Валентин Гнатюк,

Юлия Гнатюк

Игорь. Корень Рода

© Гнатюк В., Гнатюк Ю., 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2019

© «Серия «Славянская книга»

* * *

Светлой памяти Михаила Николаевича Задорнова посвящается

Вступительное слово

Роман «Игорь. Корень Рода» является третьим в цепочке повествования о первых новгородско-киевских князьях периода становления и развития Русского княжества в IX–X веках. Читатель уже знаком с романами «Рюрик. Полёт Сокола» и «Руны Вещего Олега», написанными нами в соавторстве с Михаилом Николаевичем Задорновым. К великому сожалению, тяжёлая болезнь и преждевременный уход из жизни не позволили Михаилу Николаевичу принять участие в написании книги о князе Игоре. Поэтому данный роман мы посвящаем светлой памяти талантливейшего человека и нашего литературного друга.

Князь Игорь – первый древнерусский князь, чьё имя известно как византийским, так и западным источникам.

В летописях он предстаёт, как князь-неудачник, которого греки сожгли лодейным огнём, а потом, одержимого ненасытностью, убили древляне.

Однако ряд фактов позволяет нам оценить описываемые события под несколько иным углом зрения.

Никто из историков не уделил внимания тому очевидному факту, что после «поражения» греческим огнём, дружина Игоря не обратилась в позорное бегство, как это описывают греческие хроники, а принялась крушить побережья Стенона (так византийцы называли Босфор), предавать огню и разграблению азиатские византийские фемы – «и почаша воевати Вифиньския страны, и пленоваху по Понту до Ираклия и до Фофлагоньскы земля, и всю страну Никомидийскую пополониша, и Судъ весь пожьгоша» (ПВЛ[1]). И длилось это три месяца – с июня по сентябрь. Так, из переписки двух митрополитов, Александра Никейского и Игнатия Никомидийского, мы узнаем, что россы хозяйничали во всей «Никомидийской стратигиде» (феме Оптиматов), доходя до ее столицы – Никомидии, находящейся на побережье залива Мраморного моря примерно в 100 км к юго-востоку от устья Босфора. Кроме того, письмо Константина VII Багрянородного, обладавшего в то время титулом императора-соправителя, к его другу и наставнику Феодору, митрополиту Кизика, свидетельствует, что нашествие россов парализовало морское сообщение между европейскими и азиатскими провинциями Империи.

Урон, нанесённый князем Игорем Византийской империи, был сопоставим разве что с уроном после голода и крестьянских восстаний 928-932 годов под руководством Василия Меднорукого. Роман Лакапин велел казнить Василия и в 932 году его сожгли на площади Амастриан, тем самым положив конец мятежу.

В 941 году пришедший за данью флот Игоря был частично сожжён греческим огнём, а пленные русы казнены на форуме Быка. Однако это не стало устрашением, а послужило причиной яростной мести со стороны русов, разорением азиатских фем и последующей экономической блокадой Константинополя. Только собранные со всех концов Империи войска и вернувшийся из Средиземноморья флот смогли одолеть русов и вынудить их уйти.

Именно по этой причине, когда Игорь через два года собрал большое войско вместе с союзниками-печенегами, Империю охватил ужас от недавних воспоминаний «кровавого пиршества россов». И поэтому «лучшие люди» Романа Лакапина поспешили навстречу в Болгарию, где у Дуная император предложил Игорю через своих посланников «дань, юже ималъ Олегъ, и придамъ еще къ той дани» (ПВЛ). Всем известно, какую великую дань взял у греков Олег Вещий в 907 году. И добровольно предлагать «ещё большую» можно было только при особых обстоятельствах. Такими обстоятельствами и был поход Игоря в 941 году, повторения которого Византия никак не могла допустить.

Вскоре после выплаты дани император Роман Лакапин «присла…послы къ Игореви построити мира перваго; Игорь же глаголавъ съ ним о мире. Посла Игорь мужи свои къ Роману» (ПВЛ). То есть, важнейшим направлением византийской дипломатии этого периода было заключение мира с русами, к которым император по собственной инициативе отправил своих послов. Этот договор между «русами и христианами» «на вся лета, дондеже солнце сияеть и весь миръ стоить» и был заключён в 944 году после обмена посольствами и взаимных клятв пред ликами своих богов.

В 1950 году в Придунавье румынские учёные обнаружили камень с так называемой Добруджанской надписью. Речь идёт о каком-то важном событии 6451 года (943 г.), связанном с Византией (начало не сохранилось). М.Н. Тихомиров[2] предположил, что в надписи говорится о походе Игоря на Византию (поход действительно состоялся в 943 году, а не в 944, как о том говорит ПВЛ, и договор Игоря с греками датируется, соответственно, 944 годом). Академик Б.А. Рыбаков предложил вариант реконструкции надписи: «Дань взял князь Игорь на грецех в лето 6451 при Димитрии жупане». Добруджа называлась ещё Русским островом, так как была населена в основном выходцами из славянских народов. И не случайно сын Игоря Святослав Хоробрый пришёл в эти места и легко занял «80 городов по Дунаю», основав новую столицу Переяславец.

В ту же осень (по летоисчислению ПВЛ это был уже 945 год, поскольку начало года наступало 1 сентября), Игорь идёт за данью к древлянам, «замыслив» увеличить её, чтобы одеть свою «нагую» дружину. Вы представляете себе, читатель, размер богатства, только что взятого у греков? «Нагой» дружина Игоря быть никак не могла. Иное дело – порядок, по которому князь должен идти в полюдье. Из источников известно, что Игорь предоставил право своему воеводе Свенельду собирать дань с уличей и тиверцев, которых он покорил. Теперь же он поручил воеводе собрать дань также и с древлян, что вызвало недовольство со стороны дружинников. Далее разворачивается детективная история «жадности и покарания», описанная автором ПВЛ. Однако опять же факты – вещь упрямая. По византийским источникам (письмо императора Цимисхия к князю Святославу) оказывается, что Игоря убили не древляне, а германцы, казнив его своим «готским» способом. Воевода Свенельд возвращается цел, невредим, а князь Мал отчего-то сразу после убийства засылает к Ольге сватов. Ольга же со Свенельдом расправляются со всеми древлянскими посланниками, а затем дотла сжигают Искоростень, словно разом избавляясь от всех свидетелей.

В данном романе мы изложили свою версию событий, которая кажется нам логично оправданной.

Князь Игорь, названный впоследствии Старым, вложил свой камень в зиждительство Русского княжества, достойно оборонял его и укреплял, не утратив ничего из завоёванного ранее его отцом Рарогом-Рюриком и дядькой Олегом Вещим. Он положил начало династии Рюриковичей, правивших на Руси более шестисот лет. Последний из Рюриковичей – сын Ивана Грозного Фёдор не имел детей и скончался 7 января 1598 года в Москве. После его смерти стал править Борис Годунов.

Валентин и Юлия Гнатюк

Пролог

Корень рода

Лета 6370 (862), г. Рарог, Вагрия

Князь Рарог отправился в Священную рощу. Он хотел один на один поговорить с волхвом Ведамиром, который в отрочестве был наставником и его, и Синеуса с Трувором.

– Доброе и великое дело задумал твой мудрый дед Гостомысл, – выслушав ободритского князя, молвил старый кудесник. – Объединение Руси, укрепление её славных родов. Мыслю, в Новгородчине есть много лепых словенок, с которыми упрочился бы род Варяжской Руси? – с лукавинкой спросил волхв, как в душу заглянул.

Помолчали.

– Отче, – с усилием молвил Рарог, – я в поход собрался, хотел благословения у тебя и богов на дальний путь испросить. А мне нынче все о Роде твердят. Отчего-то смущение на душу легло, – признался князь. – Что посоветуешь, отче?

Ведамир поглядел куда-то вдаль.

– Скоро праздник Жатвы на острове Руян, тот великий день, когда раз в году Свентовид пророчествует. Испроси у Великого Бога совета, как тебе лепше поступить, – предложил учитель. И Рарогу показалось, что лукавая искорка опять мелькнула в очах старика.

Проходя на пристань с женой, матерью, братьями, Ольгом и верными охоронцами к лодиям, чтобы плыть на остров Руян, князь заметил странного человека, который сидел на колоде у дороги, ведущей к причалу. Вокруг него вились детишки, словно воробьи у случайно рассыпанного кем-то зерна. Человек показался ему знакомым, но вспомнить, где же он его видел, не мог. Рарог оглянулся, ища Вольфганга, молодого рыжего франка, который многое ведал о разных людях.

– Я здесь, княже, – будто услышав его мысли, откликнулся франк, появляясь из-за спин рослых ободритов. Словенская речь его была почти чистой.

– Скажи, кто это? – кивнул Рарог на худого нескладного человека.

– Так это же тот самый черпальщик, которого вы спасли с горящего драккара, – ответил Вольфганг.

– А почему вокруг него дети? – спросил князь, замедляя шаг.

– Он режет из дерева дудочки, свиристелки да игрушки разные, вот детишки вокруг и вьются. Ещё разговоры ходят, что те игрушки и свистки непростые, будто от всяких напастей они защищают, вроде обережников.

– Так он теперь тем живёт, что продаёт эти поделки?

– Нет, княже, он просто раздаёт всё детям.

Рарог, заинтересованный, пошёл к бывшему рабу и стал подле, наблюдая, как неспешно, но ловко старый почерневший нож с выщербленной ручкой вырезает добрую и потешную зверушку. Сделав последнее точное движение, нож замер, а морщинистая тёмная длань протянула зверушку девочке, которая глядела на неё, как на чудо, широко открытыми сверкающими радостью очами.

Черпальщик поднял очи на князя, и этот взгляд удивил Рарога. Он глядел на него и одновременно куда-то очень далеко, будто в сём взгляде помещалось всё, что было, что есть и что будет, и ещё много чего, людям неведомого.

– Как тебя зовут? – спросил Рарог.

Человек безразлично пожал плечами.

– Люди зовут Черпальщиком. – Потом взял из вороха лежащих рядом сучков и обрезков деревяшку и, показав её собеседнику, спросил: – А как ты назовёшь это? – Теперь пожал плечами Рарог. – Если я вырежу из неё оленя, ты назовёшь его оленем, а если ежа, то ежом, если птицу – птицей, не так ли? – продолжал вопрошать Черпальщик. – Так что я держу в руке?

Рарог развёл руками:

– Я вижу корень…

– Корень Рода, – закончил бывший черпальщик и сделал несколько движений ножом. – Держи, князь, это твоему сыну, пока он будет при нём, ничего худого с ним не случится.

– Эге, человече, – рассмеялся Рарог, вертя в руках маленькую странную фигурку, – ты ошибся, у меня дочь.

– Это для твоего сына, – снова ровным голосом повторил Черпальщик и ещё раз так глянул на князя своими очами без страха, зависти, радости или горя, что Рарог покорно взял маленького деревянного человечка и зажал его в своей крепкой длани.

– Почему ты не берёшь плату за свою работу?

– Вы меня спасли не за плату. От этого и моя душа стала другой, такой, что может творить чудо, а это нельзя мерить никакими деньгами. Это чудо – божий подарок, князь, вот я и делюсь им с другими. Не забывай то, что я тебе сказал…

– Чудной человек, да и, в самом деле, побывав рабом-черпальщиком на драккаре викингов, либо тронешься разумом, либо станешь мудрецом, не знаю, какой здесь случай, – сказал спутникам Рарог, продолжая свой путь к причалу и сжимая в руке странного деревянного человечка.

Часть первая

Хвалисское море

Глава первая

Годовщина Свена

Лета 6420 (912), г. Киев

– Гляди, снова к Фарлафу воины скачут, да все не простые, поди, темники да тысяцкие! – Судачили промеж собой соседи воеводы Варяжской дружины, когда мимо, взметая крепкими конскими копытами облачка снега и расшвыривая его заиндевевшие куски по сторонам, проскакивали именитые киевские дружинники в сопровождении своих стременных и охоронцев.

– Никак, стряслось что? – спросил один из зевак, отступая в сугроб, чтоб пропустить очередного конника.

– Гляди, а то не сам князь ли пожаловал? – второй указал рукой на ватагу из пяти всадников, с ходу въезжающих в раскрытые с самого утра резблённые ворота добротных владений воеводы. Один из них – широкоплечий, статный, в дорогом облачении, едва спрыгнув с седла, сбросил с плеч бобровую шубу, но тяжёлые меха даже не коснулись избитого конскими копытами снега, а были тут же подхвачены ловкими руками молодого стременного.

– Точно, это он, сам князь Игорь! – подтвердил второй киянин. – По важному, видать, делу собираются!

Следом за верховыми к крыльцу терема подкатили небольшие, но искусно сработанные расписные сани. Возница, натянув вожжи, остановил крепкого конька, а скакавшие следом охоронцы спешились и помогли сойти молодой жене в роскошной собольей шубе и горностаевой шапке.

– Так князь не сам, а с женой своею, княгиней Ольгой пожаловал! – продолжали судачить кияне.

Седмицу тому воевода Варяжской дружины Фарлаф пригласил дорогих гостей почтить своим присутствием семейное торжество: полетье долгожданного внука. Это было важным событием, когда младенца показывают посторонним, ведь дети часто умирают до исполнения сего срока. Воеводу Фарлафа и его сына темника Айка князь Игорь уважал за смелость и верность, с которой они служили ему так же, как некогда отец Фарлафа Свен служил Рарогу. Суровые северные воины Варяжской дружины всегда восхищали Игоря, являясь как бы противовесом материнскому началу в его натуре, поскольку ворожея и целительница Ефанда продолжала иметь большое влияние на сына, даже когда он стал взрослым. Правда, после женитьбы, Ольга несколько оттеснила свекровь. А со дня смерти дядьки Олега Вещего мать стала ещё более молчаливой, будто ушла в свои миры, никому, кроме неё неведомые, где вела долгие разговоры с теми, кого уже давно нет в яви.

Известие о смерти именитого дядьки для Игоря было столь неожиданным, что он долго не мог прийти к согласию с самим собой. С одной стороны, он всегда хотел быть самостоятельным, каким, по рассказам дружинников, был его отец Рарог, и таким же прославленным мирными и воинскими подвигами, как Олег Вещий. Однако, с другой стороны, он привык к постоянной, – явной, а чаще более незримой защите опытных дядьки и матери. И вот теперь он один. Правда, мать из далёкого Нов-града вернулась, да, видно, крепко переживает гибель родного брата, раз молвила, что в дела княжеские отныне не будет входить, и всё теперь ему, Игорю, решать предстоит. Да, с дядькой Ольгом нелепо как-то получилось, какая-то чёрная змея, выползшая из конского черепа, мать даже толком и речь о смерти его не желает. Мрачнеет враз и в себя уходит, будто в раковину прячется. Теперь всё сам, и отвечать самому, – непривычно, и даже где-то тревожно, хоть и не юный отрок давно.

Может, собрать сейчас вкруг себя верных изведывателей, как то было в обычаях Ольга, да они могут начать указывать, что да как делать, скажут: вот, мол, дядька твой всегда так поступал и так, а он ого-го, сколь опытен был, не тебе чета. Нет, не стоит, пусть своими изведывательскими делами занимаются, а в княжьи им нечего соваться. Вот Айк, сравнительно молод ещё, с ним можно и суровым быть, и приказать, да и исполняет он всё без возражения, даже тогда, когда видно, что поручение ему не по нраву. И отец его, Фарлаф, надёжен и опытен. А вот Олег-младший верх привык держать, а сейчас, после смерти дядьки, может и вовсе на княжеский трон посягнуть, как его сын и наследник…

Игорь крепко задумался: кого же из друзей именитого дядьки стоит приблизить к себе, а кого нет. И чем более размышлял об этом, тем яснее понимал, сколь сложную ношу ему отныне предстоит взвалить на свои, в общем-то, во многом беспечные плечи. Он, наконец, осознал в полной мере, что прежняя жизнь закончилась, и возврата к ней больше никогда не случится, как не бывает возвращения умерших из нави. Они могут приходить только во снах, а как поступать в яви, надо решать самому.

Посему приглашение воеводы Фарлафа и темника Айка на весёлый семейный праздник Игорь, да и Ольга, которой скучно было сидеть целыми днями в тереме, восприняли с душевной отрадой.

Когда Игорь с Ольгой, разрумяненные с морозца, вошли в большую хоромину, все присутствующие встали, встречая княжескую чету радостными приветственными возгласами.

Рыжеволосый малец с внимательными, похожими на рысьи очами, ещё нетвёрдо, но деловито перебегал от одного воина к другому, тянул ножны меча или кинжала, а то и, всем на потеху, вцеплялся своими крепкими ручонками в усы кому-либо из варяжских военачальников, которых тут было немало. По случаю праздника одет он был в тёмные порты и шёлковую белую рубаху, вышитую обережными рунами, перепоясан ремешком с ножнами, из которых торчала рукоять маленького деревянного меча. К всеобщему восторгу именинник скоро извлёк меч и стал махать им, попадая по ногам и выставленным рукам взрослых, которые хохотали и ещё больше подзадоривали именинника.

К приходу княжеской четы, пир и разговоры были уже в разгаре. Раззадоренные мёдом и греческим вином воины, седоусые и молодые, невысокие рыжебородые выходцы из нурман и могучие, с бритыми подбородками воины из Варяжской Руси, русо- и темноволосые киевские дружинники старались убедить друг друга, в чём-то находя согласие, а в чём-то горячо споря.

– Да на Царьград, я тебе реку, идти надо, вот где добыча, вот где злато и паволоки! – убеждал рыжебородый воин, явно из свеев или норвегов, своего соседа со смоляными кудрями.

– На что нам тот Царьград сдался, коли у нас и земли, и зерна, и воска, и льна доброго в достатке, а рыба, а пушнина, а… – возражал темноволосый.

– Верно, брат, Прослав, что земля даёт, то и наше, а как говаривали в старину, от лишнего пусть боги нас избавят, ведь от лишнего человек сам всем лишним становится, – закивал русой головой третий собеседник.

Появление Игоря с Ольгой на время погасило горячие споры, и воины, сначала немного вразнобой, а вдругорядь и в третий раз дружно гаркнули:

– Слава князю с княгиней!!!

– Где ж наследник твой, темник? – обратился Игорь к Айку, когда они с Ольгой заняли отведённые им места во главе стола.

– Да вот он, – Айк подвёл мальца.

– Как назвал?

– Свенгельдом, в честь прадеда.

Стоявший рядом воевода Фарлаф одобрительно кивнул, явно любуясь и гордясь долгожданным внуком. «Жаль, старый Свен не дожил, чтоб потешиться правнуком. Вот он, такой же шустрый и рыжеволосый, как все в нашем роду», – с теплотой думал Фарлаф.

Игорь, произнося здравицу младшему Свену, поднял его на руки, желая ему быть настоящим воином и защитником.

– А это подарки от нас, – молвил князь, доставая серебряный медальон, заказанный специально для именинника, и расшитую рубашонку, – сии обережные узоры княгиня сама вышивала, – похвалился Игорь.

– Великий Триглав, который приносит удачу в бою воину, охраняет от колдовства и несчастий! Да хранят вас боги, пресветлые князь и княгиня! – восхищённо воскликнул Айк, разглядывая тонкий витиеватый рисунок серебряного оберега, исполненного в виде трёхконечного переплетённого между собой змеевика.

– Это не простой оберег, он похож на наш древний скандинавский Мьёлльнир, – молвил растроганный воевода Фарлаф, подходя к сыну и рассматривая затейливый узор, сплетённый с трёхконечным змеевиком. – Символизирует корни Дерева Иггдрасиль, объединяющего три мира, – небо, землю и страну мрака. Помню, у отца был схожий….

Мать тем временем, дабы сделать приятное княгине, тут же, под одобрительные возгласы гостей, переоблачила мальца в мягкую рубаху из лучшего северного льна.

– Ого, Свен, да ты теперь будешь охраняем мужской и женской силой, самая надёжная защита! – воскликнул могучий светловолосый полутемник Воля.

– А то, не каждому рубаха достаётся, самой княгиней вышитая! – подхватил круглоликий киянин из купцов.

Однако подарки оставили малыша равнодушным. Он принялся разглядывать переливающуюся золотом фибулу на одежде князя, а потом его внимание привлёк неказистый старый амулет из простого дерева на коротком шнурке, который при вздымании князем вверх руки с кубком, выпростался из разреза рубахи и оказался снаружи. Малец ухватился пухлой, но цепкой ручонкой за чудной не то корешок, не то изображение человечка, никак не желая отпускать его. Мать Свена-младшего, пытаясь замять неловкость, хотела забрать своё чадо, но тот вмиг надулся, засопел, а потом разразился обиженным плачем, не отпуская понравившуюся игрушку. Видно непростой была рука спасённого некогда рарожичами черпальщика, вырезавшего сей амулет, и не просто так вкруг него, как заворожённые, всегда толпились детишки.

К делу уже хотел подключиться отец мальца, но Игорь остановил его.

– Ладно, не реви, воин, пусть теперь тебя хранит сей оберег, а мне моей дружины и собственного меча достаточно, – промолвил князь, и, сняв шнурок, одел его на шею именинника. – Пусть это будет ещё одним подарком к твоему сегодняшнему первому лету жизни! – В сей миг незримый ветер времени коснулся души князя, и по телу прошла какая-то неприятная волна то ли расслабления, то ли усталости…

«Мамо, а верно рекут, что ты можешь зреть судьбу человеческую, и мою тоже, расскажи о ней», – попросил юный Ингар, находясь в своём уютном резном ложе, перед тем, как после дневной беготни окунуться в сладкий сон.

«Того делать не можно, сыне, – погладила по голове ласковая материнская рука. – А тебе волноваться нечего, пока с тобой отцовский обережник, ничего худого с тобой не приключится, спи»….

Князь тряхнул головой, отгоняя наваждение, и обратился к застольным разговорам своих верных дружинников. Ведь праздник годовщины младшего Свена был ещё и поводом за доброй чарой поговорить промеж собой воеводам, боярам да темникам, порешать с князем Игорем, как ныне, после ухода старого Ольга Вещего, быть дружине, куда направить стопы свои и копья.

Ольга, почуяв, что мужу не до мальца, забрала его и посадила себе на колени, а тот и не обратил на сие никакого внимания, потому как был занят своей новой игрушкой, продолжая её усердно разглядывать, вертеть в ручонках так и эдак, а потом привычно потянул в рот. Супруга Айка, Нора, направилась было к княжеской паре, чтобы освободить её от непоседливого дитяти, да заметив, с какой нежностью прижала мальца к себе княгиня, поняла, что этого делать пока не стоит.

– Гляди, как княгиня с мальцом тетёшкается, – шепнула ей подруга.

– Так ей-то уже своих давно пора нянчить, а детишек боги всё не дают! – Тихо ответила Нора, незаметно поглядывая на княгиню, которая бережно касалась рыжих вихрастых волос на голове малого Свена.

– А что, княже, не сходить ли нам ещё супротив кичливой Визанщины, чтоб науку киевскую крепче помнили? – повеселев после хмельного мёда, снова молвил рыжебородый темник Руав. – Зазря, что ли, в Корчеве, пять сотен больших морских лодий стоят?

Игорь тоже всё время подумывал, как бы ему лепше показать себя настоящим воином и князем. Большая часть его немалой дружины, особенно варяги и нурманы, жаждали настоящих походов, богатой добычи и славы воинской, то есть того же, чего желал и он сам.

– Царьград крепость серьёзная, чтобы на неё в поход идти, много сил надо, и конных и пеших, и привлечения союзников-толковинов, а значит, для всего этого много серебра и злата потребуется, да с болгарами и уграми договориться, – подал веский голос воевода Олег-младший. Был он в мать – кареглаз, темноволос, да и станом гибок, как Велина, но в поведении, в манере говорить, даже в движениях, неспешных и точных, он более походил на своего прославленного отца.

– С ромеями Олег Вещий только недавно мирный договор заключил, они дань исправно платят, пока нет повода против них идти, – неохотно возразил Игорь, больше чтоб пресечь Олега-младшего и показать, кто теперь главный.

– Разве на ромеях свет клином сошёлся? – молвил Фарлаф, кивнув невестке в сторону княгини Ольги, которую малец уже стал теребить за грудь, явно желая подкрепиться. – На море Хвалисском много богатых градов, которые разжирели на торговле с Асией, их можно хорошо потрясти. Серебра у нас мало, арабы нынче почти не идут в Киев.

Жена Айка уже и сама заметила требовательные движения сына и смущение княгини и, быстро подойдя, забрала своё уже начавшее капризничать чадо.

– У меня сейчас с полсотни вильцев службу начали, недавно с моря Варяжского прибыли, так около десятка из них в последнем походе на море Хвалисское участвовали, что четыре лета тому был, – продолжил воевода Фарлаф. – Они рекут, что там места не менее богатые, чем Царьград-Византий. Добра взяли немеряно.

– Погоди, воевода, а как же они мимо Итиля туда и обратно прошли? – спросил князь, недоумённо приподняв левую бровь.

– Они с жидовинами хазарскими договорились, – ответил воевода.

– Вот в это верю, – тряхнул кудрями киевский полутемник Воля, – жидовины за плату и бога своего продадут, не то, что проход через Итиль обеспечат. Небось, варяги им полонников по сходной цене уступили?

– Подробностей договора я не выспрашивал, – молвил Фарлаф. – Но коли нужно, всё разузнаю.

Долго спорили воины, забыв об имениннике, который уже давно крепко спал в дальней горнице, сладко улыбаясь во сне и всё ещё сжимая в маленькой ручонке неказистый деревянный оберег.

Уехала на своих санях и Ольга, сопроводить её до терема взялся воевода Олег со своим стременным и несколькими охоронцами. Игорь этому был даже рад, присутствие более опытного в воинском деле Старшего несколько мешало в жарких разговорах с темниками и боярами. Сын Олега с детства постоянно опекал его, потом ходил с отцом на Царьград, а он, Игорь, оставался в Киеве. Теперь расклад изменился, он сел во главу стола Киевской и Новгородской Руси, и решающее слово должно быть княжеским, пусть это запомнят все!

Олег сопроводил Ольгу до самого терема и, отпустив охоронцев, прошёл за ней сначала в сени, а потом в гридницу, ярко освещённую хоросами, которые теремные слуги зажгли, едва услышав приближение хозяйки. Ольга любила, когда много тепла и света, оттого в тереме всё сияло, и жарко топились печи.

– Ну, вот я тебя и доставил в целости и сохранности, – молвил воевода.

Ольга повернулась к нему, раскрасневшаяся от мороза, в собольей шубе и горностаевой шапке, которая сбилась чуть набок, и воевода мельком отметил, что зима к лицу его землячке. Если на полудне жёны расцветают и становятся краше всего весной, то полуночных дев красит мороз да снег. Живо вспомнилось, как северные красавицы после крепкого пара в мовнице, называемой у них вепсским словом «банька», с мокрыми волосами, рассыпавшимися по округлым девичьим раменам и упругим розовым персям, с весёлым визгом и хохотом выскакивают из дверей этой самой баньки в глубокий и чистый снег. Невольно представив среди них Ольгу, он подумал, что Младший не ценит того счастливого дара, который преподнесли ему боги, соединив с Прекрасой.

– Погоди, – видя, что воевода собрался уходить, взяла его за руку Ольга, – рассыпался сон от мороза, будто и не ночь сейчас, а утро, совсем спать не хочется. А Игорь ещё не скоро вернётся, он со своими темниками да воеводами теперь долго беседовать будет, посиди со мной, земляк, края наши полночные вспомним.

– А я всё время помню, – молвил Олег, сбросив шубу и шапку на лаву и помогая разоблачиться Ольге, – как тебя впервые увидел, когда с отцом, Скоморохом и Сивером приехал в вашу Выбутовскую весь тебя сватать. И теперь будто по стопам за тобой иду, – тихо молвил воевода. – Вот ты замуж вышла, а через время и я женился…

– Да уж не знаю, кто за кем по стопам… У тебя жена при родах умерла, и оттого наследника нет, и мне боги дитя не дают, – подходя к горячему боку печи и согревая озябшие руки, грустно заключила Ольга. – А что, показалась я тебе тогда? – вдруг игриво обернулась княгиня, склонив голову и приподняв светлую бровь.

– Ещё как показалась, я даже Игорю по – доброму позавидовал…

– Ну да, – опять погрустнела Ольга, – кто же тогда ведал, что у меня с детками так получится. Коли бы заранее знал, небось, не завидовал? – кинула быстрый вопросительный взгляд жена.

– Я бы всё одно счастлив был, – ответил совсем тихо Олег, глядя куда-то перед собой, будто боялся, что собеседница его услышит. В гриднице наступила тишина. Согрев руки, Ольга села на лаву, устланную медвежьей шкурой. Под лавой что-то зашуршало, и гибкая небольшая тень возникла у ног княгини. Домашний хорёк Нырка пепельного цвета с белой мордочкой, став на задние лапки, заглядывал в очи хозяйке, словно пытаясь понять, что её огорчило. Ольга взяла его на колени и принялась гладить, чуткое животное успокоилось и, свернувшись калачиком, задремало.

Олег подошёл и сел рядом.

– А, может, тебе к матери Ефанде обратиться, она многим жёнам в сём деле помогла…

– Нет, к ней не стану обращаться, – вмиг гордо выпрямив стать, посуровела Ольга, и воевода понял, что не след более говорить с ней об этом. Они сидели бок о бок, очарованный воевода и посуровевшая, но оттого не менее прекрасная, княгиня со спящим хорьком на руках. Вдруг она как-то обмякла и, склонившись к плечу Олега, тихо по-женски всхлипнула.

В княжеский терем возвращались далеко за полночь. Ночь вызвездила чёрный небосвод щедрой россыпью ярких самоцветов, лунная богиня Макошь ткала тонкую серебряную пряжу, облекая ею весь подлунный мир, и призрачный свет её отражался от такого же холодного снега, который звонко скрипел под конскими копытами, а от дыхания коней и людей клубился густой белесый пар.

– Давай напрямую, через овражек! – предложил Игорь. Разгорячённому выпитым хмельным мёдом и разговорами со своими военачальниками о будущих славных победах, князю вдруг страсть как захотелось навестить живущую тут недалече справную вдовицу, у которой он порой при случае согревал одинокую постель. Отношения с Ольгой давно уже вошли в привычку, а горячая вдова, соскучившаяся по мужской ласке, так радовалась нежданно выпадавшему счастью, что с ней он забывал многое. Ольга уже, поди, давно спит после доброго застолья, а он мог задержаться с темниками и до утра, не впервой, пусть привыкает, что у него теперь много важных княжеских дел.

Молодой стременной, который с полуслова понял князя, тронув серого в яблоках коня, первым направил его по склону. Придерживая за повод храпящего и скользящего скакуна, лихо спустился на дно овражка, а потом, поддав пятками сапог по бокам, птицей полетел на противоположную сторону. На заснеженном гребне конь снова судорожно заработал передними ногами, однако задние копыта предательски скользнули по боку овражка и, выгнув шею, вращая испуганными очами, скакун завалился на белый снег, придавив всадника. Он вскочил почти сразу, храпя и мотая головой, тут же выскочил обратно к остальным всадникам, а его седок остался лежать на дне овражка.

Двое из охоронцев немедля бросились к лежащему.

– Зимород, ты как, руки-ноги целы, чего молчишь? – Засуетились воины вокруг лежащего на снегу молодого соратника.

– Что с ним? – Встревожено спросил князь.

– Жив, но двигаться не может, сейчас вытащим и на коня положим…

– Погодите, оставайтесь при нём, осторожно его на спину переверните и никуда пока не тащите, – быстро повелел Игорь, спускаясь вниз. – Похоже, хребет повредил…везти его поперёк конской спины сейчас нельзя, – упавшим голосом молвил князь. – Вы, двое, за возом. Ты, – оборотился князь к последнему из охоронцев, – в терем немедля, вели топить мовницу, да матерь Ефанду извести о сей беде! – Князю было отчаянно жаль своего совсем молодого, но ловкого стременного. Как и все в его ободритском роду, он уважал смелых людей и щедро награждал их, несмотря на возраст и положение. А тут ещё чуял себя виноватым из-за своей задумки ехать напрямик.

Охоронцы под зорким присмотром князя внесли стонущего стременного в мовницу, уложив в предбаннике на широкой лаве, и принялись острыми ножами разрезать на нём одеяние, чтоб не тревожить снятием повреждённый хребет. Затем, сняв рубахи и оставшись в одних портах, Игорь с охоронцами с величайшей осторожностью внесли юношу в парную и уложили на полку лицом вниз.

– Эх, пару маловато, не успела мовница прогреться, я сейчас поболее дров подкину, – молвил один из охоронцев.

– Погоди, большого пару и не надобно, – остановил его князь. – Как только на теле у Зиморода крупные капли пота появятся, можно звать мать.

Но в предбаннике послышались голоса, и в парную вошла Ефанда в длинной льняной рубахе с обережной вышивкой по подолу и оплечью. На чреве большая руна здравия, и на спине такого же размера руна тайных знаний, что связывают разум яви и дух нави в единое целое. На поясе висел её старинный мешочек с огамическими рунами, выжженными на дереве. Ворожея ни на кого, кроме лежащего перед ней увечного, не глядела, зелёные очи её были сосредоточены. Запустив десницу в мешочек, она высыпала на полку рядом со стременным несколько рун. По знаку Игоря один из охоронцев поднёс масляный греческий светильник ближе. Ефанда глянула на выпавшие руны, но ни слова не произнесла. Князь же с двумя гриднями и вовсе затаили дыхание.

Мать-Ефанда, как называли её все в тереме, да и во всём Киеве, прикрыла очи и, опустив десницу на хребет несчастного, осторожно повела тремя перстами от основания черепа вниз, время от времени что-то ощупывая и поправляя из позвонков. Два гридня стояли подле, готовые по велению Ефанды перевернуть или придержать покалеченного юношу.

Чародея то останавливала движение перстов, что-то невнятно проговаривая при этом, то снова чутко двигались ими по спине болезного. Сколько это продолжалось, никто сказать не мог, время будто стало вязким и густым, как тягучий мёд, казалось, ещё немного, и оно вовсе остановится.

– Всё! – коротко молвила мать князя и смахнула с чела обильный пот. – Осторожно поднимайте и несите в предбанник, а пока он там отдыхать будет, приготовьте ложе, только не мягкое, а положите на доски сложенный вчетверо холст, и всё, – ни перин, ни сена не подстилать. Мазь нужную я принесу и умащу спину ему, потом сами будете мазать каждый вечер.

Ефанда проследила, как переносят и укладывают юношу в предбаннике из светлого дерева, украшенного резьбой и плетением, где было светло от многих свечей и светильников, поправила полотно с обережными рунами. Гридни пошли готовить ложе. Игорь затворил за ними дверь и повернулся к матери.

– Ну что, мамо, Зимород ходить будет? – с надеждой вопросил он.

Ефанда устало взглянула на сына и вдруг замерла.

– Где твой оберег? – спросила она, уже предощущая беду.

– Так это… мальцу Айка… он плакал, вот и подарил, да что тут такого особенного? – сначала запинаясь, а потом уже твёрже возразил Игорь.

– Ты его подарил? – чужим голосом уточнила Ефанда.

– Так вчера…малому Свену на годовщину… – пробормотал князь, чувствуя, сколь сильно мать расстроена его поступком. Игорь любил мать, она всегда была рядом, оттого стремился не обижать её, особенно после смерти дядьки Ольга. Осторожно тронув мать за руку, Игорь тихо молвил: – Ну, не мог же я отобрать у дитяти…

– Если подарил, то забирать нельзя. Оберег нельзя украсть или завладеть им силой, его можно только передать по доброй воле. Только не надо было дарить именно этот оберег, это ведь отцова память и защита твоя… – шептала она, глядя куда-то перед собой тем взором, от которого Игорю всегда становилось не по себе.

– Моя защита – меч и дружина, – повторил Игорь слова, сказанные вчера, не признаваясь в том, что чувствовал себя неуютно без отцовского оберега, а теперь ещё этот случай со стременным…

– Будет ходить твой Зимород, – устало молвила Ефанда. – Приглядывай пока, а я домой, мазь привезу.

Глава вторая

Мойша Киевский

Лета 6420 (912), г. Киев

– Так что, воевода, с кем вильцы четыре лета тому договаривались за проход мимо Итиля в море Хвалисское? – спросил, как бы походя, Игорь Фарлафа спустя некоторое время после празднования полетья его внука.

– Они договаривались с купцом, который большей частью тут, в Киеве, на Хазарском подворье обретается. Зовут его Мойша, а все Мойшей Киевским кличут. Рекут, что через родичей своих в Итиле он к самому Беку вхож, но может и врут, кто же этих жидовинов разберёт. Так что, княже, – понизил голос рыжебородый кряжистый начальник Варяжской дружины, – попробовать поговорить с сим рахдонитом, может и мы, как те вильцы, сходим погулять на море Хвалисское? Рахдонит – это по-персидски «знающий дорогу», – пояснил военачальник, – так называют опытных иудейских купцов, водящих караваны из Китая на Запад. Благодаря своей пронырливости, они баснословно обогащаются, в Китае берут шёлк, на севере меха, а потом всё это обращают в серебро да злато. Но самый главный товар, приносящий наибольший доход – это, конечно, рабы.

– А поговори! – молвил горячо Игорь, и опытный Фарлаф заметил хищный огонь в княжеских очах. Оттого с охотой взялся воевода исполнять поручение, найдя того самого Мойшу Киевского и вступив с ним в беседу.

Только беседа оказалась не такой простой.

– О, грозный воевода, конечно, я могу передать твои пожелания своим хорошим знакомым, которые вхожи к великому Хамалеху… – Пожилой жидовин помедлил, то ли для того, чтобы собраться с мыслями, то ли желая подчеркнуть особую важность вопроса, и, глядя тёмными очами куда-то мимо Фарлафа, проговорил всё тем же услужливо-подобострастным тоном восточного торговца: – Почтенные купцы могут так решить это важное дело, что удовольствие будут иметь все, – и ты, и твои могучие воины, и люди Хамалеха, и сам великий Каган. Но это очень трудное дело лично для меня и моих людей, ты сам понимаешь, насколько это опасно. Одно дело просто торговать, а совсем иное, решать княжеские вопросы… – голос Мойши стал тихим, проникновенным, почти заговорщицким, голова склонилась набок, чёрные очи испытующе поглядели на воеводу, седые кустистые брови выгнулись дугой, и сильнее обозначились большие мешки под очами. Казалось, даже лысый череп, прикрытый сверху небольшой шапочкой из тёмно-зелёного бархата и сжатый с двух сторон курчавыми, наполовину поседевшими волосами, выражал ожидание. Облачён купец был то ли в халат, то ли в кафтан с большими – в целую длань – тиснёными цветами и золотым шитьём на рукавах и груди. Под халатом виднелось ещё несколько одежд. Фарлаф знал, что жители пустынь всегда одеваются в многослойные одежды, как зимой, чтобы сохранить тепло, так и летом, чтобы не так страдать от палящего солнца. «Оттого от них и дух недобрый исходит», – мимоходом успел подумать воевода.

– Коли всё сладится, после похода ты получишь возможность первым покупать невольников, захваченных моей Варяжской дружиной, – пообещал воевода, немного отстраняясь от заглядывающего прямо в очи купца. Фарлаф с малых лет рос и мужал среди варягов, россов, словен и вепсов, кои все любили мовницы и баньки, блюдя чистоту, и оттого запах давно немытого тела, исходящий от пожилого жидовина, воеводе не нравился. Ладно бы жил в пустыне, где влаги не хватает, а в Киеве то на каждом шагу водное изобилие.

– Рабы – это, конечно, хорошо, – кивнул Мойша. – Но ты же понимаешь, храбрый воевода, – за всё нужно платить, и платить сразу. Никто даже не подумает запрячь коня, имея в суме одни обещания…

– Ты хочешь сказать, купец, что заплатить нужно сейчас? – недовольно сдвинул густые пегие брови воевода.

– Мне самому ничего не нужно, я так уважаю киевского кагана Ингара и тебя, почтенный воевода, что готов всё сделать почти задаром, но ты же знаешь наших купцов – они шагу не сделают просто так. Ты бы знал, могучий воин, какие это скаредные и мелочные люди! – воскликнул Мойша, в возмущении вскидывая вверх руки своего дорогого, однако лоснящегося на локтях и у запястий одеяния.

«Да уж, знаю я вашу бессеребренность», – в сердцах про себя думал Фарлаф, напряжённо соображая, как бы ему сейчас уйти от предоплаты. Ведь если дать жидовину деньги, то назад их уже не получишь, даже если никакого договора с Хазарией не случится.

– Так я же тебе рёк, купец, что по самой дешёвой цене уступлю невольников, а это большой, очень большой барыш; вы же невольников потом во много раз дороже продаёте, так? – попытался надавить на торговца Фарлаф.

– Так я же согласен, но деньги нужны будут сейчас, а рабы появятся только после похода, да ещё неизвестно, сколько и каких, может совсем худых да ленивых, – никак не уступал торговец.

Они долго спорили, каждый доказывал свою правоту и обосновывал свои расходы. Наконец сговорились о сумме, которую из княжеской казны нужно было заплатить Мойше Киевскому, чтобы он послал в Итиль своих людей.

– Мне же ещё дружину к походу готовить, а это, представляешь, какие траты? – горячился обычно невозмутимый нурман.

– Разве ж я не понимаю? – всплёскивал рукавами расшитого кафтана жидовин, потрясая короткими толстыми пальцами с дорогими перстнями на них. – Разве Мойша бросит своего сотоварища, а мы таки теперь с тобой сотоварищи в этом деле, воевода! Спроси во всём Киеве и во всём Итиле, и вообще, где хочешь, спроси, когда такое было, чтобы Мойша кого обманул или отказал в помощи? Ой, вэй, такого никогда не было, я тебя уверяю! – Округляя свои и без того большие «абсолютно честные» очи, восклицал торговец. – Я дам тебе эти деньги, которые ты должен мне сейчас заплатить, в долг, только ты будешь должен мне немножко больше, ну, а как же иначе, таков закон торговли, почтеннейший воевода…

Голова Фарлафа, не раз выдержавшая крепкие удары по шелому, стала слегка кружиться от того потока слов, который лился с языка купца. Воевода чувствовал, что разум его начинает слегка туманиться, как у раненого охотником вепря. Упрямо мотнув потяжелевшей головой, чтобы прогнать туман, воевода снова ринулся в спор с Мойшей.

– Ты хочешь две с половиной тысячи дирхем сейчас, но это очень много, купец, это сто гривен серебром! Мы платим в год, заметь, Мойша, в год, триста гривен храму Свентовида, и за эти деньги рыкари и жрецы священного храма, которых почитают все племена на Варяжском море, обеспечивают безопасность нашей Ладоги и всей Северной Словении!

– Сравнил, воевода, то ж рыкари храма, которые берут чисто условную дань, а это торговцы, которым надо платить сполна! – возбуждённо воскликнул Мойша.

– Ага, да к тому же жидовины! – не сдержался сын викинга.

– Что да, то, да! – Неожиданно совершенно спокойно согласился купец, и оба спорщика рассмеялись.

– Ладно, ты мне так лёг на душу, дорогой Фарлаф, что я готов уладить дело даже за две тысячи дирхемов. Ну, подумай, вы получите в походе столько добычи, что эти несчастные две тысячи покажутся слезами моей покойной бабушки на могиле её любимого осла в Семендере. Заметь, я не прошу серебром в слитках-гривнах, достаточно будет дирхемов. Конечно, хорошо бы старых полновесных, которые идут двадцать за один динар или за ту же гривну, но если нет такой возможности, я и тут готов пойти навстречу, – всплёскивал рукавами халата купец, – пусть это будет новый лёгкий дирхем, что идёт двадцать пять монет за динар или гривну! Даже можно часть всякой мелочью – векшами-веверицами или резанями. Мне ведь придётся расплачиваться с разными людьми, порой не очень именитыми, таким беличьи шкурки или часть монеты в самый раз. Мало того, воевода, я возьму из этих двух тысяч только половину, причём часть мелочью, а тысячу отдаю тебе на подготовку дружины, я же честный человек, воевода, – проникновенно и доверительно говорил Мойша, заглядывая в очи, и по его словам выходило так, что он, купец, благодетельствует воеводу.

Но Фарлаф на остатках разума да каком-то чувстве скрытой опасности, которое не раз спасало его в смертельных схватках, продолжал отбивать лукавые извороты торговца.

– Погоди, купец, давай сразу договоримся, чтобы потом не было спора, – упрямо тряхнул головой, уже изрядно потяжелевшей от разговора с изворотливым жидовином, Фарлаф, – давай считать в гривнах, одна гривна кун – это двадцать пять дирхемов…

– Или двадцать ногат, тех самых полноценных старых дирхемов, – тут же подхватил словоохотливый Мойша Киевский. – А новых, да, двадцать пять дирхемов, или пятьдесят резаней, или сто пятьдесят вевериц. Золотая монета идёт как две серебряных. Всё просто, всё можно быстро пересчитать. Да ты не сомневайся, доблестный воевода, мы же с тобой живём здесь, в Киеве, и друг друга не обманем, я тебя уверяю, всё будет как надо, – радушно улыбаясь, сыпал своим знанием цен на товары и переводом одних денег в другие Мойша. От всех этих дирхемов, кун, динаров, вевериц и ногат в голове воеводы снова затуманилось.

Словесная боротьба шла долго.

– Ладно, – подытожил купец. Сняв свою маленькую шапочку, он левым рукавом дорогого халата отёр лысину и чело и снова водрузил шапочку на темя.

«Так вот отчего рукава его одежды лоснятся», – мелькнула догадка у воеводы.

– Значит, так, – молвил купец устало, – завтра ты приносишь денег и мехов только на сорок серебряных гривен, а остальные шестьдесят положенных мне гривен пустишь на вооружение своей дружины, а после похода отдашь мне эти шестьдесят, верно?

– Так, – мотнул головой в знак согласия Фарлаф.

– А ещё рост за шестьдесят моих гривен, что я даю тебе на сбор дружины, это будет ещё восемнадцать гривен. И это я тебе скажу, воевода, очень хороший, совсем небольшой рост, как своему, как брату.

– Треть роста, это как брату? – изумился Фарлаф. – Я слышал, Мойша, – молвил совсем замороченный воевода, – что твоя вера запрещает давать деньги в рост братьям.

– Ой, вэй, дорогой Фарлаф, мы только исполняем то, что начертано. – Кстати о начертании, давай запишем наш договор, не всё, а только то, сколько ты мне должен. Не потому, что я тебе не доверяю, ни боже ж мой, а просто потому, что такой у нас, купцов, порядок! А князю передай наше искреннее и глубокое почтение и непременно скажи, что вся хазарская община Киева в каждый миг готова помочь могучему воину и храбрейшему из каганов, если ему понадобятся деньги или что иное на его великие дела.

Когда Фарлаф наконец вышел из жидовского торгового двора, он раз и другой глубоко вдохнул чистый морозный воздух, столь желанный после кислого запаха жилища Мойши. Проходя мимо небольшого строения, Фарлаф захватил с низкой крыши полную пригоршню снега и с наслаждением отёр чело и лик, зарычав при этом от удовольствия. – «Как же так получилось, – пытался понять бывалый воин, у которого разум немного прочистился морозом, – денег на оснащение дружины я у Мойши не получил, а должен ему остался ещё больше, чем тот просил на «начало дела». Всю жизнь считал, что мы, норманны, своего никогда не упустим, и, как купцы, торговаться умеем, а вот, поди ж ты, и денег нет, и долг за них уже вырос, а всё вроде бы верно»…

Он вспомнил, что завтра должен занести Мойше сорок гривен, а после похода отдать шестьдесят гривен, якобы полученные у купца на подготовку дружины, да ещё восемнадцать гривен росту. Всего сто восемнадцать гривен, – да ведь это почти три тысячи дирхемов, а он вроде согласился за две… Ерунда какая-то, – идя к своему коню и терпеливо ждавшему стременному, ругался про себя на языке свеев Фарлаф, – и деньги отдам, и долг получу, снаряжение сам куплю, да ещё лучших рабов с будущего похода сему Мойше продать придётся. Как-то всё с ног на голову переворачивается! Эх, сам надоумил князя связаться с этими хитрыми жидовинами, а теперь уже деваться некуда – договор подписал собственноручно. – Ничего, – успокаивал себя воевода, направляясь к княжескому терему, – если что, припугнём сих рахдонитов, чтоб исполняли обещанное, главное, чтоб всё сладилось, а там уж мы возьмём своё!»

Итиль, 913 г.

Главный раввин явился к беку, как всегда в предобеденное время. Одет он был в привычную одежду первосвященника, – перепоясанный бархатным поясом халлук лаван – белый шёлковый халат с широкими рукавами, обшитый голубыми полосами и длинной бахромой голубого цвета – цицит, издавна служившей иудеям оберегом. На голове белая круглая каракулевая шапка, опять же отороченная по нижнему краю голубым шёлком. На руках перстни с бирюзой. Голубой цвет, цвет неба – «Престола славы» небесной – издавна использовался в оформлении Скинии Завета и в одеждах иудейских первосвященников; также драгоценные камни голубого цвета – сапфир и особенно бирюза использовались в качестве защиты от нечистой силы.

Собеседники уселись за маленькие шестигранные столики, которые разнились по цвету. Перед беком стоял столик, инкрустированный красным деревом, а перед раввином – чисто белый, с золотым ободком по краю столешницы. По две медные жаровни с коваными переплетениями стеблей и цветов диковинных растений стояли по обе стороны от собеседников так, чтобы сидящие за столиками могли протянуть руку и погреть её над краснеющими в чашеобразных жаровнях углями. Если беседа длилась долго и угли подостывали, бдительные рабы тут же приносили другие жаровни, а остывшие уносили, держа их за деревянные рукояти, насаженные на медные стержни.

Поговорив о Талмуде и Писании – таков был заведённый порядок – перешли к делам мирским. Из самых отдалённых и сопредельных стран, княжеств и земель к главному раввину стекались известия от его многочисленных подчинённых раввинов, которые, в свою очередь, собирали их среди своей паствы, разбросанной во всех земных уголках, где только есть рынки и торговля.

– Как обстоят дела наших общин в Кустандии, Святейший? После смерти Льва на трон взошёл его брат Александр, которому, говорят, по сердцу больше развлечения, чем государственные дела. Можем ли мы использовать это, чтобы наше влияние на тех, кто правит Восточной Римской империей, стало сильнее, чем ненавистных нам армян, до сего времени цепко удерживающих императорский престол? – спросил бек, опираясь правым локтём на узорчатые парчовые подушки.

Аарон Второй, сын Вениамина, невысокого роста, лет сорока от роду, в молодости был заядлым любителем скачек, поджар и быстр в движениях. После того, как стал беком, в скачках сам не участвовал, меньше двигался и обзавёлся округлым чревом, которое было малозаметным, когда он сидел, и проявлялось, когда Аарон вставал во весь рост. Лик его и шея, как ни странно, совершенно не носили признаков полноты, оставаясь вполне подтянутыми. Лик был обрамлён подстриженной на византийский манер бородой, нетронутыми оставались только пышные волосы у висков – пейсы. Одет он был, как и большинство богатейших людей и высших чиновников Хазарии, в некую помесь персидского и византийского платья. Под красным шёлковым халатом с широкими рукавами виднелась узорчатая туника, расшитая у ворота и на груди золотыми и серебряными нитями, одетая, в свою очередь, на белую тунику из чистого льна. Макушку бека, обрамлённую тёмными чуть волнистыми волосами, покрывала парчовая шапочка, украшенная жемчужинами и самоцветными камнями.

– Да, Великий хамалех, мы стараемся укрепить наше влияние в Восточной Римской империи. Борьба в верхах Империи идёт, но потеснить там армянское влияние пока не удаётся, к глубокому сожалению, – отвечал главный раввин, часто моргая выцветшими подслеповатыми очами. Его редкая седая борода в виде узкого клина иногда подрагивала, как у большинства старых людей, но разум был ясен, и память пока не подводила. Старик махнул двумя перстами, подзывая стоящих поодаль слуг, и повелел им поставить жаровни ещё ближе, – его бренное тело уже плохо держало телесное тепло. После этого он продолжил свою речь, то и дело, согревая бледно-жёлтые руки над мерцающими углями. – Лев Шестой, как и его отец, Василий Македонянин, продолжал притеснения наших братьев, требуя принимать крещение и жить строго по христианским обычаям. Иудеям в Кустандии по-прежнему запрещено иметь рабов-христиан, проповедовать свою веру, занимать государственные должности, присутствовать на публичных церемониях, им приходится постоянно терпеть прочие унизительные для нашего народа попрания. И сейчас ничего не меняется, хотя новый император, легкомысленный Александр, действительно государственным делам предпочитает развлечения и женщин.

– Так может сделать так, чтобы очередной «избранницей» Александра стала настоящая иудейка? – Оживился бек, и в глубине его тёмных очей блеснула искра. – Наши женщины традиционно обучены угождать чужестранным мужьям и при этом незаметно управлять ими, внушая нужные нам мысли и решения. Именно так мы почти бескровно завоевали для наших сердец Хазарию. В своё время Великий Булан, наследником которого являюсь и я – да хранит его Всевышний! – сделал многое, но военная власть оставалась в руках тюрко-хазарской знати, с которой нелегко было сладить. И тогда в ход пошла любовь. Чтобы добиться желаемого, нам понадобился не один десяток лет. Мы старались выдать замуж своих прекрасных дочерей за ханов и их родственников. Благо, в Хазарии разрешено многожёнство, и иудейки пополняли гаремы. Появилось множество детей от смешанных браков. А поскольку у нас принадлежность к роду определяется по матери, их сыновья, оставаясь тюркскими царевичами, становились членами иудейских общин. Благодаря Светлейшему Обадии, теперь вся власть сосредоточена в наших руках. Думаю, и императору Кустандии Александру сможем подобрать хорошую пару…

– Боюсь, хамалех, что ему уже не до женщин. Император до дна испил чашу плотских наслаждений, его детородные члены теперь просто гниют заживо, думаю, ему недолго осталось, – в своей неторопливой манере отвечал седовласый иудейский раввин, почти незаметно ухмыльнувшись.

– Что ж, тяжёлый недуг властелина – ещё более удобный повод, чтобы облегчить участь наших людей в империи. Может, возжечь в новом кагане урусов из Куявы Ингаре желание повторить подвиг его дядьки Хельга и ещё раз основательно пограбить Империю? – задумчиво вопросил бек, попивая из голубой китайской пиалы горячий душистый чай и откусывая то кусочки нежного щербета с орехами, то лакомясь сушёными фруктами. – Пусть урусы и воины Империи хорошо «покрошат» друг друга, и тогда ослабнут сразу два наших недруга. Даже у волка, если он ранен, шакалы могут отобрать часть добычи, как мыслишь, равви?

– Насчёт «покрошат друг друга» ты прав, хамалех, недавно из Куявы пришла очень любопытная весть, – довольно улыбаясь, проговорил главный раввин, с удовольствием потирая согревшиеся от тепла жаровень руки. Заметив, как опять заинтересованно блеснули тёмные очи бека, продолжил. – Каган Ингар уже загорелся походом, только не на Кустандий, а на других наших торговых соперников – Джурджан, Хорезм и города, подчинённые Халифату.

– Откуда это известно? – рука бека в перстнях с большими камнями остановилась, не донеся до уст большой, почти чёрный финик.

– Это верные сведения, мудрейший. Наш рахдонит Мойша Киевский через своих людей передал, что каган урусов ищет возможности договориться с нами о проходе его воинов мимо Итиля за часть добычи, – отвечал главный раввин, шумно прихлёбывая «огонь жизни», как называют сей дивный напиток китайцы и за который приходится платить золотом и лучшими лошадьми; но он того стоит, особенно в зимнее время, когда разгоняет кровь по жилам, изнутри так приятно согревает тело и дарует бодрость.

– Вот как… – Бек задумался на кое-то время. – Здесь проход войск урусского кагана напрямую зависит от нас.

– Новый каган урусов воин, как и его предки, а воина можно легко поймать на победу, как рыбу на хорошую наживку. Почему бы не доставить ему возможность одержать, как говорят римляне, «викторию» на Гургенском море? – рассудительно молвил первосвященник, с удовольствием отправляя в рот дольку чин-кана, китайского золотого яблока, выдержанного в меду так, что плод стал полупрозрачным и имел восхитительный кисло-сладкий вкус и необычайный аромат.

– Как ты мудр, равви, – округлил очи бек. – В самом деле, пусть урусы побьют, как следует, наших врагов в Шерване и Хорезме. Пусть покрошат мусульман-дейлемитов, которые закрыли для нас путь в Багдад. А мы ничего не можем с этим поделать, потому что большая часть наёмников в нашей гвардии – гургенцы, соседи дейлемитов, не желающие сражаться с единоверцами. От похода урусов нам будет двойная польза: своим набегом они ослабят наших торговых соперников, и тогда больше товаров из Асии потечёт к нам, давая новые доходы в казну, а сверх этого мы ещё и часть добычи получим, – радостно потёр руки бек. – Надо потребовать не менее трети всей добычи! Пусть Мойша Киевский скажет им эти условия.

– Я думаю, мудрейший, не стоит торопиться с условиями, пусть они придут сюда, уже горя предчувствием победы и богатой добычи, а тогда мы и решим, сколько с них взять, – неторопливо молвил главный раввин, оглаживая свою редкую, но весьма ухоженную бороду и глядя, как молчаливый молодой слуга наполняет его пиалу новой порцией ароматного чая.

– Что ж, равви, пусть будет так. Передай наше решение Мойше, когда его люди станут хлопотать об этом деле, и пусть Всевышний поддержит нас. – Аарон, отправив пухлыми пальцами в рот кусочек вяленой бухарской дыни, поднял очи к небу, а Первосвященник огладил жёлтыми перстами свою жидкую бороду и забормотал благодарственную молитву.

Глава третья

Новгородская дружина

Лета 6421 (913), г. Киев

Отшумели святки Великого Яра. Опустела недавно столь шумная и праздничная Перунова гора. Только два неразлучных содруга – волхвы Могун и Велесдар, отдавшие много сил тому, чтобы праздник был для люда киевского не просто весельем, но и наполнен силой и смыслом, устало расположились на уложенных тут и там по склону горы стёсанных сверху колодах, весьма удобных для сидения и раздумий у священного места.

– Ну вот, закончились Ярилины святки, теперь большая часть кудесников киевских потянутся в леса на свои заимки, а нам с тобой, брат Велесдар, остаётся служение волховское в Киеве нести, – задумчиво молвил Могун, глядя в кострище неугасимого пламени. Его сотоварищ по волховской стезе молчал, размышляя о чём-то. Потом заговорил, и в его голосе чуткий собеседник уловил некую виноватость.

– Прости, брат, только и я в это лето решил податься из Киева, у леса и неба мудрости попросить, что-то тут в суете подрастерял я её, да и людям не только в Киеве волховской совет да лечёба нужны. Поставлю шалаш, мне на лето другого жилища и не надо, а по осени возвернусь. Прости, что на рамена твои всю тяжесть взваливаю, только надо мне наедине с богами побыть…

Могун перевёл взор на собрата и легко прочёл в его очах истинную причину, отчего решил уйти на лето из Киева Велесдар.

– Что ж, надо, так надо. А за рамена мои не переживай, – повёл широкими плечами Верховный кудесник, – выдюжат.

В свои четыре с половиной десятка лет Могун по-прежнему обладал не только могучей статью и налитыми многолетними занятиями мышцами, но ещё и замечательным умением управлять ими, соединяя волю, тело и мысль в единое целое. Тому обучил его ещё волхв Хорыга, учитель и наставник, которого нагло убили нурманы Аскольда, захватившего в своё время власть в Киеве.

– Когда уходишь, и где решил обосноваться? – вопросил Могун.

– После Семикова дня, когда Семиярилу проводим. Мыслю в это лето далеко не ходить, а поискать пристанище в Берестянской пуще, – и глухомань знатная, и от Киева не так далеко, вдруг мне или тебе помощь какая понадобится, – и Велесдар поглядел на сотоварища с некой затаённой грустью.

Высокий сухощавый ободрит шёл по дороге, что вилась по краю обширного поля мимо Берестянской пущи. Омывшись чистой водой из холодного ключа, он шагал бодро и размашисто, прислушиваясь к щебету птах, воспевающих только что взошедшее солнце. Посох с дивно изогнутой рукоятью-корневищем, напоминающим голову быка, мерно отсчитывал шаги, лёгкий Стрибог приносил полевые запахи вперемешку с лесными, а верхушки деревьев о чём-то перешёптывались с ветром и промеж собой. Птичьи пересвисты, шелест листвы, мягкие переливы речушек и ручейков, кажется, воспринимали уже не просто очи, уши и кожа – все эти звуки, дуновения, запахи теперь беспрепятственно проходили сквозь волхва, настраивая его, как музыкальный инструмент, на этот общий вселенский лад. Неприятные помыслы и связанные с ними зажимы растворялись и уходили из тела, и оно, очищаясь, становилось, как молодая лоза, гибким и чутким к окружающему миру.

«А ведь уже тридцать лет минуло, как живу я на Киевской земле, ставшей не менее родной, чем земля моей Вагрии, где я родился и проходил обучение у самого волхва Ведамира. У него же познавал волховскую науку и князь Рарог с братьями. Давно нет их на свете, а два лета тому и Олег Вещий к ним в навь отправился. Ушло столько лет и жизней, а я в свои пятьдесят пять, слава богам, чую себя здравым и крепким, и родины не забыл, и этой землёй Киевской налюбоваться не могу», – вдохнув полной грудью живительный дух поля и леса, проговорил сам себе волхв.

В заплечном мешке из прочной парусины, кроме нехитрых съестных припасов, находилась пила в берестяном чехле, а за пояс был заткнут небольшой топор.

«Мне нужно место, где эту музыку Миростроя можно слышать особенно ясно, чтобы, сверяясь с нею, очищаться самому и нести чистоту и здравие нуждающимся в помощи людям!» – не то произнёс вслух, не то просто подумал волхв. Ноги будто сами собой замедлили шаг, а затем вдруг свернули в лес. Велесдар не противился, он разумел, что сам дал задание телу, и оно, воспринимая зраком, слухом и внутренним ощущением неисчислимые знаки, сейчас движется по этим приметам. Любые посторонние мысли могли сбить тонкий настрой поиска нужного, а это сейчас было главным, а не вопрос о возможной ночёвке или встрече с диким зверем.

Волхв шёл по едва заметным звериным тропам, спускался в сырые низины, выходил на светлые лесные поляны. Наконец, он остановился и, осмотревшись, узрел, что стоит на лесном взгорбке, окружённом густым древним лесом. Огромные ели, будто суровые воины, высились поодаль нестройным колом и глядели на нежданного пришельца. На одной из вершин хрипло прокаркал ворон. Велесдар взглянул вниз, на себя, стоящего на взгорбке, очами ворона, а потом огляделся вокруг зорким оком чёрной птицы.

Невдалеке блеснуло лесное озерцо, а вон там, внизу, совсем близко отсюда, чистая ключевая криница. За ней тянулась лощинка с щедрыми зарослями разнотравья и терновника, а с противоположной солнечной стороны начинался смешанный лес. Всё тут излучало древнюю силу земли, воды и неба, неспешно струящуюся от родников, могучих дерев, целебных трав, густых кустарников и живущих своей жизнью лесных обитателей.

– Добрые, не тронутые человеком места, и водица рядом ключевая, и озерцо лесное, лучшее место для мовницы. И взгорбок для встречи Солнца и разговора с Богами, – всё будто нарочно подготовлено, – проговорил сам себе довольный волхв, оглядевшись вокруг уже своими, а не птичьими очами.

Засыпая на мягкой и душистой постели из травы и еловых лап, он решил, что надобно послушать небо и землю, что они скажут, да попросить у лесных и озёрных жителей позволения поселиться здесь, ведь если не будет с Лесовиками да Водяными согласия и доброго лада, то и жизни спокойной не жди. Оттого ближайшую седмицу, а может и две надобно посвятить знакомству с окрестьями, поглядеть, с какой стороны ближе к жилью людскому, где лепше на дорогу езженную выйти. Со зверями да птахами, живущими по соседству, дружбу завести, обозреть, где их тропы хоженые и логовища, чтобы ненароком не потревожить без нужды. «А то, что ж ты за гость, ежели, хозяевам жить мешаешь», – рассуждал, уносясь в волшебную страну снов, волхв Велесдар.

Множество народу высыпало на пристань Почайны, чтобы встретить Новгородскую дружину. Неспешно, одна за другой, причаливали добротно просмолённые северные лодьи к деревянной пристани града Киева. Было их немного, числом около полутора десятков.

– Узнаю строгую руку Свентовидова воина, – восторженно молвил князь Игорь, наблюдая, как идут новгородцы, – расстояние меж лодьями, что стежки у лучшего кравца, одинаковые. – Князь крепкой дланью огладил свой бритый по варяжскому обычаю подбородок, что выказывало его явное довольство увиденным.

– А причаливают-то как ладно, ни тебе единого лишнего движения вёсел, ни криков, ни суеты! – Одобрительно вторил ему рыжебородый воевода Фарлаф, в котором ровный строй боевых лодий возбуждал древнюю родовую память викинга.

Только Огнеяр, начальник княжеской охороны, молчал, и за намеренно серьёзным, даже хмурым видом старался скрыть волнение. Сей молодой муж был красен станом и пригож ликом. Ему очень шла добрая византийская броня, из-под варяжского шлема выбивались золотистые кудри. Черты гладко выбритого лика были правильны, словно выточены добрым резчиком, нос прямой, очи небесно-голубые. Муж то и дело бросал придирчивые взгляды на своих подопечных и одновременно внимательно следил за приближающимися к пристани лодьями. Беспокойство его усилилось, когда на деревянный настил стали сходить люди. А когда на пристань шагнул седовласый могучий воин в начищенных до блеска доспехах, в белом плаще на широких плечах и с большим копьём в богатырской деснице, сердце юноши особо гулко забилось в груди. Он, уже почти не отрываясь, глядел, как остальные воины выстраивались в ряд одесную от седовласого богатыря. Подошёл черёд второй, третьей, четвёртой лодьи…

Наконец, все суда были притянуты прочными концами к причалам, воины замерли в ровных рядах, и седовласый мощным громовым гласом рыкнул:

– Князю Руси Киевской и Новгородской, Игорю свет Рарожичу…

На несколько мгновений наступила тишь, а потом окрестья вздрогнули от мощного троекратного возгласа:

– Слава! Слава! Слава!

Кияне с нескрываемым интересом глядели на сие действо с прибрежных холмов и пригорков.

– Да ведь это сам воевода Руяр! – восторженно передавали они весть друг другу. – Наш именитый богатырь с Руяна, верный соратник Олега Вещего. Гляди, крепок ещё Свентовидов воин! Знать, не зря в Киев пришёл с новгородцами!

Казалось, годы протекали мимо сего воина, служившего в молодые годы одним из трёхсот рыкарей в храме Свентовида на священном острове Руян. По ранению от службы освобождён был и пришёл в Новгородскую дружину. Там ему и дали имя Руянец Ярый, то есть Руяр. Высокорослый, крепкого сложения, налитый силой, как могучий зверь, с пронзительным взглядом синих, как Варяжское море, очей. Сей взор не всякий опытный поединщик мог выдержать.

Воевода Руяр, передав своё копьё и щит высокорослому воину, что стоял от него одесную, направился к стоящим поодаль киевским военачальникам во главе с князем.

– Здрав будь, княже светлый! Принимай дружину свою Новгородскую, прибывшую для участия в походе, – проговорил негромко могучий воевода, слегка склонив седую голову и приложив десницу к левой стороне богатырской груди.

Игорь, явно растроганный слаженной силой и воинской выправкой северных воинов, шагнул к богатырю и обнял его. Следом с Руяром обнялись Воля и Фарлаф. Наконец очередь дошла и до Огнеяра, возглавлявшего ныне личную охранную сотню князя Игоря.

– Здравствуй, сыне, – тихо прогудел седовласый воевода, обнимая своего вконец разволновавшегося пасынка, широкоплечего и статного, как его отец Божедар, и гибкого, как мать Дивоока. Объятия их задержались чуть дольше. Только после этого сотник, опомнившись, оглянулся на князя. Тот, улыбаясь, одобрительно кивнул. И Огнеяр громко повелел чуть дрогнувшим голосом:

– Воеводе Новгородскому и славной дружине его с прибытием на землю Киевскую… Слава!

– Слава, слава, слава! – прогремела в ответ княжеская сотня.

– Как было уговорено, княже, со мной малая часть дружины, остальная под рукой Крапивника в урочный час будет ожидать нас у Переволока, – молвил богатырь, и князь согласно кивнул.

Военачальники собрались в просторной княжеской гриднице, чтобы за добрым ужином порешать все дела по предстоящему походу в море Хвалисское.

– А скажи, воевода, – обратился негромко на свейском к Фарлафу молодой сотник Новгородской дружины Рудкар, что, судя по огненно-рыжему цвету волос, было его родовым именем, – кто сей воин, сидящий по десную руку от нашего Духа Вотана, я слышал, как воевода называл этого молодца сыном?

– Это и есть его сын, только не единокровный, – так же негромко на языке нурман стал рассказывать Фарлаф любопытному сотнику. – Вскоре после того, как мы пришли в Киев, византийцы с папскими людьми задумали убить князя Олега Вещего, но отец Огнеяра, эллин Божедар, который служил в княжеской сотне под началом Руяра, в одиночку схватился с убийцами и большую часть их уничтожил. Хоть и сам погиб в той неравной схватке, но покушение на Ольга Вещего отвратил. Тогда и дал сотник князю слово, что будет заботиться о семье своего погибшего воина. Вот оттого, когда родился Огнеяр, а родился он уже после гибели Божедара, и стал Руяр его отцом-восприемником, а потом и воинским наставником. А отчего вы его Духом Вотана зовёте? – полюбопытствовал Фарлаф.

– Оттого, воевода, что и ростом он богатырь, силён и крепок, как Иггдрассиль священный, и копьём владеет, как сам Великий Вотан. А ещё более могуч духом своим, говорят, бывали случаи, когда он опытных бойцов одним взглядом останавливал, и те не могли двинуться, будто к земле прирастали. Он Свентовидов воин, а по-нашему Дух Вотана, – с величайшим уважением и гордостью молвил Фарлафу рыжеволосый собрат из племени свеев.

Воины меж тем обсуждали предстоящий поход.

– Мы, княже, – с расстановкой молвил Руяр, – разделились так, чтобы те, кто пошли Ра-рекой, больше людей взяли, а мы с собой только гребцов. Теперь можем воев Киевской дружины в наши лодьи посадить.

– Добре, нам ведь надобно все пять сотен лодий в Корчеве воями снабдить, а ваши люди в морском деле сведущи, и по Варяжскому морю, и по Белому, а кое-кто и в Срединное хаживал, – молвил князь. – Выйдем сразу после Купалы, а к Перунову дню мы должны встретиться на Итильском Переволоке. Поспеет Крапивник-то?

– Думаю, княже, он даже раньше прибудет. Ему сподручнее через озеро Нево по Свири, а там как захочет: то ли через Оять на Суду, а уж оттуда по Шексне прямиком в Ра-реку; то ли через Онегу пойдёт, а оттуда по Вытегре и через переволок в Ковжу, что прямиком в Белозеро впадает. А с Белозера Шексна и понесёт лодьи прямиком в Ра-реку священную, только правь да за мелями гляди, а та уже доставит на своей длани до самого Итиля, что мать дитятко к колыбели. Купцы наши обычно до Итиля за три седмицы спокойно доходят.

– А нам, главное, пороги одолеть да в Корчеве быстро управиться, – размышлял Игорь. – Я уже послал своих людей, чтоб всё заранее подготовили. Придём, пересядем на морские насады – и, айда к Итилю! Хазары согласны пропустить нас за часть добычи, там уже всё договорено. И поплывём в море Хвалисское! А богатства, сказывают, там превеликие имеются, да и отроки из Руси через хазар туда немалым числом попадают, знать, заслужили покупатели отмщения праведного! – сын Рюрика весь горел предвкушением доброго воинского похода.

– Как я рад, отец, тебя видеть, думал, ты на покой ушёл, а ты вон воеводой стал! – радостно молвил своему наставнику Огнеяр.

– Того, сыне, я и сам не ожидал. Вместо воеводы Дана, что в Волхове утонул, поставил князь Олег Вещий темника Гудима, которого после похода на Царьград, когда он полотнища из древесной шерсти за крапивную материю принял, стали называть Крапивником. Так вот, – погрузился в воспоминания Руяр, – когда мы в землю северскую шли, всю дорогу из Киева был князь задумчив. А поглядел на дружину Новгородскую, вдруг и речёт, что, мол, нет у неё той выучки и строгости воинской, как в моей княжеской сотне. «А возьмись-ка ты, брат Руяр, да наведи ряд добрый, а Гудим Крапивник будет тебе надёжной опорой и первым помощником». Сказано было сие при дружине и всех её темниках да тысяцких, что для смотра княжеского в Ратном стане выстроены были. Так и стал я Новгородским воеводой. А теперь поспешил по зову князя Игоря снаряжать лодьи к дальнему походу. Коль понадобилась Новгородская дружина сыну Рарога, то крепче и надёжней опоры ему не найти! С охотой сбираются варяги и словенцы в море Хвалисское, потому как воинственному народу крепко поднадоело относительное спокойствие мирной жизни. – Седой богатырь глядел пронзительными голубыми очами, в которых, как на волнах в солнечный день, плясали задорные блики.

– А что с князем Ольгом Вещим стало, как он умер? – вмешался в разговор киевский воевода Олег-младший, сидевший напротив. Богатырь помедлил.

– После того, как мы пришли в Новгород, я занялся дружиной, а князь с охороной малой отправился в родное Приладожье. А потом вернулись охоронцы и поведали, что загинул наш князь от укуса змеи чёрной, и то подтвердила сестра князя, с ними приехавшая. Вот и весь сказ…

Поглядел Олег на Руяра и понял, что могучий воин храма Свентовида, как никто иной, крепко тайны хранить умеет, особенно те, которые поклялся не открывать никому. Оттого не стал более заводить разговоры о гибели отца. А богатырь молвил дальше о предстоящем походе и о том, какие задачи теперь стоят перед княжеской сотней во главе с Огнеяром.

– Ты, сыне, крепкую связь держи с изведывателями княжескими, они по-своему дело делают, а ты по-своему, оттого вы должны, как две руки доброго бойца, согласовано трудиться, – советовал Руяр.

– Из всех изведывателей, пожалуй, только Гроза остался, он и возглавляет нынче изведывательскую сотню, а более никого, – вполголоса ответил Огнеяр. А потом добавил: – Только и он не в Киеве. Как отправил его князь Ольг в Таврику, когда собирался лодьи морские строить, так он там со своей сотней и находится, селение лодейщиков под Корчевом от хазар да греков бережёт.

Свентовидов воин глянул на сына и только крякнул огорчённо.

– Тогда с Грозой будь в согласии, ибо то, что знают изведыватели, всегда пригождается, – молвил Новгородский воевода.

– А как не возьмёт его в поход князь? – засомневался Огнеяр.

– Возьмёт, – отозвался воевода Олег, – то уж я решить постараюсь.

– Коли не сладится, я его в свою Новгородскую дружину возьму, – решительно молвил Руяр, и в очах старого воина снова сверкнули задорные искорки.

– Сдвинем чары за нашего неустрашимого Духа Вотана! – послышалось с другого конца стола, где сидели варяжско-нурманские военачальники. Молодой рыжебородый поднялся и, глядя восторженными очами на Руяра, воздел серебряную чару с хмельным мёдом. Его радостно поддержали, застолье оживилось.

– А, правда, отец, что ты одним взором можешь человека обездвижить, так что он клинка поднять не в силах, коли ты на него особым взглядом зришь? – восхищённо вопросил Огнеяр.

– Ну, как тебе сказать, сыне… Коли ты в себе силу Прави истинной чуешь, то бывает, сила эта волей Свентовида такие чудеса творит, что и самому не верится, – тихо отвечал могучий воевода, а в его синих очах сиял тёплый и радостный свет от того, что он, наконец, снова зрит рядом родного человека и близких друзей. Ведь кому, как ни бывалому воину, одному из трёхсот прославленных рыкарей храма Свентовида на Руяне, ведать, насколько прочнее бывают духовные связи, нежели кровные!

– Что, Олег, не рад походу? – вперил взор в Старшего князь, когда они остались одни.

– Не рад, брат, не нравится мне сия задумка, и договор с хазарскими жидовинами тоже не нравится, – откровенно ответил Олег.

– Ну, мы тоже не из мякины свалены и не лыком подшиты, не глупее сих жидовинов, – упрямо мотнул головой Игорь.

– Знаешь, вспоминается наш с отцом разговор, который я крепко запомнил, – задумчиво молвил Старший. – Рёк мне тогда отец, что как каждый человек для свойственного ему дела рождён, так и народы разные.

– Ты это к чему? – с подозрительным прищуром глянул на него Младший.

– К тому, что деньги считать, торг вести – это у жидовинов в крови, пусть тем и занимаются. А вот то, что хазарам, будет ведомо, куда идёт дружина Киевская, мне не нравится. Когда мы на Царьград походом собирались, то делали так, чтоб о том до поры до времени никто и догадаться не мог. К тому ж изведыватели печенегов сговорили на Хазарию набеги в час нашего похода совершать.

– А я кочевников задабривать не собираюсь, их время от времени бить крепко надо, тогда они и будут послушны, а всякие изведывательские уловки моей дружине ни к чему! – ответил, мрачнея, князь. Его, как всегда, уязвило невольное сравнение с прославленным родичем, из тени которого он всё время исподволь стремился вырваться. – Да ведь те же хазарские купцы рекут, что и дядька Ольг их услугами пользовался, и тоже деньги перед походом на Царьград брал для подготовки дружины.

– Может и брал отец у них деньги, – в раздумье отвечал Олег, – только кроме сильной дружины у него волхвы да изведыватели с обозами шли, и сам он чутьё имел против разного рода хитростей. А что сейчас мыслят о предстоящем походе волхвы и мать Ефанда?

Упоминание о мнении волхвов и матери укололо самолюбие Игоря не менее, чем сравнение с дядькой, но он смирил свой гнев и раздражение, помолчал, рассматривая ножны и рукоять своего скрамасакса, будто видел их впервые, а потом молвил сердито, но сдержанно.

– Ну, воля твоя, оставайся, коль так, в Киеве, на случай гостей незваных. – А про себя подумал, что так оно, наверное, и лепше: славу делить на двоих – только раздоры сеять. «Гляди, как Старшой-то обрадовался, виду не подал, да я чую, теперь никто не будет ему мешать на Ольгу пялиться. Пожалуй, предупрежу её строго, чтоб ни-ни».

– Об одном тебя попрошу, брат, – молвил примирительно Олег, – не хочешь брать изведывателей, возьми в поход с собой хоть Грозу, под его началом изведывательская сотня, что у Корчева приглядывает за судами нашими.

– Отчего это ты за него просишь? – спросил Игорь, глядя куда-то в сторону.

– Брата и любимую он ищет, которых хазары похитили, когда ему ещё лет пятнадцать было. Всю жизнь ищет, тем и живёт, и оттого во все дальние походы просится. Возьми; Гроза хоть и в возрасте, но сотник добрый, к тому же и по-хазарски, и по-гречески разумеет, он ведь из тавро-русов.

– Я что-то такое слышал, – задумчиво проговорил Игорь. Потом покачал головой с некоторым удивлением. – Скажи-ка, уже в возрасте, а суженую и брата до сих пор ищет! – в очах князя мелькнуло нечто незнакомое, но через миг он уже овладел собой. – Ну ладно, коль просишь и поруку за него даёшь, возьму, – молвил он снисходительным тоном, довольный тем, что Старший обращается к нему, как к князю.

Не стала более увещевать сына и Ефанда, мол, делай, как решишь, а за своё решение сам и ответишь. Не понял тогда Игорь значения материнских слов. Власть, обретённая после смерти дядьки Ольга, не только тяжким грузом давила на плечи, но и хмельным мёдом кружила голову.

– Поход твой на Хвалисское море не одобряю, но и удерживать боле не смею, прошу только, возьми с собой отцовский Болотный меч, он ведь не простой, а заговорный, пусть с тобой всегда будет, как прежде амулет.

– Хорошо, возьму, – хмурясь, ответил Игорь.

После Купалина дня, как шесть лет тому, Киев провожал своих воинов в дальний поход. Снова расцвела Почайна парусами многими, будто синий Сварожий луг цветами. Двинулись вниз по синей Непре лодьи Киевской, Варяжской и Новгородской дружин. Только сегодня во главе их не седой могучий Ольг Вещий, а его племянник Игорь, коего варяги по-своему Ингардом кличут. А воевода Олег на этот раз остаётся в Киеве, ведь нельзя оставлять грады и веси Руси без крепкой охороны и умелых воинов. На душе Олега, глядящего на уходящие воинские лодьи, было как-то неуютно, как утром в стылой горнице при нетопленной печи.

Великий Могун правил службу на Перуновой горе, а Велесдар ещё с Семиярилина дня ушёл в Берестянскую пущу, дабы там, в уединении творить молитвы русским богам да лечить окрестный люд огнищанский.

Глава четвёртая

Переволок

Гроза любил море. Особенно нравилось ему в утренний или предвечерний час в тихую погоду, сидя на берегу, слушать его живой шёпот в нескольких шагах. Свежее дыханье Стрибога приносит запахи рыбы, морских водорослей и ещё много чего, каким-то образом созвучного человеческой душе. Мерные, как само время, волны задумчиво шуршат перекатываемой ими галькой. Вот уже, кажется, не море шуршит галькой, а сама вечность пересчитывает время. Мысли становятся лёгкими и начинают скользить по волнам, подобно резвой игре дельфинов, – удивительных существ, которые, погружаясь и выныривая в согласии друг с дружкой, уносятся всё дальше от берега.

Море – одна из немногих радостей, что остались в его жизни. Да ещё друзья-товарищи, с которыми он, Гроза, несёт службу по охране морских лодий князя Олега Вещего. Вон они, все в целости и сохранности, дремлют в тихом заливе. Два лета уже так стоят, не поднимая ветрил и не оглашаясь воинским кличем. Сколько ещё ждать, – и лодьям, и ему, Грозе? Может, о них забыли и не позовут уже никогда? Олег Вещий не успел использовать флот, а вдруг князю Игорю он и не нужен? «Похоже, Гроза, ты уже навсегда причалил к своей пристани. Кто тебя позовёт, и куда, шестой десяток уже, седой весь. Хорошо, хоть на родном берегу опять оказался. Только от этого не исчезла пустота из души».

Звук волн завораживает и убаюкивает. Взглянув в сторону пристани, где горели костры, на которых готовилась еда, и дозорные переговаривались с лодейщиками, Гроза, зевнув, прилёг на тёплую сухую траву, привычно подложив правую руку под голову.

– Сотник, вставай, – спустя время тронул кто-то его за плечо, – тут народ из Киева пожаловал…

– Какой ещё народ, зачем пожаловал? – садясь на своём жёстком ложе и растирая сонный лик, хрипловатым спросонья голосом спросил Гроза.

– Рекут, что князь Игорь лодьи к походу готовить велел, во как! – проговорил круглолицый десятник Смурной.

Сон вмиг слетел с сотника. «Неужто, свершилось, и князь Игорь решил взять под свою руку не только клочок берега под Корчевом, но и всю Таврику?!»

Перед очами вновь ожила картина, как почти семь лет тому назад он вместе с тайными воинами Олега Вещего прибыл в Киев и встретился с самим князем в изведывательском доме на краю Ратного Стана.

– Спрашивай, – кивнул могучий князь, почувствовав на себе пристальный взгляд Грозы.

– Знать хочу, княже, пойдёшь ли ты дружиной своей в Таврику? Вопрошаю, потому что, считай, уже третью сотню лет мы ждём подмоги, самим с греками, хазарами и прочими ворогами не справиться.

– Его суженую и брата хазары в полон взяли и за море продали, – тихо шепнул Ольгу Молчун.

– Что до сих пор не пришли на помощь братьям тавро-русам, то не наша вина, сама Северная Словения от врагов многих защищаться была вынуждена. От нурман и саксов, франков и тех же хазар, – неторопливо молвил князь. – А чтоб единение наших земель приблизить, хазар да византийцев укоротить, надобно, брат Гроза, трудиться, себя не жалея, во благо дела общего. Готов ли ты, сможешь?

– Готов, княже, я жалость к себе давно забыл. Одного хочу, чтоб Таврика опять русской и вольной стала.

– Что ж, мысли благие, душа чистая. Много горя испившая, да не сломленная. Знать, быть тебе, Гроза, изведывателем и служить делу Руси Великой! – веско заключил Ольг. Потом добавил. – После застолья идите в княжескую оружейную и велите от моего имени подобрать новому изведывателю добрую зброю, чтоб и в руке укладиста была, и в вашей службе тайной удобна.

– Да и пастушью одёжку сменить надобно, только старую не выкидывать, она для «прогулок» по ворожьей земле очень сгодится, – добавил обстоятельный старший изведыватель Мишата.

«Может и в самом деле близка к исполнению мечта тиверцев, и князь Руси Игорь, продолжая дело отца своего Рарога и дядьки Ольга Вещего, освободит от чужеземного гнёта родную Таврику. А коли так, то, перво-наперво, нужно выяснить, какими силами могут встретить русскую дружину хазары и греки. Где там моя пастушья сума да одёжина»?

Седой пастух с синими, ничего не выражающими очами, ловко управляясь с небольшим стадом, перегонял его вдоль берега. Он только изредка покрикивал для порядка то на животных, то на худощавого загорелого помощника с бритой головой, одетого ещё хуже самого пастуха. Стадо направлялось в Коршу, как именовали Корчев хазары, что на их языке означало «торговля».

– Видал, брат Хорь, не так много времени прошло, как Варяжская дружина разогнала хазарские посты да отряды в этой части Таврики, а они опять все по местам своим возвернулись, – мрачно молвил пастух своему бритоголовому помощнику, когда они прошли очередной хазарский пост.

После Царьградского похода Хорь отвёз своего раненого наставника Береста домой. Тот вскоре поправился, а там решил и род свой продолжить, женился. Хорь почуял себя как бы лишним в его доме и подался в Киев к изведывателям, а оттуда уже по велению князя Олега Вещего они отправились в Таврику готовить место для постройки морских лодий. Тех самых, что, как зеницу ока, теперь они с Грозой стерегли два лета, пока, наконец, дождались гостей из Киева.

– Хазары не решились тронуть ни поселения наши, ни корабли, хоть воев тут не более двух сотен осталось, оттого что помнят дружину Олегову, опасаются, что наши могут в любой час вернуться, – отвечал «подпасок».

– Да уж, как подойдёт дружина киевская, я погляжу, сколько страху будет у хазар да греков, как задрожат их торговые души, – сжав зубы, промолвил «пастух».

Прибывшие из Киева лодейные мастера принялись споро проверять да ладить корабли для похода, не говоря, для какого именно; трудились с раннего утра и до позднего вечера, подсмаливали бока, проверяли паруса и оснастку. Первые сомнения поселились в душе Грозы, когда он увидел, что мастера принялись ладить рамы и колёса для лодий. «Зачем в Таврике колёса для лодий? Князь Игорь хочет забрать лодьи в Киев? Или опять Царьградский поход замышляет?»

На расспросы Грозы мастера только хитро усмехались.

Когда небольшие суда подошедшей Киевской дружины заплясали на свежей морской волне перед Корчевом, в самом деле, беспокойство обуяло жителей, а более всего хазарских воинов на их заставах и постах по обеим сторонам Боспора Киммерийского. Но вскоре все успокоились: русы вели себя хоть и шумно, но вполне миролюбиво. Было видно, что они спешили, пересаживаясь с малых судёнышек на пятьсот больших морских лодий, построенных Олегом Вещим для нового похода на Царьград. Однако тогда хватило и устрашения, – греки подписали мирный договор, а лодьи так и остались в Корчеве.

Теперь они послужат в другом море, в Хвалисском! Князь Игорь идёт в поход на берега Асии! А колёса понадобятся для большого переволока судов из Дона синего в Ра-реку великую.

Узнав об этом, сотник Гроза сник, в душе потух огонёк надежды на скорое вызволение родной Таврики от ненавистных хазар и византийцев. Стержень надежды ослаб и изогнулся, подобно стеблю в знойной пустыне, лишённому живительной влаги.

Сотник сидел на прибрежном камне, бесстрастно наблюдая, как суетятся воины и лодейщики на берегу. Но вот от них отделился один, богатырской стати, и направился в его сторону. Гроза поднялся, он узнал воеводу Руяра.

– Ну, что, брат Гроза, поднадоела спокойная жизнь на берегу морском, небось, как старая лодья, ракушками обрастать стал? – Сверкнув задорно очами, молвил Свентовидов воин, который, как и большинство варягов, ожил в предчувствии настоящих сражений и, кажется, скинул не менее десятка лет. – Готовься, твоя изведывательская сотня будет сопровождать дружину! – сразу огорошил Руяр. Огляделся и, уверившись, что никого поблизости нет, негромко добавил: – Воевода Олег передаёт тебе повеление заботиться о безопасности князя Ингарда в походе. Обо всём сообщай немедля Огнеяру, в согласии с ним будь, как прежде Мишата со мной, когда я состоял сотником личной охороны князя Ольга Вещего.

– А князь Игорь, он…

– У князя и так забот хватает, с Огнеяром всё решай, – негромко, но убеждённо молвил новгородский воевода. От поселения к ним торопился воин. – Ну, доброго тебе моря, сотник, – молвил Руяр и зашагал большими уверенными шагами навстречу посланнику. Гроза постоял ещё немного и последовал вслед за Хорем, загорелый череп которого уже почти затерялся в волнах. Кто знает, когда ещё удастся так беззаботно побыть наедине с морем…

Солёная вода приятно охватила перегретое за знойный день тело, сделала его невесомым, смывая дорожную пыль, овечий запах и скопившуюся за день усталость. Отплыв на полсотни саженей, он перевернулся на спину, раскинул блаженно руки и ноги и, расслабив мышцы, отдался на волю убаюкивающих волн, которые то легко вздымали тело на свои округлые вершины, то мягко опускали в уютную водную «колыбель». Гроза прикрыл веки и, кажется, задремал на какое-то время, незаметно растворившись в бесконечном мерном колебании моря, пока из-под очередной волны живым поплавком не вынырнула голова десятника, с шумом выдохнув воздух.

– Хорь, разбудил, леший! – вырвавшись из объятий морской дрёмы, встрепенулся сотник. – Давай, брат, поторопимся, сотню к походу готовить велено! – молвил он десятнику. Перевернулся на живот и сильными гребками устремился к берегу.

Великая ответственность, как боевая кольчуга, привычно легла на плечи и вернула Грозе уверенность, ясность разума и особенную изведывательскую выверенность движений.

Погрузилось на каждое судно едва по полсотни воев, – больше людей не было, да и для добычи следовало оставить место, а что добыча будет щедрой, в том никто не сомневался. Очень уж красноречиво описал арабские богатства Мойша Киевский. Миновав Киммерийский Боспор, флот русов двинулся через Сурожское море, называемое у греков Меотидой, вошёл в устье Дона и, умело играя парусами, стал подниматься вверх по течению.

Когда достигли Переволока и стали причаливать к левому берегу у хазарской крепости Саркел, к Игорю поспешил воевода Фарлаф.

– Хазары денег за проход в Ра-реку требуют, – доложил он, – не боятся, что мы им накостыляем?

– Купцам барыш важнее жизни, а сии хазарские посты всегда более торговлей заняты были, нежели воинским делом, как о том мне поведал человек сведущий, – молвил Руяр, бросив мимолётный взгляд на сотника Грозу.

– Ведают, подлые, что нам через Итиль идти, а оттого бить их сейчас никак нельзя! – с досадой молвил князь. – Что ж, Фарлаф, поговори с ними, сколько хотят.

– Эх, княже, – в сердцах молвил воевода, едва взобравшись обратно на борт княжеской лодьи, – упёрлись, что твои бараны. Удалось только немного скостить плату от первоначальной, но заплатить всё ж придётся!

– Ничего, не так велика плата за проход без товара, – узнав, о каких деньгах идёт речь, молвил князь, – мы своё возьмём на берегах моря Хвалисского.

Вои водружали свои большие лодьи на заготовленные рамы и колёса и, налегая на канаты, почти семь десятков вёрст тащили в Ра-реку. А малые толкали, подкладывая деревянные кругляки. Хазары издали следили за русами, но никакой помехи не чинили. Широкая гладь великой реки, соединяющей многие племена и народы, приняла лодьи киян, а с берега им принялись призывно махать.

– Наши, гляди, Дух Вотана, наши уже тут! – Хрипло воскликнул рыжебородый новгородский сотник, обращаясь к могучему воеводе.

И в самом деле, вскоре киевские дружинники и шедшие с ними новгородцы во главе с Руяром попали в радостные объятия собратьев.

– Да мы уже скоро седмицу как стоим, бока отращиваем на жирной рыбе, которой тут не менее, чем у нас на полуночи, – рёк Гудим-Крапивник.

– Братья, воины Руси Варяжской, Новгородской, Киевской! – обратился к своим дружинникам Игорь, когда все собрались на берегу. – Сегодня мы идём вызволять своих полонённых братьев, которые стонут во вражьем рабстве, пусть же те, кто их истязает и унижает, испробуют наших клинков и сами окажутся в оковах невольничьих! Почти все товары, которыми славится Хорезм, Халифат и все города побережья моря Хвалисского, сделаны руками наших жён и мужей. Оскоплённые славянские дети и прекрасные наши жёны заполняют их гаремы. Пришло время за всё посчитаться. Что принесём мы убийцам наших детей и жён, тем, кто держит в неволе и калечит наших мужей? – горячо рёк князь Игорь своей дружине.

– Смерть! Мы принесём им смерть! – Дружно почти в двадцать тысяч глоток вскричали возбуждённые горячей речью князя воины.

После доброй и сытной вечери из юшки выловленного новгородцами двухсаженного осётра, воины разбрелись, – кто готовился ко сну, кто рассказывал землякам про то, как шли через пороги Непры, кто, наоборот, как добирались до Шексны. А воеводы во главе с князем устроили совет, решая порядок движения лодий к Итилю.

Рано утром флот русов, воздав славу Хорсу и призвав на помощь Одина и Перуна со Стрибогом, двинулся к стольному граду Хазарии.

Столица Каганата, раскинувшаяся на двух берегах реки Итиль, вернее, на берегах двух рукавов Великой реки, один из которых был собственно Итиль, или Атиль, а второй именовался Ахтуба, в переводе с тюркского «ак-тюбе» означало «Белые холмы». Западная часть на правом берегу Итили носила прозвище Ханкалык – Ханский город, а восточная на левом берегу Ахтубы именовалась Сарашен – Жёлтый город, в котором обитали купцы, ремесленники, рыбаки, люди разных верований – мусульмане, христиане, иудеи и язычники. В то время как Ханкалык занимала иудейская верхушка Хазарии, и только хорезмийские стражники – лариссии, которые выговорили себе условие, служа Кагану и Беку, оставаться мусульманами, были единственными иноверцами Ханского города. Поэтому кроме самой высокой постройки – иудейской синагоги, здесь стояла мечеть для тех же лариссиев. Оба здания были каменными. Также каменная хорошо укреплённая стена окружала эту часть города, защищая её со стороны степи.

Между двумя рукавами посреди устья Великой реки находился остров размером три на три фарсаха в восточном измерении. Здесь, за стенами крепости, стояли два великолепных дворца из обожжённого красного кирпича, сложенного на белом известковом растворе, среди которых Камлык – дом Кагана, и рядом подобный ему дворец Бека. Красные кирпичные стены из ровного обожжённого кирпича размером локоть на локоть и шириной в ладонь с белыми прожилками известкового раствора выглядели особенно красиво, а чтобы никто не вздумал соперничать с величием дворцов Кагана и Бека, всем прочим горожанам было запрещено строить дома из обожжённого кирпича.

Итиль встретил русов настороженной тишиной по берегам. Река от Каганского острова до Ханского города была перегорожена мостом из различных плотов и лодок. На стенах крепостей с обеих сторон хмурым частоколом стояли воины в полном боевом снаряжении. Отборные хорезмийцы, отчаянные и неустрашимые, потому как при поступлении в лариссии давали клятву не отступать никогда. В противном случае воин терял не только высокое жалование, но и свою голову.

Чужестранцам к острову Кагана было запрещено причаливать, поэтому лодья воеводы бросила якорь ближе к правому берегу Итиля. На небольшой лодке воевода Фарлаф и ещё двое темников причалили вначале к правому берегу Ханкалыка, а потом уже пешком и без оружия, по наплавному мостку из лодок и плотов отправились на разговор с Каганом. Не с самим Каганом, конечно, а только с его представителем.

Фарлаф, хорошо изучив хитромудрого Мойшу Киевского, не стал соглашаться на то, что в Итиле его встретит какой-то родственник Мойши и «всё уладит, как надо». Он почти силком впихнул жидовина в свою лодью и повёз с собой в Итиль. Всю дорогу несчастный купец жаловался на то, что он оставил торг, а значит, потерпел большие убытки, сетовал на жуткие неудобства походной жизни и весьма раздражал всех своими причитаниями. Теперь, когда воевода с двумя темниками и измученным долгой дорогой и мыслями об убытках Мойшей, в сопровождении десятка могучих варягов-охоронцев отправились на остров Кагана, Игорю и остальным начальникам киевского воинства оставалось только ждать.

Время шло, солнце уже давно перекатилось за полдень, а никто не возвращался. Воины-итильцы ни на какие вопросы киян не отвечали. Наконец, показались переговорщики. Жидовина с ними не было. Вид воеводы и темников был суров, вернее не просто суров, а злобен. Русские и нурманские ругательства вперемешку то и дело слетали с уст разгневанного Фарлафа.

– Что стряслось? – помрачнел князь.

– Проклятый Мойша, появится в Киеве, собственными руками задушу, – прорычал воевода, а потом добавил. – Каган требует не четверть, и даже не треть добычи, как обещал сей жидовинский лис, а половину от всего нами добытого! И нужно до вечера сообщить решение, – закончил он вконец раздосадовано, – итильская охрана не разрешает оставаться на ночь, – либо вечером проходим через посты, либо надо возвращаться к Переволоку…

Все, и князь в том числе, на какое-то время приуныли.

– Ладно, не возвращаться же назад с пустыми руками, – молвил, наконец, Игорь, перекрывая злой ропот военачальников, – половина, значит половина. Иди, воевода и реки, что мы согласны.

Через хазарский Итиль проходили сторожко, держа оружие наготове. И снова хазары ничем не выдали своей враждебности, кроме недобрых взглядов, которыми провожали вооружённых русов.

Глава пятая

Шерван

Гроза глядел то на предвечернюю воду, то поглядывал на идущие следом лодии, особенно на те небольшие, в которых плыли его изведыватели. Воды великой Ра-реки уже смешались с солёными водами Хвалисского моря. Позади остался хазарский Итиль и напряжение, которое испытали воины игоревой дружины, проходя через сей град, но всё обошлось, хотя теперь они по возвращении должны отдать Кагану половину добычи.

Сотник изведывательской сотни, приданной в личное распоряжение князя, глядел на воду и старался разобраться в неясных сомнениях и тревогах, что помимо воли роились в его голове. Вода журчит за кормой, и мысли так же смешиваются и текут, подобно морским струям.

Даже не заметил, как пролетели последние семь лет с тех пор, как он нежданно-негаданно для себя стал изведывателем князя Ольга. Пережил трудные и опасные походы, где тело, мысль и душа свиваются воедино, как тетива лука, и так же звенят от напряжения в час опасности. Пожалуй, это были лучшие годы. Жизнь после потери любимых людей – суженой Звениславы и брата Калинки, ставшая похожей больше на существование, вдруг превратилась в осмысленную и трудную борьбу за родную Таврику и за единую Великую Русь. Он крепко сдружился со многими отчаянными и такими же не ведающими иной цели соратниками. Знойное лето сменялось студёной зимой, а цветущая весна осенними дождями и распутицей, пролетая в заботах тайных воинов, как короткие дни.

Всё изменилось после ухода князя Ольга Вещего. Игорь не очень жалует Тайную службу, изведывателей ни разу к себе не призвал. Они какое-то время находились как бы сами по себе, пока их не взял под свою руку воевода Олег-младший. Но князь Игорь тем был явно недоволен, может, опасался, что Олег станет слишком силён? Да и варяги с нурманами, которые при князе Игоре стали иметь большое влияние, рекли князю, что всё решает добрая битва, а коли языка ворожьего понадобится взять, так они не хуже на то способны, нежели сии непонятно чем занимающиеся бездельники, что зовутся изведывателями. В конце концов, служба была распущена, якобы за ненадобностью, а при воеводе Олеге осталась изведывательская сотня, в обязанности которой входила обычная разведка при движении дружины, обнаружение засад и разъездов противника, а также доставка языка. Огнеяр рёк, что и его, Грозу, Олег-младший отстоял только потому, что в службе Тайной Гроза не так давно, да и всё одно не он, так другой будет во главе дозорной сотни. Ещё из прежних десятник Хорь остался, тот и вовсе не успел в изведывателях князя Олега походить, о нём и разговора не было. От таких изменений недобро было на душе у Грозы.

– Сотник, – вырвал из задумчивости Грозу один из его воинов, – лодьи к берегу повернули, на ночёвку.

– Добре, как выйдем на твердь, сразу дозоры выставить и местность вокруг осмотреть, – распорядился Гроза.

Когда стан уже затих, и только дозорные стерегли его сон на высотках и холмах, Гроза бросил наземь две бараньих шкуры и улёгся на них. Теперь можно до полуночной проверки постов спокойно поспать, на таком ложе ни змея, ни ядовитый паук или скорпион не осмелятся потревожить, это Гроза знал ещё с пастушьих времён. Но сон не шёл, снова не давали заснуть мысли и глубоко затаённая неясная тревога.

Когда он услышал от Руяра про дальний поход, то, как всегда, встрепенулось сердце. Видно, не умерла ещё робкая надежда, что удастся узнать что-то о дорогих ему людях. Сколько раз он их вспоминал и думал: живы ли? И перед всяким дальним походом ярче разгоралась в душе надежда.

Как и полагается у изведывателей, сразу принялся выяснять всё, что мог, о местах, где предстоит побывать, народах, там живущих, их обычаях, еде, одежде. Поговорил с теперь уже бывшими изведывателями, с купцами знакомыми и охоронцами, что в тех краях бывали. Многое узнал и многое понял. Сейчас самое время всё это уложить в голове в связную цепочку, ведь уже завтра будем проходить Семендер, а там Дербент, дальше на полудне Джуржан или Гурген, смотря на каком из местных языков произносить название града. Прибрежный город Гурген более всего знаменит своими коврами. По-армянски «горг» как раз и означает ковёр. Однако название Гургенское море получило от одноименной реки – Гурген, что означает на тюркском «малая вода», оттого что в засушливые годы река высыхает, не доходя до моря.

Итак, Гурен, потом Рей, Казвин. От Гургена купцы по суше достигают Багдада. Дербент, Шерван, подчинены Халифату. Купцы сказывали, что ещё лет двадцать – тридцать тому у русов в Гургене и Рее уже были свои торговые поселения. Остров Абаскун – крупный порт. – Надо всё это сейчас вспомнить, – Гроза прикрыл очи и принялся расслаблять тело, чтобы скорее заснуть. – Завтра будет новый походный день. Добре, что идём освобождать своих братьев, давно то сделать надо было. Плохо только, что пока хазар не можем, как следует, взгреть, ведь кто тех людей захватил и в рабство чужестранное продал, как Звениславу с Калинкой? – с этими думами изведыватель заснул коротким, глубоким и одновременно чутким сном.

Когда грозное двадцатитысячное войско русов на больших и малых лодьях с бортами, уставленными боевыми щитами, появлялось возле очередного приморского града, страх охватывал непривычных к такому зрелищу жителей. Вперёд выходил кто-либо из воевод и толмач. Разговор был прост и краток.

– Выпускайте наших славянских рабов и платите откуп за то, что живы останетесь. Ежели признаем сей откуп достаточным, то не тронем вашего града, если не согласны, будет битва, и тогда каждый из вас получит либо смерть, либо участь рабскую.

Семендер, который был под Хазарией, не тронули, прошли мимо. А вот уже Дербенту досталось от русов, потому как не пожелали выполнять требования «склавинов» воины могущественного Шервана, находясь под защитой высоких каменных стен толщиной в пять локтей и высотой более двадцати локтей. Огромные неприступные стены полностью закрывали сухопутный проход всего в три версты между морем и горным хребтом, причём закрывали с двух сторон, так что град был защищён очень хорошо и мог выдержать долгую осаду. Но дружина Игоря и не думала приступом брать высоченные каменные стены, что тянулись от моря аж на горный хребет и там замыкались неприступной цитаделью. Корабли русов ворвались в порт.

Шерваншаху Али ибн Хайсаму пришлось дать бой на море, хотя он не имел хорошего флота. Хайсам направил против великолепных морских воинов – нурман, варягов, словен и русов – своё войско на барках и торговых судах.

Воины Игоря не стали ждать противника, а сами ринулись в битву. Один вид грозных боевых лодий, надёжно прикрывших свои борта круглыми щитами, ощетинившихся копьями, баграми, двигающихся в плотном боевом строю, уже сам по себе сеял страх и растерянность у противника, который шёл навстречу на разномастных, в основном, торговых судах и лодках.

