луческь»[219]. Из дальнейшего разъяснения летописи видно, что Владимир не оставлял надежды овладеть галицким престолом, а Ярослав Изяславич обещал ему в этом содействие.

К этому времени Ярослав Осмомысл уже оправился от шока и полностью владел ситуацией. За три тысячи гривен он нанял поляков и пригрозил луцкому князю вторжением в его землю, если тот не выдаст Владимира. Ярослав Изяславич испугался и отпустил галицкого княжича из Луцка. Владимир не имел намерения возвращаться в Галич, боясь гнева отца, и поехал к своему дяде Михаилу в поросский город Торческ. Вместе с ним сюда прибыла и его мать. Летописец, как бы в объяснение, почему она оказалась в Торческе, заметил: «Брат бо бѣ Михалко Ользѣ княгинѣ»[220]. Из Торческа по приглашению своего тестя Святослава Всеволодовича Владимир и Ольга едут в Чернигов. Предполагалось, что оттуда они переберутся в Суздаль к Андрею Боголюбскому, но затем их планы несколько изменились. Согласно В. Татищеву, Андрей, зная своего беспутного племянника, отказался принять его у себя. Пришлось Владимиру с повинной возвращаться в Галич, заручившись расположением Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича.

А что же Ольга? На этот раз она не пошла на примирение с Ярославом и не пожелала возвращаться в Галич. Путь ее пролег на северо-восток. С согласия брата она навсегда поселилась во Владимире-на-Клязьме. В 1179 г. она крестила четвертую дочь Всеволода Юрьевича Пелагею (княжеское имя — Сбыслава). Во Владимире она исполнила то, что безуспешно пытался сделать с ней Ярослав в Галиче, — постриглась в монастырь под именем Ефросиньи.

В 1183 г. Ольга Юрьевна умерла и была погребена в главном кафедральном соборе Владимира — Успенском.

После возвращения в Галич Владимир не прекратил конфликтовать с отцом, из-за чего ему пришлось в третий раз оставить родной город. Теперь инициатором выступил сам Ярослав. Непокорный сын уехал во Владимир-Волынский к Роману Мстиславичу, но тут его ожидал более чем прохладный прием. Не дав Галицкому княжичу даже как следует отдохнуть, Роман выпроводил его. Летописец заметил, что негостеприимная торопливость Романа обуславливалась опасением навлечь на себя гнев сильного Осмомысла.

От Романа Владимир отправился в Дорогобуж к князю Ингварю, но тот и вовсе отказал ему в приеме. Не задержался Владимир и в Турове. Князь Святополк, проживавший некоторое время при дворе Осмомысла, отослал его в Смоленск. Оттуда Давид Ростиславич переправил Владимира в Суздаль, где, согласно летописи, он также не «обрѣте себе покоя».

Из Суздаля Владимир прибыл в Путивль, где наконец встретил радушный прием. Игорь Святославич, будущий неудачливый предводитель русской дружины против половцев, был женат на сестре Владимира, а поэтому отнесся к родственнику с должным уважением: «Володимеръ же галичькын... приде к зяти своему Поутивлю, по Игореви Святославичю, той же прияша с любовью и положи на немь честь велику»[221]. Два года Владимир жил в Путивле, пока Игорь вел трудные переговоры с Ярославом о примирении его с сыном. В конце концов галицкий князь дал согласие на возвращение сына в Галич: «На третье лѣто введе и в любовь со отцемь его и посла (Игорь. — П. Т.) с нимъ сына своего, зятя Рюрикова Святослава»[222].

Чем можно объяснить такую длительную и упорную вражду Ярослава Осмомысла со своим сыном? Прежде всего, видимо, тем что тот родился от женщины, которую Ярослав не любил и с которой всю жизнь пребывал в неприязненных отношениях. Сын принял сторону матери и не разделял отцовского увлечения любовницей Настасьей. Это, естественно, раздражало Ярослава. Когда же Настасьи не стало, вся любовь Осмомысла обратилась на их общего сына Олега — «Настасича», что также не могло не сказаться на взаимоотношениях Владимира с отцом. В Олеге Владимир видел потенциального конкурента в борьбе за галицкий престол и, видимо, поэтому нервничал.

В свою очередь, Ярослав также имел основания быть недовольным старшим сыном. Во-первых, как заметил летописец, он «не хожаше в волѣ его», а во-вторых, отличался таким же беспутством в личной жизни, как и сам Ярослав. В летописной статье 1188 г. рассказывается, что Владимир любил разгульную жизнь с вином и женщинами. Галицкие бояре жаловались Роману Мстиславичу, свату Владимира, что княжич чинит над ними насилие: «Зане гдѣ улюбивъ жену, или чью дочерь поимашеть насилиемь»[223].

Разумеется, эти негативные качества Владимира не воодушевляли Ярослава. Парадокс ситуации заключался в том, что Владимир в личной жизни почти в точности повторял отца. Состоя в венчальном браке, он насильно отнял у галицкого священника жену и вступил с ней в брак. Характерно, что галицкие бояре в 1188 г. собирались поступить с ней так же, как с Настасьей, но Владимиру удалось упредить их и бежать с «попадьей» и с двумя сыновьями в Венгрию.

Безусловно, Ярослав не видел в старшем сыне достойного продолжателя своего дела, а поэтому, когда пробил его смертный час, он объявил боярам, что передает галицкий стол Олегу: «А се приказываю мѣсто свое Олгови, сынови своему меншему, а Володимѣру даю Перемышль»[224]. Понимая всю зыбкость своих распоряжений, Ярослав пытался закрепить их крестным целованием Владимира, которым тот обязывался «не искать под Олегом Галича», также галицких бояр, от которых во многом зависела судьба его любимого сына: «И урядивъ ю, и приводи Володимѣра ко хресту, и мужи Галичкыя на семь, яко не ему не искати под братомъ Галича, бяшеть бо Олегъ Настасьчичь и бѣ ему милъ»[225].

Казалось, все уладилось как нельзя лучше. Однако крестоцеловальники и не думали следовать своим клятвам. Не успело остыть тело грозного Ярослава Осмомысла, как в Галиче вспыхнул мятеж. В результате Олег был изгнан из Галича, а Владимир «сѣде на столѣ дѣда своего и отца своего».

Позже галичане еще пожалеют о таком своем выборе, но в мятежной лихорадке им казалось, что они восстанавливают справедливость.

Но так ли уж неправ был Ярослав? Конечно, Владимир как старший сын, к тому же родившийся от венчального брака, имел неоспоримое преимущество перед Олегом. Но в княжеской практике Руси нередко случались нарушения принципа старшинства, а Олег, несмотря на свое внебрачное рождение, также не выпадал из круга наследников Ярослава. На Руси в этом случае действовали правила Никейского собора, согласно которым обеспечивалась «пре любо действенная часть» третьей и четвертой семьям. В «Уставе» Всеволода записано следующее: «Иже есть останутся сынове и дщери у коегождо человека, братии со сестрами ровная часть от всего имения».

Следовательно, Ярослав Осмомысл был вправе передать свой стол не старшем сыну Владимиру, а младшему Олегу. И кто знает, не измени своей клятве галичане, возможно, судьба галицкого престола, да и всего княжества, сложилась бы более счастливо.

Не прошло и года, как галицкие бояре разочаровались в своем выборе. Поводом к их недовольству послужила будто бы частная жизнь Владимира, на самом же деле они обеспокоились тем, что молодой князь самолично принимал решения и не хотел допускать их к управлению землей. В летописи об этом сказано так: «И думы не любяшеть с мужми своими». Подняв мятеж, бояре заявили Владимиру, что лично к нему претензий не имеют, но не хотят кланяться попадье и намереваются убить ее. Тогда-то и пришлось ему, о чем уже говорилось, бежать в Венгрию, где он рассчитывал получить поддержку.

В действительности Владимир оказался там на положении узника. Венгерский король решил воспользоваться случаем, чтобы посадить на галицком престоле своего сына и таким образом распространить на Галицкую землю венгерскую юрисдикцию. Летописец отметил, что король совершил грех великий — клялся в верности Владимиру, а затем заключил его в тюрьму и посадил в Галиче своего сына Андрея. Венгры вели себя в Галичине, как оккупанты. Вот что об этом пишет летописец: «И почаша насилье дѣяти во всемь и у мужчин Галичкыхъ почаша отимата жены и дщери на постелѣ к собѣ, и в божницахъ почаша кони ставляти и в избахъ, иная многа насилья дѣяти»[226].

Галичане затужили за своим князем, сожалея о содеянном против него зле. В это время Владимиру удается освободиться из заточения. Изрезав шатер, поставленный для него на каменной башне, на ленты и свив из них веревку, он бежал из крепости. Подкупленные стражники помогали ему достичь пределов Немецкой земли. Германский король, узнав, что Владимир приходится близким родственником Всеволоду Суздальскому, отнесся к нему с должным уважением и даже попросил Казимира Польского помочь ему вернуть себе галицкий стол.

Вскоре венгерский королевич был изгнан из Галича и на престоле в этой земле вновь утвердился законный владелец. С этого времени в Галичине воцарился мир и коварные бояре больше не предпринимали попыток свергнуть Владимира. Мир этот держался до самой его смерти, случившейся в 1199 г. Не оставив после себя законных наследников, Владимир Ярославич завершил историю династии галицких князей Ростиславичей, что имело драматические последствия для судьбы Галичины.

Покушения на Данила Галицкого

В 1205 г. под Завихостом поляками был убит галицко-волынский князь Роман Мстиславич. Эта нелепая смерть прервала его объединительную деятельность на юге Руси, а также вызвала кризис престолонаследия в Галиче. Формально наследником Романа оставался его сын Данило. Но два существенных обстоятельства осложняли ситуацию. Во-первых, Галич не был родовой вотчиной Романа, следовательно, и его сына, что могло быть основанием для претензий конкурентов. Во-вторых, Данило оказался наследником в четырехлетием возрасте, и это, естественно, оставляло ему мало шансов, чтобы закрепиться на отцовском престоле.

После смерти Романа над его семьей действительно стали собираться тучи. Выступил в поход на Галич великий киевский князь Рюрик Ростиславич, но его попытка присовокупить Галичину к Киеву не увенчалась успехом. Помешали этому замыслу венгры. Рюрик ушел в Киев, однако не оставил намерения по-своему распорядиться галицким престолом. Завязав переговоры с галицкими боярами, Рюрик совместно с черниговскими Ольговичами уговорил бояр отступиться от Данила. Те охотно пошли на сговор и пригласили на княжеский престол Владимира Игоревича. Над малолетними Романовичами нависла смертельная опасность, а поэтому, еще до прибытия Игоревича княгиня «вземше дѣтятѣ свои и бѣжа в Володимерь»[227].

Казалось бы, в отчем Владимире семья славного Романа Мстиславича могла чувствовать себя в полной безопасности. Однако иного мнения были галицкие бояре и их новый князь. Им показалось мало изгнания из Галича волынских княжичей, и они приняли решение об их физическом устранении. По свидетельству летописи, безбожные галичане «хотящю Володимеру искоренисти племя Романово». Они снарядили во Владимир посольство во главе со священником, которое потребовало от владимирцев выдачи Романовичей и передачи города в руки брата Владимира Игоревича Святослава.

Первая реакция владимирцев на этот ультиматум галичан была резко отрицательной. Они даже хотели расправиться с главой посольства, но наиболее рассудительные бояре остудили их пыл. Мстибог, Мончюк и Микифор заявили, что «не подобаеть намъ убити посла, имѣху бо лесть во сердцѣ своемь[228]», и тем самым удержали владимирцев от недостойного поступка.

Перемена в настроениях владимирских бояр стала недобрым сигналом для вдовы Романа Мстиславича. Почва под ней и ее детьми в родном Владимире явно зашаталась. Посоветовавшись с немногими верными ей боярами, в частности с Мирославом и непоименованным дядькой Данила и Василька, княгиня решила не подвергать далее опасности жизнь детей и бежать из города. Сделать это днем и на виду у всего города не представлялось возможным, поэтому побег решено было осуществить ночью.

С наступлением темноты приступили к реализации плана. Первыми покинули город дядька и Данило. Летопись не говорит о сообщниках беглецов, но вряд ли стоит сомневаться в том, что таковые были. Конечно, дядька предусмотрел все меры предосторожности. Он взял Данила на руки, укрыл его покрывалом, но пройти незаметно через городские ворота не смог бы, если бы там не стоял стражник, не пожелавший обратить на него внимания.

Иначе выбирались из города княгиня, Василько с кормилицей и священник Юрий. Они воспользовались подземным ходом, который вел из княжеского подворья в один из окружавших город оврагов, поросших деревьями и кустарником. В летописи этот тайный ход назван «дырою градною».

Чем было вызвано разделение беглецов на две группы, сказать сложно. Возможно, они не были уверены в полном успехе своего предприятия и полагали, что таким образом хотя бы один из княжичей будет спасен. Наличие тайного хода как будто лишает это предположение смысла. Через него могли уйти из города сразу все. Но, очевидно, подземный ход был тайной не для всех. Наверное, о нем знали не только члены княжеской семьи. И, конечно же, существовала опасность натолкнуться на засаду. Не могла незаметно покинуть город большая группа людей и через ворота, даже будь там сочувствующий ей стражник. На нее обязательно обратили бы внимание и задержали.

Возможно, именно эти соображения принимались во внимание, когда разрабатывался план побега. За городом, в потаенном месте, беглецов ожидали верные люди с экипажами, которые должны были быстро увезти их в безопасное место.

Летописец замечает, что когда обе группы соединились, перед ними встал вопрос, куда бежать. Наиболее близкой и недосягаемой для козней галичан была Польша. Но совсем недавно там был убит князь Роман, а Лешко Краковский «мира не створилъ». Как-то их там примут?

Думается, однако, что это сомнения летописца, а не вдовы Романа и ее окружения. Они знали, куда бежать, еще тогда, когда обсуждался план побега. Конечно же, в Польшу. Во-первых, вражда между соседними властителями, как правило, быстро сменялась заверениями в дружбе, и княгиня вполне могла рассчитывать на великодушие Лешка. Во-вторых, она приходилась «ятровью» ольскому князю, что также вселяло надежду на сочувствие и поддержку.

Так оно и случилось: «Лестко не помяну вражды, но с великою честью прия ятровь свою и дѣтятѣ, сжаливъ си и рече яко дьяволъ есть воверглъ вражду сию межи нами»[229].

...Вторично Данило Романович утвердился на галицком престоле, как свидетельствует летописная статья 1208 г., с помощью венгров Этому будто бы радовались и бояре, причем не только галицкие, но и владимирские. Радушно была встречена в Галиче и мать Данила. Торжественный акт интронизации ее старшего сына состоялся в церкви св. Богородицы.

Казалось, галицкие и волынские бояре, приняв Данила, искупили свою вину за длительное унижение семьи Романа Мстиславича и впредь не нарушат крестного целования Данилу.

Тем не менее новый конфликт не заставил себя долго ждать. Вскоре галичане принимают решение изгнать из Галича мать Данила, чтобы иметь безраздельное влияние на малолетнего князя. Данило плачет и хочет уйти из города вместе с матерью. Она умоляет его остаться, а сама едет в Белз, «оставивши и (Данила. — П. Т.) у невѣрных Галичанъ»[230].

За княгиню вступился венгерский король Андрей II. Он идет походом на Галич и вынуждает галицких и владимирских бояр присягнуть ей Не успела, однако, осесть пыль за уходящим венгерским войском, как галичане отступились от своей клятвы. Вновь княгине с сыновьями Данилом и Васильком, а также боярами Вячеславом Толстым и Мирославом пришлось бежать из Галича. Княгиня с Данилом и Вячеславом Толстым ушли в Венгрию, а Василько с Мирославом — в Белз.

Почему было принято решение о разделении семьи Романа Мстиславича, сказать трудно. Возможно, приглашение младшему Романовичу последовало от белзских бояр. В пользу этого свидетельствует тот факт, что, когда город с помощью Лешка Краковского был передан Александру Всеволодовичу, белзские бояре остались верны Васильку и ушли с ним в Каменец: «А бояре не изневѣришася, но идоша вси ко княземь Василькомъ в Каменѣць»[231]. Пристанище княгини и Данила в Венгрии оказалось временным. Когда не без участия короля на галицком престоле оказался боярин Володислав, они отпросились и ушли в Польшу. Лешко радушно принял беглецов, но они не задержались и тут. Летописец сообщает, что из Польши Данило с матерью ушли в Каменец. Воссоединение семьи князя Романа было с энтузиазмом встречено боярами: «И оттуда же иде (Данило. — 77. Т.) в Каменець с матерью своею, брат же его Василько и бояре вси срѣтоша и с великою радостию»[232].

...Прошло много лет. Галич не раз переходил из рук в руки. Причем не только в русские, но и в венгерские. С 1219 по 1228 г. в нем княжил тесть Данила Романовича Мстислав Удалой, отдавший предпочтение Галичу перед Новгородом. По совету льстивых бояр он выдал замуж за венгерского королевича Андрея свою младшую дочь, а затем вынужден был передать зятю и галицкий престол. Мстислав пытался противиться такому решению коварных галичан, полагая, что Галич необходимо отдать Данилу, но те настояли на своем. Обоснованием целесообразности именно такого решения было то, что под Андреем Мстислав якобы мог в любой момент вернуть себе Галич, а в случае передачи его Данилу распростился бы с ним навеки.

Оказалось, однако, что таковой была воля не всех галицких бояр. Нашлись и такие, кто хотел видеть на галицком столе Данила. Незадолго перед смертью Мстислав Удалой пытался встретиться с зятем, но боярин Глеб Зеремеевич не позволил ему этого. Мстислав же якобы хотел поручить Данилу, к которому имел любовь великую в сердце, свой дом, своих детей и, вероятно, престол, но раскаяние его было запоздалым. Ничего изменить он уже не мог.

В 1229 г. галичане отступились от венгерского королевича и изгнали его из Галича. С ним, как свидетельствует летопись, ушел из города лишь один боярин Судислав, хотя сторонников у него среди галицких бояр было много. Остальные, видимо, притаились в ожидании лучших времен. Королевич Бела пытался вернуть брату Андрею утраченный престол, но в сражении под Галичем с Данилом Романовичем и его союзниками потерпел поражение и вынужден был отказаться от этой мысли. Летописец заметил при этом, что в поражении королевича и его отступлении не последнюю роль сыграло и «невѣрство боярь галичкихъ». Видимо, они обещали ему содействие в овладении Галичем, но не сдержали своего слова.

«Данилъ же Божьею волею одержа град свой Галичь»[233] — подытожил летописец свою повесть о возвращении Данила Романовича в 1229 г. на престол, от которого был отлучен Галицкими боярами на долгие годы.

Многое изменилось за это время. Прежде всего, сам Данило Романович. Он вырос и возмужал. Прошел горнило трудной княжеской борьбы. Закалился в военных сражениях, в том числе и с монголо-татарами на Калке. Научился брать верх над коварными и крамольными боярами. Верной опорой ему был теперь брат Василько, который также стал взрослым и занимал прочное положение на Волыни. С Киевом Данило установил добрые отношения, заняв положение чуть ли не соправителя Владимира Рюриковича.

Не изменилось только галицкое боярство. Как и многие десятилетия прежде, оно продолжало интриговать, не желало отличать князя от самозванца, наследного принца киевской правящей династии — от ставленника соседней страны.

Не прошло и года после утверждения Данила в Галиче, как льстивые бояре начали тяготиться им и плести против него новый заговор. На тайном совете они решили убить князя с помощью огня: позвать Данила на заседание думы, затем закрыть в помещении и поджечь его. Этот иезуитский план превратить князя в живой факел чем-то напоминал жестокую акцию сожжения галичанами Настасьи, с той лишь разницей, что тогда это делали явно на виду у всего города под одобрительные возгласы толпы, а теперь пытались осуществить тайно. На худой конец можно было такую смерть и на несчастный случай списать.

Осуществлению коварного плана галицких бояр случайно помешал брат Данила Василько. Во время заседания думы он неожиданно вышел из помещения и обнаружил подозрительные приготовления боярина Молибоговича и слуги венгерского короля. Обнажив свой меч, он пошел на них. Те, как свидетельствует летописец, испугались Василька и побежали, решив, что их заговор раскрыт. В действительности ни Василько, ни Данило и не догадывались, какая смертельная опасность им грозила.

Вскоре Василько уехал в свой Владимир, а галицкие бояре, понуждаемые, по-видимому, посулами венгерского короля, продолжили поиск случая, чтобы убить Данила. План их остался прежним, только теперь они задумали осуществить его не в Галиче, а в одном из пригородных боярских поместий. Выбор пал на Вишню. Боярин Филипп, которого летописец именует безбожным, пригласил Данила в это поместье на пир. Ничего не подозревающий князь принял приглашение и отправился в Вишню. Там тем временем шло совещание, как лучше устранить князя.

Казалось, все складывается так, как того хотят бояре. Однако, к счастью для Данила, эта хищная стая никогда не была монолитной. В ней всегда находились люди, которые относились к князю сочувственно. Руководствовались они при этом моральными соображениями или пытались таким образом заручиться благорасположением Данила, не столь существенно. Важно, что нередко коварство одних нейтрализовывалось аналогичным же коварством других, пытавшихся извлечь из ситуации личную выгоду. Вот и теперь кто-то из заговорщиков выдал страшную тайну. Она стала известна ближайшему соратнику Данила тысяцкому Демьяну, а тот немедленно сообщил ее князю. Уже когда Данило подъезжал к Вишне, его встретил посол Демьяна со следующими словами: «Яко пиръ золъ есть, яко свѣщано есть безвожнымъ твоимъ бояриномъ Филипомъ и браточадомъ твоимъ Олександромъ, яко убиену ти быти»[234].

Услышав это, Данило повернул коня и поскакал обратно в Галич. Замечание летописца, что он «содержи столъ отца своего», свидетельствует о том, что Данило не был уверен в прочности ситуации в самом Галиче, а поэтому постарался обезопасить свой престол от возможных посягательств. Одновременно он решил расправиться с оппозицией. Во Владимир к брату Васильку отправился гонец с просьбой немедленно выступить против участвовавшего в заговоре белзского князя Олександра Всеволодовича. Василько двинулся на Белз и взял его.

Олександр Всеволодович приходился Данилу Романовичу двоюродным братом. Занимал владимирский, белзский, угровский и другие престолы на Волыни и в Галичине. Побуждаемый «злыми советниками», вынашивал планы овладения Галичем и даже, как утверждает летописец, участвовал в попытке физического устранения Данила в Вишне.

После провала заговора Олександр укрылся в Перемышле, где, по-видимому, имел своих сторонников. Летописец сообщает, что он убежал «ко свѣтникомъ своимъ». Разумеется, Данило не мог простить ему такого коварства. Собрав силы, он двинулся к Перемышлю, однако еще до его подхода Олександр покинул город. По совету боярина Володислава Юрьевича он бежит к Саноку и через Угорские ворота уходит в Венгрию. Там он он встречается с мятежным галицким боярином Судиславом и вместе с ним вступает в переговоры с венгерским королем Андреем. Получив поддержку последнего, Олександр возвращается на Русь и получает города Белз и Червень.