Умело маневрируя, рассекая силы шерваншаха, лишая их возможности действовать согласованно и, в конечном итоге, по-настоящему сопротивляться, северные воины начали жестокую битву. Подобно грозным волкам, с ходу влетающим в овечью отару, врезались большие морские суда русов в неровный рыхлый строй разномастного флота апшеронцев, разя воинов и поджигая горящими стрелами сухие борта, мачты и настилы. Засвистели в воздухе абордажные крюки, впиваясь в брусья и доски обшивки, вскинулись ввысь и упали на борта шерванских судов мостки и брусья. Обнажив клинки, под прикрытием стрел и сулиц, ринулись, русы на противника, так неразумно решившегося оказать сопротивление и потому уже обречённого на гибель. Русы просто разметали скоропалительно созданный флот Али ибн Хайсама, сотни и тысячи его воинов упокоились на дне Хвалисского моря.

На головной лодье высился новгородский воевода Руяр. Огромный рост и тяжёлое копьё, которым он владел, как будто оно было из пустотелого камышового прута, дополняли его схожесть с Духом Вотана. Рядом шла лодья нурманских воинов во главе с сотником Рудкаром. На плечах его была наброшена медвежья шкура. Ни сам новгородский воевода, ни его воины, казалось, вообще не имели понятия о страхе, они вступали в схватку, не разбирая, вдвое, втрое или вдесятеро больше врагов перед ними.

Сеча была жестокой, но недолгой, уже к вечеру сопротивление шерванцев было сломлено.

– Где же этот самый, как ты его назвал, Али, сын Хайсама? – Спросил князь Игорь у Фарлафа, руководившего Варяжской дружиной, когда их лодьи после морской битвы сошлись борт о борт. Рядом стали лодьи начальников Воли и Руяра.

– Пока не ведаю, скорее всего, ушёл с теми, кому удалось вырваться из наших железных когтей, – ответил Фарлаф, довольно оглядывая остатки горящих и покалеченных судов шерванцев.

– Несколько быстроходных лодий ушли к берегу, едва мы начали рассекать и теснить их корабли, – прогудел новгородский воевода.

– Что ж, пусть сам себя сей Хайсамович и винит, не стал бы против, так и сражения не было бы, – заметил, сверкнув азартно горящими очами, князь.

Как стальные морские волны хлынули на берега Дербента блистающие доспехами воины Игоря, карая тех, кто пытался сопротивляться и захватывая добычу и пленников в приглянувшихся богатых домах, торговых лавках, на базарах, в храмах, мечетях и синагогах.

Весть об ужасных беспощадных русах, подобно пожару, разом охватила град. Всяк житель спешил укрыться или спешно покинуть дом, но далеко не всем сие удавалось. Несколько дней претерпевал Дербент нашествие северных воинов. Наконец, собрав добычу и пленных, с осевшими от тяжести чревами судов, они двинулись дальше вдоль берега, сея страх и разорения в некогда тихих зажиточных и благополучных градах побережья.

Гарнизоны этих градов и островов, привыкшие не столько сражаться, сколько играть на посту в кости, не смогли оказать серьёзного сопротивления норманнам, варягам и русам, а кто всё-таки осмеливался, того ждала участь быть немедля разбитым, а значит – либо умереть в бою, либо пополнить отряды пленников.

В иных местах, где русов-рабов было много, они расправлялись со своими хозяевами, вооружались и присоединялись к воинам Игоря.

Князь, стоя на лодье, оглядывал море. Яркое полуденное солнце щедро изливало свет, зелёная морская волна билась о каменистый берег, поросший невысокими кустами, по склонам теснились дома из жёлтого и белого ракушечника с плоскими крышами.

– Хорошее место здесь, много товаров и податей с них можно получать, владея хотя бы частью Хвалисского моря и сухопутными караванными тропами. Сии края ревность у хазарских владык давно вызывают, потому как на пути из Асии в Европу лежат, оттого и первая дань, и лучшие товары тут, – молвил задумчиво Игорь. – Давайте расположимся пока на островах, соберём в одном месте всё добро и полонённых, чтоб распределить потом по лодьям.

– На Абаскуне лучше всего, сухопутным ворожьим дружинам, коли такие объявятся, непросто будет туда добраться, – поддержал Руяр. – Здесь самая крупная гавань на всём полуденно-заходном побережье Хвалисского моря, а недалеко вверх по реке расположен торговый град Гурген.

Вскоре толпа понурых шерванских пленников под присмотром полусотни крепких суровых русов в блестящей броне и прочных кольчугах уныло потянулась с причаливших к Абаскуну торговых судов и лодий к загонам для скота, который обычно привозили сюда купцы для перепродажи.

– Осмотреть всё окрест, выяснить, не осталось ли где воинов шерваншаха. Особое внимание обратить на хозяев лодий, что ещё уцелели. Богатые дома и дворцы под особой опекой должны быть, к вечеру мне всё про град сей расскажете, – наказывал своим десятникам сотник Гроза. Когда десятники пошли к своим воинам, он остановил Хоря.

– Брат Хорь, поставь в десятке своём кого за старшего. Ты в Царьграде Хорезмийцем добрым был, помнится… – Худощавый десятник привычно оборотился весь в слух и внимание.

Один из пленников, худощавый, бритоголовый, едва шёл, обхватив руками чрево, видно, ему было плохо. Он всё более отставал, пока не оказался в последних рядах несчастных. Наконец он вообще споткнулся и упал на пыльную каменистую дорогу. Охоронец-рус, шедший в конце вереницы, подошёл к корчившемуся на земле и попытался поднять его за шиворот пёстрого халата, но худощавый неожиданным ударом в подколенный сгиб обрушил руса наземь, вскочил и бросился бежать через немногочисленную толпу торговцев и зевак расположенного чуть выше пристани торжища. Двое русов устремились было в погоню, но они были при полном боевом вооружении, а бритоголовый шерванец мчался налегке, только полы его халата разлетались по сторонам, как крылья странной птицы. Перепрыгнув один, потом второй ряд торговцев, беглец исчез, как будто провалился сквозь каменистую земную твердь.

Сердито погрозив кулаками в сторону, куда исчез шустрый пленник, преследовавшие его русы вернулись к унылой толпе, ругаясь и грозно потрясая оружием, чтобы ещё кто не вздумал бежать.

Глава шестая

Хорь и Юлдуз

После морского боя с шерваншахом прошёл ещё месяц.

Русы гуляли по берегам Хвалисского моря, стаскивая дорогую посуду, украшения, восточные ткани и конечно монеты – золотые и серебряные – на Абаскун и другие острова, где расположили свои станы. Железным вихрем прошли через Гилян, Дейлем, Табаристан, Апшеронский полуостров и Аран, а потом устремились на большой город Баку. Дважды за это время приходилось им схватываться в настоящей жестокой сече то с хорезмийцами, то с войсками халифата, и всякий раз победа была за русами. Остальные города и поселения предпочли откупиться от русов, щедро заплатив им за обещание не разорять и не грабить жилищ и не брать в полон жителей. Почти все добытое в удачном набеге было собрано на островах, оставалось подготовиться к обратной дороге, чем и занимались воины Игоря.

Мрачный, осунувшийся, погружённый в свои мысли Гроза шёл по берегу, не переставая по привычке замечать всё, что происходило вокруг. Поход и в самом деле был пока удачным, хоть часть войска полегла в больших и малых сражениях. Но более всего обидно было, что обещание освободить из рабства своих братьев, очевидно, никого из воевод, да и князя особо не волновало. Первым делом была добыча, а собратьев если и освобождали из полона, то, только походя, или они сами бежали к русам, пользуясь суматохой и страхом местных хозяев. Да что говорить, если даже их земляки – русы, что обитали отдельными поселениями в купеческих градах Гургене, Рее и прочих, не очень были рады приходу собратьев. Грабёж и разорения никому не приносили пользы, а торговому люду особенно. Тем более, что часть из тех, кто жили здесь не одно поколение, приняли ислам, чтобы не платить обязательную для иноверцев пошлину-джизию. В конце концов, из освободительного похода всё превратилось в обычный грабительский набег. Это совсем не похоже на деяния Олега Вещего, к которому он, Гроза, пришёл и по велению души стал изведывателем.

Здесь, в чужой стороне, тайным воинам не раз уже удавалось отвести беду от князя. Ведь по местным порядкам, когда вопрос не решается в открытой битве, то противника стараются устранить хитростью и исподтишка. Но Гроза о том не распространялся, к тому их ещё ушедший князь приучил. Об Олеге Вещем никто из соратников по Тайной службе никогда не говорил слова «умер», только «ушёл», или «не стало». Никто из них не видел князя мёртвым. А у изведывателей исстари принято, что мёртвым считать можно только тогда, когда есть свидетели гибели, либо мёртвое тело.

Сотник размышлял, а очи сами по себе замечали, и цепкая память запоминала всё, что происходило вокруг. На душе было неспокойно. Он с нетерпением ожидал возвращения Хоря.

Даже в самом сердце базарной площади в полдень было не людно, в том числе и у лавки продавца ковров. Разномастные полотнища были развешены на жердях так, что образовывали некое подобие пёстрой изгороди. Такой же цветистый и узорчатый полог был растянут над входом в лавку, прикрывая его сверху от палящего солнца. Сам хозяин, почтенный Муса, сидел на небольшой каменной возвышенности, устланной коврами, перед маленьким столиком из светлого дерева, пил зелёный чай, вытирая иногда потное чело, да время от времени для порядка покрикивал на своих, как ему казалось, ленивых рабов. Хотя солнце не падало на пятачок, на котором восседал Муса, но развешенные вокруг ковры не пропускали набегавшего со стороны моря освежающего ветерка, и в лавке висел неколебимый пыльный зной.

Нищий оборванец с загорелым бритым черепом, пристроившись под спасительный полог тени, безучастно сидел неподалёку от входа на голых пыльных камнях, скрестив под собой ноги и бормоча каждому прохожему прошения о милости людской во имя Аллаха. В старой тюбетейке с торчащими из неё нитями, когда-то представлявшими узор, лежала мелкая медная монета, и пока никто из правоверных мусульман, христиан или последователей учения Заратуштры, проходящих мимо, не торопился пополнить скудную казну нищего.

– На, возьми! – послышался вдруг тонкий голосок. Оборванец поднял очи и увидел перед собой мальца лет пяти с курчавыми волосами и тёмными очами, который протягивал ему кусок лепёшки.

– Благодарю! Да хранит тебя Всевышний! – улыбнулся нищий. – А кто тебя послал?

Но, малец не ответил и, путаясь в полах своего одеяния, побежал в сторону лавки напротив, торгующей разными тканями.

В это время человек в богатом персидском халате, подпоясанном красным поясом и в красной чалме, украшенной брошью в виде золотого пера, остановился напротив лавки с коврами, огляделся вокруг, задержав на мгновение взгляд на мерно бубнящем что-то себе под нос нищем, и направился к хозяину.

– Здоровья и благоденствия тебе и твоему дому, почтенный Муса, хороша ли твоя торговля? – приветствовал хозяина состоятельный купец, войдя в отгороженное коврами пространство.

– И тебе здравия, почтеннейший Хаким, да продлит Аллах твои дни! А торговля… Да, какая сейчас может быть торговля, так только, по привычке сижу здесь и жду каждую минуту, что налетят эти сумасшедшие урусы и заберут все мои товары просто так, – жалуясь, отвечал торговец и кивнул рабу принести чай для гостя.

– А может это жалкий нищий, что сидит у твоей лавки, отпугивает покупателей? – молвил гость, присаживаясь напротив лавочника за низенький столик.

– Это легко исправить, почтенный Хаким, – согласно кивнул торговец и щёлкнул двумя перстами. – Прогони нищего, что сидит у моей лавки, – повелел Муса рабу, который поспешил на его зов.

– Давай, проваливай отсюда! – послышалось через миг из-за ковра, что отделял лавку от рынка. Несчастный нищий что-то пробормотал в ответ, но поднятый за шиворот дырявого халата поплёлся прочь от негостеприимной лавки торговца коврами.

Пройдя дальше, нищий вдруг замедлил шаг, скосив взор на одну из лавчонок с женскими украшениями, у которой он узрел человека в новой узорчатой тюбетейке и добротном тёмном халате, внимательно перебиравшего предложенный ему товар. Бродяга видел только лик покупателя сбоку и верхнюю часть плеч, но в первое мгновение оборванцу показалось, что он увидел знакомца. Когда же тот заговорил неожиданно высоким, похожим на женский, голосом, нищий понял, что ошибся. Он тут же уселся напротив лавки с женскими украшениями и положил перед собой прямо в пыль некогда расшитую тюбетейку. Когда обладатель высокого голоса, наконец, вышел из-за прилавка, нищий совсем уверился, что ошибся.

Посидев ещё немного, бродяга поднялся и, согнув худые плечи, шаркающей походкой поплёлся в конец базара, где, набрав воды из находящегося тут глубокого колодца, наполнил свою пустую тыкву, достал поданный мальцом кусок лепёшки и принялся за неторопливую трапезу в жидкой тени придорожных кустов.

К вечеру, когда базар опустел, нищий тоже подался прочь с торжища. Он поплёлся по улицам, а потом, оглянувшись несколько раз, вдруг неожиданно быстро скользнул в приоткрытую калитку одного из дворов.

– Что, брат Хорь, удачен ли сегодня у тебя был сбор меди? – спросил круглолицый пожилой десятник Смурной, сидевший на широкой лаве под раскидистым тутовым деревом.

– Меди почти не собрал, а вот слухов больше. Заговор, по всему, зреет. Пришёл какой-то важный муж в красной чалме к торговцу коврами Мусе, но о чём говорили, услышать не удалось, гость осторожным оказался, повелел нищего от лавки прогнать. Зато в других местах кое-что ухом поймал, надо с сотником говорить, по всему, что-то скоро случится может.

– И у меня недобрые вести, брат Хорь, – вздохнул пожилой десятник. – Иди, отмывайся да переодевайся, скоро Гроза явится, тогда и порешим, что делать.

– Одного местного сегодня встретил, в первый миг подумал, что наш сотник в их платье переоделся, так похож. Да услышал речь его, – голос высокий, будто женский, а потом гляжу, ростом выше Грозы, сутуловат к тому ж, да и выглядит моложе, а так крепко похож, особливо очами, аж не по себе стало, – молвил Хорь, сбрасывая грязное облачение и подходя к небольшому мраморному бассейну с морской водой.

– Волхвы рекут, у каждого человека близнецы бывают, только где и в каких краях неведомо.

– У каждого? – недоверчиво вопросил молодой десятник. – А отчего так?

– А отчего у человека два ока, два уха, две руки и ноги? – в свою очередь спросил Смурной.

– Ну, если одно повредится, другое чтоб взамен было… – молвил Хорь, погружаясь в добре прогретую солнцем воду.

– Верно, – подтвердил старший. – Так и с людьми. Отец Сварог, когда людей сотворял, тоже каждого по два сделал, видно, чтоб важное по божьему замыслу дело было непременно выполнено, даже коли один из тех Сварожьих близнецов от болезни или меча вражеского загинет, – неторопливо пояснил Смурной торчащей из воды голове Хоря.

Когда молодой, омывшись, вышел, он узрел на лике пожилого некое беспокойство.

– Ты сотнику не говори о том, что похожего на него человека встретил, – глухо молвил Смурной, подавая местное удивительно мягкое полотнище из древесной шерсти.

– Отчего же? – удивился Хорь, вытираясь.

– Оттого что Сварожьим близнецам в яви встречаться нельзя, один из них вскорости после такой встречи в навь уйти должен, – мрачно закончил пожилой десятник.

– Ну, а что тебе поведал хитрый торговец сплетнями? – спросил Гроза у Смурного, когда они втроём уселись под тутовым деревом на широкой лаве, и Хорь отчитался о том, что узнал на базаре.

Так сложилось в сотне, что совет перед важным решением Гроза обычно вёл с двумя своими десятниками – пожилым Смурным и молодым Хорем, которого учил трудному изведывательскому делу сам Берест, человек удивительный. С ним изведыватели и князь Ольг ходили в поход на Царьград.

– Если верить торгашу, – отвечал Смурной, – то в доме этого самого Мегди Аль-Салеха, что возле каменной крепости, собираются заговорщики, которые хотят нас порезать, причём, в первую очередь князя, темников да тысяцких. Где и кто из начальников наших воинских расположился, им ведомо.

– Может, наврал хитрец, чтоб ты ему денег дал, а, в самом деле, только сплетни на базаре собрал? – с сомнением молвил Хорь, оглаживая десницей свой бритый загорелый череп.

– Да, деньги он любит более жизни своей, хоть и трусоват изрядно, но я ему дал только часть, а остальное отдам, ежели весть его тайная правдой окажется, а потому сомневаюсь, что врал торговец, – возразил пожилой.

– Смурной прав. И ты, Хорь, не зря в грязном халате по торжищу медяки клянчил, изведанное вами одно к одному сходится. Знать бы только, когда они опять соберутся, – задумчиво молвил Гроза, – да заявиться в гости к этому Мегди всей нашей сотней!

– Я завтра постараюсь ещё разговоров послушать, – молвил Хорь, – потому как без верных сведений действовать опасно.

И Гроза согласился с ним.

На следующий день Хорь, дабы не привлекать излишнего внимания, не пошёл к лавке Мусы, а пристроился подле одного из торговцев благовониями, где стояли сосуды с мазями, маслами и помадами, а также разнообразные средства для умащивания кожи, приготовленные из львиного жира, пальмового вина, шафрана и душистых масел. На Востоке любят наряжаться, особенно в пятницу перед намазом, и душиться, потому благовония являлись частью их убранства. Также лежали палочки мисвака – «жевательного дерева», которым местные чистили зубы, что дополняло их приятный внешний вид.

Молодая женщина в длинной свободной дурре тёмного цвета с широкими рукавами и разрезом спереди и накинутом на голову тонком шёлковом изаре тёмно-синего цвета, что могло означать, что она вдова, выйдя из тканой лавки, привычно закрыла нижнюю часть лика, стала около того места, где вчера сидел нищий и растерянно оглянулась по сторонам: попрошайки не было. Женщина прошла дальше по базару и увидела его около лавки торговца благовониями – он сидел, подогнув под себя ноги, мерно раскачиваясь и бормоча то на тюркском, то на арабском просьбу о милости.

Она не подошла к нему, а сначала вошла в лавку, рассматривая и нюхая благовония и исподволь бросая короткие оценивающие взоры на сильные жилистые руки, тонкий стан и бритую голову оборванца. Наконец, она вышла из лавки и, запустив в свою корзинку руку, протянула несчастному кусок лепёшки и гроздь янтарного винограда. Бормоча благодарности, нищий взял подношение, их руки на миг встретились, и женщина почувствовала, будто неведомая волна пробежала по её перстам и потом по всему телу. Она замерла от неожиданности, а потом, быстро отдёрнув руку, заторопилась к выходу с базарной площади. Нищий проводил её задумчивым взором, потом встал, надел грязную тюбетейку, поправил рваный халат и последовал за ушедшей.

Он шёл так, чтобы женщина не видела его, да она особо и не оглядывалась. Пройдя через улочки, она свернула к пустырю, поросшему чахлыми кустарниками, и пошла в сторону моря. Нищий, выждав некоторое время, двинулся по тропинке меж зарослей каких-то растений с цветками, похожими на зверобой – такими же мелкими, зеленовато-жёлтого цвета, но с плотными листками и стеблями, покрытыми шипами – не такими колючими, как у боярышника, но тоже довольно неприятными на ощупь. За зарослями открылось море и глинобитный дом на возвышенности у самой, как отсюда казалось, воды. Во дворе одинокого дома, ограждённого глиняным дувалом, росли деревья и виноградные лозы, ярко выделяясь сочной зеленью на синем ковре морских волн. Попрошайка повернулся и побрёл обратно на базарную площадь.

В ночи человек в тёмном одеянии беззвучно преодолел дувал, на некоторое время задержавшись на нём, потом так же неслышно соскользнул внутрь двора. Движения неизвестного были точны и осторожны, казалось, что это не человек в мягких кавказских сапожках и чёрном плаще а, в самом деле, лишь бестелесная тень. Изучив двор, человек в тёмном оценивающе окинул ведущую на плоскую крышу глинобитного дома деревянную лестницу, но подниматься по ней не стал, а, легко подтягиваясь на ветвях растущего рядом тутового дерева, осторожно заглянул на крышу. Здесь, разметавшись на разостланной постели, в полупрозрачной хилале до пят спала та самая женщина, что сегодня на базаре подала нищему лепёшку и виноград. Он узрел её без одеяний и обязательных платков, скрывающих густые, рассыпавшиеся по подушке волосы. Она была довольно молодой, с гибким станом и высокой грудью, очерченной тонкой тканью. В свете почти полной луны он, замирая от нахлынувшего трепетного наслаждения, некоторое время любовался очертаниями женского тела, пухлых уст и тонких пальцев. Однако едва она повернулась во сне, что-то невнятно пробормотав, человек в тёмном тут же неслышно соскользнул вниз и быстрой тенью перемахнул обратно через дувал.

На следующий день вдова появилась не мимоходом, как прошлый раз, а как-то не торопясь, как будто шла именно к нему. Она пристально поглядела в очи нищему, и от этого взгляда что-то взволновалось в душе тайного изведывателя.

– Ты аскер, ты сильный и ловкий, я видела, как ты сбил с ног крепкого уруса, а потом, как ветер, бежал через базарные ряды, отчего же ты просишь милостыню? – заговорила она. – Мне нужен помощник по хозяйству, нужно починить беседку, деревянную калитку, лестницу на крышу, ты сможешь? А я тебя буду хорошо кормить, и тебе не придётся клянчить подаяние на базарной площади, – закончила женщина свою явно подготовленную заранее речь.

– Хорошо, уважаемая ханум, я приду, как разойдётся базар, – чуть подумав, ответил нищий, скосив очи на лавку купца, к которому пожаловал очередной покупатель. Женщина довольно хмыкнула и протянула ему серебряный дирхем.

– Вот, возьми, хорошо вымойся и смени платье, – молвила она и ушла, ещё раз бросив на несчастного такой взгляд, от которого у него заколотилось сердце.

Когда бывший оборванец толкнул деревянную калитку, первый, кого он увидел во дворе, был малец лет пяти с большими карими очами. Они постояли, молча разглядывая один другого. «А ты не так проста, ханум, – подумал про себя работник, – оказывается, не только я за тобой, но и ты за мной наблюдала!»

В это время скрипнула дверь дома и показалась сама хозяйка, явно обрадованная появлению нищего, который в чистом халате и почти новой тюбетейке, мягких кавказских сапогах и шароварах из крашеного хлопка, выглядел вполне прилично. Лик её засветился, пухлые уста тронула улыбка. Руки несколько растерянно, явно не находя места от нахлынувших изнутри чувств, стали будто сами по себе двигаться, то перебирая наброшенный по-домашнему на плечи, а не надетый на голову изар, то всплеснули, будто две волны, вдруг пробежавшие лёгкой рябью по спокойной воде, то поправили большие серьги в порозовевших от волнения ушах. Свободная дурра из шерсти, надетая на оливкового цвета камиз, вышитый по круглому вороту, с положенным для женщины швом впереди, скрывали тонкий стан, но красочно расшитая тюбетейка не могла спрятать чудесные ниспадавшие тёмными волнами волосы. Рука по привычке скользнула к изару на плечах, чтобы покрыть голову и нижнюю часть лика, но остановилась, – зачем ей было прятаться от нищего у себя дома?

– Ты умеешь работать с деревом, с инструментом по дереву? У меня его много осталось от мужа, он был хорошим мастером, делал добротные лодки, и погиб в море…

Гость только молча кивнул, и хозяйка повела его в отдельное помещение, где, видимо, находилась мастерская её мужа. Она открыла одну половинку скрипучих двухстворчатых, похожих на небольшие ворота, дверей. После дневного солнца здесь казалось темно, только из расположенных почти под крышей узких окон струился свет, освещая добротный стол с разными зажимами, упорами и прочими приспособами для обработки дерева. На полках и вбитых в саманную стену деревянных кольях находился разный инструмент, под одной стеной лежали доски, а под другой какие-то мешки. Хозяйка придерживала открытую половинку двери, которая всё время норовила закрыться на просевших петлях. Гость, ещё раз быстрым и цепким взглядом окинув помещение, шагнул внутрь.

Проходя мимо вдовы, он снова ощутил то непонятное чувство, которое невидимым облаком окружало её стан, и опять, как утром на базаре, почувствовал её горячее желание, от которого в нём самом возгорелось нечто подобное, перед очами мелькнули цветные круги, а по телу растеклась непонятная истома. Он споткнулся о мешки, они были наполнены чем-то лёгким и мягким, то ли шерстью, то ли паклей. Хозяйка вошла следом, отпущенная дверь закрылась, стало ещё темнее. Вдова что-то говорила, но до слуха мужа, очарованного неведомой силой, долетали только отдельные слова, которые ни ей, ни ему были вовсе не важны. Он, не оглядываясь, даже прикрыв очи, ощущал её горячее гибкое тело, которое оказалось совсем близко, чуял, как эта молодая женщина истосковалась по мужской ласке, и как некая неведомая сила влечёт её к нему. Ещё мгновение, а тем более одно неосторожное прикосновение не только тела, но даже края её платья, – и он потеряет остатки рассудочности…

Быстрым движением новый работник ускользнул от опасно приблизившейся вдовы и оказался под небольшим оконцем, глянул на качающуюся за ним ветку жердели, глубоко вдохнул и, с усилием выдохнув, как после пропущенного удара в схватке, молвил ещё дрожащим, но обретающим твёрдость голосом.

– Я сейчас разберусь тут, что подточить надо, и начну с калитки, там один навес совсем разболтался, чтобы успеть, уважаемая ханум, заработать хотя бы на кусок твоей вкуснейшей лепёшки…

Вдова открыла было свои чувственные уста, намереваясь что-то сказать, поглядела ещё затуманенным взором, даже чуть качнулась, но устояла, ухватившись за пыльную поверхность ремесленного стола. Потом не то кивнула в знак согласия, не то мотнула головой, разгоняя остатки нахлынувших грёз и, медленно повернувшись, вышла из помещения.

С калиткой и лестницей работник провозился почти дотемна, темноокий малец всё время крутился подле, получая от молчаливого работника то обрезок небольшой дощечки, то золотистые закрученные стружки. Жена, готовя на стол под раскидистой шелковицей рядом с лестницей, одновременно ревниво и в то же время с явным удовольствием глядела на возню двух мужей, – большого и маленького.

– Ты можешь ночевать в мастерской или прямо под жерделой на старой широкой лаве, – молвила она работнику с затаённой надеждой в голосе, когда кормила его ужином.

– Прости, ханум, – со всей осторожностью, на какую только был способен, молвил он, – я аскер, как, ты верно заметила, к сожалению, у меня есть срочные мужские дела, хотя, честно говоря, не будь их, я никогда бы не уходил из этого двора. Надо будет ещё привести в порядок беседку. – Работник по мусульманскому обычаю провёл открытыми дланями от чела до подбородка, благодаря Аллаха за трапезу, потом потрепал по смоляной голове пятилетнего «помощника» и лёгким беззвучным шагом направился к калитке. Ещё раз проверил, как она теперь открывается и закрывается, явно остался доволен и слегка поклонился хозяйке с сыном.

– Масс салям, – попрощался он, и скрылся за калиткой.

– Ты где сегодня задержался, и почему в другой одежде? – спросил Гроза, когда уже в темноте Хорь вернулся в занимаемый изведывателями двор.

– Работу сыскал, после базара калитки да двери чинил, добрую еду получил, и имел возможность провести ночь с молодой вдовой, – как всегда спокойно молвил десятник, привычно сбрасывая халат и с великим удовольствием погружаясь в воду большой каменной чаши.

– Гляди, брат Хорь, жёны, они порой опаснее любой тайной службы бывают, стерегись таких, особенно красных, да в чужой земле! – предостерегающе проговорил Смурной.

– Сия вдова одежды шьёт для жён богатых купцов и вхожа к ним в дома, как я на рынок, никакая стража в тех домах ей не помеха, что столбы на калитке, – всё так же рассудительно отвечал молодой десятник. Даже самый внимательный взгляд не заметил бы в нём сейчас того волнения, которое он испытал днём в мастерской лодочника. – Пока я лестницу ладил, приходила молодая жена, как я понял, из гарема самого бека, спрашивала, когда будет готово платье для почтенной Гульсарии, матери молодого бека Мегди Аль-Салеха. За эту ночь мастерица должна закончить работу и завтра отнести заказчице. Платье, понятно, дорогое, будет щедрая оплата, и я постараюсь стать носильщиком и охоронцем моей госпожи Юлдуз.

– Хм, Юлдуз, говоришь, Звезда по-нашему, красивое имя, – потирая висок, проговорил в задумчивости сотник. – Это меняет всё дело. Ты вот что, на базар завтра, само собой, не ходи, ублажай свою Звезду, как хочешь, только чтоб она тебе поверила! От твоих сведений зависят многие наши жизни, и в первую очередь княжеская!

– В жёнах великая сила, – добавил Смурной, – и коли она полюбит, то для любимого сделает, что угодно. А коли воспылает обидой да ненавистью, ни себя, ни другого не пожалеет! Тут, брат, порой как по лезвию меча острого идти над пропастью, так и с жёнами дело иметь…

Долго в тот вечер не мог уснуть Хорь, все ворочался на своей жёсткой лаве, пока уже под утро не провалился в короткий, но крепкий сон.

– Салям аллейкум, Халим! – приветствовал, едва войдя во двор, работник серьёзного пятилетнего сына хозяйки, который, как и вчера, встретил его у калитки.

– Ва-аллекум ас-салям, Хурр! – Также важно по-взрослому ответил малец. – Мама говорила, что ты будешь чинить сегодня нашу беседку?

– Да, уважаемый Халим, работы много, поэтому я пришёл пораньше. – Всё в том же серьёзном тоне, как будто перед ним был не ребёнок, а зрелый мужчина, продолжил разговор с малышом работник. Он не очень-то покривил душой, назвав себя «Хурр», что очень походило на «Хорь», а на местном языке означало «Свободный». Он прошёл в мастерскую, повязал рабочий передник и, выйдя с молотком и топором, обратил внимание на ворота перед мастерской. Заглянув за забор в этом месте, увидел выложенный из камней жёлоб от ворот к морю, которое плескалось совсем рядом. «Ага, здесь мастер спускал новые лодки в море, толково сделано, может пригодиться, берег пустой совсем», – смекнул про себя Хорь и направился к беседке, состоящей из резных деревянных столбов и перекладин. Некоторые из столбов подгнили, но сложность состояла в том, что беседка была увита лианами с созревающими гроздями того самого золотистого винограда, каким его угощала хозяйка.

На душе вдруг стало как-то легко и свободно, руки, истосковавшиеся по обычной хозяйственной работе, с желанием принялись за дело.

Осторожно простукивая столбики и выявляя подгнившие, работник, подставив на время треугольником жердины под поперечную перекладину, отделял от неё топором опору и, выкопав столбик, отрезал подгнившую часть. Затем пилой и несколькими ловкими ударами топора превращал обрезанный конец в замок, наподобие ласточкиного хвоста, и вставлял такой же длины кусок от найденных в мастерской обрезков. Оставалось только подогнать обе части замка, чтобы они плотно вошли друг в друга. Маленький Халим с большим интересом смотрел на работу нового мастера, и его распахнутые детские очи, казалось, становились ещё больше от восторга и удивления. Ещё бы, старый прогнивший столб становился крепким и надёжным, и перекладина вместе с виноградом уже не грозила при сильном ветре, какие нередко налетали на Абаскун, свалиться на голову.

Хозяйка, вначале не очень понимавшая, на что собирается заменить подгнившие столбики беседки этот молчаливый работник, если запасных столбов такой же длины в её хозяйстве нет, проходя по двору, поглядывала на затею с сомнением. Но когда первый обновлённый столбик стал на своё место, как влитой, она с удивлением погладила своей чуткой рукой место стыковки.

– Ты, в самом деле, настоящий мастер, Хурр, мог бы стать весьма уважаемым на острове, как когда-то был мой муж… – Она ещё раз, почти с нежностью прошлась чуткой дланью по прочному соединению столбика, и в очах её блеснула паволока, выдававшая совсем другие мысли. Вдруг она встрепенулась, видно, вспомнив что-то важное, и заторопилась, явно собираясь уходить.

– Прости, ханум Юлдуз, ты, кажется, собралась куда-то идти, я мог бы тебя сопровождать, ведь я теперь твой работник, а на острове полно урусов, кто знает, что взбредёт в их головы при виде красивой женщины.

– Обычно меня сопровождает дедушка Салим, – отвечала хозяйка. Затем смерила работника игриво-оценивающим взором. – Хорошо, снимай передник и пойдём! – проговорила она весьма довольным тоном, как ребёнок, вдруг получивший занимательную и долгожданную игрушку.

Уверенно и гордо, как давно уже не ходила по улицам, швейная мастерица Юлдуз шла впереди, а следовавший сзади работник нёс аккуратный свёрток. Когда им навстречу попались несколько урусов, слуга ссутулился, опустил голову и превратился в послушного раба, несущего за госпожой её поклажу. Они подошли к дому бека. Крепкий стражник узнал мастерицу и только внимательно окинул строгим оком её работника, худого, с равнодушными, ничего не выражающими очами, какие обычно бывают у рабов. Опытный страж даже не стал спрашивать у Юлдуз ханум, кто это.

– Дом большой, каменный, в два яруса, на втором женская половина, на первом поварская, охрана, комнаты для встречи гостей и прочее, – доложился вечером Хорь.

– Это ты всё сам разглядел? – уточнил сотник.

– Нет, меня дальше лестницы не пустили, но я потом у своей ханум расспросил, ей очень хотелось свою приближённость к матери бека показать, вот и разговорилась на обратном пути. А места охраны, и как запираются ворота, я заприметил, когда входил и выходил, – молвил изведыватель. Он не стал рассказывать подробности, как они с ханум вернулись после посещения дома бека, зайдя по пути на базар. Накупив всего, что ей было нужно, Юлдуз шла весьма довольная: она получила хорошую плату за сшитое платье для матери бека, взяла заказы на ещё два платья для молодых жён из его гарема, купила всё, чего хотела и идёт с собственным работником, как настоящая госпожа. Все желания исполнены, кроме одного, самого сокровенного…

Когда обед был готов, Юлдуз покормила сына рассыпчатым пловом.

– Ты хорошо себя сегодня вёл, – сказала она мальцу, – поэтому я разрешаю тебе поиграть с Асатом и Муратом.

Радостный Халим убежал.

Юлдуз медленно, как бы невзначай прошла мимо согнувшегося над очередным столбиком работника, край одежды слегка задел его сосредоточенный лик, пахнуло ароматом дорогих благовоний. Она не смотрела на мужа, но ясно почувствовала, как струящееся от неё желание заискрило в молодом аскере и заставило затрепетать в ответ его тело и душу. Ступая так же грациозно и медленно, хозяйка прошла дальше, ловя спиной исподволь устремлённый на неё взор работника. Через некоторое время из мастерской послышались звуки некой возни и просительный голос:

– Эй, Хурр, помоги мне, я тут, кажется, за что-то зацепилась, ты слышишь?!

– Слышу, уже иду! – ответил работник вдруг осипшим голосом, отложил на край дорожки топор и так же, внешне не торопясь, но, всё более волнуясь внутри, пошёл на зов ханум.

– Я зацепилась своим платьем, боюсь двинуться, – с волнением проговорила Юлдуз, когда он открыл створку дверей-ворот. От передавшегося волнения у него пересохло во рту, а сердце заколотилось сильнее… Отпущенная дверь закрылась и Хурр, пройдя в мастерскую, почти ничего не увидел после яркого дневного света.

– Где ты зацепилась, ханум, тут темно, я сейчас открою дверь, – как сквозь перину услышал он собственный голос.

– Не надо дверь, пока откроешь, моё платье порвётся, вот моя рука, иди сюда… – просительно и в то же время повелительно прозвучали слова хозяйки, как это может сказать только женщина. Работник шагнул к смутному стану, ощутил прикосновение мягкой руки, и от этого прикосновения перед очами снова пошли круги, как тогда. Но сейчас он не может уйти, он не может обидеть женщину, да и не хочет…

Как сквозь вязкое пространство он приблизился к Юлдуз и ощутил её аромат, тепло, дыхание и трепет небольших высоких персий. Хурр замер, круги перед очами стали сплошной мягкой чернотой. Почти теряя сознание от нахлынувших чувств, он успел ощутить, как горячие женские руки обвили шею, а его собственные пылающие длани коснулись чувственной спины девы, её пылающих ланит и влажных уст. И, почти зарычав от внезапно охватившей обоих страсти, они, повалившись на мягкие мехи, сплелись воедино, как виноградные лозы в беседке, и утонули в безмерной пучине небывалой неги.

Когда изведыватель начал приходить в себя, он услышал рядом тихое, похожее на детское сопение. Открыв очи, узрел в жёлтом слегка мерцающем свете сального светильника себя на широком ложе с невероятно скомканным покрывалом, как будто тут прошёл табун лошадей. Деревянное ложе было слегка приподнято над полом. Расслабленное тело приятно утопало в толстом матрасе, плотно набитом сухой морской травой и источавшем приятный аромат моря. Рядом слева чудный лик ханум, показавшийся ему совсем юным. Она лежала на правом боку, левая рука обнимала его стан, а тонкая в щиколотке нога девы касалась его ноги. «Надо же, – с удивлением и огорчением подумал Хорь, – хороший же из меня изведыватель, коли почти не помню, как на ложе оказался, ведь темень страсти охватила в мастерской». Он осмотрелся. Обычная глинобитная постройка с полками, на которых красуется медная и глиняная посуда, в побеленных стенах – ниши, завешенные узорчатой тканью. На полу ковры и циновки, много вышитых подушечек с кистями. Он всё-таки пошевелился, женщина почувствовала его движение и приоткрыла свои чудные очи.

– А ты моложе, чем я думал, Юлдуз, – тихо прошептал он, нежно касаясь её роскошных волос и гладких, как плоды персика, ланит. – Сколько же тебе было, когда тебя выдали замуж?

– Я была уже взрослой, мне тогда исполнилось четырнадцать. Через год у меня родилась дочь, но умерла после родов. Потом родился Халим, а ещё через три лета муж погиб во время бури, когда перегонял заказчику сделанную лодку.

– Так тебе всего девятнадцать, Звёздочка, – он нежно поцеловал её уста.

– Я Звёздочка, а ты мой Месяц, и мы будем светить вместе, ведь правда?! – и она засмеялась тихо и счастливо.

В следующие два дня Хорь не смог прийти к Юлдуз. По всему ощущался накал обстановки в граде, и он должен был проследить за несколькими местными, а ночью, одев свою тёмную одежду и мягкие кавказские сапоги, наблюдал за домом, который весьма интересовал изведывателей. Только на третий день к полудню он появился у желанного дома.

– Салям аллейкум! – закричал обрадованный малец, едва Хурр вошёл в калитку. Работник ещё не успел толком ответить на приветствие, как тут же из двери выскользнула Юлдуз. Очи её были большими и влажными.

– У меня оборвалась полка, на которой лежит всё самое нужное для шитья, я не могу работать! – Недовольно проговорила суровая хозяйка вместо приветствия. Она широко растворила дверь в дом, пропуская работника, и следом закрыла её изнутри на засов.

– Ты где пропадал, тебя не было два дня, две ночи, и вот ещё половину дня, ты даже ничего не сказал, когда уходил, я не знала, вернёшься ли ты вообще…? – Она обвила жилистую шею Хурра руками и стала, плача, осыпать поцелуями его лик. Он в ответ целовал её и гладил по прекрасным волосам.

– Милая, у меня есть свои дела, но я люблю только тебя и больше никого, ты же это знаешь, ты чувствуешь это своим замечательным, самым чутким во всём Шерване и Хорезме сердцем. Прости, что ушёл, пока ты спала, не хотел тебя огорчать, Звёздочка моя!

Она потихоньку перестала всхлипывать, а потом поглядела на него лучащимися очами.

– Идём, мой вольный аскер, я покормлю тебя, не обращай внимания на женские слёзы. Просто я поняла, что ты не зря носишь такое имя, ты в душе действительно свободный, как дикий конь, я не находила места, пока тебя не было, а теперь счастлива. Пойдём, я угощу тебя очень вкусными кутабами с зеленью и сыром.

– Потом кутабы, давай сначала займёмся твоей полкой, – Хурр лукаво кивнул на широкое ложе. Оба засмеялись и крепко обнялись.

Спустя время послышался какой-то шум, и женский голос позвал хозяйку по имени. Она встрепенулась, вскочила с ложа и, прекрасная в своей наготе, бросилась искать одежду. Она не стала надевать нижнюю одежду и длинные до колен подштанники, которые носят на востоке и мужчины, и женщины, а одним движением впорхнула в просторные шаровары и накинула на себя только камиз. Она очень торопилась и волновалась, вдруг женщина пришла не одна, а вместе со старым Салимом, дедушкой её покойного мужа, который по обычаю надзирал от лица семьи мужа за ней и правнуком. Быстро накинула на себя широкую шерстяную дурру, одним движением повязала волосы нижним платком, и, не покрываясь изаром, стараясь показаться совершенно спокойной, вышла из двери дома. Снова прозвучал незнакомый женский голос и голос Юлдуз. Вскоре она вернулась, сияя счастливой улыбкой и держа в руках небольшой свёрток, который положила на стол с раскроенной материей.

– Как хорошо, завтра не нужно идти к жене бека, значит, сейчас можно не садиться за платье, а побыть ещё с тобой, мой волшебный Хурр! – и она радостно прильнула к груди своего долгожданного мужчины.

– Ты могла бы уехать со мной очень далеко, Звёздочка? – вдруг спросил он и замер в ожидании. Она как-то напряглась и даже немного отстранилась от него.

– У тебя там есть дом, где мы будем жить с тобой, Халимом и с другими детьми, которые у нас будут?

Он не ожидал такого вопроса. Врать возлюбленной он не мог, но и сказать, что нет у него дома, тоже не хотелось. Но она и так всё поняла.

– Лучше ты оставайся здесь, Халим тебя обожает, ты хороший мастер, я шью платья важным жёнам, мы будем жить безбедно. Оставайся, любимый, хватит тебе быть аскером, становись хозяином, отцом и мужем, разве этого мало для человека? Думаю, дедушка Салим, самый уважаемый человек в роду моего мужа, не будет против того, чтобы я снова вышла замуж. Он это говорил не раз, говорил, что мне одной трудно, а в их роду больше нет молодых и сильных мужей, – возбуждённо уверяла прекрасная Юлдуз, заглядывая в очи возлюбленного, а он не знал, что ей ответить. Как он мог объяснить этой восточной жене, что его семья – это дружина киевская, и что без своей суровой родины, которая бывает заснеженной, холодной, а порой и жестокой, он не мыслит жизни. Как он всё это мог объяснить женщине из другого мира, которую вдруг полюбил всей душой и всем сердцем? Он молчал и смотрел на неё, всё понимая разумом и страдая душой.

– Ты не шервандец, я это почти сразу поняла. Ты работаешь с деревом совсем не так, как мой муж, не так держишь в руках инструмент. Ты хорошо говоришь на нашем языке, но у тебя другой взгляд на женщину, и ведёшь ты себя со мной совсем иначе, чем наши мужи. Ты даже не мусульманин, ведь ты не обрезан…

– Да, я иной веры, – коротко выдохнул Хорь.

– Ты другой, но ты мне нравишься, я никогда никому не скажу об этом, только оставайся, Хурр! Я буду не просто женой, я буду твоей рабыней, буду делать всё, что ты прикажешь, и если ты прикажешь мне умереть, то я умру… – Она произнесла это с такой мукой в оборвавшемся голосе, что он ничуть не усомнился. – Захочешь ещё одну жену, я не скажу ни слова, даже если ты будешь любить её, я всё равно буду любить только тебя, не уходи, милый, необычный, единственный, умоляю тебя, не уходи!!! – Она глядела так просительно и так любяще, что Хорь уже и в самом деле не знал, что ему делать. Растерянный изведыватель постарался ласками успокоить Юлдуз. А когда она уснула, неслышной тенью выскользнул со двора.

Глава седьмая

Сварожьи близнецы

– Судя по тому, что ты пришёл под утро, у тебя всё ладится со Звездой? – с непонятным чувством то ли лёгкого осуждения, то ли скрытой ревности заметил сотник.

– Заговорщики соберутся в доме Мегди аль-Салеха после пятничной молитвы, – сообщил Хорь.

– Откуда ведомо?

– Вчера вечером к Юлдуз приходила одна из служанок, принесла украшения, которые надо нашить на платья. Юлдуз хотела пойти с примеркой в пятницу, на что служанка ответила, что в аль-Джума после намаза у хозяина будет много важных гостей, и он велел, чтобы никого постороннего в доме не было. Поэтому ей лучше прийти в день Первый, аль-Ахад.

– Гостей, значит, много будет важных? Хм, – потирая висок двумя перстами, как всегда, когда нужно было решить что-то важное, молвил сотник. – Добре, тогда и мы в гости заглянем, хоть нас-то как раз и не приглашали! – молвил он решительно. – О заговорщиках я князя упредил, он повелел крошить вражеское гнездо без пощады, кто жив останется – того в полон, дворец особо не рушить, там наша сотня по праву расположится.

– Только осторожней надо, на втором ярусе у него женщин много, и гарем большой, – напомнил Хорь. – А то местные вой поднимут, что мы воюем с жёнами.

– Не беспокойся, – как-то зло усмехнулся Гроза. – Тут народ таков, что чем более его стегаешь, тем он послушнее. Коли возьмём гарем бека, то более уважения к нам будет, потому как уважение здесь – это страх перед силой, а не почесть справедливости, как у нас.

– Да, в зреющем заговоре почтенный Мегди Аль-Салех не последний человек, – кивнул Смурной.

– Решено, ночью берём сих заговорщиков! – Как всегда кратко заключил Гроза. – А сейчас пойдём, при дневном свете получше его дворец разглядим, а Хорь нам подскажет, что где за оградой расположено. Только переоденься в воинское одеяние.

В сопровождении двух десятников и крепкого молчаливого воина Гроза отправился ко дворцу Мегди Аль-Салеха.

Неторопливо пройдясь вдоль высокого забора, сложенного из камней и промазанного глиной, они отметили, где находятся башни со стражниками, как укреплён сам дворец, и прикинули, откуда к нему лепше подобраться.

Встречавшиеся нечастые прохожие стремились либо поскорее укрыться в своих дворах, либо прошмыгнуть мимо русов, одетых, несмотря на жару, в свои железные кольчуги и вооружённых обоюдоострыми мечами, – предметом особого страха и зависти местных жителей и воинов.

Заканчивая «обход» дворца, за углом высокого каменного забора у старой крепости почти столкнулись с идущим навстречу высоким сутуловатым мужем, одетым в местную одежду. Гроза, думавший о предстоящей ночной схватке, остановился, а незнакомец и вовсе замер на месте от неожиданности. Шедший чуть сзади Хорь враз побледнел и глянул на Смурного. Тот тоже в полной растерянности переводил широко открытые серые очи с сотника на прохожего. Только молчаливый воин зашёл за спину местного и стал поодаль, чтобы видеть не только каждое движение незнакомца, но и всё, что делается вокруг.

Незнакомец и сотник несколько долгих мгновений разглядывали друг друга, и чем более замечали схожесть меж собой, тем больше недоумения рисовалось на их ликах.

– Ты кто? – спросил на местном наречии отчего-то вдруг встревожившийся сотник, а два его десятника стали с боков высокого. Оба изведывателя хоть и сделали это привычно, однако вид имели растерянный и бледный, что было заметно даже на загоревшем до черноты худощавом лике Хоря в надвинутом на самые очи шеломе с опущенным наносником.

Высокий муж в тёмно-синем халате и узорчатой тюбетейке отчего-то тоже молчал, продолжая глядеть на руса широко открытыми, такими же, как у сотника, голубыми очами. И носы у них были схожи, и уста, и слегка выпирающие скулы. Разве только у высокого были совсем седые волосы, да смуглая кожа.

– Зовут тебя, спрашиваю, как, и откуда будешь? – Уже настойчивее повторил сотник, чувствуя, как нарастает внутри уже давно забытое чувство непонятного волнения.

– Гроза, а может, он немой? У них ведь случается, в наказание язык отрезают, попадались нам такие, – предположил стоящий за спиной незнакомца воин. От этих слов лик высокого беспокойно дёрнулся, тени сомнения, радости и страха одна за другой отразились в его очах. Лик жалобно искривился, уста дрогнули, но он снова не произнёс ни звука.

– Вот, я же говорил, точно немой! – уверенно заключил крепкий воин.

Будто в подтверждение его слов, по загорелым ланитам незнакомца неожиданно потекли слёзы. Наконец, он заговорил странным, похожим на женский, голосом, но с хрипотцой крайнего волнения.

– Камил… меня зовут, – с трудом проговорил он на местном языке. А потом вдруг добавил на языке тавро-русов, но с сильным налётом чужого языка. – Теперь так кличут, а в детстве Калинкой мать называла… – он произнёс с разрывами, словно по слогам: Ка-лин-кой… – глядя на Грозу своими синими очами.

Всегда невозмутимый, уже изрядно поседевший к своим шести десяткам лет начальник изведывателей замер, будто вражеская стрела поразила его, и он сейчас рухнет на каменистую твердь улицы. Чело его побледнело, а в очах, в которых давно читалась пустота, вдруг мелькнула искра живой надежды.

– Калинка? Ты сказал… Калинка…. Может ли быть?! – Гроза шагнул вплотную к высокому, и они сколько-то времени глядели друг другу в глубину очей, где каждый увидел жизнь другого с той самой минуты, когда хазарские охотники за рабами горячим вихрем смерти влетели в их селение. – Так ты, выходит…не зря на меня похож… брат… – с трудом, почти пропавшим вдруг сиплым голосом молвил сотник, и непривычно неуклюже для своей крепко сбитой и подвижной стати обнял нежданно обретённого брата. Очи изведывателя подёрнулись туманом скупых слёз.

– Здрав будь, брат Калинка!

При этих словах Хорь и Смурной переглянулись меж собой и их лики, до того бледные и недвижные, стали оживать и обретать обычный вид.

Братья уселись в тени огромной старой чинары на больших плоских камнях подле заброшенной дороги, что прежде вела к источнику, который потом иссяк, и потому теперь по этой дороге почти никто не ходил.

Оба десятника и охоронец расположились поодаль, чтобы не мешать своему сотнику беседовать с нежданно обретённым родным человеком.

– Видал, брат Смурной, они-то настоящие оказались братья! – радостно воскликнул Хорь. – И как я сразу не догадался? Ведь знал, что Гроза родных ищет. Да ты меня рассказом о Сварожьих близнецах настращал.

– И то сказать: через целых сорок пять лет вдруг в чужом краю встретиться, когда уже всякая надежда давным-давно истлела, что ветхая холстина, чудо, да и только! – не менее радостно и с великим облегчением отвечал Смурной. – Я и сам испугался, когда по очам твоим и по виду незнакомца понял, что это тот самый, о ком ты рассказывал. Ну, думаю, всё, приехали с битыми горшками на торжище! А оно, слава Даждьбогу, вон как повернулось! – продолжал светиться довольной улыбкой пожилой десятник.

Десятники и молчаливый воин впол-ока поглядывали вокруг, чтобы никто не потревожил общение двух братьев, так долгожданно и так неожиданно встретившихся на чужой земле и даже как бы в чужой жизни.

Заросли высокой травы, которая покрывала большую часть острова за градом, кивали своими жёлтыми пятиконечными цветками-звёздочками в такт дуновению морского ветра. Правее виднелся край леса, а левее синело море.

– Гляди, этой травы на сём острове прорва, куда ни пойди за град, кругом растёт, – заметил Хорь.

– Так ведь это марена, краска, что из её корневища добывают, всем нужна, чтобы полотна яркими делать, спрос на неё велик, оттого местные её берегут, а может и специально разводят, – отвечал пожилой.

– Всё одно марена – название недоброе, смертью пахнет, – качнул головой Хорь.

Сидя под чинарой, Калинка, мешая слова, рассказал всё, что сохранила его тогда ещё детская память: хазарский плен, старого купца-жидовина, Калиновый мост на пути в навь и возвращение в мир явский, благодаря Звениславе. Потом путешествие в дальние края, продажу и тяжкую рабскую долю…

– Что с ней стало, брат? – более простонал, нежели проговорил Гроза.

– Она… она выходила меня, а сама…сама потом умерла от лихорадки, тогда многие умерли… вот, – тяжело молвил младший и, воздев обе ладони к небу, провёл ими сверху вниз по своему лику, прошептав что-то одними устами и опустив очи. Этот привычный для мусульманина жест кольнул старшего брата в сердце. – Она мне как мать и сестра была, без неё и меня бы не было, хотя зачем, всё равно моя жизнь ничего не стоит…

Сильные рамена Грозы поникли, очи повлажнели.

– Знаешь, брат, может, так оно и лучше, – рабская жизнь, тем паче девы пригожей, в сто раз тяжелее смерти… – тихо проговорил младший, не поднимая очей.

– Ничего, Калинка, теперь всё позади, отныне ты свободен, поедем домой! Желаешь, я твоего хозяина в рабы определю, а? – Гроза обхватил брата за плечи и привлёк к себе.

Калинка молчал, как-то настороженно затаившись в объятиях, как только что пойманный дикий зверёк. Потом, не поднимая очей, покачал головой.

– Я не поеду, брат…

– Отчего? – изумился Гроза, отстраняясь и растерянно удивлённо глядя на младшего.

– А зачем? – поднял исполненные жуткой тоски и боли очи Калинка. – У меня ни семьи, ни жены, ни детей своих быть не может… Зачем я такой там у нас, в Таврике, удивлять при таком росте своим женским голосом, в скоморохи идти? Тут я на своём месте, привык, оброс уже, как тот камень мхом за сорок то с лишним лет. Кому на родине нужна моя никчёмная жизнь? К тому же я мусульманин, так что и боги у нас теперь разные. – Младший сжал смуглый кулак, и сутулый его стан сгорбился ещё более. – Вот ты рёк, что покарал того хазарина, который Звениславу выкрал, и про смерть жидовина-купца, что продал нас в неволю вечную, поведал, да толку то? Ничего ведь уже не изменить…

– Мне ты нужен, брат! Я ведь вас со Звениславой всю жизнь, разумеешь, всю жизнь искал, и только ты один у меня теперь есть. Как же я тебя здесь брошу?

– Ладно, давай в другой раз договорим, мне идти надо, хозяин будет сердиться, – отвечал Калинка, вставая. Они снова крепко обнялись, прощаясь. Уже отойдя на пару шагов, младший обернулся и с ещё большей тоской глянул в очи старшего. – Уходить вам нужно отсюда, брат, иначе беда будет, тут своя жизнь, вы чужие! Скажи это своему князю, уходите, пока большинство из вас ещё живо!

Гроза растерянным взором проводил его высокую сутулую стать, быстро скрывшуюся за углом.

Глубокой ночью, когда жара спала, и с моря заструился лёгкий освежающий ветерок, изведывательская сотня неслышно потекла к старой каменной крепости и окружила подворье бека. Запели в ночи русские луки, и от метких стрел почти без стонов пали охоронцы, что расположились у ворот и в башенках по углам подворья. Несколько теней, поддерживая друг друга, проворно поднялись на стены, и вскоре ворота приотворились, впуская сотню. Часть изведывателей устремилась к дому бека, убирая по дороге метательными ножами и сулицами редких стражников, что попадались по ходу движения, а остальные быстро рассредоточились вдоль ограды, крепко заперев ворота.

– Помните, дом особо не рушить и не жечь, – напомнил Гроза перед решающим броском. – Из жён молодого бека две-три лепших пленницы князю отправить, как обычно, остальных воины берут себе, как добычу, – мрачно проговорил сотник. Очи его сами собой опустились долу, а по скулам пробежали желваки.

В дом по приказу Грозы ворвались сразу с нескольких сторон. Тяжёлые и окованные медью двери были закрыты изнутри, но вырезанные в виде сложных узоров деревянные решётки – шебеке – были не настолько прочны, чтобы выдержать могучий натиск русов. В доме, щедро освещённом множеством светильников, началась рубка. Прямо перед Хорем и его десятком, первым ворвавшимся в дом, встали около пятнадцати воинов, среди которых в добром вооружении с наплечниками и железными пластинами на груди и животе возвышался над прочими… высокий и сутуловатый брат их сотника.

Десятник тут же ринулся вперёд, по ходу уложив двух восточных воев. Худощавый Хорь, как и его наставник Берест, совсем не походил на грозного и опытного воина, и от него не исходила сила и мощь, потому любой, даже опытный боец не воспринимал его, как достойного противника. Так и вновь обретённый брат Грозы, решив разделаться с простаком одним мощным ударом, решительно взмахнул своим изогнутым мечом и… непостижимым образом промахнулся. Красивый меч полетел в сторону, а у собственного горла он ощутил острый клинок «худощавого».

– Ты брат нашего сотника, потому оставайся жить пока… – проговорил Хорь, глядя в голубые очи высокого неожиданно твёрдым взором. Рослый воин по знаку десятника сноровисто скрутил руки Калинки за спиной и толчком ступни в коленный сгиб заставил его стать на колено, тут же, прихватив конец верви за лодыжку пленника. А Хорь уже мчался далее, разя врагов или сбивая их с ног неуловимо скорыми, но мягкими движениями. Схватка с охраной бека продолжалась недолго. Когда подоспел сотник с несколькими воинами, основное уже было сделано.

– Гроза, молодой бек весьма ловок оказался, ускользнул через тайный ход, о котором мы не знали, но несколько главарей заговора взять удалось. Кстати, я и брата твоего прихватил, живым. Он в охране был, – доложил разгорячённый схваткой Хорь.

– Сотник, все жёны из гарема бека целы и невредимы, сейчас приведут, сам поглядишь! – крикнул второй десятник. Воины с верхнего яруса уже влекли перепуганных, закрывающих по привычке лики жён, с некоторых платки были сорваны, чтобы не прятали своей красы.

Лежавший ничком на узорчатом каменном полу, Камил-Калинка вдруг дёрнулся, перевернулся на бок и тонким женским голосом воскликнул на тавро-русском, но с сильным налётом чужого языка:

– Брат, вели не трогать мать молодого бека – Гульсарию, я прошу тебя, ты не можешь её обидеть, потому что она…она…

– Кто она…? – прохрипел сотник.

– Звенислава, – опустив очи долу, тихо молвил связанный.

Сотник на негнущихся ногах отошёл к лестнице и обессилено опустился на мраморную ступень. Всё, что происходило вокруг, ушло куда-то и с трудом пробивалось неясным гомоном сквозь звон и шум в его собственной голове. Он не внимал тому, как воины делили добытых в бою жён. Не слышал, как Хорь подошёл к связанному тучному купцу коврами – «почтенному Мусе», дрожащему от страха и просящему пощады в обмен на щедрую плату, которую они могут получить от родственников за его, Мусы, свободу. Он клялся, что пришёл сюда случайно, что ничего не знал о заговоре, но расскажет всё, что знает. Он даже не узнал в десятнике урусов жалкого нищего с базара.

– Ты же рёк сегодня днём, что она погибла от лихорадки, давно, ещё в молодости? – С трудом проговорил Гроза, обращаясь к брату.

– Я боялся, что ты заберёшь её с собой, а у меня кроме неё никого нет! – отвечал, извиваясь на мозаичном полу, Калинка.

Воины, оказавшиеся рядом и не понимавшие, что происходит, на некоторое время замерли. Хорь тоже отошёл от пленённых заговорщиков и стоял в ожидании приказа сотника. Только пожилой десятник Смурной вынул нож и, подойдя, несколькими короткими движениями освободил Калинку. Тот уселся тут же на полу и обхватил голову руками.

Гроза сидел на лестнице, вперив взор перед собой. Сколько раз за прошедшие годы он жил мечтой встретить любимую, рвался во все дальние походы, тайно, не признаваясь даже самому себе, надеялся на встречу. И вот, когда все надежды уже сами собой утекли вместе со временем, когда он уже почти смирился и ни на что не надеялся, когда уже и не просился в дальний поход, а его направили скорей по указанию воеводы Олега, теперь… – эта неожиданная встреча с братом, всполох надежды и… известие, что она умерла. А сейчас… Внутри было пусто и гулко. Как много всего вместил в себя этот бесконечный день!

Оба десятника и все находившиеся в помещении воины молчали, даже просящий о пощаде торговец коврами, уразумев, что урусам сейчас не до него, перестал причитать и умолк. Наконец, Смурной подошёл к освобождённому пленнику и что-то тихо сказал ему. Тот тяжело встал на ноги и, подойдя к сидевшему на ступенях брату, коснулся его плеча.

– Пойдём, брат, я провожу тебя к ней, – молвил негромко Камил-Калинка своим высоким голосом, беря светильник-хорос из рук безмолвного слуги. Гроза тоже с трудом поднялся, чуть помедлил, и, провожаемые пристальными взорами, братья двинулись вверх по лестнице, стараясь не ступать на брошенную женскую одежду на ступенях.

Десятники переглянулись и Хорь, кивнув бритой головой, прихватив факел, мягким как у кошки шагом направился следом. Они прошли на второй ярус дома в женскую половину со сводчатым коридором и через несколько поворотов оказались в большом плохо освещённом зале со множеством ковров и подушек на полу, с низкими столиками, поблёскивающими перламутром и серебром отделки, часть из которых была перевёрнута. Не останавливаясь, прошли через это большое помещение к одной из дверей, полукруглой, с небольшим оконцем-решёточкой.

Едва они приблизились, как дверь открылась, и из неё выскользнула неясная тень, которая при приближении света приняла очертания женской стати. Гроза и без того шёл на непривычно слабых ногах, гулкое биение сердца отдавалось в ушах так, что он почти не слышал ни звука шагов, ни скрипа открывающихся дверей. Когда же впереди возник женский образ, то он и вовсе оглох. Хорь с факелом отошёл вглубь большого зала, зорко следя вокруг, а младший брат Грозы, подняв опрокинутый низкий резной столик из чёрного дерева, поставил на него хорос и тоже отошёл, чтобы не мешать. Однако не ушёл совсем – правила Востока не позволяли оставлять женщину наедине с мужчиной, даже если это был собственный брат.

Ошалевший от нежданных событий Гроза смотрел на стоящую перед ним женщину, прикрывающую по местным обычаям низ лика перед незнакомым мужчиной, очи её были заплаканы, в них он узрел боль, тревогу и страх, – чувства, которые он изо дня в день видел в очах многих местных жителей. Огонь светильника подрагивал, потому что Калинка распахнул одно из многих окон с затейливым узором, и ночной мягкий поток воздуха с моря заставлял хорос трепетать. Оттого лик Звениславы – Гульсарии то резко высвечивался, то как бы отступал в темноту, и черты его становились почти неразличимы.

Это была совсем не та юная девица Звенислава, а настоящая восточная женщина зрелого возраста в тёмном одеянии и светлом платке, покрывающем голову и шею. На груди поблёскивало ожерелье. И только иногда в каком-то повороте головы или движении плеч можно было уловить нечто знакомое, давно позабытое. Она заговорила, Гроза не понял о чём, и не заметил её чужого выговора, он только услышал в этой речи родные нотки, пробивающиеся издалека, как колокольчик заблудившегося ягнёнка средь шума бури. В ушах отчаянного изведывателя зашумело, будто в них хлынули морские волны, он как бы утонул в этом шуме и уже не мог отделить, где прошлое, а где настоящее. Эта незнакомая женщина и та юная тринадцатилетняя Звенислава, они как-то присутствовали одновременно, да что они, он сам, Гроза, был сейчас пятнадцатилетним юнцом и одновременно нынешним усталым от долгой и трудной жизни воином. – Да, она совсем другая, совсем изменилась! – С удивлением и горечью думал он, и тут же сердито обрывал себя: а ты разве не изменился? Ты-то среди своих живёшь и сражаешься, а она одна в чужом краю, среди чужих людей, в тяжкой неволе, как его гордая Звениславушка могла такое выдержать? – И снова сердце его билось с большими перебоями, и в очах темнело. Где начинается явь, а где тени прошлого, сейчас было не разобрать. Они глядели друг на друга, не узнавая и узнавая, что-то сбивчиво говоря и не слыша ни своего голоса, ни ответа, и в то же время необычайно остро ощущая друг друга. Все сорок с лишком лет вложились в этот полуразговор, полувоспоминание, полубред или ещё что-то, чему даже нет названия.

Наконец, он с великим трудом совладал с собой и услышал её слова, которые ещё больнее резанули его кровоточащую душу.

– Ты едва не убил моего сына, Гроза. Только что рассказал мне, что отомстил тому хазарину, который украл меня и продал в рабство, но сам теперь пришёл на чужую землю так же, как тот хазарин, чтобы убивать и грабить чужие дома. Камил…Калинка, – тут же поправилась Гульсария-Звенислава, – он заботился о моём мальчике с самого рождения и всегда был рядом. Сегодня он защищал его с мечом в руках, а твои люди едва не убили обоих. Твои воины вытащили из перин спящих жён моего сына и сейчас, наверное, насилуют их. Зачем ты пришёл к нам? – Она отвернулась и зарыдала, более не в силах удерживать себя.

Вмиг осунувшийся и ещё больше постаревший сотник стоял, словно пригвождённый к полу, и не знал, что ответить возлюбленной из далёкой юности, к которой он стремился всю свою жизнь. Не рассказывать же ей про то, что князем Игорем, жаждущем славы своего отца Рарога и дядьки Ольга, более управляют привыкшие к разбойной жизни нурманы с варягами… Что он, Гроза, пришёл сюда с мыслью об освобождении соплеменников, а выходит всё по-иному… Или….

– Прости… – едва слышно, одними устами молвил сотник, так и не решившись произнести заветное слово «любушка», которое все эти годы лелеялось в душе огненным цветком, а сейчас вмиг поблекло и обратилось в пепел. Чуть раскачавшись и с неимоверным усилием оторвав непослушные ноги от пола, Гроза повернулся и, не поднимая плеч, понуро шагнул обратно. И в сей миг утомлённое, истрёпанное годами страданий и ожиданий сердце не выдержало, замерло, грудь сдавило, как тесным обручем, дыхание перехватило, и сотник рухнул на толстый гургенский ковёр…

Глава восьмая

Прощание

Юлдуз не спалось, Хурр снова не пришёл. Она лежала на плоской крыше своего глинобитного дома и, как ни исхитрялась, никак не могла призвать неуловимый сон. Она понимала, что любимый не пойдёт к другой, она чувствовала, что он, в самом деле, занят чем-то очень важным, но тревога не покидала молодую женщину. Он так неожиданно появляется и исчезает, а при последней встрече вдруг спросил, может ли она уехать с ним очень далеко. Признался, что иной веры. Кто он, христианин? Но она не заметила у него креста. Может, зороастриец? Здесь есть общины, которые не отрекаются от своей веры, предпочитая платить джизию. Но он не похож на местного. А вдруг он уже отправился туда, в своё далеко, и больше никогда не придёт к ней, не обнимет и не скажет ласковых и нежных слов? Слёзы опять затуманили глаза.

В негромком плеске морских волн и дуновении тёплого ветра послышались какие-то странные звуки и приглушённые голоса. Юлдуз приподнялась на своём матрасе, набитом сухой морской травой, вглядываясь в ночное море. Сегодня луна спряталась за облака, и было видно плохо, но кажется, она различила смутный силуэт лодки. После гибели мужа она боялась моря, оно казалось ей зловещим и пахло смертью. Шум послышался снова, да, это точно лодка, и она причалила за вторыми воротами, как раз в том месте, куда спускал готовые лодки её муж. Неужели он пришёл с того света, чтобы наказать её за то, что она разделила ложе с Хурром? Страх похолодил всё изнутри и сделал на время молодую женщину неподвижной, как будто она сама была вырезана из дерева. Глаза высохли и пристально вглядывались в темноту. Что-то большое двигалось от воды к дувалу, что это могло быть? Её стал бить озноб, несмотря на тёплую душную ночь. Ворота со стороны моря со скрипом распахнулись, и какие-то люди вошли во двор.

– Кто там? – Холодея от страха, не своим голосом прокричала испуганная женщина. – Стойте на месте, или я сейчас подниму шум на всю округу!

– Юлдуз, это я, Хурр, помоги, у нас больной, он без сознания, – послышался такой знакомый родной голос. Женщина обрела способность двигаться, и, набросив покрывало, лёгкой белесой тенью слетела по скрипучей деревянной лестнице с крыши, придерживаясь за ветки тутового дерева, пробежала по дорожке к стоящей впереди худощавой стати, и… остановилась в полном недоумении. Луна выскользнула из объятий туч, и Юлдуз увидела любимого. Но он отчего-то был в воинском облачении грозных урусов, что пару месяцев тому захватили остров Абаскун и всё побережье. Её аскер держал в руках концы двух жердей, на которых был закреплён ковёр, на ковре лежал ещё один человек в воинской одежде урусов, а с другой стороны эти жерди держал высокий сутулый муж. Да это же Камил, работник бека, вот уж кого не ожидала увидеть в своём дворе Юлдуз! Он тоже был в доспехах, только местных воинов. Но ещё более поразилась Юлдуз, когда во двор к ней вошла сама госпожа Гульсария, мать молодого бека! Может всё-таки она уснула, и ей это всё снится, нужно всего лишь крепко зажмурить и открыть глаза, как она делала в детстве, когда снились страшные сны? Она даже попробовала с усилием смежить веки, но проснуться не получилось.

– Юлдуз, – снова заговорил Хурр, – ты должна приютить у себя на время ханум Гульсарию, её охранника Камила и ещё вот этого человека, который сейчас без сознания. Открой дом, зажги светильник.

Хозяйка засуетилась, делая порой совершенно ненужные движения. Наконец все нежданные ночные гости оказались в доме. Хурр и Камил осторожно опустили носилки с незнакомцем на ковёр. Юлдуз подала небольшую подушку с кистями, и сама ханум Гульсария с величайшей заботой, подняв голову несчастного, подложила подушку так, чтобы незнакомцу было удобно.

– Что-нибудь нужно, почтенная ханум? – осмелилась спросить у матери бека хозяйка.

– Если есть, милая, то принеси уксус, воду и какую-нибудь тряпицу, только не шёлк, – проговорила Гульсария, осторожно щупая кровеносную жилу на виске лежащего на ковре человека.

– Да, конечно, ханум Гульсария, у меня хороший виноградный уксус, я его сама делаю. – Хозяйка дома быстро задвигалась по своему глинобитному жилищу, и через несколько мгновений всё нужное уже было на небольшом столике.

Хурр сделал знак, и Юлдуз вышла вслед за ним во двор.

– Этот человек – родной брат Камила, они не виделись около сорока лет. Никому не говори, что у тебя такие гости.

– Но ханум Гульсария и Камил, почему они здесь, и от кого прячутся?

– От урусов, – коротко ответил Хурр. Он не стал говорить о взаимоотношениях Звениславы-Гульсарии с человеком без сознания. Это не его тайна. Звенислава, если захочет, расскажет сама. Возможно, никто о ней знать и не должен.

– Ты спас их, и потому ты в одежде уруса, ты герой, мой аскер! – восхищённо прошептала Юлдуз.

– Я не герой, и это моя одежда, потому что я урус…

У Юлдуз закружилось в голове от всех разом свалившихся непонятных и тревожных событий. Хурр подхватил её, прижал к себе.

– Прости, Звёздочка, прости меня…

Она отстранилась от странной железной рубахи и посмотрела на него огромными очами, в которых смешалось всё: любовь, недоумение, страдание и страх.

– Так ты…кто ты, Хурр, ты меня обманывал, ты не Хурр?

– Меня зовут Хорь, это такой маленький, но очень ловкий и быстрый зверёк. Он любит свободу. Так что я всё равно Хурр. И я люблю тебя, как никто на свете. – Он взял её руки, заглянул в бездонные очи. – Ты поедешь со мной? Мы построим дом для нашей семьи, обещаю тебе!

Юлдуз не отвечала и только отрицательно качала головой, очи её затуманились.

– Я…я никуда не поеду…Мне надо прийти в себя…И… надо помочь госпоже Гульсарии.

– Почему, почему ты не хочешь поехать со мной? – почти задохнулся Хурр. – Да, я из другой страны, другой веры, но разве это преграда для нашей любви? Молись своим богам, поступай, как считаешь нужным, я никогда ни слова тебе не скажу! Ты говорила, что я могу иметь других жён, я не хочу других, да и по обычаям нашим не положено, мне нужна только ты, ты одна, понимаешь? У нас будет дом и всё, что захочешь, я разобьюсь в лепёшку, но постараюсь сделать всё, чтобы ты… чтобы мы были счастливы…

Она опять покачала головой.

– Ты аскер. Какая разница, в каком доме тебя не будет, в том или этом… Прости…

Он опять обнял её, на сей раз она не отстранялась, и они надолго замерли так, молча, понимая, что с каждой минутой близится неумолимый час расставанья.

– Скоро рассвет, – наконец, проронил со вздохом Хурр, – мне нужно будет уйти. Вот, возьми это, – он отвязал от пояса и протянул Юлдуз прочный сафьяновый кошель с монетами. – Камилу нельзя пока появляться на базаре, поэтому за всем необходимым придётся ходить тебе. Но это ненадолго, скоро урусы покинут остров…

Она открыла было уста, чтобы что-то спросить, но потом опустила голову и очи её опять налились слезами.

– Пойду, посмотрю, как там гости, не нужно ли чего… – Юлдуз отстранилась от Хурра и тяжело, будто враз постарев лет на двадцать, направилась к дому.

– Звёздочка! – окликнул Хорь. Она вздрогнула и замерла, словно ожидая удара. – Позови Камила, – тихо попросил он.

Хозяйка вошла в дом, непроизвольно держа в руке сафьяновый кошель, о котором от волнения совсем забыла.

Вскоре Хурр с Камилом, тихо переговариваясь, пошли к своей лодке, стоящей у каменного жёлоба за воротами напротив мастерской.

Гроза увидел пред собой Звениславу. Ту самую, тринадцатилетнюю, да и сам он, по всему, был молодым, потому что тела своего не ощущал. Ах, да…волхв Хорсовит говаривал, что в Ирии небесном все молоды, нет ни калек, ни убогих, потому что души человеческие не подвержены старению… Постой, что же это…выходит, его любимая тоже уже…

Опять всё потемнело, он куда-то то ли медленно падает, то ли летит. Вот немного просветлело, перед ним какая-то женщина, плачет, что-то говорит, а горючие слёзы из её очей капают ему на ланиты и чело. Постой, это же её очи, Звениславушки, только исполненные безмерной печали…

Тут он всё вспомнил и тихо застонал. Женщина улыбнулась сквозь слёзы, или ему так показалось.

– Что же ты, Гроза, так долго искал нас с Калинкой, для того, чтобы умереть на наших руках? – дрожащим голосом, мимолётно коснувшись своей мягкой рукой его чела, молвила Звенислава-Гульсария.

– Ну, сотник, напугал ты нас, мы уж думали – всё, не шевелишься, сердце еле бьётся… – послышался радостный голос десятника.

Гроза с трудом повернул голову, лежащую на узорчатой подушке с кистями, и узрел сидящих у двери Калинку и Хоря. Брат только, молча, моргал голубыми очами, и на лике его блуждала некая растерянность. В раскрытую дверь заглянул какой-то большеглазый малец лет пяти, с любопытством разглядывая лежащего незнакомца.

В небольшое помещение через открытое окно лился свет утренней зари. Это глинобитное скромное помещение совсем не было похоже на великолепный дворец бека Мегди Аль-Салеха. И отчего-то сильно пахло уксусом.

– Где я? – С трудом и тревогой проговорил Гроза. Брат и десятник переглянулись.

– Меня учил Берест, что в чужой стороне изведыватель непременно должен иметь свой укромный медвежий угол, – молвил Хорь, погладив жёсткой дланью свою бритую голову.

– Укромный угол в сём граде… – Гроза ещё соображал медленно. – Юлдуз? – наконец, догадался он. Хорь кивнул в ответ.

– А сотня… – начал было встревожено Гроза.

– За главного пока Смурной остался. Я взялся тебя к знакомому лекарю отвезти, а о том, чтобы Калинка и Звенислава тебя сопровождали, даже спору не было. Приехали мы сюда морем, миновав любопытные очи местного люда. Так что не волнуйся, сотник, всё, как надо, – успокаивающе пояснил десятник. – Главное, что ты, наконец, очнулся. – Помолчав и, наблюдая, как тревога немного сошла с лика Грозы, добавил: – Сегодня ас-Сабат, у местных день отдыха, вот и отдыхай. А я к нашим, весть радостную сообщу, что ты жив и поправляешься, ну и вообще, узнаю, как там Смурной справляется. – Хорь встал. – За едой на рынок Юлдуз сходит, они с Гульсарией о тебе позаботятся, а Калинка с Халимом чем не охоронцы? – Усмехнулся десятник, собираясь уходить, но Гроза остановил его.

– Хватит мне отлёживаться, сотня ждёт! – Он попытался встать.

– Погоди сотник, может, отойдёшь ещё малость, а тогда… – попробовал возразить Хорь, но, видя решительный настрой Грозы, более ничего не сказал, подставил своё плечо, и вдвоём с Калинкой они повели сотника к двери. Здесь он остановился, опёрся спиной о дверной косяк и долгим взором поглядел на свою бывшую возлюбленную, сидевшую у покинутого им ложа. Его очи смотрели на неё так, что никаких слов не надо было, да и что блеклые слова перед златоустием человеческих очей? Боль и страдание, просьба о прощении и последнее, как на самом пороге смерти, прощание; несбывшиеся мечты, надежды – вся долгая жизнь отразилась в этом едином непостижимом и бесконечном взгляде. Хорь и Калинка вышли, чтобы не мешать последнему разговору некогда родных людей.

Пошатываясь на ещё не совсем окрепших ногах Гроза, наконец, вышел из дома. Взглянув на Юлдуз и прижавшегося к ней маленького Халима, поблагодарил хозяйку за гостеприимство и двинулся к мастерской, где у ворот, ведущих к морю, уже стояли Хорь и Калинка.

Братья обнялись, обменялись глубокими взглядами одинаково синих очей, подёрнутых скупой мужской влагой, ещё дважды обнялись и похлопали друг друга по спинам. Юлдуз, что стояла с сыном поодаль, не могла слышать их тихой беседы и даже не поняла, на каком языке они говорили, но невероятная печаль и смертельная тоска этого прощанья задели её чуткое сердце. В этот миг Хурр обнял Юлдуз, да так крепко, что она едва не задохнулась. Он поцеловал её в уста, в огромные, полные слёз очи и, не в силах глядеть в них, перевёл взгляд на Халима, потрепал его по пышной копне чёрных волос.

– Масс салям, будь здрав, малыш! – он передал ему что-то и пошёл к Грозе. Они вышли за ворота, Калинка помог столкнуть лодку в воду, Хорь сел на вёсла и лодка стала быстро отдаляться от берега.

– Ну что, княже, можем готовиться в обратный путь, добра и пленников у нас достаток, – рёк довольный воевода Фарлаф. – Видишь, всё получилось так, как мы тебе рекли, жаль только, что половину такой ценной добычи придётся отдать Кагану.

Князь медлил с ответом.

– Хорошее тут место, – повторил он свою мысль. – То, что мы сегодня мечами добыли, можно без всякого сражения иметь постоянно, если оседлать сию золотую жилу.

Воеводы переглянулись меж собой.

– Каждый по-своему зрит, княже. Мы, как воеводы, а ты, как князь. Какую часть воинов велишь оставить здесь, чтоб держать в руках все эти грады и полуостров, а какой велишь с добычей идти домой? – Тут же спросил Фарлаф.

– Поразмыслил я просто, воеводы, может оно когда-то так и выйдет, да не сейчас.

Стоя в последней из уходящих лодий, Гроза глядел на покидаемый берег острова Абаскун, где кроме чужих стен оставлял он своих самых родных людей. Впервые за многие десятилетия очи его не были пустыми, они горели болью и страданием, болью, которая кажется, окончательно испепеляла в душе всё, что в ней осталось живого. Лодьи, одна за одной, стали огибать остров и уходить на полночь. Когда град уже скрылся за лесом и зарослями марены, на пустынном берегу у одинокого дома на возвышенности он увидел несколько человеческих фигур – высокую сутулую мужскую, две женские и одну маленькую. – Они! – перехватило в груди сотника, и он невольно переглянулся с Хорем, который тоже во все очи глядел на стоящих у одинокого дома.

Гроза понимал, что на сей раз прощается навсегда. Больше не будет надежды на встречу, никакой и никогда! Мимолётное прикосновение Звениславы жгло чело, а внутри звучали её слова: зачем ты пришёл к нам, как тот хазарин, чтобы убивать и грабить чужие дома?.. И хотя она простила его, и они расстались по-доброму, на душе было только чувство вины и непомерная горечь.

Старый мореход, который ведал из разговоров воинов, что у сотника на берегу остался родной брат, глядя на его терзания, молвил:

– Всё оно, рабство проклятое, виновато. Забирает не только людей, но и жизнь их калечит, и души. Будь доволен, сотник уже тем, что он жив и здрав…

– Я ведь хотел долю свою за сей поход Звениславе оставить, мне то оно зачем, да не решился, чуял, не возьмёт она! – горьким шёпотом выдохнул Гроза Хорю.

– О том и я подумал, и потому кое-что из нашей доли в лодку бросил, когда тебя, сотник, беспамятного доставлял, – так же негромко ответил десятник. – Перед рассветом мы с Калинкой тот сундук с добром в мастерскую занесли, и я слово взял с Калинки, что он скажет о нём женщинам только после нашего ухода…

– Добре, – кивнул сотник и привычно провёл дланью над ярлом. Ощутив под рубахой пустоту, молвил со вздохом: – Я вернул Звениславе её обережник. Столько лет хранил, и всё-таки он меня к ней привёл. Теперь пусть далее Звениславушку оберегает…

Хорь только кивнул. Его жилистая стать опять вытянулась в сторону берега, как будто к ногам были привязаны невидимые каменья, а тело стремилось вырваться из оков и умчаться ещё хотя бы на несколько сладких мгновений туда, в уютный дворик за невысоким дувалом, где сейчас плачет – он чувствовал это – его Юлдуз, рассыпав волнистые волшебные волосы по округлым плечам. Рядом с ней, насупившись, держит в руках последний подарок странного Хурра пятилетний темноокий малец. Маленькая лодочка в его руках качается и плывёт по невидимым волнам, как сейчас качается большая лодка с настоящими воинами, на которой Свободный уплывает всё дальше от Юлдуз и Халима, от острова Абаскун, от берегов Гургенского моря в свою далёкую северную страну…

Киев

После ухода дружины в дальний поход на Хвалисское море прошло два месяца. Последние летние дни выдались жаркими. Воевода Олег, разумея, что вернётся дружина поредевшей, основательно готовил молодых воинов, да и кочевники могли наскочить лихим вихрем в земли Руси, а опытных воев в Киеве осталось не так уж много. Варяжская дружина, что составляла ещё со времён Олега Вещего костяк Киевской дружины, ушла в полном составе с воеводой Фарлафом. Оттого у воеводы Олега под началом осталась не такая уж и большая сила: полки Подольский, Берестянский, Древлянский да Северский были полками более по названию, нежели по численности. И сии немногие силы нужно было сплотить так, чтобы при случае они могли дать добрый отпор. Потому старался воевода Олег держать свою невеликую дружину в полной готовности. Рабочих рук и так не хватало, а тут ещё учения и сборы, – действия киевского воеводы вызывали недовольство, но в душе каждый разумел, что без того и полевые работы, и собираемый урожай могут оказаться во вражьих руках.

Олег вообще забыл, когда ночевал в своём тереме; он поселился на это время в изведывательском доме в самом дальнем уголке Ратного стана. Он помнил уроки своего отца и разумел необходимость доброй Тайной службы, оттого в укромном доме появлялись иногда постаревшие изведыватели и вели с воеводой, как прежде с князем Ольгом Вещим, свои особые беседы. От Ерофеев изредка прибегала черноволосая молодая девица, востроглазая и гибкая, что тростинка. Она сообщала на словах, что велели передать отец и брат, приносила небольшую бересту или клочок тряпицы с непонятными для стороннего человека знаками. Это давало возможность Олегу знать замыслы кочевников, ромеев и иных ближних и дальних беспокойных соседей.

Вот и нынче Олег вернулся запылённый и пропотевший, первым делом ему хотелось освежиться. Раздевшись, с наслаждением погрузился в тихую воду небольшой непровской затоки. Грёб неторопливо и, немного поныряв, повернул назад. Вышел из воды умиротворённый и расслабленный. Едва успел надеть порты, как трижды прозвенел колокольчик, два раза подряд и один чуть погодя. Стременного нет, значит нужно идти открывать самому. Накинув рубаху и на ходу застёгивая пояс, пошёл отворять незаметную калитку в высокой изгороди, отделяющей Ратный стан от остального града. За калиткой узрел лукаво улыбающуюся младшую дочь Ерофея, в простом сарафане, с оберегом на загорелой шее и корзинкой, полной алой малины, в руках.

– Здравия, вуйко, вот матушка передала малины доброй, а то ведь у вас тут только тёрн да шиповник растут, – затараторила востроглазая девица. Олег, прежде чем затворить калитку, глянул на едва заметную тропку, по которой пришла его гостья.

– За мной никого, я поглядывала, как всегда, – шепнула девица.

– Пошли, расскажешь, как там отец с братом, всё торгуют в Таврике?

– Да скоро возвращаться должны, жена дядьки Стародыма матушке говорила, они на торжище встретились случайно, ей, как всегда, он подарок со знакомыми купцами передал, – всё так же беззаботно щебетала девица. Для стороннего человека их разговор был обычной болтовнёй, а на языке изведывателей это означало, что воеводе Олегу отец и брат передали через своих людей тайное послание.

– Посиди пока, а я малину пересыплю. – Олег пошёл с корзинкой в дом, а девица уселась на лаву в тени старой ветлы. В это время со стороны Ратного стана послышались шаги и недовольный женский голос. Кто-то шёл к дому – несколько человек, но недовольно возмущался только властный женский голос.

– Что за лишённые разума люди оставляют подле тропы столько терновника и шиповника, пройти невозможно, не изорвав одежду! – прозвучало неподалёку, и на полянку вышел воин, а за ним молодая жена среднего роста, ладно скроенная, с гордо посаженной головой. Одета она была в длинное белое платье, расшитое на оплечьях и по низу красными ромбовидными узорами, подпоясанное тонким серебряным поясом с обязательными женскими обережниками в виде малюсеньких ключиков, ложечек, гребешков и птичек. Ожерелья из цветных глазчатых бусин и серебряных лунниц покоились на высокой груди. На голове лишь лёгкая сорока с богато расшитым очельем, на ногах мягкие туфли из тонкой светлой кожи со швом наружу, схваченным серебристой нитью. Следом выступил ещё один молчаливый оружный муж, по всему, это были охоронцы разодетой жены. В это время из двери дома вышел воевода с корзинкой в руках.

Воины с достоинством приветствовали его, а добротно одетая жена всё тем же сердитым голосом молвила:

– Что, воевода, никак, по грибы собрался? Я его по всему Ратному стану ищу, а он за грибами…

– Доброго здравия, княгиня, рад тебя видеть. Отчего ж искать, в Ратном стане все ведают, где я обитаю, – спокойно отвечал Олег. – Огневица, – окликнул он девицу, что до того оставалась незаметной для пришедших, – передай матери, что малина и огурцы у неё лучшие в Киев-граде, и ещё передай ей сей плат узорчатый за то, что снабжает меня такой доброй огородиной!

Девица, будто черноголовая пташка живо выпорхнула из-под скрывавших её ветвей, приветливо поклонилась гостям и, ловко подхватив свою корзинку, в которой теперь лежал тонкий цветастый плат из древесной ткани, так же быстро исчезла за калиткой. Ольга несколько оторопела от столь неожиданной встречи и какое-то время не знала, что молвить, а потом, проводив легконогую посланницу взором, произнесла, не то с удивлением, не то с укором:

– Что это за девицы у тебя тут шастают прямо в Ратном стане? Подарки принимаешь и раздаёшь, будто не воевода, а сам Коляда новолетний… – Ольга перевела очи на Олега, разглядывая его, будто впервые увидела. Тёмные волосы на висках тронуты сединой, карие очи глядят пристально, а порой даже пронзительно, но с какой-то скрытой теплотой. Не получив ответа на свой вопрос, княгиня, наконец, вспомнила, зачем пришла.

– Что ж это такое, коли нет дома Игоря, так можно надо мной сколько угодно измываться, я что, в неволе, или как? – начала наступать она на воеводу, который так же спокойно слушал её громкие возмущения. Он только взглянул на охоронцев и, подозвав старшего из них, что-то негромко молвил. Тот кивнул, сделал знак сотоварищу, и оба ушли в сторону Ратного стана. Ольга, кажется, даже не заметила этого, она распалялась и от спокойствия воеводы, и от его невозмутимости, а может ещё более от женской обиды. Ольга помнила, как прошлой зимой воевода провожал её по морозному ночному Киеву, а потом в горнице рёк странные речи и глядел такими очами… Только в свои двадцать семь Ольга считала любого мужа на два десятка лет старше себя, настоящим стариком, и не обращала на таких внимания. Игорь тоже был старше её на десяток лет, но он был широкоплеч и кряжист, бритый череп с прядью волос на макушке, посвящённой по варяжскому обычаю Перуну, сильный и грубый, как нурманский викинг, он был для Ольги образцом настоящего воина, и потому разница в возрасте не столь ощущалась. Княгиня никак не ожидала, что обычно сдержанный и не особо разговорчивый воевода может быть обласкан вниманием жён, причём столь молодых, как эта дева, а может и её мать, о которой он так тепло упомянул. «Вот тебе и «старик», такая весёлая молодая девица в гостях, малину она принесла, как же!» Мысль, что тот, кто явно вздыхал о ней, сейчас, видно, тешится с другими жёнами и о ней не вспоминает, уязвила сердце Ольги.

– Отчего я не могу поехать к княгине северянской на праздник по её приглашению? – уже кричала она зло и с обидой. – Отчего я должна сидеть в душном тереме, как какая-то рабыня, а кто-то огурчиками да ягодками балуется в это время с молоденькими девицами! – Ольга вдруг замолчала, дыхание её прервалось, сине-серые очи наполнились обильной влагой, как озерца в час половодья. Княгиня отвернулась, и воевода услышал горькие всхлипыванья. – Никому я не нужна, сижу, как затворница, и никому до меня дела нет! – Ольга утёрла очи концом снежно-белого расшитого плата, который достала из рукава.

Показное спокойствие воеводы враз сменилось растерянностью. Он подошёл к Ольге, начал сперва словами, а потом и несмелыми лёгкими поглаживаниями успокаивать её, но та разрыдалась ещё более. Он обнял её за плечи, привлёк к себе, продолжая поглаживать, как ребёнка. Она сначала упиралась, но почувствовав неожиданную для неё силу в руках воеводы, как-то обмякла, теснее прижалась к его крепкой, закалённой постоянной работой с оружием груди, и стала плакать тише. А Олег вдруг понял, как он сейчас счастлив, оттого, что та, которую он провожал тайными взглядами, и о которой грезил глубоко и скрытно столько лет, сейчас так доверчиво прильнула к нему.

– Успокойся, Прекраса, тебе нужно успокоиться, – шептал он тихо, называя её прежним именем, – не до поездок сейчас. Дружина в дальнем походе, большой охраны дать тебе не могу, а с малой опасно, вдруг наскочат кочевники, нельзя сейчас в гости, никак нельзя, ладушка… – Олег нежно прикоснулся устами к шее Ольги, потом к розовой мочке уха с золотой серёжкой. Землячка не отстранилась. Тогда, дрожа всем телом от волнения, воевода горячими устами коснулся её пылающих, солёных от слёз ланит, потом трепетных уст и почувствовал ответный жаркий поцелуй и крепкие объятия. Он неожиданно легко подхватил обмякшее от нахлынувшей неги статное и крепкое тело на руки и понёс в дом, не в силах оторвать своих уст от её таких жарких, желанных и нежных.

После горячей близости они в изнеможении лежали на широкой лаве, застланной мягкими шкурами.

– А ты с летами ещё краше стала, – тихо молвил Олег. – Хотя я полюбил тебя ещё тогда, когда узрел впервые там, на реке Великой. Я так завидовал всегда Игорю…

– Зато он не завидует, больше на чужих жён глядит, я это вижу и чувствую, оттого и… – она запнулась, но оба поняли, о чём речь. Олег был счастлив, что подле него была сейчас та, которую он любил и не чаял получить от неё хотя бы ласковый взгляд или слово. Особенно с того вечера, когда провожал княгиню по морозному ночному Киеву, а потом недолго сидел подле в тёплой горнице, любуясь как его землячка играет с ручным хорьком, и глядел на руки её, белые и гибкие, под стать ловкому зверьку. Он тогда так ясно представил, как сии чудные руки так же нежно могли бы прикасаться и к его рукам или ланитам. Поймав себя на этой мысли, воевода встревожился не на шутку, и после той короткой посиделки стал избегать встреч с красавицей-землячкой, и вот… Хотя он уже начинал переживать за свой только что свершённый грех, как христианин, и просто как старший содруг Игоря, но мысли сии пока отгонял на потом, когда останется один.

– Переживаешь? – вдруг спросила Ольга и поглядела в упор своими глубокими теперь почти прозрачно-синими очами.

– А ты?

– Я-то в последние лета мужем не шибко обласкана, – вдруг призналась княгиня. – А теперь вообще одна да одна, под надзором свекрови, этой старой колдуньи, разумом двинуться можно… А что, ему можно с вдовушками тешиться, а мне сохни, что верба без воды? – горячо молвила она.

– Всё более уверяюсь, что имена людям не просто так дают. Ведь Ингард – это же значит «не ограждённый», тот, кому пределы не поставлены, безмежный, что ли. Вот он во всём и есть такой безмежный, – и в сражениях, и в женщинах, ему всегда будет мало того, что имеет, – в раздумье молвил Олег.

Блюдя осторожность, они по одному быстро омылись в реке, потом, изголодавшиеся, угощались нехитрым обедом, принесённым стременным ещё утром, и Олег впитывал каждый миг этого нежданного, тайного и греховно-сладкого счастья.

Ему было тяжко, как ножом по живому, расставаться с землячкой, но долгое отсутствие Ольги могло вызвать беспокойство, и они пошли на конюшню Ратного стана, где стоял вороной тонконогий конь княгини, на котором она сюда приехала.

– Моего кабардинца тоже седлай, – распорядился воевода конюшенному, пожилому обстоятельному воину из огнищан. По его слову быстро оседлали и подвели к воеводе и княгине их коней.

Сопровождаемые княжескими гриднями, почти всю дорогу до терема они проехали молча. Олега продолжали одолевать угрызения совести, он никогда не ожидал от себя, что так провинится перед Игорем.

Когда охоронцы отворили ворота, воевода попрощался с княгиней и, пришпорив коня, рысью поскакал обратно в стан. Внутри у него бурлили и одолевали друг друга разноречивые мысли и чувства.

Пару седмиц воевода Олег старательно молился, стараясь очистить душу от так нежданно случившегося греха, но стоило ему только оказаться на ложе, как снова чудилось рядом белое ядрёное тело Прекрасы, её горячее дыхание и нежное прикосновение желанных уст к его ланитам, груди, устам… Он тогда вскакивал и начинал ходить по небольшому своему жилищу или, выйдя, бросался в Непровскую воду и плавал до изнеможения. Потом с трудом, шатаясь, выходил из воды и только после этого забывался коротким и тревожным сном.

Олег не ведал, что думала и какие чувства испытывала его желанная, он хотел сам справиться с навалившимся на него горьким счастьем. Но однажды в обеденный час, когда дружина, по заведённым издавна порядкам, отдыхала после трапезы, а сам воевода сидел на лаве под сенью раскидистой ветлы, где две седмицы тому хоронилась от посторонних глаз посланница Ерофеев, до его слуха донеслись мерные всплески вёсел. Ещё немного погодя из-за камыша выскользнула небольшая лодчонка, в которой сидела жена. Ладно и умело, как бы не торопясь, она, тем не менее, уверенно гнала в затоку, прямо в направлении дома изведывателей, свою лёгкую посудину. Приглядевшись к жене на вёслах, он угадал знакомый стан. Сердце воеводы забилось, и все смиренные мысли и сожаления о совершённом грехе вмиг вылетели из головы, как сухая шелуха от обмолачиваемых зрелых колосьев. Это же она, его несравненная Прекраса! В висках у Олега застучали невидимые молоточки. Когда Ольга оглянулась, чтобы определиться, куда ей лучше пристать, он вышел из-под покрова ветлы и стал показывать, чтобы она правила прямо в затоку, под защиту старого раскидистого дерева.

– Погоди, я лодчонку твою сейчас вытащу, – тихо проговорил Олег, быстро подхватив Ольгу и усаживая её на широкой лаве под деревом, – а стременного в Ратный стан отправлю… – Он отошёл, оглянулся и, уверившись, что от тропинки не видать ни челнока, ни гостьи, быстро скрылся в доме. Через краткое время оттуда вышел молодой стременной воеводы и сноровистой походкой заторопился прочь. Едва он скрылся за колючими кустами, как воевода поспешил к укрывшейся под ветлой Ольге.

– Охоронцы то твои где? – спросил взволнованный от вспыхнувших чувств Олег.

– Повелела им меня в Ратном стане ждать, у меня разговор важный с воеводой, – молвила Ольга. Очи её затуманились, а белые сильные руки крепко охватили шею Олега… – Я всё это время о тебе думала, длани твои такие ласковые вспоминала, ты совсем не такой, как Игорь, ты нежный… – томно прошептала княгиня, тая от нахлынувших чувств и ласк воеводы и сама нетерпеливо растворяясь в них, как соль в воде, полностью и без остатка.

Глава девятая

Последняя битва

Итиль

Бек Аарон и главный раввин Хазарии, как всегда, удобно расположившись на узорчатых подушках, обсуждали последние громкие слухи, носившиеся по граду, как пронзительный суховей, что иногда налетал из безводной пустыни, безжалостно стегая всех подряд своими песчаными бичами.

Но сегодня воздух был недвижен, и солнце лило сверху тяжёлый зной, как густой и прозрачный мёд.

С беком были несколько его советников и казначей. Они сидели в беседке у небольшого канала, специально прорытого так, чтобы вода с журчанием переливалась по округлым камням. Но всё равно было жарко. Два юных темнокожих раба размеренно водили широкими опахалами из павлиньих перьев, возбуждая потоки воздуха, направленные на бека и раввина.

– Похоже, скоро мы получим нашу долю, бежавшие от войны купцы рассказывают просто о сказочной добыче урусского кагана, – проговорил бек, вытирая тонким платком из древесной шерсти чело и шею от обильно выступившего пота. – Асаф, хватит ли в твоей казне места для столь щедрой добычи? – усмехнулся одними губами Аарон, при этом очи его остались холодными.

– В нашей казне найдётся место для всех сокровищ мира, о, великий! – угодливо улыбаясь, поклонился толстощёкий хранитель казны с маленькими заплывшими глазами.

– Я думаю, Великий Хамалех, – подал голос один из советников, – что нужно подтянуть к Итилю побольше войск, неизвестно, как поведут себя дерзкие урусы, захотят ли добровольно отдать половину добычи.

– Каган Ингар дал слово, а слово своё урусы держат, это всем известно, – возразил советнику Аарон.

– Это так, Мудрейший, – согласно закивал головой главный раввин, – урусы держат слово, и они хорошие воины, а это плохо для нас. Хороший противник всегда опасен, как опасен для охотника сильный волк, медведь или лев. Нам нужно подумать, как обезопасить себя. – Бек пытливо взглянул на первосвященника, ещё не зная, к чему тот клонит. С не меньшим интересом обернулись к раввину и советники.

– Когда они будут возвращаться, может случится всякое, всё в руках Всевышнего! – воздел руки к небу главный раввин.

– Но обещание пропустить урусов за половину добычи было дано самим Великим Каганом, – наморщил чело бек Аарон.

– Я даже и мысли не имел, чтобы Светлейший Каган Хазарии изменил своему слову, – смиренно проговорил раввин. – Но может произойти нечто, к чему божественный Каган вообще никакого отношения не имеет, – всё тем же негромким и вкрадчивым голосом проговорил первосвященник. – Наше дело создать условия, а действовать будут другие.

– Кто, например? – С ещё большим интересом спросил бек.

– Я слышал, что наша доблестная охрана хорезмийских лариссиев справедливо возмущена тем, что урусы убивают и грабят их единоверцев. Они горят жаждой мести, и кто может воспрепятствовать их священному гневу? Или Кустандий вдруг возжелает, пользуясь случаем, отомстить своим давним обидчикам через многочисленную общину итильских христиан. Да мало ли что ещё может произойти в этом непредсказуемом мире, Великий Хамалех. Часть урусов уже погибла в сражениях на Гургенском море, и мы должны с усердием молиться Всевышнему, чтобы оставшееся войско кагана Ингарда не вернулось в Киев. Очень усердно молиться! – старший раввин, сложив перед собой руки, склонил голову, забормотав молитву. Остальные сделали то же, усердно кланяясь, и беседка наполнилась приглушёнными молитвенными вздохами.

Весь обратный путь по волнам Хвалисского моря средь радостных воев русской дружины, пожалуй, Гроза и Хорь были самыми угрюмыми и молчаливыми.

Ремесло изведывателя обостряет человеческое чутьё. Что бы ни делал тайный воин, в каком состоянии не находился, он всё время должен слышать, зреть и чуять пространство вокруг себя, – звуки, ветер, запахи, настроения и мысли людей, и по мельчайшим изменениям предугадать, откуда придёт опасность, рядом с которой он всю жизнь ходит. Оттого десятник Смурной понимал, что творится в душах его ближайших сотоварищей. Только однажды, когда Гроза замер на одном из привалов, обессилено опершись спиной о широкий шершавый камень и положив длань на грудь, он подошёл и стал перед сотником, прикрыв его от взглядов других воев.

– Держись, брат, скоро дома будем, – участливо молвил пожилой десятник.

– Разумеешь, будто углей из кострища в грудь насыпали, вдохнуть нет мочи, – признался сотник. – А внутри словно жила тугая всё шибче натягивается, чую, или душу мою напрочь вырвет, или сама лопнет…

– Вижу, как тяжко тебе брат, ибо обрёл ты нить связи с родными людьми, и теперь она не отпускает. Только радуйся, что нашёл-таки их на закате своей жизни, что они живы и здравы. Держись брат, Гроза, дойдём до Таврики, а там земля родная тебе новые силы даст.

– Скорее бы уж сей Итиль хазарско-жидовинский пройти, а там полегче будет, – уже восстановив дыхание и овладев собой, ответил Гроза. – Придём в сей град торгашеский, всем изведывателям слушать и смотреть в оба. – Он подумал и добавил: – Ежели чего со мной станется, помнишь ведь, как в доме Мехди я в навь окунулся… в общем, в случае чего ты или Хорь сотню примете. Я тысяцкому скажу.

Умело работая парусами и вёслами, дружинники Игоря, преодолевая течение, приближались к хазарскому Итилю. Почти четверть воев полегла в сражениях с Шерваном и Хорезмом, из двадцати тысяч отправившихся за добычей осталось около пятнадцати. Но сокровища добыли воистину сказочные, – серебро, золото, дорогую утварь, каменья самоцветные, ткани пёстрые да тонкие, и множество рабов, – крепких мужей и отроков, жён красных.

В этот раз пошли по левому рукаву великой реки, именуемому Ахтубой. Тяжело гружённые лодьи, одна за другой причаливали к торговой пристани в Жёлтом городе. Первым делом русы стали выносить и откладывать добычу и отделять рабов для передачи кагану. Ушлые зеваки и перекупщики были тут как тут, кто просто глазел на сокровища, а кто пытался купить или выменять подешевле что-то из разложенных на пристани товаров, приглянувшегося невольника или невольницу. Суровые воины пока всех отгоняли. Тут же ходили хазарские казначеи, которые должны были увериться, что русы отдают именно половину, а не треть или четверть добычи. Едва только от полонённых были отделены те, что передавались хазарам, как в своём неизменном тёмно-синем кафтане, потея от жары и утирая чело и лысину платом, явился Мойша Киевский.

– Ах ты, акулий сын, – завопил воевода Фарлаф, узрев хитроумного рахдонита, – ты куда подевался, когда с нас потребовали половину добычи?! Ты же рёк о небольшой части, а не о половине, угорь солёный!

– Могучий воевода, – залепетал побледневший торговец, – я же маленький человек, я не решаю долю добычи, я такая же жертва, как и вся наша доблестная киевская дружина. Эти негодные хазары, они совсем обнаглели, ты тысячу раз прав, достойнейший из воинов и храбрейший из храбрых!

– Будто я не вижу, какие хазары тут всё решают и в лапах своих загребущих держат! – зло бросил воевода в сторону итильских казначеев. – Видал вон, хоть одного хазарина средь них сыщи, у-у, клещ торговый!

Воевода ещё некоторое время сердито потрясал кулаками и клял несчастного торговца на словенском и нурманском наречии, не забыв добавить и несколько жидовинских ругательств, но рук в ход всё-таки не пустил, что и нужно было ушлому купцу. Он подступил к Фарлафу с просьбой отдать ему обещанных рабов тут, в Итиле, и хоть это для него убыточно, он боится, что многие могут не доехать до Киева.

– Так хоть часть от убытков верну, – вздыхал, закатывая очи, рахдонит. – Давай и по долгу рассчитаемся, почтенный Фарлаф, у тебя ведь сейчас полно сокровищ! – очи торговца блеснули отражением тех богатств, которые выгружались из обильных чрев русских лодий.

– Не до тебя, Мойша, сейчас, – отмахнулся от назойливого купца нурман.

Однако Мойша не отставал и, то со страхом, то с подобострастием, то с жалобным бормотанием ходил буквально по пятам, упрашивая воеводу отдать хотя бы обещанных рабов.

Когда расчёты с казначеями кагана были, в основном, закончены, воевода вздохнул свободнее, да и солнце стало клониться к вечеру, жара спала.