Под 1232 г. летописец сообщает о примирении Олександра с Дани лом и Васильком Романовичами. Инициатива сближения исходила от белзского князя, который якобы заявил: «Не лѣпо ми есть быти кроме ваю». Данило и Василько приняли заверения двоюродного брата в дружбе с радостью и простили его страшный грех.

Однако через год Олександр совершает новое предательство. Во время осады Галича войсками Данила Романовича, когда падение города казалось неминуемым, Олександр получил от боярина Судислава послание, в котором тот обещал ему галицкий престол в обмен на отступничество от Данила. Поверив в очередной раз льстивому Судиславу, Олександр действительно снялся с позиций и ушел от Галича. Эта очередная измена белзского князя оказалась для него роковой. Вскоре положение Данила изменилось к лучшему. В Галиче скоропостижно умер угорский королевич, вероятно, не без помощи галицких бояр, и город вновь оказался в его руках. Теперь уже ничто не могло помешать Данилу расправиться с неверным Олександром.

Последний осознает неминуемость возмездия и пытается укрыться в Киеве у Владимира Рюриковича, который приходился ему тестем. Узнав, что Олександр ушел в Киев, Данило устремился за ним в погоню. Страсть отмщения была так велика, что он с дружиной скакал без сна и отдыха три дня и три ночи. Под городом Полонное, на Хоморском луге, Данило наконец настиг Олександра Всеволодовича и пленил его. Летописец не сообщает, как он обошелся со своим пленником, но, видимо, большой загадки здесь нет. Поскольку в летописи больше не встречаются упоминания об Олександре Всеволодовиче, можно думать, что он был все-таки казнен.

Однако вернемся к событиям 1230 г. После Олександра настала очередь и неверных бояр. Данило приказывает седельничему Ивану арестовать Молибоговичей, Волдрисей и других и доставить их на княжеский двор. Боярин Иван, именуемый Михалковичем по отчеству, исполняет приказ князя. Ему удается схватить 28 заговорщиков. Первой мыслью Данила было немедленно казнить коварных бояр, но затем он сменил гнев на милость и простил их. Летописец при этом вспоминает какой-то давнишний случай, когда один из ныне арестованных бояр залил князю лицо вином из чаши, но также не понес за это заслуженного наказания, а был прощен. Заключая этот драматический рассказ, летописец заметил, что когда-нибудь этих неверных бояр накажет Бог.

Была ли это сентенция хрониста, или же он передал здесь слова самого Данила Романовича, сказать сложно. Великодушие князя кажется необъяснимым. Мы не знаем всех обстоятельств, вынудивших его поступить именно так, но думается, будь у него хоть малейшая уверенность в полезности для своего положения казни галицких бояр, он не стал бы перекладывать эти заботы на Бога. Скорее всего, доброта князя, которой так восхищается летописец, была вызвана опасением спровоцировать в Галицкой земле более широкий мятеж. Данило, наверное, помнил трагические события 1211 г., когда князья Игоревичи прибегли к жестоким репрессиям и истребили в Галичине за короткое время около 500 знатных бояр, но затем сами были казнены их сородичами и сообщниками.

Последующие события показали, что нерешительность Данила была оправданной. На созванное им вече для выработки плана действий явились только 18 «верных отроков» во главе с тысяцким Демьяном. До всеобщей поддержки князя галичанами было действительно далеко. На вече Данило заявил, что, если собравшиеся верны ему, он готов выступить на своих врагов. Все в один голос воскликнули, что верны ему и Богу и готовы сражаться. При этом сотник Микула еще раз напомнил князю о коварстве бояр и о необходимости их нейтрализации. Его фраза: «не погнетши пчелъ, меду не ѣдать»[235] — свидетельствовала о понимании приближенными князя того, кто является действительным хозяином положения в Галиче и всей земле.

Слова сотника Микулы Данило Романович мог воспринять скорее как пожелание на будущее. В данной обстановке ему было не до сведения счетов. К тому же вчерашние заговорщики вызвались помогать князю, и он, хоть и был зол на них, вынужден был делать вид, что поверил им.

Вскоре на стороне врагов Данила выступил венгерский король Андрей с сыновьями Андреем и Белой. Как свидетельствует летопись, венгров привел на Русь галицкий боярин Судислав, который, хотя и проживал тогда «в Угрѣхъ», по-видимому, поддерживал постоянные контакты с галицкой боярской оппозицией. Когда венгерский король после взятия Ярославля подошел к Галичу, на его сторону переметнулись те бояре, которые еще недавно клялись в верности Данилу Романовичу. Советом «неверных галичан» в Галиче был вновь посажен сын венгерского короля Андрей.

Так очередное отступничество галицких бояр от князя Данила Романовича обернулось предательством как интересов земли, так и общерусских национальных интересов. Вновь галицкий престол превратился в разменную монету алчных бояр и их зарубежных покровителей. Счастьем для Галичины и в целом для Руси было то, что судьба все же оказалась милостива к Данилу. Неоднократно он мог сложить свою голову от рук крамольных и льстивых бояр, но всякий раз судьба посылала ему чудесное спасение. Как будто нарочно берегла его для будущей миссии защитника Руси от монголо-татарских завоевателей.

Рюрик Ростиславич — князь и монах

Удивительно, но эта драматическая история взаимоотношений двух близких родственников — Рюрика Ростиславича, великого киевского князя, и Романа Мстиславича, Волынского и Галицкого князя — почти не нашла отражения в киевском летописании. Подробно, хотя и не без определенной предвзятости, она изложена лишь в Суздальской летописи, которая вводит в нее еще одно действующее лицо — Всеволода Юрьевича — старейшину русских князей. Кроме кровного родства, названных князей объединяли и семейные узы: Роман Мстиславич был женат на дочери Рюрика Ростиславича, а дочь Всеволода была замужем за сыном Рюрика — Ростиславом.

Казалось, были все условия если не для семейно-дружеских, то хотя бы для добрососедских отношений. Тем не менее в реальной жизни все сложилось по-другому. Князья вели себя так, будто никакие родственные узы их вовсе и не связывали. В продолжение последних пяти лет XII в. и первых пяти XIII в. они изощренно плели друг против друга интриги, а иногда и скрещивали мечи. Летописец списывает возникновение княжеской вражды на происки дьявола, который не хотел мира в роде христианском. Истинные причины вражды были иные: власть, владения, имения.

Сидя во Владимире-на-Клязьме, Всеволод зорко следил за жизнью Южной Руси. Обозначившийся союз Рюрика Ростиславича и энергичного Волынского князя Романа Мстиславича показался ему нежелательным, опасным для его номинального, по сути, старшинства среди русских князей. Всеволод настойчиво ищет повод расстроить этот союз и в конце концов находит его. Коварство замысла суздальского князя было столь велико, что последствия его реализации сказывались в течение всего обозначенного периода.

Зная, что Рюрик Ростиславич дал Роману крупный надел во главе с Торческом, Треполем, Корсунем, Богуславом и Каневом, Всеволод требует наделить аналогичным образом и его. Рюрик, разумеется, не возражает, но хитрый Всеволод настаивает на той волости, которую киевский князь только что отдал Роману. Причем не просто отдал, но закрепил этот акт крестным целованием и обещанием «не отдати никому же». Рюрик, не желая нарушать крестное целование, просит Всеволода согласиться на любую другую волость. Но тому нужна именно эта, ибо цель его требования — не столько новые приобретения, сколько разжигание вражды среди князей. Рюрик не уступал, и тогда Всеволод пригрозил походом на Киев.

Трудно сказать, осуществил бы он свою угрозу, не дрогни Рюрик. Он обратился к митрополиту Никифору за советом. Тот заявил, что они (митрополиты) поставлены от Бога предотвращать кровопролитие в Русской земле, а поэтому он снимает с Рюрика крестное целование Роману и просит передать волость Всеволоду, как старшему. Взамен отобранной Роману следует дать другую. Рюрик отправил гонцов к Волынскому князю с изложением совета митрополита, и Роман неожиданно согласился с ним. Более того, он не против не только взять другую волость, но и получить за отобранную денежную компенсацию: «А мнѣ любо иную волость в тое мѣсто даси, лубо кунами даси за нее»[236].

Получив согласие Романа, Рюрик с чистой совестью передал его волость Всеволоду Юрьевичу. Казалось, инцидент исчерпан, но не тут-то было. Всеволод строит новые козни, которые должны были разрушить согласие Романа. В четыре города — Корсунь, Богуслав, Треполь и Канев — суздальский князь сажает своих посадников, а пятый отдает своему зятю Ростиславу, то есть сыну Рюрика. Весть о том, что Торческ оказался в руках Ростислава, буквально взбесила Романа. Он воспринял это как личное оскорбление. Решив, что вся затея с передачей волости Всеволоду была задумана только для того, чтобы обеспечить благополучие Ростислава, Роман шлет в Киев послов и обвиняет Рюрика в неискренности. Тот оправдывается и еще раз просит Романа согласиться с этим переделом. Главным аргументом явилось якобы старейшинство Всеволода среди русских князей. «Ты же знаешь, — говорит Рюрик Роману, — что намъ безо Всеволода нельзя быти, положили есмы на немь старѣшинство вся братья во Володимерѣ племени»[237]. Но Роман уже не принимает объяснений тестя. Он оскорблен и жаждет отмщения. Союзниками в этом он видит черниговских князей и понуждает их выступить вместе на Рюрика. В случае успеха Роман обещает отдать Киев Ярославу Всеволодовичу Черниговскому. К антикиевскому союзу Роман пытается подключить еще и поляков, однако из этой его затеи ничего не вышло.

Рис. 38. Вступление дружин Романа Мстиславича в Киев и отправка грамоты Рюрику Ростиславичу

Казимировичи заявили, что рады ему помочь, но боятся своего дяди Мешка, который хочет вытеснить их из волостей. Они предлагают выступить сперва на Мешка, а уже потом — так же дружно на Рюрика. Роман принимает это предложение и выступает против Мешка. Тот не хочет войны и просит Романа примирить его с племянниками. Боясь лишиться союзников в походе на Киев, Волынский князь отказывается пойти навстречу Мешку. В состоявшемся сражении он, однако, терпит сокрушительное поражение, получает ранение и несолоно хлебавши возвращается во Владимир.

Разумеется, после этого ни о каком походе на Киев нечего было и думать. Пришлось слать в Киев послов и просить прощения у Рюрика и митрополита Никифора. Рюрик принимает покаяние Романа, приводит его к присяге верности и передает ему волость во главе с Поденным, а также еще какой-то надел на Корсуныцине.

Рис. 39. Взятие и разграбление Киева войсками Рюрика Ростиславича

Как покажут последующие события, покорность Романа была тактической, вызванной обстоятельствами. В действительности между ним и Рюриком пролегла непреодолимая трещина вражды. Оказалось, что его начал тяготить и брак с дочерью Рюрика Предславой, которую он пытается постричь в монахини. Попытка эта не удается, и Предслава уходит от Романа к отцу в Киев. Теперь волынский князь чувствует себя свободным от каких бы то ни было обязательств перед Рюриком. Его ориентация на союз с черниговскими Ольговичами становится определяющей. Периодически Роман осуществляет наезды на Киевскую землю, а также на владения брата Рюрика Давида и сына Ростислава.