– Ладно, Мойша, – наконец сдался Фарлаф, – будут тебе полонники, вон из тех, – он указал на сбившихся в тени торговых навесов невольников, – они моей дружины добыча, из них выбрать можешь, остальные новгородцев и князя.

Лик Мойши тут же переменился. Теперь он придирчиво оглядывал пленников, выискивая в каждом недостатки и изъяны, что-то ворчал об их худобе и нетоварном виде, подсчитывал вслух, на сколько он уменьшит долг воеводы, и ещё что-то по пересчёту дирхемов в гривны и куны, но Фарлаф его толком не слушал – сейчас было не до подсчётов, кто кому и сколько должен. Рахдонит же нудно и умело торговался, громко жалуясь при этом, что зря влез в это дело по своей доброте, а теперь вряд ли вернёт даже то, что потрачено, ибо рабы совсем никудышные и ничего не стоят.

– Мойша, – вскричал, уже теряя терпение, воевода, – так зачем тогда они тебе, убытки эти, если, как ты сейчас мне напеваешь, продашь их в ущерб себе?! Оставь и пусть плывут дальше! – громовым гласом рыкнул киевский военачальник. От этого рыка голова торговца тут же ушла в плечи, а очи прижмурились, будто ожидали удара по темени тяжёлой боевой рукавицы Фарлафа. Однако, узрев, что рабов для кагана уже погрузили, Мойша вдруг засуетился, торопливо свернул торг и увёл своих полонников под охраной хазарских воинов.

– Фу, нежить, отцепился, наконец, – облегчённо выдохнул воевода, отирая чело, – пристал, что твоя пиявка.

– А чего это твой мучитель так споро убрался? – озабочено глядя вослед уходящему купцу, вопросил сотник Гроза.

– Да мне всё равно, может, уже выгодных покупателей нашёл, а может темноты скорой боится, кто ж его жидовинскую мать знает! – в сердцах сплюнул воевода и поспешил доложить князю, что ровно половина всей добычи подсчитана и вывезена с кораблей. Русы также помогли хазарам погрузить всё причитающееся кагану на специально пригнанные широкобокие грузовые лодьи. Казначеи оживились, видно, были весьма довольны, что смогли закончить дело до наступления темноты.

Русы принялись укладывать свой груз по местам и по ходу дела менять нужное количество добычи у набежавших, приехавших и приплывших со всего Итиля купцов. Все торопились, ибо быстрые сумерки уже опускались на Жёлтый город.

Хазарские торговые лодьи, доверху нагруженные богатой добычей, в сопровождении охраны, каганских казначеев и одной лодьи русов с воеводой Фарлафом и десятком его гребцов-охоронцев, стали вытягиваться по реке.

Лодьи пошли в обход острова Кагана, чтобы пристать к крепости, защищавшей дворцы бека и кагана со стороны десного берега, где располагался Ханский город, что соединялся с островом наплавным мостом. У этого моста и причалила лодья Фарлафа. Тьма, как обычно бывает на полудне, наступила сразу, как будто на град накинули чёрный полог, душный и пыльный, как гургенский ковёр.

Ждать пришлось долго.

– Воевода, а может нам уже возвращаться, добыча доставлена в целости-сохранности, чего ещё? – Неуверенно молвил один из охоронцев.

– Нельзя, нужно слово получить самого Кагана, что доля добычи им принята, и хазары пропускают нас домой, – ответил Фарлаф, которому тоже порядком надоело долгое сидение в лодке. Наконец показался тот самый важный хазарский не то советник, не то один из казначеев, сопровождавших добро.

– Идёт, гусь осенний, гляди-ка, как осторожно чрево своё упитанное по мосткам-то несёт! – облегчённо выдохнул нетерпеливый охоронец. Одетый в светлый, хорошо различимый даже в сгустившейся темноте халат и такую же светлую каракулевую шапку, каганский посланник, в самом деле, походил на откормленного гуся, вразвалочку шагавшего по настилу наплавного моста в окружении добре вооружённых охранников.

– Великий Каган сейчас отдыхает, и никто не может тревожить его божественный сон, – важно изрёк «Гусь».

Сразу несколько голосов в лодье воеводы стали негромко ругаться.

– А когда же мы получим ответ от Кагана? – сурово сдвинул брови Фарлаф.

– Как только закончится выгрузка и Божественный соизволит проснуться, так и получите его ответ, так что оставайтесь на месте и ждите, – деловито распорядился Гусь и пошлёпал своим величавым шагом в сторону острова. Теперь уже недовольно заворчали все воины, но что оставалось делать, – и воевода, установив очерёдность стражи, велел остальным спать, тем более, что за прошедший день все крепко устали.

Ближе к утру Осенний Гусь снова пришлёпал по настилу наплавного моста.

– Божественный Каган принимает плату за проход и позволяет кагану урусов Ингару пройти со своими воинами домой через столицу хазар, – торжественно изрёк посланник.

– Я воевода киевский от лица князя Игоря благодарю Кагана за выполнение нашего договора, – молвил облегчённо Фарлаф, а воины уже взялись за вёсла, чтобы оттолкнуться от мостков.

– Только Божественный Каган передаёт тебе, Киевский воевода, – вдруг вкрадчиво продолжил свою речь хазарин, – что исмаилиты хорезмийцы, что несут охранную службу у Кагана, вознамерились, вопреки его воле, отомстить урусам за грабёж и убийства их земляков и единоверцев. Каган выполняет своё обещание, но ничего с непокорными лариссиями сделать не может. Зато он, как истинный друг кагана Ингара, предупреждает его о возникшей опасности…

– Вёсла! – не проговорил, а прорычал воевода. – Гребите скорее!

Воины борзо, что есть силы, вспороли тихую предутреннюю воду могучей реки.

– Будь прокляты, эти подлые хазары вместе со своими верховодами, будь проклят сей град, пусть он обратится в прах и пусть более никто и никогда не найдёт даже следов сего подлого змеиного логова! – Изрыгал проклятия воевода. – Живее гребите, братья, живее! – не то приказывал, не то молил старый воевода, уже понимая, что попал в хитроумно расставленную ловушку.

«Боюсь, что ни я, ни Бек, ни сам Божественный Каган ничего не сможем поделать с этим безумным мусульманским гневом. Вам лучше поскорее уйти», – всё звучали в голове взбешённого воеводы слова «гусиного» посланника.

– Степной шакал! – ярился Фарлаф. – Речёт, что ничего не может поделать, кроме как предупредить о готовящемся нападении, проклятый! Вначале получил оговорённую долю, а теперь хочет натравить своих лариссиев, можно подумать, они шаг без его приказа могут сделать! Мерзкие вероломные степные шакалы! – Воевода и его воины торопились изо всех сил, чтобы успеть предупредить своих о готовящемся нападении. Но когда небольшая лодья вышла из-за угла залива, они поняли, что опоздали, – на берегу, освещаемом первыми лучами солнца, кипел жестокий бой.

Одного взора опытного воеводы было достаточно, чтобы понять: Каган лукавил, когда рёк о лариссиях. Кроме хорезмийских добротно вооружённых конных рядов здесь были и чисто хазарские полки, одетые во что попало и с разным оружием. Кроме них проглядывались в общей свалке и какие-то другие воины, явно не хазары и не хорезмийцы. Особо разглядывать нападавших не было времени, и Фарлаф, выскочив на берег, с ходу включился в руководство дружиной, которое на время своего отсутствия передал сыну Айку.

– Ночью почти все вои на лодьях ночевали, – быстро доложил отцу Айк, – а на берегу у части товаров, которые погрузить не успели, только охрана. Хазары перед рассветом на охрану вероломно напали, большую часть порезали и стали растаскивать добро. Несколько наших смогли до лодий добраться и шум поднять, мы пошли на выручку и погнались за татями. А тут их лариссии как ножом острым тех, кто в первой волне на пристань сошёл, от воды отрезали. Остальным пришлось под стрелами из лодий высаживаться, раненых и убитых много. С городских же улиц потекли хазары, и оказались наши в мешке. Сейчас пытаемся пробиться к окружённым воям, а лариссии теперь надвое нас хотят рассечь вон у того длинного строения, там самое узкое место, потому шуйское крыло могут отрезать!

– Десное крыло как? – тревожно вопросил воевода, стараясь разглядеть средь пыльных клубов, поднятых тысячами ног, ход сечи.

– Там Руяр, что камень-скала стоит с новгородцами! Тут не только хазары и хорезмийские лариссии, тут христиане итильские, и ещё новые отряды всё подходят, видно, заранее по всей степи собирали! Крапивнику подмога нужна! – крикнул Айк и с парой сотен подоспевших воинов ринулся в то место, где ярые хорезмийцы пытались отсечь шуйское крыло русов. Отец не успел остановить его, тем более что кто-то должен был это сделать, иначе строй скоро будет прорван и враг начнёт кромсать дружину по частям. Он сам готов был ринуться вслед за сыном, но воевода не может себе позволить оставить дружину без управления. Вон и князь вступил в сражение, подле него верные охоронцы, возглавляемые Огнеяром. А вот это зря, князь должен руководить битвой, сколько раз говорено, и на словах соглашался князь с ним, Фарлафом, Руяром и другими воеводами и темниками, а на деле всё наперекосяк!

Воевода собрал тех, кто последними сошли с причаливших лодий и повёл их чуть одесную от князя, чтобы неожиданным ударом пробить брешь в строе конных лариссиев и соединиться с теми, что были отсечены от пристани в самом начале сражения. Солнце уже полностью осветило град, по пыльным улицам которого стремились на пристань и торжище не торговцы и возничие с товаром, а злые, жаждущие крови и богатства воины. Второй раз потекла человеческая кровь за ту же добычу. Боги Смерти уже собрали немалый свой урожай, но злорадно ухмылялись, предчувствуя ещё большую поживу. Звенело железо и ржали кони, округляя от полученных смертельных ран и без того расширенные и налитые кровью очи. Падали красивые и сильные хорезмийские скакуны, давя своих всадников и тех, кто был рядом; восклицали в последний раз перекошенными от боли и злобы устами умирающие; стенали раненые; а живые выплёскивали свои воинственные кличи, завывая и рыча, будто дикие звери. Пыль, крепко замешанная на запахах крови и пота, смерти и ярости вздымалась над полем человеческого безумия, коварства и алчности всё выше к чёрным галдящим стаям воронья, нетерпеливо кружащего над человеческим смертоубийством. И вместе с жёлтым прахом пронзительные стоны, крики, мольбы, проклятия и безжалостный звон убивающего железа поднимались ещё выше вороньих стай, к самой бездонной Сварге.

Киевщина, Берестянская пуща

Отойдя на несколько шагов от только что накатанного венца будущей избушки, волхв прикинул оком с одной, потом с другой стороны, ровно ли лежат брёвна, ведь если первый венец скособочить, то и далее всё пойдёт вкривь да вкось.

– Ладно венец уложен, ровнёхонько, не сомневайся, брат Велесдар! – раздался сзади знакомый голос. Отшельник оглянулся и с радостным возгласом: «Так вот о ком мне жители лесные уже пару часов шумят!» – шагнул навстречу могучему собрату.

– Какие силы небесные или земные привели тебя, брат, в лесную чащу, да ещё так ко времени, когда помощь твоя как раз нужна?! – радостно молвил Велесдар после дружеских объятий.

– Разные силы вместе сложились, а более всего учитель мой, отец Хорыга, надоумил. Решил я его погребалище в Перунов день проведать, места, где мы с ним обитали и книги древние берегли.

– Как же, помню, – живо вспомнил Велесдар, – как мы с тобой вдвоём из его лесного схрона перевозили в Киев пергаменты, бересту и дощечки, рунами писанные. Тогда ты ещё потворником Дубком звался. Избушку тоже помню, недалече запруда речная и мовница старая….

– В негодность всё давно пришло, без рук человеческих обветшало, в избушке крыша прохудилась, а уж потом снега да дожди своё дело сделали, – молвил с некоторым сожалением Могун. – Отцу Хорыге сие жилище от прежнего волхва досталось, маловато было, сперва он хотел на венец-другой поднять, да потом привык. После его гибели я в Киев переселился, а в избушке больше никто жить не захотел. Вот и стали сии чертоги как бы неприкосновенным местом памяти моего наставника, куда я изредка захаживаю и с ним беседу веду. Вспоминаю его уроки, и как мы людей лечили, и как свитки да дощечки в схрон лесной переносили, когда опасность почуяли. Учитель мой воин был по натуре и страха не ведал, вот и рёк людям, что не случайной была гибель князя Дира, что убил его воевода Аскольд, а сам стол киевский захватил.

– А Скальд ему того не простил… – вздохнул худощавый ободрит, и оба постояли, почтив молчанием мученически убиенного собрата.

Когда уселись на бревно, Велесдар поднял очи на содруга.

– Ну, что, ушёл? – спросил он с глубоко запрятанной болью.

– Ушёл. Кроме Киевской дружины ещё и Новгородскую с собой взял, с нашим богатырём свентовидовым Руяром во главе, – вздохнул Могун, снимая с плеча котомку.

– Не внял ни матери Ефанде, ни нам, волхвам, князь Игорь, в стремлении своём идти в поход за добычей богатой да славой воинской, – печально молвил Велесдар, огладив бороду. – Как бы не захмелел наш князь от враз охватившего его разум и сердце духа полной свободы…

– Игорь стремится убедить себя и других, что он настоящий муж и воин, – кивнул согласно Могун.

– Слыхал я, поход на море Хвалисское задумали темники Варяжской дружины, знакомое дело. У нас в Вагрии князья, что по Варяжскому морю обитали, частенько сговаривались если не купцов охранять, то в набеги идти. Сбирались они как раз на острове Руян, там где храм Свентовида, где и нёс службу в молодости наш Руяр. Он есть живое воплощение мужества рыкарей сего храма. Только князю мало быть Перуновым воином, ему ещё мудрость Велесова нужна да разум Сварожий, дабы триединством сим жить и править. Повинным я себя перед ним чую, – вздохнул Велесдар, – я ведь его сызмальства наставлял и голову впервые брил. И всему, что надо знать князю, учил. Все его прошибки, то мои прошибки.

– Оттого и ушёл ты в лес, чтоб не благословлять Игоря на дело сомнительное, – тихо молвил Могун. И после раздумья продолжил. – По себе ведаю, как трудно волховской мудрости учиться, коли внутри дух воинский горит, ох, и тяжко, брат Велесдар! – ответил Могун.

– Будем надеяться, что беда научит, коли счастье научить мудрости не смогло, – ещё раз вздохнул Велесдар. – Надеяться, да богов о том молить. А помощи я несказанно рад, тем более твоей, – окинул оком богатырскую стать содруга Велесдар, – ты один целой артели стоишь!

Велесдар ведал, конечно, что его друг силён, но только теперь, в деле, с удивлением узрел, насколько легко Могун ворочал толстые брёвна, одним ударом топора делал такой заруб, где иному понадобилось бы сделать четыре-пять взмахов.

Вдвоём они работали споро и на редкость слажено. Велесдар, как и большинство ободритов, знал много способов связывания меж собой и наращивания брёвен хитрыми замками, а Могун быстрыми и точными ударами топора тут же сии замки по черте, сделанной его старшим собратом, сотворял.

– Брёвна у тебя, брат Велесдар, добрые, да к тому же не сейчас срублены, а как положено, зимой, откуда они взялись? – Спросил Могун, поглаживая широкой дланью ошкуренную плоть дерева, когда они сели передохнуть подле быстро растущего сруба.

– Сам не чаял такого клада в сей глухомани обрести, – отвечал ободрит. – Пошёл, значится, я в ближайшее селение, чтоб узнать, кто там обитает, да для обустройства всё необходимое взять, – скобель, топор поболее моего и прочее, а там муж животом мается. Бери, говорит, отче, мне не до приспособ моих, худо совсем. Ну, подлечил я ему чрево, всё, что не на месте оказалось, вправил назад, как положено. А тот муж и речёт: коли так мне помог, не только топоры да пилы возьми, но и брёвна, что я с зимы приготовил. Хотел лошадью к реке перетащить, а потом к себе сплавить, домишко намеревался сыну с будущей невесткой поставить, да разладилось у них, так что и лесины теперь ни к чему, а дерево доброе, отчего ж ему пропадать зазря.

– Никак, сам Велес тебе покровительствует, брат Велесдар, знать, избушка сия вырастет тут, в глуши лесной, для дел, весьма угодных Богам и людям, – уверенно молвил Могун, вперив очи в некое место то ли в явском мире, то ли в нави. – Я-то ведь сразу, как начало сруба узрел, подивился: ты ведь рёк, что на лето уходишь и шалаш поставишь. А тут, гляжу, избушка намечается, да к тому же на две половины заложена.

– Кроме нежданно появившихся брёвен на постройку, знак я над сим местом до того узрел, – молвил несколько восторженным голосом Велесдар. – Когда выбирал место для жилья, обратился к Сварге небесной, и тут вдруг закружились над сим местом три сокола, а для нас, рарожичей-бодричей сокол – главный знак божеский, а тут не один, а сразу Триглав образовался.

– Так выходит, не знак уже это, а прямое божеское повеление, брат Велесдар, – так же взволнованно молвил Могун.

– Вот и я так помыслил, и решил, что не шалаш на одно лето, а избушку настоящую срублю, во второй половине козу да кур при нужде держать можно. А коли ещё и дерево для избушки чудесным образом появилось, то и вовсе сердце от волнения затрепетало, – ответил ободрит.

– А давай я тебе, брат Велесдар, ещё кое-что в твоём лесу покажу, и от того, что узришь, сердце твоё не только затрепещет, а и над лесом взовьётся! – неожиданно молвил Могун, поднимаясь и приглашая Велесдара следовать за ним. Пройдя по звериной тропе, кудесники вышли к ручью и двинулись вниз по его течению.

– Я иным путём пришёл к твоему обиталищу, – по дороге объяснял могучий собрат, – оттого и узрел то, что тебе пока неведомо.

Заинтересованный Велесдар шагал следом. Наконец они вышли к месту, где ручей вливался в небольшую речку. Треугольник меж рекой и ручьём был свободен от леса, образуя некогда просторную поляну, края которой сейчас захватил молодняк, а почти посреди той поляны, на невысоком пригорке, стоял могучий дуб. С благоговейным трепетом подошли волхвы к огромному древу. Велесдар поднял голову, чтобы оглядеть нижнюю часть зелёного шатра, и вдруг невольно воскликнул, поражённый:

– Так это же!.. – он замолчал, не находя слов и пристальней рассматривая то, что узрел на высоте около пяти саженей.

– Оно самое, брат Велесдар, – с волнением в голосе ответствовал его широкоплечий друг. – Место сие было священным ещё для предков наших.

Четыре кабаньи челюсти, плотно вросшие в тело древа и ставшие с ним единым целым, подсказали волхвам, что перед ними Священный дуб, у которого издавна люди сбирались на праздники, рядили правые суды и советовались с богами.

– Выходит, место твоё недалече от древнего капища находится, так-то, брат! – сиял очами Могун. – Никак, отец Хорыга прямо к нему вывел!

Оба волхва бережно прикоснулись к шероховатой с бороздами коре и вознесли приветствие Отцу-дубу и благодарность предкам.

Когда вернулись к срубу, широкоплечий собрат вдруг замолчал, будто прислушивался к какому-то из неисчислимых лесных голосов, а потом неожиданно молвил:

– Давай-ка мы, брат, сейчас сруб немного разберём, оставим только один венец, а займёмся тем, в чём душа всякого жилища помещается – печью семаргловой!

– Как так разберём, ведь ладно да прочно уложили, связали, как надо? – подивился Велесдар. – Уже почти четыре венца возвели, ещё три – четыре и крышу можно ставить.

– Хорошо, что возвели добротно да с тщанием должным, знать, после разборки соберём быстро, только брёвна по порядку отметим, – продолжал могучий кудесник. – Я, брат, Велесдар, из живой глины печь тебе сварганю. Ты, я мыслю, каменную хотел возвести?

– У нас на полуночи все каменные делают, – отвечал ободритский волхв.

– Каменная печь займёт много места в твоём и без того невеликом жилище, а глина живая по дрожи своей с человеческой дрожью схожа, оттого и лечит она людей от многих хворей, ты ж это не хуже меня ведаешь. – Велесдар согласно кивнул. – А для просушки ей вольный воздух нужен и тепло Хорса трисветлого, потому пока оставим один нижний венец, чтоб воздух и солнце вокруг печи ходили, да влагу унося, равномерно её подсушивали. Оттого, брат Велесдар, у нас и рекут, что завсегда от печки плясать надо. Я-то увлёкся доброй работой – брёвна таскать да тесать – хорошо, тело радостью полнится, трепеты силой, а про печь только сейчас вспомнил, когда узрел, что место под неё ты уже подготовил.

Велесдар поглядел на собрата, перевёл взгляд на уже уложенные венцы. Он, конечно, понял, что дело вовсе не в том, из чего будет сотворена печь в его лесном жилище, а в том, что Могун намерен вложить в сей очаг, как главное огнебожье вместилище, волховскую силу, создавая его своими руками из живой глины, от начала до конца.

Нужная глина отыскалась в устье ручья, что со звоном стекал сквозь корневища дерев в речушку в получасе ходьбы от будущего жилища Велесдара.

Тщательно очистив красноватую глину от веточек и камешков, ссыпали в небольшую чашеобразную яму, обложенную перед тем плоскими камнями. Залили водой и принялись месить ногами. Волхвы трудились молча и сосредоточенно, стараясь уловить, что из давно минувшего сохранила и передаёт им эта волшебная плоть матери-земли. В то же время каждое касание живой частички, именуемой глиной, было наполнено мыслью-пожеланием, чтобы она хранила связь времён, оберегала будущий очаг, согревала и исцеляла тела и души людей, тут живущих.

Потом на подготовленном крепком каменном основании, устелив его берестой, могучий волхв принялся выкладывать из подаваемых ему Велесдаром мокрых комков глины печной под, плотно сбивая комки сильными руками в единое целое и заглаживая сверху плавными движениями. Каждый ком глины проходил сначала через руки Велесдара, а потом Могуна, напитываясь их волховской дрожью. Потом на ровную только что сбитую площадку поставил Могун свод, плетёный из ивовых прутьев, а чтобы поверхность свода печи получилась ровной, плетёнку тоже покрыли берестой. Снова пошла забивка сырых, хорошо вымешанных комков глины в пространство между установленным до этого деревянным коробом и плетёным сводом. Богатырские рамена волхва от доброй работы будто ещё раздались, трепеты-мышцы на широкой спине, то напрягаясь буграми, то разглаживаясь, будто играли чудную волновую музыку.

Он продолжал увлечённо и сосредоточенно трудиться, короткими, но сильными ударами деревянной колотушки усаживая раз за разом податливую сырую глину.

– Ну вот, готово, – молвил могучий кудесник, оглядывая дело своих рук. Печь имела уже вполне готовый вид, только была сырая, и из трубы ещё торчал обрубок бревна. Печь была мудрёной, дым и разогретый воздух не сразу должны были выходить из неё, а сперва ныряли под такую же лепную лежанку.

– Это, брат, чтобы теплее было в твоей избушке, да и холодной морозной зимой приятно отогреться на лежанке. Теперь пусть сохнет, а мы сушняком запасаться начнём, как подсохнет глина, он как раз нам и понадобится. – Могун в завершение вырезал острым ножом ровный полукруг на челе печи. Поколдовав над вырезанным куском глины, он немного расширил его снаружи и прилепил две рукояти. – Вот и затвор готов, только обжечь его надо будет, как подсохнет, – довольно молвил главный кудесник.

Через два дня осторожно извлекли бревно из трубы, сняли деревянный обклад печи и принялись вырезанными из дерева скребками и жидкой глиной править неровности.

Дня четыре сохла печь, а волхвы таскали из леса сухостой, очищая лес и одновременно готовя дрова для завершающего действа в сотворении печи, – её обжига.

И вот настал миг, когда первый небольшой огонёк вспыхнул в чреве, труба дохнула тёплым дыханием, и над будущим живым сердцем избушки волхва закурился робкий дымок. Могун следил за тем, чтобы огонь нарастал медленно, потому как быстрый нагрев может привести к трещинам в глине. Первая протопка была короткой. На следующий день сделали две – утром и вечером, каждый раз добавляя больше хвороста. На третий день позволили Огнебогу разойтись так, что задымился плетёный остов печного свода. Всё сильнее разгорались дрова, всё более разогревалась печь.

Горячее яркое пламя бушевало внутри. Могун, раскрасневшийся от его жаркого дыхания, продолжал подкидывать новые порции сушняка. Волшба по созданию печи ещё не закончилась. Велесдар всё подносил и подносил сушняк, рубил или пилил слишком длинные или толстые брёвна, а могучий его сотоварищ, будто сам небесный кузнец Перун, ходил у огненной черты, живые языки пламени отражались в его очах, а блики метались по широкой груди и лику главного кудесника. Он смотрел на огонь и слушал, как поёт, нагреваясь, живая глина, и чуял, как в огненном кострище отдельные комки и песчинки спекаются в единую цельную сущность по имени Печь.

Почти всю ночь полыхало в чреве печи и, когда звук разогретой глины изменился, Могун понял, что дело сделано и стал неторопливо уменьшать кормёжку огня, ведь быстрое остывание печи тоже могло загубить все труды, как и быстрый разогрев.

– Ну вот, брат Велесдар, теперь у твоего жилища есть главное – его живая душа! – торжественно и с явным довольством проговорил Могун, поглаживая ещё горячий бок новой печи. – Пусть она хранит и жилище твоё, и тебя, и всех, кто будет с тобою тут пребывать!

Велесдар обошёл тёплую плоть печи, коснулся чуткими перстами её затвердевшей поверхности, к чему-то прислушался, будто ждал ответа на свой немой вопрос от вновь созданной глиняно-огненной сущности.

– Ты столько силы кудесной в неё вложил, да света души, что это уже не просто очаг, а живая часть твоей сути, – наконец молвил Велесдар, благодарно глядя на сотоварища.

– В ней, брат, сила нас обоих, и помощь богов пресветлых, а делать что-либо без души мы с тобой просто не умеем, оттого так ладно и вышло. Теперь любой человек с чистой душой и ясными помыслами в огне её многое узреть сможет, – тепло улыбнулся Могун.

Ошую в траве что-то зашуршало, и из неё вышел деловитый остроносый ёжик. Он только мельком глянул на стоящих у печи людей и опять принялся обнюхивать землю.

– Гляди, хозяин пришёл, на нас и внимания особого не обращает, – тихо молвил Могун. – По пути к тебе много зверья повстречал, даже медведь увязался, но не показывался, только недалече некоторое время следовал, а потом отстал.

– То медведица, она тут недалеко в распадке со своими двумя потешными медвежатами обитает, – пояснил Велесдар. – Как-то пришли ко мне эти любопытные малыши. Я ж разумею, что мамаша следом пожалует, сотворил образ огненный, пугнул их маленько, а мальцы от страху не обратно побежали, а в другую сторону через чащу ломанулись. Немного погодя и матка по их следам явилась, глядь, а деток то нет, и я тут с топором тюкаю, гость незваный. Ну, осерчала она, конечно, зарычала сердито, встала на задние лапы и ко мне…

– Опять образ огня помог? – вопросил, заинтересовавшись, Могун.

– Нет, решил я показать зверю силу человека, чтобы медведица впредь и близко к людям не подходила.

– И какой же ужасный образ ты сотворил, брат Велесдар? – С ещё большим интересом спросил киевский волхв.

– Никакого образа ужасного я не стал творить. Просто сделал то, что мы делаем всегда, когда к нам хворый попадает с судорогой в теле или болями в чреве, когда каждая мышца в нём будто доска становится. В общем, простёр я ей руки навстречу и «прошёлся» дрожью расслабляющей по ногам, она и осела – головой вертит, ревёт от удивления, о злобе недавней позабыла, да передними лапами машет, чтобы я, значит, не подходил. Пришлось и передние ей волной той же размягчить, и когда она опереться на них хотела, не смогла и вовсе рухнула наземь. Испугалась она такой непривычной слабости, уже не удивлённо, но жалобно заворчала. Подошёл я к ней, поглядел в очи и велел по-волхвски, чтоб запомнила она силу человеческую и впредь никогда не подходила к людям или их жилищу так близко. Потом снял немощь временную с членов медведицы, она встала на ещё слабых лапах, глянула на меня не то со страхом, не то с осуждением, и поплелась вслед за медвежатами, учуяв запах их следов.

– С животными проще, а вот как человеку напомнить, что он не медведь и не олень, не рыба озёрная или полохливый заяц, а человек! – вздохнул Могун.

– Человек только сам до того дойти может, внимая богам и разумея, что он сын божий, а коли не разумеет, так порой хуже зверя становится, – согласно кивнул Велесдар. – А мы, волхвы, людям в сём понимании помогать должны!

Избушку после «выпечки» печи собрали быстро, накрыли камышом, срезанным на озере.

– А водицу такую добрую где берёшь? – спросил могучий волхв, отложив в сторону топор и прихлёбывая из ковша, искусно вырезанного Велесдаром из липового корневища.

– Да вон по той тропке, шагов тридцать через кусты будет криница, вода ну прямо волшебная, мало того, что вкусна, так ещё, сдаётся мне, и душу очищает.

– Испив водицы, я это понял, оттого поглядеть на неё захотелось. – Могун бережно поставил ковш на колоду и пошёл по узкой тропке. Минуло некоторое время, но собрат не возвращался. Велесдар пошёл следом.

Могун сидел подле небольшого водяного зерцала и глядел в него, не отрываясь, лик его был отрешённым, очи не мигали. Вытекающий из природной чаши живой ручеёк тихо названивал свою песенку, гудели шмели, пчёлы и мухи, на плече Могуна сидела синяя стрекоза. Птицы в кронах дерев и кустах пересвистывались, радуясь Хорсу и летнему теплу. Да ничего этого видно не замечал могучий кудесник, замерший у лесной криницы. Велесдар, не доходя, тихо остановился, чтобы не мешать содругу. Прошло ещё немного времени, прежде чем Могун зашевелился, чуть тронул дланью воду в кринице и повернулся к ободриту.

– Учителя своего, отца Хорыгу в полной ясности в кринице узрел, говорили мы с ним, – молвил он тихо, будто опасался кого-то спугнуть. – Истинно не простое здесь место у тебя, брат, а криница сия – живое зерцало в чаше времени…

С тех пор то порознь, то вместе, когда возникала необходимость, обращались волхвы к живой воде, как делали сие многие тысячи лет их предшественники, и зрели то, что сокрыто временем и расстоянием.

Закончив избушку, после всех трудов с истинным наслаждением омылись в лесном озере. Возвращаясь, заговорили о том, о чём говорить вслух прежде избегали: как там князь с дружиной, может, уже возвращается? Третий месяц пошёл, скоро осень…

Проходя мимо криницы, не сговариваясь, остановились, переглянулись, и Велесдар согласно кивнул. Опустив руки, расслабил их, потом, медленно сгибая в локтях, поднял перед собой, обратив длани друг к другу. Он некоторое время подержал их так, то чуть сближая, то отдаляя, будто пробовал наощупь нечто невидимое. Когда белёсые, едва заметные нити, похожие на полупрозрачный туман, извиваясь и клубясь, протянулись между его раскрытых дланей, Велесдар собрал сей призрачный ком и мягко, будто нечто живое и ранимое, опустил в воду криницы. Вода вначале тоже покрылась чем-то вроде тумана, но волхв поводил над ней дланями, очищая поверхность от незримой пелены, и вода обозначила свою глубину. Только глубина её отчего-то показалась немереной, как будто это была сама Сварга небесная, синяя и бездонная. Оба волхва стали пристальней вглядываться в неё и узрели пыльный, залитый горячим солнцем град, где у берега большой реки двигалось много вооружённых людей.

– Судя по острову с двумя краснокирпичными дворцами, это Итиль, – прошептал одними устами Велесдар, но Могун услышал его или просто уловил мысль.

– Нам туда надобно, сеча начинается, вижу Руяра и князя, их к берегу прижали, – обеспокоенно молвил он в ответ.

– Сварга небесная, через криницу чистую, матерью-землёй рождённую, соедини души наши и разум с твоей синью лазоревой, силою божеской, мудростью и волшбой Велесовой… – тихо стал творить заклинания на воду Велесдар. Однако он сам, как и его собрат, всё меньше слышали слова, как и пенье птиц, и зуд насекомых вокруг, внутри каждого возникало серебристое свечение, а всё остальное – тело, мысли, ощущения таяли и растворялись в мягкой тьме. Вот настал миг, когда нечто серебристое выскользнуло из тьмы и вошло в зерцало криницы, не оставив на нём ни волны, ни всплеска, и вслед за ним точно так же нырнул второй не то луч, не то сполох. Последнее, что запомнилось волхвам, и отчего перехватило дух, это ощущение глубины, которая вдруг перевернулась и стала небом.

Когда два сокола вдруг возникли, будто выпав из самой Сварги, над Итилем, на берегу Великой реки и у высоких каменных стен гремела битва: лязгало железо, трещали щиты, стенали раненые, и воины падали в жёлтую пыль перед торговой пристанью, расставаясь с жизнью. Кипела жестокая, беспощадная и кровавая сеча, и множество мёртвых тел уже устлало берег.

Сколько могли создать хорошего эти сильные люди: вспахать и засеять поля, вырастить стада, построить добрые уютные жилища, но они предпочитали умирать за вещи, созданные и добытое кем-то, и за рабов, которые никогда не смогут сотворить то, что способен свершить только свободный человек. Они поражали супротивников калёными безжалостными стрелами из добрых тугих луков, крошили черепа чеканами и топорами, кистенями и булавами, отчленяли десницы и срубали горячие головы блестящими на полуденном солнце клинками. Кровь-руда, горячая и густая от жары и накала битвы, текла на пыльные камни торговой площади, на деревянные настилы пристани и помостов для торга. В небе кружили знающие всё о смерти вороны и с нетерпеливым карканьем ждали кровавой доли в безумной пляске своей госпожи-Смерти. Разум человеческий покидал головы схватившихся в жестокой сече воинов, оставалась только злоба и ненависть. А издали смотрели за сей рубкой те, кто потирали руки от предвкушения большого барыша, полученного задаром. Те, кто с вожделением так думали, тоже были опьянены, но не жаркой битвой, а жадностью, которая, раз овладев человеком, также изгоняет из его головы разум, но, в отличие от ненависти и злости, которые могут ослабеть и вернуть разум, жадность и жажда наживы не оставляют ему такой возможности никогда.

Люди взывали к своим богам, прося о победе, умирающие – о небесном рае, тяжелораненые и страдающие от страшных мук – о скорой и желанной смерти. Всё это враз ощутили вещие птицы, – боль, страх, злоба, отчаяние и ненависть убивающих друг друга людей невидимыми стрелами пронзали души волхвов-соколов.

Один сокол ринулся вниз, к сражающимся. Он пролетел над самой схваткой, едва не угодив под бесчисленные стрелы, и унёсся в сторону спокойной и величавой реки, затем второй раз и третий…

А другой начал подниматься вверх по спиральным коло, пока не оказался на границе междумирья. Волхв-сокол ощущал чуткой душой все мольбы и проклятия, исходящие от гибнущих внизу людей разных народов и языков, и одновременно зрел обрывающиеся нити человеческих жизней. Всякий раз, переходя кромку яви и нави, он не ведал точно, кто и какими знаками встретит его на сей раз, поймёт ли он те знаки, или они будут скорее новыми загадками, чем ответами.

Земля и схватка на ней как-то размылись, крылья стали с трудом перемалывать вдруг сгустившийся воздух, полыхнула яркая вспышка и, он оказался в сумасшедше кружащейся, подобно водовороту, пространственно-временной круговерти.

Когда мельтешение прервалось, прямо пред ним из клубящейся серости предстал образ синего волка. Он, то сгущался до реального образа, то почти терял свои очертания. Почему именно Синий Волк? Да ведь это же Бозкурт, посланец самого Великого Тенгри! Там же в яви, у Итиля, бьются сейчас хазары и хорезмийцы, первые до сих пор молятся Тенгри, а вторые почитали его до принятия ислама. Он всегда является тюркам, когда им грозит гибель. Так похоже на нашего славянского Божьего пса Семаргла-Огнебога, то же почитание огня и предание ему умерших, и древнейший символ солнца – равносторонний крест, как у древних наших предков и кельтов, – подумал сокол-волхв. Он расправил сильные крылья и внимательно поглядел в очи грозного волка с синей шерстью. Что ты хочешь мне поведать?

Волк оскалил зубы, зарычал, но не бросился на сокола, а вдруг поднял морду и завыл. Волхв-сокол легко разумел эти знаки, а может просто читал мысли Бозкурта или того, кто его послал.

– Там, в мире людей и трав сейчас идёт сражение, в котором люди бьются за наживу. Они презрели древние законы, которые признавали все народы, когда люди говорили с Богами и понимали их. Теперь же пусть с ними говорят те, кого они сегодня восхваляют и почитают. – Небесный волк снова завыл, а рядом опустился, взмахнув белоснежными крылами, Голубь, сзади которого появилось смутное очертание человека в чалме на белом верблюде. Голубь топтался на месте, взмахивал крыльями, что-то возбуждённо, то ворковал, то гневно вскрикивал. Соколу были знакомы эти знаки, не зря он столько времени провёл в Волин-граде, изучая разные веры и обычаи других народов. Глядя в очи явившегося образа, он прочёл мысли прибывшего Посланника.

– Я не знаю, чем помочь людям, не знаю! Многие из них, искренне почитая нас с тобой, Мухаммад, вопреки нашим увещеваниям о любви и прощении, всё с большей жестокостью убивают один другого, предают, продают в рабство, да ещё и обращаются к нам с молитвами помочь им в этих самых убийствах и грабежах! – Образ Голубя стал расти и расплываться, постепенно превращаясь в некий туман, а неясная тень человека на белом верблюде, наоборот, проявилась чётче.

– Люди забыли мои слова о том, что наилучший джихад – это борьба со своими несовершенствами, и теперь всякую резню своих врагов называют священным словом «джихад», при этом они ещё и хвалу мне возносят»! – прозвучала в душе или сердце сокола кричащая мысль. – Я собрал всё лучшее в иудаизме и христианстве, а теперь мои последователи называют тех же христиан и людей иных верований «неверными» и убивают их во имя Аллаха!

Вдруг потемнело, образы голубя и человека на белом верблюде почти растаяли, а вокруг заклубилось подобие грозовой тучи, из которой молнией пронеслись мысли того, кого русы называют Перуном, эсты и чудь Перкунасом, а жители далёкой Индики – Индрой.

– Люди перестали нас слушать и понимать ещё задолго до вашего с Иссой появления на свет, – пророкотало из грозовой тучи. – Многие из нас в их вере из богов Света и Справедливости стали богами Войны и злого убийства. Теперь и жертвы человеческие нам приносят, вон брату моему Одину в Священных рощах на деревьях людей вешают, куда уж дальше…

Сокол заклекотал приветствие Громовержцу, хлопнув сильными крылами, и несколько раз повернулся, будто разминая когтистые лапы.

А вот и посланцы Одина явились – сине-чёрные вороны. Через них Великий Один обозревает всё, что в мире деется. Не велит он воронам ни с кем вступать во взаимодействие, а тем более в битву, делает их невидимыми, потому как опасается, что коли не вернутся они, то и он навсегда потеряет свои Разум с Памятью.

Вороны просто кружили над полем сражения, носясь на распростёртых крылах в воздушных потоках, стараясь держаться подальше от стрел.

Находясь на кромке яви и нави, Велесдар-сокол чувствовал, что силы его убывают, если их не рассчитать, то, как и Вороны Одина, он может просто не вернуться в свой облик. При этой мысли вдруг рассеялись туманные образы, и он узрел зелёный лес и отрока лет десяти, пристально глядящего в воду небольшой лесной криницы. Рядом высокий худой старик, весь белый, с волховским посохом, на кого-то очень похожий… Тут видение исчезло и… Велесдар уразумел, что ему ещё рано уходить в навь, ибо рядом с отроком он узнал себя.

Теперь пред ним расстилалась пустынная равнина с чахлыми колючими кустами и невысокими холмами, по которой шёл, опираясь на длинный посох, человек в халате и стоптанных ичигах. Почти сразу с видением сокол уловил и мысли странника:

– Нечему удивляться, что нас не понимают. Мир телесный живёт в борьбе Спента-Манью – духа созидания и Анхра-Манью – духа разрушения, и потому мир обречён всё время меняться. Но понять высшее божество – Ахура-Мазду – можно только через тонкую нить, что связывает с ним человека, а всякие храмы и посредники лишь препятствия, рвущие эту тонкую нить. – Сокол, склонив голову, прислушался к мысли идущего. – Я всегда говорил людям, что улучшить мир можно только тогда, когда вы сами станете более совершенными. Если же вы начнёте переделывать в лучшую сторону не свой внутренний мир, а внешний – то Зло в мире вырастет соответственно вашим усилиям. Некоторыми из людей я был услышан и они стали меняться, но большая часть осталась прежней, – печально закончил свою мысль Заратуштра.

Снова всё заклубилось, а потом вверху открылось чистое сине-фиолетовое пространство без начала и конца. Оттуда, из этого Бесконечного, растеклась мысль Создателя всего сущего и не сущего:

– Заратуштра, Христос, Мухаммад и все Посланники и Пророки старались учить людей мудрости бытия. Во мне сущи и неотделимы рождение и смерть, кои сосуществуют каждое малое мгновение, и потому человек растёт и получает знания и опыт, может мыслить и творить, давать жизнь другому человеку. Изыми одно, и разрушится человек, и мир весь, который я сотворил по одному и тому же порядку.

– Чернобог с Белобогом сражаются и тем удерживают Сваргу, – возник из души сокола мыслеобраз, переданный его Покровителем – древним седобородым Велесом, стоящим на самой кромке яви и нави. – Только чтобы мир двигался и восходил в своём развитии, как спирали растущей раковины, люди силам Света служить и помогать должны!

– Чем меньше люди помнят и понимают свои божества, тем выше и великолепнее дворцы, которые они называют домами бога, тем больше вражды и войн, бессмысленных смертей, бесполезных распрей, и тем сильнее я, – мрачно и зловеще прошелестела мысль Того, кого называют Чернобогом, Шивой, Сатаной, Анхра-Манью и прочими именами Бога-Повелителя Тьмы и Смерти. – Это всё моя жертва по праву! Сия битва на берегу Итиля – моя победа, все жертвы человеческие – во имя меня, ибо никто здесь не сражается, защищая свой дом или семью, свою землю или верования. Это редкая битва, где нет правых, все дерутся за наживу, значит, все эти русы, греки, хазары, хорезмийцы, иудеи – все позабыли своих старых, да и новых богов, и нынче чтут только меня! – торжествующе прозвучала мысль Разрушителя.

– Чем больше людей вспомнят, что в каждом из них частица бога, и они сами – боги своей вселенной, им не нужны будут ни пастыри, ни храмы, и тогда твоё всесилие Анхра-Манью-Чернобог-Сатана-Шива уменьшится, – снова проявилась мысль, исходящая от образа человека, идущего по скудной земле в стоптанных ичигах.

– Истину речёт Заратуштра. Пока люди приходили к нам в священные рощи, дубравы, к источникам, небесным камням и озёрам, мы ещё могли понять и почувствовать друг друга, но когда наши неразумные дети отгородились от нас стенами храмов и блеском злата, связь почти прервалась. Теперь они верят не нашей мудрости, а собственной глупости, придуманной ими о нас, потому что вера без понимания мертва и вредоносна, как яд в чаше божественного напитка, – веско прозвучала из нави мысль старого Велеса. – Не вспомнят люди о том, что они дети и внуки богов, то и миру не выжить, загинут и Белобог с Чернобогом, и весь Мир нынешний! Ни боги, ни волхвы за людей их предназначение – жить в согласии с миром явленным и неявленным, не сделают, а могут лишь помочь тем, кто к Правде истинной стремится. А коли не будет таковых среди людей, то и людей самих не станет, изведут они один другого подчистую!

Фарлафу всё-таки удалось пробиться к русам, отрезанным хорезмийцами от лодий, потеряв при этом немало добрых воинов. Но со стороны града всё текли и текли новые и новые полки.

– Княже, надо отходить к лодьям и прочь из сего проклятого града! – закричал, поравнявшись с Игорем, воевода.

– Нельзя уходить, не наказав проклятых хазар за вероломство! – Прокричал в ответ Игорь, остервенело орудуя мечом.

Несмотря на жаркий бой, полыхающий у пристани Итиля, чуткий Огнеяр, начальник личной сотни князя, узрел-таки белого сокола и его настойчивые пролёты в сторону широкой Ра-реки.

– Княже! – волнуясь, выкрикнул сотник, продолжая орудовать мечом и скрамасаксом, – Божий знак, нам боги велят уходить на реку!

– Не бегают русы от ворога! – упрямо отвечал Игорь.

– Ты, князь, права не имеешь загинуть в сече и тем Русь обезглавить! – взъярился вдруг всегда спокойный и покладистый Огнеяр, рыкнул наказ своим воинам и принялся во главе их неистово прорубать средь врагов просеку. Игорь даже чуть растерялся от такого нежданного напора своего старшего охоронца, вои которого уже теснили князя к лодьям.

– Уходи, княже! – Прорычал громовым гласом с другого боку могучий Руяр. В это время воины охранной сотни добре отработанным перестроением прикрыли и самого сотника, который получил ранение десницы и уже начал биться только одной шуйской рукой.

Волхву-соколу уже становилось тяжко дышать, его пребывание на кромке затянулось, пора возвращаться в явь.

– Благодарю, братья, волхвы и посланники! – помыслил ободритский сокол и, круто развернувшись, унёсся на своих чудных трепещущих особой дрожью крылах вниз, туда, где его собрат уводил остатки княжеской дружины водою Великой Ра-реки.

Он сложил уставшие крылья и ринулся вниз в последнем своём броске. Волна соколиной дрожи на концах крыльев всё ускоряла полёт, посланец Сварги нёсся из голубой небесной сини в синь речную, ещё немного – и он врежется в волны с шумом и всплеском, но в последний миг лёгкая, едва различимая дымка перед упругой волной поглотила его и… Велесдар с трудом открыл тяжёлые веки, тело ещё не повиновалось ему, даже повернуть голову не было сил. Он снова прикрыл веки и прислушался: птичье пение, звон насекомых, – всё, кажется, как было до ворожбы. Послышался вздох лежащего по другую сторону криницы Могуна. Он тоже открыл очи и медленно повернул голову в сторону Велесдара.

Когда волшебной водой из криницы они омыли лики и выпили по пригоршне живительной влаги, Велесдар тихо молвил:

– Я с тобой, брат, в Киев пойду, много тяжких дел предстоит…

Глава десятая

Руяр – дух Вотана

Гроза видел, как тают ряды русов, как теснят их всё прибывающие хазарские воины. Ещё немного – и остатки дружины будут сброшены в воду, ведь, сколько ни перемалывали ворожьих тел воины князя Игоря, на их место приходили свежие, а русам помощи и замены ждать было неоткуда. «Что же князь медлит и не даёт приказа, надо выставлять прикрытие и немедля уходить!» Наконец, краем ока сотник заметил, как прошло движение по рядам, как что-то громко прокричал Руяр, и воины его тут же стали перемещаться, не прекращая битвы. Одни остались сдерживать наседающих хазар, а другие начали отходить к лодьям.

– Хорь! – прокричал, срывая голос, Гроза. – Забирай всех, кто из наших остался, скорее на лодьи, мы со Смурным долго не удержим итильцев!

– Я не уйду, сотник! – прокричал в ответ худощавый изведыватель, отбиваясь от двух хазар сразу, извиваясь при этом ужом, будто тело у него было без костей.

– Княжеская охорона и часть новогородцев уходят, это веление князя, не смей оставлять его, скорее! – уже отчаянно возопил сотник. Хорь, наконец, покончил с наседавшими на него хазарами и, опрокинув их тела под ноги здоровенному хорезмийцу, стал отходить, выкрикивая имена изведывателей, которые должны были последовать за ним.

Когда обрубили верви, удерживающие лодью у пристани, и оставшиеся воины копьями и клинками оттолкнулись от брёвен, прикрываясь щитами от стрел, десятник Хорь бросил последний взгляд на то место, где стояли насмерть Гроза и Смурной с оставшейся для заслона горсткой изведывателей.

Едва ли сотня больших лодий ушла вверх по реке от преследования. Радости от того, что остались живы, ни у кого не было. Те, кто не были ранены, остервенело гребли, чтобы быстрее оказаться вне досягаемости стрел, а потом ещё долго так же яростно налегали на вёсла, чтобы трудом тела заглушить боль души. Хорь тоже грёб, изо всех сил напрягая жилы, а перед собой всё зрел очи Грозы, наполненные великой болью. Наверное, не только своей, но и обретённого и вновь потерянного, теперь уже навсегда, брата Калинки-Камила. И ещё более неизмеримой болью Звениславы-Гульсарии, ведь женская душа всегда вмещает в себя более, нежели мужская.

«Жить с той болью, которую вобрал в себя Гроза, он уже не мог, а вот умереть за жизни соратников и заодно забрать с собою в мир нави все земные страдания… А там уже ждут его побратимы и, может, сам князь Олег Вещий… – неожиданно пришло Хорю, так что даже привычные руки едва не сбились с общей волны погружения и вздымания вёсел. – Как хорошо, что Юлдуз отказалась уехать со мной! – явилась ещё одна мысль. – Она могла просто погибнуть в этой рубке или стать чьей-то рабыней»… – и изведыватель налёг на вёсла со всей силой, на какую был способен.

У Переволока уцелевшие полки русов вышли на берег и разделились. Кияне собирались тянуть свои лодьи в Дон, чтобы спуститься в Сурожское море и, обогнув Таврику, войти в Непру, а новгородцы готовились привычным путём двинуться вверх по великой Ра-реке.

Воевода Фарлаф теперь мог поспрошать у оставшихся в живых киян, не видел ли кто в сече его сына Айка и что с ним сталось. Он ещё надеялся увидеть его в одной из отплывших последними лодий, но среди тех, кто остался, сына он не нашёл. Голова воеводы после удара хазарского кистеня по шелому и без того гудела, как пустой медный котёл, а перед очами то и дело плясали цветистые узоры. Фарлаф в тяжком молчании опустился на большой валун у края протоптанного многими тысячами человеческих и конских ног пути из Ра-реки в Дон. Вдруг его плеча коснулась чья-то рука. Воевода оглянулся с искрой надежды в очах и узрел пред собой невысокого седовласого воина со свежим, ещё кровоточащим порезом на лике. Шуйская рука воина была перевязана, сквозь холстину прошло рудое пятно. Чело и ланиты пожилого дружинника были бледны от потери крови, видать, стоять на ногах ему стоило большого усилия.

– Вот, воевода, возьми… – кратко молвил подошедший, протягивая Фарлафу боевой нож. Воевода, едва увидев знакомые ножны и рукоять, понял всё.

– Как сталось? – спросил он, перестав вмиг чувствовать своё тело и особенно ноги, которые, если бы не сидел, не удержали бы его сейчас.

– Когда мы устремились на хорезмийцев, Айк был впереди. За нашим небольшим отрядом последовали остальные. Благодаря этому броску удалось оттеснить хорезмийцев и восстановить наши ряды, но твой сын… он был на самом острие клина и я видел, как он пал под градом ударов вражеских палашей. Когда мы немного оттеснили исмаильтян, я подскочил к нему, думал, может оглушён или ранен, но он уже смертельно хрипел, сжимая в руке сей окровавленный нож… Тело вынести не успели, нас смела очередная волна лариссиев… – пожилой воин с бледным ликом горестно опустил голову. Воевода даже не заметил, когда тот удалился, он просто сидел, ничего вокруг не замечая. Очнулся только когда к нему подошёл сам князь в сопровождении Руяра.

Могучий Руяр обнялся по-братски с воеводой и князем, как бы делясь с помрачневшими и осунувшимися от пережитых потерь Фарлафом и Игорем своей неколебимой силой и уверенностью.

– Ведаю, княже и воевода, как тяжко на душах ваших. Ты, воевода потерял сына, а ты, княже, лишился воинов многих, только они ушли прямо в войско Свентовидово или Валльгаллу, называй, как хочешь. Такова жизнь воина – сегодня жив, завтра мёртв, и жалеть о том – пустое дело. Главное умереть достойно, чтоб тебя и друзья, и враги уважали, а родичи и соратники гордиться могли!

– Пусть и тебя, Руяр, хранит Великий Триглав Сварог-Перун-Свентовид! – молвил на прощанье князь.

У столицы Волжской Булгарии града Булгара всё было спокойно, и уставшие от долгой гребли против течения новгородцы пристали к берегу. Их оставалось около трёх тысяч. Раскинули стан, как всегда, чуть поодаль от пристани, на окраине града, послав воинов от каждой сотни купить, в первую очередь, вдоволь еды, оттого что в Итиле было не до пополнения запасов съестного. Посланников что-то долго не было. Вдруг по расположившимся на отдых воинам пробежал, как порыв ветра на воде, неясный шум, и почти сразу к Руяру подбежал запыхавшийся и крайне взволнованный сотник.

– На наших на торжище напали! Вокруг града булгарское войско, много! – разом выдохнул он. Воевода вскочил на ноги, окинул быстрым оценивающим взором местность и, сверкнув молниями синих очей, кратко повелел:

– К бою!

Со стороны града уже стекались чужие воины. Первые ряды с ходу начали рубку. Булгары стремились отсечь русов от их лодий, а значит и от добычи, но сделать это оказалось непросто, тем более что булгарские воины, проходя сквозь городские улицы, изломали строй и не могли сразу воспользоваться своим большим числом. Им удалось отбить несколько лодий русов с другого края пристани.

Воины так стремительно захлестнули улицы и переулки перед торговой пристанью, что часть горожан, кто сам по себе, кто вместе с товаром и лошадьми оказались в смертельном кручении, в мелькании клинков, копий, стрел и окриков начальников. Несчастных подхватило, сломало и понесло к уже схватившимся насмерть воинам. Средь мирного града заржали обезумевшие кони, скрестились копья и клинки, обрушились на шлемы шестопёры и булавы, чеканы и боевые топоры.

Всё-таки, несмотря на неожиданность нападения, новгородцы смогли стать сеповидной луной у берега и отбить первую волну булгар.

– Не посрамим своей чести, братья! Вперёд, на врага! – Повелел могучий Свентовидов воин, вздымая своё окровавленное тяжёлое копьё. Его крик походил на рык озлобленного загнанного в западню зверя, который не испытывал страха. Воины ринулись за воеводой, нажали железным клином и прогнули первые ряды булгар, пробивая путь себе копьями и клинками, рыча и принимая смерть, теперь уже не ради добычи, а ради спасения собственной жизни и собственной чести. На самом острие шёл молодой Рудкар, его выбивающиеся из-под шлема огненно-рыжие волосы и борода мелькали уже в гуще врагов.

Булгары собрались с силами и усилили натиск, стремясь по велению своего предводителя Алмыша рассечь ряды непокорных русов, несмотря на гибель многих, неуклонно двигавшихся вперёд.

Почти все новгородцы были отлично вооружены и одеты в железные рубахи, потому лучшим булгарским стрелкам-лучникам тяжело было их уязвить. Но меткие стрелы летели тучами, и вот одна стрела попала в руку Руяра, а скоро вторая пронзила икру его ноги сзади, где не было поножей. В радостном крике ободрённые булгары ещё сильнее ринулись отсекать ту часть порядком «истаявшего» крыла урусов, где был воевода. Наконец это им удалось, но грозный воин и не думал сдаваться. Он продолжал сражаться, ворча, как зверь, теперь уже и в самом деле раненый, своим большим копьём с руной Свентовида нанизывая сразу по несколько булгар, как муравьёв на соломинку.

– Это не воин, это сам бог Тенгри в обличье воина! – восхищённо глядя на бесстрашного новгородского воеводу, молвил хан Алмыш, наблюдая с возвышенности за кровавой битвой. – Кто победит этого батыра, покроет себя бессмертной славой, его никак нельзя упустить, ни живым, ни мёртвым! Идите и возьмите его!

Булгарские воины с новой силой, не щадя своих жизней, ринулись на русов, стараясь пробиться к воеводе. Во главе их скакал удалой булгарский бек Бырак.

Рядом с Руяром сражались такие же, не ведающие страха храбрецы, они гибли один за другим, но не отступали ни на пядь. Сотник Рудкар, как разъярённый медведь, неутомимо повергал врагов. В сей миг он воистину был берсерком – «медвежьей шкурой», и, как истинный воин своего великого бога Одина, жил ради схватки, и смерть в бою почитал высшей наградой.

Это поселило суеверный ужас в сердцах некоторых булгарских воинов, и только многочисленное превосходство и страх перед грозными начальниками – ханом Алмышем и беком Быраком заставляли их сражаться с сумасшедшими урусами. Вот пал, сражённый стрелой прямо в глаз, полутемник Воля, и истекающий кровью седой богатырь на миг повернулся к нему. И в сей миг волосяной аркан, брошенный умелой рукой Бырака, поверг наземь великана урусов. В радости завопили булгары и с ещё большим ожесточением набросились на остатки новгородского войска. Вот взорвались булгары победным кличем, и русы узрели, как укладывают на коня и вывозят с поля битвы уже недвижное тело их любимого богатыря Руяра. Все находящиеся рядом с ним воины были перебиты.

Видя, что погибнут все, оставшийся в живых тысяцкий Молога закричал из последних сил, приказывая уходить. Новгородцы, исполняя повеление, пробились к кораблям, разя перепуганных от неожиданного прорыва охранников булгар, стерегущих лодьи урусов, заставляя их в страхе прыгать в воду. Не более пяти сотен воинов избежали смерти, уйдя на лодиях из Булгара.

Остальные полегли в жесточайшей схватке.

– Как звали сего батыра? – вопросил хан у Бырака, воины которого с трудом сняли с коня и уложили на землю закованное в блестящее железо тело могучего предводителя русов. Бырак кивнул приближённым, те засуетились. Потом притащили одного из немногих оставшихся в живых урусов. Тот был ранен в горло, хрипел и не мог говорить. Услышав, чего добивается от него булгарский хан, молодой рыжий норманн усмехнулся последней страшной улыбкой, больше похожей на оскал, потом, беря пальцем кровь, сочащуюся из горла, написал на своей левой руке «Дух Вотана». После чего испустил дух. Булгары столпились вокруг, один, немного знавший словенский язык, прочитал написанное, только наоборот, как читают арабы. Не все буквы были хорошо видны.

– Худ…Анатыш…

– Худ Анатыш! Худ Анатыш! – повторили сотни голосов странное имя батыра, более похожее на имя их хана.

Хан Алмыш в знак особого благоволения выдал Худа бершудскому беку, и Бырак повесил его на дереве возле своей ставки на реке Дяу-Шир со словами: «Послужи о, храбрейший, нашему Богу Тэнгри, и пусть он возродит тебя вновь уже на нашей земле!».

Душа Руяра прямо из последней схватки воспарила к небесному Ирию золотистым яйцом. Посланец Свентовида – могучий небесный Орёл – не успел ещё сопроводить душу жреца-воина в чертоги Бога Прави и Яви, как на его пути стал Бозкурт – посланник Великого Тенгри. На земле Орёл без труда смог бы улететь вместе с невесомой душой ярого воина, но в Нави нет тверди и нет неба.

Синий волк оскалился, взъерошив свой крепкий загривок.

– Это душа воина, который всю жизнь истово и до последнего вздоха служил Свентовиду, он никогда не был тюрком и не сражался во имя Пославшего тебя! – шумно взмахнул могучими крылами Орёл, пытаясь отогнать Волка.

– Он не был тюрком, но он настоящий воин, которого мой народ одолел силой Великого Тенгри, так что по праву победителя его душа принадлежит нам, она должна вновь родиться среди тюрков. Там, на земле, дерево, на котором был повешен этот батыр, уже объявлено священным, а хан назвал его именем своего новорождённого сына. Тюркские мужчины будут приходить к священному древу просить о победе в грядущих сражениях и укреплении их воинского духа и силы, а тюркские женщины, привязывая к ветвям цветную ленту, будут молить его послать удачу сыну или мужу в дальнем опасном походе. Это наша добыча, – вновь грозно оскалился Бозкурт. – Говоришь, Орёл, что батыр всю жизнь служил Свентовиду? Посмотри сюда! – Волк высоко подпрыгнул или подлетел и описал большое коло в пространстве. Когда он снова встал на лапы, в коло, только что обозначенном прыжком Бозкурта, появилось видение, как в Новой Ладоге могучий богатырь с рукой на перевязи договаривается с князем Руси Новгородской Олегом Вещим о поступлении в княжескую дружину. – Ты слышал, Орёл, батыр сам сказал, что ранее не мог приехать, потому что был связан клятвой служить Свентовиду при его храме, а теперь он волен делать, что хочет, – огрызнулся волк, стараясь оттеснить посланника Свентовида от души воина. Волк присел для прыжка, а Орёл уже нацелил свой загнутый железный клюв для удара в темя Синего Волка…

Хриплое карканье, прозвучавшее как насмешка, раздалось рядом сразу с двух противоположных сторон. Противники, уже готовые вступить в драку, узрели двух воронов с иссиня-чёрными, зловеще переливающимися перьями.

– Эй, вы, чего спор затеяли из-за того, что вам не принадлежит? – прокаркал один из них. – Разве не знаете, что жертва, которая убита, принадлежит Хугину, который есть Разум Великого Одина, а которая повешена, – мне, Мунину, как Памяти Великого Одина. Так что прочь оба, а мы сами доставим душу нашему Повелителю Мёртвых!

– Это вы, питающиеся падалью, проваливайте в свою землю и там лакомьтесь хоть убитыми, хоть повешенными! – зарычал Бозкурт.

– Не с вашими чёрными клювами покушаться на бессмертную душу Отважного Героя, – поддержал своего противника Орёл. – Проваливайте отсюда!

Но наглые вороны и не думали «проваливать».

– Он по праву носил имя Дух Вотана и предводительствовал над норманнами, в том числе и викингами, душа этого настоящего берсерка должна находиться в воинстве Великого Одина! – прокаркали они почти хором.

И тогда Орёл бросился на одного из них, с ходу намереваясь ударить в чёрную блестящую, будто из воронёного железа, голову. Но ворон в прыжке выставил вперёд сильные лапы, и они сплелись, вцепившись друг в друга когтями и хлопая огромными крыльями. Второй ворон почти сразу же набросился на волка, стараясь попасть ему своим клювом в глаз. Волк зарычал и попытался схватить ворона за когтистую лапу… Всё завертелось и заклокотало, полетели в стороны орлиные и вороньи перья, синяя волчья шерсть. Схватка была отчаянной. В яви они бы уже убили друг друга, но в нави нет жизни и смерти в земном понимании. Они, то растворялись, то снова сгущали свои образы, перевоплощаясь и перетекая, увеличиваясь до огромных размеров и уменьшаясь до невозможной малости. Вокруг тоже всё менялось и пульсировало, – свет, темень, яркие вспышки, непроницаемый туман и звёздные скопления возникали, менялись и исчезали без следа.

Вдруг пространство вокруг перестало меняться, всё неожиданно застыло, словно схваченное моментальным морозом. Посланники опомнились, огляделись и увидели, что души, ради которой они так отчаянно сражались, больше нет, только редкие золотистые искорки вспыхивали там, где совсем недавно находилось заветное Вместилище Души. Все четверо растеряно переглянулись.

– Это кто тут устроил побоище, достойное мира Яви? – прогрохотал могучий глас. – Забыли, что здесь души обитают, а не русы, тюрки, норманны или кто иной. Кто знает наперёд, в какой земной род придёт душа в следующий раз? Настоящие герои чтимы у всех народов.

– А где же душа батыра? – несмело вопросили почти одновременно Орёл и Бозкурт, только вороны промолчали, поняв, чей глас они слышат.

– Она с душами тех, кого любила в земной жизни, и кто любил её, и этому ни вы, ни даже я не можем противиться, – уже спокойно пророкотал глас.

Посланники переглянулись и отправились по своим мирам, не ведая, удастся ли когда-либо ещё встретиться, ведь такие случаи, как сегодня, в мире богов и духов происходят чрезвычайно редко.

Часть вторая

Долги и расплаты

Глава первая

Возвращение

Лета 6421 (913)

Сказать, что на душе князя Игоря было тяжко, это ничего не сказать. Холодный и по-осеннему заунывно-долгий, уже несколько дней подряд льющий дождь не мог отвлечь от чёрных дум. Жилистое тело князя в промокшей одежде застыло вместе с холодной и пустой душой, в которой невероятно противной желчью растеклась горечь поражения, отравляя душу и мысли. Тело онемело и почти не ощущалось, казалось, если сейчас острым ножом резануть руку, то и боли не почувствуется. Когда вдали обрисовались очертания Киева-града, стало ещё горше. Дождь прекратился и прояснил до последней мелочи небосклон. Из-за поредевших туч вышло златокудрое светило, быстро согревая воздух и озябших воинов, подсушивая одежду и ветрила. Упрямая память, как нарочно, разворошила воспоминания про цветистые паруса на лодьях дядьки Ольга, когда те возвращались из победного похода на Царьград.

Горечь поражения стала почти невыносимой, синие очи Игоря потемнели, как небо в час грозы, а уязвлённое самолюбие рвало и терзало душу ещё более, чем в роковой час, когда остатки его дружины выходили из неравной битвы в Итиле. Игорь прикрыл очи, чтобы справиться с накатившим отчаянием. Добре, что воевода Фарлаф идёт на другой лодье, – видеть сейчас его остановившийся взор, в котором, будто в стоячей морской воде, отражается миг гибели его сына Айка, ещё горше. Как славно всё начиналось, и какой обернулось потерей… – с болью глядя на приближающийся с каждым гребком вёсел родной град, думал Игорь. – Что теперь с той богатой добычи, что лежит в немногих уцелевших лодьях, если большая часть войска осталась на дне Великой реки и на берегу мерзкого Итиля. Мало кого из погибших удалось забрать и сжечь на погребальном костре у Переволока…

А потом, когда после выхода из Дона и Сурожского моря, недолго стояли в Корчеве, собираясь с силами, настигло новое горе. Пришла весть из Булгар-града, что Новгородская дружина почти вся уничтожена булгарами. Из трёх тысяч воинов спаслась едва десятая часть, а могучий богатырь Руяр убит в неравной битве и уже мёртвым повешен на дереве…

Когда прощались со Свентовидовым воином на переволоке, никто и подумать не мог, что хазары упредят волжских булгар о том, что будут идти новгородцы с великой добычей и малым числом.

«Ты, Игорь, попал в ловушку собственной победы. Так бывает с добрыми воинами, – сила и отвага не всегда сочетаются с мудростью». – услышал погружённый в горестные раздумья князь густой голос своего дядьки и наставника Ольга. Игорь даже вздрогнул от неожиданности, столь явственным он был.

«Князь не может прилюдно выказывать своих чувств, что бы ни случилось, – радость или беда крайняя. Князь – всегда надежда и опора, она должна быть прочной, как булат харалужный, и устойчивой, как Священный Дуб», – снова прозвучал голос Олега Вещего, заставив вспомнить, что именно этими словами дядька не раз наставлял их с Олегом-младшим. И опять пошло видение, как он, Игорь, с нетерпением ожидал возвращения конных и лодейных дружин из Царьградского похода. А сейчас Олег, наверное, с тем же нетерпением взирает на приближающиеся лодьи… Предстоящая встреча с «братом», который начнёт зудеть, как он был прав, когда высказался против похода, и лики родных, которые сейчас с надеждой вглядываются в паруса и ещё не знают о гибели своих воев… – это терзало душу крепче самой глубокой раны. Жилистые руки князя до боли сжимали лодейный брус, но Игорь того не замечал, стараясь совладать с собой.

С пустыми очами сошёл он на пристань Почайны.

Родичи выживших воинов бросились к своим мужьям, отцам и суженым и тихо плакали от радости. А среди вдов и сирот всё более разрастались глубокие и горестные рыдания. Мать Огнеяра, стоявшая с младшей дочерью в толпе взволнованных женщин, трепеща от внутренней дрожи, очами и сердцем, и всеми чувствами материнскими старалась уловить, почуять, узреть среди поредевших киевских воев двух самых дорогих мужчин – своего старшего сына и его восприемного отца Руяра. Расшитый на челе мелким речным жемчугом повойник и накинутый сверху белый женский убрус, украшенный по краю шитьём, прятали некогда золотистые, а теперь наполовину седые власы Дивооки. Искусанные от волнения уста что-то шептали, но их разобрать не могла даже прильнувшая к материнской плахте светловолосая девчушка лет пяти с огромными, как лесные озерца, очами. Вдруг зерцала очей Дивооки замутились, а сердце, на миг, остановив гулкую стукотню, снова забилось радостно и счастливо:

– Он, он! Благодарю тебя, любый, благодарю, Божедар, что сохранил нашего сына! – срываясь на радостный плач, молвила жена и крепко схватив за руку дочь, шагнула к лодьям, из которых выходили воины. Дочь растерянно глядела вокруг, не разумея, с кем это матушка беседу ведёт. Мрачный, как и у остальных воинов, лик Огнеяра засветился, когда он узрел пред собою мать и младшую сестрёнку. Он подхватил малышку шуйцей, а перевязанной десницей осторожно приобнял мать.

– Ты ранен, сынок? – забеспокоилась Дивоока.

– Я жив, мамо, – кратко ответил статный начальник личной сотни князя и скосил очи на Игоря, которого никогда не упускал из виду.

– А где Руяр? – спросила Дивоока. По враз потемневшему лику сына она прочла страшный ответ.

– Руяр погиб, – через силу молвил Огнеяр. И синие очи его, так же, как у матери, замутились едва сдерживаемыми слезами. Он крепче обнял сестрёнку и зарылся в её пушистых волосах.

Князя встречала жена. Ольга, как и прочие женщины, всплакнула, обвив крепкую шею мужа, а он лишь сдержанно приобнял её. Затем подал руку Старшему, который тихо молвил: «Слава Богу, ты жив, брат!»

Чуть смягчившись от такой встречи, князь молвил краткую, продуманную за долгую дорогу речь про ратный долг и судьбу воина, которая не всегда к нему благосклонна. Пообещав всем родственникам погибших воев по конам древним выделить из добычи положенную часть, Игорь поспешил в терем, где-то глубоко в душе опасаясь материнского осуждения и строгого выговора, почти как в детстве, когда свершал что-то недоброе.

– Я под вечер приду домой, – тихо проговорил Огнеяр, опуская на землю сестрёнку и, виновато взглянув на мать, направился вслед за князем.

Для воеводы Фарлафа тяжкой была встреча с женой. Голова воеводы, хоть и крепко была перевязана местами пропитавшейся кровью холстиной, гудела, и изнутри так давило на очи, что, казалось, через мгновение-другое черепушка расколется на несколько частей, как перезревший плод от удара о землю. В той последней схватке он ещё успел боковым взором заметить, как падает на его голову грубый шишковатый шар хазарского кистеня, каким-то чудом успел отклонить голову, и удар ворожьего воина прошёлся несколько вскользь. Воевода, потеряв сознание, рухнул на доски лодейного настила, но остался жив. И вот сейчас у Фарлафа не было нужных слов, да и быть их не могло ни в словенском языке, ни в норманском, чтобы утешить мать, узнавшую о гибели единственного сына. И невестка Нора с почерневшим ликом, держа за руку ничего не разумеющего пока в постигшем их горе Свена, глядела на него, Фарлафа, такими очами, что ощущал себя воевода самым виноватым из виновных во всём свете.

Кашлянув в кулак, воевода молча потоптался перед замершими, как изваяния, жёнами, да и что он мог сказать в своё оправдание после того, как молвил им горчайшие на свете слова.

Первой заголосила Нора, за ней поднял крик Свен, только жена молчала, и молчание сие было самым страшным для Фарлафа. Голова стала наливаться кровавой тяжестью.

Воевода потянул к себе упирающегося Свена, неожиданно для себя зло прикрикнул на него, а потом так же сурово цыкнул на женщин:

– Пошли домой, слезами горю не поможешь, к Тризне готовиться надо!

И, подхватив на руки внука, медленным тяжёлым шагом, дабы не расплескать излишнюю боль, двинулся к верхнему граду.

Когда в тереме Игорь предстал перед Ефандой, она показалась ему сильно постаревшей. Нет, она не укоряла, только в очах читалась печальная радость от того, что сын вернулся живым, а сколько сил и волшбы кудесной она на то потратила, говорили почти сплошь седые пряди её волос.

Вечером, когда они остались с Ольгой одни, Ингард решил после тяжкого дня, наконец, избавиться от непомерной душевной боли испытанным много раз способом. Он подошёл к жене, вышивавшей у трёхсвечного хороса, обнял её за округлые плечи и стал покрывать поцелуями шею, ланиты, лик, распаляясь, сжал очерченные тонкой сорочкой тугие перси. Ольга напряглась и попыталась ослабить железные объятия мужа. Однако он, не обращая внимания, сгрёб жену сильными руками и понёс к широкому ложу… Вдруг она, будто тугая тетива, выпрямилась, вырвалась из его объятий, стала на ноги и так сердито и пронзительно глянула на князя, что тот на какое-то время удивлённо застыл на месте от ощущения некой силы, которую не может преодолеть.

– Ты чего, Олюшка, иль не рада, что я живой вернулся? – проговорил он совершенно растерянно.

– Ты меня не хватай, как рабыню из какого-нибудь гарема. Небось, привык там, в походе, к покорности местных дев, тебе, как князю, разумею, лучших приводили? Так помни, что я из Выбутова полуночного, а не из какого-нибудь полуденного Хорезма, могу и… в общем, не смей меня силой брать! – задыхаясь, проговорила Ольга, сердито сверля мужа очами.

– Да разве ж я силой, соскучился по тебе, и только, – начал было Игорь, а потом и сам рассвирепел. – Похоже, ты тут без меня не сильно в кручине сохла, видать, было с кем от тяжких дум отвлечься! Я даже догадываюсь с кем, узнаю, точно убью обоих! – выходя из себя, вскричал князь.

– А я, коли прознаю, сколько тебе арабских да хорезмийских рабынь доставляли, слово даю, скопцом сделаю, как только крепко заснёшь! – свирепея не менее Игоря, сверкнула серо-голубыми очами, будто небесными молниями, гордая Ольга. Какое-то время они, сжимая кулаки и играя желваками, глядели друг на друга. Князь понял, что супруга не шутит и, коли что, угрозу свою исполнит. «Такого позора ещё только не хватало», – с холодком в сердце подумал он. На том и разошлись. Ольга осталась ночевать в опочивальне, а Игорь, ругаясь и зло бормоча проклятия неизвестно кому, ушёл спать в гридницу, улёгся на широкую лаву и накрылся по-походному своим воинским плащом с мягкой подкладкой.

Не только дрязги с хазарскими купцами занимали головы воевод, темников да и, пожалуй, всех воинов, вернувшихся из похода. Кто-то шёл за советами к волхвам, кто-то горячо спорил, желая понять самому и доказать соратникам, в чём причина столь тяжкого поражения, едва не закончившегося гибелью всех вместе с князем.

– Волхвы рекут, что не по Прави был наш поход, оттого и не помогли нам боги, – степенно рёк седовласый дружинник, склонив загорелую в шрамах шею и глядя скорбно пред собой, будто прощения просил у погибших соратников.

– И то, благодарить их надо, что из лап Мары в последний миг наши неразумные головы вырвали, могли и все загинуть, до единого, – вторил другой, нервно подёргивая головой.

– К Христу Вседержителю надо было обращаться, – назидательно молвил пожилой воин из варягов. – Ни Перун ваш со Свентовидом не помогли, ни Вотан с Тором, никто Руяра не спас, а какой был добрый воин!

– Руяр погиб в сражении, даже враги его за святого воителя приняли и почётом небывалым окружили, знать, по божьему велению он прямо к Перуну и Свентовиду в небесную рать попал, как наиболее достойный из воинов, – сердито возразил седой сотник из киян. – В Новгородской дружине христиан было много, и большая часть погибла, выходит, и Христос не помог?

– Оттого и не помог, что не в чести он на Руси, и своего Дома Божьего у христиан нету, чтоб люди могли обратиться к Всевышнему, – продолжал своё пожилой варяг.

– Верно, среди нас есть те, кои новой веры держатся, может, коли б им, в самом деле, было где своему богу молиться, не сталось бы такого разору и такой крови великой, может, коли разом старые и новые боги, надёжней будет? – рёк сорокалетний, быстрый в движениях сотник, бросая по ликам сотоварищей пытливые взгляды.

– Голову вперворядь иметь надобно, а не на богов пресветлых свою глупость сваливать! – воскликнул горячий молодой темник. – Мыслимое ли дело: жидовинам хазарским поверить, по-другому и быть не могло!

– Верно, брат, речёшь, близкая добыча разума лишила, вот и влипли, что мухи в только что скачанный мёд! – согласно прогудел его могучий сотоварищ, до того молчавший и только внимательно слушавший других.

– Тише, вон воевода Олег сюда идёт, – предупредил быстрый сотник.

– Ну, вот и добре, что идёт, – запальчиво молвил темник, – он как раз из тех, кто к новой вере принадлежит, давайте у него и спросим, что о том мыслит.

Олег выслушал всех и, поразмыслив, неожиданно молвил:

– А давайте, братья, я с князем переговорю, как он смотрит на то, чтобы и у дружинников-христиан был храм в Киеве и возможность молиться по своим канонам, тогда никто в обиде не будет.

– Верно, воевода! – радостно закивали варяжские воины.

– Поговори, непременно поговори! – приложил десницу к груди пожилой воин.

Игорь пока только на людях встречался с Олегом, да и то мельком. Подозрения об отношениях Старшего и Ольги скребли душу и уязвляли княжеское самолюбие, но с другой стороны, признать, что жена предпочла ему человека на десять лет старше и ниже по положению, даже самому себе было невозможно. Оттого, когда воевода пришёл в терем с разговором о строительстве храма для воинов-христиан, князь не подал виду, а только поглядел тяжким взором из-под нахмуренных бровей. К тому ж Олег пришёл не один, а вместе с полутемником Варяжской дружины Карлом.

– У нас в дружине есть воины-христиане, они хотели бы иметь церковь свою, чтобы, как и большинство русов, богу своему беспрепятственно молиться, – начал воевода.

– Что, грехов, как вы, христиане речёте, накопилось слишком много? – язвительно перебил князь. – Так вы поменьше грешите, – молвил, глядя прямо в очи Олегу Игорь. Воевода взгляда не отвёл, школа отца держать взгляд и делать свои помыслы непроницаемыми для других была им усвоена крепко.

– Многие родичи сетуют, что ни погибших помянуть, ни о здравии живых помолиться не могут… – продолжал своё Олег. – А сие несправедливо.

– Княше, – подключился Карл, бывший германским христианином, – мы фсе за Русь и князя жифот сфой фсегда положить готофы, и в сече Итильской сколько положили, просто хотели помянуть по фере нашей, помолиться за них…

Игорь промолчал, но Олег почувствовал, что князь стал прислушиваться к их словам.

– Разумеешь, Игорь, – стал пояснять далее Олег, – самые сильные наши враги ныне – это хазары и кочевники разные. А с жидовинскими и магометанскими богами сподручнее всего Христу разбираться, поскольку обе веры вышли из одного лона иудейского. Однако, если иудеи дороже всего ценят злато, то Христос речёт, что не попасть богатому в рай, как не пройти верблюду через игольное ушко! Христос, он на стороне тех, кто по-нашему, по Прави живёт, – рассудительно вёл Старший, и Карл согласно кивал в подтверждение.

– Видел я в Шерване, Хорезме и иных градах хвалисских христианские церкви, скажу вам, ничем от синагог и мечетей не отличаются, напротив, по роскоши византийские церкви побогаче будут. Так что не верится мне в духовность сих святых отцов, да и ромеи нам такие же «друзья», как и хазары, – недовольно молвил князь. – И я отвечал уже нашим дружинникам-христианам, что для них есть церковь на Греческом подворье…

– Там прафят службу константинопольский пастор, не фсе к ним хотят идти, многие крещены пастор римский… – вставил полутемник Карл.

Воевода Олег принялся было разъяснять Игорю, отчего одному и тому же богу молятся по-разному и с разными пастырями. Только князь не стал разбираться в подробностях.

– Вас-то, христиан, не так уж много, и бог у вас один, неужто, не помиритесь? – испытующе прищурился он.

Олег переглянулся с Карлом, тот развёл руками: мол, что остаётся делать.

– Выходит, это будет своего рода Соборная церковь, – молвил воевода, – для христиан и византийского, и римского обрядов. Только править службу в ней придётся по очереди, а сие не совсем удобно…

– Разберётесь! – решительно рубанул дланью воздух князь.

На том и сошлись. Решили поставить церковь на Подоле, близ Ратного Стана, чтобы часть служивых варягов и нурман утром и на праздники, вместо приветствия Хорсу и славословия прочим славянским богам, могли ходить на свою молитву.

– А пастор хороший у меня уже есть на примете, – молвил Олег, – Витольд, который от каких-то преследований бежал из Моравии сначала к варягам, а потом приехал с ними на Новгородчину. Вот его я и приглашу в Киев, если будет на то твоя княжеская воля.

– Ладно, пусть будет сей пастор, коли он вам, христианам, так нужен! – нетерпеливо махнул рукой Игорь, заканчивая разговор. Сам же по-княжески мыслил о том, что поредевшую дружину пополнять надобно, и лепше всего собратьями-варягами, из которых происходил и его ободритский род. Они с охотой нанимаются на службу, и воины добрые, и коли поставить им церквушку в Киеве, то для дела общего только на пользу.

Глава вторая

Долги

Худощавый всадник неторопливо спускался в широкую долину, придерживая низкорослого хазарского коня и крепко задумавшись о своём. У огромного валуна, вздыбившегося из-под травяного полога, всадник остановился и окинул внимательным взором лежащую перед ним равнину. Конь, пользуясь остановкой, принялся срывать головки цветов и сочные верхушки доброй травы, что после прошедшего два дня тому дождика зеленела свежо и смачно.

В долине чернел почти правильный прямоугольник обработанной земли, разделённый на три части. Одна была вспахана и уже заборонована, видно, посеяны озимые рожь или пшеница; вторая только чернела вспаханными бороздами, готовящимися к весне под яровые – ячмень, просо или гречиху; а третья желтела стернёй и была покрыта кучками навоза, – готовилась под пар. Традиционное для огнищан трёхполье.

Не узрев жилища, всадник вгляделся пристальнее, и только тогда различил тонкую струйку сизоватого дыма, что поднималась оттуда, где вспаханный лан подходил к небольшой речушке у дальней межи меж полем и лесом.

– Ага, вот где ты, брат Лемеш, схоронился, – вслух проговорил всадник. Его загоревший лик озарился скупой, но тёплой улыбкой, он тронул коня.

– Откуда ты, Хорь, никак, из Киева? – крепко и радостно обнимая старого знакомца, молвил растроганный нежданной встречей огнищанин, небольшого роста, но сбитый и кряжистый, как дубовый комель.

– Напротив, в Киев путь держу. У Береста был, да вот и решил через леса напрямую проехать, места то знакомые.

– Ага, скажи лепше, что по привычке своей изведывательской не хотел, чтобы лишние очи тебя видели, да и конь у тебя хазарский, и кован на хазарский манер… – Огнищанин похлопал скакуна по чуткому боку и привычным движением согнул в колене его правую переднюю ногу, показав подкову.

– Брат Лемеш, тебе к нам в изведыватели идти надо, глаз у тебя, ого-го! – прищурился Хорь.

– А кто за меня землю пахать-раять будет? Каждый своим делом заниматься должен. Коли ворог придёт, тогда другое дело, в таком разе и огнищанин, и кожемяка, и всякий другой рукомысленник обязан в строй стать, – неспешно отвечал Лемеш, ведя старого знакомца к столу в небольшой, но с душою обустроенной землянке.

– Отчего же ты до сих пор один, брат? Хозяйство у тебя доброе, женской руки только не хватает, – спросил гость, уплетая печёного в глине карпа, который, по всему, в изобилии водился в тихой речной заводи, поросшей камышом и рогозом, что раскинулась в полусотне шагов от уютной землянки огнищанина. – У Береста вон уж трое детишек по двору бегают…

– Правда твоя, в хозяйстве непременно рядом с мужской рукой женская должна быть, кто же спорить станет, – вздохнул огнищанин, подкладывая в глиняную миску изголодавшегося гостя гороховой душистой каши. – Только нужно, чтобы по сердцу были друг другу. Я же не кочевник лихой, который какую жену украл в набеге, ту и пользует. Я – русич, и мои сердце, душа и тело должны в согласии пребывать, иначе не быть триглаву, а он, как ни крути, основа всей жизни нашей, в том числе и семейной… – Лемеш помолчал ещё, а потом заговорил снова. – Первые-то лета, как перебрался я сюда, после того как вы с Берестом, Скоморохом и Ерофеями с хазарами разделались и меня самого от смерти спасли, не мог я о жёнах даже думать. Весь в работу ушёл, да так, чтоб к закату пасть на ложе и безо всяких сновидений забыться. Я ведь даже снов боялся, оттого что дочь и жена погибшие ко мне являлись. В тех снах ещё горше было, чем в жизни, глядят они на меня, вижу, помощи просят, а я их защитить не могу! – Огнищанин скрипнул зубами и помрачнел ещё более, только косточки перстов, что крепко сжали в широкой натруженной руке горло глиняной кринки с медовым квасом, стали белыми от усилия, будто снова сжимал он рукоять топора, которым крушил тех злодеев. Хорю показалось, что ещё малость и кринка разлетится на многие осколки, пролив содержимое на стол. – Я ведь никому не сказываю, что с семьёй в самом деле случилось, всем реку, что когда уехал в Киев по делам, кочевники семью порешили, – тихо не то прошептал, не то простонал Лемеш, играя желваками и глядя куда-то перед собой.

– Столько лет минуло с того злого часа, а вижу, что не заросла рана, – молвил гость, опуская свою прокалённую жарким полуденным солнцем длань на побелевшие костяшки Лемеша, сжавшие кринку.

– Да ты ведь тоже не женат, Хорь? – Окаменевшая длань огнищанина несколько обмякла, он отвёл взгляд от неведомой точки и осторожно поставил посудину с квасом на стол.

– Да я то что, при моей службе жена в любой миг вдовою стать может, – молвил в ответ вдруг дрогнувшим голосом изведыватель, и очи его затуманились свежими ещё воспоминаниями.

В полумраке огнищанской землянки почти как наяву узрел он лик темноволосой Юлдуз и большеокого, не по возрасту рассудительного Халима. Снова ощутил жар полуденного солнца и свежее дуновение морского солёного воздуха, когда лодьи русов покидали Абаскун, а у одинокого глинобитного жилища стояли скорбные, как изваяния, бесконечно любимые люди… Хорь с трудом сглотнул комок в горле. Кто знает, может после их отчаянных и страстных ночей у Юлдуз родится дочь или сын… Его дочь или сын… А он, Хурр-Хорь даже не ведает, попадёт ли ещё когда-нибудь в ту прокалённую солнцем землю и увидит ли их…

– Твой лик будто белилами кто осветлил, – обеспокоился огнищанин. – Стряслось что-то в далёком походе?

– В далёком, да бесславном, – с трудом заговорил Хорь. – В сём походе я, брат Лемеш, как раз и встретил ту, с которой сросся душой. А наш сотник Гроза там же суженую свою нашёл и брата младшего, которых искал больше сорока лет. Только не захотели они с ним возвращаться. – И изведыватель вкратце поведал огнищанину о пережитом, об удивительной встрече «Сварожьих близнецов» и Звениславе. – Так вот их судьбы и разошлись. Может и правильно, потому что, когда хазары с христианами и мусульманами на нас напали в Итиле, Гроза со Смурным велели нам, молодым, уходить, а сами… собой нас прикрыли. Выходит, мне теперь за них и за себя нужно жить, а как, чтоб правильно было, не ведаю.

– А чего тут ведать, живи по Прави, по конам Совести, и будет лад меж тобой и миром, – ответил Лемеш.

– Хм, легко сказать, по Прави… Вот мы пошли в поход, вроде за правое дело, отомстить тем, кто наших людей в полоне тяжком держит, а вышло, что только услугу хазарам сделали, да ещё товару и рабов им задарма доставили пропасть, – мрачно отвечал Хорь, глядя куда-то перед собой, видно вновь переживая все перипетии похода.

– Поход походу рознь, брат, – так же задумчиво отвечал огнищанин. – Поход князя Олега Вещего на Царьград был одно, а сей поход на море Хвалисское, совсем другое. За добычей он был, а то не по конам Руси, потому как рус трудом своим жить обязан, а не грабежом, что тать безродный.

– Вот и Берест так молвит. И Грозе сей поход и встреча только боль причинили, и брату его Калинке, и суженой бывшей Звениславе, всем… Боль и погибель… – изведыватель замолчал, не в силах говорить более.

Непомерная душевная боль ожесточает слабых, ломает их, порою превращая в подобие зверей, но сильных, накрепко связанных с землёй и небом, делает более чуткими к чужим страданиям. Лемеш сразу ощутил зияющую сердечную рану друга. Он положил тяжёлую руку с огрубевшей от работы дланью ему на плечо и молвил, глядя прямо в очи.

– Верь мне, брат Хорь, я реку то, что ведаю: не одни они остались в далёком Абаскуне. Душа Грозы будет их оберегать и всегда незримо находиться рядом, как оберегают меня мои родные… И твоя душа, пока они тебя любят и помнят, всегда будет рядом в тяжкую годину, поверь! – Они снова замолчали, как будто боялись нарушить тонкую связь меж собою и любимыми. – А про то, что живя на земле, нужно прикасаться к ней мужской и женской рукой, кто ж в полном разуме с тобой спорить будет. Тут прав ты кругом, только жить с кем-то ради того лишь, чтобы рука женская в хозяйстве была, не могу! Думаешь, я не хочу понянчить деток, не мечтаю научить их огнищанскому делу, которое людей кормит и одевает, ещё как хочу! Только как я Ладу деток учить стану, коли сам с собой и женой не в ладу буду? Нельзя, брат Хорь, жить людям вместе без любви, беда обоим будет, нельзя!

– Ладно, прости, брат, – обнял за плечи огнищанина изведыватель, – тоже учитель из меня выискался, сам одинок, что твой бирюк, а туда же – поучать, как жить надобно. Старею, видать, ворчливым становлюсь, прости! Я ведь первым делом к Бересту и к тебе поехал, как бы долг душевный отдать. Повинным себя чую перед вами… Вот, отрез шёлка синьского тебе привёз… – и Хорь достал из сумы свёрток полотнища столь насыщенного малинового цвета, что, казалось, он горел, как заря на закате.

– Что ты, это я вам с Берестом должен, – протестующе махнул рукой Лемеш. – И за жизнь свою, и за отмщение злодеям, и за деньги, которые вы мне на обустройство дали. Теперь шёлк сей… А у меня ведь до сих пор тот, небесный отрезок ткани из вашего византийского похода так и лежит, не приспел пока столь важный случай… Ну, пущай теперь два лежат… Главное, что ты заехал, – тепло засветился очами огнищанин. – Вот сидишь сейчас в землянке моей, и кажется, будто светлее она стала, даже сказать правильно не могу, будто жива в ней появилась, какой прежде не было. Может, побудешь у меня деньков несколько, откормлю тебя, а то тощий, что рыбина сушёная!

– Я бы со всей душой, да не могу, переночую только, а утром пораньше в Киев поспешу, разумеешь ведь, не по грибы ездил.

В ответ Лемеш только понимающе кивнул.

– Тогда посидим ещё, поговорим, когда теперь свидимся…

Десятник возвращался в Киев. Взгляд его привычно замечал всё вокруг, но теперь в душе не было пустоты, и всё легко укладывалось на отведённое ему место в единой картине миролада.

Недавняя жестокая тоска и бессилие после разлуки с Юлдуз и гибели ближников в Итильском бою сменились ощущением незримой силы, которая прочно поселилась в худом жилистом теле и где-то в самой душе, – силы могучей и ничем до нужного мгновения не выражаемой, особой, чем-то сродни волховской, основой которой есть осознание своей нужности Всевышнему Роду. И в ушах всё звучал мягкий, но словно завёрнутый в железо голос наставника Береста.

«Помни, брат Хорь, слова Олега Вещего про то, что Тайная служба не князю должна служить, а Роду Единому вместе с князем, боярами его и военачальниками. И в годину тяжкую, переменчивую, завсегда настоящий изведыватель и воин должен выбирать служение Роду. Ибо он – основа и стержень Руси, а сама Русь – душа мира явского, в коем разные человеческие роды пребывают, но все промеж собой, как кольца кольчуги, спаяны».

И в самом деле, разные роды человеческие обитали в великом граде Киеве, и у каждого были свои цели и понятия о жизни, порой совсем разные, но, тем не менее, друг с другом крепко повязанные.

– Здравия тебе, почтенный воевода, – прозвучал сзади знакомый учтивый голос, когда Фарлаф выезжал из Ратного стана и собирался пустить коня рысью. Внутри неприятно кольнуло и старый воин, недовольно поморщившись, осадил коня и оглянулся. У ворот, опираясь на толстую резную трость с серебряным, до блеска отполированным набалдашником, стоял хазарский купец Мойша Киевский. Уста его по обыкновению угоднически улыбались, небольшая шапочка из тёмно-зелёного бархата, как и прежде, прикрывала лысину, невесть как удерживаясь на редких, изрядно припорошённых сединой волосах. Облачён купец был, как и при их первой встрече, всё в тот же не то халат, не то кафтан с тиснёными цветами и золотым шитьём на рукавах и груди. То, что тогда была зима, а сейчас осень, видимо, жидовина нисколько не беспокоило.

– Почтеннейший воевода, я, наконец, вернулся в Киев и мы можем обсудить наши дела.

– Ты же получил обещанных невольников ещё в Итиле, а мы из-за тебя оказались в смертельной ловушке, из которой выбрались только благодаря нашим клинкам и помощи Перуна и Одина, – гневно молвил воевода, ещё боле мрачнея от невольных воспоминаний.

– Я всей душой сожалею о случившемся, но моей вины никакой нет, поверь, грозный воевода, я ничего не знал о том, что эти коварные и злобные исмаилиты задумали отомстить нам за разорение их собратьев по вере, – затараторил быстрой скороговоркой жидовин. – Если бы я только знал, непременно сообщил бы и не свершилось такого большого горя…

Воевода хмуро глянул на него, на двух молодых воинов, что несли службу у ворот Стана и с явным интересом прислушивались к перепалке между ним и купцом. Понимая, что неприятного разговора не избежать, Фарлаф соскочил с седла и передал повод одному из воинов.

– У коновязи привяжи пока. – И коротко кивнул красноречивому купцу: – Пойдём!

Они отошли в сторону и, спустившись на несколько шагов вниз, уселись на камнях, что дыбились гладкими боками среди жухлой сорной травы и редких кустов.

– Чего ещё ты от меня хочешь, купец? – мрачно молвил воевода, глядя перед собой тяжёлым взглядом.

– Я что хочу? – как всегда вопросом на вопрос ответил тот. – Да ничего лишнего я не желаю, избави бог, воевода, мы же с тобой честные и благородные соратники в общем деле, потому, кроме справедливости, мне ничего не надо, сам Господь Всевышний свидетель. А то, что исмаилиты-лариссии против воли кагана…

– Ты, хитрый купец, мне сагу про благородных исмаилитов, что мстят иноверцам за разорение собратьев по вере, не пой, я не юнец безусый, и добре ведаю, как крошат единоверцы друг друга за деньги, земли и богатства всяческие. Исмаилиты секут в капусту исмаилитов, если выгода в том есть, а христиане христиан, да и вы, иудеи, ради наживы готовы своих же иудеев подставить, не смей со мной, будто с несмышлёнышем, более говорить! – враз пресёк разозлённый воевода многословные речи торговца. – Времени у меня мало, реки по делу, и кратко.

Купец на миг лишь смешался, сообразив, что заготовленные им заранее длинные и вкрадчивые речи не годятся, но тут же «переобувшись на ходу», перешёл к делу.

– Ты должен был мне три тысячи дирхемов, так? – начал Мойша.

– Как три тысячи, если я тебе принёс денег и беличьих шкур на сорок серебряных гривен? – возмутился Фарлаф.

– Боже, почтенный воевода, я разве говорю, что ты не приносил? Да, приносил, но деньги требуют бережного и тщательного подсчёта. А потому, чтобы ты не сказал потом, что «хитрый жидовин» тебя обманул, я и начал с самого начала, – примирительно проговорил купец. – После того, как ты принёс мне сорок гривен, ты остался должен восемьдесят.

– Не восемьдесят, а семьдесят восемь! – возмутился воевода. – Шестьдесят гривен долгу и восемнадцать рост на долг!

– Именно так, – невозмутимо закивал головой рахдонит. – Но это если бы ты вернул долг в Итиле или, ладно мы свои люди, – при этих словах Мойша положил руку на сердце и закатил вверх свои большие карие с красными прожилками на белках очи, как будто призывал в свидетели самого Яхве, – здесь, в Киеве, но только сразу по приходу. Однако мы с тобой говорим, когда уже наступила осень. Время ведь скачет на быстром коне, а я до сего дня не имею от тебя полной оплаты, потому и набежало не восемнадцать, а двадцать гривен росту. Две гривны, – стоит ли, воевода, из-за этого ссориться своим людям?

– Мы не успели рассчитаться с тобой в Итиле, потому что началась рубка, но полонников ты получил, причём лучших! – потихоньку свирепея, прошептал, едва сдерживая себя, нурман. – Да и сам ты только сейчас объявился в Киеве, как я мог раньше с тобой рассчитаться?

– Конечно, уважаемый Фарлаф, я учитываю всё это и только потому беру всего две гривны, а не пять, как на самом деле набежало к сегодняшнему дню, только две из пяти, воевода! А рабы были так себе, никакого товарного вида, знаешь, какие мне пришлось потратить деньги, чтобы их откормить, а потом трое вообще умерли, причинив мне такой убыток…

– Какой убыток, ты же за них мне не платил, ты получил рабов за мой долг, лучших рабов, разве я виноват, что ты, старый скаредник, их не кормил и не лечил? – уже едва сдерживая себя, прорычал воевода.

Мойша испуганно заморгал, и дрожь от накатившего страха всё заметнее охватывала его рыхлое тело. Но страх потерять хоть самую малую часть из барыша была сильнее. Она была, пожалуй, даже посильнее страха смерти. Подобно лягушке, что холодеет от ужаса перед взглядом удава, пищит, но, тем не менее, сама движется ему в страшную пасть, так и настоящий рахдонит, рискуя умереть от разбойников, пыльных бурь или морских волн, жажды и голода, всё равно стремится туда, где можно заработать. – В ловушке, в которую ты и твои сотоварищи жидовины вовлекли нас, погиб мой сын, мой единственный сын Айк, понимаешь, проклятый ты торгаш?! – взревел взбешённый воевода, сгрёб купца сильными руками за отвороты халата и так встряхнул, что чело и ланиты несчастного побледнели, а выпученные очи, кажется, начали вылезать из глазниц. – Из-за вашей жадности и хитрости погиб мой сын, погибли многие из лучших воинов, кто их вернёт, какова цена их жизней? – рычал нурман и опять так встряхнул купца, что у того душа сжалась в комочек и ушла в самые пятки, опасаясь вовсе покинуть тело.

– Я… я не виноват в гибели твоего сына… и твоих сотоварищей, – вдруг ставшим непослушным языком лепетал перепуганный насмерть купец, – я сам пострадал, ранен в ногу… воевода, давай, мы поговорим потом… попозже… не убивай меня! – чуть слышно сипел жидовин от страха и стеснённого дыхания.

– Благодари своих богов, что ты не воин! – воскликнул Фарлаф, в гневе отшвырнул от себя рахдонита и, взбежав по склону, быстрым шагом двинулся к воротам Ратного стана. Здесь он подрагивающими от волнения руками отвязал своего жеребца и, не оглядываясь, поскакал прочь.

Воевода был уже далеко и давно стихли звуки копыт его коня, когда из-под жухлых кустов показалась непокрытая голова боязливо оглядывающегося по сторонам Мойши Киевского. Одежда его была в сухой траве и прочно прицепившихся к бархату и парче колючих шариках репейника, острых семенах череды и прочих сорняков. Удостоверившись, что грозного воеводы нет поблизости, рахдонит по привычке хотел отереть потную лысину рукавом кафтана, но колючий репейник, вцепившийся в рукав, больно царапнул темя. Молодые воины, глянув на купца, столь быстро преобразившегося из важного и надменного в жалкого, да ещё и обвалянного в репейнике, невольно прыснули от смеха. Мальчишки, которые почти всегда непрестанно околачивались подле Ратного стана и стремились улучить миг, когда дежурный воин чем-то отвлечётся, чтобы оказаться за заветными воротами, отделяющими скучную детскую жизнь от настоящей воинской, и вовсе стали показывать на Мойшу пальцами и дразниться. Рахдонит вначале недовольно заворчал на них и стал грозить тростью, которой он обычно отгонял собак, а потом пообещал монету тому, кто найдёт его зелёную шапочку среди колючек и камней. Когда мелкая медная монетка перекочевала из руки купца одному из мальчишек, то вторая досталась им всем за то, что они быстро, как стайка воробьёв, окружив купца, обобрали с дорогого одеяния все колючки и клочья сухой травы. После этого, ворча что-то на арамейском и слегка прихрамывая, Мойша направился прочь от Ратного стана.

Это была не последняя его встреча с воеводой варяжской дружины Фарлафом. Купец не оставил в покое грозного воина, пока не истребовал с него всё, что было положено, а может и больше, хотя несколько раз его душа едва не рассталась с телом, терпя от нурмана тычки и рукоприкладства. Однако, поскольку в результате всех встреч с воеводой Мойша оставался жив, то своего он таки добился. Дошло у них и до княжеского суда, где рахдонит предъявил писаный договор и тем решил спор в свою пользу, после чего исчез, куда, неведомо, а воевода навек зарёкся иметь дело с жидовинскими купцами.

Глава третья

Свара

Лето 6422 (914), Киев

В этот день весеннее солнце было уже не просто сияющим, но по-настоящему ярым. Зимороду хотелось выйти на теремной двор и впитывать хмельное тепло, подставив лик лучам набирающего силу Хорса. Однако вместо этого стременной всё с большей тревогой прислушивался к приглушённым, однако достаточно слышным в его небольшой комнатушке громким возгласам и даже крикам из княжеской горницы. Опять у князя с княгиней свара! А тут ещё эта боль в ноге, тянет от самой поясницы до ступни, пока терпеть можно, но надобно будет сходить к матери-Ефанде. После того случая, когда он зимой упал вместе с конём в овраге и повредил хребет, и мать князя спасла его от недвижности, приходится раз, а то и два в лето снова идти к ней за помощью. Мать-Ефанда поворожит над спиной, поставит позвонки на место, и он опять, как ни в чём не бывало, может лихо взлетать в седло и борзо подавать в нужный момент коня князю или, перехватив на лету поводья княжеского скакуна, уводить его в стойло на попечение конюшенных. И в поход на море Хвалисское князь не взял его из-за хребта…

Крики над головой ярусом выше стали ещё громче. Наконец, послышались быстрые дробные шаги вниз по лестнице, мимо его, Зиморода, крохотной светёлки, а потом сильный хлопок дверей, – одной, второй. После этого наступила тишина. Значит, княгиня в сердцах ушла из терема.

Через некоторое время послышались тяжёлые шаги Игоря. Зимород вышел из своей светёлки, чтобы, как положено, сопровождать князя, который был весьма рассержен и ещё не отошёл от свары с женой.

– Куда княгиня подалась? – сердито осведомился князь у начальника теремной охороны, который предусмотрительно появился на крыльце.

– Она коня подать приказала и с гриднем Янкой поехала в Ратный стан, кажись…

– В Ратный стан, говоришь? – ещё более мрачнея, молвил и без того рассерженный князь. А потом, ударив крепким кулаком по резным перилам крыльца, более зарычал, нежели крикнул:

– Коня! Убью, обоих убью!

Зимород стрелою метнулся к конюшне, мигом выведя оттуда крепкого вороного Уголька для князя и своего буланого Хазарку. Князь прямо с крыльца вихрем влетел в седло, а стременной, взявшись за луку, вдруг дёрнулся, схватившись за поясницу, лик его искривила боль.

– Что, опять? – воскликнул Игорь.

– Прострелило, княже, – простонал стременной.

– Оставайся, к матери Ефанде иди! – повелел Игорь Зимороду, – а вы двое со мной! – бросил он охоронцам и так натянул повод своего вороного, что тот заплясал на месте, изогнув сильную шею. Трое всадников выскочили из ворот теремного двора, а Зимород, держась за поясницу, направился к крыльцу.

– Не надо, я сам потихоньку, – махнул юноша начальнику теремной стражи, который хотел помочь. Однако едва за стременным закрылась дверь, как он выпрямился и почти бегом пустился к горнице матери-Ефанды. Уж кто-кто, а Зимород более кого другого ведал об отношениях княгини и воеводы Олега, да молчал о том крепко. Сейчас, услышав гневные крики Игоря, сообразительный стременной понял, что надобно срочно упредить мать князя, иначе быть большой беде.

– Князь воеводу Олега и княгиню убить грозится, поскакал к ним в Ратный стан! – выпалил одним духом Зимород своей спасительнице. Та всплеснула руками.

– Лети, Зимородушка, на Перуново Капище, Могуну или Велесдару просьбу мою передай, помочь надо, они поймут, лети!

Скатываясь, как горох с лестницы, обратно, стременной с удивлением ощутил, что нога почти совсем не болит.

К счастью, оба кудесника оказались на месте. Они всё уразумели без расспросов и понимающе переглянулись. Велесдар заторопился к своему волшебному ларцу, в котором у него хранились странные вещи: перья птиц, клочки шерсти животных, непонятные для сторонних камни и предметы. А Великий Могун обернулся к Вечному кострищу, зажжённому когда-то от живых солнечных лучей, и начал произносить особые заговорные слова.

Наконец-то наступили настоящие тёплые дни. Вода в Непре и впадающих в неё реках и речушках уже почти вошла в свои привычные берега, хотя низины и луговины были ещё залиты. Ещё не все дороги, ведущие к обиталищу Киевской дружины, просохли, во многих местах огромные лужи скрывали езженую колею. Но воевода Олег со стременным и несколькими охоронцами верхом поспешили в конец Ратного стана поглядеть, как пережил наводнение их старый изведывательский дом.

Урон был невелик. Домишко покоился на столбах, и вода только подмочила нижние венцы сруба, которые, в расчёте на такой «разгул» Непры, были срублены из лиственницы, что не боится влаги, а, напротив, с годами от воды становится только крепче.

Осмотрев дом, вынесли на весеннее солнышко нужное из вещей, а чтобы изнутри скорее ушла сырость, отворили окна и двери.

Неожиданно на ещё сырую полянку перед домом изведывателей быстрым шагом вышла княгиня, за ней, торопясь, едва поспевал теремной гридень Янка. Лик его был озабочен, а сама княгиня вообще глядела сквозь слёзы. Она почти подбежала к воеводе, не глядя, как в прошлые разы, по сторонам и не заботясь, видит их кто или нет.

– Что стряслось? – растерянно вопросил Олег, понимая, что случилось, в самом деле, что-то серьёзное.

– Олег, я не могу более, он меня ударил, обозвал гулящей девкой, грозился… он… – Ольга упала на грудь воеводы и зарыдала. Охоронцы, стременной Олега и гридень Ольги отошли, смущённые тем, что оказались свидетелями княжеских неурядиц.

– Прекраса… Ольгушка…ну, будет, будет… – поглаживая княгиню, начал успокаивать вконец расплакавшуюся землячку Олег. – Опять повздорили с Игорем, горячие вы головы? Знаешь, наш пастор речёт, что главное, чему учит христова вера, это прощение. Тебе непременно нужно научиться прощать его. Он воин, он груб и вспыльчив, но ты жена, тебе мягче надо быть, пусть его воинская грубость не встречает такой же грубости и не сверкнёт меж двумя булатами искра гнева, способная разжечь пожар вражды и злобы. Реку же тебе, приходи к нам по Свентовидовым дням в церковь, смягчи свою душу. – Он говорил негромко, поглаживая голову княгини, которая была наспех покрыта одним убрусом. – Всё опять войдёт в берега, как сие половодье…

– Не войдёт… – всхлипнула княгиня. – Я же в сердцах, коли он молвил, мол, ишь какая, получше жёны есть, а эта ещё и кочевряжится… я и высказала ему, что не только он с другими девами тешится… ну, призналась в горячке, что у нас с тобой было…

Холодная волна пробежала по телу воеводы, как будто его окатили талой водой со льдинками.

– Ты… ты зачем, родная? – прошептал он, бледнея.

– Да он и сам давно догадывался, огня ведь в сене не утаишь… кто-то что-то видел, ему рассказал… Он взъярился, руку на меня поднял, вот меня и прорвало…

– Худо, совсем худо, – молвил Олег, соображая, что же теперь делать. А потом, подумав, решительно заключил: – Может, ты и верно сделала, чего таиться, коли… – Он не успел договорить, как послышался топот копыт, ругань и сердитые возгласы. Из-за колючих кустов выскочили три всадника, впереди сам Игорь. Узрев Ольгу и Олега, стоящих в обнимку, он резко осадил скакуна, так что тот едва не упал, поскользнувшись на мокрой прошлогодней траве.

– Ага, не терпится, голубки, уже при людях, средь бела дня… вот я вас и накрыл! – взревел, негодуя, князь и выхватил меч. Олеговы охоронцы успели перехватить княжеского коня под уздцы, но Игорь выскочил из седла и с обнажённым клинком ринулся на стоящих перед ним жену и воеводу. Ольга закричала от испуга, а Олег, шагнув вперёд и прикрыв княгиню, тоже привычным движением выхватил свой меч.

– Игорь, уймись, убери клинок, поговорим! – успел крикнуть воевода, но князь не остановился, он рубанул на движении вперёд сильным «расколом» с десной стороны. Воевода в последний миг, чуть отпрянув, успел встретить и «слить» страшный удар. Охоронцы, молодой стременной воеводы и два охоронца князя после первых мгновений промедления бросились к супротивникам, пытаясь остановить их и вразумить. Но Игорь так страшно рыкнул на них, что они не посмели ослушаться.

– Ты её не любишь, отпусти, мы уедем, далеко! – выкрикнул, отводя удары князя, Олег. Клинки двух добрых мастеров рубки – князя и воеводы – то смертельными оводами жужжали в воздухе, то зло лязгали железом о железо…

– Она жена моя, и никуда я её не отпущу! – прорычал в ответ князь, стараясь достать воеводу боевым клинком, который ещё недавно доказывал свою удаль в схватках с хорезмийцами и хазарами. Игорь был грозен: по-ободритски бритый, с всклокоченным длинным чубом, золотой серьгой в левом ухе, без кольчуги и щита, он, подобно быку, наскакивал на воеводу. Удары засечные, расколы, отножные сменяли друг друга с невероятной быстротой, – защита в последний миг, уклон или отскок – и смертельный клинок со злым зудом проносится мимо, либо, звякнув о встретившееся железо, изменяет своё направление и силу.

Но вот на мокрой траве предательски скользит нога воеводы и он вместо левого уклона просто падает в просочившуюся сквозь траву грязную жижу, князь взвивает свой клинок и… Страшный истошный, похожий на птичий крик княгини вдруг ворвался в мозг и заложил уши, а сама Ольга, смертельно побледнев ликом и закатив очи, безвольно осела прямо на перемешанную с илом землю. Янка бросился поднимать Ольгу. В сей миг что-то случилось с рукой Игоря: она исполнила привычное движение, но как-то чуть медленнее, чем обычно, противник успел откатиться от неумолимо опускающегося меча, и клинок легко вспорол мокрую прошлогоднюю траву и жирный, смешанный с илом дёрн. Лежащий на спине Олег пяткой нанёс удар по кисти вооружённой руки князя, выбивая меч. Воевода тут же вскочил и оба тяжело дышащих воина стали друг против друга, намереваясь схватиться врукопашную. И вдруг замерли с широко открытыми очами, будто узрели нечто неведомое или даже страшное. Стременной и охоронцы Игоря тут же использовали нежданную заминку, стремглав кинувшись между противниками.

В горячке боя никто толком и не уразумел, что произошло, но князь и воевода пребывали в какой-то растерянности. Их очи утратили сумасшедший блеск, и пыл единоборства разом угас. Медленно повернувшись, и больше не глядя друг на друга, они разошлись. Испуганная, побелевшая от страха молчаливая Ольга, приведённая в чувство гриднем, только через некоторое время, опираясь на его руку, тяжко побрела тропинкой вслед за ушедшим мужем, за которым охоронцы вели его коня.

Олег тоже не остался на месте, вышел через тайную калитку и побрёл, не замечая куда. Пред внутренним взором всё ещё стоял так неожиданно возникший в разгар сечи образ Ольга Вещего, и в ушах звучал гневный голос, обращённый к нему и Игорю.

– Что, паршивцы негодные, дрязгами своими Русь сгубить решили?! – Зелёные очи отца и дядьки так грозно прошили обоих, будто игла льняное полотно. – Мы-то с Рарогом, Синеусом, Трувором и дедом Гостомыслом в надежде пребываем, что вы княжество, нами оставленное, блюдёте, а вы вон чего, – междоусобицу задумали, будто византийцы или хазары какие! Что ж вы и в Ирии покоя нам не даёте своими безобразиями? Ну, глядите, придёте сюда, перед старцами и Богами предстанете, ответ будете держать по всей строгости!.. – Белоглавый Ольг погрозил перстом, ещё раз грозно полоснул уничижительным изумрудным взором и растаял в мареве так же скоро, как и появился. Стыд и ещё что-то похожее на непонятный страх заставили Игоря с Олегом разойтись. Когда воевода немного опомнился от своих бурлящих чувств и горячечных мыслей, то узрел себя, к великому изумлению, не перед церковью, где бы пристало в такой тяжкий миг оказаться христианину, а у Перуновой горы, где перед капищем стоял волхв Велесдар, опираясь на свой замысловатый посох и глядя на воеводу внимательным взором синих очей.

– Вот… – растерянно обронил Олег, подходя к волхву, даже не зная, что молвить.

– Ведаю всё, сыне, – молвил кудесник. – Негоже первейшим мужам Руси промеж собой свары устраивать. Ты вот что, Олеже, поезжай-ка на родину, в Новгородчину, поразмысли в дороге, обиды свои обуздай, уразумев, сколь мелки они в сравнении с храмом Жизни, в коем всё сущее пребывает. Пройдись местами родными, поговори с могилами предков, и, насытившись силой и любовью земли, тебя породившей, возвращайся сюда. По добру и без злобы, простись с Младшим, как ты его прежде звал, и уезжай, навсегда уезжай, чтоб не быть более в таком недобром положении, как сегодня. – Негромко, но проникновенно говорил Велесдар, как умеют только волхвы, и каждое слово его входило в душу и разум взбудораженного ссорой Олега, будто живая вода в иссушенную жарким солнцем землю.

Глава четвёртая

Прощание

Олег почти не спал и встал рано, – предстояли сборы в дорогу. Неожиданно явился княжеский стременной Зимород и передал повеление Игоря явиться в Ратный стан.

Воевода внутренне собрался, стал хмур и сосредоточен: что хочет сказать ему князь, доброе ли, худое? Но уже само желание свидеться внушало надежду. Кликнув своего стременного, он отправился в Ратный стан. Игорь был сдержан и немногословен.

– Ты всё равно в Нов-град едешь, письмо и дары для тиуна и воевод Новгородских передай, – кратко молвил князь и кивнул Зимороду, чтоб он принёс поклажу, а сам тут же ушёл.

Олег облегчённо вздохнул.

– Отвези передачу домой, Фёдор, – велел он стременному, – а потом в Ильинскую церковь, я там буду.

Прихожан ещё не было, только пастор Витольд Моравский готовился к заутренней службе.

– Отец Витольд, благослови меня в дорогу, отправляюсь в Полуночную Словению, хочу проститься с могилами родных, с землёй моего детства. А потом… Потом покину Киевщину и отправлюсь, куда Всевышний путь укажет… – склонил голову воевода.

– Благословляю тебя, сын мой, пусть лёгким будет твой путь, и опасности обойдут стороной. Да хранит тебя пресвятая Дева Мария. Амен! – пастор осенил главу Олега крестом.

Едва Витольд благословил воеводу и подоспевшего молодого стременного, как стали подходить на молитву немногочисленные киевские христиане. Кроме местных, таких как Олег, и некоторых варяжских и нурманских воев, на сей раз пришли несколько чешских купцов. Когда закончилось богослужение, купцы занялись тем, что принялись осматривать и проверять свой товар, который они по обыкновению оставляли тут же, в церкви, на всё время своего пребывания в Киеве. Пастор получал за хранение свою долю, а торговцы были уверены в сохранности товара. Им только предписывалось не громоздить тюки и бочки прямо перед алтарём. Когда пастор начинал править службу, всем следовало оставаться до конца мессы и никто из присутствующих не должен был входить или выходить. Также во время богослужения запрещалось трогать товары, передвигать их, устраивать шум или разговоры, за всё это следовало наказание в виде значительных штрафов, а то и угрозы выставить товар на улицу. Теперь же купцы могли всё взять необходимое. Попросив воеводу остаться, и, подождав, когда купцы вынесут свои короба, пастор закрыл тяжёлую входную дверь на замок и, наконец, представил гостей.

– Вот, воевода, это мои земляки из Моравии. Милош, – указал он на осанистого купца с залысинами. – Ирижи, – на второго, седоватого, пониже ростом, – и Ондра – на высокого и худощавого. – А это, честные купцы, воевода Олег. Приглашаю всех вас ко мне на обед, – молвил Витольд, после того, как мужи кратко поприветствовали друг друга, и повёл гостей в свой деревянный дом рядом с церковью.

Стременной воеводы последовал за ними, ведя двух лошадей под уздцы.

– Как дела в Великой Морвии? – спросил Олег, когда они уселись за стол.

– Это раньше она была Великой, – делая по-чешски ударения на первом слоге, – вздохнул высокий, – до того, как угры её знищили в том злопамятном 907 году от Рождества Христова. Но наша Чехия, слава Богу, устояла, да ещё и часть Моравы смогла отвоевать…

– Мы ныне как бы меж двух огней пребываем, – неторопливо пояснил второй осанистый, с залысинами на темени, купец, – с одной стороны угры нас подмять хотят, а с другой германы данью обложить. Вот наш князь Вратислав и биется, как меж молот и наковален. Пастор Витольд рёк, что ты, воевода Колег, хочешь куда-то на воинскую службу наняться с воями своими, так давай к нам, князю Вратиславу добрые воины, во, как нужны! – купец сделал красноречивое движение дланью у горла. – Платит он воинам своим добре, ведь мы на перекрест торговый живем, от нас на Русь кони угорские, и серебро идет, а от вас лен, воск, мёд, железо болотное, збрание доброе, что нам на сей момент до места.

– Олег не просто воевода, – молвил пастор торжественно, – он княжеского рода, великого Ольга Вещего сын!

– Ведаем про то, пастор Витольд, – одобрительно и с уважением закивали купцы.

– Так что решай, князь Колег, сын Колги, почтём за велику честь, – не менее торжественно молвил осанистый купец с высоким челом.

– Милош верно сказал, переедь к нам, в Морава, жалеть не будешь, – вторил ему купец пониже ростом, с заметной проседью в волосах, которого звали Иржи.

Они ещё поговорили, сытно поели, и купцы отправились по своим делам.

– Не меня благодари, а Господа Всевышнего, – молвил Витольд Ольгу, когда купцы ушли, и воевода оставил пастору щедрое пожертвование. – Надо всегда надеяться на Его волю и милость, и Он никогда не оставит в беде!

Сев на поданого стременным вороного, воевода неспешно тронул коня и поехал к своему терему, обдумывая новые события и неожиданное предложение моровчан.

Рано утром, едва засерел рассвет, небольшой конный отряд двинулся вверх по берегу широкой Непры по проторённому многими караванами пути аж до Смоленска, где был переволок в Западную Двину. Обеспечивавший порядок и безопасность в сих местах волоковой тиун накормил гостей местными угрями и белорыбицей, снабдил воеводу и его спутников необходимой провизией, сопроводил до реки и помог переправиться на другую сторону на речных плоскодонных баржах. Далее отряд Олега поскакал к полуночи, взяв направление на реку Великую, чтобы вдоль реки далёкого детства добраться до самого Изборска. Воевода намеревался вначале посетить могилы своего деда Бажана и матери Велины, которая три лета тому умерла, как сообщили ему приехавшие на киевский торг земляки, а уж потом отправиться в Нов-град. Перед отъездом он думал зайти к тётке Ефанде, однако переступить порог терема, даже после краткой встречи с Ингардом, не решился: всё-таки там Ольга, да и князь неспроста назначил встречу в Ратном стане, а не как обычно, в гриднице. «О месте захоронения отца лепше узнаю у того же тиуна Новгородского», – решил Олег.

Почти двадцать дней провели в седле кияне, одолев около тысячи вёрст пути. Вот, наконец, и долгожданный Изборск. Солнце алым шаром уже коснулось верхушек деревьев дальнего леса, когда небольшой конный отряд остановился у частокола добротного и обширного купеческого двора. Всё почти как двенадцать лет назад, когда он стоял у этих теперь сильно потемневших от снега и дождей тесовых ворот, только рядом тогда был отец – могучий старец с пышной белой гривой волос. И ещё была жива мать.

За частоколом послышались голоса и движение.

– Эй, охорона, отворяй! Дядька Гнездо! – громко кликнул Олег. В ответ послышался удивлённый голос.

– Состарился уже Гнездо, давно не в охороне, а ты кто будешь, гость уважаемый, и как хозяину о тебе доложить?

– Я брат вашего хозяина Андрея, Олег, а это мои люди, – ответил воевода, несколько волнуясь, ведь последняя встреча с братом и матерью была не из радушных. За воротами замолчали, слышны были только неясные разговоры и скрип деревянной лестницы. Потом и вовсе наступила тишина.

– Никак, пускать нас не желают, – неуверенно проговорил молодой и потому несколько нетерпеливый стременной Фёдор. Наконец ворота, будто нехотя, отворились. Отряд въехал на обширное купеческое подворье. Снова, как и в тот последний приезд, Андрей стоял на высоком крыльце, глядя на въезжающих в его владения вооружённых людей.

– Здрав будь, брат, примешь ли гостей нежданных? – спросил Олег, стараясь придать голосу беззаботности.

– На дворе вечер, и хоть сейчас не зима, да законы гостеприимства у нас, на Новгородчине полуночной, блюдутся строго, никто и нежеланного гостя на улицу не выгонит, – ответил Андрей с присущим ему несколько гонористым видом. От этого уже подзабытого высокомерия у Олега неприятно царапнуло внутри, но он вида не подал. Воины стали привязывать коней у длинной коновязи, а воевода, передав повод стременному, не торопясь, взошёл на резное и тоже потемневшее от времени крыльцо. Здесь они постояли какое-то мгновение, глядя друг другу в очи, а потом обнялись, не столько от души, сколько по обычаю, всё же родные братья. Объятия были краткими. Олегу показалось, что кроме былой холодности брата, он ощутил ещё и некую насторожённость, которой при прошлой встрече не было.

Вечеря вышла не слишком праздничной и разнообразной, но привычным к суровым походам соратникам воеводы оказалась в самый раз. За тем же широким столом, как тогда с матерью Велиной и отцом Ольгом, более молчали и ели, нежели говорили. Андрей время от времени задавал лишь общие вопросы, зачем пожаловали, да какие дела столь важного в великом княжестве человека заставили посетить дальние уделы.

– Я вовсе не как воевода приехал, а скорее…, – Олег на мгновение задумался, говорить ли о настоящей причине своего приезда на родину, но понимая, что это, скорее всего, его последняя встреча с братом, продолжил. – Попрощаться приехал… с родными местами; могилы матери, деда и отца навестить….

– То есть, как попрощаться? Ты что, в столь опасный поход уходишь, что вернуться из него живым не чаешь? – вскинул густую бровь старший.

– Уезжаю я из Киевщины… Насовсем. Князь Чехии-Моравии зовёт к себе воеводой, – тихо ответствовал младший, разумея, что слухи о его разрыве с князем Игорем так или иначе скоро сами придут в Новгородчину.

– Во как! – только и смог от крайнего удивления воскликнуть Андрей. Олег почувствовал, что осторожного опасения брата как не бывало. Напротив, он довольно оскалился надменной ухмылкой. – Узнаю Рюрикова сына, отец которого нашего… моего отца тиуном Нова-града поставил, а потом убил. А тебя его сын, значится, живым отпускает, да нагим, ха-ха-ха! Так ты, брат, радуйся, что живым, а не … – Андрей сделал дланью выразительное движение у горла. – Олег молчал, уже сожалея, что рассказал брату правду. Он не стал возражать Андрею, что его отец, Вадим Хоробрый, поднял восстание против князя Рарога, за что и поплатился своей жизнью, ему хотелось поскорее закончить сей неприятный разговор.

– Как же так сталось, что после смерти своего отца не ты князем стал, а Ингард, как же он обошёл тебя на пути к трону? – продолжал насмешливо вопрошать старший брат уже безо всякой опаски, глядя на младшего так, словно он был никто.

– Игорь – наследный князь, сын Рарога, племянник Ольга Вещего, – ответил, мрачнея воевода.

– Ага, а ты сын Ольга Вещего, да толку с того, – презрительно хмыкнул Андрей. – Я-то тебя знаю, как облупленного, сколько тебя в детстве колотил, да всё видать без проку…

Олег почувствовал, как снова к лику прихлынула горячая кровь-руда, как сама собой десница потянулась к рукояти клинка, но он сдержался и промолчал, ослабив усилием сознания напряжение в раменах. Сей простой приём сработал, руда отхлынула от лика, и сердце забилось ровнее. Что же он так взволновался, разве ждал чего-то другого, кроме злых и едких, как залитая водой известь, слов? Нужно вытерпеть, превратившись в камень, хватит распрей с Ингардом, Андрей просто хочет по старой памяти взять верх, потому нельзя всерьёз принимать его злое высокомерие к сердцу… Олег уже почти совсем совладал с собой, когда до его сознания дошли последние слова брата.

– Да и не ведомо, настоящий ли ты сын Ольга Вещего, может мать тебя от кого другого нагуляла. Телом мелкий, да и умом не силён, мало что князем не стал, так и места воеводы лишился…

Горячая волна ударила в голову Олега, в очах потемнело, потом поплыли пёстрые пятна и коричнево-алые круги… Уже не владея собой, рванулся воевода к брату-обидчику, который так жестоко поразил его словом в самое уязвимое место, которое сам Олег никогда старался не трогать, прятал от разума подальше в безмерные кладовые подсознания. Тяжёлый скрамасакс, будто сам собой, покинул ножны и оказался в руке, ещё миг – и он в едином молниеносном посыле через стол пронзит презрительно-надменно ухмыляющиеся уста брата. Андрей успел чуть отклониться назад, но это его уже бы не спасло… если бы в последнее мгновение юный стременной не повис на руке Олега.

– Не твори сего, воевода! Вы же кровные братья, к тому же христиане! Не уподобляйся Каину библейскому, не бери неискупимый грех на душу, лепше меня убей, чем брата единородного! – кричал исступлённо Фёдор, борясь с неожиданной для его юного тела силой с потерявшим самообладание Олегом.

Сознание понемногу стало возвращаться к тяжко раненому в самую душу воеводе. Он опустил клинок и, дрожа всем телом, обессилено сел на лаву, провёл дланью по челу, как бы стирая с лика напряжение.

– Устал я после дальней дороги, – глухо обронил Олег побледневшему и недвижно сидящему Андрею. – Где нам место на ночлег отведено, скажи, да я спать отправлюсь, а утром ты или кто из работников твоих пусть покажет, где мать и дед похоронены…

Андрей от таких спокойных слов ещё более помрачнел, но ключницу позвал, повелев ей указать гостям их места. Стременной наотрез отказался ночевать со всеми в большой светлице и улёгся на узкой лаве у входа в горницу деда Бажана, где на широком ложе отвели место воеводе.

На могилах стояли большие кресты доброй каменотёсной работы. Крест деда Бажана и бабки был один на двоих и уже порядком врос в землю, а материн довольно свежий, ещё не покрылся мхом и стоял ровно на небольшой каменной пяте. Ну, вот оно, последнее место упокоения матери, всю жизнь изводившей себя мечтой о мести его отцу, Ольгу. Странные были у них взаимоотношения. Дед Бажан рассказывал, что отец положил глаз на его мать Велину, «когда ещё был голодранцем», и чтобы заработать на свадьбу, нанялся к нурманам и ушёл с ними на драккаре вместе с ещё несколькими молодыми ладожцами. За это время дед Бажан сосватал Велину за Вадима Хороброго, старшего зятя самого князя Гостомысла. У них родился Андрей. Олег же вернулся из-за моря вместе с князем Рарогом, уже как его воевода. Вадим Хоробрый, недовольный тем, что покойный Гостомысл поставил князем не его, а младшего зятя Рарога, сговорился с нурманами, которые должны были убить Рарога и Ольга, а сам поднял восстание в Нов-граде. Но заговор был раскрыт, а его верховоды, в том числе и Вадим, убиты. Мать Велина, ставшая вдовой, памятуя прежнее отношение к ней Ольга, приблизила к себе воеводу, вновь потерявшего голову от любви. Однако дала понять: если вдруг что-то случится с Рарогом, то он, Ольг, станет князем, а она княгиней… Воевода Ольг отринул такую любовь, ценой которой должно было стать предательство. А у матери на всю жизнь остались противоречивые чувства к отцу. И, тем не менее, она отправила к нему повзрослевшего сына, за что Олег был ей весьма признателен.

Теперь уже обоих нет в мире живых. Как они там сейчас ладят в мире душ, и встречаются ли, ведь мать христианка, а отец, как говорят пасторы, язычник? Наверное, в разных мирах они обитают, мать в своём, а отец в славянском Ирии, или, может, в кельтском Авалоне, они ведь с тёткой Ефандой были из кельтского рода…

Задумчиво прикрыв очи, Олег сидел между могилами, думал, вспоминал своё детство, мать, деда, бабку, драки и споры с Андреем. Вспомнил, конечно, как покинул домашний кров, кинувшись отчаянно в новый неведомый, но и дарящий надежду мир будущего. Тогда отец Ольг, после смерти Рарога ставший князем Новгородско-Киевским, принял его и признал сыном. Сейчас он снова на очередном пороге: всё привычное и любимое остаётся в Киеве, а он опять у черты неведомого. Видать, такую судьбу уготовил ему Всевышний, и он, Олег, должен без роптания, но с благодарностью воспринять Божью волю.

В последний раз погладил рукой шершавую каменную поверхность материнского могильного креста, встал, огляделся вокруг, стараясь навсегда запомнить и эти могилы, и лес, и холмы вокруг, и северное небо над головой. Прощайте, родичи, до встречи в вашем мире! Он широко перекрестился, поцеловал кресты и побрёл к стоящим поодаль охоронцам. Он более не хотел видеться с Андреем и покинул Изборск, передав посланцу, проводившему его к погребалищу, что он благодарит брата за приём и ночлег и желает ему удачи в жизненных и торговых делах.

С малой родины Олег отправился в Нов-город, чтобы передать тиуну послание княжеское.

В добротном тереме новгородского тиуна собрались местный воевода, несколько бояр и именитых купцов, да ещё некий посланник из Вагрии, с которой не порывалась связь Новгородчины ещё со времён Гостомысла и Рарога-Ререка. Киевского гостя тут же усадили за добрый стол, что было весьма кстати после нелёгкой дороги через леса.

– Воеводе княжескому почётное место! – молвил, усаживая Олега подле себя ширококостный, лысоватый, с внимательными серо-зелёными, чуть навыкат очами, тиун.

После острой и болезненной встречи с братом, Олегу не хотелось больше никому возражать и посвящать в свои дела.

– Я долго у тебя не задержусь, – молвил он после передачи тиуну писем и подарков из Киева, – в Изборске я уже побывал, мыслю через пару-тройку дней обратно отправиться.

– Ну, вот и славно, с тобой и передам то, что для князя приготовил, – обрадовано заключил тиун.

– Подскажи только, где погребалище отца моего, Ольга Вещего, хочу его навестить, – попросил воевода.

Основательный тиун, задумавшись, ответил не сразу. А сухонький седовласый купец с быстрыми карими очами, опередив его, молвил скороговоркой:

– Так в Олеговом Урочище курган насыпан, там оно и есть, погребалище князя Вещего, как раз в том самом месте, где змея его уклюнула, как когда-то малолетнего внука старого князя Гостомысла Избора, в том месте, где ныне Изборск.

– Да нет там никакого княжеского погребалища, сказки всё это, наши купцы рекли, что в Киев он отплыл, а что в дороге сталось, никто не знает, – махнул широкой дланью тиун.

– В Приладожье покоится прах нашего славного земляка, – негромко, но веско проговорил боярин Студень.

– А мой старый охоронец клялся, что сам видел, как сей седовласый старец с молодым отроком садился на лодью каравана торгового, что шёл из Ладоги в Вагрию! – Горячо воскликнул широкоплечий купец средних лет в дорогом кафтане и новой замысловатой шапке из тонкого зелёного сукна.

– У нас в Велиграде ходят разговоры, что, в самом деле, зрели на пристани Олега Вещего. Только не с учеником он был, а с женой в летах, на голове которой был кружевной плат, такой чудный, что каждый зрел в тех узорах своё, – как бы сам себе в задумчивости молвил посланник из Вагрии, худощавый, с тонким носом, чем-то неуловимо похожий на птицу.

Олег ошеломлённо оглядывался на говоривших, слушая их и окончательно теряясь. Уж этого он никак не ожидал, что у славного Олега Вещего нет даже последнего прибежища.

– Вот тебе и посетил могилу отца! – в отчаянии воскликнул воевода. – Выходит, никто точно не ведает, где она?

Тиун только пожал широкими раменами.

Долго в эту ночь не мог уснуть Олег на добром ложе. «Кто же мне может рассказать правду, которую, похоже, скрывает и тётка Ефанда, и бывший воевода Руяр, так толком и не рассказавший тогда за столом в гриднице Игоря, как ушёл из жизни Ольг Вещий. Наверное, стоит разыскать кого-то из тех, кто может сие знать, – рассуждал, ворочаясь от бессонницы, бывший киевский воевода. – Пожалуй, лепше всего ведает тот, кто у отца отвечал за тайную службу в Новгородчине. Купец Сивер! – возникла нежданная мысль. – Вот кого надобно разыскать, если он, жив, конечно…».

Однако и это оказалось не таким простым делом. Расспрашивая о Сивере тиуна, купцов и военачальников, Олег узнал, что тот промыслом купеческим уже давно не занимается, а где находится ныне, толком никто и не ведает.

В расстройстве бродил по новгородскому торжищу воевода со своими охоронцами, – похоже, глава бывшей тайной службы его отца исчез тихо и бесследно, как и подобает изведывателю. Олег тяжко вздохнул и пошёл к выходу.

Уже когда садились на коней, рядом с воеводой возник муж невзрачной наружности в простом одеянии подсобника какого-нибудь купца или ремесленника.

– Тот, кого ищет Киевский воевода, готов с ним встретиться. Коли не раздумал, пошли со мной, но охоронцев тут оставь, – проговорил незнакомый муж, как бы ни к кому не обращаясь и не глядя на воеводу. Незнакомец отошёл в сторону от коновязи, разглядывая овёс в лыковых мешках, и со знанием дела стал вести с продавцом разговор о цене за куль. Несколько опешивший Олег незаметно огляделся, ему показалось на миг, что он снова в изведывательском деле, как там, в Искоростени, и где-то совсем рядом находятся Кулпей и Ерофей.

Однако колебался Олег недолго. Молвив что-то охоронцам, он спешился и пошёл к неизвестному мужу в простом одеянии. Тот и на этот раз даже не глянул в его сторону, а повернувшись, зашагал прочь. Воевода последовал за ним.

В обширном дворе, куда он вошёл за невзрачным мужем, за простым столом никого не было, но стояли яства и кувшины с питьём. Здесь видно собирались полдничать.

– Здравия тебе, воевода Олег, сын Олега Вещего! – Услышал киевский гость негромкий голос сзади. Он обернулся и в тени кустов узрел сидящего в кресле из плетёной лозы…Сивера, того самого Сивера, которого уже и не чаял отыскать. Старик сухой и седой, но с ясными порядком выцветшими очами, глядел на него и по-доброму улыбался.

– Иди сюда, сынок, давай обнимемся, когда ж мы с тобой виделись в последний раз? Ты, рекут, меня разыскивал? Порадовал старика тем, что помнишь, не забыл, вернувшись в родные места. – Сивер с некоторым трудом встал и обнял подошедшего воеводу, потом, опираясь на крепкое плечо Олега, прошёл с ним к столу. Они уселись друг напротив друга. «Прошло всего чуть более десятка лет, а он так постарел», – подумал про себя Олег. Будто узрев в очах гостя его мысли, старый изведыватель молвил.

– Как князь Ингард упразднил нашу службу, так я без дела, что твой конь обозный, быстро сдал, ведь у нас, содругов твоего отца по Тайной службе, в ней весь смысл жизни был…

– Э, дядька Сивер, – устало улыбнулся Олег, – меня ведь отец тоже немного в тайны службы своей посвятил, и работник твой всё сделал по правилам.

– Не спорю, обучение сей муж проходил под рукой моей, хватка есть, да помогает мне, старику, дожить свой век, и только. А, ты по какому важному делу послан, или это тайна княжеская? Если так, то молчи, понимаю.

– Да нет, я проститься приехал с родными местами да могилами, а вот отцовской найти не могу, думал ты, дядька Сивер, мне поможешь, – ответил, наливая душистого медового кваса себе и старику воевода. Запах и вкус напитка тут же окунул его в прошлое, вспомнилось, как лихо тогда Сивер со Скоморохом сватали Прекрасу в Выбутовской веси на реке Великой, и как она, молодая да ладная, подносила им квас. Душа как-то оттаяла, то ли от того, что перед ним снова сидел соратник отца, то ли от самих волнующих душу воспоминаний. Он не стал противиться тёплым чувствам и рассказал старику более, нежели собирался, – и о том, как вышла у них с Игорем схватка, и как вдруг явился им рассерженный отец, и о своём скором отъезде в далёкую Моравию. Сивер слушал внимательно, очи его были серьёзны, словно и не было груза лет на его худых старческих плечах. Воевода знал, как ценил Сивера его отец и как ему доверял, и оттого ещё более ему захотелось наконец-то рассказать всё, что собралось тяжкого на душе. Поделился и мыслями о брате Андрее, который непонятно отчего осторожничал в начале их беседы в Изборске, а потом так уязвил, что едва до кровопролития не дошло.

– Для нас, местных, в том загадки никакой нет, – начал с последнего Сивер. – Высокомерен и горд твой брат, точь-в-точь как его отец Вадим Храбрый. Потому для него важна не только удача в деле купеческом да барыш, а более того главенство среди купцов и бояр местных.

– Дядька Сивер, а ты знал Вадима Храброго? – спросил Олег.

– Молод я тогда был, но добре мог в любую нужную для дела шкуру влезть. Вот и стал немым, чуток умом не здравым, зато дешёвым работником в тереме посадника Вадима, который вместе с конунгом Олафом Жестоким вознамерились убить князя Рарога и отца твоего воеводу Ольга, да захватить власть в Новой Ладоге и в Нов-граде, чтобы подчинить себе все богатства Северной Словении. Поскольку на убогого работника никто из важных особ внимания не обращал, про коварные планы заговорщиков я всё и выведал. А ведомо ли тебе, что брат твой Андрей, да и ты сам, на свет появились благодаря стараниям Ефанды, сестры отца твоего? – вдруг совсем о другом спросил Сивер. – Велина-то никак дитя выносить не могла, сбрасывала плод через два месяца. Вот ей и посоветовали к Ефанде обратиться. Она излечила твою мать, и роды принимать сама в Нов-град приехала. Тут как раз заваруха с восстанием и случилась. Андрей родился, а Вадима не стало. Ну, а тебя Велина уже благополучно родила.

– Нет, того я не ведал. Знал, что мать моя была в сговоре с людьми пастора Энгельштайна, замыслившими убийство князя Рарога, а отец мой и тётка Ефанда им в том помешали, и за это мать всю жизнь тётку Ефанду иначе как ведьмой не называла. А отца то любила, то ненавидела, даже не знаю, чего больше.

– Вот, видишь, сынок, как перевязаны меж собою смерть и жизнь, любовь и ненависть, так что никогда их порознь не уразумеешь. – Так же неожиданно старик вернулся к разговору об Андрее. – Твой брат ныне идёт по пути своего отца, жаждет славы и власти. Сблизился с новым тиуном Новгородским, вокруг него стало собираться достаточно люда влиятельного, который желает видеть Андрея чуть ли не князем, а само княжество Новгородское снова отдельным от остальной Руси. Потому и испугался твой брат, что о том ведомо стало в Киеве, и прибыл ты неспроста, а по велению княжескому. А как понял, что ты уже не воевода князя, а вроде как изгой, так и возрадовался и изгаляться над тобой стал от всей души.

– А, правда, что отец мой погибал на глазах у всех, а потом вдруг живым оказывался, или это досужие басни людские? – Загорелись живым любопытством очи воеводы, невольно перенявшего у собеседника манеру неожиданно менять направление беседы, что своенравный Волхов течение своё по весне.

– Правда или нет, думай сам. Скажу только, что у конунга Олафа очи были, что серебряные дирхемы, когда он увидел твоего отца живым и здоровым, да ещё и во главе княжеской дружины. Он ведь знал, что Хвитрбарт из Приладожья, как викинги называли твоего отца, погиб от удара меча на драккаре хёвдинга Лодинбьёрна, рухнул за борт и тут же утонул. Сам Лодинбьёрн о том рассказал, и воины его подтвердили, и вдруг…

– Выходит, отец, прожив столь сложную, необычную жизнь, ушёл так же загадочно и волшебно?! – невольно воскликнул Олег.

– Что сказать, воевода, непростой был твой отец, ох, непростой! Знаешь, сколько тут на родине, особенно в Приладожье, о нём легенд да воспоминаний ходит, и уже не понять, где правда, где вымысел людской. Как он чуял засады ворожьи, как из схваток смертельных живым выходил, когда все его уже погибшим считали. Такие люди, как твой отец, не умирают в одночасье, а силой своей внутренней продолжают жить с нами незримо, потому и смерть их привязать к какому-то определённому погребалищу невозможно. Одно скажу, дыма без огня не бывает. Коль народ сказывает, знать была причина и были чудеса в его жизни, которые нам, обычным людям, пояснить трудно. А коли так, то отец сам тебе верный знак подаст, когда надобно будет, вот в этом я не сомневаюсь.

– Бывают знаки, да ещё какие! – невольно вздохнул Олег. – Только мне непременно нужно увидеть и потрогать могильный камень на погребалище, чтобы я мог там помолиться и спросить отца о сокровенном… – понурил голову бывший воевода.

– Хм, – глубоко задумался старый изведыватель, потом что-то решив, посветлел ликом. – Коли тебе место нужно, что свяжет тебя с душой отца, да к тому ж, чтобы рукой прикоснуться, весомое и зримое, то езжай в Приладожье! Там каждый укажет тебе курган, рядом с которым растёт вяз, а на вершине кургана камень, на котором рукой твоего отца высечена древняя кельтская руна. Там захоронены твои дед, бабка и прабабка по отцовской линии. Езжай, сынок, там точно сможешь ощутить связь с душой отца и задать ему свои вопросы…

На следующее утро отправился Олег со своим небольшим отрядом в Приладожье. Расспросив у местных стариков дорогу, подъехал к родовому кургану, у подножья которого рос высокий вяз. Здесь, под большим замшелым диким камнем с выбитым кельтским крестом, как подтвердили местные старожилы, лежат родичи отца и даже, может, он сам, – удивительный человек, которого ему так не хватало в детстве, и вот теперь не хватает снова. Олег осторожно тронул своей натруженной от рукояти меча дланью зеленоватый камень и ему почудилось исходящее тепло, как будто он коснулся чего-то живого.

Долго сидел у того могильного камня воевода и уста шептали что-то, хотя слова звучали где-то глубоко, наверное, в самой душе. Как простой язычник и христианин одновременно, он говорил с камнем или с душами тех, кто лежал под ним, и странная та беседа заставляла очи влажнеть, а душа испытывала трепетание.

– Я знаю, чувствую, я твой сын, – шептал Ольг, – я докажу это тебе и себе всей своей жизнью…

Только вечерний холод и наступившие сумерки прервали долгий сей разговор, и на омытой чистой слезой душе стало легко, оттого что сын понял: где бы ни был его отец, теперь сие значения не имеет, потому что говорить с ним он будет всегда.

Глава пятая

Уход Ефанды

Лета 6422 (914)

Едва за стременным Зимородом закрылась дверь её горенки, как старая ворожея принялась творить волшбу. Поставив серебряную чару с водой и положив рядом старый пояс Олега Вещего, она попросила зерцало показать ей сына. Ефанда сразу ощутила его горячую, застилающую разум ярость, попыталась остановить его, но неукротимая злоба была сильнее. Вот уже блеснули извлечённые Игорем и Олегом клинки, сердце матери рванулось из груди, словно хотело собой заслонить беду, а потом сжалось и едва не остановилось, а может и остановилось, словно пронзённое безжалостным остриём отточенного железа. Однако в самый последний миг ощутило откуда-то со стороны тёплую волну света и доброты. Сердце с трудом ожило, трепыхнулось раз-другой, ещё не готовое забиться в прежнем ритме, но тут появилось ещё нечто, полыхнувшее ярко и мощно, озарив и схватившихся за клинки противников, и даже её, Ефанду…

– Благодарю тебя, братец… – ворожея опустилась на ложе, силы почти покинули её. – Благодарю за помощь, – прошептала она одними устами и мягко погрузилась в забытьё.

Очнувшись, Ефанда медленно и с трудом поднялась на ложе, потом долго сидела в раздумье, по привычке перебирая чуткими морщинистыми руками свои деревянные пластинки с огамическими рунами. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем тихо скрипнула дверь и в горницу снова осторожно вошёл стременной.

– Они живы? – вскинула пронзительные зелёные очи ворожея.

– Да, мать-Ефанда, оба живы, – ответил Зимород.

– Благодарю тебя, Зимородушка, всем сердцем и всей душой материнской, – молвила старая ворожея, и всегда твёрдый голос её дрогнул. Стременной кивнул и так же тихо вышел, притворив за собой дверь. А она снова прошептала, глядя, будто сквозь бревенчатые стены: – И вам, братья-волхвы Могун и Велесдар, благодарность моя, и тебе, братец Ольг, за спасение деток наших… Только нынче-то мы их спасли, а что завтра?

Сам собой вспомнился последний разговор с братом в Приладожье.

– Как же, братец, ты вдруг хочешь уйти? Что, боярам и темникам своим ничего не скажешь? Игорю напутствие не дашь и поддержки своей не оставишь? – вопрошала она Ольга.

– Ефандушка, мы своей заботой об Игоре только хуже ему делаем, ведь ему уже под сорок, а он всё при мне, как подмастерье у рукомысленника. И ему, и мне своим путём давно уже идти надобно! Чую, что каждый день княжения крадёт мои волховские дни, а я того не могу допустить более, каждому своя стезя в служении Роду Всевышнему. Да что я тебе толкую, сама то лепше меня ведаешь.

– Что ж, братец, будь по-твоему. Только отчего непременно говорить, что ты погиб? Для Игоря такой удар будет, да и содруги твои захотят узнать, кто в кончине князя виновен, и убийце тому отомстить. Отчего не объявить о твоём уходе в волховское служение?

– Нет, сестрица, Игорь не будет себя чувствовать вольно, зная, что я жив. Всё, решено, отныне единым князем великой нашей Руси, о которой ещё дед его мыслил, а отец тот замысел на деле стал творить, есть Игорь Рарогович. А насчёт ухода… Зачем что-то придумывать, я ведь уже дважды во сне гинул, и всё от укуса чёрной змеи, и волхвы смерть насильственную предсказали. Вот пусть так и будет, а уж как, да что приключилось, то людская молва сама красно придумает, – едва заметно улыбнулся Ольг своими зелёными очами. – Игоря извести сразу, чтоб понял, сам он отныне за Русь в ответе. А Олег-младший всегда ему в помощь будет. Я же пока Приладожье наше родимое проведаю, погребальный курган отца с матерью, а там боги и пращуры путь укажут…

Тогда ни брату, ни ей и не думалось даже, что меж Олегом и Игорем что-то недоброе произойти может, а вот теперь… Да тут ещё Ольга, невестушка…. Ведь и собой пригожа, и умом вышла, а не легло материнское сердце к ней как-то сразу, и время той неприязни не растопило, а наоборот…

Может, в глубинах памяти, как давно утонувший и заиленный камень на дне, лежали воспоминания из детства, когда она испытывала такие же непонятные и тревожные чувства. Ефанде ясно увиделось, как старший брат, нарядившись в новую льняную рубаху с расшитым воротом, глядится в кадку с дождевой водой. Вон и порты суконные надел, и пояском с рунами, что она, Ефанда, ему соткала, подпоясался. Значит, снова к Велине своей собрался. Уже не таясь, она выскочила на крыльцо и со свойственным подлеткам ехидством прокричала: «Ага, снова к ней собрался, а порты-то зимние надел, не упаришься?». Брат тут же набрал пригоршню воды из кадки и брызнул на неё, но она скрылась за приоткрытой дверью.

Как же давно это было, целая жизнь прошла, столько всего…. Тогда она была обычной тринадцатилетней девчонкой, ещё не отягощённой многими бедами и болезнями людей, ещё не принявшей на себя смерть того нурмана, что хотел перед всей оравой викингов взять её силой. Так получилось, что знания, предназначенные для исцеления человека, впервые пришлось использовать не на лечёбу. Потом всей своей жизнью, всем служением Бригит и Макоши она искупала ту свою вину. Искупила ли?

Устав сидеть, старая целительница прилегла.

На своём полужёстком ложе в крохотной горнице почти под самой крышей княжеского терема, Ефанда совсем не замечала времени. Тут ей было вольготнее и даже легче дышалось. Старческий лик оживила тёплая улыбка. А ведь Ольгу и невдомёк было, что она укоряла и поучала его, оттого что всегда ощущала надёжную его поддержку, как тогда у бочки, любуясь и гордясь статью да силой старшего брата, нарочно подсмеивалась над ним. Так устроена женская натура, которую не понять мужам, таким сильным, и таким ранимым. Разные мысли: грустные и горестные, добрые воспоминания и пережитые когда-то потери, – всё текло беспрерывным током пред мысленным взором старой целительницы и ворожеи.

К утренней трапезе мать не вышла из своей небольшой светёлки.

«Пожалуй, ещё гневается на меня за вчерашнюю свару и речи недобрые об Олеге, – решил Игорь. – В самом деле, от неё ничего не скроешь, а тут ещё мы с Олегом на мечах схватились, хоть и не горячие юнцы давно. Совестно, ох, совестно… Пойти надобно, попросить прощения. Да ладно, пусть лепше успокоится, а уж потом, конечно, придётся просить прощения, слишком вчера погорячился»…

Уже собираясь выходить из терема, он всё-таки решил зайти к матери, может чего надо, хотя по многолетней привычке чаще не он матери, а она ему помощью и поддержкой была.

Мать лежала на своём ложе и встретила сына не сердитыми упрёками, а напротив, мягкой, даже радостной улыбкой, столь непривычной в последние годы: так она улыбалась, когда он был совсем мал.

– Мамо, отчего к утренней трапезе не вышла, – слегка растерянно молвил сын и почувствовал, что сам подпадает под некое доброе и радостное сияние, что исходило от матери, – я уже беспокоиться начал…

– Всё ладно, сынок, – ответила мать, не переставая светиться радостью, – отец твой сей ночью ко мне приходил. Такой взор пронзительный. Заждался он меня, да и, сама, чую, подзадержалась в явском мире… Устала я здесь с недугами да вами, взрослыми и глупыми детьми сражаться… За отцом твоим соскучилась, за братом, за отцом с матерью и дедом с бабушкой… – Речь её была умиротворяющей, как лучи весеннего солнышка. У Игоря отлегло от сердца, – коль мать улыбается, знать, всё в порядке, а про то, что задержалась в яви, он часто от неё слышит в последнее время, не говоря уже о беседах с теми, кто давно уже в мире духов. Главное, что здорова, и настроение доброе.

Потоптавшись виновато, князь тронул мать за сухую почти прозрачную руку:

– Ты, мамо, хоть к обеду выйди, ведаю, что днями можешь не есть, да всё-таки поешь чего, – попросил он. Но мать ничего не ответила, только погладила его по голове, как маленького, когда он, уходя, привычно поцеловал ей руки. На некоторое время она задержала крепкую, огрубевшую от клинка и поводьев руку сына в своей тонкой и морщинистой длани. И на миг удивительное чувство пронзило всё тело – от макушки до пят. Ефанда одновременно осязала тёплые пальцы Игоря, здесь, в яви, и в то же время другой рукой держала за руку Рарога, как то было перед его уходом в навь.

Как все целители и кудесники, она всю жизнь ходила по кромке между мирами, переходя на краткий миг из одного в другой, могла общаться с душами деревьев и животных, проникала в сущность стихий земли, воды, воздуха и огня, – это помогало исцелять людей. Но в сей миг впервые в жизни она одновременно находилась и здесь, и там, необычайно ясно ощущая оба мира, сама как бы превратившись в эту незримую кромку, по обе стороны которой находились сын и муж. Они опять были семьёй, она держала обоих за руки, и чувствовала себя счастливой. Ощущение было новым и необычайно ясным.

– Всё ладно, сынок, – повторила она, – иди…

Когда Игорь ушёл по своим княжеским делам, ворожея подумала, что более уже ничего не сможет сделать для любимого сына. Последняя ворожба отобрала все оставшиеся силы, и не осталось больше ни стремлений, ни дел неотложных, которые нужно завершить. Может, встретившись с родными, а также с богинями Бригит и Макошью, и услышав их оценку жизни своей, она совсем по-другому станет помогать людям, живущим в яви, кто знает… Её влекла чистая и прозрачная, как горная хрустальная струя, мысль, что пора уходить на Авалон, где уже ждут её Боги и Пращуры, где вечно зеленеют травы, поют волшебные птицы, и где она будет опять молодой и красивой, и встретится, наконец, с Рарогом, Ольгом и всеми родичами…

Ефанда снова окунулась в купель воспоминаний, – то обжигающе-холодную, то приятно-тревожную, но необычайно прозрачную и очищающую. Уставшие тело и разум наслаждались этим живительным потоком, который нёс воспоминания сквозь времена и пространства и постепенно растворял в себе все миры, все тела и образы, подобно соли в воде, принимая и смешивая их сущности в проистекающем от корней Мирового Древа Источнике Вдохновения, в котором плавает Лосось Мудрости, устремляясь к волшебному острову Авалону, на которым зреют вечные Молодильные Яблоки…

В терем Игорь вернулся уже за полночь и мать тревожить не стал. Светлое материнское озарение так смягчило его душу, что он почти безо всякой вражды встретился с Олегом, отъезжающим в Нов-град, и передал ему письмо и поручения, а заодно подарки для новгородского тиуна и военачальников.

Утром Игорь узнал от теремных, что вчера ни к обеду, ни к вечере мать так и не выходила.

Он вошёл в материнскую светёлку и остолбенел: мать лежала на своём ложе, очи её были закрыты, а лик ещё хранил умиротворённую радость, в которой она пребывала вчера. Игоря поразила одежда матери: на ней было то самое платье из тонкой козьей кожи, в которое – Игорь это знал – она была одета, когда спасла отца от готской казни, и потом одевала ещё раз, перед самой его кончиной. Платье сие берегла она пуще всего на свете и не разрешала никому к нему даже прикасаться. А теперь вдруг… Старое тело иссохло, и одежда молодости была великовата. На тонком витом поясе висел старинный нож. На груди покоился кельтский торквис. Непокрытые волосы её были аккуратно зачёсаны и собраны в пучок на затылке. Сухие морщинистые руки лежали вдоль тела, на некоторых пальцах поблёскивали кольца с каменьями.

– Ты чего это, мамо… так обрядилась? – одними губами пролепетал Игорь, ещё не веря и не осознавая, что матери уже нет с ним, что она, в самом деле, ушла туда, откуда никто не возвращается…

Он осторожно подошёл и тронул её безжизненную руку, коснулся такого же холодного лика, и упал на колени. Разум ещё отказывался верить, а сердце уже билось гулко и часто, ощущая потерю. Никогда её уже не будет рядом, никогда более он не услышит её голоса, – ни доброго, ни строгого, никогда не сможет ей сказать, как он её любит, попросить прощения или совета, да и ничего более не сможет сказать, ничего! А ведь собирался, да так и не попросил прощения у матери за последнюю ссору с Олегом! Теперь уже и не попросит… Тело вслед за разумом и сердцем ответило глубоким содроганием и прорвалось неожиданными слезами, словно он был не седовласым князем и воином, а маленьким и беззащитным, одиноким во всём мире ребёнком. Он плакал от отчаяния и собственного бессилия, просил прощения у любимой матери, просил и плакал от ясного осознания того, что уже поздно просить…

Спустя время, превозмогая разбитость тела и пустоту души, он встал от смертного одра матери и заметил на небольшом столике, стоявшем подле, красный сафьяновый мешочек с рунами. Одна лежала отдельно, а рядом береста с последней просьбой матери, написанной её твёрдой рукой. «Сынок, похорони меня по старому кельтскому обычаю, в лесу, под дубом с омелой». Далее шёл список, что из вещей необходимо положить в могилу, чтобы пользоваться ими на Том Свете, в ожидании, когда душа обретёт новое тело, и опять вернётся в сей мир. Только когда это будет, неведомо…

Игорь взглянул на извлечённую из мешочка руну. Это была «луис», что означает «ольха», дерево волшебной защиты. Мать посылала ему знак защиты от всех грозящих напастей.

На непослушных ногах, вытирая застилавшие очи слёзы, Игорь пошёл вон из горенки, держа в руках красный сафьяновый мешочек…

Олег вернулся из Новгородской земли в Киев уже под вечер, быстро темнело. Прямо с пристани он подался в изведывательский дом и там после дальней дороги с затаённым волнением улёгся на то самое ложе, которое они не единожды делили с Ольгой-Прекрасой в прошлое лето. Он разумел, что, скорее всего, не увидит её до своего отъезда из Киева, а, может, они не свидятся больше никогда. И потому он мысленно попросил прощения и у неё, и у Игоря, и у Всевышнего, и даже у брата Андрея, чувствуя себя виноватым перед всеми и окончательно уразумев: чем скорее он уедет, тем лучше будет для всех. Завтра непременно надо сходить в церковь, помолиться за отпущение своих грехов. Да в свой малый терем наведаться, собрать в дорогу самое ценное, а остальное, по старому обычаю, раздать друзьям и знакомым, остающимся здесь, на добрую память о себе, чтоб сохранялась незримая нить связи, пока будут в ходу у друзей эти вещи.

Рано утром Олег выехал из Ратного стана, – не хотелось ненароком столкнуться с кем-то из княжеских гридней. Однако едва он передал коня заспанному старому конюшенному и повернулся, чтобы идти к своему терему, как тут же столкнулся с Игорем. Воевода даже пожалел, что ещё с вечера отпустил домой стременного, тогда бы он отвёл коня на конюшню, и удалось избежать встречи с князем. Однако в следующий миг вид и поведение Игоря так поразили Олега, что он даже несколько растерялся. Навстречу шёл другой человек, – постаревший, отрешённый, даже походка и осанка князя были иными. Он тихо поздоровался с Олегом, в очах не было ни злобы, ни сдержанной ненависти, только какая-то непривычная тихая печаль и тоска. Князь принял повод от конюшенного, отчего-то рядом не было его Зиморода. Так же молча сел на коня и в отрешённой задумчивости покинул двор, как всегда, в сопровождении двух неотлучных охоронцев. Воевода с изумлением глядел ему вслед, ничего не понимая.

– Тяжко переживает наш князь, оно и понятно, как не переживать смерть матери, – проговорил пожилой конюшенный и сокрушённо покачал головой.

– Смерть кого? – будто не расслышав, переспросил Олег.

– Мать-Ефанда умерла, – печально повторил конюшенный. – Сразу после твоего отъезда…

Олег как-то растерянно кивнул, ещё не полностью уразумев то, что сказал ему старый воин, и пошёл к своему терему, с каждым шагом постигая неожиданную весть.

Неужто, больше нет тётки Ефанды? В это никак не верилось. Строгая, немногословная, она никогда не жаловалась на своё здоровье. О ней, не менее чем о её вещем брате, ходило множество слухов, одни её любили и были благодарны за исцеление, другие втайне побаивались. Она была неотделима от Игоря и самого существования княжеского терема, являлась связующей нитью с ушедшими Рарогом и Олегом Вещим, и вдруг… не может того быть!

«Постой, но коли тётки Ефанды больше нет, то… то это значит, что не осталось никого, кто поведал бы правду о смерти Олега Вещего, – обожгла сознание острая, как восточный кинжал, мысль. Воевода вдруг стал осознавать, что, в самом деле, случилось. – А я ведь так хотел выспросить всё у тётки после возвращения в Киев. Теперь эта тайна ушла вместе с ней, навсегда»…

Через три дня Олег со своей малой дружиной покидал Киев. Желающих отправиться с воеводой в Чехию набралось около двух сотен, в основном это были варяги с нурманами, срок договора которых с князем Игорем истёк после похода. Также некоторые из местных христиан, кои считали, что лепше служить крещёному князю, а не язычнику.

Ранним утром, покачиваясь в добротном франкском седле на своём крепком сером в крупных яблоках коне, Олег глядел на град, давно ставший ему родным, и тоска расставания сжимала сердце, а думы сами собой возвращали к тому часу, когда он ещё отроком покидал родной Изборск. Всё повторилось через столько лет. Только тогда впереди была надежда, что отец, князь Ольг, признает и примет его. Теперь же там, в неведомой стороне, всё надо будет начинать сначала, и не в юные годы, а считай в пять десятков лет. Но, с другой стороны, и опыта побольше, и дружина надёжная, в боях проверенная. Он придержал коня и в последний раз оглянулся на родной терем.

«Что ж за жребий мой такой несчастный, всё время от чего-то бежать, оставляя родное и дорогое сердцу? – грустно вопрошал сам себя воевода. – Почему Всевышний гонит меня второй раз уже зрелым человеком прочь из родного гнезда»? Олег вспомнил, что отец не одобрял его посещения христианской церкви, но и не препятствовал, хотя часто брал его на исконно славянские празднования, проводимые волхвами. «Кто я больше, христианин или, как называют нас греки, язычник, как понять? Пред какими из богов я в провине, – славянскими ли, греческими или латинскими?»

– Не печалься князь о прошлом, оно уже позади, а лепше о будущем думай, – прервал размышления моравский купец, видя, сколь мрачен воевода. – В Морави тоже добрые места, – и реки, и скалы, и поля, и жёны красные, так что не кручинься раньше времени. Николи не ведаешь, где потеряешь медь, а где найдешь злато! – подбодрил он Олега.

Сам купец был очень доволен. Мало того, что торг добрый вышел, так ещё и под такой охраной возвращается, что и помечтать нельзя! Нет нужды собственную охрану нанимать, опять же, выгода немалая, а если учесть, что ещё и услугу князю Вратиславу добрую окажет, приведя славного воеводу и его воинов, то тут уже дело серьёзное. Расположение самого князя Чехии, это, пожалуй, поважнее самого удачного торга!

А в княжеском тереме, взобравшись в одну из башенок под самой островерхой крышей, стояла у узкого оконца княгиня Ольга и глядела на уезжающего из Киева воеводу. Она видела, как он, не торопясь, сел в седло серого в яблоках коня, как глядел на свой покидаемый терем, как обернулся на княжеский, и она отчего-то отпрянула от крохотного оконца. Олег и незнакомый осанистый муж, сидящий рядом на рослой чалой лошади, о чём-то иногда переговаривались, за ними двинулась дружина и возы обоза.

Сердце Ольги сжалось, дыхание перехватило, очи затуманила завеса слёз. Здесь, одна, она могла дать волю чувствам и разрыдаться широко и горько, не опасаясь чужих ушей или очей. Она плакала, прислонившись к бревенчатой стене, вздрагивая всем своим крепким, никому уже, как ей сейчас казалось, не нужным телом.

Из крохотной светёлки вышел стременной Зимород. Он услышал рыдания и хотел уже подняться по крутой лесенке в башенку-горенку, но подумав, не стал этого делать, потому что догадался, кто там плачет, и почему. Мать-Ефанда перед уходом успела поправить хребет, он снова быстр и проворен в движении. Кто ж теперь его исцелять будет? Но пока он бодр, и на душе как-то полегчало. А может душевная лёгкость ещё от того, что отпадала нужда что-то скрывать и становиться невольным хранителем тайн князя, княгини и воеводы. Всё, отныне с него, Зиморода, достаточно Игоря с Ольгой, от их чудачеств и так скучно не будет. Он ещё раз взглянул наверх, прислушался к знакомым всхлипываниям и, махнув рукой, ступая по-кошачьи на носках, пошёл вниз.

В Моравию шли через Польшу. «Можно и через угорские земли, но там риск больше, – пояснил Иржи. – Мы ходим привычным путём через Краков, куда ваши галичане соль возят».

На Моравском кордоне, где строгие сборщики дани взымали десятину с провозимого товара, появление двух сотен чужих вооружённых воинов вызвало некий переполох. Если бы подошедшие воины были уграми, то и разговору не было бы: послали немедля гонцов, запалили сигнальные костры, ударили бы в била, передавая важную весть от селения к селению, но пришедшие были явно не угры, хотя вид имели самый, что ни на есть боевой. Вот тут и показал себя осанистый купец Милош. Он отозвал в сторону старшего поста, – высокого, с аккуратно подстриженными усами и короткой на франкский манер бородкой, в расшитом кафтане со стоячим небольшим воротником, и, поговорив, подошёл с ним к Олегу.

– Воевода Колг из Киева со своей малой дружиной по приглашению князя Чехии и Моравии Вратислава направляется в Прагу, чтобы помочь в борьбе против наших внешних врагов, – проговорил важно купец. – Януш Венчик, достойный воин князя Вратислава, – представил он старшего таможенного поста.

Олег и Януш поприветствовали друг друга.

– Что ты ему обо мне сказал, Милош, что он с таким почтением и даже подобострастием глядел мне в очи? – спросил Олег, когда они миновали пост.

– Я сказал, очень может статься, что воевода Колег скоро станет его начальником и будет проверять, как идёт сбор налогов и охраняется кордон, поэтому ему непременно нужно с тобой познакомиться, – ответил ушлый купец.

Вот она, земля Моравии-Чехии. Торговый путь, изъезженный колёсами возов, истоптанный лошадиными копытами и людскими подошвами, пролёг через поля и перелески с маячащими в туманной дымке горами, в обход низин и болот, кишащих разнообразной живностью. То неутомимые пловцы и ныряльщики выдры высовывают из озёрной глади свои любопытные смышлёные мордочки, разглядывая двигающиеся мимо возы и вооружённых конников, то милый сердцу варягов-рарожичей сокол начинает чертить в небесной сини свои обережные круги, воины приветствуют его, и доброе знамение сразу облегчает усталость пути. То совсем рядом, с осторожным хрюканьем, появившись из сочной высокой травы, пробежит кабанье семейство, тут же скрываясь за кустами смешанного леса, в котором растут главные кабаньи лакомства – могучие дубы с сытными желудями и столпообразные, с гладкой корой и невероятно переплетёнными, местами сросшимися кореньями, буковые дерева с их не менее вкусными орешками.

Иногда во время привала слышится ворчание медведя и тихий шелест листвы от проходящего лесного оленя, или вдруг затрещит, зашумит буреломом, задевая ветви «сохатыми» рогами, могучий лось.

Купеческий обоз, сопровождаемый дружинниками, то поднимается на зелёные холмистые возвышенности, то спускается к золотым полям пшеницы, ячменя и ржи у небольших посёлков и весей, стоящих на берегу синих привольных озёр или стекающих с предгорий речушек.

– Красота-то, братья, какая, живи да радуйся, – оглядываясь вокруг зачарованным взором, молвил высокорослый воин из дозорного десятка.

– Добрая земля Моравская, всё тут есть, и всё к месту, – и леса, и перелески, поля и озёра, горы и долины. Да только людям за то, чтобы мирным трудом заниматься, всё время с кем-то сражаться надобно, – тяжко вздохнул Милош.

Они подъехали к очередной лощине, поросшей терновником, дикими грушами, орешником и дубами. Впереди возвышались невысокие горы, покрытые лесом.

– Ещё два дня неспешного пути, и будем в Праге, – неторопливо молвил купец.

До столицы оставалось не более конского гона, когда на окраине одного из небольших селений их встретил отряд вооружённых воинов численностью в три десятка. Глава их, седоусый высокий воин в округлом, без шишака, шеломе европейского образца, склёпанном из четырёх листов, обратился к Олегу и сообщил, что он начальник охороны князя Чехии Вратислава и послан встретить славного киевского воеводу и его дружинников.

В Прагу они приехали под вечер.

Столица встретила их неожиданными кострами, факелами, огненными игрищами.

– Гляди-ка, а рекли, будто моровчане большей частью христианской веры, а они вон как Купалу-то празднуют! – удивлённо восклицали воины Олега.

– Нынче праздник Иоанна Крестителя, – пояснил начальник княжеской стражи и осенил себя крестным знамением, повернувшись в сторону островерхого собора, когда они приблизились к центру града. Новый каменный собор с двумя высокими башнями по бокам от главного входа, освещённый неровным светом огромного костра, разложенного прямо на площади, в отблесках пламени с колеблющимися тенями выглядел величественно и даже как-то таинственно-зловеще.

Олег тоже перекрестился. В Киеве он мог это делать, когда оставался один или приходил в небольшой храм на Подоле, где молились те же моравские купцы, да варяги, что были христианами. Но построена она была совсем недавно, уже после ухода отца. До того он как-то стеснялся родителя, зная о том, что именно пастор римской церкви Энгельштайн руководил заговором против отцовского боевого побратима и отца Игоря, князя Рарога. Оттого, наверное, на людях избегал творить крестное знамение, ощущая, что народ вокруг воспринимает сие, как нечто чужеродное. Хотя крест на груди носил, но на него никто внимания особо не обращал, потому как оберег у каждого русича был свой. Охотник носит зуб или коготь могучего зверя, которого одолел. Воины предпочитают тотем своего рода, – кто волка, как лютичи; кто белого коня, как руги; кто сокола, как рарожичи. Кто-то хранил на груди медальон с волосами любимой Берегини, что ждёт его дома и оберегает не только очаг, но и своего мужа в далёком и опасном воинском походе. У кого-то был заговорённый меч или топор, у кого-то на боевом щите красовалось Солнце. Оттого все и воспринимали оберег на шее, как должное.

– Сейчас праздничная месса в соборе святых Петра и Павла, – сообщил начальник княжеской стражи, – так что воевода может сходить на молитву и, скорее всего, увидит там князя Вратислава, а воины твои пусть занимают место для постоя, которое укажет мой помощник, – седоусый кивнул на упитанного круглолицего воина.

В соборе седоусый тут же покинул Олега и тихо подошёл к стоящим впереди людям в дорогих одеждах. Священник читал праздничную проповедь на латыни. Незаметно оглянувшись по сторонам, Олег как бывало в детстве, подумал, как могут эти славяне быть настоящими верующими христианами, не зная даже, о чём идёт речь в проповеди или молитве? Он учил латынь и понимал священные тексты, но, та же его мать, как она могла считать себя христианкой, если ничего не понимала, как и большинство присутствующих сейчас в этом большом каменном соборе? Между тем, несмотря на службу, на незнакомца в воинских доспехах и плаще всё более обращали внимания. Переглядывались, перешёптывались меж собой, бросая в его сторону вопросительно-оценивающие или просто любопытные взгляды.

В конце длинной праздничной службы, когда народ стал усиленно креститься и бить поклоны, готовясь к выходу, к Олегу и его охоронцам подошёл худощавый муж в дорогом одеянии и важно, как подобает настоящему европейскому придворному, заговорил с почтительным поклоном.

– Воевода князя Руси Ингарда, именем Колег, князь Чехии Вратислав ждёт тебя. Я провожу.

В деревянном тереме, похожем на киевские и новгородские срубы, перед Олегом предстал отменно одетый, коренастый, подвижный человек с усталым и озабоченным взором, которого воевода видел на службе. Виски его были посеребрены, и седые пряди змеились в длинных волосах, откинутых назад и забранных дорогим очельем. Человек сей был по всему знатного рода и обладал немалой властью, потому как все его указания, даже едва заметные, исполнялись тут же.

– Я князь Великой Чехии и Моравии Вратислав. Судя по присутствию на службе божьей, воевода Колг крещён?

– Да, почтенный князь Чехии и Моравии, – кивнул согласно рус.

– Тогда нам легче будет понять друг друга, – молвил Вратислав и, как показалось Олегу, очи его чуть посветлели. Он махнул рукой, приглашая сесть. – Уже восемь лет прошло, как в битве с уграми погиб мой сын, воевода моей дружины. Потом приходили германы, да и многие моравские князья тоже пытались выйти из подчинения и тем ослабить могущество Чехии-Моравии, но мы пока держимся. – Вратислав помолчал. – Воевода Колег, я рад, что ты пришёл на службу ко мне вместе с твоими воинами. Сразу скажу, я дам тебе и твоим воинам всё, что смогу, без этого мне трудно будет отстоять княжество от жаждущих его захватить, а таковых немало. – Вратислав ещё раз испытующе глянул на Олега. – Я слышал, что твой отец Колег Вещий был очень мудрым человеком и умел творить чудеса, ты же был при нём воеводой и участвовал в великом походе на Царьград? – спросил князь Вратислав, снова внимательно глядя в очи собеседника.

– Да, я был воеводой при отце, и потом после его смерти при князе Игоре. Ты, князь, ведаешь обо мне многое, – приподнял бровь Олег.

– Кое-какие слухи из Киева и других градов Руси доходят и до нас, – уклончиво ответил чешский князь. – Скажи, почему ты покинул Киев, мне важно сие не из пустого любопытства, ведь я должен доверять тебе и полагаться, как на самого себя. Я видел твою дружину и скажу, это настоящие воины, и должна быть весьма веская причина, чтобы покинуть одного князя и уйти к другому. Не думаю, что киевский князь мало платил столь достойным бранцам.

Олег тяжко вздохнул и негромко отвечал, взвешивая каждое своё слово.

– Можно сказать, что расстались мы с Игорем из-за женщины, позволь князь, я не буду называть её имя. – Вратислав понимающе кивнул. – Но, кроме этого были и другие причины, – каждый видел путь Руси по-своему и те разногласия становились всё большими. Вот и пришлось расстаться, пока до беды не дошло.

– Это нынче великая редкость, чтобы люди так по-мирному разошлись, – молвил Вратислав. – У нас чаще, да что там чаще, почти всегда разногласия, особенно борьба за власть, заканчиваются междоусобицей. Даже не знаю, кто мне больше седых волос прибавил, внешние враги или свои, внутренние. Да и не только у нас, во всей Европе так, – махнул в сердцах рукой чешский князь.

– Но ведь, насколько я ведаю, те же франки или германцы, как здесь их называют, они тоже христиане, почему же они воюют своих единоверцев? Я уж не говорю о твоих собратьях – князьях моравских, чешских, словенских, хорватских, польских. Даже в языческой Руси нет такой жестокой междоусобицы, а здесь ведь земли христианские, отчего так? – вопросил рус, глядя в упор на чешско-моравского князя.

– Не знаю, может, время такое, а может, мы плохо исполняем заветы Господа нашего Иисуса, – неуверенно ответил чешский князь, очевидно сбитый с толку неожиданным вопросом пришельца.

– Разумею, князь Вратислав, без доброй Тайной службы в нынешней Европе долго не продержаться, – кивнул воевода. И снова они с собеседником поняли, что хотел сказать каждый.

Князь встал, как бы подчёркивая важность того, что он сейчас будет речь. – Колег, сын Колга Вещего, я князь Чехии-Моравии Вратислав приглашаю тебя вместе с твоими опытными воинами к себе на службу и предлагаю войти в состав моей княжеской дружины. – И они скрепили договор крепким рукопожатием.

Потом было праздничное застолье в честь пресветлого праздника Святого Иоанна Крестителя, в окружении княжеских придворных, священнослужителей и епископа.

Одобрив приход руссов-варягов на службу князю Вратиславу и, благословив Олега, епископ, по всему немец, молвил по-германски:

– Когда-то легат нашей святой церкви пытался закрепиться среди этих варваров, но кончилось всё очень плохо, озверевшие язычники во главе с их рехом Ольгердом повесили его.

Олег склонился к столу, чтобы не выдать ни ликом, ни взглядом, что он понимает германскую речь не хуже словенской. Сразу вспомнился легат Энгельштайн и их разговор в скромной деревянной храмине в Искоростени. – «Добре, что сей епископ не ведает, что я сын того самого «реха Ольгерда», не говоря уже о моём собственном участии в печальной судьбе легата Энгельштайна».

Спустя седмицу после прибытия Олега, к нему пожаловал неожиданный гость.

– Воевода, там человек к тебе от купцов местных, речёт, что знаком с тобой ещё по Киеву-граду, – доложил обстоятельный варяг, командовавший его личной сотней.

– Милош, что ли, с которым мы вместе сюда шли? – спросил Олег. – Так зови, чего там.

– Вряд ли сего купца можно назвать Милошом, – улыбнулся в усы варяг, выходя из горницы.

Едва войдя в помещение, человек с широкой улыбкой, учтиво и даже подобострастно кланяясь, устремился навстречу, как к доброму старому другу.

– Ой, кого видят мои старые очи в сём великом граде? Неужели это сам воевода Олег, сын могущественнейшего и мудрейшего из наших киевских князей, прославленного многими победами Ольга Вещего? – Пожилой человек с кустистыми бровями, с большими мешками под карими очами, в небольшой шапочке на лысой макушке, обрамлённой с двух сторон наполовину поседевшими курчавыми волосами, говорил без единой остановки, продолжая широко улыбаться и горячо кланяться. И тут Олег вспомнил и угодливо-слащавую речь, и этот своеобразный выговор, и невольно улыбнулся. Он тогда выезжал из киевского Ратного Стана, когда узрел, как сей купец весь в колючках и семенах репейника выполз из оврага, куда его забросил разгневанный воевода Фарлаф. Потом на княжеском суде этот же купец жалостно рассказывал, как он пострадал и чудом не погиб от рук грозного воеводы Фарлафа, который ему должен деньги за помощь в подготовке похода на Хвалисское море.

– Мойша, какими судьбами? Откуда ты здесь? – с радостным удивлением вопросил Олег.

– Таки желание остаться в живых пригнало меня из родного и милого сердцу Киева сюда, на чужбину, – вздохнул купец. – Но не будем о грустном, мы, земляки, в чужом краю должны быть вместе, должны помогать друг другу и оказывать всяческую поддержку. Так что, как только я узнал о прибытии в Моравию покрытого славой воеводы Олега, сей же миг поспешил, чтобы выразить своё почтение великому земляку и осмелиться предложить, если он нуждается в средствах, или в чём ином для обустройства на новом месте… – продолжал расточать елей словоохотливый жидовин.

– Я воин, почтенный Мойша, мне ничего не нужно, кроме клинка и доброго коня. Слава Богу, и то, и другое у меня есть, за предложение помощи благодарю, но я в ней не нуждаюсь, – отвечал Олег, помня, чем для Фарлафа закончилась «дружеская помощь» рахдонита.

– Ой, доблестный воевода, человек не Всевышний, и даже не ангел его, а потому не ведает, что ждёт его в будущем. Но я пришёл не за этим, – мотнул головой велеречивый купец. – В знак величайшего уважения к почтенному земляку я хотел от себя и других наших купцов преподнести доблестному воеводе, как выражение нашей сердечной поддержки, сей скромный дар, – с этими словами рахдонит развернул принесённый им небольшой свёрток из алого шёлка и очам воеводы предстал серебряный перстень-печатка с позолотой и отличный арабский кинжал в богатых ножнах, отделанных тонкой чеканкой.

Слово «в знак» мгновенно извлекло из памяти одно из наставлений, которые ему и Игорю, тогда ещё подростку, внушала искушённая в тайном смысле разных символов тётка Ефанда.

«Помните, любой опояс, хоть чресел поясом, хоть перста кольцом или перстнем, означает принятие обязанностей, служение тому, от кого сей опояс принят…», – всплыли как будто только что произнесённые слова чародеи.

«Хитёр ты купец, да только и я кое в чём разбираюсь, похоже, решил ты меня обязать служить вам оружием защиты тайной? Нет, хазарская твоя душа, не будет того», – пронеслось в голове Олега, а вслух он молвил другое.

– Благодарствую, добрейший Мойша, но и кинжал, и скрамасакс у меня уже есть, а перстень мне, как воину, не надобен, боевую рукавицу с ним трудно надевать. Мои персты свободными должны быть, чтоб клинок крепко держали, – невольно подстраиваясь под витиеватую речь жидовина, ответил воевода, не переставая глядеть в карие очи купца, чтобы видеть, что тот думает, а не то, что говорит. Поэтому от него не ускользнул миг, когда в холодных очах говорливого купца вспыхнула досада и даже некая злость, но тут же очи прикрылись, а потом и вовсе спрятались в миг очередного учтивого поклона рахдонита.

– Прими, достопочтенный воевода, не обижай нас, торговый люд, мы ведь от чистого сердца! Купцы обидятся, спросят, отчего я воеводе подарки не вручил, может, гневается за что-то? Или недостойны мы, жалкие людишки, внимания и защиты от самого сына Олега Вещего? – попытался «надавить» Мойша.

«Защиты, значит? Вот ты и проговорился, купец», – внутренне усмехнулся про себя Олег.

– Передай купцам, что защиту от меня они и так получат по обязанностям моим, без всяких подарков, но только коли законов нарушать не будут, честный торг вести и десятину с товара в княжескую казну платить сполна и исправно. Так же как и в Киеве было, ты ведь ведаешь…

– Так, так… достопочтенный воевода, – расстроенно вздохнул Мойша, забирая свёрток. – Но если вдруг всё-таки понадобится моя скромная помощь, я всегда тут, стоит только позвать, – закончил поток сладостных излияний купец, поняв, что пока зацепить ни на какой крючок земляка не получается. А значит, не приходится пока рассчитывать на его особое покровительство.

В тот же вечер воевода Олег поведал князю Вратиславу о визите Мойши Киевского, потому как, зная хитрость купцов, предположил, что это могла быть ещё и проверка со стороны князя. На чужбине надо быть готовым ко всему, как в изведывательском походе.

– Лукавит хитрый рахдонит, – рассмеялся Вратислав. – Скажем, из Киева он от гнева воеводы Фарлафа сбежал, так отчего не в Итиль или иной хазарский град? Отчего их тут, в Чехии, так много стало, «беженцев»? Да оттого, воевода, что в Хазарии и Киеве нынче мало серебра стало, а к нам оно отовсюду течёт и наши серебряные динарии по всей Европе ходят.

– Уразумел, княже, как водится где злато да серебро, там и жидовины свой торг ведут, – молвил Олег.

– Да обычное дело, у нас, как и в других градах, жидовины не только торгом живут, но и ссужают деньги в рост, причём таковых среди них всё больше становится. А людям сие не нравится, особенно должникам, разборки часто бывают, драки, а то и смертоубийства. Потому приглядывай, воевода, также за сими купцами, ростовщиками да менялами, чтоб на торжищах спокойно было, и купцы к нам ехали с товарами всяческими да деньгами, от которых земля Моравская богатствами прирастает.

Глава шестая

Женский огонь

Лета 6426 (918), Киевщина

Лес был на редкость тих. Может, ветер запутался в закоченевших от крепкого мороза ветвях укрытых снегом и наледью деревьев и не мог спуститься, а может, продрог на лету и сейчас уснул где-то в лесных сугробах. Лемеш шёл на плетёных снегоступах по глубокому снегу, оставляя за собой чудной разлапистый след. Так вышло, что зима оказалась в этот раз на редкость холодной для Киевской земли. Дров, заготовленных на зиму, могло и не хватить. С осени у огнищанина была на примете полянка, где сильным ветром повалило немало сухостоев, теперь бы они очень пригодились.

Вот и та самая полянка на берегу замёрзшей речки. Деревья свалены в кучу, будто кто крутанул их невиданно огромной ручищей. Некоторые сломаны где-то на высоте человеческого роста, а другие просто выворочены вместе с корнями. Велика сила Стрибожья!

Звонко врезался острый топор в промёрзшую плоть сухой древесины, раз-другой, третий. Резкие и точные удары с одной стороны, а потом такие же быстрые с другой. У подножья сосны, на вывороченных корнях которой остались большие комья смёрзшейся земли, вскоре обозначился след, как от зуба огромного сказочного зверя.

Несмотря на крепкий мороз, вскоре стало жарко, на усах и бороде от выдыхаемого пара образовался иней. На снежный наст лёг тулуп, а за ним и треухая волчья шапка. Лемеш застучал топором чаще и сильнее, и тогда только с треском рухнул и шумно покатился к сокрытой подо льдом реке сосновый комель, теряя замёрзшие глыбы земли с разлапистых обломанных корней. Он прочертил глубокую борозду в снегу и остановился на половине склона. Огнищанин принялся за второй комель. Топор остёр, и рука у почти шестидесятилетнего мужа достаточно тверда, ещё немного – и второй комель зарывается в сугроб на речном склоне. Стволы надо будет разрубить на несколько частей, чтобы позже увезти на санях домой по гладкому, как стол, руслу реки. Путь выйдет длиннее, но зато минуя сугробы и завалы. На речном льду только в некоторых местах намело перемёты, но Буланый – конь крепкий, пройдёт их даже с доброй поклажей легко, – прикидывал огнищанин, глядя на реку и промёрзший до ледяного звона лес. Где-то гулко лопнуло на жёстком морозе дерево. Конечно, в такой мороз работать тяжко и надо не зевать, чтобы не закоченеть, зато точно не помешают бури или снегопады, почти всегда сопровождающие оттепель. Короткий отдых закончен, ещё один комель – и можно рубить сами стволы, отделяя их от завала. И острый топор снова гулко зазвенел в стылом лесном воздухе.

Когда, переводя дыхание, Лемеш глянул на проделанную им сегодня работу, то остался доволен: две добрые сухие лесины были отрублены, освобождены от ветвей и по утоптанному склону скатаны на речной лёд. «Уф, ещё одна – и всё, пора домой, тут хоть и напрямую пешком через лес, но пока дойду, темнеть начнёт, а ещё скотину покормить надо».

Однако конец третьей лесины упал меж коряжин в завале и оказался заклиненным. Лемеш попробовал потянуть в сторону, – не выходит. Надо подважить рычагом подлиннее и освободить зажатую лесину. Вот как раз подходящее орудие – из завала свечой торчит ровная и тонкая берёза, нужно только взобраться по обледенелым брёвнам и обрубить её. Пустяковое дело, на пару десятков хороших ударов топора, успею, – решил муж, мельком глянув в чистое небо, по которому зимний Хорс на своих салазках быстро скользил к заходу, уже скрываясь за дальними деревьями. Осторожно, чтобы не сорваться со скользких стволов и не застрять в переплетении ветвей сухостоя, огнищанин добрался до нужного места и принялся рубить берёзу. Справился даже скорее, чем думал, и ствол сломался неожиданно резко, звонко треснув под своей тяжестью, и в пружинистом падении сильным ударом вышиб из рук топор, а сам дровосек, взмахнув руками в воздухе, рухнул вниз почти с двухсаженной высоты. Он ощутил удар сзади по затылку, и вмиг стало темно.

Когда мутное, как бродящий квас сознание вернулось к огнищанину, он ощутил холод и что-то тёплое на затылке. Стынущая рука скользнула к больному месту, и в пляске мутных кругов перед очами Лемеш узрел свою испачканную в липкое и тёмное длань. – Кровь-руда, – мелькнула какая-то почти безразличная мысль. – Эка меня стволом-то садануло… – Окоченевшими пальцами он опёрся на твердь и попытался встать. От резкой боли в шуйской ноге снова улетел в безвременье.

Когда очи с трудом открылись, совсем близко от себя увидел… волчью морду. Желтоватые очи крупного зверя внимательно глядели на лежащего в снегу беспомощного человека. «Всё»! – Как-то отрешённо, будто не о нём шла речь, подумал коченеющий на предвечернем морозе огнищанин. Ещё раз, собрав последние усилия, попытался перевернуться на живот и от боли опять потерял сознание.

Придя в себя в очередной раз, сквозь зыбкое марево и почти полностью охватившую его сонливость в вечерних сумерках опять узрел очи, только на сей раз лик был человеческий, точнее женский. Неужто, волчица обернулась женой? Теперь он точно знал, то была именно волчица, – сей взгляд, – так могут глядеть только жёны, не важно, волчьи или человечьи…

– Не спи, слышишь, не спи, тебе реку! – кричала жена-волчица, оттирая снегом его лик и руки и надевая на скрюченные пальцы овчинные рукавицы. – А ну, вставай, еле на тебя твой тулуп натянула, не спи, замёрзнешь ведь! – Он послушно попытался встать и с хриплым стоном промороженной глотки – «нога!» – снова окунулся в мягкую, как лебяжья перина, черноту.

На сей раз его вернуло в явь ощущение боли, – руки и ноги кололи тысячи острых иголок, так что на очи слёзы наворачивались, но Лемеш знал: так горячая кровь пробивает себе путь в застывших жилах и пальцы «отходят». Потом появилось приятное тепло. С трудом разлепив тяжёлые веки, огнищанин узрел огонь: оранжевые и красные языки от горящего сухого дерева трепетали, посылая искры в студёное, уже вызвездившее первыми зорями небо. Вспомнив, чем закончились предыдущие попытки встать на ноги, не шевелился, и только когда противная тошнота слегка отхлынула от горла, осторожно повернул голову. Та самая жена-волчица, что привиделась ему не то в бреду, не то наяву, сидела подле костра, кормя Огнебога сухими берёзовыми ветвями, ловко ломая их его топором.

– Гляди, Мать, никак, очнулся, не зря-таки мы с тобой старались! – Услышал он словно издалека голос незнакомки. Тепло благостно растекалось по окоченевшему телу. Огнищанин теперь боялся повернуться не только из-за острой боли в шуйской ноге, но ещё и оттого, что опасался, как бы сия жена снова не оборотилась в волчицу. Все внутренние силы он направил к оживляющему теплу, и вскоре заснул.

Его, кажется, кто-то тащил по снегу, однако острая, как лезвие отточенного ножа, боль несколько раз накрывала сознание непроглядным покрывалом, и тогда становилось легко и казалось, что он просто летит, как в детских снах. Чудный полёт перемежался с какими-то не то видениями, не то странными картинами: лес, звёзды, призывный волчий вой, виноватое поскуливание, тяжёлое человеческое дыхание, скрип снега, – всё перемешалось на зыбком рубеже безвременья.

Когда огнищанин снова открыл очи, он не обнаружил ни снега, ни костра, ни звёздного неба, только по бревенчатым проконопаченным мхом стенам чужого жилища, в котором он каким-то чудом оказался, плясали отблески пламени. Осторожно, чтобы снова не уйти в небытие, Лемеш повернул голову и увидел округлый очаг. Он скосил очи на свою шуйскую ногу и узрел, что она от колена до щиколоток забрана в берёзовые жердины и основательно обмотана сыромятными ремнями, которыми он раньше привязывал снегоступы. Огляделся уже смелее, нога по-прежнему болела, но уже не так сильно, чтобы лишить его рассудка.

– Кто-то крепко о моей ноге позаботился. Эй, есть кто живой, где я? – сиплым простуженным голосом негромко позвал он. Никто не отозвался, только где-то внутри ложа, на котором он находился, прошуршала и затихла чуткая мышь. Дрова в очаге уже почти прогорели, хоть и положены были не мелко колотые, а цельные чурбаки. Видимо тот, кто разжёг огнище, знал, что вернётся не скоро, и хотел, чтобы очаг горел подольше. Лемеш понял, отчего он проснулся, ему приспичило по нужде. Попробовал привстать на локтях, осторожно, не суетясь, – получилось. Ещё усилие – и он сел на мешковатой подстилке, набитой душистым сеном. Теперь самое трудное, – осторожно опустить заключённую в берёзовые скрепы ногу. В очах появились тёмные «мухи», но он затаился на миг и нахлынувшая слабость отступила. Первым делом подхватил несколько поленьев, которые неизвестный спаситель специально оставил поблизости от ложа. Сноп искр взметнулся вверх, и голодное пламя весело охватило сухое дерево в очаге. Тут же стоял старый потрескавшийся глиняный горшок, на четверть наполненный водой. И сие предусмотрел нежданный спаситель… Справив малую нужду, огнищанин снова в изнеможении растянулся на ложе. Он ещё несколько раз просыпался, чтобы подбросить дров в огнище. Может, добрый отдых и то, что нога теперь накрепко схвачена берёзовыми лубками, а может действие душистого зелья в небольшой кринке, что стояла подле ложа на грубо сработанном столе из среза большого дерева, кто знает, но силы у огнищанина прибывали быстро. Он почувствовал, что проголодался и, обнаружив на том же столе горшок с просяной кашей, заправленной сушёным черносливом да лесными ягодами, с охотой съел несколько больших ложек.

Загадочный хозяин странного жилища всё не возвращался, а ведь ходить нынче по лесу в одиночку опасно, не зря же ему привиделась волчья морда с внимательными очами. Дрова подле ложа закончились, а что, если попробовать дойти до двери? Вначале поднявшись с осторожностью, опираясь на стол, очаг, стены избушки, цепляясь за грубые, но прочные полки, он «проскакал» на одной ноге по жилищу. Живёт здесь, по всему, один человек, и притом жена, оттого что в крохотной избушке видны кудель, пряжа, да и порядок вещей особый, женский. К тому же в Красном углу избушки стояла старая резная прялка, а на небольшой полочке виднелось деревянное изображение женской богини Макоши. Но как женщина может жить одна в зимнем лесу среди диких голодных зверей, волков, рысей? Ещё когда первые сухие полена оказались в очаге и огонь ярче озарил сумрачное нутро жилища, Лемеш боковым взором отметил на бревенчатой стене оленью шкуру, отчего-то показавшуюся странной. Теперь пригляделся внимательнее, и вдруг его осенило: шкура снята с животного, которого одолел хищник: оленья шея и загривок не были разрезаны ножом, а порваны, скорее всего, волчьими клыками; ещё виднелся разрыв шкуры на ляжке оленя. Оглядевшись, узрел другие шкуры, – заячьи, кабаньи, лисьи, и тоже все с рваными следами на горле. Разве волк позволит кому-то снять шкуру со своей только что задранной добычи? Снова, как наяву, возникла волчья морда и смутный женский лик.

На душе стало неуютно. Взглянув ещё раз на опустевшее место перед очагом, Лемеш решился выйти из жилища.

Ранний зимний вечер ещё не опустился на застывший лес, но Вечерник уже вот-вот должен был показаться из-за дальнего холма. Выходит, он проспал почти весь день? Огнищанин, стоя на одной ноге и держась за притолоку низкой двери, оглядел двор в поисках поленницы и похолодел: снег перед дверью был истоптан следами волков. Это не были отпечатки одного зверя, следы были разными, – большие, матёрого волка, подъярков и затоптанный ими наполовину… небольшой след человеческой ноги. Поборов нахлынувшую от напряжения слабость, он увидел почти рядом с дверью несколько прислонённых к стене жердин, наверное, обитательница избушки использовала их для сушки трав. Дотянулся до одной, с рогатинкой посредине, ухватился шуйцей за рогатину и опёрся на жердину, та провалилась в снег, но не поскользнулась, порядок. Не переставая озираться, он добрался вдоль стены до поленницы. Присел на початый ряд дров, осторожно положив повреждённую ногу на снег, не сгибая её. Быстро набрав в согнутую десницу поленьев, встал, опираясь на жердину. С трудом, но ему удалось с ношей доскакать до двери. Когда вваливался в избушку, спиной почуял чей-то внимательный взгляд, оглянулся уже в дверях, но никого не узрел.

Снова заполыхало жаркое пламя в округлом очаге, с шипением и треском поедая дрова, кое-где припорошённые снежком. Дым потянулся вверх и, распластавшись под крышей, юркнул в волоковое оконце. В этот день никто так и не появился. Перед самым наступлением темноты ещё раз совершил отчаянную вылазку за дровами, высыпал их и, обессиленный, рухнул на ложе, быстро провалившись в чуткий сон. Вторая ночь, которую Лемеш провёл в избушке, прислушиваясь к звукам за её стенами, была тревожной, и только горящие в очаге дрова бодрили и придавали уверенности. Днём он услышал голос и конское ржание, а потом дверь небольших сеней распахнулась, впустив холодные клубы морозного воздуха, и из белёсого тумана явилась та самая жена, что в бреду хлестала его по ланитам и тёрла снегом, повелевая не спать.

– Чую, тепло, и следы на снегу, ожил, значит, дровосек? – спросила жена с порога, явно довольная тем, что её невольный постоялец уже ходит. Движения сей, невысокого росту жены были проворны и точны. Сняв тулуп и толстый шерстяной плат, повесила их у двери и, пройдя к столу с тяжёлым оклунком, достала из него большую кринку и что-то, завёрнутое в полотенце. Внешне собой она была не то чтобы очень, на утицу походила, с чуть загнутым кверху носом и маленькими круглыми очами. Но эта обыкновенность как раз и обрадовала огнищанина.

– Там следы волчьи, много, поверх твоих, хозяйка… прости, не ведаю, как звать тебя, мою спасительницу… – начал растерянно-виновато огнищанин. Ему было неудобно, что своим спасением он обязан этой странной лесной жительнице, что доставил ей столько лишних хлопот в столь суровый час.

– Утицей меня кличут, а следы… так лес же, а не хозяйский двор, – тут и волки, и олени, и кабаны, мало ли кто живёт, это их дом, чего ж тут удивляться, – проговорила быстрым говорком жена. – А тебя как величать, дровосек?

– Лемеш я, огнищанин…

– У берега реки, у самого леса твоя землянка. Пока тащила тебя беспамятного в избушку, ты всё про хозяйство своё беспокоился, что корова не доена, а кони не кормлены, в бреду о том не раз сказывал. Вот я рано поутру и пошла хозяйство твоё выручать, жалко ведь животину. А обратно на санях твоих да коне буланом, как царица приехала, – шустро двигаясь по крохотной избушке и собирая кудели, чесала и прочие женские снарядья, без остановки говорила жена.

– Так ты, значит, в моей землянке ночевала, а я в твоей? – растеряно глядя на быструю жену, пробормотал огнищанин, ещё не осознав полностью того, что сообщала ему спасительница, живо собирающая пожитки.

– Ну, да, молочка вон привезла свеженького, и хлеб тоже твой, на припечке нашла. Сейчас поедим – и в дорогу.

– Так сейчас, я, мы… выходит… – Лемеш никак не мог сообразить.

– Едем мы сейчас, вечером нужно быть у твоей землянки, корову подоить, а вторая скоро должна телёночка принесть, нельзя её одну оставлять без пригляда, а у меня тут кроме волков да медведей никого, так они и сами прокормятся! – вдруг громко рассмеялась Утица.

После еды она живо прибрала со стола, остановившись, поглядела, всё ли собрала и решительно подхватила с ложа овчинный тулуп и рукавицы своего невольного гостя. – Одевайся, мороз пока не отпускает, поехали!

Быстрая жена вынесла свои кудели, чесала, прялку и ещё чего-то в двух берестяных коробах, помогла Лемешу дошкандыбать до саней. Огнищанин успел заметить, как испуганно глядит и затравлено дёргается его Буланый, когда Утица подходит к нему, странно, чем может напугать крепкого коня небольшая жена? Хозяйка ещё раз сбегала в избушку и вынесла ту самую оленью шкуру, тщательно завернув в неё повреждённую ногу Лемеша. Он растерянно глядел на быстрые движения странной жены, и только, когда сани тронулись, понял, что не ошибся в своей догадке: при ясном свете дня было хорошо видно, что шкура была снята с животного, которому зверь перегрыз глотку и порвал загривок, потому что как раз эта часть шкуры при обмотке раненой ноги оказалась сверху. Неприятный холодок снова пробежал внутри.

Пока сани переваливались с бока на бок по лесным сугробам, петляя меж деревьев, огнищанину не раз казалось, что кто-то невидимый всё время следит за ними из лесной чащи. Полозья скрипели по снегу, конь бежал резво, будто старался поскорее покинуть заиндевевший лес, солнце сияло, отражаясь весёлыми искрами от белого полога, и Лемеш постепенно успокоился, списав ночные наваждения на свой горячечный бред.

В родной землянке Лемеш почувствовал себя увереннее, всё, что приключилось с ним в лесу, теперь казалось более сном, нежели былью. Только вот сломанная нога и лесная жительница по имени Утица, вносившая свои нехитрые пожитки в его землянку, были живым напоминанием минувших неприятностей.

Внеся оклунки и оставив дверь избушки открытой, чтоб было светло, лесная жена первым делом достала небольшой пучок кудели и принялась скатывать его своими быстрыми руками. Потом взяла ещё немного, и так же плотно, время от времени поплёвывая на ладони, стала накручивать на первый небольшой моточек, только в другую сторону. Оглядевшись и заприметив на лавке рубель, принялась быстро катать сей неприметный комок обратной стороной рубеля по лавке.

– Что за ворожба? – не удержался Лемеш, глядя на её странные движения.

– Никакая это не ворожба, просто огонь возжигаю, и только. В печи погас ведь, пока ездила за тобой да с животиной управлялась, ни одного живого уголька не осталось.

– Так возьми в моей сумке кремень и кресало да зажги трут, делов-то! – воскликнул озадаченный огнищанин.

– Я и без твоего кресала огонь добыть могу, – рекла жена, продолжая сноровисто катать жгут. – Это вы, мужи, с булатом более общаетесь, оттого и искры железом привычны высекать, а мы, жёны, с куделью да костромой дело имеем, и огонь у нас свой, женский. Да и не в ладу я с железом, часто то топор отскочит, то ножом порежусь. К тому ж, коли Макошь не уважишь, как по старым обычаям положено, то потом беда может быть жилищу! – вдруг строго молвила жена, как будто она была старше его лет на двадцать, хотя на взгляд ей было не более сорока. Вскоре запахло палёным и от крохотного свёртка кудели потянулся дымок. Жена перестала катать, ловко подхватила и подула на тлеющую кудель, раздувая искру, потом осторожно поднесла к горстке сухой соломы в зеве печи, подула ещё, появился крохотный язычок пламени, за ним другой и вскоре огонь полыхнул в печи живым волшебным цветком богини Макоши.

Принеся дров и высыпав их перед очагом, Утица затворила дверь, и избушка стала наполняться теплом и светом.

– А в лесу ты меня тоже женским огнём отогрела? – удивлённо спросил огнищанин, – но там ведь нет кудели…

– Как же нет? Да на каждом шагу, – лён, конопля, плакун-трава, репейник, лопух, лебеда, только отыскать надо. Возле тебя крапива рядом торчала сухая, из неё ведь знатная кудель получается. Даже из сосновых иголок, если их поварить, пряжу добыть можно. То всё нам, жёнам, богиней нашей открыто. Ну вот, теперь твой очаг не только божьим Семарглом храним будет, но и Макошью, а они покровительствуют семье да деткам! – молвила странная жена негромко, но значимо, и огнищанин вдруг почувствовал в глубине своей истерзанной горем души, что речёт она истину, и что в эти мгновения Макошь сплетает какой-то новый узелок его судьбы в причудливом узоре будущего. Они оба как-то притихли, стараясь понять, как простой древний ритуал возжигания огня Макоши отзовётся в последующей жизни. Потом Утица вспорхнула, как притаившаяся на миг птаха, и поспешила в землянку для скота, где должна была отелиться молодая корова, а это всегда хлопотно, когда в первый раз.

Вернулась она уже за полночь, чтобы взять нагретой воды и устало улыбнулась:

– Вот и началось действо огня Макоши, добрый телок появился, и корова в порядке, на радость хозяину! Она вылила воду из медного котла в деревянную корчагу, нежданно легко для своей небольшой стати подхватила её и вышла.

– Видал, росту малого, а крепка сия жена, – с удивлением отметил про себя огнищанин. – Отчего ж она одна в лесу живёт, отчего такую хозяйственную да ловкую никто замуж не взял?

– А скажи, хозяин, отчего у тебя в Красном углу меч стоит, ты же огнищанин, или раньше на княжеской службе был? – вечером, занимаясь своим прядением, спросила жена.

– Нет, на службе княжеской я не состоял, – ответил Лемеш, бросив взор на меч. – Только три лета тому напали на наши полуденные пределы печенеги. Дружина не успела ещё после тяжкого поражения в Итиле и Булгаре оправиться, да ещё часть добрых воев с воеводой Олегом в Моравию ушла. Вот и собирал князь Игорь всех, кто оружие мог в руках держать. Мне не на кого было худобу оставить, продал я её, оставил двух коней и купил себе этот меч, – кратко пояснил огнищанин, не умевший красно рассказывать, тем более о кровавой и грязной воинской работе.

– А ты что, раньше мечом володеть умел? – снова спросила любопытная по натуре Утица.

– Был у меня знакомец, да он и сейчас есть, который меня той премудрости в своё время обучал, вот под его рукой я с печенегами и сражался. После того, как удалось раз и другой воинам киевским накрыть стойбища кочевников и потрепать их крепко, запросили они мира, князь договор с ними заключил, а я к огнищанскому труду вернулся, – опять, не распространяясь, пояснил Лемеш, и они надолго замолчали, увлечённые каждый своим делом.

Благодаря заботе хозяйственной Утицы, Лемеш поправлялся быстро. Он уже начинал осторожно опираться на повреждённую ногу, но берёзового обклада пока не снимал. Быстрая жена из привезённой оленей шкуры сшила ему широкий меховой сапог, чтобы можно было одеть на лубок раненой ноги. В этом неказистом, но удобном и тёплом сапоге огнищанин всё чаще выходил на улицу, опираясь на вырезанную им сообразно росту и руке клюку.

Долгими зимними вечерами лесная жительница чесала и готовила кудель к пряже, сучила нить, наматывая её на веретено.

– Два зубчика на лопастке сломались, – посетовала она.

– Так и без сих зубцов кудель добре держится, – заметил Лемеш.

– Как ты не разумеешь, то ведь не просто зубцы, а дни седмицы. Тут ведь всё годовое коло прописано. А ну-ка, отгадай загадку, – лукаво прищурилась она: – Стоит дом в двенадцать окон, в каждом окне по четыре девицы, у каждой девицы по семи веретён, у каждого веретена своё имя!

– Ну, ты сама подсказала: в годовом коле двенадцать месяцев, в каждом месяце четыре седмицы, а у каждого дня седмицы своё имя: Сврог-день, Дива-день, Триглав-день, Перун-день, Макошь-день, Купал-день и Свентовид-день.

– Верно, вот и у меня на лопастке, видишь, солнышко о двенадцати лучиках вырезано, а сверху семь дней-зубцов должно быть, только пятый с шестым сломались. А сие ведь тоже на нить влияет, у нас, жён, считается – какова нить, такова и жизнь…

Рядом с собой Утица всегда ставила туесок с клюквой, чтобы обильнее была слюна, которой она постоянно смачивала нить. Пряжу с веретён она потом перематывала на мотовило, считая и перевязывая пасмы. Одно пасмо пряжи состояло из шестидесяти нитей.

– Для доброго холста девять пасм надо, – поясняла Утица, – вот я их на этот мот-девятерник и накручиваю, из него получится основа одной стены холста. Ещё столько же надо для утка. Мотки с пряжей потом надо замочить в отваре овсяной соломы и мякины и выморозить в ядрёные весенние дни, тогда морозец да солнышко выведут из пряжи всю жёсткость и серость – суроветь – и она станет белой да мягкой.

– Мудрёны ваши дела женские. Скора ты, Утица, на руку, да и на ногу не менее быстра, – не в силах сдержать восхищение необычной женой, молвил огнищанин. Хозяйка лесной избушки не была дородной да крепкой телом, как он себе в мечтах представлял помощницу и жену, да своей расторопностью и особенной самостоятельностью Утица вызывала уважение у него, как воина и огнищанина. Видно оттого долгие беседы с ней были занимательны, и время в них проходило незаметно. Он что-нибудь ладил или выстругивал ножом, и они неспешно рассказывали друг другу о своей прежней жизни.

– Родных-то я не помню, кочевники сгубили, когда малой была, – поведала лесная жена. Чужие люди выходили и за схожесть с птицей Утицей назвали, а я и не в обиде, хоть они порой норовом и круты были. Потом померли один за другим, а я перебралась в лесную избушку отчима, теперь сама живу.

– Давно?

– Да уж лет десять…

Лемеша тронула судьба сей женщины, потому как была схожей с его давним горем. «Видно, из-за неброского вида она и не вышла замуж, – подумалось огнищанину, – такая же неприметная, зато утица – птаха верная и заботливая». И сие было действительно так, – хозяйственней и сноровистей жену ещё было поискать, она, подобно Лемешу, всё умела делать сама, – и прясть, и сеять, и жать, и за скотиной смотреть, в хате и на огороде у неё было всё ухожено. За отсутствием мужа все тяжёлые работы тоже приходилось делать, – и жерди тесать, и плетень вокруг усадьбы плести, и камышовую крышу на коровнике подправлять. Телегу умела починить, лошадь запрягать и верхом на ней ездить.

– И что, к тебе, такой хозяйке, никто не сватался? – не выдержал в один из таких вечеров Лемеш.

– Отчего ж не сватался… – как-то замкнулась и помедлила с ответом жена. – Когда в селище жила, пару раз были сваты, да не вышло… А теперь я редко с людьми беседую, больше со зверями да Лесовиками. Только по крайней надобности к людям выхожу, привыкла уже.

Едва она это произнесла, как где-то совсем близко послышались волчьи завывания. Лемеш встревожился за домашний скот, схватил топор и тулуп, намереваясь выйти из жилища.

– Не ходи, – остановила его Утица. – Я долго прожила в лесу и разумею язык зверей, не собираются волки резать твоих коров и овец. Перед охотой, собирая стаю, они по-другому воют, так что не опасайся зазря.

Огнищанин, видя её полное спокойствие, пожал плечами и нехотя поставил топор на место.

Но однажды, когда полнолунной ночью волки выли особо громко, он, проснувшись, позвал Утицу, что спала за конопляной занавеской у печи. Ответа не было, он снова позвал, а потом, опираясь на свою рогатину, прошёл, отодвинул занавеску и… узрел пустое ложе. Он вначале подумал, что вышла она по нужде и сейчас вернётся, но время шло, а лесная жительница не возвращалась. Лемеш заволновался, споро оделся, взял свой топор, нож и, ковыляя, как мог быстро, заторопился к выходу из землянки. Он был уже у самой двери, когда та отворилась и вошла Утица.

– Чего вскочил-то? – слегка растерянно молвила жена, видимо не ожидавшая увидеть Лемеша в «боевом» облачении.

– Так волки же, и тебя нет, – ещё более растерянно молвил он, видя, что странная жена цела и не выглядит испуганной.