Великокняжеское положение Рюрика становится все менее прочным. Все южнорусские князья в ссоре друг с другом, все создают противоборствующие коалиции. Рюрик не справляется с ролью киевского князя. Все происходит в полном соответствии с замыслом Всеволода. Он пытается играть роль высшего арбитра, мирит Романа Мстиславича и Ольговичей с Рюриком Ростиславичем, сажает князей в Новгороде, Переяславле. Суздальский летописец явно преувеличивает общерусское значение Всеволода Юрьевича, но разлад в стане князей, безусловно, помогал ему создавать видимость своего старейшинства.

Рис. 40. Крестное целование Рюрика Ростиславича Всеволоду Юрьевичу

Около 1201 г. противоречия между Рюриком и Романом вылились в открытое военное противоборство. Договорившись с черниговскими князьями, Рюрик решает выступить на Романа и примерно его наказать. В Киев прибывают черниговские дружины, но вместо того, чтобы, соединившись с киевскими, продолжить путь на Галич, становятся в столице на длительный постой. Тогда же весть о приготовлениях Рюрика доходит до Романа. Он осуществляет стремительный марш-бросок к Киеву и овладевает столицей Руси.

Беспечность Рюрика не имеет объяснений. Он пировал в княжеском дворце с Ольговичами, а в это время в Киев уже вступали полки Романа Мстиславича. Вступали без малейшего сопротивления со стороны киевлян. Наоборот, они перешли на сторону галицкого князя и открыли ему Подольские ворота в Копыревом конце. Въехав на Подол, Роман шлет послов в Верхний город к Рюрику и Ольговичам с предложением сдаться.

Ультиматум Романа был принят с непонятной поспешностью. Будь Рюрик и Ольговичи похладнокровнее, они могли бы исправить свою оплошность. В Верхнем городе было достаточно сил для отражения неприятеля, а киевская крепость являлась практически неприступной для него. Однако союзники, видимо, деморализованные случившимся, и не помышляли об обороне. Ворота крепости были открыты, и Роман Мстиславич торжественно въехал на княжеский двор.

Как же распорядился он своей бескровной победой? Ольговичей он привел к присяге и отпустил в Чернигов. Рюрика Ростиславича отослал в его родовое владение в Овруч. В Киеве Роман посадил луцкого князя Ингваря Ярославича, своего двоюродного брата. Суздальский летописец утверждает, что Ингваря возвели на киевский престол Всеволод и Роман, но это следует отнести на счет его местного патриотизма.

На первый взгляд может показаться, что Роман не полной мерой воспользовался благоприятной ситуацией. Прежде всего вызывает удивление, почему он сам не сел в Киеве. Конкретного ответа на этот вопрос у нас нет. Не исключено, что причиной этому был Галич. Роман только недавно овладел стольным городом Галицкой земли и, возможно, боялся потерять его, уйдя в Киев. А может быть, сознательно не хотел связывать себя формальными обязательствами относительно Киева, который и так фактически был в его руках. Ведь займи он киевский престол де-юре, и ему пришлось бы столкнуться с претензиями многих князей. Вряд ли он был настолько наивен, чтобы думать, будто у него не будет в этом соперников.

Оказалось, однако, что и при таком решении проблемы борьба за Киев не прекратилась. Законным его владетелем по-прежнему считал себя Рюрик Ростиславич, который занимал киевский престол с конца 70-х гг. XII в. Теперь он сидел в Овруче, но ждал благоприятного случая, чтобы вновь возвратиться в Киев. Таковой, как свидетельствует Суздальская летопись, подвернулся уже в следующем году. Воспользовавшись тем, что Роман ушел в поход на половцев, Рюрик с помощью Ольговичей и половцев овладел Киевом. Летописец отмечает, что «створися велико зло в Русстѣи земли, якого же зла не было от крещения надъ Кыевомъ»[238]. Он живописует картину страшного погрома. Подол был сожжен, Гора взята, митрополья и Десятинная церковь разграблены, в монастырях содраны иконы, забраны «кресты честные и сосуды священные, и книгы, и порты блаженных первых князей, еже бяху повѣшали в церквахъ святыхъ на память собѣ»[239]. Старые и немощные монахи и священники были перебиты, молодые «дщери и сыны» уведены половцами в плен.

Рис. 41. Захват и пострижение в монастырь Рюрика Ростиславича Романом Мстиславичем

Не может быть сомнения, что автор этого сообщения принадлежал к числу недоброжелателей Рюрика. Конечно, обозленный коварным предательством киевлян в предыдущем году князь мог казнить какое-то их число. Могли взять ясырь как плату за помощь в овладении Киевом и половцы. Что-то, безусловно, было разграблено и сожжено. И все же есть основания думать, что бесчинства Рюриковой рати в 1202 г. сильно преувеличены. Суздальский летописец намеренно сгустил краски, по-видимому, чтобы уравновесить это взятие столицы Руси с тем, которое было предпринято в 1169 г. союзниками Андрея Боголюбского. То событие описано киевским летописцем практически так же, как и это — суздальским. Археологические исследования, осуществленные в разных частях старого города, не подтверждают свидетельств летописцев о его тотальном разгроме ни в 1169, ни в 1202 г. С точки зрения Рюрика, пытавшегося вернуться на свой престол, разорение Киева выглядит вообще бессмысленным.

Новое утверждение Рюрика на великокняжеском престоле, как утверждает летопись, произошло с согласия Всеволода Юрьевича и Романа Мстиславича. Роман якобы посоветовал Рюрику послать ко Всеволоду посла с просьбой отдать ему Киев, а тот, будучи боголюбивым и милосердным и не помня зла Рюрикового, согласился исполнить ее. Обмен посольствами между названными князьями был вполне возможен, он обуславливался этикетом междукняжеских отношений, но считать, что Киев преподнесли Рюрику Роман и Всеволод как подарок судьбы, вряд ли возможно. Во-первых, он был единственным его законным владетелем, а во-вторых, подтвердил свое право силой. Всеволоду и Роману пришлось лишь согласиться с тем, что произошло без них.

Следующий конфликт между Рюриком и Романом случился, по-видимому, около 1203 г. Его ничто не предвещало. Князья поддерживали добрые отношения и совместно воевали с половцами. В очередной поход выступили Рюрик Киевский, Ярослав Всеволодович Переяславльский, Роман Галицкий и другие князья. Военная акция оказалась очень успешной. Домой русские вернулись с богатой добычей. «И бысть радость велика всѣм хрестьянам Руской земли», — подытожил свой рассказ летописец.

После победы над половцами они собрались в Переяславле на мироположение волостей. Предполагалось, очевидно, определенное перераспределение владений согласно реальным заслугам того или иного князя перед Русью — «Кто како терпелъ за Рускую землю». Этот Переяславльский съезд князей напомнил Любечский как по характеру обсуждавшихся вопросов, так и, к сожалению, по его последствиям. Согласно утверждению летописца, всемогущий дьявол учинил великое смятение в князьях, и встреча, которая обещала быть форумом согласия, закончилась новым раздором.

Конечно, трудно было ожидать, чтобы князья самокритично оценили свои заслуги перед Русью и по справедливости разделили ее волости. Не исключено, что на съезде в Переяславле по этому поводу возникли споры. Возможно, какие-то претензии последовали и со стороны патриарха южнорусских князей Рюрика Ростиславича. Реакция Романа была быстрой и неадекватной. Он приказал пленить киевского князя, отвезти в Киев и постричь в монахи. Аналогичную участь определил Роман жене Рюрика, а также его дочери, своей венчальной жене. Они были отосланы в монастырь и пострижены. То, что не удалось осуществить в 1196 г., было сделано теперь. Сыновей Рюрика — Ростислава и Владимира — Роман пленил и увел с собой в Галичину: «Романъ емъ Рюрика, и посла в Киевъ, и постриже в чернци, и жену его и дщерь его»[240].

В Новгородской летописи указывается, что исполнителем этой акции был некий Вячеслав, вероятно воевода Романа.

Завершив Переяславльский съезд отправкой в монастырь великого киевского князя Рюрика Ростиславича, Роман дал князьям наглядный урок на тему, кто в доме хозяин. Вряд ли такое усиление позиций галицкого князя могло понравиться Всеволоду Юрьевичу. Происшедшее, как уверяет летописец, сильно опечалило его. Он шлет своих послов в Галич к Роману и требует освободить сына Рюрика и его зятя Ростислава. Роман не посмел ослушаться Всеволода и отпустил Ростислава в Киев, где тот был провозглашен киевским князем.

Таким образом, события 1203 г. принесли удовлетворение Роману, который, наконец, расквитался с Рюриком за поругание своей чести, и Всеволоду, фактически возведшему на киевский стол своего зятя Ростислава. Судьбой Рюрика, по-видимому, не обеспокоился ни один из соперничавших князей. Вероятно, он так и прожил бы остаток своих лет благочестивым монахом, в одном из киевских монастырей (возможно, в Михайловско-Выдубицком), не избавь его от такой участи неожиданная смерть Романа Мстиславича. В 1205 г. он был убит поляками под Завихостом.

Узнав эту радостную для себя новость, Рюрик немедленно сбросил монашеские одежды и вновь занял киевский престол: «Рюрик же слышавъ се, оже убьенъ бысть Романъ, иже бѣ и постриглъ, и смета с себе чернечьские порты, и сѣде Кыевѣ»[241]. Он хотел расстричь и свою жену, но та уже отвыкла от бурной княжеской жизни и не пожелала уйти из монастыря.

Смерть Романа Мстиславича не принесла облегчения княжеской судьбе Рюрика. После 1205 г. у него появляется новый сильный соперник — черниговский князь Всеволод Чермный. В 1206 г. он изгоняет из Киева Рюрика, который вновь уходит в Овруч. Собрав силы, он в том же году возвращает себе киевский престол. Аналогичные изгнания случались также и в 1207 г. Попеременное владение Киевом закончилось тем, что в 1210 г. князья обменялись престолами. Всеволод занял Киев, а Рюрик — Чернигов. Здесь же в 1212 г. он и закончил свою драматическую жизнь. Характерно, что в том же году умер и третий герой этого очерка — Всеволод Юрьевич. Только на два года пережил их Всеволод Чермный.

Избиение рязанских князей

В 1217 г. в Рязани произошло событие, которое должно было потрясти весь православный руский мир. Глеб Рязанский учинил невиданную резню своих родных и двоюродных братьев, лишив жизни сразу шестерых князей. Такого злодейства еще не знала русская история. Казалось, летописцы откликнутся на него гневными обличениями и в подробностях занесут на страницы хроник это ужасное происшествие. Однако ничего подобного не случилось. По существу, только суздальский летописец обратил на него внимание. Остальные или «не заметили» случившегося, как южнорусские летописцы, или сообщили о нем как о заурядном событии, никак не взволновавшем их воображение.

Составители продолжения Суздальской летописи, а также Новгородской четвертой поведали о нем так: «Тогда Глѣбъ изби братью въ Рязани, учинивъ лесть»[242]. Вот так, шесть безвинно загубленных жизней, и всего одна фраза, к тому же произнесенная так безучастно, как будто речь шла о событии, случившемся где-нибудь в Византии или Половецкой земле.

Обычно исследователи объясняют подобную сдержанность летописцев в оценке недостойных деяний князей их боязнью прогневить сюзеренов. Здесь это неприемлемо, поскольку Глеб Рязанский никакого влияния на составителей хроник не имел, к тому же после кровавой расправы над братьями и вовсе превратился в князя-изгоя.

Внешне немыслимая акция Глеба Рязанского выглядит спонтанным умопомрачением. Конкретного повода для нее, похоже, не было. И, вероятно, поэтому князья так охотно приняли приглашение Глеба собраться «на поряд». Занимая различные волости Рязанского княжества и, безусловно, не удовлетворяясь ими, они могли надеяться на приращивание своих владений. Вероятно, у каждого из них были свои вопросы к старшему князю земли.