– Какие волки, нет там никаких волков, – ответила Утица, стараясь придать своему голосу обыденный тон. Она прошла мимо за занавеску, и Лемешу показалось, что он ощутил запах зверя и свежей крови, а ещё в колеблющемся свете зажжённых лучин заметил искорки слезинок в уголках карих очей лесной жены. Стараясь избавиться от нахлынувшей мешанины разных чувств и мыслей он, стоя около двери, несколько раз потряс головой, но это мало помогло, и тогда Лемеш вышел на двор.

От волнения он не чувствовал холода, ветер задувал с поля, луна то скрывалась в быстро летящих облаках, то снова зарывалась в их пушистые покровы. Опираясь на рогатину, сделал несколько шагов по двору. Затем проковылял вокруг своего жилища и большой землянки для скота, в любой миг ожидая нападения из-за угла или тёмного закутка пружинистого волчьего тела. Однако ничего не случилось, только чёрный пёс тявкнул для порядка, старательно глодая что-то у своего кубла. Лемеш увидел, что это свежее мясо.

– Что, охоронец, на охоту бегал, а тут волки шастают, того и гляди скотину порежут, а тебе… – Беззлобное поругивание пса оборвалось само собой. Совсем недалеко за хлевом он увидел множество больших волчьих следов и среди них отпечатки женских ног. Луна снова скрылась в облаках, потемнело, с поля побежала позёмка, поспешно, словно невольный соучастник, занося свежие следы. Ветер всё крепчал, а позёмка превращалась в метель. Когда в очередной раз луна вырвалась из пушистых объятий серебрящихся облаков, следы на снегу уже едва проступали. – А может, и не было никаких волчьих следов, привиделось в неверном лунном свете? – растерянно пробормотал огнищанин, переводя взгляд то на снег, то на глодающего кость своего лохматого пса. – Точно привиделось, в метель не мудрено собачий след за волчий принять, – махнул рукой огнищанин и поковылял к своей землянке, но толика сомнения и некого суеверного страха осталась, хоть он сам себе в том не признавался.

Стараясь не шуметь, спустился в тёплое нутро своего, ставшего теперь таким уютным, благодаря женской руке, жилища. Топор и нож заняли привычное место, тулуп повис на вбитом в стену деревянном колышке. Метель за прочными стенами завывала все громче и жалостливее. Под её привычное завывание и забылся сном окончательно запутавшийся в своих подозрениях огнищанин.

Снова потянулись короткие зимние дни, наполненные хлопотами по хозяйству и долгие вечера, когда они, занимаясь каждый своим делом, обменивались разговорами, исторгающими даже не слова, а собственную суть, и тогда забывалось всё: подозрения, суеверия и пустые человеческие придумки, мешающие общению двух изголодавшихся по нему душ.

Берёзовые скрепы были сняты, и Лемеш учился ходить уже без них, опираясь на свою добротно вырезанную рогатину. При ярком солнечном бокогрее уже начинало капать с крыши. Метели сменялись оттепелями, а потом опять нежданно налетала пурга, будто Зима-боярыня старалась при случае напомнить о своей силе и показать, что уходить она вовсе не собирается.

Утица на Буланом привезла часть дров из своих запасов, да и Лемеш уже сноровисто рубил ближайший валежник, так что теперь холода были не страшны.

В один из дней вернулся настоящий зимний мороз, совсем как в тот злополучный час, когда Лемеш покалечился. Но к вечеру погода изменилась: неожиданно потянул полуденник, быстро нагнал на только что ясное небо вначале лёгкие серые, а потом и тёмные тучи. Снег под ногами перестал скрипеть, как несмазанные петли двери у худого хозяина, а когда окончательно стемнело, в воздухе заплясали редкие, но большие и пушистые снежинки. Луна скрылась в мохнатых покрывалах, и только серебристые нити снегопада тянулись с небес на землю, развешивая повсюду кисейные кружева.

В эту ночь снова где-то совсем близко призывно выли волки, будто подпевая вою разыгравшегося к полуночи ветра. Но огнищанин уже попривык к таким «песням» и скоро задремал после хлопот по хозяйству.

Какой-то странный сон, когда за ним, ещё мальцом, гонится некто невидимый, но страшный, заставил огнищанина проснуться от собственного крика. Боясь, что разбудил Утицу, он тихо позвал её, но жена не ответила. «Спит крепко», – решил муж и прислушался, но не услышал её обычного тихого посапывания. Ещё послушал и осторожно встал. За занавеской никого не было. «Так уже было в прошлый раз, – успокоил себя Лемеш, – сейчас придёт». Но мгновения ожидания текли, а Утица не появлялась. Беспокойство всё сильнее охватывало Лемеша. Наконец, огнищанин встал и оделся, привычно прихватил топор и нож, всё время ожидая, что вот войдёт лесная жена и сурово молвит, что беспокоиться о ней нечего. Однако вот он уже под метельными порывами стоит подле своей землянки, а жены всё нет. Куда идти, где она может быть? Ветер всё выше наметает сугробы свежего снега. Со стороны леса опять послышался громкий вой. Лемеш вглядывался в ночные очертания своего подворья, – встревоженное сознание уже рисовало картины одна ужаснее другой, перед очами почти наяву замелькали оскаленные волчьи пасти… Уже не помня себя от тревожных мыслей, он побрёл через сугробы прямо на волчий зов к лесу. Зачем он это сделал, и чем мог помочь несчастной жене, огнищанин не думал, он ни о чём сейчас не мог спокойно думать, она исчезла – и нужно было что-то делать, и он шёл, иногда проваливаясь почти по пояс в сугробы, вцепившись в деревянную рукоять топора. Ветер дул одесную, снег стегал чело и открытую часть лика, впереди сквозь круговерть метели неясно обрисовалась большая старая сосна, как одинокий дозорный перед тёмной громадой лесной чащи. Дойдя до неё, огнищанин остановился, чтобы перевести дыхание, он давно не хаживал с рогатиной на такое расстояние, но боли в сломанной ноге не чуял, кажется, он вообще перестал что-либо чувствовать. Ветер вдруг ослабел на какое-то время, будто решил отдохнуть перед новым зарядом снега. В этот миг даже луна вынырнула из своих облачных перин и залила ненадолго всё холодным серебристым светом, – и пляску снежной кутерьмы, и свежие сугробы, простеленные по уже кое-где потемневшему от недавних оттепелей насту.

То, что увидел в следующее мгновение огнищанин, обездвижило его и сделало на какое-то время немым. На небольшом холме у края леса сидела на высоком пне Утица, рядом с ней стояла большая волчица, которую жена поглаживала по голове и загривку, а ошую у её ног, словно домашний пёс, сидел матёрый волк. Напротив стояли два подъярка, внимательно глядя на старших, лишь иногда немного повизгивая и склоняя набок лобастые головы. Жена и волчица поглядели друг другу в очи, и волчица взвыла коротко и повелительно. Матёрый волк подошёл к подъяркам и они, будто обсуждая что-то, принялись тыкаться друг с другом носами. Утица встала с пня, на котором сидела, обняла волчицу, погладила за ухом матёрого и потрепала по холкам подъярков. Матёрый негромко не то рыкнул, не то как-то странно тявкнул, и один из подъярков, отойдя в сторону, вытащил из-под куста что-то большое и тёмное, крепче схватив зубами, поволок по снегу, затрусив вслед за женой, которая, махнув волкам рукой, пошла быстрой своей походкой к жилищу. Лемеш сполз по сосновому стволу, ноги его подкосились, когда Утица и волк прошли мимо него шагах в тридцати. Волк не услышал его запаха, потому что шли они с Утицей со стороны ветра. Жена и волк быстро скрылись в сумраке метельной ночи, облака снова поглотили полную луну, а метель завыла, закружила с новой силой, как будто специально дала огнищанину возможность увидеть сокровенное, и снова задёрнула вьюжную занавеску. Непроглядная метельная ночь опять поглотила всё вокруг, и в пяти шагах ничего уже было не различить. Поражённый только что увиденным, огнищанин всё сидел под сосной, ошеломлённый и растерянный. Из темноты вынырнуло нечто большое и тёмное и, радостно тявкнув, бросилось к нему. Это был его пёс, он первым делом облизал лик своего всё ещё неподвижного хозяина и с громким лаем стал тянуть его за полу тулупа, понуждая встать и идти домой.

Когда он вернулся в землянку, встревоженная Утица встретила его у ступенек. Он глядел ей в очи и молчал, не слыша её взволнованных вопросов о том, куда он пропал среди ночи. Она тоже взволновалась, понимая и чувствуя, что произошло нечто, но пока не могла точно понять, что именно.

– Скажи, Утица, ты оборотень? Не бойся, я никому не скажу, ты же мне жизнь спасла, из нави вытащила, скажи правду! Я видел тебя с волками, ты на пне сидела, а рядом волчица и матёрый волк… – голос огнищанина был хриплым и чужим, как в тот раз, когда его замерзающего тормошила и растирала снегом Утица.

Лесная жительница ничего не молвила в ответ, зато так на него поглядела, как могут смотреть только жёны, тогда человек чувствует себя не то младенцем, не то убогим или ещё того хуже. Обычно мужи от такого взгляда вначале не могут найти слов, а потом вспыхивают, как сухой хворост на горячих углях. То же случилось и с огнищанином. Он некоторое время моргал очами под невыносимым женским взглядом, а потом сразу сорвался на крик:

– Отчего ты на меня глядишь, как на умалишённого или как на дитя неразумное, я же тебя спросил, я видел, как ты и волки, я…

– Тебе уже шесть десятков скоро будет, а ты, как тот малец, всё в сказки веришь? – Наконец сжалилась над ним Утица. – Как мне на тебя глядеть, – вдруг тоже перешла она почти на крик, – коли у тебя ум мужской есть, а сердца нет. Вот возьму сейчас, оборочусь волчицей и разорву тебя, бестолкового, в клочья! – Она отошла вглубь жилища и скрылась за своей занавеской.

Вскоре оттуда послышались непонятные звуки, словно кто пил и давился водой, перемежая глотки шумными вздохами.

Лемеш позвал, но звуки только усилились.

Взяв горящую плошку с бараньим жиром, он несмело отодвинул занавеску.

Утица, закрыв лик своими сухими маленькими ладошками, беззвучно плакала, иногда шумно вздыхая и глотая слёзы.

Лемеш совсем растерялся, он давно не видел женских слёз.

– Ну, что ты, Утица, – пробормотал он, – ну, будет, что ж ты так плачешь, а? Ну, прости меня, дурня старого… Это я так, сгоряча, я тебе должен быть благодарен, а кто ты есть, не моё дело…

Утица опять шумно вздохнула, утёрла слёзы и молвила почти спокойно:

– Я уж не помню, когда в последний раз плакала. – Потом подняла блестящие очи на Лемеша и сказала устало, но неожиданно твёрдо: – Давай, снимай тулуп и садись на скамью. – Лемеш послушно сел, совсем сбитый с толку её поведением, и тоном, да и своим, кажется, тоже не меньше. – Ту волчицу я зову Мать, – пояснила Утица, садясь за столом напротив. – Она ко мне сама пришла, когда стрела охотника уложила её волка, а вторая застряла у неё в загривке. Следом за ней трусил маленький волчонок, она его ещё молоком кормила, оттого я и стала звать её Мать. Теперь он вырос, но я его по-прежнему зову Малыш, он не обижается. Подъярки – это его детки, а жена его в ловчей петле погибла, мы тогда так все по ней горевали. Они – моя лесная семья. Когда им было трудно, я им помогала, а когда мне, то они меня без помощи не оставляли. Вот и сегодня у них была добрая охота, и они принесли мне в подарок кусок кабана. Я у них, выходит, как старшая в семье, волки ведь не живут так долго, как люди, а мне уже под сорок, по волчьим меркам древняя совсем… – Тихо проговорила жена и с тяжкой грустью улыбнулась.

– Так я же отчего так подумал, тогда, когда ногу сломал, вначале увидел перед собой волчицу, а как опять в себя пришёл, то тебя узрел, вот и решил, что ты…

– Так ты Мать узрел, а после меня, и решил, что я – это она?! – всё с той же печалью и грустью молвила жена, вскидывая свой и без того вздёрнутый кончик носа. – Я про то и реку, что голос разума у вас, мужей, порой заглушает голос сердца, оттого и беды на голову свою бессердечную навлекаете. Это же Мать тебя нашла, и меня потом привела к тому месту, где ты замерзал, – молвила она совсем тихо и устало. – Я тебя снегом оттирала и по ланитам хлестала, и ругала тебя по всякому, чтоб не уснул вечным сном. А как очи то открыл, в тулуп завернула, и огонь принялась разводить, чтоб вытащить тебя из хлада нави, в которую ты уже наполовину ушёл.

Огнищанин вспомнил услышанные в полу сознанье слова: «Гляди, Мать, никак, очнулся, не зря-таки мы с тобой старались».

– А та оленья шкура, ну, из которой ты мне сапог сшила, она волками продырявлена была?

– Шкура? Ах, вот ты о чём… Шкура им не нужна, и волки после охоты позволяют, чтоб я её взяла себе, да и им легче тушу поверженного зверя глодать. А я потом из тех шкур одёжки шила да меняла на нужные мне вещи.

– Выходит, я не только тебе, но и волчице жизнью обязан? – совершенно растеряно проговорил муж и беспомощно заморгал очами, в которых отражался огонёк плошки.

– Я же тебе реку, это моя лесная семья, а ты оборотень, да оборотень, заладил, что твоя сорока белохвостая. Волки – они, как и люди, живут семьёй, советуются и решают всё вместе, и охотятся гуртом. Кто быстрее бегает, тот загонщик, а кто в броске силён, тот в засаде сидит. Твоих животных они не тронут, раз я здесь, вон даже собаке твоей от волчьей добычи перепало.

– А я на пса напустился, что он вместо охраны подворья на охоту шастает, – тем же виноватым голосом молвил Лемеш. – Ну, прости меня! – молвил огнищанин, кладя свою грубую длань на маленькую руку жены. Это было первое прикосновение, которое позволил себе Лемеш. Но лесная жена неожиданно быстро убрала руку и вскочила.

– Гляжу, ты уже без клюки своей обходишься, значит, я тут без надобности. – Голос жены в этот раз звучал с великой обидой и тоской. – Запрягай Буланого, а я пожитки свои соберу, домой мне пора! Вон уже второй петел пропел, утро на дворе. Сейчас корову в последний раз подою, скотине корм задам, а там уже сам справляйся.

Лемеш порывался несколько раз что-то сказать, возразить или остановить Утицу, но у него не хватило духу, да и не знал он, что говорить. Потому пошёл запрягать коня, а Утица принялась собирать свои кудели, чесала, прялку да прочий скарб.

Всю дорогу до лесной избушки ехали, не говоря ни слова, каждый впервые за последние долгие вечера, проведённые вместе, думал о своём. Только когда весь скарб лесной хозяйки перекочевал в её остывшую избушку, огнищанин пошарил в сене, устилавшем сани, и подал ей две свёрнутые бараньи шкуры.

– Вот…тебе, ты же оленью шкуру на меня извела…

– Не надо мне, обойдусь, – обиженно молвила жена.

– Держи, прошу, от чистого ведь сердца, – почти просительно молвил огнищанин. Он положил шкуры у ног хозяйки и, отчего-то злясь на себя, громко тронул коня, щёлкнув вожжами. Сани скоро скрылись за деревьями, а жена всё стояла у открытой двери стылой избушки и глядела перед собой, только, что она зрела, было тайной для всех, кроме неё самой.

Огнищанин ворчал про себя, коря неустойчивую, как ветреная девка, весеннюю погоду. То с утра крепко примораживало, и для поездки нужно было запрягать Буланого в сани, то к обеду начиналась настоящая распутица, снег с грязью вперемешку, когда от конских копыт летят ошмётки мокрой глины и брызгают струйки холодной грязной воды, и для поездки более подходил воз. А к вечеру опять всё сковывало морозом, комья мокрой земли превращались в камень, а грязноватые остатки снега в ледяные глыбы. Огнищанин в очередной раз взглянул на хмурое небо, прислушался к весеннему, не очень вроде холодному, однако пронизывающему ветру, и поругал себя:

– Так ты, брат Лемеш, можешь и до лета дотянуть, – и, тяжко вздохнув, пошёл запрягать Буланого в сани.

Со двора он выехал по довольно ещё крепкому насту, а когда достиг леса, то и вовсе убедился в правильности своего решения. Под защитой деревьев снег сохранился лучше, был чище, и едва заметная дорога, петляющая меж стволами, не изобиловала грязными колеями с бесчисленными лужами. Иногда приходилось пускать в ход свой острый топор, чтобы убрать с пути очередной валежник. Дорога, которую он выбрал, была мало езженой, но конь с полу движения вожжей разумел своего хозяина. Огнищанин ехал бодро, иногда даже усмехался про себя, поглядывая на нечто, завёрнутое в рогожный свёрток сзади. Однако, чем дальше углублялся в лес, тем менее уверенны и легки становились его движения. Дважды сани на быстрых поворотах так ударились боковыми слегами, что возница едва не вылетел на жёсткий посеревший наст.

– Что с тобой, Лемеш, не гоже так! – опять поругал он себя, поправляя сдвинувшийся свёрток.

Когда же конь привёз его к знакомой лесной избушке, вся решимость огнищанина и вовсе куда-то запропала, потому как он сразу узрел ту, которую так хотел и так опасался видеть.

В шерстяном платье, старом тулупчике и накинутой на голову шали из козьего пуха, Утица стояла у своего неказистого жилища. Буланый тревожно косился на лесную жительницу и нервно прядал ушами. Огнищанин вышел из розвальней и успокаивающе похлопал коня по крепкой шее.

– Здравия тебе, Утица, ты будто ведала, что я приеду, у порога встречаешь, – нетвёрдым, словно после болезни, голосом, молвил муж, скрывая смущение.

– Здравствуй, – ответила жена, и добавила: – Ничего я не ведала, только ведь лес, он чуткий, ты только въехал в него, да ещё с конём, да с топором своим острым, вот и пошли круги, что от камня, в пруд брошенного. Лесные жители забеспокоились, суета началась, так и до меня дошло, чего уж тут ведать. – Она говорила не так быстро, как всегда, и огнищанин почуял в том непривычном говоре такую же напругу, как в своём собственном. От этого ещё более заволновался, кровь прихлынула к лику, голос захрипел, он откашлялся.

– Я, это…чего приехал, … обидел я тебя, не хотел, да обидел…

– Прощения, что ли, просить приехал, так я и так на тебя обиды не держу, – тихо ответила Утица, комкая в сухих жилистых руках концы шерстяного плата.

– Да нет, не прощения, хотя и прощения тоже… лопастку для прялки тебе новую привёз… прочная, из клёна вырезал, да не в том дело… – ещё более разволновавшись, пробормотал Лемеш. Лик его выражал такую душевную муку, что лесная жительница невольно подалась вперёд, желая не то утешить, не то поддержать, как тогда, когда он был ранен, но потом сдержала себя и осталась на месте. Очи несчастного мужа ещё более потемнели, а затем вдруг загорелись каким-то внутренним огнём. – Утица, прими и меня в свою лесную семью, я хотел сказать… будь моей женой! – проговорил он тихо, но с таким душевным выражением, что Утица, ничего не ответив, шагнула к нему, порываясь что-то сказать, потом остановилась, отстранилась и снова пошатнулась в его сторону, вдруг задрожала, что молодая берёзка под ветром, уста её дрогнули, и из очей полились тихие слёзы. На сей раз она не рыдала, охватив тонкими дланями свой лик, а глядела прямо на огнищанина, и светлые слезинки одна за другой скатывались по ланитам.

– Ты чего, Утица? Ты опять плачешь? – заволновался Лемеш и в полной растерянности подошёл ближе, не зная, чем и как утешить лесную жену.

Она сама потянулась к нему, вдруг обняла за крепкую шею, прижалась к груди и замерла, как испуганная птаха. Лемеш тоже приобнял её и, успокаивая, начал неумело гладить по спине и голове, как маленькую, своими большими натруженными ладонями.

– Я думала, что ты больше не приедешь, – всхлипнула жена. – Всё время тебя ждала, оттого и плачу от радости…

– А я ещё там, в моей землянке, боялся, что ты уйдёшь, как я на ногу стану, и оттого всё с клюкой ходил…

– Я то всё замечала, тоже не хотела уходить, да так вышло… – призналась Утица, и они ещё крепче обнялись, не в силах оторваться друг от друга.

– А ты мне сперва не показалась, как жена, – признался Лемеш, нежно поглаживая волосы прильнувшей к нему Утицы.

– Так и ты мне тоже не шибко понравился, – молчаливый, думаешь долго, а потом, как стали мы с тобой говорить да узнавать друг друга, поняла, что жить без тебя теперь мне будет ой, как тяжко.

– Не надо без меня, давай лепше вместе, – проговорил взволнованный Лемеш.

Близились Колядские святки. Но Лемеша занимали совсем другие заботы: он вёз в своих розвальнях бабку-повитуху с помощницей из ближайшей веси, потому что Утица была на сносях.

Зрелые люди, прошедшие через потери, разочарования и испытание одиночеством, они ценили каждое мгновение, когда могли находиться рядом, и любая работа была в радость. В четыре руки, особенно такие быстрые да ловкие, как у Лемеша и Утицы, споро пошло в гору хозяйство огнищан – и огород, и нива, кони, коровы, овцы с птицей всяческой, – всё требовало опытных рук и заботы, а ещё любви, чего у немолодых уже супругов было в достатке. Правда вначале, едва Лемеш начинал ласкать Утицу, та вдруг, будто чего-то испугавшись, напрягалась и отстранялась. Но однажды в ней что-то переменилось и она без оглядки утонула в его ласках, позабыв даже о хозяйских заботах и вообще обо всём на свете. Это случилось под утро, а когда они вспомнили о времени, то увидели, что на дворе уже белый день, и с весёлым перемигиванием и неким счастливым смущением поспешили управляться с впервые забытыми ими животными. После этого часты стали их страстные объятия и взаимные ласки, внутри жены будто растаяло что-то, как холодная льдинка под тёплым солнышком. Летом уже обозначилось её округлое плодоносное чрево. Она ходила счастливая и одновременно тревожная. Лемеш вообще не помнил себя от радости, – он уже не чаял стать отцом. Понимал, что Утице родить в её годы непросто, оттого волновался никак не менее будущей роженицы. И, едва жена почуяла приближение срока, вмиг запряг Буланого и отправился к повитухе, с которой тоже договорился заранее.

Вот и дверь его заветной землянки. Они подоспели вовремя, у Утицы уже начались схватки, и повитуха с помощницей занялись женскими делами, а Лемеш, всё более нервничая, стал управляться по хозяйству.

Роды вышли долгими и тяжкими, бабка с помощницей сбились с ног. Лемеш, не в силах выносить крики Утицы, старался постоянно чем-то занять себя. Не помня как, вдруг очутился на знакомом взгорбке у края леса – малом домашнем Требище. Здесь они с Утицей перед богами поклялись друг другу в верности и стали мужем и женой.

Они не устраивали свадьбу, Лемеш предлагал позвать хотя бы Береста с супругой, как свидетелей их новой семьи, но Утица, привыкшая жить в одиночестве, неловко чувствовала себя среди незнакомых людей.

– Давай просто перед богами поклянёмся друг дружке, что будем вместе, и никаких других свидетелей нам не нужно, – просительно молвила она, и Лемеш более не настаивал. Они вымылись в бане и одели свадебное одеяние, – жених небесно-голубую, как сварга, рубаху, а невеста платье цвета вечерней зари. Сверху накинули кожухи, оттого что ранней весной ещё пробирала стылость, и торжественные и чистые предстали пред кумирами на взгорбке у края огнищанской нивы. К чуру Велеса, которого Лемеш вырезал из берёзы, сломанной ветром-ураганом ещё в ту пору, когда ставил на новом месте свою землянку, и Мечу, что означал Перунову силу, добавилась небольшая, не более двух пядей Макошь, привезённая Утицей. Вырезанное когда-то давно изображение богини с куделью и веретеном в руках досталась ей от приёмной матери вместе со старой прялкой и тщательно сберегалось в лесной избушке в Красном углу.

– Вот теперь добре вышло, Триглав получился, – молвил довольный Лемеш. Он приготовил своё булатное огниво, чтобы развести огонь свадебного действа, но, подумав, обратился к Утице: – Давай вместе огонь священный разведём, пусть он будет единением мужского и женского, как и в наших богах воплощается.

Может оттого, что было слишком сыро, кудельный огонь Утицы разгорелся не сразу, но потом ярко вспыхнул, поедая вначале кострому да стружки, а потом и тонкие сухие веточки, и оба огонька, усиливаясь по пути, двинулись друг к другу.

– Пред богами нашими пресветлыми Велесом, Перуном и Макошью, пред нашими предками возжигаем огонь сей священный в знак сотворения нового рода и клятву над Огнебогом даём, руки наши соединив, и словом крепким и жертвой малой её подтверждаем, – торжественным, чуть сипловатым голосом молвил Лемеш, беря шуйцей десницу взволнованной Утицы. Вышитый свадебный рушник, хранившийся многие годы в берестяном сундучке жены, обвил их крепко сцепившиеся перстами руки. Огонь священного свадебного костра входил в простёртые над ним руки молодых и расходился по телам, соединённым отныне обрядовым действом для новой совместной жизни.

– Клянусь пред богами и предками быть верным жене моей Утице, любить её и быть с ней до смертного часа, как в радости, так и в печали! – молвил огнищанин, и голос его чуть дрогнул.

– Клянусь перед богами и предками, быть верной мужу моему Лемешу, любить его, заботиться и быть единой с ним на тот век, какой отпущен мне в явском мире! – Так же волнуясь, проговорила жена.

В огонь посыпалось зерно, полилось молоко и мёд.

– Сладко! – молвил Лемеш и, поглядев друг на друга, они скрепили клятву верности крепким поцелуем.

Тогда был первый весенний месяц белояр, а нынче уже студич. Лето пролетело, как единый миг. И теперь он опять стоит перед богами, чтобы просить их о здравии для Утицы и нарождающегося чада. Только требы взять забыл.

– Приду позже, как всё сладится, – проговорил то ли себе, то ли кумирам огнищанин и поспешил вернуться домой.

Повитуха встретила его с тревогой:

– Вторые сутки уже, как дитя не выходит, плод повёрнут неправильно, надо что-то решать, пока беды не стряслось…

– Что решать? – не понял Лемеш.

– Помочь надо, да тут опасность дитятке или матери, а коли далее на самотёк пустить, загинуть оба могут…

– Ты хочешь сказать… я должен выбрать… – задыхаясь от охватившего его волнения, страшно расширил очи огнищанин.

– Я, конечно, сделаю, что могу, – быстро забубнила повитуха, опуская очи, – и будем богов молить о здравии, только ты, как отец и муж, должен слово молвить…

– Спасайте…его! Его! – вдруг, видимо, из последних сил прокричала из-за конопляной занавеси Утица.

Огнищанин застонал, обхватив голову руками:

– Да что же это… как это… как можно…

– Ты вот что, отец, иди пока, иди, – устало молвила повитуха, беря нож. И повернулась к помощнице: – Приготовь иглу и нить, потом зашить надо будет… Ничего, всё сделаем, как надо…

Лемеш сидел прямо на снегу, но не чуял холода, его огнём палило изнутри. И вдруг из нутра землянки послышались не стоны и крики, а тонкий высокий голос младенца. Огнищанин сорвался с места.

– Сын! – известила повитуха, входя из-за занавески с кричащим мальцом. Они с помощницей омыли младенца в воде из талого снега, завернули в мягкую холстинку, загодя вытканную Утицей, и повитуха, передав пищащий свёрток Лемешу, поспешила опять к роженице.

За занавеской было подозрительно тихо, может, жена уснула? Так, говорят, нельзя спать сразу после родов… Лемеш несмело заглянул в укромный уголок возле печки, в котором пряталась Утица, когда выхаживала его, раненого, и который теперь стал родовой колыбелью в его избушке. Он узрел, что лик Утицы обострился, был бледен даже в свете плошки, только очи блестели, как угольки.

– Ничего не могу поделать, руда не останавливается, – глухо молвила повитуха. – Завари крапивы, живо, – велела она помощнице, – там у меня в оклунке пучок сухой есть.

– Гляди, милая, вот он, наш сын, ты чудо свершила, вот оно… – Проговорил взволнованный огнищанин, держа в огрубевших от работы руках, как нечто самое хрупкое на свете, живой свёрток с только что омытым младенцем. Он присел рядом с женой, осторожно и бережно показывая ей мальца. – Может, покормить надо, – обернулся он к повитухе. – К груди материнской приложить?

– Нет у неё молока, перегорело всё в родах горячечных, – тяжко вздохнула та.

Крапивное варево было готово, но Утица смогла сделать только глоток, остальное пролилось. Жива в ней иссякала на очах поражённого горем мужа. Передав мальца помощнице, дрожащей натруженной рукой он взял тонкую почти невесомую длань жены. Нечто подобие улыбки, печальной и радостной одновременно, озарило лик Утицы.

– Вот и выполнили мы слово, перед богами изречённое… до смертного часа вместе были… – молвила она едва слышно. Потом речь её стала несвязной, она ещё что-то шептала, еле шевеля устами, и, не находящий себе места, Лемеш слышал скорее уже её мысли, а не слова. – Всё-таки мы смогли одолеть… сын у нас, сын… береги его… Я с тобой завсегда буду, любый…

Оба понимали, что обессиленная Утица тихо уходит в навь, и никто не в силах того ухода остановить. Как страшно, когда на твоих руках умирает самый близкий человек, ты разумеешь это, но ничего поделать не можешь. Последние мгновения истекают вместе с рудой, ты сильный телом, но не можешь остановить истечения живы из самого дорогого человека, и в сей миг не только понимаешь разумом, но и чувствуешь всем своим рвущимся на части сердцем и каждой внутренней струной и жилой, что расстаёшься с самым дорогим человеком навсегда!

Утица закрыла очи и затихла с печальной и счастливой улыбкой на ещё тёплых устах. Полыхая в тяжко-горячем пламени горя, Лемеш сильнее сжал сухую длань любимой, будто этим мог удержать её в мире живых ещё на одно, самое короткое мгновение, и почувствовал, как ушла из неё жизнь, вся до последней капли. Так улетают птицы из гнезда, так уходит сок из засыхающего древа, так иссякает в роднике живительная влага. И приходит Смерть, равнодушная и беспощадная, отнимая тех, кого мы так любили и с кем были связаны тысячами живых нитей, враз отсекая их своей острой косой.

Повитуха, подойдя, глянула на недвижную роженицу, потом приподняла веко.

– Скончалась, сердешная… не выдержала… горе-то какое… – запричитала она.

За стенами землянки, со стороны леса, вдруг послышался волчий вой, такой тоскливый и протяжный, что у всех похолодела кровь в жилах. Повитуха с помощницей боязливо переглянулись, невольно придвинувшись ближе. А потом и вовсе схватились одна за другую, оттого что Лемеш, сгорая в огне нежданной утраты и острой душевной боли, вскричал не хуже матёрого волка. Он не то выл, не то стонал, не то рыдал, и глас его смешивался с волчьим воем, соединяясь в одном непомерно тяжком горе потери. Так он стенал много лет назад, когда потерял свою первую семью. Такая же безмерная беда, горько-полынная, до тошноты и кругов перед очами, накрыла его почти с головой. И только некий оселок в сознании не позволял забыться, потому что по въевшейся огнищанской привычке он знал, что держит ответ не только за себя, но и за ждущую его мозолистых рук пашню, и за домашний скот, и за этих испуганных повитух, и за крошечный комочек жизни, оставленный ему ушедшей на Тот Свет любимой…

Когда огнищанин, обессилев, затих, обнимая недвижно лежащую на ложе жену, он, наконец, услышал слова бабки и её молодой помощницы, что глядели на него с неким суеверным страхом.

– Ты того, кормилицу сыщи, – молвила осторожно повитуха, – а то ведь коровье или козье молоко не так дитя принимает, как материнское, да и как тебе одному и с хозяйством и с мальцом управляться. Вишь, как надрывается, прям не голосит, а звенит, чистый тебе Звенислав!

Лемеш, как больной, поднялся и сел у изголовья недвижной жены.

– А чего искать, вон у Добролады молока на троих хватит, а у неё дочурка одна, – подала голос помощница повитухи. – К ней везти мальца поскорей надо, голодный ведь, только волки там, совсем близко воют… – со страхом глянула она на дверь землянки.

– То не волки, то мой пёс смерть почуял, – мрачно выдавил Лемеш, хмуро глянув на говорившую. – Поехали, заодно и вас отвезу. – Он тяжело встал, и, последний раз проведя шершавой дланью по застывшему лику мёртвой жены, сгорбившись, направился к двери.

– А как же с женою быть, может, из веси нашей кого в помощь прислать? – спросила помощница, глянув на умершую.

– Я сам, никого не нужно присылать, – отрывисто ответил муж, отправляясь в амбар за зерном и прочими припасами для повитух и будущей кормилицы его первенца.

За деревьями на поляне, подняв умные и чуткие морды к узкому серпику новой луны, сидели волки. Громче всех трубным гласом выл Малыш, ему вторила Мать, следом подхватывали уже выросшие подъярки. На некотором расстоянии от лесных собратьев, также задрав к небу свою лохматую голову, подвывал большой чёрный пёс. И Лемешу казалось, что от этого холодного и тоскливого воя тоже пахло смертью.

– Я всё сделаю, как ты велела, родная, – тихо, как бы про себя, продолжал говорить с Утицей почерневший от горя огнищанин. – Вместе в радости стояли перед Триглавом священным, а теперь, перед ликом Мары, я тоже не стану свидетелей звать, мы в сей час будем вместе, только ты и я. Вот отвезу сыночка нашего, и вернусь, я скоро, погоди меня, я скоро…

Он всё приготовил и провёл из землянки к саням, уже стоявшим за воротами, изрядно перепуганных повитуху и её помощницу. Едва жёны с кричащим Звениславом поспешно уселись на сено, конь Лемеша, также чуявший близость волков, живо повлёк широкие розвальни по ещё неглубокому снегу.

Глава седьмая

Оберег Свена

Лета 6429 (921)

В это утро Свен проснулся ранее обычного, прислушался к звукам в полусонном доме и за его толстыми бревенчатыми стенами. Начавшаяся вчера пурга, кажется, улеглась, завываний злого ветра не было слышно. Вылезать из-под тёплых одеял не хотелось, но порядок, к которому приучил его строгий дед Фарлаф, должен быть соблюден и сегодня. Нужно голышом выбежать на улицу, умыться снегом и, немного побегав по заснеженному двору, вернуться в дом, чтобы рассказать деду, какая сегодня погода.

«Вот же наградили меня боги родственником, даже в такой день, как сегодня, и не подумает сделать единственному внуку уступку, не дед, а сущий Локи!» – сердито думал уже на улице малец, растирая раскрасневшееся после снега и ветра тело. У него даже не возникало мысли ослушаться, потому что знал: кара будет строгой и неотвратимой, посему лучше поскорей всё исполнить и вернуться в дом.

Едва он натянул порты и рубаху, как скрипнула дверь, и в светёлку вошёл, чуть прихрамывая, дед Фарлаф. Он был в воинском облачении, с мечом и большим кинжалом на поясе.

– Сегодня тебе десять, мой мальчик, – торжественно молвил старый Фарлаф. – Ты становишься взрослым.

– Но ведь я ещё не принял Перунову клятву? – вопросительно вскинул на деда желтовато-зелёные, чем-то похожие на рысьи, глаза юный Свенгельд.

Фарлаф сгрёб в кулак прядь рыжих волос мальца и потрепал их, что должно было означать ласку.

– В древних родах свеев, откуда мы происходим, мужчиной становятся в десять лет. Поэтому я приготовил для тебя подарок, держи, – старый нурман протянул внуку нож с белой костяной рукоятью, на которой был вырезан затейливый узор, сплетённый с трёхконечным змеевиком.

– Я знаю, – обрадованно засияли очи мальца, – это Великий Триглав, у меня на обереге такой узор, вот, я всё знаю, деда!

– Да, только у нас это корни священного Дерева Иггдрасиль, которые объединяют три мира – небо, землю и страну мрака.

Но Свен не очень слушал пояснения деда, он весь погрузился в рассматривание боевого ножа. Оружие было явно не новое, костяная рукоять, вырезанная из бивня морского зверя, изрядно потёрта, на лезвии несколько больших зазубрин, видимо этот клинок встречал меч или кинжал врага. На обушке тоже несколько крупных и мелких засечек. Кожаная петля, предохраняющая от утери ножа, почернела и, из некогда желтоватой, стала почти чёрной. Серебряный обушок рукояти поцарапан, самый вершок его слегка сплющен, видимо им что-то забивали или наносили удары по чему-то твёрдому.

– Настоящий! – восхищённо воскликнул отрок, неуверенно вставляя тяжёлый клинок в отделанные серебром и сафьяном ножны.

– Это не простой нож, это Мьёлльнир твоего отца, который погиб в боевом походе на море Хвалисском! – с великим значением подчеркнул старый воевода. – И сей узор – наш родовой знак. Он был у твоего отца и твоего прадеда. В честь него я назвал тебя Свенгельдом. Он был не только храбр, но и невероятно удачлив в походах, всегда мог обхитрить любого врага, а неприятельский клинок чуял даже затылком и вовремя умел уходить от него… Никогда не знаешь заранее, внучек, какое испытание приготовили тебе боги, – продолжал Фарлаф. – Сегодня важный день, и я поведаю тебе нашу родовую тайну. – Дед тяжело опустился на лаву и махнул внуку, чтобы он сел рядом. – Когда-то воины варяжского князя Рорика, отца нынешнего князя Ингарда, взяли твоего прадеда в плен. Он тогда ещё носил имя Асельф. Привязанный к мачте русской боевой лодьи, он с тоской глядел на свой пылающий драккар, завидуя тем, кто в его пламени возносился прямо в Вальгаллу, ведь оставшихся ожидала самая страшная для воинов фьордов участь – рабство. Но Ольг, который потом стал князем Новгородчины и Киевщины, дядька Ингарда, а когда-то простой воин у Рорика, предложил посадить двоих пленников на вёсла, потому что на лодье не хватало гребцов. Так нежданно прихотью Одина твой прадед стал свободным. И получил имя по своему происхождению – Свен. Потом, благодаря своей смекалке и усердию, он стал начальником нурманского отряда, а позже воеводой Варяжской новгородской дружины. И я под его рукой служил поначалу сотником, а потом тысяцким. И твой отец Айк тоже стал храбрым воинским начальником. Не думай, что это было легко. Приходилось рубить головы и бывшим соплеменникам, и хазарам, и всем, кто становился на нашем пути.

Я понял сам и хочу, чтобы ты, мой внук, запомнил: никогда, даже если, кажется, что нет никакого выхода, никогда не смиряйся, не считай, что всё кончено, и ищи этот самый выход, даже если ты угодил в смрадный Хель! А помогут тебе в этом усердие и настойчивость вместе с чутьём и разумом. Никогда не теряй трезвого ума и веры в волю богов! Когда ваны отрезали голову Мимиру и прислали её Великому Одину, Один забальзамировал её и потом советовался с ней. Так что если у тебя в голове будут мозги, они всегда пригодятся. Как бы ни складывались обстоятельства, старайся извлечь, как из плохого, так и из хорошего, побольше пользы для себя. Порой для этого не нужны особые усилия, достаточно просто немного подправить ход событий в благоприятную тебе сторону. Твой отец Айк был настоящим воином и погиб в бою, а значит, он в Вальгалле и смотрит на тебя, своего сына, помни об этом.

Когда-то твой прадед был Асельфом в Свейланде и пел гимны Одину с Тором. Потом стал Свеном, поселился на Новгородчине, и теперь наш род славит ещё и Перуна с Велесом. Перун – это тот же Тор-громовержец, его дерево Дуб схож с ясенем Иггдрасилем, а наш змеевик у словен называется Великим Триглавом. Мы ничего не потеряли, а только приобрели. У нас есть дом, земля, хозяйство и положение, которого раньше и представить было нельзя! И всё благодаря моему отцу и твоему прадеду, который свершил невозможное: из пленника стал воеводой у князя ререгов, прошёл много жестоких битв, больших и малых, и в последнем бою с хазарами ушёл к богам прямо в Вальгаллу или славянский Ирий, и по-прежнему служит там великому новгородскому князю Ререгу-Рорику! Вот истинный пример достойной жизни и смерти! Пусть же на тебя ляжет его удача, а также благословение всех богов, и славянских, и свенских, и прочих, которые станут помогать тебе. А ещё вот это… – старый Фарлаф порылся в одном из кармашков своего широкого пояса и протянул внуку на раскрытой длани маленький кожаный мешочек с длинным тонким ремешком, чтобы вешать его на шею.

– Что это? – вопросил юный Свен, извлекая из мешочка какой-то старый корень, похожий на человечка.

– Твой самый главный оберег. Не помнишь? – прищурил око Фарлаф. – Кончено, тебе всего год исполнился, когда князь Ингард тебе его подарил.

– Так он мне Триглав подарил, ты ведь сам говорил, – показал Свен висящий у него на шее серебряный амулет.

– И этот тоже. Ты так вцепился в него и ревмя ревел, что князь, дабы успокоить тебя, снял оберег и отдал тебе.

– Потому что я малый был и совсем глупый, – отвечал отрок, – разве стал бы сейчас реветь из-за старого корешка. Вот настоящий нож – совсем другое дело! – он вскочил и сделал пару взмахов боевым оружием.

– Ты был очень мудр, Свенгельд, – уже серьёзно продолжал дед. – И сейчас я тебе открою вторую тайну. Это не просто корешок, это Корень Рода, который князь Рорик подарил своему сыну Ингарду. Родовой оберег, понимаешь? Кто им владеет, того крепко хранят предки и боги. А сейчас Корень Рода Рориков в твоих руках, что сие значит? – он многозначительно поглядел на внука.

– Сие значит… – начиная понимать, серьёзно молвил Свен, – что предки князя будут и меня хранить?

– Не только хранить, Свен, в твоих руках сама судьба князя, его жизнь и благополучие. Потому ты должен быть всегда рядом с ним. Сей оберег никому не показывай. Всё, что я тебе рассказал – наша великая тайна, береги её и иди по проторенному мной, отцом и дедом пути. Своим трудом мы открыли для тебя хорошую дорогу, старайся же следовать по ней с наилучшей пользой!

Эти слова деда юный Свен крепко запомнил на всю свою жизнь, оказавшуюся при всех опасностях, долгой и успешной. Что ему больше помогало, – покровительство древних богов, природное везение, родовой знак Мьёлльнира, а может, невзрачный оберег князя Игоря, который он ещё в годовалом возрасте «отвоевал» у самого князя, или всё вместе, кто знает, – но Свенельд имел в своей долгой жизни всё: воинскую удачу, достаток и власть.

Но, то было потом, а сейчас юный Свен стоял перед дедом с отцовским боевым ножом и его «рысьи» очи сияли радостью, гордостью и желанием поскорее пустить подарок в настоящее дело.

– Это только начало, – подмигнул дед, – завтра мы с тобой пойдём в Ратный стан!

Ратный стан был не просто местом сбора и воинской учёбы Киевской дружины, а ещё и неким священным, ритуальным местом, хранилищем духа и ратных традиций, ведь не зря он по-настоящему был обустроен самим Олегом Вещим, установившим некие неписаные коны, в коих дух и воинская сила были неразрывны. Потому незримое присутствие ушедшего князя-волхва витало над воинским пристанищем. Это ощущали и опытные воины, и отроки, которые приходили сюда в свой срок, чтобы постичь основы ратные и, приняв Перунову клятву, стать частью единого братства киевских мужей, каждый из которых, вне зависимости от ремесла, был защитником и рода, и града своего, и всей Руси. Ведь когда приходили вороги, то на защиту становился каждый, – огнищанин ли, рукомысленник, пастух или бортник. Те же, кто проявлял особое умение и способности, могли поступить в княжескую дружину или стать охоронцами торговых караванов, которые проходили через Киевскую землю в великом множестве.

Зимние месяцы – самые «горячие» для воинской учёбы, оттого наряду с прочими божествами имеют своего покровителя – бога Ратича. Все дела в полях закончены, урожай в закромах, потому у мужей есть достаточно времени для постижения и совершенства ратного дела. А что на дворе лютуют морозы да метели, к тому русам не привыкать. Коли ты в зимней одёжине добре рубишься, то в летней и подавно с любым ворогом справишься. К тому же поля и болота скованы морозом, скачи по ним, сколько нужно, и полю вреда никакого, и пути везде проходимы.

Вот и сейчас юнаки, как исстари на Руси называли молодых, готовящихся к принятию Перуновой роты отроков, под руководством строгого седовласого и седоусого воина по имени Бродник, выметя Дружинную площадь в Ратном стане от выпавшего вчера снега, старательно повторяли мудрёные воинские приёмы.

Так случилось, что тонкий станом, но жилистый и шустрый, как ласка, Горицвет, основательный Притыка и молчаливый Издеба оказались в одном десятке. Бродник как раз перешёл в другой конец ратного поля, где более опытные мужи трудились с не меньшим тщанием, то окружая условного супротивника в коло, то выстраиваясь Макошью или Птицей.

– Бродник повелел десятника избрать, кого выберем? – Громко вопросил небольшого роста крепыш с розовыми от мороза щеками.

– А давайте, братцы, мы по чести, поединком решим, кому из нас десятником быть, – предложил самый быстрый на язык Горицвет. Кряжистый, даже слегка полнотелый Притыка, почесав по привычке затылок и смерив тонкую стать сотоварища, согласился. Высокий Издеба молча кивнул в знак согласия. Решили биться каждый за себя до первой крови, или когда кто-то окажется на лопатках. Чтоб ограничить место схватки, образовалось коло, к которому присоединились юнаки из других десятков. Поединщики быстро скинули свои тулупчики и рукавицы. Началась схватка. Крепыш Притыка, нагнув голову, первым делом ринулся на Горицвета, полагая, что с Издебой придётся повозиться дольше. Однако жилистый и быстрый Горицвет мигом уклонившись от цепких рук юного Притыки, неожиданно переместился за нападающего, пользуясь тем, что тот поскользнулся и упал, и оказался прикрыт им от Издебы, которому ничего не оставалось, как схватиться с тут же вскочившим на ноги Притыкой. Собравшиеся вокруг юнаки азартными криками и подбадривающими советами поддавали прыти сражающимся.

– Шуйцу перехвати! – кричал кто-то из кола.

– Горицвет, сзади! – вопил другой.

– Наддай ему, Издеба, наддай… – горячо взывал третий.

– Бродник! Кончай свару, Бродник идёт, – закричали самые сторожкие. Однако накал поединка полностью захватил троих будущих десятников и они даже и ухом не повели на предостерегающие крики собратьев. Тогда десятник второго десятка Веряга, что отличался от сверстников необычайной силой и мог легко заломить даже взрослого мужа, вскочил в круг и мигом расшвырял троих спорщиков. В сей миг и подоспел их наставник. Нахмурившись, он оглядел подопечных, – раскрасневшихся, без шапок и рукавиц, в испачканной землёй и снегом одежде, с царапинами на разгорячённых ликах, и всё понял. Заговорил сердито, меча в сторону недавних спорщиков молнии жёстких, как удары плети, слов, которые накрепко, наверное, на всю оставшуюся жизнь, впечатывались в их разум и память.

– Значит, решили силой помериться и вызнать, кому десятником быть? – Старый воин помолчал, ожидая ответа. Троица стояла, понурив головы и глядя себе под ноги, не понимая, чем вызвано недовольство Бродника.

– Мы ж по Прави хотели, кто в схватке первый, тот и… – негромко ответил за всех Горицвет, стряхивая прилипший снег и натягивая на мокрые плечи поданный кем-то из сотоварищей короткий тулупчик. Двое других, тоже принимая от друзей одежду, кивнули в знак согласия.

– По Прави, значит… А ведомо ли вам, что для начальника одной силы да храбрости ой, как мало. Ну, вот Веряга вас всех троих раскидал, как снопы на гумне. Так что же, его теперь воеводой поставим, а вас, задиристых молодых кочетов, темниками, так? – Сердился старый воин. – А разумение, как водить тьмы и полки, или хотя бы сотни, у вас есть? А в самой жестокой сече видеть не только ворога перед собой, но и всю свою сотню или целую тьму? А ворога, что твоим воинам противостоит, сколько б его ни было, да не просто зреть, а чуять и понимать каждое его движение, это у вас есть? – Грохотал простуженным басом Бродник. – Для того, чтобы командовать, прежде всего, нужно разумение, собранность и ответственность за других. Без этого сила и храбрость ваша и воинов, вам вверенных, к погибели пустой приведёт, а не к победе!

Долго вычитывал старый воин стоявшим перед ним отрокам не совсем понятные им наставления. Когда же почувствовал, что «стружку» бездумной мальчишеской страсти быть непременно первым, он уже снял в нужном количестве, то, кинув лукавый взгляд на повинные головы «бойцов», незаметно перешёл к «лепке» из отчаянных природных заводил настоящих будущих сотников и тысяцких, а может быть и темников. Долгий, тонкий и кропотливый это труд, но без него не иметь киевской дружине настоящих водителей воев.

– Кто крикнул первым, что я иду, когда тут свара была, выходи на коло! – Повелительно молвил наставник. Все замерли на некоторое время, переглядываясь друг с другом.

– Ну, я, – вышел в круг долговязый нескладный юнак, ожидая, что теперь и на него обрушится гнев старого воина.

– Как зовут?

– Мечиславом…

– Вот за то, что зрел схватку, да в то же время и по сторонам не забывал глядеть, быть тебе, Мечислав, десятником первого десятка, – неожиданно заключил воин. – Веди свой десяток на конюшню, там помощь в чистке лошадей требуется.

– Ну что, Бродник, будет толк с сих отроков? – спросил, подходя к старому воину, воевода Фарлаф, провожая взглядом уходящих на конюшню юнаков.

– А как же, – хитро улыбнулся Бродник, – обязательно будет, особенно из сих четверых. Чую, есть у них жилка, не просто воинская, но и темницкая. Только им про то сейчас говорить не стоит, всё испортить можно, – понизив голос, молвил наставник.

– А я к тебе, можно сказать, по сему же делу, – молвил Фарлаф, кивнув на стоящего поодаль отрока. – Внучка вот своего привёл, Свена, пусть со всеми ратному делу обучается.

– Погоди, воевода, да ведь мал он ещё, сколько годков-то исполнилось? – С сомнением молвил воинский наставник, издали меряя стать отрока взглядом. Хоть и был он одет в широкий – на вырост – тулуп и высокую баранью шапку, да видно было, что и в рост-то по-настоящему ещё не пошёл.

– За малолетство не беспокойся, я сам его воинскому делу обучал, лет с четырёх. Сейчас ему десять исполнилось, а по нашим древним традициям как раз с десяти лет отрок посвящается в воины. Вчера я вручил ему боевой нож его отца Айка, погибшего в Итильском сражении. – Видя, что наставник юнаков хочет ему возразить, Фарлаф опередил его. – Благодаря моему упорству и настойчивости, внук уже многое умеет, и ты в том сегодня убедишься. Реку тебе, с четырёх лет, не глядя на ворчание женщин – бабки его и матери – стал обучать его владению ножом, топором и мечом. Вначале, само собой, это были лёгкие деревянные клинки из сосны или берёзы, потом из морёного дуба, а позже и железные, ты ж сие, как наставник опытный, не хуже меня ведаешь. – Бродник понимающе кивнул. – Я скорняку с Подола заказал для Свена кожаную безрукавку, в которую были вшиты тяжёлые медные грузила, заставлял его в ней не только ходить, но ещё бегать и прыгать. Бороться ставил всегда супротив двух сверстников, а коли против одного, то более сильного и рослого.

– Верю, воевода, что добре ты готовил внука своего, в том сомнения у меня нет, – кивнул Бродник задумчиво. – Да только коли ты его воеводой будущим зришь, то этого мало. – Снова улыбнувшись только самими очами, – молвил наставник юнаков.

– Так я ж то и сам добре разумею, оттого не только силу, выносливость и умение владеть оружием старался привить внуку. По вечерам рассказывал ему о сражениях, в которых участвовал, а потом вместе со Свеном разбирал ошибки и просчёты свои и чужие и всякий раз требовал, чтобы внук предлагал свои решения тех сражений, становясь на место то одной, то другой стороны.

– Да, брат Фарлаф, по всему, не жалел ты его совсем, – молвил наставник юнаков, ещё раз взглянув на стоящего на достаточном расстоянии, чтобы не слышать их разговора, юного Свена.

Старый воевода вспомнил, как малец частенько обижался на него, в сердцах называя злым, бывало, что и плакал, а тут ещё просьбы матери и бабушки мальца пощадить его и не заставлять так много упражняться. Но ничего не могло тронуть сердца старого нурмана.

– Я-то могу пожалеть, а вот враг в бою не пожалеет, и тогда моя жалость будет стоить ему жизни, – ответил Броднику старый воевода, и очи его блеснули жёсткой уверенностью в своей правоте.

– Добре, Фарлаф, будь уверен, требовать с твоего внука буду, как и с других, без скидок на возраст, – отчего-то вздохнув, пообещал наставник.

– Нет, – запротестовал воевода. – Ты будешь спрашивать со Свена вдвое строже других!

– Гляди, Фарлаф, тут важно не перестараться. От излишнего усердия может выйти не просто добрый воин, а расчётливый, и оттого ко всем безжалостный человек, на горе себе и другим, – отвечал старый воин, воспитавший уже не одно и не два поколения молодых дружинников.

– Пусть так, но он выживет даже там, где другие не выживут, а это главное, – отвечал воевода и сурово глянул перед собой. – Я до сих пор себя виновным считаю в смерти Айка, значит, не хватило у меня этой самой жёсткости и строгости.

– Ну-ну, – неопределённо проговорил Бродник, – только одно точно ведаю, что во всём мера должна быть. – Он ещё хотел добавить, что волхвы исстари завсегда учат, что главное в жизни человека, это служение Роду Единому. А коль почнёт человек ради себя только стараться, то ни себе, ни богам, ни людям толку не принесёт, и хоть длинную жизнь проживёт, да для всех бесполезную. Очень хотел сказать то старый наставник, да сдержался, сам не ведая отчего.

А Свен всё глядел на Ратный стан, на своего деда, о чём-то так долго беседующего с каким-то старым воином и с нетерпением ждал, когда он, наконец, примет Перунову клятву и станет обучаться вместе с другими юнаками в Ратном стане. Однако радость его сменилась недовольством, когда он узнал, что дед Фарлаф поручил Броднику, этому самому седоусому воину, спрашивать с его внука Свенгельда гораздо строже, чем с остальных, хотя по навыкам владения оружием он был среди первых.

Глава восьмая

Новый стременной

Лета 6434 (926)

– Я слыхал, княже, Зимород нежданно помер, горе у тебя, да жизнь продолжается. Не сочти за дерзость, окажи княжеское благоволение сироте, сыну славного воина, павшего в битве за всех нас. Возьми его в стременные… – молвил князю старый Фарлаф.

– О ком ты говоришь? – спросил Игорь.

– О Свене, – вздохнул варяжский воевода, – внуке моём и сыне Айка…

Игорь на миг задумался.

– Стар я уже, – продолжал Фарлаф, – а при тебе он скоро настоящим дружинником станет. Не гляди на молодость, я его много чему научил, спрашивал строго, невзирая, что он мой внук. В Ратном стане с Бродником Перунову науку прошёл, теперь в Молодятинском полку служит. А с конём управляться он сызмальства умеет, не подведёт, слово даю!

Молодой воин, торопясь, быстрым движением отворил дверь и едва не столкнулся с княгиней. Та тоже торопилась куда-то и от неожиданности ойкнула. Рудые волосы и желтоватые рысьи очи молодого воина показались Ольге знакомыми.

– Ты кто, и отчего летаешь по терему, как ветер? – опомнившись, спросила недовольно княгиня.

– Я Свенгельд, Свен… новый стременной князя… – растерянно молвил юноша. – Князь повелел его плащ принести, дождь вроде собирается…

– Свен? – переспросила княгиня, уже заинтересованно глядя на юнца. – Не внук ли…

– Так точно, сын темника Айка и внук воеводы Фарлафа! – бодрым голосом отчитался новый стременной, и, наконец, вспомнив, что княгине нужно оказать почтение, неумело поклонился.

– И сколько же тебе сейчас, Свен? – вопросила Ольга, оглядывая крепкую, будто сбитую из тугой, но вязкой глины, юношескую стать, облачённую в воинское одеяние.

– Пятнадцать зимой исполнилось… А Перунову клятву я уже пять лет тому, как принял, – с оттенком гордости молвил юный Свенельд.

– Вот оно как… Ну, пойдём, я дам тебе плащ, – молвила княгиня и вернулась в княжеские покои. Войдя в небольшую комнату, где хранилась одежда мужа, она вынесла княжеский плащ зелёного сукна с подкладкой из алого шёлка. Быстрый стременной, схватив плащ, тут же убежал, мелькнув рыжей молнией.

– Хм, надо же, это тот самый Свен, которого я тетёшкала на руках, когда ему был год, он ещё к моей груди тянулся, чтобы покормила… – с улыбкой вспомнила Ольга. – Надо же, как пролетело время, уже гридень настоящий, шустрый да ловкий. И Триглав носит, тот, что мы с Игорем ему на годовщину подарили. Такой юный, а в каждом движении уже чувствуется пружинистая скрытая мощь, как у молодого хорька… – Ольга с детства уважала настоящих мужей с крепкой грудью и натруженными работой или оружием руками, от них всегда исходила основательность и властная сила, которая невольно пробуждала в ней женское естество.

Новый стременной был немногословен и даже, кажется, старался всячески избегать княгиню. Свен отказался поселиться в небольшой светёлке, где до того жил Зимород, пообещав князю, что ежедневно с рассветом он непременно будет уже в тереме. Слово своё он держал, и чаще всего уезжал вместе с князем ещё до того, как Ольга просыпалась на своём одиноком постылом ложе.

– Никому я не нужна, все меня избегают – и муж мой, и даже сей совсем юный стременной Свенгельд! – тяжко вздыхая, с обидой думала Ольга, слушая песни и сплетни сенных девиц да ворчанье сварливой ключницы.

Однажды по осени, когда несколько дней и ночей по стенам и крышам терема тоскливо барабанил холодный дождь, она повелела топить баню. Мылась долго, наслаждаясь теплом и банным духом. Сенные девки заботливо умащивали заморскими душистыми маслами её уже не такое молодое, как прежде, но ещё полное силы и желания крепкое сорокалетнее тело. А Ольга с ещё большей тоской думала, что никому её тело, умащенное ли, не умащенное, ныне более не потребно. Игорь, она это понимала, и даже почти знала наверняка, находит утеху у более молодых жён. «А я будто в незримой темнице должна пропадать без мужской ласки. За что же мне участь то такая, будь она неладна! Я-то ведь живая, не заживо замурованная!» – мыслила княгиня, и не различимые в сумраке и банном пару слёзы скатывались по её белым ланитам.

Когда распаренная до истомы Ольга уже облачалась в предбаннике с помощью всё тех же говорливых прислужниц, вбежала ещё одна и сообщила, что князь вернулся из дальней поездки, и что мокрые они все до последней нитки, будто из озера их только что вытянули, а продрогшие так, что слова вымолвить не могут. Одёжку князь повелел им со стременным сухую дать.

– Скажи князю, Миланка, что баня как раз истоплена, пусть сюда со своим стременным идёт, а уж сухую одежду потом наденут, а то грязь да жижу болотную по всему терему за собой потянут! – проворчала княгиня.

– Может, кого из девчат своих оставишь, чтобы и нас попарили? – с трудом разжимая застывшие уста, попробовал пошутить Игорь, когда они с Ольгой столкнулись при выходе из предбанника. Сенные девицы захихикали, стреляя очами на молодого стременного, уставшего и замёрзшего.

– Да уж обойдётесь сегодня без девчат, – недовольно молвила княгиня, уходя со своими помощницами.

– Не жалуют нас с тобою, братец Свен, теремные жёны, – князь принялся с трудом стягивать с себя промокшую грязную одёжину. – Может, из-за меня, старого, а у тебя, поди, отбоя от девчат нету, молодой да ладный, и на службе доброй, а?

– Да ну их, – стушевался отрок, – от жён только хлопоты одни, – пробормотал он.

– Не скажи, брат, жёны нам богами даны, и мы их, как дар свыше, почитать и любить обязаны. Ты, к примеру, ведаешь, что жене отказывать нельзя, особенно когда в ней желание горит, что огонь в кострище купальском? – ухмыльнулся князь, устремив потеплевший взор в некую неведомую точку впереди. Ты вон дядьку Тивера послушай, он в таких делах многое ведает.

– Так, а коли жена мужняя… тогда как? – Вымолвил с трудом стременной, не глядя на князя.

– Значит, муж её счастливой не может сделать, в том его вина, – ответил князь и поторопил: – Давай, веник вон берёзовый в углу бери, пошли париться!

– Вот, мать-княгиня, одежда сухая для князя и стременного, прикажешь отнести? – проворно юркнув куда-то и тут же, словно шустрая мышка, явилась перед княгиней Миланья.

– Оставь, я сама отнесу, – ответила Ольга.

Выждав время, она отправилась в мовницу. А когда вошла в предбанник, то узрела Игоря и Свена спящими на широких берёзовых лавах. На столе стояло блюдо с остатками хлеба и мяса и две пустых кринки. В трёхсвечном хоросе догорали свечи. Жаркая мовь после нескольких дней скитаний под осенним дождём, плотная еда да густой медовый квас усыпили мужей накрепко. Игорь храпел, повернувшись на бок, а Свен спал тихо, свободно раскинувшись на лаве и заложив руки за голову. Мягкое древесное полотнище, прикрывавшее молодого стременного, уже высохло и сползло с груди и покрытого мягкими рыжими волосками бедра. Волнение заколотилось в груди княгини, так что она была вынуждена затаить дыхание. Некоторое время Ольга стояла подле, и перед очами мелькали цветные круги, а в виски стучали невидимые молоточки. Наконец, она услышала приглушённый скрип дверных петель. Торопливо прикрыв стременного, она оглянулась и узрела теремного охоронца, который держал в руках кринку с питьём и новое блюдо с едой. Приложив перст к горячим устам, княгиня показала жестом, чтобы охоронец уходил, и почти сразу вышла за ним.

– Вот, возьми сей вид первого яруса и отвези зодчему, что строит терем каменный для княгини, – повелел князь, положив на стол свиток. – А то коли начнут возводить, да вдруг не так, как Ольга желание высказывала, то она всем жизни не даст.

– А когда отвезу, мне в Ратный стан или… – начал Свен.

– Нет, домой езжай. Или на гуляние купальское, в общем, на святки вольный ты, как птица в небе, – молвил князь. А чуткий отрок понял, что князь Ингард исполнен сейчас предвкушением встречи, которая должна у него случиться в сии святочные дни. О тех встречах как-то нечаянно услышал стременной из тихого разговора самых верных князю охоронцев Борича и Тивера, но его самого князь ни разу с собой в заветное место не брал, и вот опять отправляет с очей подальше.

Несколько огорчённый таким недоверием князя, Свен ехал верхом на своём небольшом, но выносливом гнедом коньке Хатабе и глядел, как люд киевский готовится к купальским святкам, а сам старался догадаться, куда же собрался князь. Ведь когда ты знаешь многое о тех, кому служишь, эти знания всегда можно использовать в трудную минуту, как запас в суме. Вот уже и град позади, дорога лесом пошла и скоро выведет к реке, где в тихом укромном месте начали строить загородные хоромы княгини. Закончены пока только подвальные хозяйственные своды, и кое-где каменные стены достигли окон. Вокруг лес, небольшая река, вынырнув из него, тихо разлилась среди склонившихся к воде длиннокосых ив. Где-то там дальше река упиралась в новую деревянную плотину с мельницей. Заходящее светило удлинило тени дерев почти до середины реки. Пока не стемнело, надобно найти этого седобородого сухощавого зодчего с непременным аршином за голенищем вечно измазанных в известь и каменную крошку сапог. Однако делом это оказалось непростым, – не только зодчего, но и подчинённых ему строителей, обитавших во временном длинном строении, Свен не обнаружил. Потрепав по холке Хатаба, и привязав его тут же у входа в обиталище строителей, он пошёл вдоль каменных оснований терема.

«Видать, все уже на праздник подались, может, в деревянном домике, срубленном специально для часто приезжающей сюда княгини Ольги, кто-то есть? – Он уже повернул к домику, когда услышал тихий плеск на берегу у небольших мостков, где была привязана лодка. – Кажется, поёт кто негромко, – отметил стременной, приближаясь к воде. На лодчонке лежала одежда, а из воды виднелась голова плывущей жены. – Да никак, это сама княгиня Ольга».

– Мать-княгиня, – подал голос стременной, выходя к мостку из-под склонившихся ив, – а где же твои охоронцы?

– Кто там? – встревожено воскликнула Ольга, но увидев знакомую стать Свена, тут же успокоилась. – Всех на праздник отпустила, и охоронцев, и девиц своих, пусть гуляют, одной побыть захотелось, надоели все.

– Непорядок это, князь гневаться будет, как узнает, – проговорил негромко отрок, но Ольга уже довольно близко подплыла к мостку и услышала его слова.

– Тут мой терем строится, и я решаю, кого отпускать, а кого нет. А ты отчего не на святках?

– Так я вот пергамент для зодчего привёз, а его нет на месте, – развёл руками Свен, держа в деснице свиток.

– Ты мне лепше полотенце подай, выходить буду, наплавалась сегодня, – повелела княгиня. И чуткий Свен отметил, как изменился её голос, какими медленными, плавными стали движения, как у кошки во время охоты. Сердце отчего-то начало колотиться, он сглотнул появившуюся вдруг слюну и оглянулся: по-прежнему никого, только он и княгиня. Стременной взял мягкий рушник с цветистой вышивкой и сделал ещё пару шагов к княгине, которая уже показалась из воды по грудь и, отворачиваясь, подал ей полотнище.

– Чего отворотился-то, или страшная я такая, ведь по вашему варяжско-нурманскому обычаю, в мовнице мужи и жёны вместе моются? – насмешливо молвила княгиня голосом, вдруг ставшим мягким, как поданое ей отроком полотенце. Юный гридень ещё раз сглотнул слюну и ответил охрипшим вдруг голосом, стараясь совладать с нахлынувшим волнением.

– Так я ж тут, в Киеве родился, к киевским порядкам и привык.

Ольга приблизилась к берегу. Вечерняя чуть коричневатая вода прикрывала её чресла и лоно, смутно угадывающиеся под поверхностью.

– Ладно, пошутила я, – молвила томно и, несколько загадочно улыбаясь, княгиня. – Ступай в дом, отнеси туда пергамент, я сейчас приду и погляжу.

– Добре, – непослушным языком произнёс стременной. Он поворотился и медленно пошёл к срубу, а перед очами всё стояла плотная стать Ольги, с которой стекали капли чистой речной воды, подсвеченные, будто драгоценные камни, закатным солнцем.

Едва стременной скрылся за дверью, Ольга вышла из воды, вытерлась и надела платье. Полотенце, пояс с подвесками и украшения остались лежать на мостках, а княгиня, поправляя волосы под головным убором, направилась к своему домику.

Не успела она взяться за ручку двери, как услышала пронзительный тонкий вопль:

– Мать княгиня! Мать княгиня!

– И откуда тебя нелёгкая принесла, Миланка, – в сердцах пробормотала Ольга и повернулась к бегущей по склону прислужнице, как всегда суетной и сверх меры подвижной. – Чего раскричалась, оглашенная? – сердито спросила она. – Я же тебя со всеми отпустила на святки.

– То-то и оно, что всех. Мы пошли на гулянье, а там оказался начальник княжеской охороны Огнеяр. Он как узрел там твоих охоронцев, да как осерчал, и немедля их обратно отправил. Так и я тоже сюда поскорее заторопилась… нельзя ведь тебя совсем одну оставлять… – тараторила, слегка задыхаясь после быстрого бега, услужливая девица.

– Да что ж такое, и искупаться толком не дадите, али я не хозяйка сама себе? – громко вопросила княгиня. – И где же твои охоронцы, не вижу их?

– Так они по дороге отправились, а я прямиком через лес, я-то тут каждую тропку ведаю, скоро и они будут, … – не переставала щебетать девица, округляя и без того большие очи.

– Ладно, растрещалась, сорока, лучше пояс мой и украшения с берега принеси, да надеть помоги, – недовольно проворчала княгиня.

Миланка помчалась к мосткам, а из домика вышел княжеский стременной.

– Я пергамент на столе оставил. Мне надо в град возвращаться, может, князю что передать? – спросил он, уже овладев собой.

– Ничего не надо передавать! – Лик княгини выражал мучительную досаду и тоску.

Свен отправился к коновязи, где его дожидался Хатаб.

Глава девятая

Стислав

Лета 6443 (935), Моравия-Чехия

– Княже, – подскочил к Олегу высокорослый дозорный из замыкавших движение отряда, – сзади кто-то торопится, летят во весь опор, с криками и гиканьем, человек десять-двенадцать, сейчас тут будут.

– Поглядим, – обронил Олег, и отряд повернулся ликами к неведомым всадникам. Вскоре из-за поворота дороги вылетел на взмыленном вороном коне с обезумевшими от горячки очами, воин с закинутым за спину щитом, в котором торчали несколько стрел. Ещё одна пропела мимо и впилась в толстый буковый ствол у дороги, задрожав тонким древком. Человек, видимо, не ожидал встретить воинов на своём пути, и натянул поводья, но конь уже был перед стоящими поперёк дороги всадниками, и только сбавил свой отчаянный бег. Олег махнул десницей, его воины разомкнули ряды, пропуская взмыленного вороного вместе с седоком, и снова сомкнулись. Выскочивший из-за того же поворота дороги десяток воинов, с азартными охотничьими криками мчавшиеся за беглецом на вороном коне, также подивились неожиданному воинскому строю на глухой дороге. Они спешно принялись осаживать разгорячённых скачкой коней и сбились в кучу, толкая друг друга.

– Именем короля Вацлава, требую освободить дорогу, потому что преследую его врага! – Воскликнул высокий черноволосый всадник в добротной броне, гордо восседая на коне и напыщенно выпятив при этом нижнюю губу. Олег что-то тихо молвил стременному, и тот передал кому-то сзади. Послышалось движение за рядами Олеговых воев, а потом один из них возник из-за поворота дороги, что спускалась в лощину, и показал руками, что на дороге больше никого нет. Олег хлопнул в ладоши, и сотня с обеих сторон обтекла всадников, заставив горстку преследователей сгрудиться в середине. В таком совершенно беспомощном положении они оглядывались по сторонам. Наступила тишина, только птицы перекликались в лесу, и гудели неутомимые насекомые, которым не было никакого дела до людских забот.

– Вы кто такие? – Снова вскричал черноволосый, но уже без былой напыщенной уверенности.

– Мы воины вольного Моравского княжества, а я его князь Колег! – веско промолвил Олег, невольно подражая манере отца. Порядком смешавшись от вдруг так круто изменившегося положения, недавние преследователи теперь растеряно молчали. – Вы находитесь на подвластной мне земле, и кто приказал совершить нападение на мой отряд? – снова грозно проговорил Олег.

– Мы не собирались на вас нападать, мы преследовали некого Стислава, врага нашего короля Вацлава… – уже оправдывающимся голосом заговорил черноволосый.

– Ах, вы преследовали врага, тогда покажите его!

– Но мы не можем этого сделать, его здесь нет. – ещё более растерянно отвечал чернявый.

– Я мог бы приказать своим воинам изрубить вас за дерзкое нападение. Я не знаю, чьи вы люди на самом деле, но нападение на чужое княжество расценивается, как война. И это в то время, когда князь Вацлав пригласил нас для переговоров о совместном военном походе! – возмущённо воскликнул Олег.

– Мы не собирались на вас нападать, это было бы безумием, нас-то всего десяток, – уже со страхом молвил чернявый, затравленно оглядываясь на мощных варягов, русов и моровчан, сжимавших в руках боевые клинки и сурово глядящих на окружённую горстку всадников, назвавших себя воинами короля Вацлава. На некоторое время нависла тяжкая тишина, только изредка всхрапывали и били землю копытами кони, да по-прежнему неугомонно зудели лесные насекомые. По разгорячённому скачкой лику чернявого струился пот, а может то были капли страха от близкого дыхания смерти, – то ли от сих суровых воинов, то ли от собственного короля.

Олег сделал знак рукой, и его воины разошлись по сторонам дороги, давая возможность преследователям вернуться туда, откуда они так резво появились. Вначале нерешительно и с опаской, оглядываясь на молчаливых грозных варягов, воины чернявого стали разворачивать своих коней, а затем, понукая их, устремились обратно. Когда довольные тем, что остались живы, люди князя Вацлава скрылись из виду, пред очи Олега предстал беглец, у которого оказалось поражено стрелой плечо. Стрелу уже извлекли, и знахарь, что сопровождал посольство, принялся колдовать над раной, затворяя руду и посыпая её целебным порошком из трав и каменьев, чтобы горячка не вошла в тело. Олег внимательно оглядел незнакомца. По вооружению, одежде и поведению это был явно не простой воин, и уж конечно не тать, укравший чей-то кошель. А коли его сам король повелел догнать и изловить, то и подавно непростой человек. Светлые, почти белые волосы незнакомца, зеленовато-голубые очи, крепкая, коренастая стать чем-то напомнили Олегу отца.

– Кто же ты такой, брат Стислав, и чем так князю Вацлаву насолил? – спросил он.

– Я служу князю Болеславу и его матери Драгомире, впрочем, она мать и князя Вацлава, от людей которого ты меня спас.

– Так что же ты такого сотворил супротив брата своего князя, что тот погоню послал за тобой и, судя по точно пущенным стрелам, не с самыми добрыми намерениями?

– Я из любопытных оказался, а любопытные долго не живут, – грустно улыбнулся беглец и тут же поморщился от боли, когда знахарь стал заматывать его рану чистой холстиной. Лик беглеца совсем побледнел, и Олег понял, что ему сейчас не до разговоров. Когда взгляд спасённого стал снова осмысленным, кратко спросил:

– Побудешь, пока рана затянется, или сейчас уйдёшь?

– Если уйду, то люди Вацлава рано или поздно меня схватят. Коли не прогонишь, то хочу с тобой идти, князь Колг, – произнёс с местным выговором беловолосый.

– Пока оставайся, а там поглядим, проводником будешь.

– В Праге мне каждый камень ведом, княже, – с охотой ответил Стислав.

Олег ещё раз смерил беглеца своим внимательным взором и, остановив взгляд на белых волосах, неожиданно спросил:

– Ты, Стислав, из кельтов, что ли, будешь?

– Моравчанин я, а прежде вся Моравия звалась Богемией, страной бойев, это кельтское племя, так что угадал ты, князь, верно.

– Да не гадал я, отец мой из кельтов, беловолос да зеленоглаз был, – с толикой грусти ответил воевода, трогая своего коня. Отряд продолжил путь.

Олег размышлял о том, что не слишком ладно всё в бывшей Моравии. И не только оттого, что германцы с уграми всё время норовят откусить от некогда великого княжества добрые куски, но больше потому, что в разногласии меж собою пребывают князья бывшей Великой Моравии, а ныне отдельных друг от друга Чехии, Словакии, Моравии, Хорватии. Так же были разобщены и полабские славяне, и что теперь? Германский король Генрих Птицелов захватил столицу гаволян Бранибор, пленил князя Тугумира и подчинил их. Как и далеминцев, ободритов, лужичан. Не устояли даже воинственные лютичи и руянцы. Все они стали данниками Германского королевства. В противостоянии с постоянными набегами угров, Генрих создал тяжёлую конницу и возвёл многие крепости-бурги. Но первыми он покорил своей руке многочисленные славянские племена. Напал и на Чехию, в которой после смерти князя Вратислава опять пошли войны и междоусобицы. Новый князь Вацлав также стал данником германцев, и многие княжества обособились, не желая платить дань чужеземцам. И хотя Вацлав с помощью тех же германцев сумел подчинить многие уделы бывшей Моравии, остались и относительно независимые княжества. Так и он, Олег, неожиданно стал князем той части моравских земель, куда его отправил князь Вратислав, а Варяжско-русская дружина стала сердцем новой дружины княжеской. И хотя годы берут своё, приходится бывшему воеводе и начальнику изведывателей применять все свои способности, чтоб поладить и с теми, и с другими, и с третьими. Вот и сейчас он с дружинниками направляется в Прагу на переговоры с королём Вацлавом, хотя тот спит и видит их своими данниками.

Заметив, что чем ближе к столице, тем тревожнее оглядывается по сторонам Стислав, Олег повелел кликнуть старшего обоза, в ведении которого были не только подарки князю Вацлаву, но и дела хозяйственные. Обозники везли всё необходимое, а на стоянках занимались установкой лагеря, заготовкой дров, приготовлением пищи, раздачей корма для коней и прочими каждодневными заботами.

– Возьми раненого в обоз, да одежонку попроще найди, чтоб от твоих не отличался, так и ему, и нам спокойнее будет, – повелел Олег низкорослому, ловкому в ухватках варягу с длинными усами.

Вскоре сметливый моравчанин и впрямь ничем не отличался от прочих. Работы не чурался и, как мог, старался управляться одной здоровой рукой. К удивлению обозников, получалось это у него складно, совсем неожиданно для его прежнего благородного вида и одеяния.

В Праге, определившись на постой, Олег с несколькими дружинниками отправился к уже знакомому собору Петра и Павла.

– Слышь, моравчанин, – тихо окликнул обозный начальник, стоя у воза, на котором сидел Стислав, низко надвинув на чело шапку, – перед Всевышним все равны, – князь, воевода или беглый воин, иди и ты, помолись своему богу, может, он облегчит участь твою?

– Нет, брат, не стоит, там могут оказаться люди, которые не очень желают видеть меня живым, – грустно улыбнулся Стислав.

Олег, вернувшись к своим воинам, расположившимся в части старого торгового двора, где было достаточно места и людям, и коням, позвал спасённого моравчанина.

– Я встречался с князем Вацлавом, – молвил он. – Но ни в храме, ни за столом не было его брата Болеслава и матери Драгомиры, которым ты служишь.

– Их и не могло быть, – ответил моравчанин, – они христиане, но греческой епархии, как многие из купцов и знатного люда Чехии, ведь Иллар и Мефодий первыми здесь, в Богемии, проповедовали христианскую веру на словенском языке. Ещё пятьдесят лет назад князь тогдашней Чехии Святополк, заметь, Колег, князь, а не король, – подчеркнул свои слова моравчанин, – держал под рукой своей не только Чехию, но и Паннонию, Лузацию, Словакию, и германцам не кланялся, и веру, принесённую солуньскими братьями, на папскую не менял. Сейчас же Вацлав зовётся на манер тех же франков «рексом» – королём, и одинаково жестоко обращает в римскую веру что язычников, что христиан греческого обряда. В этом деле ему оказывает полную поддержку его сюзерен – германский король Генрих Птицелов, который кровно заинтересован в том, чтобы как можно быстрее устранить влияние греческого Константинополя. – Стислав задумался, потом поглядел на Олега, и тот почувствовал, что моравчанин решается сейчас сказать нечто важное. Воевода замер, чувствуя, как внутренне напрягся его собеседник, и старался ни единым неосторожным вопросом не «спугнуть» его.

– Понимаешь, князь, – молвил очень тихо беглец, оглядевшись по сторонам и приблизив уста к уху Олега, – за мной оттого погоня была, что вызнать мне удалось намерение Вацлава. После рождения племянника или племянницы – жена Болеслава должна к Овсеням разродиться – он намерен крестить в римскую веру брата с матерью, их людей, а заодно и всех тех, кто сейчас его дружбой с германцами недоволен. – Прошептав это, Стислав снова осторожно оглянулся.

– Ты думаешь, что мать и брат согласятся принять папскую веру взамен патриаршей? – так же шёпотом спросил Олег.

– Нет, конечно, и тогда прольётся кровь, много крови, князь. Потому я прошу тебя об одной услуге…

– Погоди, Стислав, а почему после Овсеней? – недоумённо спросил Олег. – Неужели христианин Вацлав столь уважает языческие празднества?

– Нет, конечно! – зашептал в ответ моравчанин. – Просто затеять сейчас насильственное крещение для него расточительно: в сварах может погибнуть урожай, во всяком случае, значительная часть его. Не говоря о тех, кто его должен убрать и обработать. Зато после Овсеней всё будет уже по каморам и амбарам. Вацлав не просто уважает порядки германцев, но сам старается быть столь же рачительным и предусмотрительным во всём.

– Господь один для людей разных обрядов и ему не нужны кровавые жертвы. Чем я могу помочь тебе, Стислав? – спросил после некоторого раздумья Олег.

– Мне очень нужно передать весточку князю Болеславу или его матери. Для этого и приехал с тобой. Одного боюсь, что могу помереть, прежде чем дело исполню. Если не вернусь…

Олег внимательно поглядел на моравчанина.

– Думаю, Стислав, надо сделать так….

Моравское посольство покидало Прагу, договорившись о взаимопомощи и размере платы моравским воинам в случае их участия в военных походах Вацлава. Вопрос же о добровольном присоединении Моравского княжества к Чехии опять был отложен. И по недоброму блеску глаз «реха» Вацлава Олег понял, что он настроен на скорейшее «недобровольное» присоединение его княжества, точно так же, как на кровавое крещение своих родственников и их сторонников сразу после Овсеней.

Когда отряд выезжал из городских ворот, Олег снова увидел черноволосого с презрительно оттопыренной нижней губой, десять дней тому преследовавшего Стислава. С несколькими десятками воинов на крепких угорских конях, расположившись в тени крепостных стен у дороги, ведущей к воротам, они внимательно оглядывали всех проходящих и проезжающих. Взгляды Олега и Чернявого встретились. Олег с детства «мерился очами» с братом и мог долго, не мигая, глядеть глаза-в-глаза. Чернявый, хмыкнув, отвёл взгляд первым. Когда мимо прокатывались обозные возы, Чернявый узрел, что в одном из них лежит человек, почти полностью накрытый грубой рядниной, и что-то проговорил воину слева от себя. Тот кивнул и заспешил к воротам.

– Что с этим человеком? – Строго спросил старший из охоронцев у ворот, указав на лежащего под рядном. Воины Олега тем временем по трое проезжали верхом мимо, не обращая внимания на задержку возов.

– Занемог один из обозников, – ответил низкорослый седоусый варяг, становясь так, чтобы оказаться между возом и стражником. Тут же рядом оказался и Черноволосый.

– Покажи, может, вы какой товар вывозите беспошлинно или убили кого и теперь хотите незаметно тело вывезти, – настаивал страж ворот. Но седоусый ему в упорстве не уступал. Поднялся шум, началось даже толкание друг друга, последний десяток воинов Олеговой дружины задержался, взяв в коло свои возы. Воины Черноволосого тоже не собирались отступать. В это время привлечённый шумом вернулся сам князь. Он прикрикнул на своих и чужих воев, давая понять, что ни в каких спорах участвовать не намерен. Взор его властно горел, крылья носа хищно раздулись.

– Что за свару устроили, ты, Чернявый снова на посольство покушаешься, я тебя предупреждал! – грозно прорычал Олег и рука его привычным движением обнажила меч наполовину, что на языке воинском означает последнее предупреждение. Побелевший от волнения старший охоронец ворот, понимая, что, в случае чего, вся вина ляжет на него, а не на черноволосого подстрекателя, уже не знал, что делать, и растерянно мямлил про то, что он худого не желал, просто обязан проверять, кто и чего вывозит…

– Открой! – кратко бросил Олег старшему обоза. Тот, чуть помедлив, как бы нехотя откинул ряднину… Лик Черноволосого, который с нетерпением ждал сего мгновения, вмиг «оплыл», как восковая свеча от непомерного тепла. Под пологом лежал рыжебородый коренастый воин из нурман, который недовольно скривился от того, что солнце ударило ему прямо в очи.

– Проезжайте, проезжайте, – облегчённо зачастил старший охоронец, поняв по виду Черноволосого, что тот ошибся, и весь шум был поднят впустую.

– Я тебя предупредил дважды, – сурово молвил Олег Черноволосому, – в третий раз ни слова от меня более не услышишь, изрублю молча, даже на полёт стрелы не приближайся ко мне!

Когда посольство уже вытянулось по дороге и стены Праги остались позади, Олег в который раз с благодарностью вспомнил отцовскую изведывательскую науку, которой он со своими тайными воинами обучал его с юности.

– И снова ты меня спас, князь, благодарствую, не будет у тебя помощника вернее и надёжнее! – молвил Стислав, подъезжая на широкогрудом гнедом коне и снимая со вспотевшей головы нурманский шелом с маской.

C тех пор так и остался в свите Олега сей моравчанин, оказавшийся мудрым советником, и сметливым хозяйственником, и воином-охоронцем.

Осенью приехавшие с товарами купцы из Праги принесли весть, что князь Болеслав пригласил на крестины новорождённого сына своего старшего брата – короля Чехии Вацлава, но по дороге у самого собора, где должен был произойти торжественный обряд крещения, неизвестные напали на Вацлава и его охорону и всех изрубили. Оттого королём Чехии теперь Болеслав Первый, который германцам не кланяется и дани им платить не желает.

– Выходит, дошла твоя весточка, – молвил Олег своему помощнику, и они понимающе переглянулись.

Часть третья

Огненный переход

Глава первая

Олег Моравский

Лета 6448 (940)

Отряд из двух сотен хорошо вооружённых конников пересёк границу Моравии-Чехии и, выслав вперёд дозоры, двинулся по земле словаков. Сразу за передовой охороной ехал седовласый сосредоточенный воин в дорогом воинском облачении. Поднявшись вместе с несколькими соратниками на очередной холм, он придержал широкогрудого коня сивой масти и внимательно оглядел окрестья. Справа в дымке едва виднелся Дунай, идти там вдоль берега было бы проще, но за Дунаем злая Угорщина, жестокий противник всех поморян. Двести воинов – не две тысячи, и двигаться на виду у недоброго соседа небезопасно, да и не нужно уграм знать, что часть дружины покинула Моравию. Здесь, среди леса и тянущихся с севера остатков горных хребтов они скрыты от чужих очей.

– Упредили ли словаков, чтобы не взволновались нечаянным появлением нашим? – спросил седовласый у сидящего рядом на гнедом коне кряжистого воина.

– Да, княже, и словаков, и белых хорват, – успокоил его осанистый воин.

– Сколько же лет прошло, как проехал я этой самой дорогой? – спросил, ни к кому не обращаясь, седовласый, когда спустились с холма и продолжили путь. Он подсчитал про себя прошедшие лета и подивился: ужели почти четверть века? Считай, целая человеческая жизнь, ведь в наше неспокойное, весьма обильное на войны время и до полнолетия многие не доживают. Сколько сотоварищей схоронил он за прошедшие годы, пожалуй, и не посчитать, одних забрали вражьи клинки и стрелы, иных хвори да всякая нежданная погибель, и лишь немногих старость. «Для чего Всевышний доселе хранит меня, зачем я нужен ему здесь, на этом свете? – размышлял седовласый, глядя на проплывающие мимо поля, леса и перелески, высокие холмы, переходящие к северу в настоящие горы и, в то же время, видя лики прежних друзей и знакомцев, что сами собой выплывали один за другим, словно идущие по узкой тропе сквозь густой утренний туман образы. – Четверть века – это много, кто из них ещё жив, и как нынче выглядит? Сам-то вон весь сивый стал, в масть своему боевому коню. А, поди ж ты, на старости лет вдруг да понадобился». – Седовласый грустно усмехнулся, продолжая плыть в облаках воспоминаний, из которых большей частью и состоит жизнь долго пожившего на свете человека. Привитая отцом ещё в юности способность пребывать как бы сразу в двух мирах – в яви, требующей постоянного внимания и быстрого решения; и в мире мыслей и образов, – давала возможность легко одолевать любую дорогу, не тяготясь её однообразием. Теперь они шли вдоль невысокого хребта, за которым где-то струится неугомонная Тыша-река. Протекая среди гор, она имеет быстрое течение и чистую прозрачную воду; на равнине же её течение замедляется, вода мутнеет, превращая прибрежные места в обширные болота, за что река и получила название «Тыша» – тихая.

Ещё немного и отряд вступит в земли белых хорват.

Послышались возбуждённые голоса и дробный конский топот. Пелена задумчивости исчезла с лика седовласого, уступив место внимательной сосредоточенности.

– Княже, там воины, их вдвое больше нашего, а может и втрое! – выпалил молодой дозорный, сухощавый и подвижный.

– Угры? – посуровел князь, но ни одним движением лика не выдал беспокойства.

– Нет, княже, но и не белые хорваты, хотя вроде по-словенски рекут. Стислав им навстречу поехал с двумя дозорными, а меня упредить послал, – доложил воин.

– К бою! – негромко, но властно молвил седовласый, и сотники тут же подали условные знаки насторожившимся десятникам. Те живо выстроили свои десятки, воины изготовились к возможной схватке, извлекши мечи из ножен и переведя луки и колчаны в боевое положение.

Чужой нестройный отряд появился из чрева утонувшей в зелени низины. Воины были одеты разномастно и вооружены не так, как моравчане, – большая часть имела топоры, кистени, чеканы и булавы с ременной петлёй из толстой кожи. Старший дозора моравчан Стислав и два его воина ехали рядом с широкоплечим незнакомцем, явно главой неизвестного отряда. Волчья накидка на его могучих раменах была посечена в нескольких местах, рука выше запястья перевязана холстиной с проступившим на ней рудым пятном. Следы недавней схватки имелись и у других воинов, выглядевших злыми и хмурыми. Широкоплечий что-то отрывисто толковал Стиславу, а тот кивал, иногда вставляя несколько слов. Оба отряда замерли друг против друга на расстоянии не более полусотни шагов, разглядывая случайных встречных. Затем широкоплечий подал команду, и его люди потянулись влево по пологому хребту. Проводив очами чужаков, Стислав с воинами подъехал к князю.

– Это уличи, княже. Рекут, что три дня тому схватились с дружинниками киевского воеводы Свенельда и после тяжкой рубки ушли только малой частью. Сей воевода осаждает их стольный град уже два лета, требует Киеву подчиниться и дань платить, – доложил старший дозора.

– Воеводы Свенельда? – вскинул бровь седовласый.

– Точно, княже, имя это уличи не раз недобрым словом поминали, пока мы вместе ехали! – уверенно ответствовал Стислав.

Брови князя нахмурились, в очах отразилось внутреннее напряжение мысли.

– Поторопимся, братья! – молвил он, пришпоривая коня.

Князь Игорь вернулся в терем поздно, день выдался хлопотный, даже суетной, – то суд рядить пришлось, то в Ратном стане с воеводами и темниками решали, сколько да каких дружин может понадобиться для похода, о котором пока никто, кроме ближников, знать не должен. Долго и горячо спорили, утрясая вопросы. Потом с главным казначеем не менее трудный разговор был. Он, знамо дело, на то и казначей, чтобы княжескую скарбницу в целости держать, да какой же поход без растрат.

– Фу, лепше в седле день пробыть, чем всякие такие дела решать! – облегчённо вздохнул князь у крыльца, передавая стременному поводья.

– Княгиня вернулась после полудня, – доложил теремной охоронец.

«Ага, тоскливо одной в загородном тереме, особенно, когда молодой воевода Свен в походе», – с некоторой издёвкой подумал про себя князь.

С годами их свары с Ольгой сами собой притихли, то ли сойдя на нет, то ли затаившись до времени. Но вовсе не оттого, что теперь вся любовь Игоря доставалась жене, напротив, он ещё меньше стал бывать в тереме. Жара сменялась стужей, а потом опять зима менялась с летом местами, всё глубже втягивая князя в текучку повседневных дел и забот. Годы пролетали, что твои перелётные птицы, вроде бы только что из-за виднокрая появилась дружная стая и прозвучал первый крик вожака, а уже глядь – и последняя уставшая птаха замыкает общий строй с другой стороны небесной закраины. Ушёл, как птаха в Ирий, его верный стременной Зимород, перед которым он всегда где-то глубоко в душе ощущал свою вину. Его место занял юный Свен. А вот уже и не стременной он, а бравый да удачливый сотник, потом тысяцкий. И вот недавно попросил княжеского соизволения приструнить непокорных уличей и заставить их дань Киеву платить. Игорь поразмыслил и поручил ему сие нелёгкое дело, ведь уличи своенравны, что конь необъезженный. Сумеет ли Свен его оседлать, как раз дело и покажет. А коли получится, то станет Свенгельд воеводой всей Киевской дружины, а не только Варяжской. Да, летит время, с каждым разом замечаешь, что седина всё больше отбеливает власы, а на челе прибавляются морщины, и хоть не жена он, чтобы лишней морщине печалиться, но всё же…..

Игорь уже не так ревностно относился к своей княгине, а боле предпочитал отдыхать душой и телом, когда того требовала плоть, с жёнами помоложе. Ему казалось, что после такого «отдыха» он и сам словно скидывал лета.

Оттого и просьбу жены выстроить для неё в лесу под Киевом хоромину загородную, уважил. Терем ей каменный поставил, как строят на Заходе и в Византии, гридней и охоронцев дал, сколько требуется. Пусть живёт своей жизнью и командует своей челядью, как ей нравится. Сейчас, вспоминая ту давнюю свару со Старшим из-за Ольги, он только ухмылялся своей былой горячности. «Радоваться надо было, что у неё своё утешение есть, а у меня своё, а не разума от этого лишаться, – запоздало корил себя Игорь. – Одно добре, как рекут волхвы, коли человек в прошлом своём прошибки видит, значит, он мудреет. Выходит, что я не из ума по старости выживаю, а мудрею!» – с внутренней усмешкой успокоил себя князь.

Однако возникшие нынче воспоминания, были видимо не случайны, потому что утром теремной охоронец доложил:

– Князь Моравский с отрядом прошёл наши кордоны на заходе и приближается к Киеву!

– Приехал-таки! – обрадовался Игорь. – Одеваться и коня! – кратко велел он.

Вскоре он с ближниками выехал из терема навстречу, тем выражая уважение гостю. Едва княжеская процессия миновала Чешские ворота и оказалась за пределами града, отдалившись от них не более чем на полёт стрелы, как впереди заклубилась пыль на старом купеческом шляху, упреждая о приближении моравчан.

Игорь, облачённый в искусно расшитую шёлковую рубаху, сидел на вороном койсожском жеребце, привычно придерживая его иссиня-чёрные бока крепкими ногами всадника в полосатых штанах, заправленных в сапоги жёлтой кожи с серебряными шпорами. На плечах белая епанча, застёгнутая золотой фибулой на левом плече. Непременный меч и привычный скрамасакс в ножнах на широком поясе, с которыми князь ещё с юности так сроднился, что и не замечал их, довершали его одеяние. Почти совсем седой осередец – прядь волос, оставленная по воинской традиции рода рарожичей на макушке бритой головы, свисал на левый висок. Он вглядывался в подъезжающих всадников, потом тронул своего вороного навстречу седовласому гостю в дорогом запылённом одеянии.

– Вот, ты каков теперь, Олег, князь Моравский, – молвил Игорь, оценивающе оглядывая бывшего воеводу. – Поседел, совсем белый стал, похож теперь на отца.

– Так и ты не помолодел, тоже почти весь сивый, а я же на десять лет старше тебя.

– Хоть и неширок ты статью, как дядька Ольг, да крепость тела по-прежнему хранишь, стариком тебя не назовёшь! – искренне молвил Игорь. – Ну, будь здрав, рад тебя видеть!

Они пожали друг другу руки и слегка приобнялись, не слезая с коней.

К терему ехали вместе, стремя в стремя.

– Как там, в Моравии, всё ли ладно? – спросил Игорь.

– Всяко бывает, пока справляемся, да одному Богу известно, что завтра будет, – отвечал Олег, осматриваясь вокруг. – Чешский князь Болеслав решительно за объединение земель бывшей Великой Моравии взялся, с Польшей, Словакией дружбу ведёт, так что и мы приглядываемся, чтоб под его руку стать, в одиночку не выжить, верно, Стислав? – обернулся он к едущему по левую руку первому помощнику и советнику. Беловолосый моравчанин одобрительно кивнул.

– Когда до меня вместе с вашими купцами дошла весть, что ты князем Моравским стал, я как-то даже порадовался, – признался Игорь. – Годы наши теперь на склоне, горячность молодости позади, утекла с летами да верными побратимами, – с тихой печалью в голосе молвил киевский князь. И Олег понял, что Младший впервые винится перед ним.

– Ты прав, брат, – молвил Олег с некоторым душевным волнением, – добрых друзей по перстам одной руки пересчитать можно, оттого ценить их надо пуще злата.

– Узнаёшь град? – спросил Игорь, перехватив взволнованный взгляд Старшего. – Пожар был у нас, так многие дома да улицы по-новому поставлены.

– Слишком много времени прошло, – устало покачал головой князь Моравский.

– Ничего, омоешься с дороги, вспомнишь. Как у нас на полуночи говорится: «и дальняя дорога не в тягость, коль банька в радость», небось, соскучился в своей Европе по нашей настоящей мовнице! – похлопал по плечу Старшего киевский князь, когда они уже въехали на теремной двор. – Мои гридни проводят вас. Потом, само собой, мы с Ольгой тебя за столом ждём!

Олег после мовницы с раскалёнными камнями да берёзовыми и дубовыми вениками, вгоняющими в разомлевшее тело горячий душистый пар, и в самом деле почувствовал себя более отдохнувшим, чем если бы проспал целые сутки. Несколько раз ловкий банщик умащивал его тело то мёдом, то солью, то горчицей, а потом, подождав немного, смывал горячей водой, окатывая после холодной колодезной. Отяжелевшее, утомлённое и запылённое после дальней дороги тело с каждым новым подходом становилось не только чище, но и как будто легче. Вместе с различной натиркой уходила усталость, да что усталость, кажется, волшебная вода северной мовницы смывала сами прожитые лета! Стократ прав Младший, нет такого божественного чуда в Европе, где и мыться-то считают зазорным. В Чехии-Моравии, конечно, есть мовницы, однако, надо признать, с приходом на моравские земли папского протектората они не столь распространены и почитаемы, как тут, на Руси.

Когда Олег блаженно вышел в предбанник, банщик подал мягкий плат для вытирания, а затем выбеленные холщёвые порты и рубаху. Заглянувший в дверь теремной охоронец позвал пройти в трапезную, где уже накрыт стол, и князь с княгиней ждут гостя.

– Мне бы переодеться, – молвил Олег, несколько смущённый тем, что, нежась в мовнице, как в далёком детстве и юности, вовсе позабыл о времени, и оттого заставил гостеприимных хозяев ждать его.

– Нет нужды, княже, князь Игорь упредил, что трапеза будет по-свойски, они с княгиней тоже в домашнем облачении, – успокоил охоронец.

Олег чуть поколебался, потом подвязал рубаху поданным ему банщиком поясом с обережными северными рунами, сунул ноги в шлёпанцы с кожаными ремешками и деревянными подошвами и последовал в терем за охоронцем.

Игорь и Ольга, которых упредили, что гость закончил омовение и облачается, спустились из своих светлиц в трапезную. Охоронец рёк правду, они были одеты в расшитую, но простую холщёвую одежду из северного льна, что лепше всего для тела в пору летнего зноя. Теперь Олег и Игорь уже, как положено, крепко обнялись троекратно. А Ольга глядела на гостя, и было непонятно, что творилось в её душе и памяти, сокрытое привычной завесой величавой строгости.

– Да обними земляка, Ольга, сколько лет ведь не виделись! – повернулся к ней Игорь, взял за руку и подвёл к Олегу. Подождал, пока Старший и жена осторожно приобняли друг друга.

– Рада свидеться, князь Моравский, – молвила Ольга глубоким грудным голосом. – А не привёз ли ты с собой княгиню? Небось, местные то моравчанки не хуже наших киевских жён будут? – не то из любопытства, не то с затаённой подковыркой спросила она.

– Славянские жёны кругом красны, что в Киеве, что в Моравии, да ведь не только в красоте дело, нужно, чтоб душа родная была, а я такой не встретил, – ответил Олег ровным и даже добродушным тоном.

– Ну, к столу просим, – широко повёл десницей Игорь на выставленные щедрые угощения из крупной и мелкой дичи, рыбы, ягод, орехов, медовых квасов, ягодных морсов и холодных узваров.

Ольга сидела за столом рядом с мужем, вернее, восседала, и взор её был непроницаем. Олег несколько изумился. Казалось, что это какая-то европейская королева, хотя и облачённая в простую льняную одежду, но холодная и непреступная, подобно каменным строениям в Европе, к которым он до сих пор так и не привык после живых деревянных жилищ Киевщины и Новгородчины.

«Я ведь с замиранием сердца ждал и боялся этой встречи! – признался себе Моравский князь. – А как случилось, не сразу и признал в статной, теперь уже «при теле», величавой в свои пять десятков лет жене, ту прежнюю Прекрасу-Ольгу». Княгиня же несколько смешалась лишь в первые мгновения встречи, когда Игорь подвёл её к нему. А потом язвить стала. «Да и то сказать, – продолжал Олег, глядя на себя её очами, – я теперь весь седой и старый, хоть телом пока крепок, да…». Он снова взглянул на сидевшую напротив Прекрасу-Ольгу и, почуяв сердцем и душой холодность и даже будто некую тайную ухмылку, прячущуюся в устах княгини, как-то успокоился. В самом деле, время лечит, особенно в преклонном возрасте. «И, слава Богу! Что было, то осталось в прошлом, и пусть оно там, в сокровенном далёком минувшем и остаётся для отдохновения души в тяжкие минуты», – решил Олег, даже с некоторой радостью смиряясь с тем, что нынешняя Ольга к нему, похоже, совсем равнодушна.

– Ну, как тут у вас, с Константинополисом не всё ладно? – обратился он к Игорю.

– Разумеешь, брат, – словно ожидая этого, сразу подхватил разговор Младший, – как стал у визанцев император Роман Лакапин, так юлить начали коварные, то дань недоплатят ежегодную, то вообще «забудут» о ней. Приходилось и купцам их отворот на торговлю в градах Руси давать, и проход из Греков в Варяги закрывать.

– Насколько я помню, – Олег ещё раз кинул быстрый взгляд на сидевшую слева от Игоря Ольгу, – Роман на троне ромейском уже два десятка лет сидит, да и по возрасту мы с ним почти одногодки.

– Точно, да в первые лета ещё как-то удавалось с ним кашу сварить, хоть и с трудом, а последние годы вовсе сладу нет. Вот и решил я с дружиной пойти и взять своё, – ответил Киевский князь.

– В Ромейской империи несколько лет подряд недород был большой, про то все знают. Особенно тот голод, что и нас зацепил лет двенадцать тому, когда средь лета морозы грянули. – Тут князь Олег, вспомнив что-то, остановил свой рассказ. – Помнишь, Игорь, купца Мойшу Киевского, что с воеводой Фарлафом судился?

– Ну, помню сего хитрого рахдонита, – недовольно буркнул Игорь. – Так он из Киева ещё прежде тебя исчез, и больше про него никто не слыхивал.

– У нас он объявился, в Моравии. А как раз в то голодное лето его и не стало.

– Неужто от голода помер? – изумился киевский князь.

– Голод ему как раз не грозил, напротив, он на недороде том богател, что твоя квашня на хмелю, – ответил моравчанин. – Взъярились люди, с которых он три шкуры снимал, всё повышая рост, и забили его насмерть вместе с ещё несколькими ростовщиками. Когда стража городская подоспела, Мойша уже отходил, так и умер с зажатыми в деснице серебряными денариями.

– Тут Фарлаф его за гривны едва не прикончил, он в Моравию сбежал, да всё одно от денег смерть принял, оттого, что любил их больше жизни, – рассудительно молвил киевский князь.

– На земле Империи тоже восстания поднимались не раз в те голодные годы и сразу после них, – вернулся к рассказу о Визанщине моравский гость. – Говорят, был у восставших вождь по имени Медная рука. Ему за посягательство на императорские устои ранее руку отрубили, так он сделал себе медную, особым способом зажимал в ней меч и рубился с посланными на подавление восстания воинами.

– Надо же, и что с тем медноруким стало? – спросил Игорь. Ольга тоже впервые с интересом подняла на Старшего свои сине-серые, оставшиеся такими же глубокими очи, только что мерцало в их глубине, никто прочесть не мог.

– Схватили его и сожгли живьём в граде Константина на площади, – ответствовал князь Моравский.

– Неужто в Царьградской казне совсем ничего не осталось, чтобы купить хлеб и раздать народу, тем успокоив его? – подала голос княгиня.

– Небось, на оплату наёмникам, что восстание подавляли, больше средств ушло, – заметил Игорь.

– Дело не только в хлебе, а в самом бунте, в посягательстве на власть. На это императорские службы и в десять раз больше средств потратят, невзирая на голод и недород.

– Ну, мы на их власть не посягаем, а вот хлеб насущный, то бишь, дань Руси, придётся пойти и самим взять, – решительно молвил Игорь. – Добре, Олег, что ты не отринул моей просьбы, пришёл с воями. Обмозговать надобно, как лепше супротив Цареграда идти.

– Мы тебе поможем, а ты, коли понадобится, нам, – рассудительно молвил бывший воевода. – Я прибыл пока с небольшой дружиной, так как до похода ещё много времени, а ослаблять защиту княжества на долгий срок не имею права. – Игорь согласно кивнул. – Перво-наперво, продолжил Олег, – нужно восстановить постройку лодий морских в Корчеве. Я по дороге в Киев много всего передумал. Пока там будут лодьи строиться, по всей Руси сбирать отряды и оружие. Коли своих воев мало будет, попробовать с печенегами договориться.