Глеб же, как свидетельствует суздальский летописец, имел совершенно иные намерения. Оказывается, им, а также его сообщником — родным братом Константином — овладела мысль избавиться от возможных конкурентов на рязанский престол и соединить в своих руках всю власть в княжестве. В средневековой практике междукняжеских отношений было много способов устранения соперников — изгнание, ослепление, заключение в поруб, — но Глеб избрал самый радикальный и жестокий. Он решил убить всех приглашенных «на поряд» князей: «И помыслъ има вложь рекшема има яко избьевѣ сих, а сам приимевѣ едина всю власть»[243].

Конечно, главным творцом этого грязного замысла, как и всегда, был дьявол. Это он наущает Глеба на братоубийство: «Глѣбъ князь Рязанскыи Володимеричь наущенъ сотоною на братоубийство»[244]. Но летописец не склонен ограничиться только такой традиционной констатацией. «Хорош» в его представлении и Глеб. Его замысел убить братьев он называет «окаянным». При этом напоминает о том, какое наказание приняли от Бога Каин за убийство брата своего Авеля или Святополк за убийство Бориса и Глеба. Жертвы обрели венец праведников, а палачи — вечную муку.

Приглашенные князья собрались в Исадах, что на правом берегу Оки. Необычность места съезда, по-видимому, объясняется тем, что Глеб пытался исключить даже малейшее подозрение относительно своих коварных замыслов. В Рязань князья могли и не приехать. В Исады прибыли Изяслав, Кюр-Михаил, Ростислав, Святослав, Роман и Глеб. Предполагался, очевидно, приезд и Ингваря Игоревича, но по какой-то причине он не принял участия в съезде. В Лаврентьевской летописи на этот счет имеется несколько противоречивое объяснение: «Ингварь же не успѣ приѣхати к ним, не бѣ бо приспѣло еще время его»[245]. Из этой фразы сложно понять, то ли Ингварь опоздал на съезд, то ли (как младший среди рязанских князей) и не должен был участвовать в нем. Во Львовской летописи нет такой двусмысленности. Ингварь просто не успел прибыть, и тем самым спасся от смерти: «Ингварь же Игоревичь не успе приити на советъ. И тако заступи его Богъ отъ лютые смерти»[246].

Прибывшие князья получают приглашение от Глеба и Константина на торжественный обед, который должен был состояться в их шатре. По-видимому, это предусматривалось протоколом встречи и не могло вызвать у гостей Глеба каких-либо подозрений. Пир давался в их честь, и они охотно приняли приглашение.

«Они же, — замечает летописец, — не вѣдуще злыя его мысли и прелести, вси шесть князии каждо с своими боляры и слуги придоша в шатеръ ею»[247]. Глеб же тем временем готовился к их встрече. Для расправы над братьями им были снаряжены специальные отряды из слуг и половцев. Вооруженные до зубов, они еще до прибытия гостей были тайно помещены в соседний с княжеским шатер и должны были ожидать сигнала. Летописец подчеркивает, что об этой засаде никто не знал, разве только «злоу мыс ленный князь и его проклятые думцы».

Замысел Глеба и Константина заключался в том, чтобы после выпитого вина, когда все уже будут в необычайном возбуждении, спровоцировать потасовку и в ней убить князей. Такое публичное устранение конкурентов, согласно их расчетам, могло бы сойти за несчастный случай и хотя бы частично обелило тех из участников кровавой драки, кто останется в живых. У нас, к сожалению, нет данных для подтверждения реальности такого плана, но, думается, он был именно таким.

Когда застолье было в самом разгаре и все его участники еще пили и веселились, Глеб вынул из ножен свой меч. Это было сигналом к началу нападения на ничего не подозревавших гостей. В княжеский шатер ворвались дружинники Глеба и половцы и принялись рубить князей, их бояр и слуг. Через непродолжительное время все гости были перебиты. Вот как описан этот кровавый финал пира в шатре Глеба Рязанского: «Начаста сѣчи преже князи, также боляры и слугы ихъ много множство, одинѣх князии шесть, а прочих боляр и слугь бе-щисла, изби с своими слугы и с Половцы»[248].

Это избиение рязанских князей случилось 20 июля в день памяти пророка Ильи.

Среди шести порфироносных жертв Глеба Рязанского пять состояли с ним в двоюродном родстве, а один — Изяслав Владимирович — был его родным братом. Входила ли и эта смерть в расчет Глеба или же Изяслав пострадал за компанию, сказать трудно.

Избиением братьев Глеб рассчитывал укрепить свое положение старейшины рязанских князей, но достиг прямо противоположного результата. Из обрывков свидетельств поздних летописных сводов можно заключить, что это злодейство лишило его поддержки не только со стороны суздальских князей Константина и Юрия Всеволодовичей, но и жителей Рязани. Они отказали ему в доверии и показали «путь от себя». Пришлось Глебу бежать к своим союзникам половцам. В Рязани утвердился Ингварь Игоревич, тот самый, который так счастливо опоздал на княжеский съезд.

Через год Глеб Владимирович с братом Константином предприняли попытку вернуть себе рязанский престол, но она оказалась неудачной. С наемной дружиной половцев они в 1219 г. подошли к Рязани. Навстречу вышел во главе рязанских полков Ингварь Игоревич. В состоявшейся битве Глеб и Константин потерпели сокрушительное поражение и вновь бежали в Половецкую землю. Описание этого столкновения, содержащееся в Лаврентьевской летописи, заслуживает того, чтобы быть полностью процитированным: «Того же лѣта. Безаконныи Глѣбъ Володимеричь приде со множеством Половець к Рязаню, и изиде противу имъ Ингваръ съ своею братиею, и ступишимся обоимъ бишася крепко, и Божьею помощью и креста честного силою побѣди Ингваръ злаго братоубиицю Глѣба, и многы от Половець избиша а ины извязаша, а сам оканьныи вмалѣ утече»[249]. Победа Ингваря, как видим, была предопределена, поскольку ему помогал сам Бог.

На этом, по-видимому, попытки Глеба Рязанского вернуть так бездарно потерянный стол не прекратились. Помощниками его в этом несбыточном мероприятии были все те же половцы. Других союзников из числа русских князей он так и не приобрел. Вероятно, никто не хотел рисковать своей репутацией связями с «окаянным» и «беззаконным» Глебом.

В Московском летописном своде имеется одно любопытное сообщение под 1219 г., которое, наверное, имеет отношение к отражению Ингварем Игоревичем претензий Глеба на рязанский стол. Он просит владимиро-суздальского князя Юрия Всеволодовича и его брата Ярослава оказать помощь в борьбе с половцами. Те направляют ему свои полки, с которыми он и выступает в поход. Еще до подхода русских дружин половцы снялись с позиций и спешно ушли в глубь степи. Ингварь настиг только их арьергард, который и был им разгромлен.

После этого ни прямых, ни косвенных свидетельств о Глебе Рязанском в летописи нет. Доживал ли он остаток лет у союзных ему половцев или же сложил буйную голову в одном из сражений за рязанский престол, мы не знаем.

Князь мятежный и святой

Очерк посвящен черниговскому князю Михаилу — личности в высшей степени примечательной в истории Руси. Посмертно причисленный Русской православной церковью к лику святых, в мирской жизни он не стяжал почестей и похвал. Да и заслуг особых не имел. Судьба благоволила к нему, но распорядиться как следует ее дарами он не мог. Его княжеская карьера началась на Калкском поле в 1223 г., где он храбро сражался с монголо-татарами, а завершилась в ставке хана Батыя в 1246 г. Между этими событиями почти четверть столетия мятежной и драматической борьбы за власть, в результате которой он поменяет четыре княжеских престола, измеряет десятки тысяч километров по Руси и Европе в поисках лучшего, но так и не удовлетворит своих амбиций. Они на каждом этапе его княжеских притязаний оказывались выше возможностей их реализации. Романтик в нем преобладал над прагматиком. В этом отношении Михаил Всеволодович был полной противоположностью своим знаменитым современникам — Данилу Галицкому и Ярославу Всеволодовичу.

Черниговский престол, можно сказать, свалился Михаилу с неба как дар Божий. В сражении на Калке погиб князь Мстислав Святославич, и Чернигов естественным образом перешел к его молодому наследнику. Казалось, чего еще желать? Черниговское княжество было одним из наиболее крупных на Руси, а его престол обладал высокой престижностью. Предшественник Михаила Мстислав Святославич, как свидетельствует летопись, вместе с Мстиславом Романовичем Киевским и Мстиславом Мстиславичем Галицким был старейшиною «в Русской земле». Занятие черниговского престола, на который Михаил, безусловно, имел отчинное право, уравнивало его в положении с убеленными сединами князьями-старейшинами. К тому же он не имел конкурентов, и его княжескому благополучию в Чернигове никто не угрожал. Данило Галицкий мог только мечтать о таком счастливом начале княжеской карьеры.

Михаилу Всеволодовичу, однако, этого показалось мало. Как сообщает Новгородская первая летопись, в 1225 г. он прибыл в Новгород и занял новгородский престол: «Прииде князь Михаилъ в Новъгород, сынъ Всеволожь, внукъ Олговъ, и бысть легъко по волости и по городу»[250]. Вместе с новгородцами в том же году он отправился собирать дань. Экспедиция оказалась успешной: кроме дани из новгородских владений, он прихватил еще кое-что и в земле Суздальской: «Того же лѣта приде князь Михаилъ исправивъ товары у Гюргя»[251]. Новгородцы были в восторге от молодого князя. Ничто не предвещало беды. И тем не менее она пришла.

Возвратившись из похода за данью, Михаил собрал на Ярославовом дворе вече и неожиданно объявил, что не хочет больше оставаться в Новгороде и уходит в свой Чернигов. Никакой видимой причины для такого каприза Михаила летопись не сообщает. Для новгородцев это известие было как гром среди ясного неба. Они предприняли попытку уговорить князя не делать этого, но она им не удалась: «и не могша его умолити».

Экстравагантный поступок Михаила и сегодня не находит удовлетворительного объяснения. Из его слов к новгородцам: «А вы ко мнѣ гость пускайте, а яко земля моя, якоже земля ваша, а ваша земля, яко же земля моя будета за един»[252], — как будто следует его желание соединить под своим управлением сразу две земли — Новгородскую и Черниговскую, но очевидная нереальность такого намерения не дает оснований делать подобное предположение. Против этого свидетельствует и его собственное утверждение: «Не хочю у васъ княжити». Новгородцы имели все основания обидеться на черниговского князя, но не сделали этого. Наоборот, с честью проводили его из города.

После возвращения в Чернигов Михаил развил бурную деятельность, осуществив один за другим два военных похода. Первый, к которому привлек Юрия Всеволодовича — князя владимиро-суздальского — с племянниками Васильком и Всеволодом, он предпринял в 1226 г. против непокорного Олега Курского. Ко второму, против Данила Галицкого в 1228 г., его позвал великий киевский князь Владимир Рюрикович. В промежутке между военными кампаниями, в 1227 г., Михаил выдал дочь замуж за Василька, племянника владимиро-суздальского князя Юрия, который сам был женат на его сестре: «Тое же зимы ожени великий князь Гюрги сын Всеволожь сыновца своего Василка Констянтиновича, и поять за нь Михайловну Черниговьска князя»[253].

Читая летописные сообщения, нетрудно убедиться, что Михаил Всеволодович после возвращения из Новгорода попадает в полную зависимость от великого киевского князя Владимира Рюриковича. Его вассальное послушание несколько необычно для столь бурного времени и не совсем вяжется с мятежным характером черниговского князя. Возможно, он таким образом искупал грех своего отца, который в свое время лишил отца Владимира — Рюрика Ростиславича — Киева, а возможно, не чувствовал себя прочно в Чернигове. Вряд ли его переход в Новгород вызвал единодушное одобрение черниговцев и не породил оппозиции. Союз сыновей некогда враждовавших отцов оказался, однако, временным, и уже через несколько лет от него останутся одни воспоминания. Михаил втянется в борьбу с Владимиром за Киев.