Ольга, в отличие от многих жён, видимо, не считала мужские разговоры скучными и не уходила, внимательно прислушиваясь к планам будущих сражений. Игорь же, решив, что-то про себя, молвил:

– Тогда давай так, я к твоим двум сотням дам ещё три сотни варягов, которые недавно прибыли из-за моря по моему зову, и отправляйся в Таврику. Варягами верховодит почти твой тёзка Ольгерд, и воин добрый, и своенравных сотоварищей своих в руках крепко держит. Начинай строить лодьи морские под Корчевом, где ещё твой отец строил, а я тут готовиться к походу буду, думаю, что и без кочевников справимся, – заключил Игорь.

– Ну и гостеприимный же ты, дальше некуда, едва гость на порог, а ты его в новую дорогу, хоть оглядеться то земляку дай! – несколько возмутилась Ольга.

– Так само собой, пусть отдыхает, сколько надо, – как бы слегка оправдываясь, молвил Игорь. И обернулся к Старшему: – Заодно с Ольгердом и его сотниками поближе раззнакомишься.

На следующий день после приезда в Киев Олег встретился с верховодой варяжской дружины Ольгердом. Росту тот был чуть выше среднего, в зеленоватых очах читалась сдержанность и некая печаль, прикрываемая иногда, то лёгкой улыбкой, то вдруг сразу возникающей суровостью. Его отряд состоял в основном из лютичей и руянцев, но было и с полсотни нурман, которых сразу можно было отличить по длинным волосам и бородам, в отличие от бритых варягов. Три сотни добре вооружённых северных воев за хорошую плату были готовы исполнять любую воинскую задачу. Обсудив с Ольгердом нужные вопросы, они расстались, и Олег в сопровождении двоих охоронцев решил побродить по когда-то родному, а теперь уже несколько чуждому граду. Прежде всего, зашёл в Ильинскую церковь. Объявленная когда-то Соборной, она так и не стала общей для константинопольцев и римлян. Византийские епископы правили службу у себя в Греческом дворе, а Ильинская церковь осталась вотчиной Папы Римского. Сейчас в ней служил пастор отец Бремер, из германцев. Поговорив с ним, Олег с удовлетворением узнал, что княгиня Ольга втайне от мужа приняла крещение, и является теперь постоянной прихожанкой. «Может, послушалась-таки меня тогда, и нынешняя холодность есть просто христианское смирение страстей?» – подумал Моравский князь, направляясь далее в Ратный стан. Он желал поглядеть, какой стала нынешняя Киевская дружина, воеводой которой он когда-то был, а заодно проверить, как устроились его воины, и как они сошлись с воинами Ольгерда, с которыми им предстоит в скором времени плечо к плечу схватиться с хазарами в Таврике.

Едва он оказался за высоким забором, как ноги сами повлекли знакомой дорогой туда, где ещё стоял ныне почти заброшенный изведывательский домик. Олег просто не мог не прийти к сему столь памятному месту в глухом закутке Ратного стана у самой воды. Глядя на ветхое строение, на укромную заводь Непры, он вспомнил и отца, и верных его изведывателей, и ратные дела. Непроизвольно всплыли и мгновения жарких встреч с Ольгой… Сообразительные охоронцы стояли поодаль.

– Здравия тебе, князь Моравский, Олег! – вырвал из сладкой пелены воспоминаний чей-то голос, показавшийся знакомым. Бывший воевода оглянулся и узрел перед собой всё такого же сухощавого и жилистого, загорелого до цвета бронзы бритоголового Хоря и крепко поседевшего его наставника Береста. Лик князя Моравии осветился тёплой и радостной улыбкой. Он шагнул, широко раскрывая объятия, навстречу изведывателям. Моравские же охоронцы порядком растерялись: два незнакомых им мужа явились неслышно, будто соткались из речного тумана.

– Будьте здравы, братья! Время вас не берёт, всё такие же, только поседевшие да в морщинах. А смена-то изведывательская есть? – растроганно молвил князь Олег, обнимаясь от души со старыми знакомцами.

– Есть, княже, у меня вон внучок, пятое лето пошло, а уже вижу, будет из него толк, воспитаем с Хорем смену, – молвил, улыбаясь по-доброму Берест.

Долго говорили и не могли наговориться, вспоминая Олега Вещего и всех его тайных изведывателей, поход на Царьград и ранение Береста, и многое-многое из прошлого. Перешли и к делам нынешним. Олег, рассказав о скором своём походе в Таврику, попросил старых изведывателей о помощи. На что оба с охотой откликнулись.

– Тогда отправляйтесь, братья, с ближайшим торговым караваном в Таврику и вызнайте, сколько воев хазарских в Корчеве да соседних градах находится, как их быстрее и ловчее оттуда выбить, – дал первый наказ изведывателям князь Олег. – А через седмицу-другую и мы подоспеем, ударим по тем хазарам так, чтобы пыль с них посыпалась.

Хазарские воины в прибрежных градах Киммерийского Боспора, давно не имевшие серьёзных боевых стычек, разжиревшие на поборах с купцов и мелких торговцев, не смогли оказать серьёзного сопротивления суровым северным воям. Сытая и беззаботная жизнь для любой дружины страшнее вражеских клинков. Посланные в Хазарские пределы Берест и Хорь точно изведали, где и сколько имеется воинских сил. Действия подоспевших князя Олега и Ольгерда были стремительны, хазарские тудуны даже не успели сроиться в одно войско и дать достойный отпор варяжско-моравской дружине, потому были разбиты и рассеяны поодиночке. В панике они помчались в Итиль с просьбами о помощи.

Лета 6448 (940), Итиль

Посланник Великого Бека по имени Борух, лет около тридцати, с непривычно светлыми для иудеев очами и столь же светлыми, а точнее рыжими волосами, едва перекусив и почти не отдохнув после дальней и утомительной дороги, несмотря на приближающийся вечер, тут же поспешил во дворец Владыки, которого уже известили о возвращении его доверенного человека из столицы Восточно-Римской империи, которую в Итиле называли «Кустандий», подразумевая под этим словом не только столицу, но и всю Империю.

– Император Роман ожесточился против иудейских общин. Нашим братьям снова запретили обрезать рабов, жёстко пресекают все попытки пройти достойным людям во властные структуры империи. Мало того, христиане всячески притесняют иудеев в Кустандии и насильно крестят их. Так что борьба за этот богатый торговый казан, в котором «варится» множество самого разного товара со всех концов мира, пока складывается не в нашу пользу, – невесело докладывал рыжеволосый Борух.

– Какая там борьба за Кустандий, если наши соплеменники разбегаются из империи кто куда, – жёлчно вставил главный раввин с тёмной наполовину поседевшей бородой. – Много прибыло и к нам в Итиль, а это проблема, потому что все торговые места давно поделены. Разве что за счёт христиан…

– Мы изрядно пощипали христиан, что вели торг в Итиле, и многие из необрезанных принесены в жертву Великому Яхве в этот Пурим, но это всё равно не ответ, – в мрачной задумчивости проговорил Бек, глядя в огонь стоящего перед ним серебряного светильника с оливковым маслом. – Нужен ответ пожёстче, чтобы Кустандий ослабил свою волчью хватку.

– Слишком жёсткий ответ может ещё более ухудшить участь наших соплеменников в Кустандии, – проговорил раввин.

– А если ответить злодею Роману в Таврике, где эти проклятые христиане уже без войны и сражений, одной торговлей и своим непомерным золотом почти вытеснили итильских купцов? И гарнизонов наших там мало, в основном на восточном берегу, – вслух поразмыслил Бек. – Только как это лучше сделать?

– Надо сделать так, чтобы виновными в покарании необрезанных людей креста оказались не мы, а кто-то другой, – слегка улыбнулся одними уголками уст рыжий порученец Бека.

– Да, будем молить Всевышнего о ниспослании нам такого случая, – огладил бороду главный раввин.

А ещё через пару дней перед Беком у подножья возвышения, на котором он восседал, распластались два тудуна, едва, по их словам, унёсшие ноги из своих владений, и стали жаловаться на войско урусов, которое неожиданно ворвалось и разогнало или истребило большую часть гарнизонов.

– Нужно отправить войска, Светлейший, – лобзая ковёр у ног Великого, просил один из побитых тудунов, а второй поддакивал ему. – Они налетели неожиданно, как вихрь, мы даже не успели собрать все наши силы, – глухо бубнил, не осмеливаясь поднять взгляд на Великого Хамалеха, тудун Корши, именуемой греками Боспором.

– Неожиданно? – зловеще заговорил, едва сдерживая распиравший его гнев, Бек. – А где были твои посты и разъезды, которые должны были заранее упредить о появлении врага? Вы объедались дармовыми подачками греческих торговцев, бездельники! У-у, подлые шакалы! И что это за урусы?

– На Восточную Тавриду напал каган именем Хелгу, – осмелился молвить тудун Самкерца, или Таматархи по-гречески.

– Хелгу? Вещий Хелгу? – удивлённо вскинул бровь Бек. – Он ведь давно умер? Ты перепил греческого вина, или тебе мерещатся призраки?

– Не знаю, Великий, так его называли воины…

– Светлейший Хамалех, – отозвался рыжий советник Борух, – у князя Хелгу остался сын с таким же именем. Похоже, именно он напал на Восточную Тавриду.

– Постой, постой, – свёл кустистые брови Бек, – не хочет ли киевский каган опять отобрать у нас контроль над Киммерийским Боспором? – владыка многозначительно оглядел своих военачальников.

– Всё может случиться, Великий, с урусами никогда не знаешь, как они поступят, потому я и прошу немедленно послать войско, – пробубнил лежащий на ковре тудун.

Бек крепко задумался.

Потом приказал тудунам убраться, оставив только первосвященника и ближайших советников. Совещание шло долго, рабы несколько раз доливали масло в светильники и меняли блюда. Ночь сменилась днём. Бек вызывал каких-то людей, отправлял гонцов в разные концы Итиля. Наконец, с наступлением очередных сумерек – начала нового дня у иудеев – решение было принято.

– Ты ещё недостаточно отдохнул, Борух, но кроме тебя справиться с этим делом некому, – проговорил бек Иосиф.

Советник встал и, приложив руку к груди, поклонился.

– Я готов в любое время и в любом месте исполнить повеление Божественного Кагана и Светлейшего Хамалеха во благо Великой Хазарии!

Глава вторая

Песах

«Доигрался! Проклятие, как же это могло случиться?! – Мрачно думал облачённый в парадную римскую амуницию человек, энергично шагая по внутреннему дворику роскошной виллы, тоже выдержанной в римском стиле. Он остановился на несколько мгновений около низкого столика, снял тяжёлый шлем с чеканной позолотой и роскошным гребнем и с нервным стуком положил его на красный мрамор столешницы, обнажив голову с редкими тёмными волосами. – Проклятье, как так вышло, что я сам, как безмозглый баран, влез в эту западню? – Военачальник снова заходил по дворику, так что полы его великолепного пурпурного плаща то и дело взлетали, желтоватый лик был разъярён, а карие выпуклые очи ещё более потемнели от гнева. – А ведь всё это устроил Шмуль Семендерский, этот мерзкий сын ослицы и вонючего барана! Подлец, он так сумел подойти, что я до последнего не догадывался, в чём причина его лести и восхваления моих воинских качеств и невероятных способностей! У-у, проклятый, видимо, решил перехватить мои заказы, а меня либо уничтожить, либо опозорить, превратив из уважаемого всеми человека в побитого пса! А самое худшее, что Шмуля слишком рьяно поддержали главный раввин и хамалех, наверное, коварный обещал им поделиться грядущей прибылью»…

Грозный военачальник хлопнул в ладоши и приказал услужливому темнокожему рабу снять с него доспехи и принести вина. Без доспехов человек оказался и вовсе небольшого роста и довольно плотного телосложения.

Лёжа по-римски на левом боку на подушках, Песах, а именно так звали разгневанного воина, стал уже более спокойно разбирать случившееся и думать, как выкарабкаться из западни, в которую сам же так глупо влез. А для этого нужно вспомнить всё с самого начала, – ничто так не успокаивает и не настраивает мозги на решение проблем, как воспоминания, и чем они глубже, тем лучше.

Ещё в детстве он не был похож на большинство детей иудейских купцов, у которых с малолетства была цель продолжить выгодное, но хлопотное торговое дело своих отцов и родственников. Песаха это мало интересовало, он больше любил собирать оружие, – клинки, стрелы, луки, лёгкие дротики. Вызывая недоумение у родных и знакомых, часто облачался в самодельные воинские доспехи и даже упросил отца выделить деньги на уроки владения оружием, которые преподавал ему некий престарелый римлянин, бывший легионер. Особенно полюбились юному Песаху показательные упражнения с мечом, когда вращающееся лезвие описывает сверкающие круги вокруг тела и кажется, что ты в непробиваемом стальном коконе, всемогущий и неуязвимый.

Потом неожиданно умер отец, и Песаху пришлось взяться за его дело – торговлю рабами, но первый гешефт оказался убыточным. Рабов он приобрёл, как потом оказалось, слишком дорого, да к тому же тех, что подсунули хитрые бывшие друзья отца, – это были непокорные склавины, которые уже пытались бежать от своих хозяев. Как в их конюшню попало оружие, так и осталось неизвестным, Песах подозревал, что это устроили те же бывшие «друзья» отца, чтобы убрать лишнего соперника в торговом деле. В общем, случилась рубка пленников с хазарской охраной, отчаянная и кровавая. Склавинам нечего было терять, и они дрались, как исчадья преисподней. Хозяйство было разрушено и сожжено. Часть рабов была убита, часть сбежала. Песах, растерянный и подавленный, не знал, что ему делать: снова браться за торговлю рабами он боялся. И тогда старый раввин синагоги, в которую ходила вся семья Песаха, дал мудрый совет: «Занимайся тем, что хорошо знаешь». И Песах занялся торговлей оружием, уж это он знал и понимал, и дело постепенно пошло в гору.

Ширились связи, он знал, где и когда можно купить оружие и воинское снаряжение подешевле и когда и кому продать подороже. Спустя время, он стал одним из поставщиков амуниции для хазарского войска, поставляя от самых дешёвых и простых кожаных панцирей и топоров до дорогих клинков и доспехов самым важным персонам. Зачастую, до передачи владельцу, он позволял себе поносить его доспехи, чувствуя себя в это время настоящим военачальником, грозным и непобедимым. Всё было замечательно, и вот сегодня…

Волнение, обида и растерянность снова стали овладевать Песахом.

Сегодня его впервые в числе прочих специалистов-поставщиков пригласили на совещание к самому Хамалеху, где обсуждалось количество и снаряжение воинов, отправляющихся в Таматарху и Коршу на войну с урусами, нагло занявшими Киммерийский Боспор. Наконец – то пригласили! Он так жаждал этого, так хотел попасть в избранное число армейских снабженцев, что загодя собрал дорогие подарки и отправился к старому купцу, дальнему родственнику отца. Он знал, что старик уже не водит караваны, но ещё ссужает деньгами под хороший рост других купцов, большинство из которых прислушиваются к словам опытного рахдонита. Двоюродный дядька Гершель имеет такие связи в разных слоях хазарской верхушки, что по Итилю ходят слухи, будто он может всё! Скорее, врут как всегда, но кто его знает… Да к тому же он хоть и дальний, но родственник, а больше не к кому обратиться за помощью в таком весьма тонком деле, – размышлял по дороге Песах.

Согбенный старик с трясущейся редкой бородой и подслеповатыми выцветшими от прожитых лет очами выслушал Песаха, но ничего определённого не пообещал.

– Дело непростое, сынок. Я не вхож к самому Хамалеху Иосифу, да продлит Всевышний его дни. Но я твой родственник и постараюсь помочь, но обещать ничего не буду, – проговорил, перебирая большими морщинистыми губами, Гершель надтреснутым, как старый кувшин, голосом. – Но если что-то получится, это будет стоить дорого, мой мальчик.

– Я заплачу, – кивнул Песах, – я согласен на всё!

Что можно было предпринять, он сделал. Оставалось ждать.

Прошло довольно много времени, Песах уже кисло думал, что у дядьки Гершеля ничего не вышло. И вот сегодня, наконец, его позвали!

Прибыв во дворец хамалеха Иосифа и стоя в почтительном отдалении от Светлейшего вместе с другими оружейниками и поставщиками провизии, Песах уже привычно подсчитывал, сколько и какого вооружения понадобится для отправки воинов на усмирение этого не то воеводы, не то кагана урусов. Учитывая, что у Хелгу, как сказали тудуны, хотя они, скорее всего, сильно приврали о числе врагов, чтобы оправдать своё бегство, больше тысячи отборных воинов, то для победы над ним нужно послать не менее четырёх, а лучше пять – шесть, иначе связываться с этими урусами опасно. Он невольно вспомнил картины ужасной рубки в отцовском владении, когда восстали рабы.

– Всё это может быть ловушкой для нас, – молвил между тем в задумчивости Иосиф. – Я иду с войском в Самкерц, а в это время какие-нибудь головорезы могут появиться в Итиле и разорить его. Я помню, как всякий дальний поход старого Хелгу сопровождался злобными нападками печенегов и других народов степи на наши пределы. Мы не можем рисковать безопасностью Божественного Кагана!

– Ты необычайно мудр о, Великий Хамалех, – одобрительно закивали советники, – ты видишь своих врагов насквозь, будто они из тонкого сирийского стекла! Тебе и хорезмийским лариссиям нельзя покидать Итиль.

– Тогда кого нам послать против кагана Хелгу, это должен быть хороший знаток военного дела и настоящий боец.

– Позволь мне, достопочтенный Хамалех, высказать своё мнение, которое может быть продиктовано свыше, – с достоинством оглаживая свою наполовину седую бороду, молвил присутствующий на собрании главный раввин. – Я думаю, послать нужно достойного человека, разбирающегося в военном деле, это… – раввин помедлил, прищурив очи, – это уважаемый Песах…

Во дворце Бека наступила неожиданная тишина. Подсчёты ожидаемой прибыли от подготовки пяти – шеститысячного войска сразу перемешались в голове торговца оружием, подобно столбикам монет от сотрясения стола, на котором они так старательно выстраивались.

– Да, это уважаемый всеми Песах! – повторил раввин. – Скажите, кто лучше его разбирается в оружии? Вот спросите его сейчас, сколько копий, луков и стрел нужно на тысячу конных воинов, а сколько и какого оружия для тысячи пеших, и он тут же даст ответ. Спросите, сколько потребуется подков для броска в Самкерц, или, как называют греки, Таматархию, а сколько походных кузниц нужно захватить с собой, он таки вам и это точно скажет.

– Но, Равви, для полководца этого мало, – заметил Иосиф с некоторым сомнением в голосе.

– Великий Хамалех читает мои мысли! Конечно мы, иудеи, любим больше торговать, чем воевать, но когда я вижу, как почтенный Песах ловко орудует мечом, который со смертельным жужжанием послушно носится вокруг его тела, то меня охватывает страх и пронизывает ужас! – Песах не мог вспомнить, когда и где первосвященник мог видеть его упражнения с мечом. – Недавно один из моих прихожан, – продолжал между тем главный раввин, – уважаемый Шмуль из Семендера, вы все его знаете, так прямо мне и сказал, что разбор достопочтенным Песахом известных сражений поражают его глубиной стратегической мысли и знанием военного дела. Он близко знаком с нашим дорогим Песахом, и сам честный купец, врать не станет, это я вам говорю.

– Я, конечно, в хороших отношениях со Шмулем из Семендера, но… – запинаясь от неожиданного поворота событий, начал Песах.

– Ну, что я говорил, настоящий воин немногословен и совсем не любит хвалиться, за таких, как он, обычно лучше говорят другие. Достопочтенный Песах без сомнений способен возглавить войско, а уважаемые тудуны помогут ему, – закончил раввин свою вкрадчивую, но убедительную речь.

Жаркая волна хлынула изнутри в побледневший лик торговца оружием, он понял, что попался, как рыба на крючок. Игра в настоящего воина и стратега обошлась дорого: концом плети в неумелых руках она ударила по собственному затылку.

– Итак, уважаемый Песах, я назначаю тебя булшицы. В твоём подчинении будут воины из гургенских мусульман, – молвил Бек. – Они хорошо помнят, как урусы ещё при моём досточтимом отце Аароне Втором опустошали побережье Хазарского моря, и злоба их станет хорошим подспорьем острым клинкам. В твоём войске, конечно, будут и хазары, и аланы, но ударной силой станут именно гургенские мусульмане. Но тебе придётся их крепко держать в руках. Тудуны помогут, но для полной уверенности я дам тебе две сотни моих личных лариссиев, – веско и властно закончил Иосиф.

Все горячо стали поздравлять нового военачальника.

Песах отвесил правителю низкий поклон и с бледным ликом медленно пошёл прочь.

Теперь, лёжа на мягких подушках, покусывая в раздумье фрукты и сыр и запивая вином, он размышлял, как выйти из положения, в которое угодил, как в зыбкое болото. Вступать в битву ему, не видевшему в своей жизни ни одного сражения, кроме схватки рабов с охраной в отцовском подворье, с настоящим каганом урусов, который участвовал во многих войнах? Да это то же самое, что, не умея плавать, пытаться переплыть Итиль…

Всё-таки отличное греческое вино и сытная еда сделали своё дело, и он, наконец, забылся, хотя сны были тревожными и вязкими, как кошмары больного лихорадкой. Когда угрюмый от тяжких мыслей, с мешками под карими очами, торговец оружием проснулся, то сразу приказал подать коня. Он выехал со двора, и два крепких воина в одинаковых кирасах последовали за хозяином.

Дядька Гершель, едва узрев новоиспечённого полководца, засеменил, по-женски всплёскивая сухими руками:

– Мой мальчик! Нет, не мальчик, что я говорю, какой важный военачальник пожаловал! Надо же, булшицы! – восторженно восклицал он, блестя слезящимися очами и не давая Песаху открыть рта. – Первый военачальник в нашем роду, отец гордился бы тобой! Видишь, я исполнил своё слово, и даже больше того! – не умолкал старый рахдонит, ведя дорогого гостя в дом. – Теперь ты большой человек, и я вижу, не забыл старого родственника и данном ему обещании…

Песах, готовившийся сказать о многом, лишь хмуро промолчал и, отвязав от пояса кошель с монетами, бросил его на стол.

– Ты идёшь в Таматарху и Таврику, пусть Всевышний способствует успеху в твоём деле, взять побольше золота и рабов. И, надеюсь, ты не забудешь доброту старого дядьки Гершеля, который помог тебе стать столь великим человеком… – не переставая, трещал старик вслед уже уходящему Песаху.

Только сев на коня, новоиспечённый булшицы промолвил:

– Да уж, этого я никогда не забуду…

Лета 6448 (940), Киев

Князь Игорь, сидя на своём вороном боевом коне, зорко и ревностно наблюдал с холма, как в широком поле выстраивается Птицей конная часть его дружины. А пешие ратники спешат друг за дружкой, будто большая стая рыб, которая на очах превращается в луну-Макошь, ощетиниваясь длинными копьями и выпуская вперёд, перед железными рядами могучих воинов, быстрых лучников в панцирях из воловьей кожи. Князь довольно оглянулся на своих молодых, но уже закалённых в сечах с кочевниками темников Мечислава, Издебу, Притыку и улыбающегося Горицвета.

– Что ж, братцы темники, добре потрудились, складно да борзо вверенные вам полки и тьмы перестраиваются! Любо глядеть! – потом повернулся к другому воину на непривычно ширококостном для верховых лошадей коне. Воин сей был ещё более могучего сложения, чем коренастый Притыка. – А тебе, старший темник Веряга, особая благодарность, что молодых темников добре учил. – Тот, к кому обращался князь, только с благодарностью приложил широкую десницу к шуйской стороне мощной груди. Был сей темник немногим старше своих подопечных, но военачальником слыл воистину Перуновым: умом холодным, да с необычайной силой, как внутренней, так и богатырской. Первым был и в кулачном бою, и в поднимании саженных брёвен, и в бросании тяжёлых каменьев.

– Никак к нам кто-то торопится, – статный Мечислав указал в сторону киевской дороги, по которой спешил верховой, вздымая за собой строчку пыльных клубов.

– Может, весть от князя Олега из Корчева, – высказал догадку быстрый Горицвет.

– Княже, там из Хазарии купцы да ещё какие-то важные люди пожаловали, молвят, по делу спешному, – доложил теремной охоронец, усмиряя поводьями разгорячённого скачкой гнедого жеребца, отчего тот «заплясал» на месте.

– Спешному? – переспросил князь и, подумав, молвил: – Я занят. Пусть с дороги отдыхают, а все срочные дела завтра с утра.

– Уразумел, княже! – бойко отвечал охоронец и пустил гнедого в обратном направлении ко граду.

– Видать, крепко встревожил хазарский улей князь Олег Моравский с варягами, – пробасил широкоплечий богатырь Притыка, – вот и забегали итильские посланники.

В означенный час хазары, тихо переговариваясь и бросая короткие осторожные взоры на крепких – один к одному – высоких да статных охоронцев, гуськом проследовали в гридницу.

Игорь принимал гостей в полном княжеском облачении, сидя на резном троне, изукрашенном чудными раковинами, жемчугами да перламутрами, привезёнными из далёкой Асии. Один из купцов, старый, с редкой бородой и чуть выпуклыми карими очами здорово напомнил князю того самого Мойшу Киевского, тяжбу меж которым и воеводой Фарлафом пришлось ему судить после злосчастного похода на море Хвалисское. Схожесть эта разбудила неприятные воспоминания, и князь недовольно поморщился. Однако в ходе дальнейшей непростой беседы оказалось, что старшим в посольстве является вовсе не сей схожий с Мойшей купец, а невзрачный рыжий хазарин с быстрыми и совершенно бесстыжими серо-зеленоватыми очами.

Старый купец, похожий на Мойшу, первым вышел чуть вперёд и, кланяясь, попросил кагана Руси принять от купечества хазарского скромные дары. При этом он щедро расточал словесный елей по поводу могущества славного кагана Игоря, его прозорливости, храбрости и светлого ума. Два подручных положили у ног «достойнейшего из каганов» великолепную конскую сбрую арабской работы с чеканными серебряными бляшками, серебряными же стременами и такое же роскошное седло. Тут же, у резного изукрашенного трона князя, на красной шёлковой подушечке с жёлтыми кистями были выложены женские прикрасы для княгини, – золотые и серебряные подвески, серьги и ожерелья восточной работы.

«Щедрые дары поднесли, значит, им что-то надо», – подумал Игорь, оглядывая хазарских посланцев. Однако вслух ничего не сказал, терпеливо ожидая, что скажут гости.

– О, грозный каган урусов, наши братья, купцы в Корше, напуганы и встревожены, твои воины во главе с каганом Хелгу пришли и захватили часть побережья, которое всегда принадлежало Хазарии! – выступив вперёд, проговорил рыжеволосый на хорошем словенском. – Спокойная и размеренная жизнь городков и климатов нарушена наглым разбоем. Чего хочет твой каган Хелгу, и делает ли он это с твоего дозволения? – одновременно вкрадчиво и возмущённо вопросил рыжий.

– В Таврике издревле жили тавро-русы, и греки, и другие народы, так что не реки, посол, о том, чего либо не ведаешь, либо не желаешь ведать, – нахмурился ещё больше Игорь, и в голосе его зазвучало железо. – Князю Олегу не нужны ваши владения, он пришёл в те места, где мой дядька, а его отец, князь Руси Ольг Вещий строил лодьи морские великие. Он строил, и я буду строить, – с нажимом молвил Игорь.

Посланники переглянулись.

– Постройка лодий – доброе дело, но зачем приходить с дружиной? Все эти вопросы мы бы решили мирно, так, чтобы всем было тов, то есть выгодно и хорошо. А князь Хелгу захватил не только Коршу, но и Самкерц, который принадлежит Хазарии, – нисколько не смутившись, молвил рыжий посланец.

«А он явно не из купцов будет» – отметил про себя князь.

– Мы простые купцы, и нам важнее всего наша торговля, а для торговли нужен мир, могучий каган, – снова с глубоким поклоном заговорил старый рахдонит.

«Ага, мир вам нужен, а кто самые большие барыши имеет с любой войны, скупая задёшево рабов, воинскую добычу и прочее», – вновь подумал Игорь, но промолчал, ибо ведал, чем менее говоришь, тем больше у тебя возможности сопротивляться хитрости изворотливых иудейских посланников.

– Хотим тебе сообщить по секрету, могучий князь, – молвил опять рыжеволосый, понизив голос и даже оглянувшись по сторонам, будто боялся, что его подслушает сам Хазарский Каган, – что тудуны из Таврики и Самкерца подняли шум и пожаловались на твоих воинов самому Великому Хамалеху. И он приказал готовить войско для сражения с твоей дружиной. Когда мы покидали Итиль, подготовка уже шла полным ходом.

– Собраны лучшие воины со всей Хазарии, но мы – простые торговцы и не желаем войны! – словно в отчаянии воскликнул старый рахдонит. – И потому мы здесь, чтобы просить тебя о мире… – учтиво и даже подобострастно поклонился купец.

– Мудрейший из князей, зачем губить своих замечательных храбрейших воинов в борьбе за то, что можно взять без войны? Ведь эти аскеры могут пригодиться в настоящей, трудной схватке с тем врагом, который является врагом и для нас, – подхватил слова старого рахдонита рыжеволосый.

– Гляди, как завернули хитромудрые жидовины, – шепнул темник Горицвет Издебе.

– Ага, разговор плетут, что старый рыбак сеть прочную, быстро да ловко, – так же шёпотом ответил ему богатырь, а немногословный коренастый Притыка только согласно кивнул.

– Чего же вы, люди торговые, хотите? – прищурил левое око, будто целился из лука Игорь.

– Если морские лодьи, Великий князь, тебе нужны для похода, – проговорил рыжеволосый, не отводя очей от лика кагана урусов, – мы с радостью готовы помочь. Ведь для постройки судов много чего надобно, – и лес, и пенька, и смола, и парусина крепкая, гвозди, скобы, железо, медь, пропитание и снаряжение для воинов, – во всём этом помогут наши торговцы.

– Обязательно поможем, ведь в том наш купеческий интерес! – горячо подхватил старый рахдонит слова Рыжего.

– А если это будет поход на Кустандий, Царьград по-вашему, то у нас могут совпасть и военные интересы, – скромно добавил рыжеволосый.

– Вы будете помогать мне строить корабли против Византии, с которой у Хазарии договор? – в изумлении вскинул бровь Игорь.

– По договору с Кустандием, мы должны препятствовать военному захвату Таврических земель Русью. Но если захвата не будет, то и мы ничего не обязаны Империи. Если нет нападения, то не нужно и отражение! – красноречиво развёл руками Рыжий. – А эти места, где твой дядька великий каган Хелгу Вещий строил свои лодьи, мы тебе и так предоставим, скажем, за некую условную, поверь, светлейший князь, чисто условную плату, – уверил хазарский посланец. – И это уже не касается нашего военного договора с Кустандием. А что ты там строишь, – баржи для перевозки зерна или боевые лодьи, Хазарию не интересует, это обычные торговые дела.

– Да, Великий каган Руси, это уже наш, купеческий вопрос, и мы всеми силами готовы его решать, – закивал собрат Мойши Киевского.

– Поверь, досточтимый князь, – ещё более проникновенно проговорил рыжеволосый, для убедительности прижимая правую десницу к груди, – Кустандий нам не меньший враг, чем тебе. Да, пожалуй, ещё больший, ведь он отбирает часть прибыли от торговли, которая могла бы идти через Хазарию, а идёт через Империю ромеев. Он изгоняет наших людей и всячески измывается над ними. Нет более униженных и оскорблённых людей, чем несчастный иудейский народ в Ромейской империи! И мы готовы помочь тебе против нашего общего врага – злодея Романуса! – уже вдохновенно воскликнул посланец, сверкая зеленоватыми очами.

– Да, Великий каган Руси, – снова с глубоким поклоном обратился старый рахдонит, – ты только прикажи уйти твоим воинам, и сразу убедишься в исполнении всего, о чём здесь услышал. К твоим местам постройки потянутся все нужные товары. Тебе нужен лес для постройки кораблей, его доставят из земель Вятичей по Дону прямо к Корше. Тебе нужна смола для просмолки бортов, и ты её получишь сразу же в любом количестве из того же Самкерца и Фанагории, поверь, стоимость товара будет радовать твоих строителей, ведь мы будем продавать, как своим, по лучшим ценам!

– Вы мягко стелете, почтенные купцы, только потом может оказаться, что Бек, например, или Каган не в курсе, или ваши непослушные ларисии, – недоверчиво хмыкнул Игорь.

– Мы всячески будем способствовать решению этого вопроса с Великим Хамалехом и Божественным Каганом, – перешёл на торжественный тон Рыжий. – И если хоть чем-то нарушим наш уговор, грозный князь, то ничего не помешает тебе тут же направить в эти места твоих воинов. Но поверь, такого повода не случится, и ты будешь только доволен нашей помощью!

Видя, что каган урусов задумался, самый старый из жидовинских купцов проговорил совершенно вкрадчиво:

– Светлейший князь, зачем силой ломиться в ту дверь, которая сама легко открывается?

Глава третья

Преследование

Князь Олег Моравский, стоя на берегу Киммерийского Боспора со стороны Тмутаракани, или, по-хазарски, Самкерца, наблюдал за лодьями и баржами, перевозящими смолу и прочий товар на другой берег в Корчев.

– Ну вот, будет теперь из чего строить, и чем смолить, – довольно молвил, подходя, Ольгерд, и тоже стал глядеть, как одна за другой баржи и разномастные торговые судёнышки, загрузившись нужной добычей, отходят от старого каменного причала. – А то хазарские купцы такую цену заломили, что не токмо лодий, однодревок не построишь…

– Позвали в гости, а предлагают кости. Привыкли жировать, только забыли, кто много хочет, ни с чем остаётся. Вот теперь пусть попляшут – скороговоркой поддержал начальника сотник Варяжской тьмы Гунар.

– Ага, – кивнул согласно Моравский князь, – как у нас говорят, были у вороны хоромы, а теперь и черепка не осталось…

Чтобы укрыться от жары, князь Олег с Ольгердом и двумя его сотниками прошли в ближайшую полуразрушенную византийскую виллу с толстыми стенами, сложенными из камня известняка. Бассейн в центре небольшого дворика почти высох и был наполовину засыпан глиной.

Вскоре послышался конский топот, говор, и в прохладное помещение вошли Берест и Хорь.

– Княже, хазары идут! – доложил Берест. – По этой стороне, вот здесь, вдоль берега. – Взяв палочку, изведыватель нарисовал на мокрой глине движение воинства противника. – Мы с Хорем незаметно подобрались и прикинули – тысячи три всадников. Главный у них некий Песах.

– Что думаете? – спросил у спутников князь, склонив седую голову над начертанным планом.

– Лепше всего неожиданно ударить, – предложил Берест. – Идут они вдоль берега, налетим сверху с возвышенностей и в море их опрокинем! Тут лощина и проход неширокий, если на возвышенности с этой стороны лучников схороним в засаде, – голова изведывателя склонилась над сырой глиной, он взял горсть её и уложил сверху в том месте, где, по его словам, была возвышенность, – то уходить им вот сюда придётся, – он начертил возможный путь движения хазар.

– А вот тут уже и нашим конникам навалиться можно, и бежать тогда супротивнику либо наверх под стрелы наших лучников, что не просто, либо сквозь ряды наши, а это верная смерть, – закончил мысль изведывателя Ольгерд.

Совет военачальников с изведывателями вдруг прервался из-за шума и говора за толстыми известняковыми стенками строения. Все невольно насторожились, а вошедший во дворик начальник охороны доложил, что прибыл гонец от князя Игоря.

Весть, которую он принёс, и вовсе ошеломила князя Олега и его соратников: Игорь велел с хазарами в сечу не вступать, оставить Тмутаракань и Корчев и уходить восвояси в Киев.

– Вот тебе и на! – Только и смог выговорить Хорь, растерянно присаживаясь на каменную лаву и почёсывая бритый затылок. – А мы тут планы, как хазар побить, строим!

– Как же так, что там, в Киеве стряслось? – помрачнев, спросил Олег у гонца.

– Ведаю только, что приезжали посланцы от хазар, и был у них с князем разговор долгий, после того меня к тебе и отправили.

– Значит, снова Ингард поверил хазарским жидовинам! – молвил Моравский князь. А Берест в сердцах, сжав кулак, сломал палочку, которой только что чертил по мокрой глине. – Не к добру это, но ему решать, – закончил Олег ещё более мрачно и обернулся к сотоварищам. – Сами всё слышали, братья, не бывать сече с хазарами, уходим, переправляемся на Таврийский берег протоки. Баржи, что успели смолой загрузить, забираем, оставим в нашем селении под Корчевом, авось ещё пригодятся.

– Отцего вдруг мы не можем посець хазар? А постройка лодий, их тоже бросить? – возмутился Ольгерд, и даже лик его побледнел. От волнения в его речи чаще проскальзывало варяжское «цоканье». Не привык гордый северный воин отступать перед супротивником без боя.

– То приказ князя Ингарда, мы всего не ведаем, отчего он таков, сей приказ, но воинский ряд велит его исполнять, брат Ольгерд, – хмуро ответствовал Моравский князь.

– Ты прав, княже, – тяжко вздохнул варяжский сотник Гунар, – князю Игорю ведомо то, что нам не ведомо и мы, не послушав его повеления, можем великий урон Киеву нанести, сами того не желая.

Ольгерд не ответил ничего, только приказал своим сотникам переправлять людей на Таврический берег протоки. Лик его так и остался бледным, а уста крепко сжаты, будто он опасался молвить лишнее.

Хмурые русы покидали Тмутаракань, а потом и Таврику. Покидали, так и не скрестив свои харалужные клинки с ворогом. Давно никто из отчаянных воинов Моравии и Варяжской Руси не ведал такого стыда, – уйти от супротивника и оставить с боем захваченное побережье! Видимо оттого уходили дружинники, не спеша, где-то в глубине души надеясь, что хазары, которых намного больше числом, всё-таки не выдержат и налетят на замыкающую сотню, и тогда будет веская причина схватиться с ними в злой и отчаянной сече. Однако хазары тоже не торопились, и не входили в грады, пока не были уверены, что ни одного из киян там не осталось.

– Странно ведут себя хазары, – докладывал изведыватель Хорь князю Олегу, – после того, как мы покидаем очередное селение, они начинают его грабить, особенно жестоко обходятся с христианами, но наши поселения и места постройки лодий пока не трогают.

– Неужели хотят испортить отношения с Империей, ведь эти христиане под защитой Царьграда? – Несколько удивлённо спросил Моравский князь.

– Я часто бывал ранее, да и сейчас бываю в греческом Херсонесе, – молвил Берест. – И скажу, что отношения между хазарами и Империей всё время как бы дружественно-враждебные. Они могут дружить против кого-то, например, против Руси или кочевников, но при удобном случае один другому не преминет сделать неприятность. Тем более что в разграблении и побитии христиан более всего стараются не только гургенские мусульмане, но и аланы, которые были христианами, а после того, как бек Иосиф женился на аланской царевне, стали кто иудеями, кто мусульманами, и теперь с превеликим удовольствием крушат своих бывших собратьев по вере.

Против кагана урусов Хельги Песах наметил взять около шести тысяч воинов, но Хамалех сказал, что хватит и трёх тысяч отчаянных гургенских мусульман. Это был ещё один удар по уверенности в победе. И до того все действия в роли военачальника были непривычными, как новое неудобное платье, а теперь сама, будто приснившаяся в горячечном кошмаре явь, казалась ещё более враждебной. Хотелось со всех ног бежать от опасности, как бывало в детских снах, и проснуться, избавившись от тяжкого наваждения, но… кошмар не проходил, а всё больше становился реальностью.

Вот и наступил день, когда впервые в роли настоящего полководца Песах выступил в поход. Каким он будет, что готовит ему коварная судьба – очередное падение, как тогда, когда он пытался продолжить дело отца, или Всевышний проявит милость и спасёт от позора?

Всю дорогу он был хмур и молчалив. Когда доходили до Самкерца-Таматархи, занятой урусами, Песах прокручивал в голове всё, что знал о штурме городов и очень сожалел, что в отличие от римского воинства, в его легионах нет метательных и стенобитных орудий. Ему уже рисовались живые картины этого штурма, когда мощные катапульты обрушивают на головы обороняющихся камни и огромные горящие стрелы, сея панику и страх в обречённом городе…

– Город пуст, булшицы! – Восклицание начальника дозорного полка не сразу пробилось сквозь живописные картины осады, возникшие в сознании полководца.

– Как, пуст?..

– Урусы покинули его!

– Покинули, когда? – глубокая задумчивость слетела с лика Песаха, как дорожная пыль от встряски плаща.

– Местные жители говорят, два дня тому они переправились через пролив, прихватив с собой множество смолы и канатов, – склонив голову, молвил глава дозорного полка, прикладывая руку с камчой к челу, а потом к левой стороне груди, как было положено у хазар при докладе вышестоящему начальнику, тем самым показывая глубину своего служения умом и сердцем.

Удивление и растерянность отразились на недавно суровом лике Песаха. Он оглянулся на сопровождавших войско тудунов, вымоливших помощь у Бека, но те и сами были в неменьшей растерянности, чем блистающий дорогой римской бронёй глава хазарского воинства.

– Может, урусы просто испугались предстоящего сражения? – неуверенно предположил тудун Корши, – их ведь намного меньше…

– А может они завлекают нас в хитро расставленную ловушку? – молвил Песах, и оба тудуна поглядели на него с уважением.

– Урусы обычно не настолько хитры и стараются одержать верх силой своих клинков и яростью воинов, но кто знает. Этот Хельга, как только что донёс оставленный мною соглядатай, зовётся Моравским, потому что он каган чехов и моравов, а там, в Европе, хитрости и вероломства хватает, мог научиться. – В раздумье проговорил сухощавый и подвижный тудун Самкерца.

– Что будем делать, булшицы? Хамалех велел нам изгнать урусов из Таврики, значит, надо переправляться на другую сторону Боспора? – спросил начальник лариссиев.

Песах задумался. Сейчас все смотрят на него, и нужно принять решение.

– Я думаю, что нам нужно сейчас собрать все подходящие для переправы корабли и баржи, но высадиться не возле Корши, а там, где этот самый Хельга нас не ждёт, верно, Залман? – обратился Песах к тудуну Корши.

– Конечно, булшицы, я проведу, я хорошо знаю весь полуостров, который греки зовут Гераклейским, – с опаской и услужливостью одновременно откликнулся тудун.

– Хорошо, – кивнул Песах, удовлетворённый тем, что нашлось на кого возложить ответственность, – прикажи искать всё, что пригодно к переправе.

Однако погода быстро портилась, и когда собрали нужное количество разных торговых, рыбацких и прочих судов оказалось, что плыть нельзя из-за сильного ветра.

Прошли сутки, ветер сменился так же быстро, как возник, поверхность пролива перестала бугриться и швырять на мокрый берег злые пенные брызги, духи вод постепенно смирили свой гнев. Сон наяву, начавшийся в тот миг, когда неожиданно, будто силой неведомого колдовства, он, Песах из торговца оружием стал полководцем, продолжался. Три тысячи запылённых, пропахших потом воинов, повинуясь его приказу, звеня железом конских удил и оружия, негромко переругиваясь меж собой и понукая коней, не желающих покидать привычную земную твердь и ступать на шаткие мостки, чтобы оказаться на баржах и купеческих судах, начали погрузку. Все эти тысячи сильных и храбрых нукеров по его, Песаха, повелению, готовы ринуться в смертельную схватку с жестоким и грозным противником. Он понимал разумом, но всё равно до конца не верил в это.

Вскоре вереница судов с хазарскими воинами и лошадьми двинулась вначале вдоль берега на полдень и только потом повернула к Боспорской протоке, пересекла её и с осторожностью приблизилась к берегу. С великим облегчением покинули хазары нелюбимые ими суда и пересели на коней, двинувшись сушей в сторону Корши, прощупывая путь передовыми дозорами. Волнение снова охватило полководца Песаха. Он повелел дозорным без его разрешения не вступать с урусами в схватку, даже если тех будет намного меньше, чем воинов Хазарии.

– Если урусы приготовили нам западню, – пояснил свой приказ Песах, – они могут заманить в неё, соблазнив наших воинов напасть на их малочисленный отряд.

– Очень предусмотрительное и обдуманное решение, – согласно закивали оба тудуна. А сам «полководец» изо всех сил старался выглядеть суровым и сосредоточенным, чтобы никто не заметил его страха и внутренней растерянности перед противником и предстоящим боем. Сердце колотилось так гулко, что, казалось, его могут услышать даже сквозь золочёную римскую броню.

В ожидании сообщения от дозорных, желая успокоить тело и мысли, Песах вынул меч из ножен и стал, вращая его в руке, описывать сверкающие круги, перехватывая клинок из руки в руку и всё ускоряя быстроту вращения.

– Булшицы, урусы снова ускользнули! – проговорил, войдя в открытый греческий дворик, командир дозорного полка. Меч со звоном покатился по каменным плитам, которыми был устлан дворик.

– Как, опять? – на лике Песаха отразились растерянность, недоумение и ещё что – то, похожее скорее на отчаяние.

– Они покинули своё селение, где строят лодьи, оставили смолу, канаты, дерево и старые морские лодьи, что были построены давно, – доложил дозорный начальник, склонившись при этом и опустив очи, чтобы показать, что он не видит растерянности Песаха. Молчаливый телохранитель быстро подобрал обронённый меч и подал хозяину. Дозорный, выждав положенное время, по знаку Песаха удалился.

«Всё это похоже на проделки мага или удивительный сон наяву, но я, кажется, в самом деле, изгоняю урусов из Таврики! – пробормотал сам себе полководец. – Они уходят даже без сражения, грозные, отчаянные урусы уходят без боя. Невероятно! Если только это не их какая-то коварная хитрость. Нужно быть осторожным, поэтому посёлок урусов я пока не трону, а пойду дальше по их свежему следу».

– Запомните, – Песах обвёл своих тысяцких и сотников угрюмым взглядом, – тот, чьи воины нарушат мой приказ и подойдут к урусам ближе, чем на треть конского гона, будет казнён вместе со своими воинами.

Не только сам Песах, но и его тысяцкие и сотники чувствовали необычность положения, поведение противника было необъяснимым и потому пугающим. Каждый миг опытные воины – от простого нукера до тысяцкого – ждали неожиданного броска, коварного удара в спину или с самой неожиданной стороны… но его всё не было.

Когда русы прошли перешеек через Гнилое море, и Таврика осталась позади, хазары продолжали идти за воинами князя Олега на почтительном расстоянии, пока не дошли до места, где караванный шлях разделялся. На полночь, вдоль берега Непры, шёл путь на Киев, а одесную – к синему Дону, точнее к Переволоку между Доном и Ра-рекой, как звали Великую реку русы, или Итиль-рекой, как называли её хазары, волжские булгары, сувары и прочие тюркские племена и народы. Здесь хазарское воинство остановилось и более не следовало за дружиной русов.

Варяжско-моравская дружина продолжила идти к полуночи, дойдя до впадения в Непру реки Угла-Орели, переправились на правый берег Непры. Миновав место впадения в неё Сулы, сделали очередной привал. Когда все поели духмяной юшки из свежей рыбы со степными травами, князь Моравский Олег отозвал Ольгерда от кострища и о чём-то с ним долго говорил. И разговор сей, судя по выражения лиц обоих военачальников, был нерадостным.

Напряжённое ожидание так сжимало невидимыми, но весьма ощутимыми клещами сердце булшицы Песаха, что оно иногда замирало и, казалось, переставало биться. Это было очень неприятное чувство, всё время идти по следу грозного хищника, который в любой миг может сделать хитрый крюк, обойти и, оказавшись сзади, броситься на преследователя и перегрызть ему глотку. Отвратительное ощущение постоянной опасности и страх, что каждый твой следующий шаг может оказаться последним. Не мудрено, что всё это время булшицы был хмур и неразговорчив. Так они, будто связанные с непредсказуемым противником незримой, но прочной вервью, прошли до перешейка и, немного подождав, осторожно ступили на узкую полоску земли, отделяющую полуостров от большой земли. Здесь, в самом узком месте преимущество хазарского войска в численности не имело никакого значения, чем больше воинов, тем больше они будут мешать друг другу в случае схватки, а если урусы поджидают их в самом конце перешейка, где он расширяется, то это совсем плохо. Выходящие с перешейка хазарские аскеры будут попадать под клинки большего числа врагов, чем могут выстроить на неширокой полоске. От проклятой тишины гудело в голове, каждый шаг давался с трудом, ожидание смертельной схватки в столь гиблом месте напрягло все жилы, уже и без того звенящие, как все десять струн музыкальной цитры… У Песаха перед очами плясали тёмные круги, он неистово шептал молитвы, вдруг так ясно поняв, что ни успехи в торговле, ни всё золото, какое у него есть и какое он может заработать, ничего не значат перед возможной и такой близкой смертью. Опасность – она огромна, как чёрное небо над головой и холодна, как лезвие кинжала, приставленное ночью к горлу…

Но вот они вышли с перешейка, вокруг широкая степь, а смерть так и не пришла за ним и его воинами. В голове стало гулко и пусто, дальше он ехал на своём коне, как в полусне.

Только когда достигли развилки караванных дорог и ему доложили, что урусы, наконец, ушли дальше в сторону своего Киева, он почувствовал, – нет, не радость, а скорее полное безразличие, ноги подкосились, а тело обмякло, будто вдруг лишилось хребта.

– Привал, разбить лагерь! – приказал Песах, глядя усталыми очами, как воины сноровисто ставят его римский шатёр. Едва дойдя до походного ложа, он рухнул на него и провалился в небытие. Сказалось невероятное напряжение последних дней.

– Булшицы, к тебе человек с тамгой самого Хамалеха. – Осторожно, но настойчиво тряс его за плечо старший охоронец.

– Какой ещё человек? – пробормотал полусонно Песах.

– Здесь человек самого Хамалеха, – повторил старший охоронец.

– Меня зовут Борух, я советник по особым поручениям нашего могущественного Хамалеха, да продлит Всевышний его дни! – молвил рыжеволосый муж, вошедший в шатёр вместе с телохранителем Песаха. Ловким, почти незаметным движением он извлёк не то из рукава, не то прямо из воздуха золотую тамгу на красном шёлковом шнуре. – Твой дальний родственник, уважаемый рахдонит Гершель обратился ко мне с просьбой помочь, и вот, как видишь, свершилось невозможное. Теперь ты мой должник, Песах! – плутовато улыбнулся рыжеволосый. Он был облачён в одежду, напоминающую купеческую, не такую броскую, но не менее дорогую. – Я повстречал войско кагана Хельги, когда торопился к тебе из Киева. Да-да, из Киева, столицы урусов, – видя недоумение на ещё сонном лике Песаха, продолжал высокий посланник. – Не думай, что мне легко было убедить грозного кагана Ингарда забрать своих злобных псов во главе с Хельгу из Таврики.

– Да, Борух, урусы, в самом деле, ушли, это невероятно. Они не послали в нашу сторону ни единой стрелы! – растерянно пролепетал ещё недавно хмурый и грозный булшицы. – Так это ты… благодаря тебе урусы покинули занятые грады и ушли, не вступая в сражения? – сдавленным от волнения и неожиданной догадки голосом проговорил поражённый Песах.

– Поверь, чтобы убедить злого кагана урусов, мне пришлось очень постараться! – повторил Борух.

– Я верю, я отблагодарю тебя, уважаемый Борух, – прижав правую руку к груди, отвечал растроганный Песах, с трудом поднимаясь со своего походного ложа, на котором он так крепко заснул после стольких переживаний и почти бессонных ночей.

– Так что же ты разлёгся, нужно сочинить героическое послание Хамалеху о твоей блестящей победе и немедля отправить его с двумя гонцами! – Проговорил рыжеволосый. – И давай, распорядись, чтоб нам принесли лучшую еду и вино, надо отпраздновать нашу победу, великий полководец Песах! – воскликнул довольный советник Бека.

Лучшее вино из греческих климатов, фрукты, жареное на вертеле мясо и многое другое появилось на походном столе.

– Знаешь, Борух, – озадаченно начал Песах, – эти мусульмане… мне стоило большого труда удержать этих злобных воинов, но при любом случае они с большой охотой потрошили христиан, как мне теперь оправдаться перед Хамалехом? Боюсь, что если бы я запретил им ещё и это, то они взбунтовались бы, и две сотни лариссиев вряд ли смогли их удержать. Но теперь, кажется, всё кончилось, и мы можем возвращаться? – с надеждой спросил полководец, чувствуя, как с его плеч свалилась тяжкая ноша.

– Нет, уважаемый булшицы, – мотнул головой советник, запивая добрым греческим вином хрустящую плоть жареного гуся, – ты выполнил только половину повеления Хамалеха, – изгнал урусов из Таврики. Но есть и вторая, тайная часть этого повеления. – Рыжеволосый сытно отрыгнул и откинулся на спинку раскладного римского кресла, вытирая гусиный жир с пальцев и уст мягким хлопковым платом. Песах вопросительно приподнял свои тёмные дугообразные брови.

– Какая ещё вторая половина приказа? – осторожно спросил он.

– Та, которую ты уже начал выполнять – сокращение поголовья необрезанных на земле Таврики. Только ты был привязан к кагану Хельги, прошёл за ним по северной части, а большинство городов людей креста и всяких язычников находятся на юге. Так что пора дать твоим гургенским мусульманам порезвиться, как следует. Дикий народ, что мог ты, добропочтенный иудей, сделать с этой ордой, разве что отправить их обратно в Хазарию, но это тебе удастся сделать только после того, как они основательно покрошат необрезанных. Именно своенравие и непокорность мусульман была причиной нарушения договора с урусами, возвращавшимися из похода по Гургенскому морю при хамалехе Аароне, – подмигнул рыжеволосый.

– Ты прав, мусульмане с удовольствием покромсают иноверцев, – осторожно согласился недавний торговец оружием.

– Заметь, уважаемый Песах, как умно Всевышний создал нам для удобства управления народами разные верования! Те же христиане с рвением будут убивать мусульман, язычников, и даже своих же христиан, стоит посеять среди них семена раздора, взаимной ненависти, алчности и гордыни. То же можно сделать и с мусульманами, и с любым из бесчисленных верований, которые Великий Яхве учредил на земле для нашего блага и процветания. Так что пора нам приниматься за выполнение второго поручения Великого Хамалеха, – проговорил Борух, – и сократить поголовье мерзких необрезанных, которые, пользуясь нашей добротой, расплодились на землях Хазарии Таврической.

Песах вызвал тысяцких и отдал приказ возвращаться в Таврику, идя по южному побережью, наводя порядок в каждом городе и селении, какие встретятся на пути. Такой приказ воины бросились выполнять с превеликим удовольствием. Закричали в ужасе женщины, на очах которых убивали их мужей, матери бились в истерике, когда крепкие воины вырывали из их рук детей, забирая их в рабство, а самих женщин тут же насиловали и тоже забирали в полон. Иные из алчных воев расплачивались своей головой за желанную добычу, но это только раззадоривало прочих. Воины с ещё большей злобой набрасывались на селения, сжигая, убивая, насилуя и упиваясь властью над поверженными.

Три больших города, много мелких городков, селений и небольших греческих климатов подверглись жестокому и быстрому разграблению. Песах только следил за тем, чтобы ценное оружие, добытое в ходе отчаянного набега, не проходило мимо его рук. Обезумевшие от ужаса христиане в отчаянии устремились в Херсонес, ища защиты от жестокой резни за его многовековыми каменными стенами, в основании которых покоились большие блоки, сработанные и уложенные с невероятной точностью и тщанием ещё древними таврами.

Взять Херсонес Песаху с его воинами оказалось не под силу, тем более греческий стратигос грозился вызвать на помощь войска империи, а это никак не входило в планы Хазарии.

Вернувшись в Коршу с добычей, Песах налетел на то самое селение, где русы строили свои лодьи. Кроме греческих мастеров и торговцев, в посёлке жили лодейные мастера и подмастерья из русов. Тех, что обитали здесь ещё со времён Олега Вещего, обзавелись семьями и вросли корнем в эту землю. Узрев вооружённых хазар, они стали заслоном у дверей родных жилищ. А уж своими топорами они владели, что добрый едок ложкой, потому за жён и детей своих были полны решимости до смерти сражаться с гургенцами.

Однако Борух вдруг велел Песаху остановиться.

– Отчего? – в недоумении воззрился на советника полководец. – Вот же они, те самые товары, которые были так нагло украдены у нас! – молвил он, указывая на канаты, крюки и бочки со смолой.

– Булшицы, ты не только не возьмёшь у них эти товары, но и добавишь к ним ещё, – молвил рыжий. – Враг моего врага, мой друг. Отныне урусы – наши союзники против Кустандия. О том был уговор в Итиле и Киеве. Пусть строят здесь свои лодии. А ты, уважаемый Песах, займёшься своими прежними обязанностями. Будешь не только снабжать войско, но и ведать торговлей, в том числе, и с урусами… – опять лукаво улыбнулся Борух.

Купец, волей случая ставший полководцем, а теперь опять превратившийся в прежнего торговца некоторое время стоял и беспомощно моргал своими большими ресницами.

«Значит, когда меня посылали сюда, якобы для сражения с урусами, Хамалех уже знал, что мне не придётся воевать с ними? – впервые подумал он, глядя в лукавые очи Боруха, – значит, я был просто… – Песах осёкся. В душе у него снова всё перевернулось, как тогда, когда его неожиданно сделали военачальником. Выходит, это была игра, в которой он был только фигурой, которая использовалась вслепую… Но зачем, если Борух договорился с каганом урусов, меня послали сюда с войском? На случай, если бы Хельги не послушался? Тут же новая догадка озарила «полководца»: воинов послали не для отражения урусов, а для того, чтобы вырезать христиан! Но тогда… тогда не мусульмане, а он, как их непосредственный начальник, может оказаться главным виновником этой резни перед Кустандием, и чтобы сохранить с Империей хорошие отношения, его, Песаха, могут… Да, пожалуй, денег на оплату Боруху не стоит жалеть, ибо это плата за собственную жизнь. А цену жизни он ощутил особенно полно и ясно ещё тогда, на перешейке, когда шёл по стопам кагана Хельги.

Киев

– Отчего сам вернулся, а где князь Олег? – с недоумением и тревогой спросил Игорь представшего перед ним варяжского верховоду.

– Он в Моравию свою ушёл, ещё там, от Сулы. Просил на словах передать, что не верит хазарам – жидовинам, ни словам их, ни обещаниям. Твою волю княжескую уважает и решеньям твоим не судья, но вместе на Царьград не пойдёт, – мрачно проговорил Ольгерд.

– Так я же не с хазарами, а с ним в поход сговорился идти, – недовольно обронил князь, делая вид, что не замечает хмурых взглядов варяга.

– Князь Олег не верит в удачу похода, который начинается с помощи жидовинской, – молвил Ольгерд ещё тише, опуская очи, чтобы не встретиться со взором князя.

– Так, так, – протянул Игорь уже с нескрываемой досадой. – Значит, не по нраву ему пришёлся мой наказ не трогать хазар и уходить из Таврики?

– По правде говоря, княже, – откровенно отвечал варяг, – мы, скрипя зубами, повеление твоё исполнили, хотя у всех руки крепко чесались ударить по хазарам. Особенно у князя Моравского, после того, как он прознал, с какой жестокостью хазарские наймиты вырезали христианские поселения, не щадя ни старых, ни малых, он ведь сам христианин, а тут… Оттого просил передать, что не верит краснобайным хазарам и их льстивым рахдонитам ещё с похода Хвалисского…

– Гляди-ка, – взъярился вдруг Игорь и, вскочив, заходил нервно по гриднице, – опять, как в юности, меня поучать вздумал, только я давно не отрок, свой разум в седой голове и опыт воинский имею!

– Я пойду, княже, сотники ждут, – негромко напомнил о себе Ольгерд.

– Иди! – коротко молвил князь, не переставая вышагивать взад и вперёд по половицам. После ухода варяга он ещё некоторое время сердито ворчал, но потом взял себя в руки и молвил решительно и громко, как бы заканчивая невидимый спор: – Каждый вправе сам за себя решать, а я и без твоей помощи обойдусь, князь Моравский, сам заставлю Визанщину положенное Руси платить! – проговорив эти слова, Игорь, наконец, уселся на своё место и погрузился в думы.

Седмицы через три он вновь вызвал Ольгерда.

– Вот что, темник…

– Так я же… – воззрился на князя варяг.

– С сегодняшнего дня темник, – строго молвил Игорь. – Темник Таврийской морской дружины, и задача тебе важнейшая будет. – Помимо своих людей возьмёшь из Варяжской тьмы тех, кто в строительстве лодий смыслит, мастеров ещё добрых киевских дам, и отправишься назад в Таврику исполнять то, что должен был князь Олег Моравский, – строить лодии для будущего похода, уразумел?

– Как, в Таврику? А хазары с их наймитами, мы же от них только ушли? – оторопел от неожиданного поворота дела варяг.

– Всё обговорено. Хазары тебе будут помощь оказывать, доставлять лес, пеньку, смолу и прочее необходимое для постройки. И воинов для похода на Царьград тоже дадут, так что и без печенегов обойдёмся.

– Так хазары, они же… – начал было варяг.

– Простые хазары – овны, а я с их пастырями договорился, – рассмеялся довольный растерянностью Ольгерда Игорь. – Сроку тебе до следующего лета.

– Кого-то из изведывателей тоже взять? – вопросил новый темник.

– Кто с тобой и Олегом Моравским в Таврику хаживал?

– Сотник Хорь и тайный изведыватель Берест, обстановку в тех местах добре ведают, – молвил Ольгерд.

– Ни одного, ни другого чтоб и близко не было! – вдруг резко отрубил князь. – Олег Моравский наслушался сих тайных умников, и что вышло?

– Так сотник Хорь, он же и молодёжь учит… – попробовал возразить варяг, который уважал умение старых тайных воинов.

– Вот и пусть готовит молодёжь при Ратном Стане. Я слыхал, у них прежний наставник Бродник помер, пущай твой Хорь и займётся полезным делом. Всё, исполняй!

– Слушаюсь, княже, – склонил голову варяг и отправился готовить людей и всё необходимое.

Всю осень и зиму трудились, не покладая рук, корабельных дел мастера под Корчевом. Хазарские купцы доставляли на строительство всё необходимое. И более всего торгу вёл с русами купец хазарский по имени Песах, схожий с тем грозным полководцем, чьи жестокие воины разорили побережье Таврики и остановились только перед древними стенами Херсонеса. Но тем разговорам мало кто верил, ибо полководец это одно, а купец совсем другое.

На самой Руси тоже шла подготовка к походу. Кузнецы ковали мечи и наконечники копий, кистени и боевые палицы, чеканы и разного рода ножи да кинжалы, кольчуги, наручи, шеломы и многое другое снарядье для воинов. Мастера-лучники творили тугие русские луки, шорники шили бесчисленные ремни и застёжки для кожаных панцирей из толстой воловьей кожи да всяческой воинской оснастки.

А молодые вои в Ратном Стане Киева, занимаясь ежедневно до седьмого пота, постигали воинское ремесло под строгим взором бритоголового и седоусого наставника Хоря.

Глава четвёртая

Морской поход

Лета 6449 (941), Киевщина

Кудесник Избор встал, как всегда, рано. В отличие от большинства содругов-волхвов, которые на лето перебирались из града на свои заимки в пущи да перелески, он и зимой обитал в глухом лесу – не лежала к городской жизни его чуткая душа. Лишь на большие праздники выходил он к людям из дремучего бора, оттого и прозвище имел Избор. Управившись с делами, печь растапливать не стал, всё равно скоро уходить, предстояло встретиться с Могуном. Да и в Киеве нужно побывать, что-то там затевает князь Игорь, – кузнецы да шорники заказы получают, лодейщики тоже ждут, не дождутся, когда весна придёт, им также приспели княжеские запросы на новые лодьи. Знать неспроста всё это, а он, Избор, хоть и лесной житель, да привык ведать обо всех делах. Ведь в Киев-град сходились не только торговые пути-дороги, но и вести с разных концов, а он, Избор, как сухая корка, напитывался теми слухами да событиями, чтобы потом, уединившись в лесной чаще, обдумывать их, раскладывая по невидимым полочкам, в строгом порядке причин их возникновения, значения и очерёдности. После этого он мог видеть, какие события – добрые или худые ждут людей впереди. Многое может понять и предугадать разум человеческий, коли он светел, чист и привык трудиться неустанно, соединяя все вести, полученные из разных концов великого мира.

Кудесник был росту среднего, плотен и кряжист, что твой дед лесовик, но подвижен и быстр, да и был он вовсе не дед, лет ему не более сорока, а может и того менее, в длинных, непокрытых шапкой волосах ни единой сединки. Очи внимательные, как у всех волхвов, с некой лукавой грустинкой, как у человека, который много ведает, да мало сказывает о том, что ему ведомо. Походка Избора была такой же быстрой, как и все его движения. Подтаявший за последние тёплые дни снег, превратившись за ночь в ледяной наст, ломался под ногами с громким сухим хрустом. Нежданно вернувшиеся вчера посланцы старухи-Зимы – крепкие морозы – снова сковали всё своими студёными перстами. Легко шагалось по знакомому до последнего кустика и пенька лесу. «Вот ещё немного повкушаю чистого да морозного, настоянного на хвое борового духу, и выйду к веси, что у самого Киева-града расположена и скоро с ним сольётся, пожалуй» – размышлял кудесник.

Вот уже и крайняя землянка, в которой живёт семья бражника, бывшего когда-то первым помощником у важного визанского купца, а потом пристрастившегося к греческому вину и постепенно потерявшему и крепкое подворье в граде недалеко от торжища, и работу, и всякое уважение людское. Имя нерадивого мужа истёрлось из людской памяти, и теперь никак, кроме Бражник, его никто не называл. Перебивался, где придётся, как рекут на торжище, «подай – принеси», жил с семьёй в землянке на самой киевской окраине. Жена его вначале пыталась вытащить мужа из пьянства, да постепенно и сама пристрастилась к хмельному зелью.

Проходя мимо землянки, волхв услышал жалобное подвывание куцехвостого пса.

– Странно, обычно эта животина просит у меня чего-нибудь поесть, а сегодня… – Избор остановился, взглянул на тощего стража, что, задрав морду, тоскливо завывал, и узрел в собачьих очах слёзы. – Непорядок, никак, беда стряслась… – Кудесник обошёл землянку и обратил внимание на волоковое окно, которое было не просто задвинуто, но ещё и оставшаяся щель заткнута грязной тряпицей. – В самом деле, похоже, беда стряслась, – взволновался Избор и толкнул дверь жилища. В лик ударило спёртым духом с сильным запахом гари. Неужто, пожар? – было первой мыслью, но огня он не увидел, да и пахнуло вовсе не жаром. Нехорошая догадка пронзила волхва, он бросился внутрь, уже не обращая внимания на столь резкий после чистого лесного духа смрад обители бражников, потому что почуял смерть. От этого ощущения всё тело, душа и разум кудесника вмиг собрались в единую чуткую цельность. Он осторожно передвигался в почти тёмной землянке, освещённой лишь распахнутой дверью, стараясь найти живую душу. Внутренним зраком ощущал он бездыханные человечьи тела, но в них не было живы: одно большое, ещё одно…вот поменьше, совсем маленькое… Он уже повернул обратно, когда ошую что-то словно кольнуло. Остановился, прикрыв ненужные сейчас очи. Показалось?.. Нет, чуть выше головы, кажется, что-то ещё пока живое… Избор хотел протянуть руку в то тёмное, где ещё теплилась жизнь, но неожиданно ощутил незримую преграду. Возникло понимание, что есть препятствие, которое он может преодолеть, сделав шаг и протянув руку, однако нечто неуловимое, но сущее, мешало ему это сделать… Жива тем временем тонкой струйкой истекала из маленького тельца, как последняя водица из опрокинутого жбана…

Знаки, знаки, порой так сложно даже знающему кудеснику их понять, а слишком знающим Избор себя не считал. Сколько длился сей бесконечный миг колебания, он не знал и, наконец, решился… Шагнул ошую и протянул руки вперёд и вверх. В этот миг под лопаткой опять кольнуло, темнота землянки будто развеялась. Избор узрел перед собой зимний лес, распахнутый бараний тулуп, лик мужа, искажённый нечеловеческим страхом, и тонкий длинный окровавленный нож… Видение исчезло, но некая тяжесть осталась, пока руки нащупывали маленькое тёплое ещё тело под кучей какого-то тряпья.

Оказавшись на улице, Избор разглядел то, что вынес из землянки вместе со старым женским кожушком, – это был малец лет четырёх с бледным бездыханным ликом, и кудесник тут же принялся приводить его в чувство, потому что жизни в теле угорельца почти не осталось.

Таврика

Дубовое кормило норовило вырваться из крепких рук, а ветер всё крепчал. Ещё немного – и лодию повлечёт прямо на острые камни, торчащие хищными зубьями из вспененной тёмной воды. Сильный порыв рванул парус, развернул мачту и ударил деревянной поперечиной в плечо. От этого толчка Ольгерд пошатнулся и… открыл очи. Кто-то настойчиво тряс его за плечо.

– Темник, вставай, слышишь? Посланцы от князя! – услышал он настойчивый голос старого морехода Буривея.

Сев на широкой лаве, варяжский темник огляделся, потирая дланями бритый лик.

– Огнеяр, ты откуда взялся? – удивлённо воззрился он на статного златовласого воя с синими очами. – Или сам князь здесь, раз начальник его личной охороны пожаловал? А ты говоришь, посланники, – бросил Ольгерд в сторону Буривея, живо накручивая онучи и натягивая сапоги.

– Князь в Киеве. А я действительно посланник, – отвечал Огнеяр, здороваясь за руку с подошедшим темником. – Я не при нём сейчас, князь меня из охороны в полутемники назначил, вроде как на повышение, – несколько печально улыбнулся Огнеяр, усаживаясь за стол по приглашению Ольгерда. В свои почти пять десятков лет Огнеяр был по-прежнему статен и красив: чистый лик, прямой нос, небесно-голубые очи. Плечи раздались ещё более, а в золотистых власах не видны были нити седины. Истинный богатырь! Не зря при князе столько лет главным охоронцем был. Что ж теперь сталось?

Варяжский темник и старый мореход Буривей поняли, что Огнеяр недоговаривает, но не выспрашивали, а прежде стали потчевать гостя разнообразной морской рыбой, вареной, жареной, да запечённой в тесте. Бывший начальник княжеской охороны, насытившись, поблагодарил и молвил:

– Князь велел передать, что в поход выступаем раньше оговоренного. И встреча нашим двум флотам назначена не у острова Березани в день Перуна, а на болгарском Русалочьем мысу в Семиков день.

– В Семиков день? Цево ж так рано, на целых полтора месяца выход перенесли! – с нескрываемой досадой воскликнул варяг, начиная «цокать», что говорило о его расстройстве.

– Ромейский флот и практически вся армия Империи ушли воевать в Срединное море, Царьград открыт. Князь полагает, если покажем сейчас силу свою, так, может, и воевать не придётся…

– Беда! – сокрушённо молвил варяжский воевода.

– Отчего беда-то? – не понял киевский посланник.

– Оттого цто лодьи великие и к прежнему сроку не успевали достроить, а к этому и подавно! – хлопнул рукой по столешнице Ольгерд.

– Так я не сам к тебе прибыл, со мной пять сотен воев, на трёх десятках лодий пришли. Многие не хуже твоих варягов топорами владеют, вот и наляжем вместе, для того к тебе и посланы, – попробовал успокоить Ольгерда киевский полутемник.

– За подмогу благодарствую, только всё равно не успеть! – тяжко вздохнул варяг. – За всё время успели построить лишь четыре десятка морских лодий, вернее, через седмицу-другую будет цетры полных десятка, – Ольгерд по обыкновению вместо «четыре» сказал «цетры».

– Отчего ж так вышло? – вскинул светлую бровь княжеский посланник.

– Оттого что понадеялись на хазар, а у них слово с делом расходятся, как земля с небом. Мало того, что лес нам поставили не в сроки, так ещё и сырой, а на сушку времени нет! – красноречиво развёл руками Ольгерд.

– Кроме того скоб, крюков, гвоздей, прочей медной да железной оснастки тоже нет в достатке, – добавил Буривей.

– Вот-вот. А сколько тут до Семикова дня осталось? – спохватился он. – А наймиты-то хазарские тоже ушли, я с них слово взял, чтоб к Перунову дню тут были. А теперь что прикажешь делать? Так что, беда! – опять покачал головой варяжский темник. – Ну, ладно, – махнул он дланью, – пойдём, пристроим твоих людей, и за работу! И хазарам срочную весть передам, чтоб сбирали воев. А что Царьград открыт, про то я и сам тоже думал…

Уже ночью, лёжа на широкой лаве в низком срубе варяжского темника, Огнеяр, несмотря на долгий речно-морской переход и тяжкий день, никак не мог уснуть. Ольгерд с Буривеем давно похрапывали под мягкими бараньими шкурами, а бывший начальник охороны перебирал в думах всяческие события. Вспомнилась и последняя размолвка с князем Игорем, когда Ольгерд вернулся один, без Моравского князя Олега. Игорь рассвирепел, отчего-то обвинил в том изведывателей, а когда Огнеяр вступился за них, князь вспылил и того более: «Ты охоронец мой или соглядатай? Не терплю, когда за мной в каждую щёлку подсматривают. Преданность князю на поле боя мечом доказывают, а не вынюхиванием по углам…» Горячая эллинская кровь взыграла в Огнеяре.

– Коли так, княже, дозволь в дружину уйти!

– Иди! – отвечал, насупив брови, Игорь. – И заметь, это твоё решение, а я, супротив воли, удерживать не стану!

Так Огнеяр стал полутемником.

Отчего – то вспомнился рассказ матери, как отец впервые пришёл в Киев, и был он тогда ромейским изведывателем Дорасеосом. А потом встретил его мать, Дивооку, страстно влюбился, женился на ней и стал киянином Божедаром. Так с эллинского переводится Дорасеос. Только недолгим было счастье, убили отца ромеи, и он, Огнеяр, родился уже сиротой. Благо, воспреемником и наставником стал богатырь Руяр, Свентовидов воин с самого Руяна. Погиб наречённый отец после Хвалисского похода в Волжской Булгарии. «Теперь и я против ромеев иду, хотя во мне часть греческой крови, чудно как-то, – подумалось полутемнику. – Хотя я всегда чуял себя только русичем…»

Вспомнилось, как именно здесь готовились они к Хвалисскому походу, вспомнился сотник Гроза и его тяжкая история потери, обретения и безвозвратного расставания с родным братом и своей прежней возлюбленной в чужой стране. Смерть многих побратимов на обратном пути под стенами Итиля, и весть о гибели Руяра… Больше четверти века прошло, а прошлое восставало, как живое.

Лишь под утро Огнеяр забылся тяжким сном. Но предаться долгому отдыху не пришлось:

– Слушай, Огнеяр, мне вот что пришло! – тряс его за плечо Ольгерд. – Я над нашим положением всё это время голову ломал, и вот что придумал! – молвил варяжский темник севшему на лаве княжескому посланнику. – Для морских лодий леса у нас мало, и он сырой. А вот для однодревок в самый раз! Их ведь всё одно горячей водой распаривать надо, чтоб на нужную ширину развернуть.

– И оснастки они самой малой требуют, – со знанием дела подхватил Буривей.

– За отпущенное нам время не один десятков однодревок настругать можем! – всё больше вдохновлялся Ольгерд. – А оставшимися досками борта нарастим.

– Что ж, на безрыбье, как говорится, и рак рыба, – потянувшись всем своим мощным телом, молвил Огнеяр. И, глянув в небольшое оконце сруба, добавил: – Вот уже и заря утренняя красу свою в Боспор пролила. Пора за топоры браться!

– Вот, гляди, Огнеяр, сию красавицу я головной выбрал! Княжеская ладья! – старый мореход похлопал широкой дланью по свежеосмоленному боку морской ладьи, стоящей у причала.

– Отчего именно эту? – вопросил полутемник, окидывая взглядом четыре десятка уже спущенных на воду больших судов и около пяти сотен однодревок. – Они вроде все одинаковы…

– А ты мог бы из сорока добрых коней выбрать лучшего? – лукаво прищурился Буривей.

– Само собой, кони все разные, двух одинаковых нет.

– Так и лодьи все разные! – просиял тёплой радостью мореход. – Тут тебе и работа мастеров, и дерево живое, из которого ладья рубится. Я за долгую жизнь свою столько их перевидал, столько кормил дланями перечувствовал, и никогда двух одинаковых не встречал! Все они для меня живые, как для тебя лошади, так-то, полутемник!

– А отчего ты сию ладью княжеской назвал, ведь на ней, как я разумею, темник Ольгерд пойдёт? – спросил Огнеяр, продолжая оглядывать готовый к выходу Таврийский флот.

– Так это пока, а как соединимся с Киевской дружиной, то княжеской станет! – с гордостью молвил главный лодейщик.

– Постой! – повернулся к нему Огнеяр. – А как хазарские наймиты на однодревках пойдут, их же ранее мыслили на морских ладьях везти?

– О том мы с Ольгердом уже думали, – спокойно отвечал Буривей. – Часть гургенцев грести умеют, часть мы подучили, доходчиво поясняя, что от сего умения их жизни в море зависят, ну а уже самых неспособных на морские ладьи погрузим.

В это время подоспел озабоченный Ольгерд.

– Црез три дня выходить надо, а хазар до сих пор нет, союзнички хреновы! Я хазарским военачальникам сразу, как Огнеяр прибыл, передал, что сроки выхода сдвигаются, обещали быть вовремя. И никого нет, ни алан, ни гургенцев! Что делать?

– Три дня ещё есть, – пожал плечами невозмутимый Буривей. И Огнеяр согласился с ним.

Однако и через три дня хазарские воины не прибыли, пришла только весть, что они уже в пути и вот-вот будут.

Ольгерд ярился, Огнеяр предлагал выходить самим, когда наймиты, наконец, прибыли. В итоге, пока собирались-рядились, всё распределяли и грузили почти на ходу, Таврийский флот вышел из Корчева с опозданием на седмицу.

– Ничего, – успокаивал Буривей, – князь нас на Русалочьем мысу подождёт, взгреет, конечно, как следует, но то за дело. Потом взойдёт на свою княжескую ладью, и сердце его смягчится.

– Ни в Сурож, ни в Корсунь, никуда не заходим, идём прямиком на Русалочий мыс, – мрачно повелел Ольгерд главному мореходу, стоя на носу головной княжеской лодии.

Одесную и ошую от неё вышли быстрые однодревки дозорной сотни из опытных в морском деле варягов и нурман ватаги Ольгерда. Несколько морских лодий были под началом Огнеяра, за которым шли киевские и хазарские однодревки. Строптивых алан с их военачальником Абреком взял Ольгерд. Благо, дул попутный ветер, и Таврийский флот борзо плыл на заход, развернув паруса.

– За морские ветры да течения, темник, не беспокойся, у меня завсегда с ними согласие, – заверил Буривей. – А вот сухопутным людям рыбы нынче порадуются…

Значение слов старого морехода стало понятным только в открытом море. Пока шли вдоль Таврики, жители гор и степей, не бывавшие прежде в дальних морских походах, с великим интересом глядели на проплывающие мимо берега, малые грады и селения. Однако когда прошли мыс, который греки называют Форос Херсонесский, головная ладья Ольгерда отвернула от надёжного берега, где можно всегда укрыться в случае непогоды, и направилась прямо в бескрайнюю морскую даль. За ней потянулись остальные суда.

Уже третий день, как Киевская дружина стояла в заливе близ выдающегося в море Русалочьего мыса. Его скалистые берега возвышались над морем, порой образуя то причудливые золотисто-красные колонны, то некие подобия замков, изрезанных ходами пещер. А всё пространство между ними было покрыто пышными зарослями старых дубов.

Местные бают сказы о том, что прежде тут водились настоящие русалки, которые завлекали легковерных мореходов и купцов, идущих с товарами на Царьград и обратно, и губили их на этих скалах и в пещерах, оттого утёсы обагрены кровью сих многих жертв.

Дружина Игоря старым байкам не верила, и расположилась у мыса, где был удобный залив для судов, водилось огромное число птиц и всякой живности, зато мало кого встречалось из людей.

Третий день князь поджидал флот Ольгерда из Таврики, но море оставалось спокойным, если не считать рыбацких лодок да проходящих мимо широкобоких купеческих посудин.

– Сидим тут, на мысу, как прыщи на носу! – ворчал могучий старший темник Веряга, вглядываясь в окоём изумрудного моря. – Вся Болгария уж, поди, ведает, где мы и сколько нас.

– Да уж, что по морю, что посуху до Царьграда весть скорей долетит, чем мы там окажемся… – согласно кивнул основательный Притыка.

Игорь искоса глянул на темников, но промолчал. На душе и так кошки скребли, оттого что Ольгерд с Огнеяром не объявились к оговоренному сроку. Сколько их ещё ждать? Драгоценное время уходит, время нежданного и лихого появления Киевской дружины пред вратами Царьграда.

Минуло ещё два дня.

– А, может, они, зная, что опаздывают, пошли прямиком к Царьграду? – высказал мнение Веряга. – Что Ольгерд, что Буривей, мореходы добрые, может, они нас там уже давно дожидаются?

– Точно! – пробасил Притыка.

Все взоры обратились к князю.

– Завтра на рассвете снимаемся, – решил Игорь.

Утром местные рыбаки удивлённо взирали на опустевший вдруг мыс, как будто всю грозную дружину русов, и в самом деле, за одну ночь неведомо куда подевали коварные русалки.

Через день русские лодьи пришли к Царьграду. Однако Таврийского флота и здесь не оказалось. Не заходя в Суд, Игорь велел бросить якоря в Галате, прямо напротив башни Кентенарий, за которой начинался византийский акрополь с царскими дворцами и церквями, ограждёнными неприступными тройными стенами. Во время похода Олега Вещего греки натянули между башнями цепь, преградив русам вход в залив. Теперь вход в Золотой Рог был свободен, как и весь пролив Босфор, называемый греками Стеноном. Греческий флот и армия отсутствовали. Пара сторожевых дромонов у Фаросского маяка перед входом в Босфор не осмелились чинить препятствия моноксилам россов, и однодревки легко обошли их по мелководью. Однако Игорь пришёл только частью дружины, да и не хотелось ему вступать в битву.

– Будем ждать Ольгерда здесь, – распорядился князь. – А греки может, за это время надумают решить вопрос с данью. Отправь к Роману посланников, – повелел он Веряге.

Когда берег растаял в дымке, и море подступило со всех сторон, лики многих воинов Таврийского флота отразили внутреннюю тревогу, а иных объял откровенный страх, от которого расширяются зрачки, бледнеет кожа и выступает холодный пот.

– Откуда этот старый шайтан знает, куда нам плыть, если везде только вода? – с опаской спросил один из сотников Абрека. Тот лишь пожал плечами. Его занимало иное: если, как сказали урусы и хазары, в граде Константина нет войска, значит, его можно легко пограбить, и это предвкушение лёгкой богатой добычи скрашивало опасный путь. А волны, значительно окрепшие вдали от берега, даже большие морские суда, словно игрушечные, вздымали и обрушивали вниз, так что, мнилось, лодья уже не сможет выбраться из этого зыбкого мокрого водяного оврага. А уж лёгкие однодревки швыряло, будто мелкие щепки, и этому верчению, вздыманию и уханью вниз не виделось ни конца, ни края. То один, то другой воин, позеленев ликом, перегибался через борт и извергал из себя съеденное накануне.

– Ну вот, ещё не началось настоящее плаванье, а они уже рыбу кормить принялись, – поглядывая на мучимых морской болезнью воинов, – добродушно ворчал лодейщик.

Медленная и неумолимая пытка продолжалась три дня и три ночи.

– Почему мы не встретили за всё это время ни единого паруса? – спросил встревоженный темник гургенцев, также находящийся со своими охоронцами на лодье варяга.

– Оттого, уважаемый Хасан, что мы идём напрямик через море, куда иные заплывать не рискуют, – ответил на тюркском старший лодейщик.

– А вы, урусы, отчего рискуете? – поднял смоляную бровь гургенец.

– Мы не рискуем, мы просто своё море знаем, оттого оно и зовётся Русским, как ваше Гургенским, – снова кратко ответствовал старый мореход. Хасан с удивлением глядел, как Буривей, стоя на широко расставленных ногах, старается поймать в некое хитроумное приспособление с серебряным зеркальцем солнечный луч. Он долго колдовал с этим странным устройством, затем, обернувшись к варяжскому воеводе, удовлетворённо кивнул:

– Верно идём!

Измученные качкой исмаилиты бросали на варягов косые взоры, не представляя, как обычный человек, не могучий Дэв или Святой Дух – Рух аль-Куддус, может не испытывать страха перед этой ужасной водной бездной, плывя по ней в утлых ненадёжных судёнышках.

– А если солнца не будет, как ты узнаешь направление? – настороженно вопросил Хасан.

– У нас есть Солнечный камень, – загадочно улыбнулся Буривей.

Только на четвёртый день дозорные увидели землю.

Пока подтягивался караван, шустрые лодии направились к берегу и вскоре вернулись с известием, что впереди раскинулась земля Болгарская, а, точнее Русалочий мыс.

– Верно шли мы по Хорсу лучезарному да звёздам Велесовым, слава им! – удовлетворённо молвил старый мореход. – Прямо к искомой точке вывели.

Разменявший восьмой десяток лет византийский император Роман Лакапин, худощавый муж среднего роста с тёмными очами и большим крючковатым носом, что говорило о его армянском происхождении, находясь с верными телохранителями на обзорной площадке одного из дворцов, глядел на стоящие на якоре у входа в Золотой Рог моноксилы северных варваров. Крепкая память самодержца извлекала из своих необъятных хранилищ многие картины морских сражений. Ведь до того, как получить императорскую корону, Роман был друнгарием ромейского флота, самолично разрабатывал стратегию и тактику этих сражений и до сих пор помнил в деталях каждое из них.

Широкие ладони императора, не свойственные для столь высокородной особы, держались за узорчатые деревянные перила беседки-ротонды, вознесённой над крышей дворца. Когда Роман восходил сюда, и очам открывался зелёный водный простор Босфора, то старому императору казалось, что он, друнгарий Лакапин, снова на мостике главного дромона устремляется в новый поход.

Да, если бы у него был сейчас флот, он показал бы варварам на их утлых судёнышках, что такое настоящий морской бой! Но флот далеко, как и армия, а северные скифы, вот они. Нужно что-то делать, а что можно предпринять, не имея кораблей? Уж которую ночь император проводит без сна, а решения всё нет. «Давай, Роман, думай! Выход есть всегда! – подбадривал себя самодержец. – Вспомни, когда тебе было легко? Когда ты, сын простого армянского крестьянина из Лакапы, пошёл служить в армию своей фемы Ликинд, ты был вообще никто, и мог погибнуть в любой из бесчисленных схваток. Но ты не погиб, потому что хорошо усвоил уроки отца, которого все называли не по имени – Феофилакт, а только прозвищем «Авастакт», что значит «Невыносимый». Связав унаследованные от отца упрямство и настойчивость с природной крестьянской смекалкой и острым умом, ты получил превосходное оружие для прокладывания пути наверх. Сначала комит банда, потом друнгарий, начальник фемной армии, а затем и стратигос одного из крупнейших греческих островов Самоса. Путь, почти невероятный для сына простого крестьянина. Когда-то твой отец отличился тем, что спас на поле боя императора Василия Македонянина и был зачислен в его гвардию. Однако ты, Роман из Лакапы, смог достичь самой вершины власти и могущества, став ромейским императором!

Двадцать два года тому назад ты вошёл со своим флотом в гавань Вуколеон и взял власть в империи, которая погрязла в склоках и придворных интригах. Женил четырнадцатилетнего наследника Константина Седьмого на своей дочери Елене, став василеопатером, а мать наследника Зою, которая попыталась тебя отравить, постриг в монахини и сослал в дальний монастырь. После этого уже не составляло труда объяснить юному императору, что в его возрасте сложно удержать в повиновении империю и её бесчисленных врагов, и лучше опереться на опытное и теперь уже родственное плечо. Всего год спустя ты, Роман, стал кесарем-соправителем и был коронован патриархом Николаем. Потом ты сделал своими соправителями троих сыновей и внука, а четвёртого сына, Феофилакта, названного в честь отца, возвёл в сан патриарха, ему тогда было всего двадцать четыре года!

Сколько сил ушло на эту борьбу, сколько тайных и явных врагов пришлось отправить в мир иной, чтобы избежать подобной участи самому. Ты, Роман Лакапин, воссоздал армию и флот и тем укрепил империю, женил болгарского царя Петра на своей внучке Марии и сделал непокорных прежде мисян послушными, освободив силы для борьбы с халифатом в Малой Азии. Казалось бы, теперь, к старости, можно и передохнуть, насладиться достигнутыми плодами. Но всё испортили скифы Ингоря, который хочет, чтобы ты заплатил ему дань. А это значит, не только опустошить казну, но и признать себя ниже по статусу. Да, ты платишь Болгарии, но эти средства расписаны, как содержание царицы Марии. Но отчего ты должен платить дань Ингорю? – спрашивал сам себя Роман.

– Великий император! – с поклоном обратился дюжий охоронец. – К тебе тайный архистратигос с посланием!

– Зови!

В ротонду поднялся начальник канцелярии всех тайных дел и посланий. Нездоровый лик его был встревожен.

– Великий во Христе василевс! – сразу начал он. – Стратигос Херсонеса передал срочное донесение, что мимо него проследовал русский флот из Корчева в количестве четырёх десятков больших и около пяти сотен малых судов, которые взяли курс на полуденный заход. Похоже, идёт подмога Ингорю, как ранее об их подготовке и предупреждал стратигос!

Император огладил бороду, окрашенную, как и волосы, в тёмный цвет, чтобы не была видна седина.

– Вели срочно собрать совет соправителей и городских военачальников! – распорядился он, и устало опустился на мраморную скамью, погрузившись в невесёлые думы.

– Все уже собрались, Светлейший! – спустя время прервал размышления императора знакомый молодой голос. Роман поднял глаза и увидел Василия Нофа, своего внебрачного сына. Двадцатилетний юноша был красив и статен, весь в свою мать-болгарку, бывшую некогда его, Романа, любимой наложницей. Из-за этого император не стал отказываться от сына, оставил при дворце. Однако дабы оградить себя от возможных неприятностей, велел ещё в детстве кастрировать Василия. Мальчик рос разумным и смышлёным, Роман был доволен им, и потому недавно пожаловал ему чин протовестиария при зяте и соправителе Константине Седьмом. Ещё раз окинув взором море, император поднялся и стал спускаться вниз вслед за верными охоронцами, а Василий предупредительно поддерживал своего высокородного отца за локоть.

Оставив охрану у входа, Роман Лакапин вошёл в зал из светлого пафлагонского мрамора с широкими окнами, через которые вливался морской воздух, не столько прохладный, сколько пахнущий тиной и рыбой, но который нравился императору. Здесь было не так жарко, как на смотровой площадке.

За столом из розового мрамора справа от императорского кресла-трона сидели двое его сыновей – Стефан и Константин. Третьим был его внук Роман, четвёртым сидел наследник Константин Седьмой. Место в торце стола занимал ещё один сын Феофилакт, в полном патриаршеском облачении. Напротив соправителей сидели оставшиеся в городе военачальники, среди которых патрикий Феофан. Рядом с ним константинопольский эпарх о чём-то негромко переговаривался с друнгарием виглы и тагматархом императорской гвардии. Последним сидел начальник Секретной Стражи с нездоровым румянцем на щеках.

С появлением императора все, кроме соправителей и патриарха, встали со своих мест и замерли в почтительном поклоне.

Придерживая край длинного пурпурного виссона, Роман уселся на своё место и мановением руки позволил присутствующим сесть.

Это был уже второй большой совет в императорском дворце. Первый прошёл несколько дней назад, когда мисяне только предупредили о подходе врага, и тогда были приняты некоторые предварительные решения. Сейчас же следовало незамедлительно принять какие-то новые меры противодействия.

– На помощь Ингорю идёт флот из Киммерийского Босфора, сообщение херсонесского стратига. Через несколько дней он будет здесь! – молвил, блеснув очами, император. – И тогда численность россов увеличится вдвое, а это около тысячи моноксил и десяти тысяч воинов!

– Это коварный дьявол посылает нам новое испытание! – отозвался молодой патриарх. Роман с тоской поглядел на него. Он знал, что возведённый с таким трудом на патриарший престол Феофилакт, несмотря на возраст Христа, своим духовно-пастырским обязанностям предпочитал лошадей и буквально дневал и ночевал на конюшне, выстроенной по его указу прямо за Великой церковью. Роману казалось, что даже сейчас под патриаршей рясой Феофилакт прячет мешочки с изюмом и сушеными фигами для своих любимцев, и от него пахнет лошадиным потом.

– Когда россы приходили при моём отце, он закрыл Золотой Рог цепью, может, удастся её быстро отремонтировать? – предложил Константин Седьмой. Красивый собой, широкоплечий муж тридцати шести лет, со светлой кожей, он разительно отличался от Лакапинов и внешностью, и характером. Был покладист, общителен, не чурался самолично решать всякие дела, и константинопольцы его обожали. И хотя он немало времени проводил с Фоефилактом на скачках и охоте, любил также разные науки, – историю, философию, риторику, живопись. И везде раздавал советы: наставлял и каменотёсов, и плотников, и среброделов, и железоделов; при строительстве кораблей он распоряжался, из каких брёвен делать запоры и стыки и как подгонять их одно к другому. Все слушали, благодарили, да и кто станет возражать самому императору-соправителю? Только Роман знал, что советы эти далеко не всегда верны, и что приходят они Константину на язык, когда он навеселе после кубка-другого вина, а такое состояние у него почти всегда.

– Цепь давно обросла и заржавела, а механизмы испортились, они не подлежат восстановлению, – обронил Роман.

Остальные Лакапины сидели молча. «Как жаль, что уж десять лет, как Господь призвал к себе старшего сына Христофора, вот на кого можно было положиться, с кем посоветоваться!» – тоскливо подумалось императору.

– Феофан, – обратился он к патрикию, – сколько судов уже восстановлено?

– Пара дромонов, но очень ветхих, несколько хеландий от пятидесяти до ста вёсел и одна триера, но с ней пока не решено, сможем ли мы заставить её плавать… – подавленным голосом доложил патрикий, не смея поднять очи на императора.

– Пётр? – перевёл взор Роман на начальника Константинополиса, облачённого в расшитые золотом и серебром одеяния.

Эпарх проворно вскочил.

– По твоему высочайшему указу, Божественный, со всего полиса и окраин собраны корабельные мастера – калафаты, медники, кузнецы и направлены в распоряжение достопочтенного патрикия Феофана. Также собраны все, кто более-менее умеет грести на вёслах. Мастерские усиленно шьют паруса, купцы поставляют со складов дерево, железо, кожу и прочие материалы. Только цену дерут не божескую! – пожаловался эпарх.

– Возьмёшь ещё, сколько надо, из казны. Во что бы то ни стало, надо отремонтировать эти, прости Господи! – чёртовы посудины и поставить их на ход! – Роман перекрестился и опять взглянул на Феофана.

– Божественный василевс, – поднявшись всем своим большим телом, облачённым в военные доспехи, осмелился опять возразить патрикий, – даже если мы поставим на ход все полтора десятка полусгнивших хеландий, этого недостаточно для боя с варварами, не говоря уже о тех, что на подходе…

– Для прямого линейного боя, конечно, мало, – согласился Роман. – Но мы, во-первых, можем действовать не прямым ударом в лоб, как варвары, а во-вторых, нам никак нельзя дожидаться подхода второй части русского флота. Я долго думал, и у меня есть план, как нашу нынешнюю слабость обратить в силу. Но этот план может воплотиться лишь в строжайшей тайне. Потому всех работников, занятых на ремонте судов, из верфи не выпускать ни единого, обеспечить их едой и ночлегом на месте!

– Слушаюсь, великий! – поклонился патрикий.

Тагматарх, едва дождавшись своей очереди, сразу начал доклад:

– Во вверенной мне императорской тагме, каждый воин готов умереть ради великого василевса и защищать императорский трон и Константинополис до последнего вздоха!

Роман кивнул, его взор из-под мохнатых тёмных бровей остановился на друнгарие виглы, который тут же быстро поднялся.

– Виглы должны утроить свои караулы, ни единого постороннего, а тем паче иноземца на ночных улицах Константинополя! Все городские ворота под особой охраной, никаких бродяг не впускать, не выпускать, только лиц по особым поручениям с моим личным разрешением! А от Секретной службы я хочу только одного, – всё так же строго продолжил император, взглянув на нездоровый лик начальника, – знать, что происходит в полисе, за его пределами, и особенно в стане варваров!

Едва в лучах Хорса из-за виднокрая показался Русалочий мыс, Ольгерд скорее почуял, чем понял, – княжеской дружины в условленном месте встречи нет.

Головная ладья причалила в удобном заливе за мысом, к ней приблизился начальник дозорной сотни.

– Темник, местные болгары рекут, князь с дружиной простоял тут дней пять, и седмицу тому ушёл дальше на полудень.

– Ночуем тут, а утром идём вслед! – распорядился Ольгерд.

Часть воинов принялась искать сушняк для костров, а часть, с позеленевшими ликами, ходили по земле, как пьяные, приходя в себя, многие тут же падали и засыпали без вечери.

Едва рассвело, тяжело пробудились, наспех поели и двинулись дальше к Царьграду, держа сушу в поле видимости.

Уже одолели большую часть пути, когда дозорные сообщили, что заметили однодревки, идущие навстречу вдоль самого берега. Ольгерд выслал одну из лодок наперерез, и вскоре дозорные вернулись вместе однодревкой к его «княжеской» ладье.

Вид самой однодревки, и находящихся в ней воинов, поразил всех. Правый борт был почерневшим, как будто лодка побывала в пожаре. Руки и головы некоторых гребцов замотаны холстинами, а у иных на ликах и телах страшные ещё кровоточащие следы от ожогов. На дне лодки лежало трое стонущих воев, вовсе изуродованных, с остатками одежды на красных, будто обваренных телах. Время от времени их поливали морской водой, и было непонятно, от чего они страдают больше – от жгучего солнца или солёной воды.

– Греки нас олядным[3] огнём пожгли! – молвил киевский сотник, поднявшись на борт к Ольгерду. – Волосы его на непокрытой голове тоже были с одной стороны подгоревшими, а шуйская рука на перевязи подрагивала от нервного напряжения.

Ольгерд велел немедля пристать к берегу и оказать помощь игоревым дружинникам. Однодревок оказалось полтора десятка, все с изувеченными, ранеными и мёртвыми воинами киевской дружины.

– Мы несколько дней стояли у Галаты, – поведал всё тот же сотник Верхола, который был за старшего, – вас ждали, и ответа от их императора на послание князя Игоря, что они нам должны заплатить ежегодную дань, причитающуюся Руси ещё по договору Олега Вещего. Они отвечали, что император занемог, но вот-вот поправится и вопрос будет, конечно же, решён. Потом в Суде появились их хеландии, – чуть больше десятка, и главный дромон под императорским стягом. Мы пошли на сближение, вокруг тех немногих кораблей стали, ждём, когда появятся переговорщики. Ромеи молчат, только усиленно крестятся. И тут видим мы, что борта хеландий на носу, корме и по бокам листами меди обиты, и в тех же местах из башен медные трубы торчат. Думаем, что за притча такая… – рассказчик остановился, смочил водой из медной фляги обрывок холста и приложил к обожженной части головы. – И тут началось то, чего никто никак не ожидал. Выскочил вдруг их военачальник, как мы поняли по одеянию, и закричал во всю глотку: «Пирос! Пирос!», и из тех медных труб прямо на наши лодьи и однодревки струями полился жидкий огонь. Дерево и люди в них вмиг запылали живыми факелами, а огонь, который падал на воду, не гас, а продолжал гореть. Мы замерли от неожиданности, а потом бросились врассыпную, потому что со всех хеландий били такие же огненные струи, поджигая наши суда, и люди от него не могли спастись, продолжая гореть даже на морских волнах, жуть! – покачал головой сотник, и на очах его блеснули слёзы.

– А князь? Где князь, что с ним? – вскричал Ольгерд.

– Мы частью прижались поближе к берегу, на мелководье, где дромонам и хеландиям нас не достать, а часть лодий с князем дальше в море ушли. Мы бросились его догонять, а Игорь собрал в однодревках всех погибших и увечных, кого спасти удалось, и велел мне отправляться с ними назад, в Киев. Сам же, горя чувством мсты праведной, отправился крушить фемы греческие на побережье Стенона, дабы силой взять то, за чем пришёл. Дальше на Вифинию и Пафлагонию пойдёт…

– Слышали? – повернулся Ольгерд к военачальникам. – Князь пошёл мстить врагу за злодеяние подлое, за лютый обман, учинённый ромеями. Поспешим же скорей ему на помощь и превратим их землю в огонь и пепел, в какой они превратили братьев наших! Вперёд! На Вифинию!

– Только идти надо мористее, чтоб сразу выйти на анатолийское побережье! – твёрдо поддержал Огнеяр.

– А нам как быть? – вопросил Верхола.

– Наказ княжеский исполнять, увечных и погибших домой поскорей доставить. Еды и гребцов я тебе добавлю. А мы поспешим у ромеев взять своё сполна, – ответил Ольгерд. – Вон, хазарские наймиты очами-то как зло блещут, поняли, что не будет им дармовой платы. А дань наша, – возвысив голос, обратился он к стоявшим неподалеку Хасану и Абреку, – в богатой Вифинии и Пафлагонии обретается, знаменитой своими медными рудниками, породистыми конями, сильными мулами, зерном и фруктами, а также церквями и монастырями, в коих добра всякого видимо-невидимо! По лодьям, и да помогут нам Свентовид со Стрибогом!

Дав условный знак дозорным однодревкам уйти мористее, старый мореход молвил кормщику:

– Кормило на четверть кола одесную!

Остальные суда, словно рыбины одного косяка, повторили движение головной лодьи. Снова вокруг бескрайние волны, и опять многих начинает мучить морская болезнь. Только на это уже никто не обращает внимания. Да и идти уже не так много. Старый мореход Буривей через день обещает землю, и здесь уже и не требуется такой точности, как выход на Русалочий мыс.

На купеческой хеландии, что шла с грузом вина из Пафлагонии в Константинополис, молодой помощник вдруг начал истово креститься, оттого что со стороны моря узрел необычное: из призрачной дымки стали появляться паруса, – один, второй, третий… Видение было неясным из-за дальности расстояния, и вскоре паруса исчезли, растворившись среди белых и таких же призрачных облаков.

– Не к добру это видение! – покачал головой старый мореход, хозяин хеландии. – Скорее всего, это погибшие корабли. Я знавал и немало таких, которых неким дьявольским ветром, возникающим вдруг ниоткуда, уносило в открытое море и губило в его пучине.

– А есть такие мореходы, которые могут ходить не только вдоль берега, но и прямо через море? – полюбопытствовал юноша.

– Есть, – коротко ответствовал старый грек, – но лучше с ними не встречаться.

– Почему?

– Потому что это всегда большое горе. Некогда это были народы моря, которые здесь, в Понте и Средиземноморье, проявляли нечеловеческую жестокость, начисто выжигая города, в которые вторгались. Они, как настоящие орудия убийств, неожиданно высаживались на берег, и после них оставались только чёрные пепелища и груды человеческих костей. А сейчас это северные скифы, – мрачно ответил старый мореход, и тут же принялся кричать на разинувшую рты от любопытства команду: – Хватит болтать, а то мель проглядите, и парус прибавьте, ветер уменьшился!

Наконец, показалась земля. Буривей привёл таврийский флот к берегам Вифинии, к устью реки Ривы, где удобнее всего было причалить судам.

– Гляди, Ольгерд, как наймиты-то хазарские шеи вытянули, – кивнул Буривей на военачальников. Один из гургенцев выглядел получше, а на бледном лике второго отражалось внутреннее страдание, телесное и душевное. – Ты, брат, им только молви сейчас, что там богатая добыча, так они прямо по воде к берегу побегут! – тихо молвил мореход на свейском, чтоб его не поняли. – Так что решай, здесь приставать, или дальше пройти в поисках князя. Потому как если сих наймитов на берег выпустить, где обретаются состоятельные христиане с церквями да монастырями многими, златом-серебром обременёнными, то не знаю, как сей оравой потом управлять, – искренне посетовал главный лодейщик.

– Думаю, князь не будет против, если мы ему с этой стороны поможем, – отвечал Ольгерд. – И ты прав, засиделись без дела что хазары, что мои варяги, они хотят наказать греков и взять свою воинскую долю, зачем их сдерживать?

Глава пятая

Пиррова победа

Патрикий Феофил вовсе не был готов к неравной битве с грозными и жестокими северными варварами. Перед сражением он старался укрепить тело и дух постом и страстными молитвами, но страх перед грозным противником окончательно так и не был преодолён.

Император, видимо, уловил неуверенность своего флотоводца накануне решающей схватки с врагом.

– Смелее, патрикий! – зычно, будто на головном дромоне в ветреную погоду, воскликнул Роман. – Тот, кто боится сражения, проигрывает его заранее. Это я говорю тебе, как бывший друнгарий имперского флота, проведший десятки морских единоборств.

– Но хеландий мало, божественный, большая часть едва держится на поверхности, они не выдержат и небольшого шторма! А гребцов набирали, из кого попало, случайные люди ещё не слажены в команду, быстрого хода с такими гребцами развить не удастся, а манёвры неуклюжи…

– Твоя сила не в гребцах и быстром перестроении, а в том, что варвары даже не предполагают, что мы им подготовили. Твоя победа в неожиданности, эти скифы наивны, как дети, их легко обмануть, так что, с Богом! Всевышний на нашей стороне, сегодня он послал безветренную погоду, видишь, какой штиль на море? – Ободряюще рыкнул старый император-флотоводец.

– Но я раньше почти никогда… мне более привычны… – начал, смешавшись, Феофил.

– Знаю, но у нас нет выхода, я лично повёл бы в бой наши хеландии и дромоны, но… сам понимаешь, – развёл руками император. – Сегодня ты, патрикий Феофил, надежда империи, каждого её жителя, так покрой славой своё имя, пусть начертают его в истории золотыми буквами, твой час пришёл. Уповая на Господа всемогущего, иди и победи! – торжественно-возвышено закончил Роман.

Противная дрожь в руках и коленях не покидала патрикия, когда они вышли в залив, и когда остановились, поджидая россов, и особенно когда моноксилы и лодии скифов окружили их флот. Страх и нервозность всё усиливались, до того самого момента, когда он охрипшим от волнения голосом прокричал команду, и первые горячие струи шипящей огненной жидкости полились прямо в окружившие его небольшую эскадру моноксилы варваров. Но когда заполыхала одна из них, вторая, третья, столь неосторожно подошедшие из почти детского любопытства непозволительно близко, когда охваченные огнём скифы посыпались в воду, спасаясь от вездесущей, пожирающей дерево и плоть нефтяной смеси, только тогда он перестал ощущать эту противную дрожь, – тело стало враз невесомым, а голова наполнилась странным хмельным состоянием, как будто он выпил большой кубок неразбавленного вина. Он понял одно: план императора сработал, скифы ошеломлены и горят! Феофил уже, оправившись, привычно отдавал команды, дромоны и хеландии по его воле разворачивались, чтобы поразить как можно больше врагов из труб, установленных в носовых и кормовых башнях, и даже по бокам. Хмельная лёгкость в голове патрикия позволяла воспринимать адскую действительность, как некий нереальный сон или странные видения.

Скифы опомнились и стали растекаться в разные стороны, самые сообразительные из них уходили на мелководье, где их не могли достать тяжёлые ромейские суда с глубокой осадкой. Другие остервенело налегали на вёсла, быстро удаляясь от неповоротливых дромонов дальше в море или на другую сторону пролива. В наспех отремонтированных, да к тому же утяжелённых медью и сифонами старых ромейских кораблях появились течи, да и уцелевшие моноксилы уже были вне досягаемости огня – около полусотни их догорали на волнах. И победители необычного сражения развернулись для возвращения в родной залив Золотой Рог, подбирая на ходу тех скифов, которые ещё были живы и держались на поверхности.

Своё победное возвращение патрикий Феофил помнил смутно: после напряжения и страхов перед боем он воспринимал и поздравления, и ликующие толпы народа на обычно тихой военной пристани, как-то отстранённо, словно чужим сторонним взором.

Выловленных из воды варваров приняли воины Константинопольской тагмы.

Град Константина торжествовал победу над северными скифами. На улицах шло ликование, восхваление божественного императора, его соправителей и военачальников. В церквях служили благодарственные службы. Воодушевлённые ромеи по отдельности и группами приходили на пристань, чтобы поглазеть на этих самых грозных и диких северных варваров, ныне поверженных божественной волей Христа-Вседержителя, мудростью императора и беспримерным мужеством патрикия Феофила!

А вскоре и весь Константинополь смог приобщиться к зрелищу посрамлённого врага: эпарх Пётр устроил показательное шествие выловленных из вод и спасшихся на берегу полуобожжённых, грязных и страшных, как исчадья Аида, россов. Шествие началось от северных ворот гавани и продолжилось по главной улице Меса, почти через весь город к месту казни. Обычно ромеи кричали, плевались, кидали в пленников подобранные камни и палки, мальчишки бежали следом, корчили рожи и улюлюкали. Зрелище привычное для страны, которая сотни лет воевала то с внешними врагами, то подавляла восстания внутри. Сколько уже их прошло по каменным плитам Месы, – готов, гуннов, скифов, агарян, мисян, тюрок и прочих народов. Теперь опять через форум Феодосия, мимо триумфальной арки, терм, административных зданий брела вереница оборванных и мокрых воинов-россов со следами страшных ожогов. Одни шли, угрюмо озираясь, другие едва могли передвигаться, и сотоварищи вели их под руки. Но никто из них, похоже, не искал сострадания, и не ждал пощады от пленивших их ромеев. Некая исходящая от этого шествия непонятная сила постепенно начала действовать на толпу, мало кто осмеливался бросать в пленных камни, а неугомонные мальчишки как-то присмирели от чувства скрытой опасности, исходящей от этих непонятных северных скифов. Так холодеет внутри от страха, когда на повозке везут льва или тигра и даже, несмотря на прочную клетку, кажется, что она может не выдержать, и хищник вырвется на свободу. Видимо, это чуяли и вооружённые воины Константинопольской тагмы, которых было вдвое больше, чем обычно, и они всё время настороженно поглядывали на бредущих между двух линий охраны пленных варваров.

Вот мрачная колонна дошла до форума Амастриана, где раньше торговали зерном и лошадьми, а потом стали проводить публичные казни. Здесь находились статуи языческих богов, среди которых Зевс, Гелиос и спящий Геракл. Помимо этого можно было видеть искусные изображения птиц, черепах и селезней. Сама площадь была обнесена мраморной оградой с небольшими колоннами, которые венчали полумесяцы. Языческие статуи, странные изображения и частые казни породили среди константинопольцев поверье, что на Амастриане обитает нечистая сила, и люди обходили это место стороной.

На площади также стояло необычное сооружение: купол на колоннах, увенчанный пирамидой. Внутри находились серебряные бруски, служащие эталоном для измерения модия – наибольшей меры объёма сыпучих тел. На фасаде были хорошо видны две бронзовые руки, насаженные на копья, что служило предостережением для нечестных торговцев: в случае обмана или обвеса, мошенникам отрубали правую руку.

Однако на площади не только рубили руки. Император Михаил Третий сжёг здесь вынутое из земли тело императора Константина Пятого – иконоборца, а Василий Македонянин сжигал рабов, обвиненных в убийстве своего хозяина. В 932 году по приказу уже Романа Лакапина на Амастриане был сожжён предводитель крестьянского восстания в Вифинской феме Опсикий, Василий Медная рука. И руководил огненной казнью девять лет назад тот самый эпарх Пётр, который вёл сейчас на казнь пленных россов.

Константинопольский тагматарх замедлил движение колонны и вопросительно глянул на эпарха: где, как не на площади с языческими богами казнить язычников? Но Пётр отрицательно покачал головой, а потом махнул тагматарху рукой, и процессия последовала дальше. За Амастрианской площадью Меса разделялась, – один её рукав шел на запад, прямо к Харисиевым воротам города, а второй вёл на юг, к форуму Быка, туда и направилась колонна пленных.

Форум получил своё название из-за находившейся в его центре огромной полой статуи бронзового быка, который некогда был привезён в Константинополь из Пергама; ещё там его использовали как орудие казни: чрево статуи служило печью, в которой сжигали приговорённых к смерти преступников. Во время гонений на христиан множество их было сожжено в бронзовом быке. Потом уже христиане сжигали своих противников и заговорщиков, неугодных императоров и патрикиев. В период иконоборчества на площади казнили сторонников иконопочитания. Несколько сотен лет полыхало под бронзовым быком пламя, из ноздрей вырывался чёрный жирный дым, а площадь оглашалась нечеловеческими воплями, похожими на страшный рёв разъярённого тавра. Однако со временем всё приходит в негодность, и бронзовый бык сам распался от постоянного накаливания и охлаждения. Осталась только его огромная голова, которую водрузили на специальном постаменте. И остались казни, которые проводились на бычьем месте. Сначала туда притащили медную прохудившуюся цистерну и в ней сжигали преступников, а потом установили столбы и цепями приковывали к ним казнимых.

Вот на эту площадь к бронзовой голове тавра и привёл эпарх россов.

Под нетерпеливые крики заждавшейся и жаждущей зрелища толпы, обречённых провели к центру площади, и глашатай зачитал указ императора. С каждой фразой приговора толпа всё больше затихала, но не от этих слов, а от непонятного поведения россов перед своей гибелью. Взоры их глядели куда-то сквозь пёструю радостную толпу, сквозь все эти памятники и колонны, дворцы и храмы торгового града.

– Наверное, молятся своим мерзким богам, – негромко переговаривались присмиревшие горожане.

– Молись, не молись, а без священников и отпущения грехов прямо в Аид попадут. Туда им и дорога! – суеверно крестясь, отвечали другие.

Ромеям было невдомёк, что русы не молились, и не помышляли об отпущении грехов. Их взоры были там, где остались их дети и жёны, матери и деды, где остались их дома, где обитали их роды, частью которых и являлся каждый воин-рус. Они просто прощались со своими лесами и полями, со всем явским миром перед уходом в навь. Сей переход рано или поздно уготован каждому из людей, но русу важно перед родом и предками свершить его достойно. Такое поведение пленников было непонятным и, как всё непонятное, пугающим, постепенно перерастающим в страх, безотчётный и неподконтрольный сознанию собравшейся получить привычное удовольствие толпы.

Сегодня на Бычьей площади вновь горели факелы, которые должны будут зажечь сухой хворост и дрова под чёрными столбами смерти, однако слишком много было приговорённых к казни, и палачи получили приказ сжечь только военачальников россов, а остальных пленных варваров лишить жизни отрубанием головы.

Дюжие палачи привычно подступили к обречённым варварам и хотели взять сначала тех, которые едва держались на ногах от ожогов и ран, но первый же, схвативший обессиленного пленника палач, получил такой удар могучего кулака от одного из поддерживавших раненого сотоварищей, что тут же сам рухнул на каменные плиты. Будто получив сигнал, пленники стали крушить палачей, а тем на выручку бросились воины Константинопольской тагмы. Испуганная толпа отхлынула, давя задние ряды, не успевшие даже понять, что произошло. Страх вдруг взорвался ужасом перед видом настоящей, кровавой и жестокой битвы. Окрылённые вспыхнувшей яростью русы с горящими очами бросались навстречу копьям и мечам, нанося удары с такой силой и быстротой, что ромеи тут же забыли приказ тагматарха не убивать пленных. Воины разили противников, как в настоящем бою, потому что русы, у которых руки были связаны за спиной ещё там, на пристани, дрались ногами и головой столь успешно, что порой опережали копьё или меч.

Император Роман и его соправители, сидевшие в особой ложе как раз напротив места казни, по-разному реагировали на неожиданный поворот событий. Роман морщился, недовольный срывом порядка казни, и, поглядывая на сидящего неподалеку итальянского посланника, костерил константинопольского тагматарха всеми известными ему морскими ругательствами. Патриарх восклицал, что он был тысячу раз прав, когда говорил, что эти варвары сущие дьяволы, а Константин смотрел во все глаза на происходящее и восторженно шептал: «Воины, какие воины, мне бы несколько тысяч таких, я бы тогда…».

Наконец, воины тагмы, частью изрубив, а частью ранив пленных, крепче связали оставшихся бунтарей, и палачи снова приступили к своим обязанностям. Они ставили одних пленников на колени, клали их головы на плахи и обезглавливали одним ударом широколезвийных топоров, а других привязывали к почерневшим металлическим столбам и поджигали факелами кострище у их ног. Процесс казни вошёл в привычное русло. Потоки человеческой крови, вопли сжигаемых заживо, запах горящей человеческой плоти, – кажется всё шло, как всегда. Но сегодня толпа отчего-то не получила привычного удовольствия от зрелища, а среди крови осуждённых, пролитой на Бычьей площади, была в этот раз и кровь одного из палачей, и десятка воинов городской тагмы, и тех, кого обезумевшая от страха толпа затоптала, отхлынув, когда началась смертельная схватка скифов с воинами и палачами.

Казнь закончилась, толпа разошлась, а вместе с ней растеклись по городу тревожные пересуды об этих непонятных, хоть и поверженных, но отчего-то вселяющих страх северных скифах. Праздник как бы ещё продолжался, но уже угасал, оставив какой-то горький осадок. Ни жители Константинополиса, ни патрикий Феофан, ни сам император Роман Лакапин, придумавший, как хитростью одолеть пришедших за данью варваров не знали, что ужас перед ними не пройдёт ни завтра, ни через месяц. Что огонь, обрушенный на головы северных скифов, а потом разожжённый на форуме Быка, не погаснет, а будет разгораться всё жарче, перекинувшись на противоположную сторону Босфора, и дальше, охватывая всё новые фемы, и что победу над флотом пришельцев им, ромеям, ещё много раз придётся вспоминать с горечью и страхом, как Пиррову победу.

Вопреки ожиданиям, после столь ужасного поражения и показательной казни пленных, россы не убрались восвояси, не бежали в страхе, как то сделал бы на их месте иной противник, но исполнились ярости и принялись карать ромеев жестоко и беспощадно. Вначале запылали Хрисополь и Халкидон, находившиеся как раз напротив Царьграда, а потом и оба берега Босфора, и побережья Мраморного моря, над котором русы установили полный контроль, обосновавшись в удобном Никомидийском заливе.

Подоспевшие с полуночи воины Ольгерда с усердием принялись помогать князю.

Заполыхала и застонала земля Вифинская, за ней Пафлагонская. Задымились бесчисленные монастыри и церкви, усадьбы и виллы императорских военачальников и вельмож. Дорогой ценой платили ромеи за своё коварство и хитрость. Грозные северные варвары свирепствовали повсюду, сея смерть и разорение, очищая каморы, кладовые, алтари и сокровищницы и перетаскивая всё ценное в свои лодьи. Особую жестокость к жителям прибрежных градов и селений проявляли гургенские и аланские исмаилиты, а также иудеи, которые в людях другой веры видели своего злейшего врага, и потому карали и мучили их с особым изуверством, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков, пьянея от богатой добычи, запаха крови, вида мучений поверженных и собственной безнаказанности.

С полудня россы Игоря хозяйничали во всей Никомедийской стратигиде, включая её древнюю столицу Никомидию. Азиатская часть империи на всё лето погрузилась в пожары и разорения, морское сообщение с европейскими провинциями империи было парализовано. Константинополь и его предместья оказались под угрозой блокады как со стороны Понта Эвксинского, так и со Срединного моря; без полнокровного поступления товаров на торжища, эти соски вымени Золотой Коровы скукоживались и чахли.

Никомидия

Стоя на носу княжеской ладьи, князь Игорь огляделся вокруг. Длинный, с извивом, залив, обрамлённый горами да холмами, был так добротно защищён природой от буйных ветров и любых штормов, что словно самими богами был предназначен для убежища всяческих морских судов. По обеим сторонам залива виноградники, зелёные поля и оливковые рощи перемежались богатыми виллами важных особ и небольшими поселениями тех, кто на сих полях и виноградниках трудился, строил роскошные сооружения и мостил дороги, добывая для строительства камень в синеющих невдалеке горах. Очертания большого града и множественные причалы приближались с каждым взмахом вёсел. Воины, молча и сосредоточенно, готовились к схватке, так же, как прежде, будучи ещё огнищанами или рукомысленниками, готовились к привычному труду сбора урожая или выделки кож.

А в это время корабли и самые малые лодчонки, что тараканы от огня, разбегались по заливу, кто куда. Весть о подходе россов, которые никого не жалеют и жгут всё подряд, уже давно разнеслась по каждой улочке, но сейчас обрела плоть и кровь в виде угрюмых воинов на странных моноксилах, обвешанных по бортам красными щитами с изображениями быков, медведей, грифонов, волков и прочих зверей и птиц. И не верилось местным мореходам, что на столь утлых судёнышках можно ходить по морю. Но суровые варвары – вот они, в их родном заливе, зловеще и молча, двигаются по морской глади прямо к причалам Никомедии. С появлением россов уже не просто страх, зародившийся в сердцах жителей, но настоящий ужас овладел всеми, кто был на берегу и в самом городе. Но более всего он охватил воинов небольшого гарнизона. Ведь если кое-кто из жителей ещё мог скрыться в горах, то воины должны встретить врага оружием, они обязаны защищать город. Но воины знали, что все прочие гарнизоны по побережьям Босфора были легко уничтожены северными варварами.

– Скифы мстят за гибель своих соплеменников, а это значит, что никому пощады не будет, никому… – проговорил негромко никомидийский турматарх с посеребрёнными висками. Он оглянулся с тоской на стоящих подле друнгариев банд. Все пятеро были тут, но сегодня это не вселяло никакой надежды. В каждом банде от ста до ста пятидесяти воинов – это ничто против нескольких тысяч диких, разъярённых варваров.

– Может, нужно было объявить сбор всех жителей, кто только может держать в руках оружие? – проговорил молодой друнгарий банда, широкоплечий и крепкий, как родосский маяк.

– Чтобы увеличить число убитых? – в голосе опытного турматарха было столько безнадёжности, что более никто не задавал ему вопросов.

– Я видел этих людей, когда они стояли у Галаты в ожидании ответа нашего императора, они были совсем другими, там они показались мне любопытными и вполне миролюбивыми. Они даже не трогали селения в окрестностях, а наши купцы вели с ними торг, – растерянно проговорил один из посыльных, который дней двадцать тому вернулся из столицы, куда отвозил отчёты местных чиновников. – Теперь же это…, – он не находил слов.

– Теперь это наша смерть, – мрачно закончил за него городской военачальник.

Между тем, едва первые однодревки коснулись бортами обезлюдевших причалов, россы, подобно муравьям, высыпали на берег, и в замершем воздухе раздались звонкие удары боевых топоров, а сулицы и стрелы настигали первые жертвы, – смерть снова начинала свой сытный пир, длящийся уже более месяца по всему азиатскому побережью византийских владений.

– Вот, княже, пред нами та самая Ольвия, о богатстве которой издревле столь много разных легенд и слухов, и даже сказок по миру хаживало, – проговорил главный княжеский охоронец Борич, стоя на главном форуме древнего града и вытирая с лика пот, копоть и чужую кровь. Воины тащили отовсюду дорогую утварь, окованные медью сундуки, изящные в серебряной оправе ларцы, тяжёлые свитки дорогих паволок, связанных мужей, женщин и отроков. Великий град, чьи улочки не только вились у залива, но и взбегали на невысокие холмы, сейчас полыхал кострищами.

– Такова она, первая столица ромейская, ныне носящая имя Никомидия. Ещё князь Бус на сии грады греческие – Ольвию и Амастриду хаживал. А теперь мы сами воочию зрим их богатства несметные, – задумчиво рёк Борич, продолжая внимательно глядеть вокруг, не затаилась ли для князя опасность в дымящихся и полыхающих ближайших улочках поверженного града.

– И все эти богатства и красота, – князь обвёл десницей в боевой рукавице портики, статуи и дворцы главного форума, – теперь горят и рушатся из-за жадности их императоров.

– Прости, княже, – взглянул на Игоря верный охоронец, – но все мы, и ты в том числе, виновны в том поведении Романа Лакапина.

– В чём же моя вина? – явно недовольный упрёком старого охоронца, спросил Игорь.

– В том, что и христиане визанские, и исмаилиты всякое добро к ним разумеют, как слабость. Мы не угрожали, не обещали сжечь всё дотла, если не заплатят дань немедля, вот император Роман и принял нас за слабых просителей…

– Ну, теперь кичливые ромеи впредь не будут так мыслить! – хмуро молвил Игорь, окинув вором горящую древнюю столицу Восточно-Римской империи.

В это время воины привели и поставили на колени перед своим князем пожилого тагматарха и широкоплечего друнгария банда.

– Вот, княже, отбивались до последнего, их главный воинский начальник и его подчинённый. Прикажешь обезглавить? – спросил молодой статный сотник с лукавыми, чуть раскосыми очами.

– Значит, дрались, как воины, до последнего, не глядя на то, что надежды на победу, даже самой малой, у них не было? – переспросил более для того, чтобы подумать, Игорь. Сотник и его несколько разгорячённых боем воинов дружно закивали.

– Скажите-ка этому тагматарху, пусть он берёт своего воина, гребцов, и любую из уцелевших лодий, и отправляется восвояси к своему императору. И поведает ему всё, что видел в Никомидии. – наконец, властно и решительно молвил князь. Один из воинов, владевший греческим, начал переводить его слова пленным.

– Только чтоб всё, как есть, рассказал, уразумел? – отчеканивая каждое слово, молвил Игорь, глядя в очи начальника гарнизона. Тагматарх, выслушав, молча кивнул. Из его рассечённого чела текла струйка крови, заливая левое око. – Передайте на берегу, чтоб их пропустили, – бросил князь, и в сопровождении верных охоронцев двинулся к своему боевому коню. Роскошные виллы на побережье залива стали теперь местом пребывания воинов княжеской дружины. Коней тоже было в достатке, самых лучших Борич отобрал для князя. Вороной тонконогий пафлагонский жеребец с лоснящейся на солнце шерстью сразу присмирел, почувствовав на своей спине опытного наездника. Он несколько раз всхрапнул, мотнул головой, кусая удила, а потом, послушный крепкой руке, пошёл шагом, кося по сторонам умными очами.

– От темника Ольгерда посыльные прибыли, рекут, никак поспеть за князем не могут, то он здесь, то уже в другом месте, – доложил молодой ладный посыльной, подскакивая к княжеской ватаге на огненно-рыжем коне.

– Передай посланцам, что князь на вилле Фриксос обосновался, что на правом берегу залива, пусть туда едут, – молвил начальник княжеской сотни, и быстрый посланник тут же умчался прочь. Борич послал вперёд двух своих десятников с воинами, чтобы к приезду князя всё было готово. – Охорону добрую выставить, местных поваров не брать, пищу для князя готовить, как всегда, самим! – Коротко отдавал он приказы. – Да баню пусть натопят по-нашему, чтоб дыхание перехватывало, а не парок для изнеженных ромеев! – добавил он готовым сорваться с места воинам. Те стеганули коней и унеслись, поднимая дорожную пыль. Князь же с охранной сотней в окружении темников и их ближников неспешно двигался верхом вдоль живописного берега залива, оглядывая добротные сооружения. Иногда задерживались у некоторых и решали, начальнику какой тьмы здесь остановиться. Когда прибыли в укромное место у холма с оливами и взбегающим на верх склона виноградником, князь с одобрением заметил, что его ладья уже пришвартована к причалу в крохотном заливчике у роскошной виллы с мраморными колоннами. У кованой железной решётки ворот князя уже поджидали посланцы варяжского темника. Они, было, направились к Игорю, но тот устало махнул рукой:

– Сейчас в мовницу, грязь да усталость смоем, а потом и о деле поговорим. Спешного ничего нет?

– И то верно, – довольно крякнул коренастый посланец, – благое дело, после стольких сотен вёрст воздать честь Купале!

Охоронцы, как оказалось, не только знатно истопили ромейскую мовницу, но и успели нарезать лавровых и оливковых веников. И в раскалённом кальдарии стоял крепкий дух пряностей. После первой проходки духмяными вениками, князь кивнул блаженно и, вставая с мраморной лавы теплодария, обернулся к своему главному охоронцу:

– Пошли, брат Борич, по второму кругу, теперь оливковый веник испробуем! – Когда после трёх заходов в кальдарий, превращённый в парную, Игорь окунулся в бассейн фригидария, показавшийся ему не холодным, а приторно тёплым, он позвал с не меньшим удовольствием парившихся посланников варяжского темника:

– А теперь вечерять!

После мови уже стемнело, когда к столу стали собираться темники, тоже, как и князь с охоронцами, вымытые, свежие и бодрые, будто не было сегодня у них тяжкой и грязной воинской работы.

– Что-то не разумею я, та вилла, что моя тьма заняла, поменьше этой будет, да златом-серебром усыпана, а эта вроде богаче, а вокруг одно железо да олово? – спросил, садясь за стол, любопытный и разговорчивый темник Горицвет, оглядывая роскошный зал с изящными колоннами из красного мрамора с чёрными верхушками и полукруглую лестницу тоже из красного мрамора, окантованную по краям чёрным, которая вела на второй ярус дома.

– Я тоже внимание сразу обратил, – заметил Борич, – поспрашивал местную обслугу, оказалось, что имя хозяина виллы – Фриксос, что означает по-гречески «рябь воды на ветру». А по их древним поверьям, благоприятными для человека с таким именем являются как раз олово и железо, а цвет защиты – красный и чёрный. Вот оттого тут вокруг железо да олово и чёрно-красный мрамор.

– Так ромеи то давно уже христиане, чего они тогда за старую веру цепляются? – подивился Горицвет.

– Знаешь, брат Горицвет, – молвил основательный Притыка, зачёрпывая из дивно изукрашенной оловянной посудины душистой каши, – был у меня купец знакомый, так он, когда отправлялся на торг, брал с собой всяких богов, – и римских, и греческих, и наших славянских, иудейские символы и христианские кресты. Я его спрашиваю: зачем? А он мне в ответ: а вдруг что поможет, не одно, так другое! Вот так, видимо, и тут, коли нет единения с богами подлинного, то хватается человек за одни символы.

– Точно, – согласно кивнул Борич. – Оловянные фигурки-то вокруг сего Фриксоса – Марс да Сатурн, римские боги. Как раз то, о чём Притыка только что сказывал.

– Ну что, какие вести привезли? – обратился, наконец, к посланникам князь, когда те насытились.

– Темник Таврийской морской дружины Ольгерд просил сообщить тебе, княже, что полуночное побережье Вифинии и Пафлогонии нами пройдено, и с тщанием необходимым зачищено, – доложил обстоятельный коренастый воин постарше.

Князь довольно кивнул.

– Полутемник Огнеяр ещё передаёт, что исмаилиты, хазарские наймиты, уж очень жестоки с населением местным, зверствуют без меры, – добавил второй, худощавый и стройный воин помоложе. – Такое творят, что нашему вою и в голову не придёт: гвозди железные в головы христианам забивают, хребты ломают и бросают умирать среди площади. Либо на крестах деревянных распинают со смехом, мол, докажите, что вы, подобно богу вашему Христу, воскреснуть можете. А то ещё ставят связанных к стене, да из луков своих расстреливают, состязаясь в быстроте и точности… – запнувшись на мгновение, он закончил доклад: – Коротко говоря, пытают бесчеловечно и безо всякой на то надобности. Что, княже, прикажешь с ними делать?

За столом повисла тишина. Военачальники перестали есть, и теперь, вместе с посланцами, глядели на князя.

– Моих воев греки живьём олядным огнём жгли, а потом на Бычьей площади в Царьграде тоже не сильно жалели, хоть многие уже обожжены и изранены были, так что пытками мериться не будем, – молвил князь и крепко сжал челюсти. Он вытер усы и поднялся. – Сбор наш общий будет в заливе у Гераклеи, время потом сообщу, а пока из морей Понтийского и Срединного ни единого корабля торгового не пропускать к Царьграду, с чем бы он ни шёл. Передайте темникам моё строгое повеление! Сейчас всем спать, рано поутру отправитесь назад.

Никея

Привычную вечернюю службу затерянного в горах Никеи монастыря святого Захария нарушил средних лет монах, который быстро прошёл сквозь ряды молящихся и, подойдя к митрополиту Александру, что-то обеспокоенно прошептал ему на ухо. Митрополит кивнул, и, предоставив вести дальше службу священнику, вышел вслед за монастырским охоронцем.

– Что за столь срочное дело, сын мой, что ты прерываешь священный миг моего общения с Господом? – сурово спросил митрополит незнакомого молодого послушника в запылённом одеянии, который предстал перед ним у входа в церковь.

– Меня прислал отец Игнатий из монастыря святого Вавилы Никомидийского…

– Митрополит Игнатий? Постой, ты, кажется, прислуживал нам, когда я в прошлом году приезжал к моему брату во Христе в монастырь святого Вавилы Никомидийского…

– Да, святой отец, это был я, – скромно склонил голову молодой послушник. – Меня зовут Аргирос…

– Что-то случилось с отцом Игнатием? – обеспокоенно спросил митрополит. – Не приведи, Боже, он пострадал от жестоких северных варваров?

– Отец Игнатий, слава Иисусу Христу, пока жив, – перекрестился монах. – Он в надёжном месте, и послал нас троих, дав лучших мулов, но сюда удалось добраться только мне одному. Всё вокруг горело, людей убивали прямо на улицах, в лавках и в храмах… Столица полностью разграблена. Стоит благодарить Всевышнего, что они не добрались до вас, скрытых горами. Они жгут и грабят побережья Препонтиды, а особенно монастыри и церкви, – с горестным вздохом ответил Аргирос.

Служба между тем закончилась, и братия потянулась в трапезную, с любопытством поглядывая на запылённого незнакомца.

– Пусть принесут ужин на двоих в мою келью, – повелел митрополит охоронцу и жестом указал послушнику следовать за собой.

– Отец Игнатий от всего сердца благодарит тебя, пресвятой отец, за кров, предоставленный нашим беглым монахам и материальную помощь, он непрестанно возносит молитвы Господу о вашем здравии, – прочитав привычную молитву и, перекрестившись, молвил Аргирос, приступая к вечерней трапезе. – Однако на сей раз, он прислал меня с иным поручением. Недавно с Божьей помощью нам удалось спасти монаха, бежавшего из Амастриды. Он рассказал об истинных ужасах, которые творят россы на землях Пафлагонии. Он также поведал, где варвары хранят награбленное добро. Посему отец Игнатий просит тебя, святой отче, сообщить об этом твоему крестнику, патрикию Варде Фоке.

– А разве варвары не складывают награбленное в свои моноксилы? – уточнил митрополит Александр.

– Вначале так и было, – кивнул послушник, принимаясь за рыбу, – но потом, когда появились огненосные хеландии патрикия Феофана, они стали прятать добро на берегу, чтобы легко уходить по мелководью от окованных медью дромонов патрикия.

– Хм, вот как? – отец Александр в раздумье отодвинул свою миску с остатками фасоли и рыбы. Потом взглянул на посланника. – Патрикий Фока уже идёт из Македонии на помощь всем нам. Я дам тебе двух провожатых, выйдете навстречу, но цель своего путешествия ты не смеешь открывать никому, кроме самого Фоки. Возьми этот перстень, это подарок патрикия мне, он его сразу узнает. И с Божьей помощью избавит нас от варваров и вернёт церквям и монастырям то, что у них украдено. Сегодня отдыхай, Аргирос, а завтра рано утром в дорогу! Да хранит тебя святая Богородица на всех путях! – благословил митрополит монаха.

Константинополь

Прекрасный кубок тонкой восточной работы радовал глаз. Чеканная серебряная основа с вкраплением драгоценных камней и поясками чеканки по золоту в верхней и нижней части, изображавшие сложное переплетение растительных орнаментов, – всё было выполнено необычайно тонко и объёмно. Соправитель Константин в который раз рассматривал приятный его душе подарок, недавно полученный из Кизика. «Как хорошо, что кроме алчных и грубых соправителей есть хоть один близкий мне по тонкости восприятия мира и глубине знаний человек, с которым можно вести речь не только о лошадях, как с патриархом Феофилактом, или о морских сражениях и мощи императорского флота, как с Романом Лакапином»! – с теплым чувством думал Константин, касаясь вычеканенных на кубке узоров тонкими чувствительными перстами.

Приславший сей кубок митрополит Феодор был тем самым человеком, с кем Константин мог говорить о вещах, которые интересовали его пытливый ум и одновременно были приятны его утончённой душе. Кому он мог поверить все тайны своего сердца, в том числе и дела семейные. Как жаль, что из-за нашествия жутких северных варваров его любимый друг и наставник не имеет возможности приехать к нему в Константинополис, чтобы в долгих беседах, услаждая уста из этого замечательного кубка лучшими винами, а слух – мудрыми и сладкозвучными речами, не замечать, как проходит время, и вечер незаметно сменяет, кажется, только что начавшееся утро. Император поставил кубок и принялся за прерванное письмо.

«Горячо любимый друг мой и лучший собеседник, я, конечно, пребываю в горести от того, что не могу обнять тебя и разделить вместе с тобой чудесный нектар из твоего дорогого сердцу подарка, но сообщаю тебе, что бесчинству варваров в Препонтиде и на Босфоре скоро придёт конец. Уже вызвана фемная армия доместика схол Куркуаса, а в твой Кизик из Эгейского моря скоро войдёт наш непобедимый флот, имея на борту воинов патрикия Фоки из Македонии. Вызвана также императорская армия стратилата Фёдора из Фракии. Крепись, мой любимый друг, думаю, что ужас грабежа и разорений, который поселил на наших побережьях сей северный вепрь, скоро закончится, будем молить о том нашу заступницу Деву Марию!» – отложив написанное письмо, Константин посыпал его порошком, чтобы осушить пурпурные чернила. Все послания он писал только пурпурными чернилами, потому что он Порфирогенет, Багрянородный! Он единственный из всех императоров-соправителей родился во время царствования отца Льва Шестого Мудрого, и мать его Зоя Карбонопсина, то есть Огнеокая, разрешилась от бремени в специальной зале, обитой пурпуром, и он вышел из чрева прямо на пурпурное сукно.

Константин задумался, и было от чего. Хотя и относительно недалеко от столицы до Кизика, но этот морской путь, уже который месяц, контролируют варвары.

– Да, пожалуй, отослать письмо можно будет только, когда флот войдёт в Препонтиду, никак не раньше, тем более, что высаживать армию собираются как раз на побережье, где-то недалеко от Кизика, – продолжал размышлять император. – Жаль, нельзя написать всё, что думаешь, ведь послание могут вскрыть и передать содержание императору Роману. – от этой мысли Константин невольно передёрнул плечами. – Да, если бы Лакапины знали, что он думает о них! Даже самый умный из них, Роман, бывший друнгарий императорского флота, и тот не способен мыслить стратегически, а только в объёме конкретного сражения, грубый мужлан, он даже не понимает, что выиграв сражение, можно проиграть войну. Если бы не его идея сжечь несколько скифских моноксил, то всё бы обошлось обычной выплатой дани. А теперь? Сожжённые окрестности столицы, вся противоположная сторона Золотого Рога, начиная от Галаты и до самой дальней оконечности залива, где на всём его протяжении хранилось неимоверное количество товаров в прибрежных складах и на торговых судах, – одно это уже в несколько раз превышает сумму оговоренной с северными скифами дани. А берега Босфора, а побережья Препонтиды до самого Дарданова пролива, разграбленные и преданные огню, как и прежняя столица Восточной Римской империи Никомидия, а блокада морских путей к Константинополису? Самый изощрённый и коварный враг не смог бы придумать такого разрушительного и унизительного наказания для Империи, какое спровоцировал Роман Лакапин!

Рождённый в Пурпуре после таких дум снова огляделся, будто опасался, что его мысли кто-то подслушает. Опасения его не были напрасны: он хорошо знал историю и помнил, что мало кто из василевсов умирал своей смертью. Поэтому сокрытие собственных замыслов было в императорском дворце обязательным условием сохранения жизни. Но для человека просвещённого – это пытка: всё время скрывать свои мысли и не иметь возможности поделиться ими хоть с кем-то. А если размышления не выпускать на свободу, то они начинают накапливаться и обретать застой, как запруда горной реки, и чтобы остановить сей вредоносный процесс, приходится прибегать к воздействию вина. Именно поэтому так ценил соимператор Константин митрополита Феодора, как любезного друга, мудрого наставника и задушевного собеседника.

Глава шестая

Прорыв

Уже поутру появились небольшие туманы, да и ветер с Понта дул свежее.

– У нас, наверное, уже холодает, а тут пока солнце хорошо греет, – проговорил Огнеяр, с явной тоской глядя на полночь, где за морским виднокраем, тучными степями и дикими полями, лежал где-то за тысячи вёрст отсюда родной град Киев.

– Подошёл основной флот ромеев, всё труднее ускользать от их трирем и дромонов. Пора забирать собранное добро и уходить. За воинов наших мы сполна рассчитались, и дань положенную взяли, – молвил Ольгерд.

– Не сегодня-завтра подтянутся однодревки и насады Киевской дружины, и, мыслю, двинемся мы в путь обратный.

– Коли так, пошлю сегодня забирать добычу из тайников, да грузить на наши лодьи, чтоб в любой миг готовыми быть пробиваться сквозь заслоны ромейского флота, – решительно молвил варяжский темник.

– А это с полной загрузкой, ох, как непросто будет! – покачал головой старый мореход Буривей.

– Меня беспокоят сообщения дозорных, – озабоченно молвил киевский полутемник. – Рекут, что видели ромейские отряды на полудне.

– Как на полудне, когда доместик схол Куркуас, который отобрал у арабов полуденную Армению и ещё другие земли и изгнал оттуда мусульман, движется со своей фемной дружиной с восхода? Твои дозорные ничего не напутали? Исмаилиты более всего злы на сего Каркуаса и яростно пытаются огрызаться, нападая на его воинов то по ночам, то на привале. Они следят за каждым его шагом, а тут вдруг твои дозорные рекут, что на полудне…

– Мыслю, что не Куркуаса это воины, – озабоченно молвил киевский полутемник, – а вот чьи они, предстоит выяснить.

– Да, брат Огнеяр, изведывательская жила тебе покоя не даёт, только от наших с Боспора не было вестей о том, что берегом идёт большое войско, – возразил с некоторым сомнением варяжский темник.

– А может, они шли напрямик посуху, потому на берегу Боспора наши и не встречали никого, – размышлял вслух Огнеяр. – Не люблю такие неожиданности.

Ранним утром в один из укромных заливов земли Вифинии, где на пустынном ныне берегу возвышались лишь полуразрушенные строения монастыря, вошли, кутаясь в предутренний туман, варяжские лодьи. Тишину таинства рождения нового дня ничто не нарушало, даже однодревки русов, и те как-то особенно тихо ткнулись носами в песчаный берег. Около двух десятков больших морских лодий, которые не могли подойти к самому берегу, бросили якоря и качались на небольшой волне залива. Огнеяр, находившийся на лодье рядом с Ольгердом, вдруг тронул варяжского темника за плечо.

– Подай сигнал, чтобы воины твои пока не отходили от лодий.

– Отчего? – несколько удивился Ольгерд.

– Я посуху на конях отправил полусотню проверить, всё ли ладно на берегу, они должны дать добро на высадку. Кони у них резвые, пафлагонские, уже должны воротиться, – отвечал Огнеяр, вглядываясь в безмолвный берег.

– Ничего, – молвил варяг, – будем идти сторожко, вперёд дозорных отправим, как водиться, а коли…

– Вон они, скачут, да не сами по себе! – воскликнул старый мореход Буривей. Вдоль берега неслись во весь опор, рискуя сломать себе шеи на раскиданных тут и там валунах, обточенных морской волной, около десятка конных воинов. За ними с некоторой осторожностью, и потому немного отстав, мчалось множество чужих воев.

– Поможем братьям! – скомандовал хриплым темницким голосом Ольгерд, и его воины, что стояли возле вытащенных на песок однодревок, ринулись вдоль берега навстречу конникам Огнеяра. Зазвенели мечи, взвились в воздух лёгкие и злые стрелы, а в ближнем бою и сулицы, зарычали в боевом задоре воины. Падали на морской песок раненые и убитые, окропляя его и округлые камни горячей рудой-кровью, распалённые скачкой боевые кони грызли удила, храпели и ржали. А в это время грозные варяги Ольгерда и кияне Огнеяра быстро покидали свои лодьи и однодревки и устремлялись на подмогу.

Молодой десятник, без коня, с рассечённой щекой и кровоточащей резаной раной на руке, возбуждённый схваткой и погоней, предстал перед Ольгердом, докладывая отрывисто и резко.

– На фоковцев налетели нежданно…

– На кого? – переспросил Огнеяр.

– Ну, на воинов Фоки, много их. Мы уходить стали, за нами несколько конных сотен увязались, что пиявки. Сотник Медяник приказал мне с двумя десятками сюда лететь, а сам с остальными задержать погоню остался. – Десятник говорил, волнуясь, из ран его текла кровь, но он как будто и не замечал её, весь ещё живя смертельной схваткой.

– Перевяжите его, – кивнул Ольгерд стоящим рядом воинам и снова обратился к десятнику. – Откуда ведомо, что это воины патрикия Фоки?

– Так мы двоих их дозорных живыми взяли и допытали, а как сюда поверху продвигаться стали, так и наскочили на них. Там вверху весь берег занят, в боевые порядки уже выстроены. Нас они, видать, не ждали со стороны суши, потому и замешкались, – ответил десятник, равнодушно относясь к тому, что сотоварищи перевязывают ему раны.

– Что делать будем? – оборотился киевский полутемник к Ольгерду. – Похоже, ждут они нас.

– Там схроны наши, вся боевая добыча, за которую пролито столько крови, и что, теперь отдать её врагу? – упрямо тряхнул бритой головой варяг. Едва он договорил, как со стороны берега на русов двинулись стройные фаланги ромеев.

– Ятвяг, остаёшься в охране, в случае, если нас начнут охватывать с боков, лодьи уже должны быть на плаву, – коротко распорядился варяжский темник, надевая свой боевой шелом. И снова грянула жестокая сеча, в которой отчаянные русы вначале даже несколько потеснили превосходящие их во много раз силы, но на место изрубленных становились новые и новые, причём стараясь охватить русов с боков.

– Ольгерд, это западня, прикажи отходить, – прокричал сквозь лязг и скрежет битвы Огнеяр.

Затрубил рог, и русы, огрызаясь, как раненые хищники, стали отходить к своим лодьям. Но когда оказались на воде, вне досягаемости стрел и сулиц ромеев посреди залива, поняли, что западня гораздо крепче и хитрее, чем они думали.

У выхода из залива один за другим появились ромейские военные корабли и уже знакомые огненосные хеландии патрикия Феофана.

– Выходит, не случайно здесь Фокины дети-то оказались, – в раздумье молвил Огнеяр, взглянув на Ольгерда.

– Прав ты был, брат, нужно было уходить, как только твои конники доложили, а я за добычу уцепился, эх!

– Может, попробуем сейчас прорваться, пока не так много кораблей ворожьих собралось? – спросил Огнеяр, ощупывая сквозь кольчугу своё правое плечо, по которому вскользь прошёлся чужой клинок.

– В залив они не войдут, велики больно, тут им разворачиваться трудно, друг другу мешать станут. – резонно ответил на его слова старый Буривей. – Ждать темноты надо, а там попробуем по самой кромке у берега ускользнуть.

Ольгерд согласно кивнул.

К ночи ветер усилился, лодья Макоши в тёмном небесном океане то взлетала на облачных волнах, то ныряла в них, и тогда всё море и продуваемый ветром берег погружались в непроглядную тьму.

– За противником следить неустанно, – велел Ольгерд. – Всем ждать моего сигнала.

Перед рассветом с дромона, что стоял у края залива, различили в лучах вынырнувшей из облаков луны неясную тень у берега. Плеска вёсел не было слышно, только возбуждённое свежим ветром море с шумом набегало на каменистый берег. На всякий случай ромеи пустили несколько снарядов из кормовой баллисты. Послышался едва различимый в шуме прибоя треск, и в ответ в сторону дромона полетели, жужжа, как злые осы, зажигательные стрелы. Дромон не решился сняться с якоря, волны могли выбросить его на довольно близкий берег. Пришлось, оставаясь на якорях, швырять и швырять в темноту наугад каменные снаряды вперемешку с горшками, наполненными горючей смесью и горящими фитилями. Волны играли и дромонами и, тем более, легкими однодревками скифов. Обстрел с той и с другой стороны вёлся в основном наугад. То на лодьях варваров, то на дромоне возникали очаги пожара, которые освещали врагов, и тогда бой становился жёстче и беспощаднее. Но вот всё стихло, также нежданно, как и началось. В лучах восходящего светила ромеи узрели, что небольшой залив пуст, и только некие обломки выброшены посвежевшим ветром на берег, да догорала, завалившись на бок на мелководье, морская лодья россов, а со стороны Понта дымился ромейский дромон, что первым обнаружил в темноте двигающегося вдоль берега врага.

– Ну что, братья темники, – окинул мрачным взором старый князь своих ближайших соратников, чуть задержав тяжёлый взгляд на черноволосом осанистом Хасане, начальнике гургенцев и рыжеволосом, худощавом и подвижном Абреке, темнике алан, – погостили мы славно на земле ромейской, пора и домой ворочаться. Задача нам непростая выпала: собрался весь флот ромейский из моря Срединного и со всех островов, где какие суда были, и закупорили нам выход из Боспора, а с суши их армии многочисленные давят. Одних только воев сухопутных доместика Калокира, патрикия Фоки из Македонии и стратилата Фёдора из Фракиии около шестидесяти тысяч собрано. А нас в самом начале было около десяти тысяч, а после огня греческого, да боёв с фемными и императорскими армиями, осталось чуть более шести. Хочу услышать, кто и что думает, как нам из этого капкана вырываться.

Огнеяр отметил, что ещё несколько глубоких морщин на челе и ланитах прибавилось у князя к прежним на его немолодом лике.

– Обозлены ромеи весьма, – криво усмехнулся темник Горицвет, – думали, что пожгли нас хитростью, и дань великую в суме своей прочной сохранили, а оказалось, что огнём тем олядным суму свою сожгли, экономия-то боком вышла, вот и лютуют теперь.

– Всеми силами постараются похоронить нас тут и из ловушки не выпустить, ведь у нас другого пути, как через Боспор, нет. – мрачно кивнул основательный Притыка. – Не могут простить они такого позора, что мы десятью тысячами перепахали их великую и непобедимую ромейскую империю, что добрый пахарь заливной луг.

Многочисленные хоросы и свечи, щедро зажжённые в большом мраморном зале одной из богатых вилл какого-то гераклейского патрикия, освещали суровые лики темников.

– Не в том главная досада ромеев, что погромили мы их церкви да монастыри, братья темники, – веско молвил старый мореход Буривей своим охрипшим от морских ветров голосом, – у ромеев честь на десятом месте, а вот то, что убыток они небывалый потерпели, вот это им настоящая боль, в сердце саднящая и кровоточащая. Ведь я, как мореход, бывал тут с разными торговыми караванами много раз и ведаю, что богатства их несметные текли со всех судов приходящих и проходящих, ведь с каждого судёнышка налог берут, а мы им на три месяца жилу-то золотую отрубили!

– Мы им отрубили, а они теперь нам, – отозвался старший темник Веряга. – Окружили со всех сторон, и с каждым днём коло сжимают. Провизии осталось мало, да и людей…

– Людей мало-мало осталось, – подал голос темник Абрек, – а еда как раз много, коней на лодка брать нельзя, кушать надо, зачем ромея оставлять?

– Что скажешь, старый моряк, как нам лепше из западни ромейской уйти? – спросил князь своего главного лодейщика.

– Тут и думать нечего, прижаться надобно как можно ближе к берегу шуйскому и по мелководью уходить. Дромоны да хеландии, а тем паче триремы с биремами там не пройдут, больно мелей много, а на глубине силой пробиваться, осыпая их стрелами нашими, особенно зажигательными, их-то дромоны тоже из дерева. – степенно ответил старый жилистый, что просмоленный морской канат, Буривей.

Встал Ольгерд, варяжский темник, был он мрачен, как никогда прежде.

– Тут у нас беда случилась, не смогли мы пробиться к нашим запасам добычи, нежданно большие силы там патрикий Фока собрал, потому возвращаться считай, налегке будем. – Варяг помолчал.

– Хорошо, хоть сами из западни ушли, – проворчал Буривей.

– Из одной ушли, да в другую попали. Предлагаю использовать сие печальное событие для общей пользы. – Все военачальники со вниманием поглядели на предводителя Таврической тьмы. – Мы пойдём первыми на прорыв и уйдём прямо в море открытое, а княжеской дружине, пользуясь заварухой, уходить вдоль берега ошую, прижимаясь к самому берегу Царьградскому, как Буривей речёт.

Гургенский и аланский темник переглянулись, и о чём-то даже заспорили меж собой.

– Видно, не нравится конникам предложение варяжского темника, – шепнул Притыке Горицвет.

– А что, Ольгерд дело говорит, отвлечёт, сколько сможет, на себя флот ромейский, а мы тогда ринемся из западни! – послышались друг за другом сразу несколько одобрительных голосов.

– Тогда так, братья, сражаемся с войском ворожьим сухопутным, чтоб они не думали, что мы уходить собрались, а завтра, как свечереет, Ольгерд идёт на прорыв, и да поможет ему отец наш Перун. Наша же дружина быстро уходит по-над берегом шуйским, снося с пути своего оставшиеся на охране дромоны да хеландии. – завершил совет Игорь.

– Княже, тут мысль у меня есть, дозволь поделиться. – осторожно, чтобы не задеть княжеское самолюбие, молвил ладный, будто добрым греческим мастером изваянный полутемник.

– Реки, – всё так же кратко молвил Игорь, смерив своего бывшего начальника охороны слегка недоверчивым взглядом.

– Я вот что хотел предложить по нашему прорыву… – начал Огнеяр.

Кажется, все шестьдесят тысяч ромейского войска охватили полуколом оставшихся в живых после трёх месяцев сражений воинов князя Игоря. Вокруг лагеря россов по всем законам римско-византийского искусства были вырыты рвы с укреплёнными насыпями. Керкиты усиленными караулами обходили эти рвы и насыпи, особо часто перекликаясь в темноте, зная, как незаметно эти северные дьяволы могут передвигаться в ночи и проникать даже в укреплённые лагеря ромеев. А Понтийское море, несмотря на осеннюю ветреную погоду, бороздил весь грозный ромейский флот, особо у входа в Босфор, чтобы накрепко запереть отчаянных скифов и не дать ни одному из их кораблей уйти из западни. Почти никто в противоборствующих лагерях не спал в эту ночь, хотя изо всех сил старались притвориться спящими.

Едва сгустилась настоящая осенняя темень, как дующий с моря прохладный ветер донёс яростные крики и шум завязавшейся морской схватки, жестокой и отчаянной, как любая схватка с северными варварами.

– Заходи этой триреме ошую, а я с тремя большими лодьями одесную, берём её в клещи и топим, как котёнка, пока остальные не подоспели на помощь! – рычал, перекрикивая ветер, варяжский темник, лик которого при свете жаровни для зажигания стрел выглядел зловеще и блистал распиравшей его ярой силой. – А ты, Огнеяр, со своими шестью великими лодьями берёшь точно так же дромон, что одесную, остальные в образовавшуюся брешь уходят!

Сигнальщики тут же повторили его команды условленными сигналами факелов остальным лодьям. Взвились огненные стрелы с просмоленными горящими клювами и унеслись в сторону триремы и дромона, которые даже ещё не успели выбрать якоря, чтобы маневрировать перед ликом вдруг вынырнувшего из темноты врага. Тучи огненных и обычных стрел со многих лодий и однодревок умчались в темень, на какое-то время осветив очертания боевых кораблей, а следом за ними полетели пущенные могучими десницами варяжских воинов железные крюки на крепких просмоленных пеньковых вервях, впиваясь в борта, мачты, а иногда и в тела византийских моряков. Кто-то гасил загоревшиеся просмоленные снасти, кто-то готовил уже бесполезные на таком близком расстоянии баллисты, кто-то падал, сражённый прилетевшей из темноты стрелой. Кто-то пытался закрыться щитом, но стрелы – простые и огненные – летели со всех сторон. На соседних ромейских судах тоже начали выбирать якоря и спешить к месту схватки, но при сильном ветре это было не так быстро сделать, хоть воины были хорошо обучены и слажены. Когда первый ромейский дромон подоспел к месту прорыва россов, на обеих кораблях ромеев уже кипела отчаянная и лихая рукопашная схватка. С топорами и ромфеями, кистенями и скрамасаксами, перекинув абордажные мостики и балки, карабкаясь по верёвкам и вёслам, устремилась часть россов и гургенцев на дромон и трирему. Воины обеих сторон разили друг друга и падали в тёмную воду, освещённую неровными всполохами горящих снастей и бортов. Отовсюду раздавались яростные кличи, рычания борющихся за жизнь облачённых в доспехи мужей, стоны раненых и отчаянные команды старших, – всё это вместе с порывами злого северо-западного ветра слилось в нервную и страшную музыку смерти. Обезумевшим от жестокости схватки воинам некуда бежать со своего корабля, – нужно либо сражаться, либо прыгать за борт в холодную воду и пытаться доплыть до ближайшего судна.

Вслед за большими лодьями в промежуток между сцепившимися в смертельной схватке русами и ромеями, рванулись однодревки, которые, возникая из темноты, после нескольких взмахов вёсел снова исчезали, уходя всё дальше от берега в морскую даль, в которой уже не властны ни византийская армия, ни могучий военный флот. Где есть только море, огромное, живое и могучее, способное любой самый великий корабль разметать в жалкие щепки. И спасти утлое судёнышко, если люди в нём владеют языком моря, могут его понять и говорить с ним. К горящим двум кораблям ромеев подоспел один, потом другой из стоящих ближе всего в морском оцеплении дромонов, но и к ним тут же устремились насады русов, осыпая градом стрел, бронебойных и зажигательных, а потом так же отчаянно бросились на приступ: по пять – шесть небольших посудин на каждый дромон или хеландию. Полыхал огонь, звенели клинки, свистели вылетающие из кромешной тьмы стрелы, и горячая схватка вспыхивала с новой силой.

Однодревки и оставшиеся после схваток с ромейским флотом четырнадцать больших морских лодий, после трёх дней борьбы с ветром и течениями, несли свои отчаянные команды к родному Таврийскому берегу. Уже показалась знакомая вершина Митридатовой горы возле Корчева. Здесь ветер не доставал так, как в открытом море, волны были поменьше. Одна за одной входили лодьи в родной залив, и совсем обессиленные морем хазарские вои стали вываливаться прямо на холодный песок, чтобы прийти в себя после качки, которая была в этот раз гораздо сильнее, чем три месяца тому назад на пути к берегам Византии.

– Благодарность тебе, брат Ольгерд за то, что пробил окружение ромейское и дал всей дружине нашей из западни уйти, – молвил Игорь, когда военачальники в ожидании дальнейших распоряжений собрались вокруг князя.

– В том и Огнеяра заслуга, – ответил, как всегда рассудительно, варяжский темник. – Благодаря его смекалке, огненосные дромоны с хеландиями стерегли нас у шуйского берега, где мелководье чередуется с глубиной. Там вряд ли многие ушли бы.

– Да, когда после нашего совета Огнеяр предложил всё, о чём мы договорились, сообщить ромеям, я, признаться, дара речи лишился и не сразу уразумел, чего он хочет, – признался Игорь, в знак не то примирения, не то благодарности похлопывая крепкое плечо своего бывшего главного охоронца.

– Ты, княже, едва за клинок не схватился, – рассмеялся Борич. – Огнеяр-то мне свою задумку как раз на совете и успел изложить. Разумею, что на нашем пути вдоль Болгарского берега нас ещё не одна ловушка смертельная ждала, уверен в том. Ведь пленённый нами воин стратилата Фёдора из Фракиии рассказал, что перевозили их фракийскую дружину к берегу Царьградскому болгары на своих торговых судах.

– Да, по всему, поверили ромеи, что мы пойдём вдоль болгарского берега, а мы раз – и все в открытое море ринулись!

– Живыми вырвались, и то, слава Перуну, хоть и с потерями. Варяги твои без добычи остались. Ну, да ничего, разделим по-братски то, что имеем. Хазарские наймиты точно делиться не будут, – устало молвил князь, глядя, с каким проворством ещё несколько мгновений назад полуживые от морской болезни иудеи и исмаилиты с помощью набежавших собратьев опустошают лодьи и перетаскивают богатства в только им ведомые укромные места.

– То, что вои добычи лишились, целиком моя вина, – мрачно молвил исхудавший Ольгерд. – И из твоей доли, княже, я брать не стану. Пока ворочались, я подумал: может, пойдём на богатые кавказийские грады, и там своё возьмём?

– Да, места там богатые, – в раздумье молвил Игорь, невольно вспоминая свой такой удачный в начале, а потом столь плачевно закончившийся поход на Хвалисское море, чем-то напомнивший нынешний. – Только мне с греками поквитаться надобно. Долги-то за ними остались. Сей поход на Византию пока закончен, и уговор наш с тобой и твоими воями тоже. Кое-что я всё-таки велю выдать из добычи, а там сам решай: на Кавказ пойдёшь, или ко мне в Киев обратно, или домой воротишься…

– Пустым на море Варяжское точно не ворочусь, – вызывающе блеснул очами Ольгерд. – И они тоже, – указал он на своих варягов. – На Барду пойду! Возьмём Барду, собратья? – оборотился темник к воям.

– Верно, темник!

– На Кавказ!

– Ольгерду слава! – Уста северных воев расцветали улыбками в предвкушении нового похода, в котором они поквитаются за утраты и возьмут достойную их добычу.

– Только передохнём малость, соберёмся с силами. Дозволишь нам тут, в Корчеве, пока остаться?

– Да оставайся, сколько хочешь! – с радостью молвил Игорь, довольный тем, что в Таврике будет надёжный воинский гарнизон.

Бодрич и Огнеяр в стороне от Игоря и Ольгерда негромко вели свои разговоры.

– Как тебе удалось передать ромеям наши намерения, да так, чтобы они поверили? – с любопытством спросил старый охоронец.

– У меня, брат Борич, то ли от названного отца Руяра, то ли от родного отца Божедара, с детства есть чутьё особое, изведывателей чую, как собака дичь. Приметил я двоих из тех, что на вилле, где мы с Ольгердом обитали, старались весьма нам услужить. Вот при них и затеял я спор с Ольгердом, как нам лучше пробиваться по мели вдоль шуйского берега, а для отвода глаз послать четыре – пять больших лодий в сторону открытого моря. На следующий день пропали оба услужливых грека, будто в воздухе растаяли. Уразумел я, что сработала ловушка.

– Да, брат Огнеяр, есть в тебе косточка изведывательская!

– Только лепше, чтоб князь про то не ведал, – упредил полутемник. – Он мне никак дружбу с нашими изведывателями простить не может, хотя сия дружба не раз ему жизнь спасала. – Так же негромко ответил бывший княжеский охоронец.

Глава седьмая

Наследник

Лета 6449 (941), Киев

– Отчего сияешь весь, будто новый шеляг? – недовольно буркнула княгиня, когда Свен предстал перед ней.

– Сын у меня родился… – смущённо потоптался у порога молодой воевода и сверкнул зеленоватыми очами, не в силах скрыть радости.

Ольга ошеломлённо воззрилась на Свенельда, не в силах произнести ни слова, только глубокие прерывистые вздохи вырывались из её груди.

Точно так она глядела на него в прошлое лето, когда бывший стременной Игоря вдруг без околичностей заявил, что хочет жениться.

У княгини тогда потемнело в очах, и она вынуждена была опуститься всем крепким телом в широкое резное кресло.

– Да что ж это такое, чем я так Господа Вседержителя прогневила?! – выдохнула она одновременно с гневом и отчаянием в голосе. – Муж бесстыдно с любовницами тешится, а любовник жениться надумал!?

– Оттого и надумал, чтоб пересудов лишних избегнуть. Да и пора мне семью заводить, как всякому мужу положено, наследник мне нужен, чтоб не прервался род… – решительно молвил Свенельд.

– Ну да, и тебе, и Игорю, всем вам, мужам, наследника подавай, а до жён вам и дела нет! – всхлипнула в отчаянии Ольга и отвернулась. – Кто она? – вопросила княгиня, чуть уняв слёзы.

– Миланка, – кратко молвил Свенельд.

И опять волна негодования и обиды с головой накрыла княгиню. Миланка, неуёмная стрекотуха с вечно удивлёнными очами, непомерно быстрая, как будто их не одна, а три сразу, эта самая шустрая девица умудрилась увести у неё из-под носа Свена… Женская ревность, чувство собственности на того, кого считала своим, и вот…женится, значит, опять придётся делить его с кем-то, как прежде Игоря…

– Подите прочь! – велела, заливаясь слезами, княгиня.

Свен сразу же удалился. Исчезла из терема и Миланка. Больше княгиня о ней не вспоминала. И вот нынче – у Свена родился сын…. Ольга не знала, что подобное известие может принести столько боли и горечи.

Каменные своды давили сильнее, чем обычно. Раньше она мечтала о настоящем каменном тереме, о каких сказывали словоохотливые купцы и заморские посланники, жизнь в которых представлялась волшебной и счастливой. Теперь же, когда по её просьбам, в лесу за Киевом возвели каменные палаты, счастья совсем не прибавилось. Единственной отрадой были тайные горячие ночи с молодым княжеским стременным, которые как-то скрашивали постылую жизнь Прекрасы-Ольги. И вот новые удары женской судьбы-обманщицы. Свен женился и у них с ненавистной теперь Миланкой родился сын… И что она может сказать или сделать против?

Ольга вышла на деревянную террасу, тянущуюся почти вдоль всей стены терема со стороны реки. Зачарованный осенний лес с подпаленной жёлто-красным огнём листвой, готовой вот-вот сорваться с погрустневших от холодного дождя ветвей. Тоскливая сырость, запах мокрой листвы, грибов и плесени, зябкий хлад стрибожьего дыханья охватили тело и самую душу. Как же холодно и сыро в ней, истерзанной женской душе, которой нет утешения в главном для жён предназначении – детях и любимом муже. Никакие молитвы, никакой новый бог и вера не могут одолеть этой сырой смертной тоски, от которой, как и от наступившей осени, нигде не укрыться, – ни в деревянных хоромах, ни в каменных теремах.

Стараясь ничем не выказать обиды и раздражения, Ольга вернулась в светлицу к терпеливо ожидавшему её Свену. Он знал, что княгине надо дать время обдумать и принять услышанное.

Подойдя к стоявшему на столе ларцу из красного дерева, Ольга достала из него серебряный перстень.

– Вот, возьми. Это для твоего сына. Подарок… – отрывисто молвила она.

Свен благодарно поцеловал руку, а потом неожиданно крепко обнял пытавшуюся отстраниться княгиню.

– Я, как любил, так всегда и буду любить тебя, помни об этом! – горячо зашептал он, стискивая Ольгу в объятиях и шепча нежные слова, от которых у неё мигом обмякло тело и голова пошла кругом.

В Ильинской церкви на Подоле шла заутренняя служба. Внутри деревянной храмины слева стояли скамьи для жён, справа для мужей. С правой стороны только треть пространства была занята скамьями: мужи-воины предпочитали вести беседу с Христом стоя. Убранство было довольно скромным, характерным больше для церквей Рима, нежели пышных – с иконами и златом – Божьих храмов Константинопольской епархии.

Княгиня сидела, как обычно, впереди в своём удобном берёзовом кресле с отделкой из перламутра на подстеленной мягкой подушечке из бархата.

Ольга не знала латыни и не понимала большей части проповеди, но сам уверенный и хорошо поставленный голос пастора Бремера, то воспаряющий под высокие своды храмины, то опускающийся до хрипловатой доверительности, всегда зачаровывал и успокаивал. Слушая переливы молитвенной речи, она вспоминала, как приходила сюда ещё к пастору Витольду Моравскому, как приняла Христову веру и обряд крещения. Обычно это помогало справиться с дурным настроением и изгнать из души тоску. Однако сегодня ни воспоминания, ни молитвы не могли избавить от тяжких, как надгробные камни, мыслей и бездонной пустоты в душе.

Когда служба закончилась, Ольга осталась сидеть в кресле.

Уразумев её состояние по хмурому лику, Бремер одними очами дал знак помощнику Густаву, и тот, отвесив поклон, вышел из храмины, тихо поторапливая задержавшихся прихожан.

– Что стряслось, дочь моя, отчего твои очи таят печаль? – негромко и участливо спросил пастор, присаживаясь на скамью рядом.

– Я устала, святой отец, – так же тихо, глядя неподвижными очами перед собой, молвила княгиня. – Пусть Господь Всевышний простит меня, – перекрестилась она, – но я, наверное, так грешна, что мои молитвы не доходят до него…

Пастор помедлил с ответом. Он многое знал об Ольге, её муже и окружении, и не только потому, что она исповедовалась у него. Потом осторожно, словно пробуя неокрепший лёд, молвил мягким голосом:

– Порой нам кажется, что Господь отвернулся от нас, но поверь, дочь моя, это не так, Он всегда слышит наши мольбы…

– У меня нет больше сил. У всех жён, даже у прислужниц, дети, любящие мужья, а я никому не нужна… – горькие слёзы заискрились в очах княгини, готовые скатиться по ланитам, и она утёрла их мягким платом.

«Ах, вот она о чём» – понял Бремер.

– Нам не дано знать замыслов Божьих, мы не ведаем, как и зачем он двигает наши судьбы, замысловато переплетая их, как корни дерев. Мы просто вручаем Ему, Вседержителю, себя всецело, и не должны колебаться! – с каждым словом пастор говорил твёрже и увереннее.

– Всё так, отче, но я не вижу никакого выхода и даже просвета, потому что время безвозвратно ушло, и ничего не изменить и не исправить… – с тяжкой обречённостью вздохнула Ольга.

– Человек бренный может лишь желать и предполагать, но решает и располагает только Он! – пастор указал перстом в высокий потолок, где на цепях крепился тяжёлый хорос с многими свечами. – Не пытайся отследить пути и дела Всевышнего, Он сам управит всё, как надо. Просто верь, дочь моя, молись и надейся, ибо лишь Господь, и только Он может свершить чудо! Амен! – благословил он княгиню.

– Благодарю, отец Бремер, вот пожертвование на нужды церкви, – Ольга протянула пастору мешочек с монетами и поднялась. От мерной, источающей уверенность речи духовника ей стало чуть легче, хотя тяжесть никуда не делась.

– Господь непременно явит свою милость тому, кто в него верует! – ещё более уверенно проговорил на прощание священнослужитель и раскланялся с Ольгой.

– Ты точно знаешь, что отец будущего ребёнка – князь Ингард? – вперил тяжёлый взор в своего помощника Бремер.

– Точно не скажет никто, падре, но князь Мал утверждает, что сведения верные, полученные от челядина, прислуживающего в том лесном тереме, где часто гостит князь Ингард. У него уже есть дочка от той жены…

– А как они узнали, что теперь жена тяжела именно мальчиком? – усомнился Бремер.

– У бабок-повитух свои приметы, – вид чрева, самочувствие и предпочтения матери в еде во время «тяжести» и прочее, что только им ведомо.

– Ты хоть понимаешь, Густав, что в случае ошибки княгиня не только отвернётся от Христовой веры, которая уже колеблется в её очах, как пламя зыбкой свечи, но и князь, в лучшем случае, вышвырнет нас вон из Киева.

– А в худшем? – глухо спросил помощник.

– А в худшем нас просто убьют, брат Густав, – холодно ответствовал Бремер.

Начальник княжеской охороны Борич, стоя на Перуновой горе, неотрывно глядел в пламя неугасимого кострища. Уже по-осеннему холодный ветер шевелил крепко тронутые сединой волосы, намеревался проникнуть под одежду, но Борич того не замечал. Живые языки Огнебога сплетались в чувствах и воспоминаниях с жарким пламенем горящих лодий Киевской дружины под Царьградом. Этот смертельный, жадно пожирающий просмоленное дерево и живую человеческую плоть огонь продолжал настигать тех, кто, спасаясь от него, прыгали в воду. А потом в ответ горели дома, дворцы и церкви византийской Вифинии, Пафлагонии, Никомидии и прочих земель ромейских, стенали женщины и дети, падали замертво молодые и старые мужи, осмелившиеся стать на пути горящих праведной местью воинов князя Игоря…

Сухая морщинистая длань легла на плечо воина, но тот даже не шелохнулся, только чуть погодя, словно отвечая на молчаливый вопрос, глубоко вздохнул:

– Тяжко, отче Велесдар, сколько добрых воев сгинуло…

– У тебя словно очи на затылке, ведь не глянул даже.

– Я княжеский охоронец, отче, на одни очи только полагаться не имею права.

Они постояли, молча.

– Верно. И князю ты не раз добрую службу сослужил, сберёг его от греческого огня, – снова тихо промолвил волхв, который без труда зрел в Вечном Огне то, что видел сейчас охоронец.

– То, скорее, вы с Великим Могуном, да сам Отец-Перун князя от беды сохранили, – ответствовал Борич, оторвав, наконец, взор от костра и поглядев на Велесдара.

Кудесник поднял бровь, ожидая разъяснения.

– Перед самым выходом в Суд, налетела наша ладья на вершину подводной скалы, да так пропорола днище, что пришлось пересаживаться на другую, и мы не успели поднять хоругвь княжескую. То и оказалось спасением, когда греки стали жечь наши суда огнём, да не ведали, точно, на каком князь находится. Мы и ушли от их огнемётных хеландий. – Скулы охоронца так крепко сжались, что, казалось, сейчас затрещат и рассыплются зубы. – Я ведь, отче Велесдар, два похода гибельных пережил, – когда на Хвалисское море ходили, и вот теперь на Царьград… Тяжко сие пережить, отче, – с болью молвил воин. – Домой воротились, я, простой охоронец, никому в очи глядеть не могу. А князю каково? К тому ж против ослабевшего льва иные начинают свой голос поднимать. Вон из Нов-града вести дошли, что тамошние купцы с боярами власть норовят захватить. Брат Олегов, Андрей – сын Вадима Храброго, давно о том помышляет. Выходит, нужно о том Ингарда упредить, иначе беда может случиться, и кровь снова пролиться. Но тогда князю придётся покарать Олегова брата, – ещё сильнее нахмурился Борич.

Слова, что произнёс волхв, не сразу дошли до озабоченного охоронца, а когда дошли, то мигом вырвали его из объятий горьких воспоминаний и тяжких дум.

– Князю наследник нужен, вот что сейчас самое важное…

Борич в растерянности воззрился на Велесдара, но тот сосредоточенно глядел в неугасимое пламя, и уста его не то тихо произносили молитву, не то творили вещее заклинание. Чуткий охоронец не знал, к какому из трёх миров обращается старый кудесник, но ощутил важность сего обращения и тихо, будто тень, отступил в сторону, дабы не мешать священнодействию.

Уходя с Требища, воин чуял, что в нём что-то переменилось. Горечь поражения и утраты многих сотоварищей несколько отступила перед некой важной задачей. Он ещё не мог уразуметь, какой, но понимал, что не просто так волхв обронил свои слова именно ему, Боричу. Уж он-то добре ведал, что волхвы тем и отличаются от прочего люда, что могут зреть перетекание невидимых потоков из яви в навь и обратно, и зреть в единстве нескончаемую цепь времени. Выходит, Велесдар дал ему поручение, которое он, Борич, непременно должен исполнить, и поручение столь значимое, ради которого он, возможно и пришёл в сей явский мир.

Когда Борич вошёл в гридницу, Игорь мерил шагами широкие половицы. Хорошо знавший князя уже много лет, сотник понял, что разговор предстоит серьёзный.

– Вот что, Борич, – начал, остановившись, Игорь, явно волнуясь и подбирая слова. – Тут, разумеешь, такое дело, которое никому, кроме тебя, я поручить не могу. Дело тайное, и ни одна живая душа, кроме нас с тобой да нескольких самых верных людей, про него знать не должна.

– Клянусь отцом нашим Перуном, никто про твоё тайное поручение, княже, не узнает, – твёрдо ответствовал воин.

Игорь вспомнил, сколько раз необычайное чутьё Борича спасало им обоим жизни в миг нежданной опасности.

– А тебе что, ведомо, какое именно поручение я хотел дать? – пронзительно воззрился на охоронца князь.

– Мне сие поручение уже ранее дано было, и я лишь о том мыслю, как его лепше исполнить, – негромко молвил Борич.

– Кем же дано? – ещё более удивился Игорь.

– Богами нашими, – всё так же тихо, без особого выражения, но уверенно молвил воин. – Свою часть дела я уже обдумал и подготовил. За тобой теперь черёд, княже. Убеди княгиню на сколько там надо времени укрыться в загородном тереме каменном, охрану я сменю, поставлю самых верных и молчаливых.

– А как я скажу…, – Игорь хотел назвать имя, но осёкся, и только покачал головой. – Ведь убиваться станет…

– С жёнами, княже, только ты можешь решить, и сейчас благоволенье божье на то даётся. Не простят они нам, коли оплошаем. И тут мы все согласно действовать должны, как в настоящем бою…

Лета 6450 (942), Киевщина

Весна хороша повсюду, но особо радуются ей огнищане, – сочной траве, новой листве, дружным, зеленеющим живой щёткой всходам яровых. Коровы и лошади, овцы и своенравные козы, оголодавшие за зиму, наконец-то пасутся на свежей зелени, только глядеть надо, чтоб не оторвались и не потравили всходы на поле.

У огнищанской землянки, то присаживаясь на широкую растрескавшуюся колоду, то вновь вскакивая, взволнованно прохаживался по двору молодой русоволосый муж. Два мальца-погодка трёх и двух лет возились у лужицы, запуская в ней берестяные кораблики.

Под летним навесом на лаве сидел худощавый чуть сгорбленный старик, весь белый и морщинистый, с крепкими натруженными руками.

– Может, надо было-таки повитуху привезти? – с беспокойством в голосе спросил старик.

– Живена сказала, что сама справится, как с Овсениславом ходила, всё ладно было, так и теперь… Да и поздно уже, схватки начались, – вздохнул муж.

Старик, не в силах более ждать, поднялся и пошёл к реке, где остановился на мостках и стал глядеть в воду.

Вдруг со стороны леса подул весенний молодой ветер. Словно пробуя свою силу, он подогнал одну – другую волну, рванул с неё верхушку, а потом помчался к растущим у землянки деревьям и заскользил среди них, играя ветками.

Старик вздрогнул и повернулся на мостках: ему почудилось, что Стрибожич принёс ему детский крик. Нет, видно не почудилось, потому что сидевший на колоде сын вскочил и бросился в землянку.

Вскоре он вышел, держа на руках младенца, который криком оглашал окрестья.

Удивлённый Стрибожич перестал трепать верхушки яблонь и вишен и нежным дуновением тронул розовое обнажённое тельце с только что завязанной, ещё в сукровице пуповиной.

– С третьим сыном тебя, Звенислав! – дрогнувшим голосом молвил старик. – Пусть в него войдёт сила, крепость и здравие, на жизнь счастливую в продолжение рода Лемешей! Слава Даждьбогу и Велесу! Слава пречистой Макоши! Вышеслав, Овсенислав, подите, поглядите на братца! – кликнул он.

Малыши нехотя бросили возню у лужи.

– Плачет… – проговорил младший, с некоторой опаской глядя на голосящего мальца.

– Ты такой зе был, и я… – уверенно заявил старший.

Стрибожич, прошуршав что-то нежной листвой, резво умчался в поле колыхать пшеничные всходы, и игра зелёным полем нравилась ему не меньше, чем водой на реке.

Звенислав понёс новорожденного матери, чтобы Живена покормила сына после первой в его жизни короткой прогулки.

Спустя седмицу, уверившись, что всё ладно с роженицей и дитятком, старый Лемеш, управляясь с сыном в коровнике, молвил ему:

– Рад я за тебя, сынок, и за Живену рад, тебе третьего сына, а мне внука подарила, да ещё так легко сама родила, все живы и здравы, слава Роду Всевышнему!

– Так, отец, Живена у меня молодец! – тепло улыбнулся Звенислав.

– Помню, как ты с ней на Торжище Киевском познакомился, когда мы с тобой зерно продавать возили…

– Я с ней раньше встретился, отец, на праздновании Овсеней. Глянулась она мне, и решил я силушку свою показать, вышел бороться с самым крепким силачом.

– И что?

– Ничего. Одолел меня тот силач, да ещё так оземь хватил, что я еле поднялся. И не только боль в голову ударила, но и стыд великий перед девицей, что на меня глядела. Сбежал я с того празднества домой.

– Это когда ты с плечом ушибленным приехал? – вспомнил Лемеш.

– Да. И только через лето на Торжище с ней встретились, и опять я не знал, куда от стыда деваться. А она сама подошла, заговорила, куда ты, спрашивает, тогда пропал, как в воду канул, я тебя искала… А я, глупый, целое лето мучился!

– Так, сыне, жёны мыслят совсем по-иному, нежели мужи. И не ведомо, за что жена полюбит сильнее – за силу, либо, напротив, за слабость. Меня, скажем, мать твоя подобрала зимой в лесу замерзающего и со сломанной ногой, отогрела, и хоть росточка малого, в свою избушку притянула, – очи старика подёрнулись пеленой воспоминаний. – Я отчего так радуюсь, сынок. Никогда тебе не сказывал, а теперь уже можно. Мать-то твоя при родах померла…

– Знаю, отец. Первенец в сорок лет – это слишком тяжело.

– Не в том дело, что сорок. Она перед тем, как мне за повитухой ехать, поведала, что у них в роду все жёны при родах помирали. И мать её, и бабка, и прабабка, и рожали они всегда девочек. Видно, когда мать Макошь пряла нить судьбы её рода, в помощницах была Недоля, что каждый раз рвала сплетённую пряжу. И мать твоя оттого долго замуж не выходила, что помирать не хотела…

– А за тебя отчего вышла? – глянул на отца Звенислав и, оставив работу, облокотился на держак вил.

– Не знаю, приглянулись мы друг дружке крепко, прилипли один к другому, будто два мокрых листка. – Старый Лемеш тоже остановился. – Я – то не ведал, а она, может, надеялась, что минет судьба её долю, может, меня пожалела, что мой род без наследства остался… А может просто любовь оказалась сильнее смерти… Жизнь извечно со смертью борется, и побеждает токмо через продолжение Рода. Вот и мать твоя осознанно пошла на смертельную схватку с Марой, и одолела её, родив тебя. Выходит, и проклятье своего рода преодолела. Молодец ты вырос славный, она бы порадовалась. А особливо, когда ты женился, теперь вот и внуки пошли. Только всё одно, сынок, я за тебя боялся, а тем паче за Живену, хоть она другого рода, да мало ли… А сейчас уже могу вздохнуть спокойно, жизнь-то наша продолжается, – с великим облегчением молвил огнищанин, просветлев улыбкой на морщинистом лике. – Едва не оборвалась нить рода Лемешей, а теперь вон, аж четверо мужиков, я уже не в счёт! Боги наши пресветлые и Триглав Великий нам завсегда в помощь были, оттого мы их чтить должны. Мне вон уже восемь с лишним десятков, а я ещё здрав и крепок, и с вами, молодыми, пребываю в радости… Где Живена-то с мальцом?

– Да на солнышке, кормит Младобора. Схожу к ней. – Пошли, Вышеслав, к мамке! – позвал он старшего сына, который забежал со двора с хворостиной, которой гонял гусей.

Едва огнищанин молвил сие, как послышался лай собак и одновременно топот конских подков. Всадник остановился, послышались голоса. Гость о чём-то вопрошал, Живена отвечала ему. Звенислав поспешил к незнакомцу.

– Куда это ты, Борич, спозаранку собрался? – спросил старый конюшенный, подводя княжескому сотнику гнедого, с тёмными подпалинами на крепких ногах коня.

– Да как всегда, дед Корней, сыскать в чистом поле ветер полуденный, да на аркане князю-то и доставить. Только дело сие тайное, гляди, не проговорись, – серьёзно молвил сотник, бегло, но внимательно оглядел скакуна и, убедившись, что конь и сбруя в порядке, вскочил в седло.

– Вот хитрец, никогда не признаешься, куда и зачем едешь, – усмехнулся старик. – А я ведь не просто так спрашиваю, коли далеко собрался, так может сменного коня возьми, особенно если назад не пустым поедешь, и сколько овса в торбу насыпать…

– По правде говоря, дед Корней, куда я еду, пока и сам не ведаю, зато зачем, очень даже знаю… – так же загадочно в своей манере ответил Борич и выехал за ворота. Постояв немного, будто прислушиваясь к чему-то, охоронец тронул коня и двинулся к восточным – Хазарским воротам. Переправившись через Непру на левый берег, Борич сначала поскакал по Киевскому шляху, а потом свернул полуденнее, где вдоль реки и её притоков там и сям раскинулись рыбацкие и огнищанские поселения. Обогнув какой-то перелесок, въехал на возвышенность и невольно залюбовался открывшимся видом. В зелёной низине выделялись почти правильные квадраты пашни, покрытые сочными всходами яровых. Ошую небольшая река была второй межой, а от неё тянулся лесок, обозначавший дальний предел поля. Свежий весенний дух, напоённый запахами разнотравья, шальной божественной живой вливался в лёгкие. Весна! – даже видавшему виды немолодому уже воину стало на мгновение легко и свободно. Может, ещё и оттого, что часть важного дела успешно решилась, однако предстояли не менее ответственные задачи, которые непременно нужно соединить и связать воедино, иначе… О том, что может быть как-то иначе, Борич запретил себе даже думать. Княжеский охоронец некоторое время просто глядел на живописную долину. Утоптанная тропка от реки подсказала, где искать жилище. Вон и землянка в укромном месте, дальше постройки для скота, видно, однодворцы, – рассудил воин, поглаживая крутую выю своего гнедого. – Доброе место, – снова не то сам себе, не то коню, молвил охоронец и неспешно стал спускаться к огнищанской землянке, скрывающейся за молодыми деревьями.

Почуяв конскую поступь, два пса прекратили возню, навострили уши и ринулись навстречу, громким лаем упреждая хозяев о чужаке. Под летним навесом, укрывавшим небольшую печь и длинный стол, на лаве, на которую падало солнышко, сидела молодая жена и кормила грудью младенца. Рядом возился мальчонка лет двух.

Борич соскочил с коня и, не обращая внимания на собак, которые едва не хватали его за сапоги, слегка поклонился хозяйке.

– Здравия тебе, мать, и дитятке твоему.

– Сынок это у меня, – радостно зарделась молодица, – третий уже, младшенький, оттого Младобором назвали…

– Ну, богатырём будет. А богатырю молока много надо, хватает ли? – участливо, будто близкий родич, осведомился незнакомец.

Пока они говорили, на лай собак со стороны загона для скота вышел крепкий русоволосый муж с вилами, и вместе с ним ещё один малец чуть постарше, схожий с отцом и братом, сразу было видно – семья. Муж прикрикнул на ретивых четвероногих охоронцев, и те, послушно поджав хвосты, убрались подальше. Следом за русоволосым мужем подошёл старик с клюкой, видно, глава рода. Прищурив выцветшие очи, оглядел гостя.

– С каким делом, княжеский человек, к нашей простой землянке пожаловал?

– А с чего ты взял, отец, что я княжеский человек?

– Конь твой из княжеской конюшни будет, да и одёжка соответствующая, добротная, – отвечал старик, не переставая вглядываться в незнакомца.

– А тебе что, отец, на княжеской конюшне бывать доводилось? – подивился Борич.

– На конюшне не бывал, врать не буду, но коней таких видывал у княжеских людей, когда, дай бог памяти, лет тридцать тому с печенегами сражались. У начальника княжеской охороны Огнеяра похожий скакун был…

– Так ты, отец, был на войне, и Огнеяра знаешь? – радостно-удивлённо воскликнул Борич. – Так мы соратники, я тоже в той битве участвовал, и, кстати, в огнеяровой сотне состоял. Значит, мне сами боги тебя послали! – воин готов был обнять огнищанина. – А это, значит, внук твой? – кивнул он на мальца.

– Внук, младший, – степенно ответствовал огнищанин. – А это невестка Живена, сын Звенислав, – указал старик, – ну и я, Лемеш, будем знакомы.

– Старший княжеский охоронец Борич, – представился воин. – И дело, по которому я здесь, тоже княжеское, – он окинул взором притихших огнищан. – Более всего оно молодой матери касается, но и всей вашей семьи тоже… У князя Игоря радость великая, княгиня Ольга наследника родила, да молока у неё нет, кормилица нужна княжичу, вот затем и приехал…

Над двором повисла напряжённая тишина. Сражённые столь неожиданной вестью огнищане глядели то друг на друга, то на княжеского посланника.

– Наследника? – переспросил старый Лемеш, – княгиня Ольга родила?

– Да, – не допускающим сомнения тоном ответствовал Борич. – Кормилица нужна, – повторил он.

– Тебя, Звенислав, тоже кормилица в детстве спасла, – молвил веско старик, глядя на сына. – Теперь, значит, Живене сей долг отдать надобно. А вскормить своим молоком будущего князя Руси – честь великая для всего рода Лемешей. Дякуем тебе, посланник княжеский, – поклонился старик, и в уголках его выцветших, как лён, очей, блеснули слёзы.

– Только о том никто чужой знать не должен! – строго молвил княжий человек.

– Родом своим и Даждьбогом, подателем всех благ, клянусь, что ни одна живая душа не прознает сей тайны, – дрогнувшим от волнения голосом молвил старый Лемеш. Живена и Звенислав с не меньшим волнением повторили те слова клятвы.

– Ехать сейчас надобно, – озабоченно молвил Борич. – Живена с мальцом будут жить в тереме княжеском. А как отнимут наследника от груди, тогда и воротятся домой.

– Так… а коли нам до того захочется свидеться… мы же привыкли всё время вместе быть, – встревожился Звенислав, и жена тоже взглянула испуганно.

Старший охоронец поглядел на обоих, и чуткая душа его уловила тоску родственных душ, встревоженных столь неожиданно грянувшим расставанием.

– Ладно, молодые да дружные, придумаем что-нибудь. А сейчас собирайтесь, мне сегодня ещё многое успеть надобно. – Потом добавил: – Семья ваша ни в чём нуждаться не будет.

– А мы ни в чём и не нуждаемся, – с достоинством ответил старый Лемеш. – Долг Рода нашего только перед одними богами… Звенислав, запрягай телегу.

Усталость враз навалилась на главного княжеского охоронца, когда он уразумел, что, кажется, всё необходимое исполнил. Сил уже ни на что не было, и Борич уснул на широкой лаве тут же в горнице. Спал он долго, и воины теремной охороны старались говорить потише и не шуметь, чтобы не тревожить начальника, который и во сне, то продолжал искать кормилицу младенцу-княжичу, то скакал к деревянному терему в лесной глуши, где давал наставления своему десятнику Селезню, то мчался с ним обратно к терему каменному, оберегая сидящую впереди на коне жену с запеленатым драгоценным свёртком. Но сон, это не явь, и в нём десятник превращался в настоящего селезня, который, подхватив свёрток, уносил его назад, в Древлянскую землю, а Борич изо всех сил скакал, а потом летел вослед, хотя крыльев у него не было, а по пути беседовал с богами и волхвами. И вдруг узрел жаркое пламя горящего дерева, – не то ладьи, не то избушки, куда птица унесла мальца. Сердце учащённо забилось, охоронец рванулся изо всех сил и… проснулся. Чело было в поту, в голове тяжесть, и онемение в правом боку от долгого лежания на твёрдой лаве. И хотя Борич с облегчением осознал, что то был всего лишь сон, он тут же вскочил и пошёл проверять, всё ли в порядке.

Ещё четыре дня он пробыл в загородном тереме, строго следя, как несёт службу охорона, как устроена кормилица, как относится младенец к её молоку, как мать-Ольга с Живеной пеленают и обхаживают дитя. И лишь многократно убедившись, что всё на своём месте и идёт, как надо, он опять вскочил на коня и отправился в Киев.

Стольный Киев-град полнился ликованием: княгиня Ольга благополучно разрешилась от бремени и родила наследника, которого назвали Святославом.

Праздничный люд ходил по улицам и площадям, собирался на Перуновой горе, где кудесники киевские и сам князь Игорь приносили богам благодарственные жертвы.

Радовались люди, что не быть теперь неразберихе и противостоянию. Нынче всё встало на свои места, – вот он, князь, а вот его продолжение. А значит, в надёжных руках будущее всей Руси.

– А мы-то в догадках терялись, отчего княгиня Ольга покинула Киев и уединилась в каменном тереме, рекли, не то захворала, не то затяжелела, никто толком ничего не ведал, а оно, вишь, как обернулось! – сияя беззубым ртом, делился радостной вестью перевозчик с многочисленными гостями, коих в эти дни он без устали перевозил с одного берега Непры на другой. Плата была щедрой, и старик уже изрядно испил хмельной браги, к коей он был неравнодушен, и теперь чуял небывалую лёгкость и желание поделиться своим приподнятым состоянием с другими.

– Подходи, народ, не зевай, место в лодке занимай! Лодка быстрая, лихая, прямь по воздуху летает!

– Ты, дед, уже и взаправду летаешь, сколько чарок-то опрокинул? – ворчал какой-то основательный купец, с опаской усаживаясь с кулями в лодку перевозчика.

– Да как же не выпить за здравие княжича и князя с княгиней пресветлых, дай боги им лета многие, – беззлобно отвечал перевозчик.

– Перевернёшь ещё, хмельная голова, – и купец опасливо придерживал свои кули.

– Не бойся, человече, ни один из тех, кого я перевозил, ни разу не утонул! – хихикал старик, привычно берясь жилистыми, дочерна загорелыми руками за вёсла и отталкиваясь от деревянной пристани.

В Ильинской церкви на Подоле весело звенели колокола. Пастор Бремер с помощником Густавом правили торжественную службу.

– Братья и сестры, всемилостивый Господь наш Иисус Христос в очередной раз явил великое чудо, княгиня Ольга после обращения к Нему обрела наследника! – проникновенно вещал пастор. – Долгие годы она молила языческих богов, но они не помогли. Тогда она обратилась к лону Церкви Христовой, приняла крещение, и Господь Всемогущий осчастливил её! Слава Иисусу Христу, Единому Богу, что есть Пастырь наш. Будем славить тебя, Господи, всем сердцем своим, возвещать все чудеса Твои! Будем радоваться и торжествовать о Тебе, и петь «осанну» имени Твоему, Всевышний!

И был сей день для всех радостным на Руси.

Глава восьмая

Дань на грецех

Лета 6451 (943), Болгария

Большое войско на лодьях и конное по берегу, вышедшее из Киева, после того, как после порогов к нему присоединились печенеги, и вовсе превратилось в великую и грозную силу. Окрестные народы и купеческие караваны старались вовремя уйти с пути движения этого множества коней и людей. Рыбацкие лодки и торговые корабли, едва завидев многочисленный строй воинских лодий, тут же укрывались в заливах и заливчиках, за островами и мелями, дабы не привлечь к себе внимания. Люди молились своим богам, умоляя об одном, чтобы вся эта, закованная в панцири и кольчуги ватага скорее прошла мимо.

Князь Игорь, поднявшись на высокий курган, вместе с молодым воеводой Свенельдом, ближними темниками, охоронцами и непременными посыльными, без которых невозможно управлять столь полноводным людским потоком, обозревал текущие меж зелёных шапок холмов живые человеческие реки. Ощетинившиеся копьями, сулицами, блистающие шеломами, железными накладками на кольчугах и расцвеченные узорами округлых щитов, шли воины со всех земель русских, – новгородцы, тиверцы, волыняне, древляне, смоляне, северяне во главе со своими воеводами. Были и воинственные варяги с берегов Варяжского моря, которым Новгород ещё со времён отца его Рарога платил триста гривен в храм Свентовида «ради мира», и которые всегда с охотой откликались на зов поучаствовать за долю в добыче в каком-либо воинском деле. Потом пёстрой лентой потекли конные печенеги в своих кожаных и железных шеломах, отороченных лисьим или волчьим мехом. Поистине, неутомимы их кони, переносящие своих всадников на огромные расстояния. И неутомимы печенежские мужи, с двух лет до глубокой старости проводящие в седле. За плечами у них тугие луки, из которых они первой же стрелой поражают любую птицу на лету. За поясом острые топоры и сабли. Никакое движение не может укрыться от степняков – в хорошую погоду они зрят на день пути вперёд. Запряжённые быками, катятся телеги с припасами, которые в час опасности становятся заграждением для неприятеля. Вся степь – их дом, а люди, сидящие в городах, достойны презрения, они предназначены лишь для того, чтобы отдавать накопленные богатства кочевникам. Не боятся печенеги и воды, – у каждого привязан к седлу кожаный мех, который при переправе надувается воздухом и зашивается. В него можно сложить одежду, или набить сеном, и спокойно плыть вместе с конём, не опасаясь выбиться из сил и утонуть.

Князь очами обозревал сие мощное воинское движение, а сердцем ощущал ту невидимую силу, которую рождает большое скопление отчаянных и умелых воинов, связанных одной целью. Найдётся ли у ромеев, на сей раз сила, способная переломить эту? Сейчас вместе с печенегами у него почти шестьдесят тысяч. Почти как у Олега Вещего. И ощущение такой же мощи, текущей впереди войска. Теперь он не станет ждать дани, а начнёт сразу крушить Визанщину. И пусть подходят с разных концов все эти доместики схол со своими фемными полками, и части императорской армии и флота, – они будут перемолоты раньше, чем смогут собраться в единый кулак. А Царьград будет взят и ободран, как молодая липа по весне, – львиную долю константинопольской добычи он пообещал печенегам. Игорь ухмыльнулся и ещё раз огляделся, довольный увиденным. Князю невольно вспомнилось, как при подготовке к походу они с темниками обсуждали возможный союз с кочевниками.

– Как на тех печенегов надеяться, коли они, что ковыль под ветром, то сюда, то туда клонятся, – в раздумье молвил полутемник Огнеяр. – Заплатят ромеи им откуп, и ищи их, что ветра в поле.

– Мыслю, надобно на наш совет наставника юнаков Хоря позвать, уж он-то сих хазар, печенегов и всех прочих кочевников лепше других знает, сам не раз, сказывают, в их личинах ходил, – молвил темник Притыка, при этом незаметно скосив очи на Огнеяра, который ответил ему так же одним прикрытием очей.

– Ладно, зовите Хоря, – чуть подумав, согласился князь, который после того случая с греческими изведывателями, коих вычислил, а потом столь удачно использовал Огнеяр в Вифинии, стал помягче относиться и к старому Хорю, и к изведывателям вообще.

– А скажи нам, Хорь, ты более других ведаешь о кочевниках, как сии люди, что верны бывают лишь тому, кто деньги платит, делают так, чтобы давший слово сдержал своё обещание? – спросил Игорь.

– Просто, княже, – отвечал старый изведыватель, погладив бритую голову. – Берут в залог родичей того, кто слово давал, и коли слово не держат, то… – Хорь провёл ребром длани по горлу.

– И вправду, просто! – усмехнулся Горицвет. – Осталось только договориться с печенегами, да родичей их ханов взять в заложники, ничего себе задачка! Как у того бродника, что нашёл в пыли дорожной подкову и обрадовался, что если ещё три подковы найдёт и лошадь, то и пешком более ходить не будет.

На некоторое время все темники и сам князь замолчали, обдумывая слова старого изведывателя.

– А отчего бы и нет, – развёл могучими дланями богатырь Веряга. – После того, как поприжали мы печенегов, они присмирели и пакостей особых нам не творят, а про то, какую добычу в землях Царьградских взять можно, то каждый последний пёс в их стойбищах ведает. Надобно лишь толковых переговорщиков к ним послать, да рассказать лепо, сколь богата земля Пафлагонская, Вифинская и прочие земли ромейские.

Все темники, не сговариваясь, остановили взоры на старом изведователе. Тот поглядел на них и встал с лавы.

– Что ж, братья темники, и вперворядь ты, великий князь, коли поручите мне сие важное дело, то постараюсь его с честью исполнить. – Он приложил руку к сердцу в знак благодарности и склонил загорелую бритую голову. – Непра наша всю их печенежскую орду надвое делит, четыре племени по правому берегу ходят, от Непры до Прута, а четыре по левому, от той же Непры до Донских степей. В каждом из восьми племён пять родов или колен, всего получается сорок. Мыслю, к левобережным ханам обращаться надобно. Князь Олег Вещий с ними дело имел, да и, в отличие от правобережных, они сговорчивей будут. Их собратья, кочующие по десному берегу, те же Вожак Язы, ходят аж до Болгарии Дунайской; племя Древесной Коры обитает у границы с вытесненными ими уграми; а ещё Прославленные Подвигами и Черные Князья, что доходят до Карпат, – сии племена побогаче будут. Мало того, что они соседствуют с полуденно-западными землями, куда часто совершают набеги, так ещё и в Придунайских плавнях имеют корм для скота обильный, зачастую и на зиму там остаются. А левобережные печенеги – Небесные Вожди, Серые Кулпеи и Неясно Говорящие большей частью вынуждены на зиму в Таврику уходить, а там хазары с византийцы им не шибко рады, да и с кормом для животины гораздо хуже, опять же воды доброй мало. Пастухи Оленей не зря так называются, потому что северней всех живут, в Севских землях их кочевые угодья, от холода и бескормицы часто страдают. Вот к ним и надо отправляться на переговоры.

– Что тебе, брат Хорь, для этого надобно? – спросил старый князь.

– Полсотни воинов в добром вооружении и на конях породистых, дорогое оружие, добротные изделия из византийской добычи и помощников надёжных, добре володеющих речью печенежской, которых я сам себе подберу, вот, пожалуй, и всё…

– Не мало ли будет полусотни воинов? – с сомнением прищурил око князь.

– Я бы и с десятком справился, да для значимости посольства больше требуется, иначе за самозванца могут принять. А главная защита в таком деле не число воинов, а знание привычек, устройства жизни и отношений меж их родами и ханами, те роды возглавляющими.

– Когда думаешь отправиться? – спросил Игорь.

– Зимой, как снег ляжет, – отвечал Хорь.

– Отчего же зимой по степи рыскать, когда сейчас тепло, и в степи уютнее, чем в морозную да ветреную зиму? – не выдержал любопытный темник Горицвет.

– Летом они кочуют, и где кого точно искать – не ведомо, а вот зимой каждый на своей зимовке, и я проще найду того, кто мне нужен, а не того, кто мне горло перережет, – всё тем же ровным голосом отвечал старый изведыватель.

На том и порешили. Хорь удалился, а темники и князь продолжили свой совет, решая, что и как нужно готовить к предстоящему походу на Царьград.

Как справился со своим непростым заданием старый Хорь, то осталось его тайной, только к весне согласились три печенежских хана идти в поход на Царьград вместе с князем Игорем за долю в добыче. А три юных наследника этих ханов, от трёх до четырнадцати лет, на время похода поселились в Киеве сразу за княжеским теремным двором вместе со своими поварами, конюхами и охоронцами под надёжной опекой игоревых воев.

– Это все сыновья ханов? – спросил князь, глядя на выгружающийся из повозок скарб и шатры.

– Вон тот трёхлеток крепкий, по имени Куры, которого на коня старый печенег сажает, от Нудыхана, это не сын его, а племянник, – пояснил Хорь. – Это как знак особого доверия к тебе, княже, потому как по обычаю печенежскому отец не может сыну власть передать, а только племяннику.

– Выходит, он мне будущего хана в заложники отдал, – хмыкнул Игорь. – А, коли нет у хана племянников, одни сыновья, может кто-то из них ханом стать?

– Это уже как племенные старейшины решат, – негромко ответил старый изведыватель.

– Ты, брат Хорь, лично приглядывай за этим Куры, может, у хитрого Нудыхана надежда есть, что не возвратится будущий хан домой, мы о такой услуге с ним не договаривались.

Если бы знал тогда старый князь Игорь, кем для его сына Святослава станет сей печенежский трёхлеток, то никогда бы не давал такого повеления Хорю. Но никому, кроме богов, не дано ведать дальних последствий своих деяний, и к какому исходу приводят они через лета многие…

Вспоминал старый князь, привычно качаясь в седле, всю подготовку к походу совсем не для того, чтобы насладиться воспоминаниями, а для того, чтобы сейчас, пока ещё не дошли до рубежей ромейских, найти и исправить те недочёты, которые всегда бывают в таком сложном и многогранном деле.

– Княже, скоро будем переправляться через Дунай, – доложил темник Притыка, чья тьма шла впереди всего воинства. – Болгары, небось, снова упредят Царьград о нашем приближении.

– Думаю, что Царьград уже ведает, что мы идём по его душу, и весть та пошла к ромеям ещё тогда, когда мы только собирались из Киева выходить, – молвил полутемник Огнеяр.

– Вот и добре. Визанщина, коли не бита, то и языка человеческого не разумеет, зато как под зад получит, тут тебе и разум просыпается, и любовь к Руси оживает, и клятвы той любви на вечные времена, – ответил темник Издеба.

Они шли уже по той части Болгарской земли, которую исстари зовут Добруджей – это образованный морем и дунайской петлёй почти остров, где исстари жило много славян и часто останавливались купцы, воины, и все, кто двигался из Варяг в Греки или обратно.

Впереди, изрядно погоняя своих коней, показались всадники, скачущие навстречу грозному войску.

– Срочная весть князю! – крикнул на скаку охоронцам дозорный сотник. – Посторонись, дорогу!

– Княже, – заговорил запыхавшийся сотник, – там визанцы нас дожидаются!

– Сколько числом, конные воины или пешие? – спросил удивлённый таким известием Игорь. Остальные темники, кажется, просто потеряли дар речи. Как армия Византии могла так быстро оказаться здесь, на самой окраине Болгарии??

– Не воины, княже, – сотник перевёл дух, вытер с чела пот, смешанный с пылью. – Посольство Царьградское…

Греческий посланник был росту среднего, молод, да красноречив, добре рёк по-словенски. После учтивого приветствия архонта россов, он, бросив быстрый взгляд на крепких воинов императорской гвардии, облачённых в блестящие железа, что в полном молчании сопровождали невиданно богатую дань, на присутствующего здесь же болгарского жупана, худощавого и высокорослого и оттого, наверное, сутуловатого, обратился к Игорю с просьбой.

– Почтенный князь Великой Руси, не сочти за дерзость просьбу мою – подписать хартию о том, что дань в полной мере тобой получена, дабы посольство могло отчитаться перед императором.

– А что, посол, в Царьграде слову изречённом не верят, только писаному? – лукаво прищурился Игорь, глядя на молодого посланника. Князь был в добром настрое, – ещё бы, сбылась его заветная мечта: он не просто «отыгрался» за прошлое поражение двухлетней давности, но и сравнялся в славе с дядькой Ольгом, который заставлял кичливых ромеев платить ему дань. Мало того, нынешняя дань ещё больше Олеговой, и получена без всяких сражений! Об этом он мечтал всегда, с того самого дня, когда стал единоличным правителем русского княжества. Но каким долгим оказался сей путь, долгим и обильным на жестокие удары и поражения. Вначале неудачный поход на море Хвалисское, когда он, взяв богатую добычу, не только потерял большую её часть, но и почти всю дружину Киевскую и Новгородскую. Позже приходилось сражаться со степняками, усмиряя и отваживая их от грабежа порубежных земель. Постепенно рос боевой опыт и мастерство его темников, особенно молодых Горицвета, Издебы, Веряги, Мечислава, Свенгельда и прочих. И когда он отправился за данью на Царьград, снова случилось поражение, которого никто не ожидал, – от подлых огненосных дромонов с греческим огнём, которые пожгли часть флота, а оставшихся в живых русов, коим удалось спастись вплавь, предали страшной смерти посреди Бычьей площади…

И тогда он, Игорь, всё лето мстил коварным ромеям, грабя и сжигая подвластные Константинополю азийские земли, и только наступление осени, да подоспевшие армия и флот, вдесятеро превышающие силы русов, вынудили Игоря уйти в Корчев.

И вот теперь он собрал в единый могучий кулак подвластных ему воев, – варягов, русь, словенов, кривичей и полян, а ещё завлёк печенегов, посулив им добрую часть добычи. Нынче не только лодьи, но и отчаянная конница шла берегом, а супротив конницы дромоны с их огнемётными сифонами бессильны. Теперь, когда двинулась слаженная сила морем и сушей, вселяя страх, растерянность и сея панику среди ромеев, теперь они признали его силу и, склонив гордые выи, предложили почётную дань. Мало того, император Роман Лакапин, помня о прошлой блокаде Константинополя и не желая её повторения, выслал своих представителей навстречу русам, в Болгарию, и здесь, в Добрудже, предложил даже более того, что Царьград заплатил Олегу Вещему, прося только не ходить на его Империю.

– Выходит, не напрасным был прошлый поход, и не напрасными жертвы. Вот оно – воздаяние и достойная награда! – подумал князь.

– Прости, Великий князь Руси Новгородской и Киевской, но таков порядок в Империи, мы же только её смиренные слуги, – учтиво поклонился апокрисиарий, с тем же мягким упорством продолжая настаивать на своём.

– Да не боись, посланец вязанский, подпишу я твою хартию, – довольно улыбнулся князь северных варваров. – Только слышал я, что неудобны василевсам хартии, в которых о ваших поражениях речи есть, недолго они живут. Оттого для верности в присутствии твоём и болгарского жупана, поскольку на болгарской земле сие происходит, повелю сейчас подпись мою накрепко утвердить. – Он наклонился к стоящему рядом жупану Димитрию и что-то молвил ему. Тот прояснился ликом, кивнул и подозвал посыльного. Воин тут же поспешил исполнить наказ.

Византийский апокрисиарий, свита и охоронцы поняли, что надо ждать, и некоторое время переминались на месте, недоумённо переглядываясь.

Вскоре появился болгарский посыльный и кивнул жупану и Игорю. Все поднялись на небольшой холм, бугрящийся каменными валунами, которых было предостаточно в сих местах. Возле одного из них, наиболее высокого, с одной почти гладкой гранью, стоял кузнец, держа в руках молоток и зубило.

Игорь кивнул. Зазвенело в жарком воздухе железо, защёлкали осколки камня, которые крошились при каждом точном ударе кузнеца. И вскоре на тугой плоти камня буквица за буквицей проступили слова: «Дань взял князь Игорь на Грецех в лето 6451 при Димитрии Жупане».

– Вот тебе хартия, почтенный посол, – подмигнул византийцу князь, – понадёжнее будет, и от Царьграда подальше. И камень сей тут, на синем Дунае, в древней Добрудже, в месте передачи дани Руси Великой пусть стоит в назидание тем, кто короткую память имеет и норовит забыть о старых долгах!

Истомившееся на жарком солнце греческое посольство, наконец, стало спускаться с холма, на котором отныне возвышался памятный камень, чтобы все проезжающие мимо могли зреть победный знак русского князя. Апокрисиарий крепко прижимал к груди свёрнутый и уложенный в трубчатый футляр свиток с перечислением переданной дани и подписью архонта россов. Не ведал тогда молодой посол, что через несколько десятков лет тут же, на Болгарской земле, он будет говорить с новым архонтом россов князем Святославом и вспоминать нынешние дни встречи с его отцом Игорем.