Это будет позже, а сейчас черниговский князь в очередной раз поразил своих земляков неординарным поступком: он вновь отправился на далекий новгородский престол. Разумеется, по приглашению новгородцев.

Разочаровавшись в князе Ярославе, они решили отступиться от него в пользу Михаила. В Чернигов было снаряжено посольство во главе с Хотом Станимировичем и Гаврил ом с Лубяницы. Ярослав попытался разрушить замысел новгородских бояр. По его просьбе посольство было задержано в Смоленске и не продолжило путь на юг Руси. Однако это не облегчило новгородскую княжескую судьбу Ярослава. Михаилу стало известно о задержании послов в Смоленске (он в это время был с сыном в районе Торжка), а также о желании новгородцев видеть его своим князем, и он принял их приглашение. Вот как пишет об этом новгородский летописец: «Въ лѣто 6737 (1229). Приде князь Михаилъ изъ Чернигова въ Новгородъ, по велицѣ дни Фоминѣ недѣлѣ исходяче, и ради быша новгородци своему хотѣнию»[254].

Вторичное пришествие Михаила в Новгород оказалось более продолжительным. Наученные горьким опытом, новгородцы заключают с ним своеобразный договор верности. Михаил приносит клятву на кресте быть в воле новгородцев, как это записано в грамотах Ярослава, и с головой уходит в новгородские дела. Первым его значительным действием явилось законодательное облегчение жизни смердов, которые освобождались на 5 лет от уплаты дани и от преследований за переход к другому господину: «И вда свободу смьрдомъ на 5 лѣтъ даньи не платити, кто сбѣжалъ на чюжю землю, а симъ повелѣ къто здѣ живеть, како уставили переднии князи платитѣ дань»[255].

Второе событие, свершившееся по инициативе Михаила и при его непосредственном участии, связано с избранием новгородского архиепископа. Новгородцы предложили три кандидатуры на замещение вакантной кафедры: дьякона церкви св. Георгия Спиридона, епископа Владимир-Волынского Иосафа и священника Гречина. Выбрать жребий было поручено малолетнему сыну Михаила Всеволодовича Ростиславу. В результате выбор пал на Спиридона, который и был отправлен в Киев на поставление.

Пребывая на гребне новгородской славы, Михаил вновь уходит из Новгорода. Правда, как будто временно. В Новгороде он оставляет сына Ростислава, а с собой берет в Чернигов шесть знатных новгородцев: Богуслава Гориславича, Сбыслава Якунковича, Домаша Твердиславича, посадникового сына Глеба, Михалка Микифоровича и Михаля Прикупова. Одновременно с подготовкой визита на родину Михаил снаряжает посольство к Ярославу Всеволодовичу с требованием уйти из Волока и из других новгородских волостей. Ярослав решительно воспротивился этому и задержал у себя новгородских послов. Его неуступчивость угрожала военным конфликтом, однако посредничество князей Юрия Всеволодовича и Владимира Рюриковича, а также митрополита Кирилла и епископа черниговского Порфирия не позволило разгуляться страстям.

Спустя непродолжительное время Михаил возвращается в Новгород. В 1230 г. он, как отмечает летописец, совершает постриги сыну Ростиславу у святой Софии и с благословения архиепископа Спиридона сажает его на новгородский престол. Сам вновь уходит в Чернигов. И тоже как будто не навсегда — обещает новгородцам вернуться на Воздвижение, но слово свое нарушает. Такое впечатление, будто он рассчитывал на то, что новгородцы привыкнут к его сыну Ростиславу и постепенно признают его своим князем. Намерение было слишком прозрачным, чтобы его не разгадали своевольные новгородские бояре. 6 декабря 1230 г., на Николин день, в Новгороде вспыхнул мятеж, в результате которого юному князю был показан путь к отцу в Чернигов. Проще говоря, его просто изгнали из новгородской земли. Туда вновь вернулся Ярослав Всеволодович.

Так бесславно завершились две попытки Михаила утвердиться на новгородском престоле. И не потому, что криводушничали новгородцы, а оттого, что не был искренен он сам. Всерьез связывать свою судьбу с Новгородом он, по-видимому, не желал. Уходя на север, оставлял за собой и Чернигов. Вероятно, на этот счет у него были определенные договоренности со своими порфирородными родственниками и с самими черниговцами. Об этом свидетельствует тот факт, что ни в первый, ни во второй его уходы в Новгород на Чернигов никто не претендовал и не пытался вытеснить из него Михаила. Перехитрить новгородцев и усидеть одновременно на двух стульях ему не удалось.

Оставив свои северные авантюры, черниговский князь окунулся в атмосферу перманентных междукняжеских распрей на юге Руси. Пришлось ему платить и по северным счетам. Как сообщает летопись В. Татищева, в 1231 г. князь Ярослав Всеволодович, неоднократно обиженный Михаилом, обрушился на восточные рубежи Черниговского княжества. Он сжег Ршенск и осадил Можайск. Взять этот город ему не удалось, но ущерб его вторжение причинило значительный: «Все жита и овосчи потравил, опустошил и села пожег»[256].

Около 1234 г. Михаил начал плести интригу вокруг Владимира Рюриковича. Не сиделось ему спокойно в Чернигове, теперь потянуло в Киев. Тайно он готовил дружины для похода на Владимира. Об этом коварном замысле узнал киевский князь и обратился за помощью к Данилу Галицкому. «Идет на мя Михаилъ, а помози ми, брате». Данило немедленно выступил на помощь Владимиру. Михаила весть о марше галицких дружин застала уже под Киевом, и он, решив не испытывать судьбу, вернулся в Чернигов.

Конфликт, однако, на этом не закончился. Теперь уже Владимир и Данило идут походом на Чернигов, чтобы проучить мятежного Михаила. По пути они овладевают подесенскими городами — Хоробором, Сосницей, Сновском и другими, а затем осаждают и столицу княжества. Черниговцы осуществляли вылазки и завязывали кровавые сечи. Нападавшие подвели к городу тараны и забрасывали осажденных камнями. Летописец сообщил, что камни были такой тяжести, что их не могли поднять четыре человека. Михаил запросил мира, на который Владимир и Данило согласились и отвели свои войска к Киеву: «Данилъ бо и вои его б’ѣ иструдилася, поплѣнилъ бо бѣ всѣ Черниговскые страны, воевалъ бо от Крещения до Вознесения, створи миръ воротися Кыеву»[257].

Оправившись от шока, Михаил собирает значительные силы, куда вошли полки смоленского князя Изяслава, половецкие и польские дружины, и выступает в поход против своих обидчиков. Сначала преимущество было на стороне Владимира и Данила, но затем успех сопутствовал Михаилу и его союзникам. У Торческа они нанесли сокрушительное поражение киевскому и Галицкому князьям. Владимир был пленен, а Данило, под которым был застрелен конь, бежал в Галич. Развивая успех, черниговский князь вытеснил Данила из Галицкой земли и сам занял ее престол. Конечно же, не без помощи коварных галицких бояр. Данило сначала бежал в Венгрию, а затем вернулся во Владимир.

Из скупых сообщений летописи невозможно понять логику поведения Михаила. Ведь вожделенной его мечтой был не Галич, а Киев. Сюда он стремился всей душой. Казалось, и возможность появилась благоприятная — Владимир также был лишен престола. Между тем в Киеве утвердился Изяслав Мстиславич. В. Татищев полагал, что Михаил добровольно уступил Киев своему союзнику, чтобы взамен получить Галич. Вряд ли это так. Скорее всего, это случилось под давлением давнего врага Михаила — переяславльского князя Ярослава Всеволодовича. Собрав новгородцев и позвав на помощь племянников, он обрушился на Черниговскую землю, а затем овладел и Киевом. Сначала он намеревался взять киевский престол себе, но затем вошел в соглашение со смоленским князем и передал ему. За это Ярослав будто бы запросил большой выкуп и впридачу Смоленск.

Несколько отличное объяснение этих перипетий находим в Ипатьевской летописи. Согласно ей, Ярослав Суздальский взял Киев под Владимиром, но, понимая, что не сможет его удержать, ушел в Суздаль. Об Изяславе здесь ничего не сказано, зато имеется сообщение о занятии Киева Михаилом: «И взя под нимъ (Ярославом. — П. Т.) Михаилъ (Киев. — П. Т.), а Ростислава сына своего остави в Галичи и отьяша от Данила Перемышль»[258].

По-видимому, за Михаилом оставалось также и Черниговское княжество. На короткое время он неожиданно для себя оказался владетелем почти всей Южной Руси. Роль эта была ему непосильной. Сперва потерял Галич его сын Ростислав и бежал в Венгрию, а вскоре то же самое случилось и с Михаилом.

Произошло это при следующих обстоятельствах. Шел 1239 г. На Южную Русь стремительно накатывался вал монголо-татарских завоевателей. Один за другим падали русские города, в пламени пожаров гибли порубежные крепости и села. Овладев Переяславлем и Черниговом и превратив их в пепел, монголо-татарская орда во главе с Менгу-ханом подошла к Киеву. Из городка Песочного, что на левом берегу Днепра, монголы любовались красотой и величием древней столицы Руси. Не желая будто бы рушить такой красивый город, Менгу-хан предложил Михаилу Всеволодовичу сдать его без боя и покориться хану Батыю. Гордый князь ответил отказом и в подкрепление своей решительности приказал казнить монгольских послов, принесших ему столь оскорбительное предложение. Казалось, за таким смелым, хотя и безрассудным поступком последуют энергичные действия по организации обороны Киева и Киевской земли, но случилось непредвиденное. Михаил вновь удивил современников: он оставил Киев и вслед за сыном ушел в Венгрию.

В исторической литературе бытует мысль, что он отправился собирать силы в Галичине и просить помощи у западных соседей Руси. Очень хотелось бы в это верить, но летописные свидетельства не дают для этого никаких оснований. Ипатьевская летопись утверждает, что «Михаилъ бѢжа по сыну своему передъ Татары во Угры»[259]. Даже когда после продолжительных скитаний в Венгрии и Польше и извинений перед Данилом Галицким за причиненные ему обиды Михаил получил возможность вернуться в Киев, он этого не сделал. «Данилъ же и Василько не помянуста зла, вдаста ему сестру и приведоста его из Ляховъ. Данилъ же свѣтъ створи со братом си, обеща ему Киев Михайлови, а сынови его Ростиславу вдасть Луческъ. Михаилъ иже за страхъ Татарскы не смѣ ити Киеву»[260].

Данило Галицкий и его брат Василько с пониманием отнеслись к «страху» черниговского князя и разрешили ему остаться в их земле: «Данилъ же и Василко вьдаста ему ходити по землѣ своеи. И даста ему пшеницѣ много, и меду, и говядь, и овѣць доволѣ»[261]. Так продолжалось до декабря 1240 г. Когда же в Галичину пришла весть о взятии Киева ордами Батыя, Михаил с сыном покинули пределы Руси. Сперва они бежали к своему традиционному покровителю и родственнику Конраду, а когда монголо-татары приблизились к границам Польши, ушли в Германию. Здесь они не встретили радушного гостеприимства. Немцы забрали у Михаила все его добро, убили слуг и даже внучку. Пришлось ему вновь возвращаться в Польшу.

Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению. Лично он ни в одном бою с ордами Батыя участия не принимал, ни одного города не защищал, зверств завоевателей не видел. Правда, ему пришлось «познакомиться» с монголами еще на поле Калки, но там он не праздновал труса. Возможно, боялся мести за убийство послов Менгу-хана?

Как бы мы ни пробовали объяснить поведение Михаила, остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь. Это хорошо понимали современники, и неслучайно летописные рассказы о «предтатарских» бегах Михаила Всеволодовича наполнены иронией.

Ничего не изменилось в характере мятежного черниговского князя и после того, как монголы прошли Русь и вторглись в земли ее западных соседей. Он продолжал удивлять современников. В 1241 г. он с сыном Ростиславом прекращает свои путешествия по чужим землям и возвращается в Киев: «Михаилъ... иде въ Киевъ и живяше подъ Киевомъ во островѣ. А сынъ его иде в Черниговъ, Ростиславъ»[262].

Возвращение Михаила в Киев свидетельствовало, что он совершенно не ориентировался в новой ситуации. С одной стороны, после монгольского разгрома Киев уже не был тем величественным городом, которым бредили русские князья и во сне. С другой — вопрос, кому быть великим киевским князем, теперь решался не на Руси, а в ставке Батыя. А там дальнейшую судьбу киевского престола связывали не с Михаилом, и даже не с Данилом, а с Ярославом Всеволодовичем: «Великый князь Ярославъ поѢха в Татари к Батыеви... Батый же почти Ярослава великою честью и мужи его. И отпусти и рече ему. Ярославе буди ты старѣи всемъ князем в Руском языцѣ»[263]. Пришлось Михаилу вновь возвращаться в Чернигов.

Около 1245 г. черниговский князь еще раз (который уже!) решил испытать судьбу. К этому времени его сын Ростислав получил руку и сердце дочери венгерского короля Белы IV Анны и переехал в Венгрию. Михаилу показалось, что это и его звездный час, а поэтому он без лишних сомнений отправляется к королю. Замечание летописца: «бѣже во Угры» свидетельствует о том, что им вновь овладел какой-то страх.

В Венгрии Михаила ожидали одни разочарования. Король не выказал ему никакого уважения. Чрезвычайно холодно встретил его и любимый сын Ростислав. Мы не знаем, что хотел получить Михаил от короля и сына, но в результате ему пришлось несолоно хлебавши возвращаться в Чернигов. Он был в шоке. Предательство сына, с которым он не расставался в продолжение долгих лет борьбы за разные княжеские престолы, стало тем душевным надломом, после которого теряла смысл не только его дальнейшая борьба за власть, но и сама жизнь.

Эпилог княжеской и жизненной драмы Михаила Всеволодовича наступил в 1246 г. Согласно новым порядкам завоевателей, русские князья обязаны были посетить ставку Батыя и получить его благословение (ярлык) на право владения княжеским престолом. При этом они подвергались необычной и унизительной для православных обрядовой процедуре. В сопровождении монгольских жрецов они проходили между двух костров, поклонялись кусту, а также языческим идолам монголов, бросали часть принесенных даров в огонь и только после такого очищения шли к хану.

Михаил, разумеется, знал об этом и еще до путешествия в ставку Батыя как будто принял решение отказаться от участия в этом языческом действии. Согласно свидетельству «Повести об убиении князя Михаила Черниговского», Михаил заявил боярину Федору и внуку Борису Васильковичу, княжившему в Ростове, что христианам негоже отступаться от Заповедей христовых: «Потщимся убо, любимцы, за Христа пострадати, да с ним царствуем вовеки, попрем сатану под нозе наши и слугу его, нечестивого хана Батыя, повеления его не сотворим»[264].

Как явствует из сообщения Московского летописного свода, к такому решению склонил Михаила его духовник Иоанн. Он не отговаривал князя от путешествия в ставку, но попросил его не сгубить там свою душу, как это уже случилось со многими русскими князьями: «Мнози ѣхавше и створи волю цареву, прельстишася славою свѣта сего. Идоша сквозь огонь и поклонишася кусту и солнцю и погубиша душа своя и телеса»[265]. Продолжая свое наставление, Иоанн заявляет, что когда Михаил и его боярин Федор не сотворят волю Батыя, то «наречетеся новоявленная христова мученика в нынешний векъ»[266].

Кажется, Михаил воспринял перспективу стать христовым мучеником со всей серьезностью. Всю жизнь он был озабочен собственными «телесами» и вот теперь решил подумать о душе. Духовнику Иоанну он твердо обещает не искуситься «славой мира сего» и не кланяться огню и кустам в ставке Батыя. Безусловно, такое решение было равноценно смертельному приговору самому себе. Ведь жизнь его в данной ситуации всецело зависела от него самого. Мог исполнить волю Батыя, мог не пойти в его ставку и убежать куда-нибудь на запад, как делал это неоднократно. Тем временем Михаил сознательно избирает свой жребий, фактически ищет смерти. И именно от ненавистных и страшных ему монголов. Постоянный панический страх перед ними перерос в отчаянную смелость. Не поступиться христианскими заповедями, умереть мученической смертью во враждебном стане означало для него, наверное, искупление всех его земных грехов.

Прибыв в ставку Батыя, Михаил заявил монгольским жрецам: «Не подобает нам христианам сквозь огнь итти и поклониться солнцу и огню, ниже хану подобает повелевати таковая повеления; мы бо поклоняемся и чтем господа Бога Иисуса Христа»[267]. Далее Михаил, обращаясь к Батыю, сказал, что хан человек смертный и тленный, но, поскольку обладает большой властью, честь и поклоны ему он воздаст, ведь царство ему вручено от Бога, кланяться же огню и кустам не будет. Батый, выслушав князя, будто бы произнес: «Велик есть муж сей». Затем подозвал к себе стольника своего Елдегу и приказал ему лаской и миром уговорить черниговского князя свершить обряд очищения огнем. Михаил твердо стоял на своем, и тогда «Батый яко свѣрпыи зверь возъярися, повелѣ заклати его»[268]. Оказалось, что для исполнения подобных приговоров Батый имел русских же мастеров заплечных дел. Головы Михаилу и Федору срубил некий Доман Путивльцев: «И закланъ бысть безаконьнымъ Доманомъ Путивльцемь нечестивымъ и с нимъ закланъ бысть бояринъ его Федоръ»[269].

В заключение рассказа о гибели Михаила в Ипатьевской летописи повествуется, что он, как и его боярин Федор, пострадали как мученики и восприняли венец от Бога.

Мужество Михаила в ставке Батыя и его мученическая смерть достойны восхищения и уважения. И все же трудно избавиться от мысли, что голову свою он положил не за русский народ. Это хорошо осознавали и его современники. Летописец Московского свода неоднократно подчеркивает, что черниговский князь пострадал за Христа, за православную веру: «Господь прослави угодника своя, пострадавшая его ради за вѣру христианскую»[270].

Была ли у Михаила лучшая альтернатива спасения своей души? Безусловно, была, и ее демонстрирует жизнь его более уравновешенных и прагматичных современников — Ярослава Всеволодовича и Данила Галицкого. Оба посещали ставку Батыя и прошли все круги унизительного для православного христианина языческого действа. Выражаясь летописной терминологией, они спасали свои «телеса» и искушались «славой мира сего». Нельзя сказать, что современников это тешило, но они понимали, что князья спасали таким образом не только себя, но и своих подданных, Русскую землю.

Через десять дней после гибели Михаила Черниговского ставку Батыя в очередной раз посетил Ярослав Всеволодович. Там он неожиданно занемог и вскоре умер. Не отличаясь христианской ортодоксальностью, он, однако, тоже спас свою душу, ибо «пострада от безбожныхъ татаръ за землю Рускую». При этом летописец заметил, что о таких сказано в Святом Письме: «Ничто же бо ино таково прѣд Богом, но еже аще кто положит душу свою за други своя; Сий же князь великий положи душу своя за вся люди своя и за землю Рускую»[271].

Унижения Данила Галицкого в ставке Батыя вызвали у летописца горькую обиду. Он воскликнул: «О злѣе зла честь Татарськая! Данилови Романовичю князю бывшу велику обладавшу Рускою землею, Кыевомъ и Володимиромъ и Галичемь... Нынѣ сѣдить на колѣну и холопомъ называется»[272]. И все же летописец не осуждает Данила. Он понимает, что тот руководствовался прежде всего интересами родной земли. Об этом свидетельствует летописное известие о радостной встрече галичанами своего князя: «И бысть плачь обидѣ его, и болшая же бѣ радость о здравии его»[273].

Как видим, даже для летописцев, бывших духовными лицами, спасение души не обязательно связывалось с мученической смертью за христианскую веру. Такого же результата можно достичь и жертвенным служением своей родине. Но Михаил Черниговский этим как раз и не отличался. Страдать, а возможно, и умереть за Русскую землю он не мог. Слишком эгоцентричной была его натура. Интересы «други своя» и «вся люди своя» никогда не перевешивали его личных. Верным себе он остался и в свой смертный час. Собственная честь оказалась для Михаила выше чести и пользы Родины.

И все же он, а не Данило Галицкий или Ярослав Всеволодович был причислен Русской православной церковью к сонму святых. Вот уж воистину не суть важно, как жил, а важно — как умер. Хоть и не скажешь, что праведник, зато мученик, а таких на Руси любили во все времена.

Примечания

1

Неясно, откуда взял летописец дату похода. Ее нет у продолжателя Амартола. Симон Лагофет утверждал, что поход русичей состоялся на десятом году царствования Михаила III.

2

Повесть временных лет (далее — ПВЛ). М.; Л. Ч. 1. С. 19.

3

ПВЛ. Ч. 1.С. 20.

4

Объяснение В. Пархоменко, поддержанное О. Прицаком, что Олег с Игорем шли к Киеву с юга, вверх по Днепру, совершенно некорректно. В летописи ясно сказано, что они шли с севера, овладев по пути Смоленском и Любечом. Древнейший киевский свод 1039 г. свидетельствует об этом со всей определенностью: «И поидоша внизъ по Днѣпру и приидоша к горамъ Кыевскимъ».

5

Вероятно, только с Аскольдом. Как полагал А. Шахматов, имена Аскольда и Дира в сказание об овладении Киева Олегом составитель Древнейшего киевского свода перенес из какого-то устного предания. Первоначально в этом месте читалось только одно имя.

6

Полное собрание русских летописей (далее — ПСРЛ). Т. 9. СПб., 1862. С.15.

7

ПВЛ. Ч. 1.С. 20.

8

Там же.

9

Татищев Б. Я. История российская. Т. 2. М.; Л. 1963. С. 208.

10

ПВЛ. Ч. 1.С. 19.

11

Цитируется по изданию известий Длугоша о Руси в кп.: Бестужев-Рюмин К. О составе русских летописей до конца XIV в. СПб., 1868. С. 68.

12

ПВЛ. Ч. 1. С. 13.

13

Тихомиров М. Н. Русское летописание. М., 1979. С. 55.

14

Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 322-333, 477.

15

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества ХII-ХIII вв. М., 1982. С. 308.

16

Шахматов А. А. Указ. соч. С. 365.

17

Во время отправления тризны Ольга велела своим людям насыпать над погребением Игоря «могилу велику», из чего следует, что небольшая насыпь была возведена раньше.

18

ПВЛ.Ч. 1.С. 40.

19

ПВЛ. Ч. 1. С. 40-41.

20

ПВЛ. Ч. 1. С. 41.

21

Оболенский М. Летописец Переяславля Суздальского. М., 1851. С. 11.

22

ПВЛ. Ч. 2. С. 300.

23

«Истопка», «истба», «изба» —помещение, отапливавшееся печью.

24

ПВЛ. Ч. 1. С. 41.