«Дядька Ольг руны оставлял в тех значимых местах, где побывал, а я вот целое письмо оставил!» – подумал Игорь, глядя вслед уходящим грекам.

– Княже, – вывел из раздумий Игоря голос воеводы Свена, который поднялся на холм и некоторое время стоял, молча, – как с печенегами-то теперь быть, они ведь долю потребуют от добычи?

– Потребуют, непременно потребуют, – согласно кивнул князь и снова задумался. Сходить с холма своей долгожданной славы ему явно не хотелось.

Воевода не успел узнать, что решил князь по уговору с союзниками, как послышался конский топот, какая-то суета и возбуждённые крики на словенском и печенежском. Игорь обернулся и увидел, как у подножья холма с десяток печенежских всадников горячо препираются с его княжеской охороной. От шумной этой свары к стоящему у памятного камня Игорю почти бегом торопился молодой посыльной, взбивая ногами пыльный суглинок.

– Там старший из печенежских ханов, Нудыхан к тебе, княже, рвётся, что конь норовистый, – выпалил запыхавшийся воин. – Злой, аж слюной брызжет!

– Пропустить, пусть расскажет, где у него свербит так, что он аж из шкур выпрыгнуть готов, – спокойным голосом молвил князь.

Он глядел, как печенежский военачальник, оставив седло, взбирается к нему на холм, а следом едва поспевает толмач.

– Что же ты, урусский хан, обещал добычу, горы добра разного, а теперь всё, что привезли побеждённые, себе забрать решил, с нами ни слова о дележе? – едва сдерживаясь и сверкая молниями в тёмных очах, возбуждённо стал выкрикивать Нудыхан, приблизившись к Игорю и слегка задыхаясь от подъёма. Толмач едва успевал переводить сбивчивую речь своего хана. – Ты слово давал, а теперь решил обмануть нас, сыновей великого Бече?

– Скажи, почтенный Нудыхан, сколько твоих воинов участвовало в сражении, сколько погибло в схватке за эту добычу, которой ты требуешь поделиться? – спокойно вопросил старый князь.

– Но ведь из твоих воинов тоже никто не погиб, сражения не было, они испугались нашей силы и заплатили выкуп, разве не так? – возразил печенежский хан, но уже не так яростно.

Лик князя вмиг посуровел, очи наполнились тоской и гневом.

– Не погиб, говоришь? – теперь в синих очах Игоря сверкнули молнии, а рука сама легла на рукоять меча. Он так зловеще шагнул навстречу низкорослому хану, что тот невольно отшатнулся. – Мои воины горели живьём вместе с лодьями, а остальных добравшихся до берега греки потом жгли на городской площади в Царьграде. И всех последующих сражений не перечесть. Из десяти тысяч моих воев, вернулись меньше половины, а ты говоришь, никто не погиб!

– Но ты же обещал, ты давал слово, я поверил тебе, отдал в заложники своего племянника… – молвил Нудыхан, невольно ухватившись за рукоять камчи, его безбородый округлый лик выражал крайнюю озабоченность и недовольство. – Разве есть наше вина в том, что сражения не было? Мы готовы были силой взять свою добычу, но ты не пошёл на Царьград.

Игорь пригладил седой оселедец на темени, постепенно приходя в себя после мгновенной вспышки ярости. Глянул вдаль, прищурившись.

– А что, хан, будет тебе добыча, которую вы своими клинками и возьмёте, как договаривались! – ответил князь. – Вот пред тобой Болгария, что в прошлый мой поход Царьград заранее упредила, а потом лодьями, людьми и всем прочим помогала грекам. Не успел я за то с ней посчитаться. Ты за меня это сделаешь, хан, и вся добыча будет твоей. Только Добруджу не трогай, проходи дальше за Дунай.

Печенежский предводитель некоторое время стоял, молча, слегка склонив голову набок, стараясь постигнуть сказанное урусским ханом. Конечно, Болгария не столь богата, как сказочный Кустандий, но и идти далеко не надо, и опасаться могущественной армии Кустандия тоже. Потому чело хана просветлело, на округлом лике отразилась обычная многозначительная улыбка, и он, приложив камчу к левой стороне крепкой груди, поблагодарил Игоря. Бегом, спустившись с холма, прыгнул в седло, и, крикнув что-то своим всё ещё встревоженным воинам, умчался прочь, как степной вихрь.

– Ну, княже, – с восхищением молвил Свенельд, – ловко ты печенегов того…, и слово сдержал, и данью делиться не придётся, ловко!

Князь Игорь снова обернулся к камню, с которым почему-то никак не хотел расставаться. Он тронул его нагретую солнцем поверхность, и что-то смутное и тревожное откликалось в душе на это прикосновение, как будто он касался самой вечности. Оттого, что камень был тёплым, возникало ощущение, будто он живой, и образы дядьки Ольга, матери Ефанды, даже отца, которого он не помнил, возникали перед внутренним взором в этот короткий и одновременно долгий миг. «А может, это воспоминания моей собственной души, вечной и нетленной? – подумал Игорь, плечи его опустились, и он вдруг впервые ощутил, как давят на рамена лета. Но тут же немного приободрился: – Погоди, сын ведь совсем мал, погоди, поскрипи ещё, старый жёрнов моей мельницы по имени «жизнь».

Князь нехотя отнял морщинистые длани от камня и неторопливо пошёл вниз, к подножью холма, где его ждали радостные воеводы, темники, охоронцы и посыльные.

Лета 6452 (944), Киев

В крохотной избушке места было немного. Помимо печи с припечком, остальное место занимал старый берёзовый стол со следами многих ножевых касаний, с выщербленным углом и прорезью у левого края. За сим столом, не один десяток лет тому собранном добрым мастером на рыбном клее, на таких же берёзовых лавах, друг против друга сидели двое. Один высок станом, с седыми длинными волосами и бородой, сухощавый, жилистый, ещё не потерявший, вопреки почтенному возрасту, некой особой гибкости. Одеяние его было простым: длинная льняная рубаха с обережной вышивкой на груди, по низу широких рукавов и подолу рубахи, да конопляные порты. Неширокий тканый пояс охватывал по-юношески тонкий стан пожилого. Резной посох с рукоятью в виде головы быка стоял прислонённым к столешнице.

Второй тоже был зрел годами, но с бритой по воинскому обычаю головой, на которой оставался нетронутым только узкий пучок седых волос, именуемый у киян «осередцем», оттого что рос на самом темени посреди головы. По тому же обычаю, свойственному многим варяжским русам, в особенности ободритам, бороды сей муж не имел, только длинные свисающие усы. Он был полной противоположностью первому: среднего роста, широк в кости и кряжист, что дубовый комель. Горящий трёхсвечный хорос бросал свет на крепкую шею и сильные рамена, сейчас несколько опущенные, будто после долгой и тяжкой работы, на натруженные мечом, копьём да конской уздой длани зрелого мужа, облачённого в добротную воинскую одежду с золотыми бляхами на груди, на которых читался княжеский знак летящего сокола.

– Ведаешь, отче, разлад какой-то в душе, отчего, не разумею даже, ведь добре всё закончилось. – Воин помолчал, словно окидывая внутренним зраком весь свой пройденный в яви путь. Сухощавый старец ждал, давая собеседнику выговориться. – Ромеев лукавых без боя одолел, дань великую получил, и камень в память о том в болгарской Добрудже высечь повелел…Теперь вот договор о мире, на хартиях писаный, с Царьградом заключил. Добрый договор, для Руси и для греков. Только не чую в себе радости и распирающей гордости, одну усталость безмерную. Отчего так, отче? Может оттого, что недобрую весть принесли на днях варяги, которые с темником Ольгердом на Кавказ ходили. Рассказали они, что вначале всё складно вышло. Взяли они град богатый, который Бардой зовётся, легко взяли, жителей не тронули, повелев им подчиняться, а за то разрешили им сохранить свою веру и обычаи. Знать согласилась, а вот простой люд нет. Камни в спину кидали и вредили всячески. Потом большое войско халифата собралось, но наших одолеть не могло. Они в крепости закрылись, и совершали отчаянные вылазки на врага. Полгода так отбивались. Голод начался, так что, рекут, по полгривны за конскую голову местным платили. Тут ещё болезнь желудочная приключилась, то ли от еды непривычной, то ли женщины, которых они захватили, что-то подмешивали. В общем, немногим удалось выжить, вырваться из осады и вернуться домой. Они-то и поведали, что наш отчаянный Ольгерд погиб в одной из схваток, когда его заманили в ловушку воины халифата. Ни клинки, ни огонь, ни вода его не брали, а теперь вот его не стало… После той вести ещё больше одолела непонятная усталость, будто хребет из меня вытащили, – нет внутренней опоры, я нынче, будто та морская каракатица из наших ободритских легенд, которые ты мне в детстве сказывал, – вздохнул кряжистый, понурив голову. – Видно, старость меня настигла, скакал от неё на коне своём боевом, а она всё ж таки аркан свой на меня набросила!

– А мне сдаётся, не старость то, а совсем другое, – ответствовал седовласый мягким, но сильным не по летам голосом. – Ты цели великой достиг, к которой долгие годы, а может всю жизнь шёл. Человек – он ведь устремлениями живёт, ставит себе цель и идёт к ней, а когда та цель достигнута, он должен искать себе новую, а, ежели не найдёт…

– То что? – спросил почти равнодушно усталый воин.

– Нет стремления, нет и человека. Его скоро прибирает из явской жизни либо болезнь нежданная, либо оказия случайная, либо небрежение опасностью, когда человек исподволь свою смерть ищет. Только у тебя же сын растёт, о нём подумай.

– Сын под надёжной рукой дядьки Асмунда воспитывается, не хочу, чтоб он баловнем вырос, оттого и не держу при себе. – Старый воин снова замолчал. Сухощавый помедлил, а потом спросил.

– Отчего ко мне-то пришёл, ведь не просто душу разговором облегчить, вижу, с просьбой явился, так реки. Чем я, простой служитель Велеса, тебе, князю Руси, кроме совета доброго, помочь могу?

– Эх, отче, учил ты меня в детстве волховским делам, да видно, не в коня корм! – шумно вздохнул именитый воин. – И мать моя тому примером, и дядька Ольг, и Могун, а я всё привыкнуть не могу, что вы, кудесники, человека, что дно в чистой реке, насквозь видите. В самом деле, с просьбой я пришёл к тебе, отец Велесдар. – Князь поднял очи на старца. – Тревога внутри гложет, что без меня пропадёт Святослав.

– Что же с ним станется, коли сам только что рёк, сын под надёжной опекой воина опытного и охороны княжеской? – внимательно взглянул на собеседника старец.

– Отче, и ты ведь со мной, сколько помню, с самого детства был, и дядька Ольг, воин знатный, и мать Ефанда. Да ведаю я, что вышло не совсем так, как вы хотели, и как я сам бы того желал…

Кудесник согласно кивнул.

– Долго ты из-под опеки выбирался, что змея из старой кожи.

– То-то, сколько потерь случилось, пока я от той старой кожи избавился, воспитал новых темников да тысяцких, и сам вместе с ними воином и князем стал. – То ли яркие искорки воспоминаний блеснули в очах старого воина, то ли скрытые слёзы сожаления мелькнули в скупых отблесках свечей. Он снова надолго замолчал. Седовласый терпеливо ждал, не торопя. – Не желаю, чтобы сын мой, Святослав, сей тяжкий путь повторил, – с усилием проговорил князь. – Оттого прошу тебя, отче Велесдар, и просьбу сию Великому Могуну передай, как завет мой тайный, да твердокаменный. Коли случится со мною чего, сына моего, будущего князя Руси, как было то с дедами и прадедами в нашем роду соколов-рарожичей, в волховское учение взять, а потом в воинское. Какие б ни стояли препоны. Как вы то сделаете – волшбой ли, наваждением, силою слова или угрозой – сие уже ваше волховское дело.

Велесдару по нраву пришлись слова князя, – вызревшие, отборные, как пшеничные зёрна в тяжеловесном колосе. В очах волхва блеснула лукавинка.

– Так я же почти на два десятка лет старше тебя, как не доживу до того, что тогда?

– Доживёшь, отче, я вас, волхвов, знаю: пока задуманного не исполните, не уйдёте в навь! – тоже слегка улыбнулся в ответ князь.

– Добре, Ингард, даю слово волховское, что сын твой Святослав пройдёт в означенный обычаями срок обученье кудесное! И кроме тебя, меня да Великого Могуна, никто в мире явском про наш уговор знать не будет!

– Ну, вот и добре, теперь отправлюсь в полюдье с лёгким сердцем. Хотя, по правде сказать, после богатой дани, что на греках взяли, наши шкуры, мёд да дёготь собирать… токмо ради порядка одного идти надобно. Будь здрав, отче Велесдар, дякую, полегчало на сердце! Чего надобно – скажи, ты ведь так ничего из подарков визанских не взял! – уже деловито молвил князь, вставая и оправляя пояс с мечом.

– Зачем мне визанское злато, коли я самому Велесу служу, – рассудительно молвил волхв, беря свой кудесный посох. – А с Велесом в нас и богатство, и мудрость, и ясность разума, и защита предков всегда пребудут. Будь здрав, княже! Доброго пути! А про цель новую не забывай, ищи её, пройдёт немного времени, и появится она, ищи!

Глава девятая

Древлянское полюдье

Лета 6452 (944), Древлянщина

Князь Игорь верно сказал волхву Велесдару: столь богатой была дань, взятая на греках в последнем походе, что не очень хотелось из-за обычного мёда, воска, рыбы и мехов месить осеннюю грязь да стынуть от первых морозов в утомительной дороге. Только нельзя, чтоб отвык народ от порядка, потому к древлянам решил послать Свенельда с его Варяжской дружиной, – он исполнит всё, как надо, в строгости и жёсткости его князь не сомневался. Особенно после захвата три лета тому столицы уличей Пересеченя-на-Днепре. Уличи – народ непокорный, к Киеву не шли, и дань платить не хотели. Свенельд сам вызвался: «Отдай мне их, княже, и я возьму с них дань».

Долгой осадой и наскоками взял-таки Свенельд Пересечень. А ещё подчинил тиверцев, которые издавна жили на широкой Нестре-реке, называемой Тивером, откуда и имя своё получили – тиверцы. Да исстрадались от постоянных набегов угров и печенегов и, скрепя сердце, пошли под руку князя киевского, потому что без защиты могли вовсе загинуть. Часть уличей тоже туда ушла и град новый – Пересечень-на-Днестре поставила. По уговору с князем Свенельд брал дань с сих вольнолюбивых сородичей. Так и древляне, чуть что, норовили из-под княжеской руки улизнуть. «Отложились» сразу после смерти князя Олега Вещего, и пришлось силой приводить их к покорности, а в наказание увеличить дань. Оттого Игорь поручил Свенельду и древлян, зная, что тот сумеет взять своё.

Однако старые дружинники, тысяцкие да темники возроптали, что, мол, много будет ушлому Свену: и с похода Царьградского ему, как воеводе, более всех досталось, и на обратном пути с уличей да тиверцев дань взял, а тут ещё с древлян «всю сметанку» сберёт.

Пришлось князю отправиться к древлянам вместе со Свенельдом и его дружиной, хоть и не хотелось весьма.

Молодой воевода сие известие воспринял с удивлением, даже с обидой, что не доверяет ему князь, но виду, как всегда, не подал.

Всё прошло, как обычно, без особых, порой случающихся разборок. Сборщики не очень-то придирались, люд-то чувствовал и тоже был настроен незлобиво.

Дружина возвращалась в Киев, когда почти весь лист уже лежал на подмёрзшей земле пёстрым ковром, смягчая стук копыт и колёс многочисленных возов, поскрипывающих под тяжестью поклажи. Свежий осенний дух бодрил по-зимнему добротно одетых воинов.

– Странно мне как-то нынче, брат Борич, – молвил в раздумье князь, обращаясь к своему старшему охоронцу. – Овсени на дворе, печаль, и в то же время легко как-то на душе, будто груз великий сбросил и иду, вольный да лёгкий, даже в юности так не было.

– Погода, княже, своё навевает, мы ж, как ни крути, а едины с нею, а она едина с богами и миром, – как всегда неспешно отвечал любивший порассуждать начальник княжеской охороны, который начинал службу свою в дружине ещё при Ольге Вещем. После принятия Перуновой клятвы чем-то приглянулся пятнадцатилетний юнец с острым чутьём начальнику княжеской охороны Руяру, и тот взял его в охоронцы. Потом, когда сын Руяра Огнеяр заменил отца и стал сотником княжеской личной сотни, Борич был его самым верным и надёжным помощником. Когда же Огнеяр стал полутемником в дружине, то место его во главе княжеской сотни само собой занял полусотник Борич, который с того времени всегда сопровождал князя Игоря. В походах особо проявлялась чуткость сотника к голосам поля и леса, и Игорю порой казалось, что его верный охоронец разумеет язык ветра, птиц и зверья, и ведёт с ними беседу. Видно оттого, когда душа князя требовала разговора, он говорил со своим воином, и ему становилось легче. К тому же ни разу не было случая, чтобы то, о чём рёк князь своему спутнику, стало известно ещё кому-либо.

– Мы с тобой уже немало пожили, княже, нынче совсем другие, чем в юности, оттого и зрим всё по-иному.

– Верно, Борич. Теперь будто открылось мне что-то радостное и одновременно тревожное, как эта светлая и печальная осень… – Негромко рёк князь, покачиваясь в седле согласно с шагом коня. Они снова ехали, молча, думы сами собой приходили, будто прямо из прохладного осеннего воздуха и шуршания багровых листьев под конскими копытами.

– Я ведаю, княже, отчего всё изменилось для тебя в последние два лета, и тяжкая ноша с плеч упала, – ответствовал Борич, лукаво прищурив левое око. – Ты отцом стал, оттого и жизнь переменилась. Вот так мы жизнь нашу меняем, а мнится, что она другой стала, во как! – торжествующе поднял вверх палец собеседник князя.

«А ведь, пожалуй, Борич прав, – подумал про себя Игорь. – Раньше я мать и дядьку Ольга всегда слушался. Потом воеводу Фарлафа с его варягами, даже молодого Свена слушался прежде, чего там душой кривить. Но после того злосчастного греческого похода всё переменилось. Теперь-то точно стал свою волю проявлять, и все это чуют. Жалко, что так поздно». – А вслух молвил:

– Слушай, Борич, а не завернуть ли нам в Искоростеньский лес? – и приостановил коня.

Верный боевой сотоварищ, взглянув во вспыхнувшие неким внутренним светом и как-то враз помолодевшие очи старого князя, понимающе прокашлялся.

– А и вправду, княже, отчего не завернуть, сдаётся мне, не во всех весях древлянских мы с тобой дань собрали, кое-что точно пропустили, – отвечал Борич, заговорщицки подмигнув.

Подъехал воевода, не понимая, отчего вдруг остановились уже в гоне от Киева, и зачем князь разворачивает обратно около двух десятков своих дружинников.

– Вот что, Свен, – молвил Игорь, глядя куда-то поверх головы воеводы, – вспомнил я, что в дальних весях дани мы не добрали, оттого возвернёмся и доберём, а ты с обозом в Киев иди, денька через три – четыре, ну от силы седмицу, и мы подоспеем.

Воевода своими пронзительными жёлто-зелёными «рысьими» очами глянул на князя, перевёл взгляд на Борича и, ничего не сказав, махнул остальным, чтобы продолжали путь.

Добротный терем стоял на почти округлой поляне у лесного вытянутого, будто огромный огурец, озера. До ближайшего селения отсюда почти полдня пути верхом. Дремучий лес, прочная частокольная ограда из заострённых брёвен и добрая охрана надёжно берегли покой обитателей деревянного терема с резными наличниками.

Борич застучал в крепкие ворота рукоятью плети и хриплым, но громким воинским голосом закричал:

– Селезень, где ты там, отворяй, аль, как медведь, на зиму в спячку залёг? – Подождав ещё немного, повторил стук уже рукоятью меча. За воротами засуетились, забегали, взвизгнул засов, кто-то кого-то звал, над воротами мелькнула чья-то голова и тут же исчезла, и вот створы, наконец, открылись. Крепкие мужи здоровались с князем и его воинами, которые почти все знали друг друга. С крыльца терема птицей слетела жена в лёгкой домашней одежде, даже ничего не накинув на плечи, и ладный стан её на несколько мгновений очертил встречный поток холодного предвечернего ветерка. Князь, будто вдруг помолодев лет на тридцать, одним махом слетел с коня и заключил жену в объятия. Стременные князя, воины и местные охоронцы озаботились лошадьми, отведя их в обширную конюшню, расседлав и покрыв попонами, чтобы кони после долгого перехода не остыли сразу, а князь с молодой женой, которую, целуя, называл ласково Любавушкой, направился в терем, кликнув с собой Борича и двух десятников, уже давших воинам указания.

После обильной трапезы, за которой прислуживала сама молодая хозяйка лесного терема, вся лучащаяся от радости, князь удалился с ней в горницу.

– Когда же ты нас с Ладоницей в Киев заберёшь, а? – игриво вопрошала молодица, ероша своей дланью седую прядь на бритой голове князя.

– Какой Киев, Любавушка, там ты с тоски изведёшься, от злых языков теремных не укроешься. А здесь у тебя и воля, и тишина, ни торжищ, ни купцов, ни посланников разных, ни напастей всяческих. А там то кочевники лезут, то хазар укоротить надобно, то хитроумная Визанщина чего супротив умыслит, всё время ухо востро держать надобно.

– Да ладно, пошутила я, не хватало ещё в Киеве тебя с Ольгой делить. Только за сыном жуть, как соскучилась. – В очах молодой жены скользнула тоска. – Как там мой Святославушка, не могу простить себе, что поддалась твоим уговорам и отдала сына в чужие руки… Неужто верит народ, что Ольга в таких летах родила?

Игорь хитро усмехнулся:

– Ну, тут Ольгины единоверцы-христиане постарались, объявили сие божьим чудом, многие поверили тем речам, а мне оно и на руку. Сказано им – законный наследник, кто князю перечить станет? И не в чужие руки ты сына отдала, а мне, отцу родному.

– Отчего ж ты его с глаз долой отослал, едва ему два лета всего исполнилось? Мыслимое ли дело, малое дитя, одно, да на край земли спровадить, в снега да морозы полуночные!

– Он не дитя, а князь, оттого в Нов-граде на вотчине дедовской княжит, как и положено наследнику славного Рарога. Как воин будущий, он должен мужем воспитан быть. Меня дядька Ольг растил, а со Святославом всё время Асмунд, добрый надёжный воин. Так что растёт наш сынок, а окрепнет, так всю Русь в его руки отдам. За сына я тебе, Любавушка, благодарен безмерно! – довольным голосом рёк князь, лаская мягкие распущенные власы жены и её крепкое, по-молодому упругое горячее тело. – Утехи от меня теперь мало для тебя, стар я, да и бываю редко, а вот оксамиты да прикрасы у тебя самые лучшие всегда будут, это я тебе обещаю. Сейчас кое-что привёз, потом ещё из византийских даров отправлю…

– Да перед кем же мне в тех прикрасах и греческих оксамитах красоваться, медведи да волки вокруг, лес глухой, хоть бы в град какой, Искоростень тот же, на худой конец переехать, да и за сына всё одно переживаю, совсем мал ведь ещё, – расстроенно всплеснула руками молодица.

– За сына нашего не волнуйся, добрым воином будет, зато доченьку сама воспитаешь, рукоделью и всем женским хитростям обучишь, так пращуры наши растили, так и нам надлежит! – назидательно молвил Игорь. А про себя опять вспомнил недавний разговор с Велесдаром и твёрдое решение с сыном по древним обычаям поступить, иначе будет игрушка в руках не познавшей материнства Ольги, вырастет невесть кем. Может, забота о сыне и есть моя новая главная цель? – подумал князь. А вслух молвил: – Про город я подумаю, Любавушка, вот только доберусь до этих треклятых папских черноризцев да пасторов, что в Искоростени гнездо свили и с каждым разом всё вольготнее себя вести начинают. Вокруг Ольги вьются, что пчёлы у цветка с нектаром. Ничего, вернусь в Киев, наведу порядок, больно мягок я с ними доселе был, уж шибко верх брать стали, – задумчиво, будто сам себе, рёк Игорь.

Ольга уже несколько раз заговаривала о том, что папские христиане просят землю для новой церкви выделить, на что он, Игорь отвечал, что у христиан есть в Киеве Соборная Ильинская церковь, вот пусть там справляют свои требы. На самом деле князю совсем не нравилось, что папские служители всё более дружно живут с княжеско-боярско-купеческой верхушкой Искоростеня. Если раньше они стремились отложиться от Киева и не платить дань, то теперь стали всё чаще влезать в киевские дела, да ещё и тащить сюда своих пасторов. В Ильинской церкви поначалу правил христианские требы пастор из Моравии именем Витольд, жил и молился своему богу тихо, не встревая в дела князя, не злоумышлял против волхвов русских или местных порядков. Потому Игорь никак к той Ильинской церкви не относился, ну была она, и ходили туда воевода Олег и те из варягов, что были крещены ещё в своих землях, так и что, каждый на Руси издревле право имел своему богу славу воздавать, и в том ничего предосудительного не было. Туда же и Ольга захаживала частенько, чтобы вымолить себе дитятко, да то ли бог их не имел силы на земле Руси, то ли Ольга не так просила его, но деток так и не было. Коли б не Любава, так и остался бы он, князь Руси Великой, без желанного наследника.

Князь вспомнил последний разговор с Ольгой. Он тогда в третий раз за седмицу застал выходящим из терема христианского пастора. Князь проводил его недобрым взглядом.

– Гляжу, зачастил к нам сей черноризец, – недовольно молвил он Ольге за обеденной трапезой.

– Это не черноризец, то бишь, не простой монах, а святой отец, пастор Бремер, он посланец самого Папы! – ответствовала княгиня с плохо затаённой обидой. – Лепше сходил бы на его проповедь, послушал богослужение, глядишь, душой бы и помягчел…

– Мне он не святой, и не отец тем более, я его вдвое старше! – сердито ответил жене Игорь. – А ты, я гляжу, уже «помягчела» от его молитв, добротой от тебя так и веет!

– Да ты же не был на богослужении ни разу, не слышал, какие слова вещает отец Бремер, как речёт о доброте и любви божеской…

– Ты ходишь на его проповеди, и ходи себе, а я веру предков моих и души их светлые, что на меня из Ирия синего глядят, на красные слова чужеземных лис менять не сбираюсь! – Прервав излияния жены, решительно заключил князь, вставая из-за трапезного стола и с шумом отодвигая тяжёлое резное кресло.

– Погоди, Игорь, это гордыня в тебе говорит, а ты попробуй, усмири её, покайся перед богом, иначе загубишь душу свою, навеки ведь загубишь! – тоже быстро вставая из-за стола и хватая мужа за рукав, мгновенно сменив раздражение и гнев на мольбу, проговорила Ольга. – Грех это великий, не чтить бога Всевышнего! К тому же на равных станешь с другими князьями и королями, как их собрат по вере.

Игорь остановился, несколько удивившись столь быстрой перемене в поведении жены.

– Не реки мне того, о чём сама не ведаешь. Я знаю, как кромсают друг дружку князья да короли в похваляемой тобою Европе, да и в Визанщине травят, да заговоры творят один супротив другого христолюбивые братья по вере. – Князь внимательно поглядел на жену и ей показалось, что так он никогда ещё на неё не глядел, потому что во взоре этом была какая-то ранее незнакомая спокойная сосредоточенность и уверенность. – А ты, гляжу, свою, как ты речёшь, «гордыню» уже научилась смирять, когда надо. – Ольга почуяла себя неловко под его взглядом, показалось, что Игорь пытается узреть её тайные мысли. Потом он заговорил, негромко, но с таким нажимом в голосе, что по телу невольно побежали неприятные мурашки.

– Запомни, Ольга, я скоро сих лис папских из Киева изгоню, как дядька Ольг изгнал когда-то греческого митрополита с епископами! Чтоб сидели они впредь в своём Искоростене и носы свои хитромудрые в Киев не казали, и смуту никакую не чинили, ибо до них в граде стольном тихо было, и никакой розни по причине разных богов не было от времён Аскольда, когда тот начал силою крестить Русь в веру визанскую.

Уста Ольги сжались в тонкую линию, очи воспылали гневом, однако она ни слова более не молвила в ответ, только повернулась и величаво покинула трапезную.

Пробыв два дня в гостеприимном тихом лесном уголке, стали сбираться в обратный путь. Любава никак не желала отпускать князя, всё льнула к нему, а когда он, одевшись в походную одежду, шагнул к двери, со слезами повисла на его крепкой шее.

– Ну, что ты так убиваешься, Любавушка, приеду я скоро, вот только разберусь с делами, и приеду.

– Тревожно мне, страх, как тревожно! – всхлипнула младая жена, не отпуская шеи князя.

– Не плачь, всё добре будет! – крепко, но нежно обнял её Игорь, а у самого отчего-то сжалось сердце. «Старею, видать» – подумалось князю.

Глава десятая

Число перехода

Во дворе, где за два дня нежданно потеплело, и восходящее солнце всё не могло выпутаться из тяжёлых белесых туманов за лесом, чуткий Борич глядел вокруг, прислушивался к голосам птиц, и очи его выражали некое беспокойство, но по обыкновению своему он никому ничего не говорил. Только вдруг схватил за рукав тёплого кафтана, одетого поверх кольчуги, одного из своих десятников и неожиданно молвил:

– Молви мне число любое, борзо, не думая!

– Девять, – растеряно ответил десятник, не понимая, чего чудит его начальник.

– Девять, – пробормотал про себя старый воин. – Переход, число перехода… куда и кому?

В это время вышел из терема князь, и оба десятка взлетели в сёдла.

– Ну, бывай, брат Селезень, береги Любаву с дочкой, – велел князь охоронцу, выезжая из широко открытых ворот укромного лесного терема. Селезень был высок ростом, крепок телом и молчалив. Родом он был из варяжской семьи, его дед дружинником пришёл в Киев вместе с князем Ольгом. А имя своё получил за привычку, прислушиваясь к говорящему, подобно вожаку утиного стада, поворачивать голову на жилистой шее, продолжая при этом глядеть на собеседника внимательным оком. Сам Селезень и трое из его подчинённых были воинами личной сотни князя, а остальные семь воинов охороны, повара, конюхи и прочие работники обширного хозяйства, были набраны из местных древлян.

На прощальные слова князя Селезень, по обыкновению, только кивнул, приложив десницу к шуйской стороне груди, что означало и сердечное расположение, и верность, и обещание исполнения наказа.

Когда последние княжеские охоронцы выехали из ворот, Борич в последний раз оглянулся и увидел плачущую Любаву, Селезня и работников, уже готовых закрывать ворота. Отчего-то холодок пробежал у сотника внутри. Только когда ворота закрылись и он, обогнав свой небольшой отряд, поравнялся с князем, ехавшим впереди, Борич понял причину сего холодка: «Любава, Селезень, трое киевских охоронцев, старый Мотыль, охоронец и конюх из местных, и ещё один помощник, – так это же девять, снова девять»! – Сотник утёр отчего-то взмокшее чело и, кликнув десятника, велел ему выслать передовой дозор.

Возвращался князь с малым своим отрядом той же дорогой. На душе пуще прежнего было одновременно тревожно и радостно. Солнце поднималось неспешно, всё не желая расставаться с серой облачной кисеёй, и потому свет был приглушённо-рассеянным, как под водой, средь багрянца последней листвы и вечной зелени сосновых лап. Послышался стук копыт, и вскоре подскочили двое дозорных.

– Там древляне, рекут, из Искоростеня, возмущены, княже, что ты снова пришёл за полюдьем, которое совсем недавно уже было собрано тобой и Свеном, – доложили воины.

– Они что, мухоморов объелись или брагой обпились, откуда про полюдье-то взяли? – рассержено рыкнул князь и пришпорил коня. Приближаясь к толпе конных древлян, одновременно с нарастающим гневом Игорь ощутил неприятный укол в сердце: про то, что поехал вроде как «дособирать» дань, он сказал только воеводе…. Выходит, что… – догадка кинжальным сполохом резанула внутри, обдав сразу хладом и жаром.

– К бою, – кратко бросил он Боричу, вынимая меч из ножен. Краем ока Игорь заметил, как ровным полуколом охватывают его отряд воины на крепких конях, чем-то неуловимо отличные от древлян. Это было последнее, что видел старый князь перед боем, – дальше началась схватка, не на жизнь, а на смерть, кровавая и беспощадная. Игорь ощутил это с первых же мгновений, когда узрел неведомых противников, лики которых были почти скрыты под кожаными и железными масками. Вступив в яростное единоборство, князь лишь урывками зрел искажённые злобой очи, кровь на челе и кольчуге, чуял лязг клинка о клинок, о щит, ещё удар, и ещё кровь. Он давно так не дрался, – легко, отчаянно и дерзко, почти как в молодости, когда княжеские заботы лежали на широких плечах дядьки Ольга. Узрел, как пал от вражьего удара молодой стременной, а потом верный Борич, чело которого залилось кровью, вдруг завалился набок. Почуял удар в шуйское плечо, узрел всполох чёрно-красной тьмы, ощутил своё непослушное тело, и десную руку, будто из мякины, которая вздымается, чтобы встретить новый удар, и не успевает…

Потом, как будто из-под воды или перины услышал глухие слова на чужом языке, стоны, и чужое недоброе дыхание совсем рядом.

С трудом открыв тяжёлые веки, увидел, что привязывают к какому-то дереву чью-то ногу. Не сразу понял, что это его нога. Перед очами плыли кровавые круги, а в ушах шумело, будто он сидел в большой кадке, на которую обрушился ливень. Чужое дыхание пропало, человек в чёрном сноровисто вязал его, Игоря, вторую ногу к согнутой берёзе. «Человек в чёрном, в чёрном…да это же монах папский»… Сквозь шум в ушах дошли слова, сказанные с франкским или сакским выговором.

– Шьто, кнез Икор, ты теперь вспомнил, как не посволил ф Киеф ставить наша кирха, храм фсевишний бог, ты думаль, что ты фише самого Иисуса? Помнишь, как ты кафариль, что не так уж и мнока тех христиан?

– Нитщеко, он скоро поймёт клавное, что нас, христиан, уше мноко, даше в твой терем, кнез. – Заговорил мягко, но зловеще другой голос, и Игорь сразу вспомнил его обладателя, – пастора Рудольфа из Искоростеня, где вместе с варягами служили у тамошнего князя Мала саксы, франки и норманны.

– Ага, мало дани в Царьграде взял, упырь ненасытный, так ещё и к нам за нею пришёл раз, да другой вернулся, вот сейчас мы тебя землёй-то и накормим, – зло заговорили древлянские воины.

– Нет, это слишком простой смерть, кнез не достойный, – проговорил кряжистый монах. – Мы путем его каснить по старый готский обычай. Ты пудешь помирайть быстро, но польно, что, страшно, кнез Ингар?

– Дурак ты, монах, – с трудом, но спокойно проговорил князь, – воина смертью напугать решил, точно дурак, а я вас, скотов готских, хитрыми считал, тьфу! – Князь устало прикрыл очи. Ему теперь стала понятна собственная недавняя печаль и в то же время тёплый покой на душе. Выходит, что в последние дни проснулись способности зреть грядущее, надо же…

– Видали, он ещё и плюёт на нас, даже воевода Свенельд, и тот отказался вдругорядь идти по дань, ни у кого такого не заведено, а сей скаредный Игорь пошёл!!! – воскликнул добротно одетый искоростенец, не то боярин, не то богатый купец.

– Не ходил я за вашей несчастной данью вдругорядь, по другим делам я тут.

– Ага, гляди, народ, по грибы к нам князь пришёл, наши-то грибы получше, чем киевские! Врёшь, злодей, мы всё знаем, есть и среди киевских вельмож правдивые люди! – снова почти закричал всё тот же знатный искоростенец.

– Мы, христиане, не таём челофек умирать без покаяний, пастор Рудольф отпустит твой грехи.

Игорю уже было трудно говорить, силы убывали вместе с истекающей из тела рудой.

– Чую…погубят вас, как и меня… сии люди «правдивые» из Киева… – одними устами выдохнул князь, но слов его, пожалуй, никто уже не услышал.

Мысли стали путаться в голове раненого князя, потом он куда-то летел, потом всё кончилось, и наступил мрак, за которым должно было находиться ещё что-то….

Когда человек уходит из явского мира, на какое-то мгновение он оказывается на перепутье времени и пространства и может соприкоснуться с иными местами и временами, совершенно друг от друга отдалёнными. Они вспыхивают в сознании, подобно искрам, и человек всеми мыслями и душой оказывается в ином бытии, куда его вдруг заносит ветер времени, причудливо перемешивающий в своём необычном кручении настоящее, прошлое и будущее… И тогда сын может узреть своего отца совсем молодым, а дед может узреть внука, который появится на свет после его ухода в навь.

– Не силой, а волной посылай клинок, – слышит Игорь наставление своего дядьки Ольга. – Одной силы на всё сражение, которое может быть долгим, не хватит, да и мощь удара будет не та, помни всегда рубя, любя, иль строя, что наибольшая сила в триединстве яви, нави и прави. Вот это уже лепше, но ещё лёгкости нет должной…

– Вуйко, а ты меня и волхованию обучишь? – вопрошает шестилетний княжич.

– Волхованию, брат Ингард, должен волхв учить, да и, как рёк мой отец, а твой дед по матери, волшебство даётся богами, а в учении волхвами многомудрыми только развивается, так что сперва выяснить надо, есть ли в человеке жилка кудесная, – степенно отвечает дядька, вкладывая клинок в ножны. – Вот через лето отец Велесдар начнёт с тобой учёбу, там и поглядим…

Потом пошли образы учения у Велесдара, один из них, самый яркий, Ингард запомнил на всю жизнь, потому что он узрел своего отца Рарога, которого не помнил. Мало того, он зрел давнее прошлое очами отца, ещё совсем молодого, на время будто переселившись в его тело. Видения были яркими и живыми, только вокруг людей и предметов мелькали бесчисленные цветные не то шарики, не то пузырьки. А голоса звучали не со стороны, а как будто в нём, в Игоре, который сейчас был молодым князем Рарогом, идущим к причалу, сжимая в руке странного деревянного человечка.

Деревянного человечка… Игорь вспомнил себя с этим оберегом, с которым он не расставался с детства, и ясно узрел, как отдал человечка Рода малому Свену на его годовщину…

В этот миг цветных шариков-пузырьков, похожих на огромные глазчатые бусины, стало так много, что они скрыли всю картину, тело резанула страшная боль, и наступила тьма.

Тревожно было Селезню, человеку, которому доверил свою любимую жену и свою дочь князь Игорь. В этот раз, покидая гостеприимное подворье, князь отчего-то напомнил ему про его обязанности охоронца, чего прежде никогда не бывало, да и старый сотник Борич вёл себя странно, – шептал чего-то, какие-то числа, всё оглядывался по сторонам, будто ждал чего-то или искал… Неясная тревога всё более разгоралась внутри невидимым огнём. Наконец, Селезень не выдержал, оседлал коня и кликнул двоих воинов, остальным повелел быть настороже, а ещё двоим влезть на высокие дерева, где были для этого обустроены специальные гнёзда для лучников и наблюдателей и глядеть в оба.

Дорога, по которой ушёл отряд князя, была знакома до последнего пня и промоины. Двигались споро, но глядели внимательно, не тратя времени на разговоры и стараясь не создавать лишнего шума. Впереди загалдели вороны, и сердце неприятно заныло. Тут, отродясь, не бывало столько воронья. Разум ещё ничего толком не говорил, а воинское чутьё уже похолодило душу, разделив единым взмахом тихое и мирное прошлое и лихое, с запахом близкой смерти, настоящее. Поторопили коней, и вскоре в скупых, почти не пробивающихся сквозь полог туч лучах заходящего солнца узрели впереди, где дорога проходила через большую поляну, человеческие тела. Воины спешились и, ведя на поводу коней, встревоженных запахом крови, осторожно двинулись, ступая среди трупов людей и нескольких лошадей.

– Селезень, гляди! О, боже правый! – хрипло воскликнул один из спутников, указывая вверх. Шагах в семи от дороги на двух берёзах с обломанными ветвями висели остатки человеческой плоти, крепко привязанные к белым стволам, обильно политым кровью. Все замерли; испуганные людьми вороны неохотно отлетели и уселись на ближайшие деревья и кусты. Наступила тяжкая тишина, и только теперь пришло полное осознание случившегося. Опытным воинам не нужны были слова, чтобы понять, что здесь произошло. Вдруг Селезню почудился слабый стон. Осторожно повернувшись и сделав несколько шагов, увидел тело, перевернул и не сразу узнал княжеского сотника. Левое ухо его было отрублено начисто, а через щеку и уста пролегла кровавая рана, шея и грудь тоже были в крови, от носа почти ничего не осталось. Не верилось, что после такого человек может остаться жив. Но стон, совсем тихий, повторился.

– Быстро рубите жердины, носилки делайте из конской попоны и меж двух коней крепите, отвезёте к волхву, он на заимке недалече отсюда, скорее! – повелел старший охоронец своим воинам. Один метнулся за жердинами, молодой воин готовил сыромятные ремни, чтобы вязать носилки, а сам Селезень, достав из своей перемётной сумы воинскую смесь и нарезанную полосами мягкую крапивную холстину, присыпал раны сотника и сноровисто перевязал их, потом стянул с коня попону. Сработали быстро, но тьма уже почти сгустилась.

– Гляди, у Борича и нога ещё порублена, – почему-то шёпотом молвил молодой охоронец, когда они укладывали израненного сотника на попону, закреплённую меж двух коней. Тут же стянули сыромятным ремнём ногу сотника повыше раны.

– Отвезёте Борича на заимку волховскую и рысью к терему! – приказал старший охоронец, а потом добавил – Топор мне оставьте! И факел.

Когда воины отъехали, за их спинами послышались сильные удары топора, хищно вгрызающегося в древесную плоть.

Всю обратную дорогу к лесному терему старший охоронец думал, стараясь понять, кто и зачем убил князя, и что теперь ждёт их всех. И чем больше размышлял молчаливый охоронец, тем мрачнее и тревожнее становился его лик. Там, на поляне, особым хладом меж лопаток он ощутил близкое дыхание Мары.

Подчиняясь условному сигналу, воины, ожидавшие возвращения Селезня и сотоварищей, сноровисто отворили ворота, тревожно вглядываясь в неразличимую лесную дорогу.

– Любаву будить немедля, всем готовиться к отъезду, собираем самый нужный скарб на телеги и уходим! – кратко молвил необычайно озабоченный Селезень. Потом добавил: – Всё, что останется, пусть разбирают работники и сразу тоже уходят.

– А это чего? – с опаской спросил один из воинов, приближая смолистый факел к чему-то завёрнутому в тёплый плащ всадника и крепко привязанному к седлу поперёк конского крупа.

– Ты, никак, ранен, Селезень, в крови весь, – заволновался другой охоронец, когда свет факела осветил старшего.

– Оставь, брат, то не моя кровь. А это тело князя нашего, – кивнул он на завёрнутый плащ. – Осторожно снимите и в гриднице на стол положите, только не сейчас, а как Любава с дочерью выйдут. Нельзя, чтоб они сие видели, Игоря готской казни предали… Полей-ка мне, Мотыль, иначе перепугаю видом своим Любаву.

Воины поняли всё, и только пожилой Мотыль спросил, поливая Селезня из большой колодезной корчаги:

– Кто князя порешил?

– Не ведаю, всю охорону его положили, крепкая рубка была, трупы своих и раненых они забрали, – смывая кровь, глухо отвечал старший охоронец. Он наскоро отёр лик и руки и заспешил в терем. – Одно скажу, коли помедлим с отъездом, то и нас та же участь ждёт! – бросил он на ходу.

– Селезень, отчего я должна бросать всё и убегать среди ночи, разве нельзя до утра подождать? – возмущалась Любава, но вещи меж тем собирала.

– Нельзя, хозяйка, мы в опасности…

– Так и что, князь нас в обиду не даст, ты послал к нему?

– Нет более князя, Любава! – через силу выдавил охоронец.

– Как нет, ты что такое речёшь, утром только был здесь?..

– Убит князь, и вся его охорона…

Жена замерла, не веря услышанному.

– Где он? Хочу его увидеть! – проговорила она чужим голосом.

– Не можно, Любавушка, – впервые ласково, а не как всегда сурово, молвил старший охоронец. – Изрублен он весь, о дочери думай сейчас, а князя лепше запомни таким, каков он был, когда прощались утром, – живым и любящим тебя. Давай скорей, горлица моя, можем не поспеть, каждый миг дорог!

Уже сидя в возу со спящей дочерью на руках, сквозь пелену льющихся из очей слёз узрела Любава в свете двух факелов, как внесли в терем нечто, завёрнутое в плащ. Потом самый старший из воинов седовласый дядька Мотыль что-то рёк, обращаясь не то к стоящим скорбно воинам, не то к тёмному осеннему небу, закрытому тучами. Обойдя терем вокруг, Мотыль, произнося какие-то слова, стал поджигать хоромину со всех четырёх концов.

Любава расширенными очами глядела на сие непонятное деяние, и на то, как быстро возгорелись и ярко заполыхали сухая солома и ветви, положенные у стен, и Огнебог начал своими оранжевыми языками лизать углы сруба ладного терема – места недолгого их с князем счастья и утех. Молодая жена не разумела всего случившегося горя, но чуяла душевную боль, страх и пустоту, и только крепче прижимала к себе спящую дочурку.

Ворота открылись, и небольшой обоз из нескольких возов и конной охороны двинулся в ночной осенний лес. По просторному двору, освещённому ярким светом горящего терема, метались работники, сбиравшие добро, орудия труда, запасы провизии из лабазов и амбаров, оставшиеся возы, коней, упряжь, коров и прочую живность.

С тёмного неба упали первые капли, потом их стало больше, они чаще застучали по сырой земле, укрытой опавшей листвой, по чахлой осенней траве вдоль дороги и по войлочному козырю воза, под которым, сжавшись в комок, беззвучно, чтобы не разбудить дитя, плакала молодая, ладная ликом и телом, ещё утром такая счастливая Любава, последняя жена в явском мире, которую любил и о которой заботился старый князь Игорь.

– Ты, наверное, сейчас уже в Ирии, любый, зришь на нас с дочерью, да помочь не можешь, – тихо шептала враз потерявшая всё Любава.

То ли на самом деле, уносясь в огненном вихре в Сваргу, душа Игоря глядела на скорбный караван, то ли так совпало, но старший охоронец Селезень в тот самый миг тоже говорил с душой князя.

– Видишь, княже, как оно сталось, ты уже там, а мы на переходе, кто из нас и как быстро за тобой последует, а кому ещё пожить в яви предстоит, неведомо.

– Может, стоило запереться в подворье и попытаться продержаться до подхода наших? – неуверенно спросил один из трёх киевских дружинников, что ехал рядом со старшим.

– Хм, наших, говоришь, а это кого? – ответил как всегда кратко Селезень.

– Так киян же, мы, как-никак, охоронцы княжеской сотни! – возмущённо молвил молодой киевский дружинник.

– Ага, охоронцы, а ничего, что нам, лепше чем кому, ведомо, кто настоящая мать княжича Святослава? – снова вопросом ответил старший охоронец.

– Ну, тогда к древлянскому князю под защиту идти надобно, – не сдавался молодой воин.

– А кто князя Игоря и наших с тобой сотоварищей во главе с сотником насмерть посёк? Тут земля древлянская, вряд ли воины чужие к сему руку приложили, – снова ответил Селезень, и добавил: – На десяток больше положить, или меньше, то, разумею, для тех, кто князя умертвил, совсем не важно.

Отряд приблизился к небольшому броду через лесную речушку. Селезень подозвал Мотыля и что-то ему сказал. Старый воин кивнул и поспешил в голову унылой вереницы из нескольких возов, поведя караван дальше. И только последний воз, в котором сидела Любава, остался, охраняемый тремя воинами во главе с Селезнем. Когда караван скрылся в темноте леса, и звук конских шагов и скрипа колёс растаял средь шелеста затяжного дождя, старший махнул рукой, и возница, войдя в брод, развернул воз и осторожно поехал по руслу речушки вслед за тремя воинами вверх по течению, чтобы не оставалось никаких следов.

Едва засерело утро в сыром лесу, продрогшем от дождя, который всё лил и лил, как у ворот высокой изгороди тенями выросли варяжские воины во главе с Чеканом. Они ступали осторожно, оставив коней на олесье. Тишина и запах гари сразу насторожили воинов, они заторопились, попробовали налечь на ворота, и те вдруг легко открылись. Вместо великолепного трёхъярусного терема очам предстало дымящееся пепелище.

– Как так, кто же их упредить мог? Мы ведь только своих убитых и раненых отвезли, и сразу сюда? – удивлённо вертел округлой головой в волчьей шапке крепкий варяг из вильцев.

– Коль терема более нет, так хоть в конюшне обсохнем да отогреемся, она уцелела, – предложил высокий и худой полусотник.

– Я тебя сейчас отогрею плетью промеж лопаток, Жердяй! – рассерженно рыкнул на него Чекан. – Видишь, следы от обоза, хоть и почти размытые, за ночь он далеко не ушёл, может в какой веси от дождя хоронится. По следам, в погоню! – приказал он полусотнику. – Как настигнете, никого в живых не оставлять, коней да возы заберёте – и в Искоростень, на наше подворье, уразумел?

– А ты куда, Чекан? – растерянно вопросил долговязый полусотник.

– Я в Киев, всё, пошевеливайтесь, и помни, никого! – и Чекан с шестью крепкими охоронцами ускакал прочь.

Глава одиннадцатая

Огненное сватовство

Свенельд вошёл в покои Ольги, что случалось крайне редко, и тяжко опустился на лаву. Лик его был бледен, сильные руки с рыжеватыми волосками над костяшками пальцев слегка подрагивали. Воевода молчал. Ольга ещё в ночной шёлковой сорочке с небольшими строчками красных обережных узоров по вороту и подолу, впилась в вошедшего встревоженным взором. Зрелое, но ещё сохранявшее статность тело, внутренне затрепетало.

– Что?.. – сдавленным от страха и волнения голосом не то прошептала, не то проговорила княгиня.

– Всё, – кратко молвил воевода и поднял, наконец, на княгиню очи, янтарная глубина которых потускнела и словно сомкнулась, не отражая никаких чувств.

Ольга, помолчав некоторое время, вдруг разом обмякла и обессилено опустилась на резное ложе, на очах её выступили слёзы.

– Что ж мы с тобою, Свен, сотворили, это ведь грех смертный, не замолить теперь, грех, грех…. – сильное тело жены сотрясалось от рыданий.

– Ты же сама мне рекла, что поклялся Он извести папских людей в Киеве и Искоростени под корень, а пастора повесить, как в своё время дядька Ольг Энгельштайна в Искоростени вздёрнул, забыла? – жёстко молвил Свенельд, постепенно овладевая собой. Встав с лавы, воевода присел на ложе рядом с Ольгой и принялся успокаивающе поглаживать её простоволосую голову, рамена, покатую спину, при этом речь его стала тоже мягкой и успокаивающей. – К тому ж подозревать он стал про нас с тобой, любая, нельзя более тянуть было, ты ж разумная, сама всё ведаешь. Зато теперь сына забрать из Новгородчины сможешь, при тебе будет расти малец, как мечтала.

В сей миг оба поглядели друг на друга, и Ольга тихо прошептала, прервав рыдания:

– А… Она? – Княгиня помолчала. – И что, ежели проболтаются верховоды искоростенские или те пришлые варяги, слух по Киеву поползёт, который и без того уже начал, будто туман, вокруг терема клубиться? – отирая слёзы небольшим мягким платом из древесной шерсти, уже больше деловито спросила Ольга.

– То уже моя забота, – сузив жёлто-зелёные очи, твёрдо проговорил Свен. – Сей час же посыльного отправлю к древлянам нашим, не переживай, всё будет сделано, как надо! Тут пастор Бремер с тобой поговорить желает, душу твою облегчить молитвой и словом божьим, он в гриднице ждёт. А мне нынче и в ближайшие дни столько дел предстоит… В такой миг всё на волоске держится, одно неверное движение – и оборвётся. Так что ты мне помогать должна, а не киснуть. Ну, будь умницей, – молвил на прощанье воевода и, поцеловав заплаканную Ольгу, быстро и пружинисто вышел из горенки.

Когда княгиня вошла в гридницу, по виду её пастор Бремер понял, что она уже всё знает о судьбе мужа, и подивился самообладанию сей жены. Она была почти спокойна, ступала как обычно с достоинством, как подобает княгине, только некоторое волнение и бледность лика говорили о душевных переживаниях.

– Здрава будь, великая княгиня, дочь моя в вере Христовой! – молвил пастор с привычным франкским выговором. – Вижу, душа твоя страдает, но Господь наш единый учит нас терпению и покорности, ничего не свершается на свете без Его провидения. Все мы грешим вольно или невольно, однако исповедь и покаяние очищает нашу душу. Исповедайся, дочь моя, и тебе станет легче…

– Я грешна, отче, – склонив голову, покрытую тонким шёлковым повойником, молвила княгиня, – грешна в мыслях своих, грешна в том, что вольно или невольно приняла участие в… – княгиня запнулась, – в гибели… близкого мне человека, а это смертный грех и…

– Порой, чтобы исполнить божье предписание, – мягко прервал её излияния пастор, – нам приходится совершать поступки, которые вроде бы даже против заповедей божьих, но ежели мы уповаем на Господа, он ведёт нас своею десницей, и то, что свершаем мы по Его наущению, не может быть грехом. Ибо Иисус смертью своей мученической искупил прегрешения наши, и мы должны слушать и исполнять Его волю, в том наше предназначение божье, – быть руками Его в творении истины, дочь моя! – Голос пастора звучал ровно, вдохновенно и убедительно. – И если человек замыслил богопротивное греховное деяние, решил уничтожить церковь Христову и пастырей её в Киеве, Искоростени и по всей земле русской, Господь наш Единый не мог того допустить, и потому избрал смиренных овец для исполнения воли Его! – Пастор замолчал на некоторое время, чтобы мысль успела проникнуть в сознание и душу княгини, а потом продолжил ещё более уверенно и вдохновенно. – Грех сего мужа, исполни он задуманное против святой церкви, стал бы неизмеримо большим, нежели тот грех, который взяли на свои покорные Господу души чада его, чтобы остановить неразумные деяния несчастного. Запомни, дитя моё, Господь дарует каждому из нас выбор, и сделать его нужно правильно. Свершённый выбор богоугоден, и он облегчит участь души усопшего на том свете. И ты, раба божья, Ольга, будешь вознаграждена Господом, поверь мне, как пастору своему, поверь, дочь моя, ибо устами моими сейчас говорит Всевышний. И от Его имени я прощаю твои прегрешения. Повторяй за мной: Исповедаю Тебе, Господу Богу моему и Творцу, во Святой Троице Единому, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, все мои грехи, яко же содеяла во все дни живота моего, и в прошедшие дни и нощи, – делом, словом, помышлением, празднословием, унынием, леностью, прекословием, непослушанием, оклеветанием, осуждением, небрежением, самолюбием, многостяжанием, ревнованием, завистью, гневом, памятозлобием, ненавистью, лихоимством и всеми моими чувствами: зрением, слухом, обонянием, вкусом, осязанием и прочими моими грехами душевными вкупе с телесными. Ими же Тебя, Бога моего и Творца, прогневала, и ближнего моего онеправдовала: о сём жалея, представляю себя Тебе, Богу моему провинной, и имею волю каяться. Господи, Боже мой, помози ми, со слезами смиренно молю Тя: пришедшие же согрешения мои милосердием Твоим прости ми, и разреши ми от всех сих, яко же изглаголила пред Тобою, яко ты есть Благ и Человеколюбец…

Ольга послушно повторяла за пастором порой не совсем понятные ей слова, но именно это, да плавная мелодичная речь возносили её в каком-то потоке всё выше, и на душе действительно становилось легче.

– Иисус Христос благодатью и щедротами Своего человеколюбия да простит тебе, чадо, все грехи твои; и я, священник, властью, которой Он мне дал, разрешаю и отпускаю все грехи твои во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Амен! – провозгласил отец Бремер, перекрестил Ольгу и дал ей для целования свой большой серебряный крест.

Изрубленных воинов из охороны князя Игоря погребли в одном кургане, за градом Искоростенем. Был ли среди погребённых сам князь, никто толком не ведал. Приказ о спешном погребении дал князь древлянский Мал, а сам отправил варяжского верховоду Чекана и его ближников с боярином Велирядом, купцом Шелягом и древлянским пастором Рудольфом с его помощником, в Киев. Да не простыми посланниками, а, как сие не удивительно, сватами.

Удивительным то было для стороннего глаза, а в среде верховод киевских и древлянских существовал свой внутренний сговор, никому до поры-времени неведомый, а потому непонятный.

Именитые гости из Искоростеня шумно въехали на княжеский двор. Среди них несколько важных воинов из отряда, что с пол-лета как прибыл с Варяжского моря по просьбе искоростеньского князя, не то для защиты града, не то для сопровождения древлянских торговых караванов. Все нагрянувшие гости были веселы и вели себя вольно, даже порой слишком, как заметили охоронцы и доложили начальнику теремной стражи. Воевода же киевский вроде и не замечал той весёлости и вольности древлян. Когда здоровенный вожак пришлых варягов, снисходительно похлопав его по плечу, хохотнул о том, что не худо было бы поскорей взглянуть на княгиню, ежели она сватам глянется, то скоро и свадьбу древлянскому князю Малу можно будет с новоиспечённой вдовой сыграть, Свенельд только слегка покривил губы под рыжеватыми усами и ответил, что по обычаю киевскому гостей знатных вначале надлежит в мовнице попарить с дороги, квасом добрым да мёдом ублажить, а уж потом за стол, чтобы разговоры разговаривать. Все с тем дружно согласились, попутно с интересом оглядывая обширный княжеский детинец. В это время вошёл отец Бремер с помощником – худощавым темноволосым Густавом.

– А это представители нашей стороны, – сообщил Свенельд и гости удовлетворённо закивали, особенно был доволен молчаливый и крепкий, с веснушками даже на светлых веках, древлянский пастор Рудольф. Он хорошо знал Бремера и его помощника, значит, дело, с божьей помощью, быстро сладится!

Пасторы, за время пребывания на Руси пристрастившиеся к местным мовницам, последовали за варягами. Тем паче, что они знали: в русских банях не просто парятся, там решаются многие важные дела.

Приняв первый пар и разогрев тела, именитые гости с наслаждением стали омываться то горячей, то холодной водой. Затем улеглись на полки, и принялись стегать друг дружку берёзовыми вениками. Свенельд самолично поддавал пару, а когда дышать стало уже совсем невмоготу, пригласил всех в обширный предбанник и стал потчевать хмельным мёдом, душистым квасом да морсом. Гости в добром настроении от осознания так удачно складывающегося дела, шутили и с удовольствием предавались приятной мовной неге.

– Вот как добре то у нас вышло. Старики рекли, что когда Ольга Вещего хотели так же скинуть со стола Киевского, то целое войско девлянское пришлось сбирать, да и то в колдовскую западню угодили. А мы одним отрядом наших друзей вильцев справились, – молвил невысокий, с подвижными очами и тёмно-русыми волосами искоростеньский купец по имени Шеляг.

– Так мы, вильцы, глупостями не занимаемся, уж коли в чём участие принимаем, то до конца дело доводим, – округляя и без того могучую грудь, пророкотал предводитель варяжского отряда Чекан.

– Тебе передали мою просьбу позаботиться о молодой жене, что в тереме лесном обитает? – улучив момент, тихо спросил Свен искоростеньского варяга.

– Я поручил это дело моему полусотнику Жердяю, всё будет, как надо – успокаивающе пророкотал Чекан.

– А мовница-то какая просторная, у нас в Искоростени таких нет! – завистливо протянул разомлевший от душистого и крепкого пара древлянский боярин Велиряд, которого купец Шеляг от души отхлестал по спине и ягодицам.

– Теперь карашо, теперь пудем тут часто бить, злой кнез нас больше не вигонять! – довольно молвил пастор Рудольф после доброй чары мёда.

Его кряжистый помощник ел и пил молча.

– Ничего, Мал вдовицу Ольгу в жёны возьмёт, не только сия мовница наша будет! – весело расхохотался Чекан. Он ещё хотел что-то сказать, но в это время резко приоткрылась дверь, и в предбаннике показалась голова теремного охоронца.

– Воевода, – прокричал воин, – там твои варяги свару устроили с киевскими ратниками, как бы рубиться не начали! – голос охоронца звучал испуганно.

– Вот тати степные, я сейчас им устрою свару! – ругаясь, вскочил с лавы Свенельд. И тут же сердито прикрикнул на двух гридней, что прислуживали гостям. – А вы чего расселись, видите, морсу и квасу нет более, а ну, побежали немедля за питьём, лодыри! – Свенельд, наскоро натянув порты на мокрое тело и схватив рубаху, выскочил наружу.

– Я ж и реку, нету в Киеве порядка, а воевода сей… – презрительно хмыкнул Чекан, – попробовали бы мои вильцы без моего ведома шаг сделать, да я бы…

В это время Свенельд отдавал короткие повеления своим охоронцам, что в полном вооружении стояли у входа в мовницу.

– Двери запереть, солому и сухие ветки под стены, волоковые окна под прицелом луков, клинки наизготовку, огня поболее, живо!

Прошло совсем немного времени, как добротная княжеская мовница оказалась охвачена со всех сторон яркими Огнебожьими языками. Охоронцы воеводы метались вокруг с большими корчагами и бадейками, наполненными водой и старательно поливали бревенчатые дорожки и соседние деревянные строения, дабы на них не перекинулся огонь от горящей мовницы. Вопли сжигаемых заживо были душераздирающими, но короткими, и скоро стихли, осталось только неуёмное гудение жаркого пламени. Теремные, и все, кто в сей час оказался поблизости, бегали, суетились, а подступиться не могли, – мовница уже полыхала единым огромным факелом и воины никого не подпускали к ней.

– Так что, все сгорели? – спросила с упором на слово «все» княгиня, наблюдая с наружного яруса своего терема, как баграми растаскивают остатки ещё тлеющих брёвен на том месте, где недавно стояла мовница.

– Все, – как всегда кратко ответствовал воевода. – Да дело на том не закончено. В Искоростени ещё остаются люди, которым многое ведомо, хотя самые знающие уже ничего и никому не скажут.

– А пастор Бремер, он…

– Так случайно вышло, мать-княгиня, что пастор с помощником тоже там оказался, тут я не доглядел, моя вина, – склонил голову Свенельд.

– Но ведь пастор… он же мой духовник, Свен, как ты мог? – вскинулась Ольга, но встретившись с холодными очами воеводы, сникла.

– Ольга, он был… в общем, никого из тех, кто знает, как погиб князь, не должно остаться в живых. А духовник у тебя будет, обещаю, ещё лучше прежнего…

Воевода не сказал княгине, что уже летят гонцы в Искоростень с приглашением от воеводы киевского Свенельда, пастора Рудольфа и воеводы Чекана прибыть всем заговорщикам и тем, кто участвовал в нападении на князя Игоря, в Киев по важному вопросу, который решать следует сообща.

Жердяй проводил очами Чекана и его шестерых охоронцев, сплюнул зло и с досадой, и дал знак своей полусотне. Воины нехотя последовали за ним, озираясь на открытые ворота, за которыми заманчиво серела сухая просторная конюшня, где можно было обсохнуть и отогреться. Меж тем следы прошедших по дороге возов и конских копыт всё более заливал и размывал дождь. После брода через лесную речушку дорога и вовсе пошла по низине, поросшей осокой. Лошади недовольно фыркали и с трудом ступали по илистой жиже. Заунывный дождь и не думал униматься, он всё лил и лил. Лихой рыси, чтобы быстрее нагнать злосчастный обоз, не получалось. Конечно, верхом шибче, чем на возу, но и времени прошло изрядно.

– Месим грязь неизвестно зачем, из-за какой-то бабы, мокнем, как собаки бродячие, а кто-то в Киеве, может уже добро да казну княжескую делит, тьфу! – ругался про себя и сплёвывал в грязь долговязый полусотник. – Куда сия дорога ведёт? – спросил, зябко передёргивая промокшими плечами Жердяй у бородатого невысокого, но коренастого проводника из местных.

– После того вон леска она на две разделяется, одна, что ошую, пойдёт на Искоростень, а та, что одесную, на Овруч и Туров. – ответил проводник. Когда, наконец, обогнули «лесок», который на самом деле оказался не таким уж малым, ехавший рядом с полусотником проводник устало молвил только одно слово: – Приехали!

И в самом деле, дорога, что лежала пред ними, была изъезжена, не в пример лесной. Глубокие колеи, залитые водой от многих колёс и немалого числа коней не могли сказать, куда свернул злосчастный обоз. Полусотник задумался. Продрогшие порядком воины глядели на него, ожидая решения. До Искоростеня и их тёплого стана было рукой подать, ещё засветло могли успеть, а вот до того же Овруча, а тем более Турова… от одной мысли о блужданиях по лесам под дождём стало ещё холоднее, казалось, сама душа дрожала от пронзительной сырости.

– Ошую, коли засветло не настигнем обоз, то поутру отправимся в сторону Овруча, – веско молвил Жердяй, и довольные таким решением воины немного оживились. Почти перед Искоростенем нагнали обоз из четырёх возов.

– А как мы узнаем, тот ли это обоз, полусотник, как бы других не посечь, беда может быть, – спросил пожилой десятник.

– Баба там должна быть молодая с девочкой, – молвил Жердяй. – Стой! – Обогнав обоз и тремя всадниками преградив путь возам, строго молвил полусотник. – Кто такие, откуда и что везёте? – Остальные воины тут же обтекли возы с боков, внимательно вглядываясь в лица возниц и нескольких верховых охоронцев.

Седовласый старик во главе обоза отвечал спокойно, отёрши от дождевых капель лик.

– Из Овруча, товар купца Шеляга везём, слыхали про такого?

– Слыхали, а что за товар, и есть ли среди вас баба? – спросил полусотник. Седовласый вдруг расхохотался вместо ответа, а потом проговорил сквозь смех:

– Если из семерых охоронцев и четырёх ездовых найдёшь бабу, то так уж и быть, забирай весь товар. Ну, уморил, совсем видать от дождя размок твой разум и в каждом встречном баба мерещится! Ха-ха-ха!

Жердяй и сам понимал, что речёт ерунду, но как ему отыскать нужный обоз? Возвернётся из Киева Чекан, не спустит ведь. Полусотник в который уже раз только зло сплюнул.

– В Искоростень! – непослушными от холода устами проговорил Жердяй ко всеобщему облегчению. Даже измученные кони, кажется, поняли его речь, потому что возвращались в град гораздо бодрее.

Обсушившись и поспав, воины с рассветом снова отправились на поиски и, хотя к обеду дождь почти закончился, опять промокли и продрогли. Поздно ночью вернулись и попадали на солому в большой кошаре для скота, где варяги обустроили свой стан.

Жердяй, устроившись поближе к очагу, спал на этот раз долго, остаток ночи и почти полдня. Может, проспал бы и дольше, да разбудило крепкое желание сбегать до ветру, а когда учуял запах жареного мяса, то понял, как голоден, и остаток сна растаял, что иней под солнцем. Но насытиться толком не успел. Пришёл какой-то незнакомый воин, не из вильцев, и отозвал его в сторону.

– Я из Киева-града с посланием к князю Малу прибыл. Твой Чекан велел передать, что ты со своей полусотней сейчас ему нужен в Киеве, так что особо не прохлаждайся, а двигай туда, – повелительно молвил незнакомец. Что-то недоброе шевельнулось в душе полусотника и от этих слов, и от начальственной речи незнакомца.

– А отчего Чекан из наших никого не послал, я тебя не знаю, – недовольно буркнул он.

– Вашим заботы хватает, оттого и зовёт твой воевода остальных, там сейчас такая каша заварилась… ого-го! Да, он ещё про какую-то молодицу велел спросить, нашёл ли ты её?

– А вот про это я самому Чекану и доложу, а не тебе, – сердито сузил очи Жердяй. И вернулся к очагу, но есть уже не мог. На душе стало совсем паршиво. Все его намерения в ближайшие дни изловить беглянку рухнули, а признаться в том Чекану…да, совсем худо! Пока остальные, перешучиваясь, ели, он думал, как выкрутиться из тяжкого положения.

– Утром знатные мужи искоростеньские в Киев отправляются, – радостно доложил Жердяю десятник Фокс, – вроде как княгиню Ольгу за князя Мала сватать будут.

– А из тех, кто раньше в Киев уехали, – воевода, купец Шеляг, пастор Рудольф с помощником, из них кто вернулся? – не разделяя доброго настроя десятника, спросил Жердяй.

– Да они все там к сватовству готовятся, оттого и вызвали знатных граждан Искоростеня, – пояснил десятник.

– Ладно, хватит отъедаться, – проворчал полусотник, продолжая в голове «переваривать» всё услышанное. – Завтра с искоростенскими сватами в Киев поедут три десятка, ты, Фокс, за старшего. – Сам Жердяй решил с двумя десятками остаться и продолжать поиски. Он не мог показаться пред очи Чекана, не выполнив наказ. А вдруг за оставшееся время повезёт, он сыщет беглянку, и тогда наказание будет не таким суровым…

После переживаний Жердяй уснул уже под утро. Проснулся от того, что кто-то сильно толкал его в бок.

– Просыпайся, полусотник, беда великая стряслась!

Жердяй протёр кулаками очи и едва узнал двух своих воев. Один весь измазанный в грязи и болотной тине. Чело второго было исцарапано, левое око почти заплыло, а здоровое око с необычно расширенным зрачком, видать, от пережитого испуга, выдавало крайнее возбуждение.

– Не доехали мы до Киева, полусотник, – прохрипел Фокс, бледный, как глинобитная печь у доброй хозяйки. Щека его, распоротая явно не острым орудием, а скорее сучком, кровоточила из-под спёкшейся корки. – В лесу засада была, порубили всех. Только мне и Туру удалось уйти…

– Я приотстал по нужде, – сбивчиво заговорил Тур, – а тут и началось, не помню, как сиганул в болото и ползком, ползком по жиже болотной… едва не утонул….

– На меня какой-то здоровяк налетел, я не растерялся, его в десницу ранил и клинок выбил, а он мне шуйцей так в скулу врезал, что я с коня слетел в кусты, а там промоина. Как жив остался, не знаю, очнулся, когда всё стихло. Выполз по той круче еле-еле, а там уже живых никого. И сваты искоростеньские, и наши вильцы, – все порубленные лежат… Изловил коня в зарослях, куда тот со страху заскочил, и назад сюда, по дороге Тура нагнал….

– Беда, полусотник, большая беда! – качая головой, повторял, как заговоренный, Тур. Жердяй молчал, поражённый услышанным.

– А коли б мы всей полусотней поехали, лежали бы там, среди искоростенцев… – наконец тихо проговорил он, ошеломлённый страшной вестью. Посидев некоторое время, Жердяй поднял взор на подчиненных. – Уходить надобно, пока все здесь ещё не покойники…

С великим нетерпением, волнением, а то и страхом ждал вестей князь Мал в Искоростени, понимая, что закручивается в Киеве нечто важное, и решается там очень многое для Искоростеня и Киева, а значит, нужно стараться, чтобы такая редкая удача не прошла мимо.

Однако вместо радостных известий, пришла наглая весть о гибели посланников, как удар булатом в спину. Князь Мал понял, что сплетаемая совместно с Киевом цепь тайных замыслов и деяний вдруг разорвалась. Так рушится под ногами висячий мост, и сердце первым ухает вниз, в холодную и жуткую бездну.

Искоростень замер в тревожном ожидании, затворившись на прочные запоры, как застывает земля в предчувствии надвигающейся стужи. В воздухе закружились первые снежинки.

А в это время по зимнему первопутку прочь от града удалялся к полуночи отряд варягов-вильцев, возглавляемый новым военачальником Жердяем. Наёмники не любят делить участь с проигравшими.

Глава двенадцатая

Водослав

Искра живы едва теплилась в изрубленном теле Борича, когда охоронцы привезли его к волхву. Тот взглянул, провёл дланями над телом и, озабоченно кашлянув, указал, куда положить несчастного воина. Охоронцы, памятуя повеление Селезня, тут же унеслись к заимке. А волхв послал своего потвору за подмогой.

– Скажи, кудесникам киевским, кого застанешь, а лепше самому Могуну или Велесдару, что тяжко весьма поранен воин, одному мне не справиться.

На помощь поспешили оба волхва и тут же принялись за дело. Мазями да заговорами затворяли раны, а снадобьями, которые вливали ложками внутрь, раскрывая деревянной пластиной сомкнутые уста, понемногу возвращали к жизни посечённое тело. Страшный сизый рубец, пересекающий лик, прикрылся тонкой прозрачной кожицей. Одно око уцелело, а повреждённое спасти не удалось, воин лишился его навсегда. На десной руке не хватало мизинца, а вместо безымянного пальца остался обрубок. Правая нога не гнулась, видать кистенём или тяжёлой палицей был раздроблен коленный сустав.

Настал день, когда раненый очнулся, и единственное око впервые отразило окружающую явь, а не образы горячечного бреда. Он осмотрелся, потом, глядя на бревенчатую стену волховской избушки, принялся вспоминать, вытягивая сквозь боль в теле да подступающую к горлу тошноту, прошлое из вязкого болота неподатливой и зыбкой ещё памяти. Сознание то почти затухало, то снова робко освещало разум. В одно из таких мгновений сквозь дрожащее марево небытия Борич узрел, будто со стороны, себя, падающего с коня, и последнюю рубку князя и горстки окруживших его охоронцев. Он видел, как падали один за другим боевые содруги, как рухнул раненый в шуйскую руку, а потом и в десное плечо Игорь. Возмущённое сознание стало пробиваться сквозь небытие, но сил не хватило, лишь страшное зрелище, как взлетело ввысь тело князя, накрепко привязанное за ноги к гибким берёзовым стволам…

– Переход, – одними устами прошептал искалеченный ближник. – Пора перехода… – речь отняла его и без того малые силы. Уцелевшее око закрылось, и он снова, как с зыбких мостков в воду, соскользнул в горячечную навь. Между разумом и бессознательностью острой занозой застряла только одна – жгучая и неподъёмно-тяжкая мысль о том, что он не смог защитить князя, не исполнил до конца свой долг воина…

С того часа все старания волхвов ни к чему не приводили. Раны закрылись и уже не кровоточили, но сознание больше не возвращалось к воину, тело не принимало пищи, только вливаемое внутрь жидкое снадобье.

Всю осень и зиму пролежал так иссечённый муж, и его жива, невидимая, но ощущаемая чуткими волхвами, медленно, по каплям покидала плоть хворого. К весне даже вливаемое жидкое снадобье тут же исторгалось, а потом иссыхающее на очах тело, которое напоминало теперь более скелет, обтянутый кожей, а не крепкого ещё недавно мужа, перестало принимать и обычную воду.

Однако видимо, на подходе к границе нави, в сознании чуть прояснилось, и сквозь истончающуюся завесу, отделяющую жизнь от смерти, он смутно услышал какие-то разговоры.

– По всем конам воин уже должен был уйти, а гляди ж ты, душа ещё держится в теле, – прозвучал голос, – даже не разумею, как он ещё жив! Один ведь из княжеской свиты уцелел. Да и то не весь, часть Мара себе на память оставила.

– Знать, не только воинская сила держит его в яви, – ответил другой голос, – а то, что не позволяет спокойно отправиться на луга Сварожии. Похоже, охоронец там и остался вместе с князем. А тут иной человек возродиться должен. И в сём, брат Велесдар, наше кудесное чародейство потребуется…

Всё опять померкло, только раз донеслись непонятные слова или чьи-то мысли о воде – нижней и верхней.

Потом было тихое журчание и тёплые прикосновения к истерзанному исхудавшему телу, похожие на касания солнечных лучиков. Что это, может быть, переход, о котором говорили приметы накануне последней сечи, уже состоялся, и душа его в божественном Ирии? Но почему ничего не видно, только звук текущей воды и тёплое прикосновение? Но переход точно состоялся, он чувствует себя другим, совсем другим. Он не ощущает себя более воином. Кто же он теперь, и где находится? Вода журчит совсем рядом… Он с великим трудом переходил в явь, будто суконная нить через тонкое игольное ушко. Часть его навсегда осталась в нави, а другая часть вместе с волшебной водой медленно перетекала в мир живых. Даже не открывая очей, чувствуется, какая она быстрая и звонкая, прозрачная и живая… Сварожья Живая Вода, текущая с небес на землю, наполняющая своей силой всё сущее… В душе что-то встрепенулось и появилось жажда. Так хочется пить… нужно попробовать дотянуться до живого звучания струй, пить… Тело было слишком слабым и коснуться звенящей струи не получилось. Но его страстное желание, кажется, кто-то услышал, и в опалённые жаждой уста влил пару глотков, холодных и чистых. Он впервые воспринял живую воду и внутренне поблагодарил. А ещё через мгновение ощутил небывалое блаженство. Единственное око его с великим трудом открылось и бывший воин узрел себя лежащим в лесном ручейке, где прохладные струи обтекали немощное тело, а сверху склонялись белоствольные, светлые, как первый снег, берёзы. Его уложили так, что голова не была погружена в воду. Искалеченное тело отозвалось на живительную силу воды и мощь столпившихся над ним дерев, и эта светлая сила незримыми медовыми каплями просачивалась в него. В своей прежней воинской жизни, когда его звали Борич, он тоже понимал знаки воды, дерев и ветра, но сейчас это было совсем по-другому. Меж ним, водой, лесом и ветром будто убрали какой-то ворожбой невидимую стену, и он теперь чуял их, почти как свои руки и ноги. Он подивился сей дивной чистоте и правде земной волшебной силы. Захотелось поделиться этими ощущениями с другими. «Если я выживу, если вода позволит мне обрести её живу, то я всю оставшуюся жизнь буду служить извечному Истоку и нести его силу людям, которые, как и я сейчас, в ней так нуждаются!» – дал сам себе зарок бывший воин.

Княгиня Ольга, сидя в тени под сводчатой аркой своего нового терема и занимаясь вышивкой белого платка на пяльцах, издали наблюдала, как трёхлетний Святослав на лужайке сражается деревянным мечом со своим кормильцем и наставником Асмундом.

Люд киевский возгневался коварством древлян, казнивших Игоря страшной казнью, повсюду зазвучали призывы праведной мести и наказания злых искоростенцев.

Немедля поспешили в Новгородчину княжеские охоронцы, чтобы доставить в Киев малолетнего княжеского наследника Святослава.

К весне они благополучно прибыли. Теперь вместе с ним, воеводой Свенельдом и Киевской дружиной, пылающая жаждой мести княгиня Ольга собиралась идти на Искоростень.

Все недавние ужасные события скрашивались возвращением сына из дальней Новгородчины. Теперь она может быть с ним, ласкать, гладить по голове, прижимать к себе и не чувствовать себя такой несчастной и одинокой. Правда, всё время находиться с сыном не получается, – большую часть времени и внимания забирает опека Асмунда. Ольга поначалу воспротивилась опасным забавам с мечами да копьями, пусть и деревянными, да на защиту Асмунда встал Свенельд. Он холодно и веско образумил её краткими словами: «От сих «забав» будет зависеть жизнь твоего сына!» И Ольга, скрепя сердце, смирилась с мужским воспитанием ненаглядного чада. А тут ещё против древлян с ним идти, каково оно будет?

Стараясь отвлечься вышиванием и погрузившись в подсчёт крестиков на узоре, она не сразу обратила внимание на крепко припадающего на одну ногу скособоченного человека, неспешно двигавшегося по берегу реки. Неизвестный муж поглядел на Святослава с наставником, а потом мельком взглянул на княгиню. Однако от этого мимолётного взора Ольга невольно вздрогнула: лик калеки был обезображен жутким шрамом, который тянулся от самого уха. Одно око отсутствовало напрочь, а на руке вместо некоторых пальцев виднелись обрубки.

Словно почуяв, насколько он здесь чужой и лишний, скособоченный незнакомец поспешил удалиться вверх по течению реки.

– Кто это? – спросила у охоронца, застыв с шитьём в руках, княгиня.

– Это Водослав, мельник. Мельницу заброшенную обновил тут недалече, в дне пути, теперь брашно и крупу мелет, окрестный люд рад, дело ведь нужное…

– Страшный он, аж мороз по коже побежал, – передёрнула плечами Ольга.

– То только с виду, а в душе он добрый. Рекут, не только тонкую муку делает, но и людей от хвори избавляет, и даже судьбу многим предсказывает.

Слова охоронца несколько успокоили княгиню, однако чувство нежданно нахлынувшего страха затаилось где-то внутри.

А ночью во сне она узрела окровавленного Игоря с мёртвыми остекленевшими очами, идущего прямо к ней с вытянутыми руками.

– Чего, чего ты от меня хочешь? – наполняясь вязким ужасом, как чаша свежескачанным мёдом, хотела закричать и убежать Ольга, но ноги не двигались, а из уст вырвался только хрип.

Игорь молчал, потом вдруг приблизился, и Ольга увидела страшный шрам, рассекавший лик от правого уха.

Ужас сдавил грудь княгини так, что она не могла вздохнуть. Сейчас окровавленная рука мужа дотянется до неё… Ольга рванулась из последних сил и… проснулась. В каменном тереме стояла тишина и было темно, хоть глаз выколи. Видно, теремная девка приснула, негодница, и хорос погас, а ночь выдалась безлунная. «Как в могиле», – пришла холодная мысль, созвучная сну. Ольга уже хотела позвать девицу, но не стала, только боязливо выпростав руку из-под покрывала, поспешно перекрестилась на невидимый образ Богородицы в Красном углу горницы. Слегка прояснившимся разумом вспомнила, что привидевшийся во сне ужасный шрам она видела накануне у безобразного мельника, и неприятный суеверный холодок вновь пробежал в душе. «Может, приказать удалить его отсюда? По виду, так сущий дьявол. И охоронец говорил, что колдун. Ещё Святослава напугает…». Ответ откуда-то свыше пришёл быстро: видение окровавленного Игоря, протягивающего руку. «Ведь в следующий раз может и дотянуться до горла своей железной, как клещи, десницей…» В иной раз она бы рассказала всё отцу Бремеру, но пастор с помощником погибли, и обратиться теперь не к кому. Ольга вспомнила пылающую мовницу и ей стало ещё страшнее. Она, конечно, христианка, но силу волхвов-колдунов не раз видела, и опасалась её пока больше, чем надеялась на заступничество нового бога.

От волхвов и чародеев ничего скрыть невозможно, о том она ведала ещё с детства. «Нет, пожалуй, не стоит трогать старого мельника, как там охоронец его назвал, Водослава, – поразмыслив спокойнее, решила княгиня. – Мне нынче только противостояния с волхвами не хватало, – окончательно и оттого вслух разрешила ночные страхи и размышления Ольга. – Сейчас надобно пресечь досужие сплетни и слухи всякие о смерти Игоря. Чтоб в памяти людской осталось только одно: убили князя киевского злые древляне из-за дани, и всё! Ох, как нужна поддержка настоящего духовника, как не хватает отца Бремера, упокой, Господи, его душу! – Ольга перекрестилась на Святой угол. Рассвет уже пробивался в цветное оконце её спальни, стены заиграли красками росписей, холодная тьма затаилась лишь в углах, особенно в том, где стояли образа, и тускло мерцала лампада, что душа умирающего в обречённом теле. – Нужно будет, пожалуй, послать кого в Моравию, к Олегу, пусть подыщет достойного пастора, чтобы помогал советом и наставлениями истинной христовой веры держаться. Ох, как тяжко её соблюсти, средь язычников обретаясь! – снова вздохнула Ольга. – Но волхвы и язычники – это потом, ещё не пришло время. Сейчас главное – поквитаться с древлянами!»

И она окунулась в новые размышления.

Эпилог

Искоростень полыхал. Старые высушенные летами и морозами постройки, дома, амбары, конюшни, – всё жарко горело одним великим погребальным кострищем. Люди и животные, обезумев, метались в жарком пламени, не ведая, где найти спасение. Испуганные птицы с громкими криками, порой похожими на плач, носились над пожарищем, в котором сгорали не только человечьи жилища, но и их гнёзда с кладками и птенцами.

Ольга глядела на это огромное кострище, и невольно зрела киевскую мовницу, где заживо сгорали приехавшие сватать её знатные искоростенцы. Самые важные свидетели того, чего не должен был знать никто, кроме неё и Свена, а теперь за ними следуют и остальные…

Что же там, в этом смертельном огне, происходит с человеческой душой? – вдруг подумалось княгине. – Неужели и правда, как рекут волхвы, душа из пламени возносится прямо в Ирий и, поднимаясь над землёй, видит всех и вся. Может быть, сейчас на неё глядит сверху она?… – возникла мысль о последней любовнице Игоря, которая, говорят, сбежала в сей град из укромного лесного логова. – А может, ещё где-то мечется среди смертельного жара вместе со старшей сестрой Святослава… – При этой мысли сердце княгини сжалось, и дыхание на несколько мгновений перехватило. Жар сменился холодом, и в очах потемнело. Ольга взглянула на сына, которого заботливо опекал крепкий коренастый варяг Асмунд, и сердце постепенно снова забилось в прежнем ритме. Пусть никто и никогда не сомневается, кто мать княжича Святослава! Поэтому пусть ярче горит сей град, а с ним и возомнившие себя невесть кем древляне, и непокорные заговорщики, и все прочие свидетели великих и малых княжеских тайн.

Стоявший рядом Свенельд в радостном порыве подхватил на руки малолетнего Святослава.

– Гляди, княжич, что бывает с теми, кто творит зло! Древляне убили твоего отца, великого князя Игоря, – он указал на свежий курган невдалеке, а мы, – ты, твоя мать княгиня Ольга, и я, княжеский воевода с дружиной, отомстили им за сие коварное деяние!

В это время из-под рубахи Свена выпростался оберег – какой-то корешок, похожий на человечка. Святослав заинтересовался, потянул к себе, но воевода мягко, но настойчиво освободил талисман из руки княжича и быстро спрятал опять под рубаху.

– Глядите, вои! – поднял он Святослава на крепких руках. – Киевский княжич отомстил за отца коварным древлянам! Слава Святославу!

– Слава! Слава! Слава! – громыхнула дружина.

– Летит, летит, вон там! – вдруг взволновано закричал малыш, показывая ручонкой вверх. Все подняли очи и увидели, как над сим местом, неведомо откуда взявшись, появились три больших сокола и стали чертить в небе свои сварожьи обережные кола, а один, мастью почти весь белый, проносился почти прямо над головами. Сердце у многих защемило, они поняли, кто кружит над ними, прощаясь перед уходом в последний путь.

– Он меня позвал, – взволновался малыш, – он сказал мне: «Святослав, сынок!», правда, дядька Свен!

– Я знаю, я верю тебе, это он с нами простился, – ответил воевода вдруг осипшим голосом. Но никто этого не заметил, все глядели вверх.

– Он никогда больше не вернётся? – неожиданно по-взрослому нахмурившись, спросил малец, освобождаясь из рук воеводы, и тот опустил его на землю.

– Никогда, но он всегда с нами, – тихо ответила мать и опустила очи долу.

– Разве так бывает?

– Так не бывает, так есть, княже, – твёрдо сказал могучий старший темник Веряга, подсобляя Святославу сесть на его небольшого коня белой масти. А потом, положив руку на плечо наследника, воскликнул, обращаясь к дружине:

– Слава Соколу!

– Слава! – первым громко повторил княжич, и его звонкий голос серебряными колокольцами рассыпался над всей округой, поднимаясь вверх вместе со Сварожьей Птицей, тотемным крылатым знаком варяжско-ободритского рода рарожичей.

Краткий словарь исторических и религиозно-философских терминов, используемых в романе «Игорь. Корень Рода»

Авалон – в кельтской мифологии волшебный «остров яблонь», потусторонний мир, где царит вечная весна и растут молодильные яблоки.

Агаряне (исмаильтяне) – название мусульман, произошедших, по преданиям, от Исмаила, родившегося у патриарха Авраама от рабыни Агари.

Аль-Ахад – у мусульман первый день недели (воскресенье).

Аль-Джума – день собраний, пятница.

Аналой (греч.) – высокая подставка, на которую при богослужении кладут для чтения церковные книги, ставят иконы и крест.

Аподитерий – предбанник, помещение для раздевания в термах.

Апокрисиарий (греч.) – посол.

Армия Византии. Основная армия состояла из трёх мер, каждая из которых насчитывала 6–7 тысяч воинов. Возглавлял каждую меру мелиарх, а главным был начальник средней меры – гипостратиг. Каждая мера состояла из трёх мир или хилий, количеством 2–3 тысячи воинов во главе с мирархом или хилиархом. Каждая мира делилась на тагмы, в которые входило 200–400 воинов во главе с тагматархом. Пехота состояла из таксий (1000 чел.), куда входили 500 гоплитов, 200 копейщиков и 300 стрелков. Начальствовал над ними таксиарх. Все таксиархи подчинялись гоплитарху. Затем шли кентархии – сотни – под началом кентарха. Сотни состояли из лохов (20–40 чел.) под началом лохага или лохита. Полулохом (16–20 чел.) командовал гемилохит. И самой малой единицей являлся десяток – декархия – во главе с декархом.

Фемную армию возглавлял стратиг. Фема состояла из трёх-пяти турм во главе с турмархами. Каждая турма состояла из пяти банд (по 100–200 чел.), которых возглавлял друнгарий банда или комит. Каждая банда, в свою очередь, делилась на 5 друнг (20–40 чел.)

Асикрит – писец, секретарь, чиновник императорской канцелярии.

Аскер (араб., тюркск.) – воин.

А́сия – от корня «ас»; «страна солнца», или «страна востока», Азия.

Атер (кельтск.) – отец.

Бель – славянское название серебряной монеты (белого цвета), это мог быть дирхем (арабск.), или шеляг (от арам. «шелаг» – белый).

Боголесье – священная роща, посвящённая кому-либо из богов.

Бригит – в кельтской мифологии богиня поэзии и кузнечного дела. Богиня врачевания и плодородия, помогавшая женщинам во время родов.

Булшицы – правитель хазарской области, архонт Боспора. Также предположительно начальник гарнизона или сборщик налогов.

Вальга́лла – в германо-скандинавской мифологии – небесный чертог в Асгарде для павших в бою, рай для доблестных воинов.

Варяги (до XI в.) – обобщающее название племенных союзов южно-балтийской (Варяжской) Руси, основными из которых были ободриты, лютичи (вильцы), поморяне и руги (руяне).

Велес – славянский бог мудрости и богатства, хранитель земных и небесных стад. Покровитель скотоводов, хлеборобов, купцов, охотников. Бог потустороннего мира, а также вдохновитель людей творчества – поэтов, певцов, музыкантов, зодчих.

Великий Тенгри – Верховное божество тюрков, управляющее всем мирозданием. Образ единого благодетельного, всезнающего, правосудного божественного Неба.

Великий Триглав – триединое божество Сварог-Перун-Свентовид, тайна которого состоит в том, что «Сварог есть в то же время Перун и Свентовид».

Виглы – 1) константинопольская ночная стража, находившаяся в подчинении «ночного эпарха» – друнгария виглы; 2) пограничные сторожевые посты; 3) дозоры, высылаемые за пределы военного лагеря. Виглаторы – воинские подразделения, несущие службу в виглах.

Викинги (от древненорвежского «víkingr», – «человек из фьорда») – скандинавские мореходы, в VIII–XI веках совершавшие морские походы от Винланда до Биармии и от Каспия до Северной Африки. В основной массе это были свободные крестьяне, жившие на территории современных Швеции, Дании и Норвегии, которых толкали за пределы родных стран перенаселение и жажда лёгкой наживы.

Вои – воины, в основном народное ополчение русского войска.

Волхв (от древнеславянск. «волшба» – волшебство) – представитель высшего духовного сословия в Древней Руси, целитель, просветитель и хранитель знаний, наделённый паранормальными магическими способностями.

Гривна – денежная единица в средневековой Руси. Одна гривна кун в 10 веке составляла 68,22 г серебра и равнялась 25 кунам (равнозначным арабским дирхемам), или 20 ногатам (более тяжёлым дирхемам), или 50 резаням (половинкам дирхемов), или 150 векшам (беличьим шкуркам).

Гнилое море – Сиваш, залив на западе Азовского моря, отделяющий Крымский полуостров от материка.

Греческий огонь – горючая смесь, извергаемая на расстояние из огнемётных труб, горела даже на поверхности воды. Изобретение приписывается механику и архитектору Калиннику, выходцу из Сирии. В 673 г.н. э. он предложил его византийскому императору Константину IY Погонату (654–685 гг.) для использования против арабов, осадивших Константинополь. Однако иные источники фиксируют применение прототипа данной горючей смеси ещё задолго до нашей эры. Тот же византийский историк Лев Диакон называет огонь «мидийским»: «мидийским огнём» ромеи превратили в пепел на Евксинском море огромный флот Ингора, отца Сфендослава».

Гургенское море (оно же Хвалисское море) – Каспийское море.

Даждьбог – солнечный бог, податель всяческих благ и добра. Сын Сварога.

Дану – в кельтской мифологии мать-прародительница.

Десной, одесную – правый, справа.

Десница – правая рука.

Дворец святого Маманта – загородная резиденция византийских императоров, построен императором Львом Первым в 469 году. Этот дворец был местом празднеств и развлечений василевсов до 813 года, когда он был сожжён болгарским ханом Крумом. Вновь отстроен императором Михаилом Третьим (840–867 гг.), превратившим его в своё почти постоянное место пребывания. Во дворце находилось подворье и казармы для русско-варяжского корпуса, которое летом занимали русские послы и купцы. Там же по соседству находился монастырь святого Маманта, покровителя животных.

Дирхем – арабская серебряная монета, средний вес около 3-х граммов.

Доместик схол Востока или Запада – командующий войсками этих областей.

Дурра – на Востоке свободная верхняя одежда из шерсти или парчи с рукавами и разрезом спереди.

Жаля (жалеющая) – божество похоронного обряда, сестра Горыни и Карны.

Жердела́ – мелкий сорт абрикосов (от нов. – перс. zardālū «золотой плод»; zard «золотой» (авест. Zairita – «желтый»).

Жрец – служитель, исполняющий ритуал молитвы и жертвоприношения.

Изар – длинная верхняя накидка, кусок полотна или шелковой ткани, в которую закутываются арабские женщины, выходя на улицу.

Изведыватель – разведчик.

Ирий (Вырий, Сварожьи луга) – славянский рай, куда отправляются души умерших, продолжая там радостно жить и трудиться вместе с богами и пращурами.

Итиль – новая столица Хазарии в дельте Волги (Итиля) после арабо-хазарской войны 737 г., когда прежняя столица – Семендер была захвачена арабами.

Калафат (греч.) – корабельный плотник.

Кальдарий – парильное отделение в термах.

Камиз – на Востоке длинная туникообразная рубаха с круглым неглубоким вырезом. В отличие от женского, мужской камиз не должен иметь шва спереди.

Ка́пище (древнеславянск.) – храм с алтарём и установленными капами (изображениями богов или иных сакральных предметов).

Карна (укоряющая) – божество печали, сестра Жали и Горыни.

Керкиты – ночные караулы, патрулирующие военный лагерь.

Ко́нунг – верховный правитель у древних скандинавов.

Кумир – изваяние божества, идол.

Купало – бог летнего солнцестояния, владыка Огня и Воды, бог Чистоты и Здравия.

Кустандий – название Константинополя у хазар.

Лаконик – помещение в термах для сильного прогрева сухим горячим воздухом.

Лариссии – личная гвардия Кагана, состоящая из отборных воинов-мусульман. Масуди называет их «лариссии» или «ал-арсии», очевидно, аорсы-аланы, обитавшие в нижнем течении Амударьи.

Легат – официальный представитель Римской церкви в других странах.

Локи – олицетворение двойственности в скандинавском пантеоне богов. Умудряется натворить столько же бед своим соплеменникам, сколько и врагам. Волшебник, способный менять обличья. Однако всё же он остаётся асом, высшим богом.

Макошь (от древнеслав. «ма» – мать и «къш» – жребий, судьба) – Мать счастливого Жребия, богиня Судьбы, Удачи. Покровительница женщин, семейного счастья, рукоделия, прядения, ткачества.

Мара – у славян богиня смерти, супруга Морока.

Мировое Древо – по представлениям кельтов у его основания находится Источник Вдохновения, заключающий в себе божественную мудрость. Растущий над источником ореховый куст роняет в его воду плоды. Их уносит потоком в реку и тому, кто отведает таких орехов, даруется полнота знаний. Плавающий в реке лосось съел девять таких лесных орехов и получил все знания, став Лососем Мудрости. Первый человек, который съест Лосося, в свою очередь, получит эти знания.

Навь – древнеславянская философская категория, означающая полевой нематериальный мир, мир по обе стороны Яви, где обитают Боги и Души Пращуров.

Номисма (Солид) – основная денежная единица Византии, около 3,79–4,55 г. золота, которая в IV–XI века стала образцом для монет Европы и Востока, почти тысячу лет являлась международной валютой. Из литра золота (около 320–327 г.) чеканилось 72 номисмы. Номисма или солид разменивалась на 12 серебряных милиарисиев; каждый милиарисий в свою очередь делился на два серебряных кератия. Кератий состоял в VI веке из 7,5–8 медных фоллов, а в VII–XII века увеличился до 12 фоллов (оболов, лепт, нуммиев). Следовательно, средневизантийский солид (номисма) содержал 288 «медяков». Из-за красноватого оттенка золота номисма называлась также иперпир (перпер). Последний термин окончательно утвердился с конца XI века (по смыслу он соответствует русскому слову «червонец»).

Нурманы (норманны – северные люди) – так славяне именовали викингов-скандинавов: шведов, норвегов, датчан. Греки же причисляли к норманнам и русов.

Ободри́ты (ререги) – средневековый союз славянских племен бодричей, вагров, полабов, глинян, смолян, варнов, древан. Крупнейший город – Рарог (Рерик) на побережье Балтийского моря. Первоначально проживали на реке Одре (об-одриты), затем по нижнему течению Лабы (Эльбы).

Огма – в ирландской традиции «Солнечноликий» бог, сочетал огромную физическую силу с провидческим даром и искушённостью в поэтическом ремесле. Традиция приписывала ему изобретение так называемого огамического письма (употреблялось кельтами и пиктами Британских островов).

Огнищанин – земледелец, владелец отдельного подворья.

Один (Вотан) – верховный Бог в скандинавской мифологии. За овладение мудростью отдал свой левый глаз. Знаток рун и саг. Великий волшебник, способен превращаться в любое существо.

Перун (от древнеславянск. «пря» – борьба, битва) – бог грозы и молнии, покровитель славянских мужчин и воинов. Защитник поконов Прави. Под священными Перуновыми Дубами вершилось правосудие.

Перуница – покровительница славянских воинов, приносила павшим на поле битвы живую воду в роге Славы, и испившие её отправлялись в Ирий, где обретали вечную жизнь в войске Перуновом.

Печенеги – союз древних кочевых племен, сложившийся приблизительно в VIII–IX веке и кочевавший по территории Средней Азии. Разгромив в IX веке в причерноморских степях кочевавших там венгров, печенеги заняли огромную территорию от нижней Волги до устья Дуная. Имели собственный язык тюркского происхождения, занимались, в основном, кочевым скотоводством. Жили родовым строем. Были не прочь повоевать в качестве наёмников. Название, предположительно, происходит от имени Бече – предводителя объединенных племен.

Повой, повойник – головной убор замужней женщины, в виде стягивающейся сзади мягкой шапочки, под которую убирались волосы.

Полдень – 1.Средина дня. 2. Юг, как сторона света.

Полночь, полуночь – 1. Средина ночи. 2. Север, как сторона света.

Правь – Правда, Истина, или Законы Сварога, по которым все миры существуют и взаимодействуют между собой. Закон Прави – основной закон Бытия у древних славян.

Препонтида (греч.) – «предморье» – Мраморное море.

Протоасикрит (греч.) – начальник императорской канцелярии в Византии.

Протовестиарий (греч.) – начальник императорской гардеробной, церемонимейстер; до XIII века в Византии эту должность исполняли евнухи.

Радогощ, Радегаст – бог славянского гостеприимства, покровитель путников и гостей.

Рарог – сокол, племенной знак славян-ободритов.

Ратник – пеший воин.

Ратный Стан – постоянное или временное место дислокации войска.

Рахдонит – «знающий путь», иудейские купцы-рахдониты ходили караванами, например, из Китая на Запад с шёлком, драгоценностями и рабами.

Род – славянский верховный Бог-Вседержитель, Бог Богов, Прародитель.

Руян (Рюген) – остров в Варяжском море со столицей Аркона, в которой находилось главное святилище поморских славян – храм Свентовида.

Сажень – русская мера длины равная 2,134 м.

Сварга (от санскр. swrga – небо, небесное сияние) – небо, небесная высь.

Сварог – верховный небесный бог, тот, кто сотворил, «сварганил» мир.

Световид, Свентовид – славянский бог света, посредством которого люди приобщаются к миру явскому. Покровитель урожая, плодородия, благосостояния.

Семаргл-Огнебог – Божество первородного огоня, горение которого поддерживает существование вселенной – дома людей и богов, а также огонь, греющий жилище.

Семендер – старая столица Хазарии.

Скрамасакс – большой однолезвийный нож, применяемый в бою древними саксами и франками.

Стратигос (греч.) – военачальник, главнокомандующий в Древней Греции, руководитель крупных военных операций.

Стрибог – славянский бог ветров.

Тепидарий – помещение (умеренно тёплое) для предварительного разогрева тела в термах.

Толковины – по мнению В. И. Григоровича (1874), слово происходит от молдавского «тлакъ, толок» – «помощь» и означает «помощники», «союзники».

Тор – сын Одина, бог бури, молний и плодородия. Разъезжает по небу в колеснице, запряжённой козлами. Владеет волшебным молотом – Мьёлльниром.

Тудун – наместник кагана, выполнявший надзорные функции при местной администрации.

Убрус (плат, полотенце) – женский головной убор, надеваемый на повойник.

Фарсах – мера длины в странах древнего Востока. Расстояние, которое проходит караван до очередного привала или, иначе, расстояние, которое можно пройти пешком за час, примерно от трёх до семи километров.

Фригидарий – помещение в термах с бассейном с холодной водой, где можно отдохнуть после кальдария (парной), поесть, выпить вина, послушать поэтов и актёров.

Хамалех (евр.) – правитель, царь-заместитель в Хазарском каганате (тюркск. титул «бек», арабск. «малик»).

Ханум(а) (тюркск.) – госпожа, дама; присоединяется к женским именам, придавая оттенок уважительного обращения.

Харалужный – стальной, булатный. В тюрк. karaluk – «сталь», первонач. от kara «чёрный», то есть чёрный, вороненый металл.

Хель – в скандинавской мифологии великанша, повелительница подземной страны Свартальфахейм, где живут гномы и духи умерших, кто не достоин жить в Вальгалле. Хель следит, чтобы эти души не вырвались на свободу. Хель – также царство мёртвых.

Хорс (от иранск. Horsed) – бог Солнца. Представлялся едущим на колеснице, у которой вместо колеса – солнечный диск.

Хорсунь – солнечный город, древний Херсонес.

Шебеке – (от араб. шабака – сеть) 1. Название прорезных или имитирующих их узоров в декоративно-прикладном искусстве Востока. 2. Оконные переплёты и решётки, собранные из стандартных деревянных составных элементов.

Шеляг – славянское название хазарской серебряной монеты, которой в средние века взымалась дань. Предположительно от арамейск. «шелаг» – белый. Аналогия арабского дирхема.

Шуйский, ошую – левый, слева.

Шуйца – левая рука.

Явь – древнеславянская философская категория, означающая видимый и осязаемый, материальный мир.

Яр, Ярило – бог весенней силы, пробуждения и оплодотворения новой жизни. Бог плодородия, любви, страсти. Покровитель ярой силы воинов.

Сноски

1

Повесть временных лет.

2

Михаи́л Николáевич Тихоми́ров – советский историк-славист, источниковед, специалист в области историии культуры России X–XIX веков. Академик АН СССР (23.10.1953, член-корреспондент с 04.12.1946).

3

Олядный (древнеславянск.) – лодейный.

Content

Валентин Гнатюк,
Юлия Гнатюк
Игорь. Корень Рода

Вступительное слово

Пролог Корень рода

Часть первая Хвалисское море

Глава первая Годовщина Свена

Глава вторая Мойша Киевский

Глава третья Новгородская дружина

Глава четвёртая Переволок

Глава пятая Шерван

Глава шестая Хорь и Юлдуз

Глава седьмая Сварожьи близнецы

Глава восьмая Прощание

Глава девятая Последняя битва

Глава десятая Руяр – дух Вотана

Часть вторая Долги и расплаты

Глава первая Возвращение

Глава вторая Долги

Глава третья Свара

Глава четвёртая Прощание

Глава пятая Уход Ефанды

Глава шестая Женский огонь

Глава седьмая Оберег Свена

Глава восьмая Новый стременной

Глава девятая Стислав

Часть третья Огненный переход

Глава первая Олег Моравский

Глава вторая Песах

Глава третья Преследование

Глава четвёртая Морской поход

Глава пятая Пиррова победа

Глава шестая Прорыв

Глава седьмая Наследник

Глава восьмая Дань на грецех

Глава девятая Древлянское полюдье

Глава десятая Число перехода

Глава одиннадцатая Огненное сватовство

Глава двенадцатая Водослав

Эпилог

Краткий словарь исторических и религиозно-философских терминов, используемых в романе «Игорь. Корень Рода»

Сноски