25

ПВЛ. Ч. 1. С. 42.

26

ПВЛ. Ч. 1. С. 42.

27

В летописи читаем «и повелѣ... привязывати цѣрь» Д. Лихачев полагал, что слово «церь» означает «трут» из губки, растущей на березе.

28

ПВЛ. Ч. 2. С. 302.

29

ПВЛ. Ч. 1.С. 43.

30

В 1864 г. Д. Прозоровский высказал предположение, что отец Добрыни и Малуши Малко — одно лицо с Малом, князем древлянским, а Любечанином летопись назвала его потому, что Ольга, взяв его в плен, поселила в Любече. Подтвердить достоверность сказанного, по существу, нечем. В то же время версия об убийстве Мала находит подтверждение в ряде летописных сводов.

31

ПВЛ. Ч. 1. С. 52.

32

ПВЛ. Ч. 1. С. 53.

33

Там же.

34

ПВЛ. Ч. 1. С. 54.

35

Там же. С. 54-55.

36

ПВЛ. Ч. 1. С. 55.

37

Там же.

38

ПВЛ. Ч. 1. С. 55.

39

Там же.

40

Там же.

41

ПВЛ. Ч. 1. С. 55.

42

ПВЛ. Ч. 1. С. 104.

43

Татищев В.Н. Указ. соч. С. 242-243.

44

ПВЛ. Ч. 1. С. 56.

45

ПВЛ. Ч. 1. С. 90.

46

ПВЛ. Ч. 1. С. 92.

47

ПВЛ. Ч. 1. С. 92.

48

ПВЛ. Ч. 1. С. 56.

49

Там же.

50

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги и Восточной Европе. М., 1994. С. 106.

51

Джаксон Т. Н. Указ. соч. С. 109.

52

Рыдзевская Е.А. Сведения о Старой Ладоге в древнесеверной литературе // КСИИМК. 1945. Вып. 11. С. 51-65.

53

Джаксон Т. Н. Указ. соч. С. 112.

54

Там же. С. 113.

55

Лещенко А. И. «Eymundor Saga» и русские летописи // Известия АН СССР: VI сер. 1926. Т. 20. № 12. С. 1069-1071.

56

Ильин Н. Н. Летописная статья 6523 и ее источники. М., 1957.

57

Джаксон Т. Н. Указ. соч. С. 170.

58

ПСРЛ. Т. 2 (Ипатьевская летопись). М., 1998. Стб. 172.

59

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 172.

60

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 173.

61

Димитрий — крестильное имя Изяслава Ярославича.

62

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Под редакцией Е. А. Мельниковой. М., 1999. С. 361.

63

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Под редакцией Е. А. Мельниковой. М., 1999. С. 367-368.

64

Древняя Русь. С. 362.

65

ПВЛ. Ч. 1.С. 131.

66

Древняя Русь. С. 361.

67

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 190.

68

Древняя Русь. С. 365.

69

Древняя Русь. С. 363.

70

Древняя Русь. С. 364.

71

Древняя Русь. С. 364-365.

72

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 190.

73

Там же.

74

Там же.

75

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 192-193.

76

Там же. Стб. 193.

77

Там же. Стб. 193-194.

78

ПВЛ. Ч. 1. С. 132.

79

ПВЛ. Ч. 1. С. 132.

80

Там же.

81

В. Татищев полагал, что «Глеб, сын Святославов, будучи в Новгороде, ходил на емь в Заволочье, и тамо побежден от еми и убит.» (см.: Татищев В. Н. Указ. соч. С. 12. ). Древнерусские летописи такой подробности не зафиксировали.

82

ПВЛ. Ч. 1. С. 132.

83

ПВЛ. Ч. 1. С. 133.

84

ПВЛ. Ч. 1. С. 135.

85

Путешествие игумена Даниила по Святой земле в начале XII в. СПб, 1864. С. 7.

86

Васильевский В. Г. Варяго-русская варяго-английская дружина в Константинополе // Труды. Т. 1. С. 353-354.

87

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 217.

88

ПСРЛ. Т. 1 (Лаврентьевская летопись). М. 1962. Стб. 249.

89

Там же.

90

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 249.

91

ПВЛ. Ч. 1. С. 168-169.

92

ПВЛ. Ч. 1. С. 148.

93

ПВЛ. Ч. 1. С. 148.

94

Там же.

95

Рота — клятва верности договору.

96

ПВЛ. Ч. 1. С. 148.

97

Татищев В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 102.

98

ПВЛ. Ч. 1. С. 149.

99

ПВЛ. Ч. 1. С. 373.

100

Христианское имя Святополка было Михаил. Празднование Михаила Архангела приходилось тогда на 8 ноября.

101

ПВЛ. Ч. 1. С. 374.

102

ПВЛ.Ч. 1. С. 374.

103

В Ипатьевской и ряде других летописей вместо Белгорода ошибочно назван Звенигород.

104

Будовниц И. У. Владимир Мономах и его военная доктрина. Исторические записки. № 22. 1947. С. 78.

105

ПВЛ. Ч. 1. С.173.

106

ПВЛ. Ч. 1. С. 174.

107

Там же.

108

ПВЛ. Ч. 1.С. 175.

109

Там же. С. 176.

110

ПВЛ. Ч. 1.С. 177.

111

Там же.

112

Там же.

113

Там же.

114

ПВЛ. Ч. 1. С. 177.

115

ПВЛ. Ч. 1. С. 177.

116

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 519.

117

Братина — чаша.

118

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 315.

119

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 316-317.

120

Там же. Стб. 317.

121

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 317.

122

Там же. Стб. 320.

123

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 338.

124

Новгородская первая летопись (далее — НПЛ). М.; Л. 1950. С. 28.

125

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 488.

126

Там же.

127

Там же.

128

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 497.

129

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 497.

130

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 498-499.

131

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 517.

132

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 663.

133

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 664.

134

Там же.

135

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 665.

136

ПНЛ. С. 209.

137

НПЛ. С. 207.

138

НПЛ. С. 207.

139

ПНЛ. С. 208.

140

Предположения ряда историков о противоречивости указаний Всеволода вряд ли корректно уже хотя бы потому, что они не могли поспевать за быстро меняющейся ситуацией на юге Руси.

141

ПНЛ. С. 209.

142

Там же.

143

ПНЛ. С. 210.

144

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 318.

145

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 321.

146

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 322.

147

ПСРЛ. Т. 25 (Московский летописный свод). М., 1949. С. 37.

148

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 323.

149

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 327.

150

Там же.

151

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 345.

152

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 316.

153

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 349.

154

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 351.

155

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 352.

156

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 352.

157

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 353.

158

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 354.

159

Там же.

160

Там же. Стб. 408.

161

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 305.

162

Татищев В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 272.

163

Там же. С. 176.

164

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 489.

165

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 489.

166

Там же.

167

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 489.

168

Высоцкий С. А. Средневековые надписи Софии Киевской ХІ-ХѴІ вв. К., 1976. С. 119.

169

Толочко П. П. Киев и Киевская земля в эпоху феодальной раздробленности ХII-ХIII веков. К., 1980. С. 117.

170

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 569.

171

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 1. История России с древнейших времен. Т. 2. М., 1988. С. 524.

172

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 569.

173

Там же.

174

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 503.

175

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 503.

176

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 340.

177

Там же.

178

Там же. Стб. 341.

179

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 485.

180

Там же.

181

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 349.

182

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 515.

183

См.: Толочко О. Смерть митрополита Константина // MEDIEVALIA Ucrainica: Ментальність та історія ідей Т. 2. К., 1993. С. 32.

184

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 349.

185

Татищев В. Н. Указ. соч. Т. 3. С. 79.

186

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 522.

187

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 522.

188

Голубинский Е. Е. История Русской Церкви. Т. 1. М., 1901. С. 344.

189

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 493.

190

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 494.

191

Там же.

192

Там же.

193

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 445-446.

194

Там же. Стб. 494.

195

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 495.

196

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 580.

197

Там же. Стб. 581.

198

Рыбаков Б. А, Киевская Русь и русские княжества ХII-ХIII вв. М., 1982. С. 554.

199

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 586.

200

Татищев В. Н. Указ. соч. Т. 3. С. 105.

201

Татищев В. Н. Указ. соч. Т. 3. С. 449.

202

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 595.

203

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 587.

204

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 589-590.

205

Татищев В. Н. Указ. соч. Т. 3. С. 106.

206

Там же. Т. 4. С. 449.

207

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 378.

208

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 380.

209

Там же. Стб. 381.

210

НПЛ.С. 224.

211

Милютенко Н. И. Рассказ о прозрении Ростиславичей на Смядыни (к истории смоленской литературы XII в. ). Труды отдела древнерусской литературы. Т. 48. СПб., 1993. С. 123.

212

НПЛ. С. 225.

213

Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 107. Алексеев Л. В. Смоленская земля в ІХ-ХІІІ вв. М., 1980. С. 220.

214

НПЛ. С. 162.

215

Милютенко Н. И. Указ. соч. С. 126.

216

Там же. С. 127.

217

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 564.

218

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 564.

219

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 571.

220

Там же.

221

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 633-634.

222

Там же.

223

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 660.

224

Там же. Стб. 657.

225

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 657.

226

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 665.

227

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 718.

228

Там же.

229

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 719.

230

Там же. Стб. 727.

231

Там же. Стб. 728-729.

232

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 729.

233

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 761.

234

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 762-763.

235

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 763.

236

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 684-685.

237

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 686.

238

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 418.

239

Там же.

240

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 420.

241

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 426.

242

Новгородская четвертая летопись СПб., 1849. С. 26. ПСРЛ. Т. 1. (Лаврентьевская летопись). М.; Л. 1962. Стб. 502.

243

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 440.

244

Там же.

245

Там же.

246

Львовская летопись. Рязань, 1999. С. 194.

247

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 440.

248

Там же. Стб. 441.

249

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 444.

250

НПЛ. С. 268.

251

Там же.

252

Там же.

253

ПСРЛ. Т. 1. М., 1962. Стб. 450.

254

НПЛ. С. 274.

255

НПЛ. С. 274.

256

Татищев В. Н. Указ. соч. М.; Л. 1964. Т. 3. С. 227.

257

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 773.

258

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 777.

259

Там же. Стб. 782.

260

Там же. Стб. 783.

261

ПСРЛ. Т. 2.Стб. 783.

262

Там же. Стб. 789.

263

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 470.

264

Татищев В. Н. Указ соч. Т. 5. С. 36.

265

ПСРЛ. Т. 25 (Московский летописный свод конца XV в. ). М.; Л., 1949. Стб. 187.

266

Там же.

267

Татищев Б. Я. Указ. соч. Т. 5. С. 36.

268

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 783.

269

Там же.

270

ПСРЛ. Т. 25. Стб. 139.

271

Там же.

272

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 807-808.

273

Там же.

Content

Дворцовые интриги на Руси

Предисловие

Первый дворцовый переворот на Руси

Коварство княгини Ольги

Трагедия Ярополка Святославича

Кто же убил князей Бориса и Глеба

«И не блудил ли я по чюжим землям»

Олег Гориславич

Вероломное убийство половецких ханов Кытана и Итларя

Ослепление князя Теребовольского Василька

«Яко съ отрави бѣ ему смерть»

Новгородская «революция»

Мученическая смерть Игоря Ольговича

«Пивъ бо Гюрги въ осменника у Петрила»

Страсти по митрополитам киевским

«Совет зол»

Трагедия в Боголюбове

Ослепление Ростиславичей

«Мятежи многие и лести бесчисленные»

Рюрик Ростиславич — князь и монах

Избиение рязанских князей

Князь мятежный и святой

Примечания